— Рот закрой! — гаркает на меня Марк. — Не смей на меня орать при сыне!

Я оглядываюсь на лестницу, на которой застыл наш пятнадцатилетний сын Дима с планшетом в руках.

— А, может, твоему сыну тоже будет полезно знать, что у тебя шалава завелась?!

Глаза Марка вспыхивают дикой яростью. Его лицо за долю секунду ожесточается в гримасу ненависти.

— Да, я знаю! — кричу я еще громче.

— Я тебе в третий раз повторять не буду, — цедит Марк сквозь зубы и с угрозой щурится. — Не ори на меня при сыне.

Он не отпирается.

И в своей невозмутимости сейчас очень страшен: здоровенный мужик с предостережением прищуривается и смотрит исподлобья.

Его совершенно не волнует то, что я сегодня выяснила его грязный секрет. Нет. Его злит лишь то, что мои возмущенные крики услышал наш сын.

Меня это бесит, и мне все равно, что его взгляд требует заткнуться и не рыпаться.

Марк в принципе никогда не любил мои крики. Он всегда за то, чтобы женщина изъяснялась спокойно четко и только по делу, а эмоции ему мешают.

— Ты совсем охамел?!

А я имею право кричать. Тридцать лет брака! Две дочери и выстраданный в тридцать пять сынок, а мой муж завел себе на стороне другую женщину, с которой его спалила моя подруга.

— Это ты?! — сую под нос смартфон с фотографией, где он жадно и взасос целует грудастую шатенку под теплыми лучами солнца на парковке. — Ты?

— Я, — с тихой яростью отвечает он.

Я проваливаюсь в громкие оскорбления, после я толкаю Марка в его широкую грудь и получаю оглушительную пощечину. На долю секунды у меня все расплывается перед глазами.

— Я тебе сказал, — рычит мне в лицо, — не ори на меня при сыне. Или я неясно выражаюсь, м?

Замираю с широко распахнутыми глазами и открытым ртом, прижав ладонь к щеке.

— Ты меня ударил…

— Зато не орешь, — чеканит мне в лицо, а после разворачивается и шагает в гостиную, кинув короткое полупальто на высокую консоль у стены. — И да, мы разводимся.

— Ты меня ударил при сыне… — в ужасе шепчу я.

— Никогда не позволяй женщинам повышать на себя голос, — Марк резко разворачивается в сторону лестницы и поднимает мрачный взгляд на сына. — Предупреди один раз, чтобы он замолкла, — щурится, — предупреди второй раз, а затем легонько приведи истеричку в чувство. Особенно тогда, когда она сама пытается прыгать на тебя, как ошалевшая болонка. Не позволяй ни одной бабе верещать на тебя. Не может спокойно вести диалог, то пусть молчит.

Я в растерянности медленно моргаю.

— Это самый главный урок для любого мужчины, сына, — Марк усмехается, — когда ты влюблен, когда твоя избранница молодая и милая, ты прощаешь ей многое. Позволяешь ей много. Терпишь многое.

— Ты меня ударил…

Марк оглядывается на меня и одаривает презрителной усмешкой:

— У нас с тобой состоится серьезный разговор, когда ты успокоишься. Как принято?

Я была настроена на скандал, но Марк резко и жестоко осадил меня. Он не считает себя виноватым и не намерен терпеть мои крики.

Они ему противны.

— И чтобы он состоялся с тобой рациональный разговор, то вот тебе следующие, — высокомерно хмыкает, — важные тезисы. Во-первых, да, у меня есть другая женщина. Во-вторых, развод я планировал. В-третьих, разойдемся мы тихо и спокойно. Это и в твоих интересах.

Вновь скалится в хищной самодовольной улыбке:

— Ты все уяснила?

Чувствую себя дурой.

Марк сейчас настолько уверен в своей наглости, что я начинаю думать о своей невменяемости.

И ко всему прочему чувствую стыд за свои крики перед сыном. Действительно, ему не стоило слышать моих криков. У нас с ним и так в последнее время не ладится. У него такой сложный возраст, когда мальчик отстраняется от мамы, и она начинает бесить его строгостью, разговорами и требованиями учить уроки.

Как Марку в очередной раз удалось выставить меня идиоткой?

— Да, вот так, Олечка, — Марк улыбается, — поменьше говори и побольше думай.

Скрывается в гостиной, ослабляя узел галстука.

— Я пойду к себе в комнату, — заявляет Дима и, попятившись, поднимается на две ступеньки.

— Собери вещи на первое время, — судорожно шепчу я.

— Если тебе надо, ты и уходи, — доносится до меня гневный низкий голос Марка. — Дмитрий останется дома. Ты его не втягивай в свою великую драму.

— Не слушай его, — подхожу к лестнице. — Нам нельзя оставаться здесь. Поедем к бабушке…

— Я пойду к себе, — Дима хмурится разворачивается и поднимается на второй этаж.

Я прижимаю ладонь ко лбу, на котором выступила холодная испарина.

Ничего не понимаю.

Я в своем гневе права. Это не меня сняли на видео, как я целуюсь с любовником и как я позволяю ему мацать мою задницу.

Сын должен быть на моей стороне. Особенно после того, как на его глазах Марк залепил пощечину.

Да, пощечина не была сильной и жестокой, но унизительной, а для Димы это не стало шоком.

Он просто решил уйти в свою комнату.

Мальчики в пятнадцать лет все же должны вставать на защиту любимой мамы, а не молча уходить, когда прозвучала новость об изменах отца.

Мозг прогрызает скользкая и противная мысль.

Неужели наш сын знал о любовнице Марка? Он поэтому не был удивлен?

— Дима! — я поднимаюсь на несколько ступеней.

Под волной слабости хватаюсь за перила. Голова кружится.

— Дима!

Это лишь кошмарный сон. Я крепко зажмуриваюсь, а после резко распахиваю глаза в надежде, что я сейчас проснусь, но я все также стою на лестнице, крепко сжав перила двумя руками.

Я торопливо поднимаюсь и шагаю в сторону комнаты сына. Озноб ползет между лопаток.

Нет, я ошибаюсь.

Решительно распахиваю дверь

— Мам, а постучать? — Дима возмущенно стягивает наушники с головы.

— Ты знал? — сжимаю ручку двери до боли в пальцах. — Знал о другой женщине отца?

— Ты знал? — повторяю я тихий развод.

Дима закатывает глаза и вновь смотрит в экран планшета.

— Ответь мне, пожалуйста.

Я и так понимаю, что Дима все прекрасно знал об отце и его связи с другой женщиной.

— Почему ты не сказал?

Я едва стою на ногах, поэтому приваливаюсь к косяку плечом, чтобы найти опору, а иначе я упада сейчас.

— Мам, я занят.

— Играми занят?

Зло смотрит на меня и поджимает губы. Прищуривается в точности как его отец, и меня это зловещее сходство между сыном и отцом пугает до холодных мурашек.

— И что бы ты сделала? — он вскидывает бровь. — Покричала и развелась? Да? И пофиг, что ты уже старая.

Вновь сердито утыкается в планшет, а у меня глотку перехватывает спазм слез и по рукам прокатывается липка слабость.

В груди — горячо.

Больно слышать от сына, что я старая. Прижимаю дрожащие пальцы к щеке, по которой бежит соленая едкая слеза:

— За что ты так со мной.

— Достала!

Он вскакивает с кровати, отбрасывает планшет на подушку и резким размашисты шагом идет ко мне.

Я даже пугаюсь, потому что он пусть и мой сын, но уже совсем не крошка-мальчик. У него порода отца. Он уже высокий крепкий подросток с силой, которой может позавидовать взрослый мужчина.

Я под вспышкой страха отступаю.

— В следующий раз стучи! — громкой приказывает он и захлопывает перед моим носом дверь.

Я вздрагиваю.

Около минуты стою в шоке, и в который раз чувствую себя дурой-истеричкой.

— Ты не должен так с мамой говорить… — тихо и растерянно отзываюсь.

— Надоела! Я же сказал, я занят! — рявкает Дима из-за закрытой двери. — И не пойду я с тобой никуда! Останусь тут!

Я должна собраться с мыслями и понять, как быть дальше. В моей голове существует только один сценарий: я скандалю с Марком, объявляю ему о разводе, а после с сыном ухожу, но реальность оказалась куда сложнее.

— Истеричка, — фыркает Дима в комнате.

Сыну пятнадцать. У него сейчас сложный возраст, и я, как мудрая мать, должна сейчас отступить.

С Димой всегда было сложно. Даже во время беременности. Старших дочерей я выносила резво, без проблем и энергично, то с сыном я намучилась: повышенный риск выкидыша, вечная слабость, сильная ежедневная тошнота, боль в суставах, отекшие ноги… Даже вспоминать страшно.

— Если ты успокоилась, — по коридору в левое крыло напряженно шагает Марк в сторону кабинета, — то приглашаю на разговор.

Хрустит шеей, разминает плечи и оглядывается с ухмылкой:

— И иди умойся. У тебя тушь потекла.

— Да как ты смеешь…

— Ты выглядишь сейчас жалко, Оль, — с неприязнью хмурится, — а как же все твои слова о том, что настоящая женщина в любой ситуации выглядеть королевой? Королевы что-то не наблюдаю.

Он мне только что припомнил слова из моей последней речи на осеннем юбилейном ужине моих “женские вечера”, которые я курирую десять лет.

Я та самая дура, которая любит учить других дур о семейном счастье, женском предназначении и о том, как правильно любить мужа, чтобы он обожал тебя всю такую настоящую королеву.

У нас ведь очень красивая семья, и мы с Марком на публике всегда — счастливые, заботливые, внимательные друг к другу. Мы аж сияем тем самы счастье и любовью, о которых мечтает каждая женщина.

Но… все это оказалось ложью и иллюзией.

— Не королева… — Марк обнажает зубы в самодовольной улыбке, вновь припоминания мне мои же слова, — а несчастная свинопаска.

“Девочки, главное для мужчины быть королевой, и знать себе цену, тогда и муж будет ценить вас. Ни в коем случае не будьте жалкой свинопаской, которая вымаливает у него внимание и любовь. За нас, девочки, за королев”.

Я не замечаю, как я торопливо и зло шагаю к Марку и как одариваю его пощечиной, на которую он лишь хмыкает, а затем он игнорируя мои попытки вырваться, затаскивает в спальню.

Молча.

В какой-то момент мне кажется, что он меня сейчас убьет.

Он затаскивает меня в ванную, ловко и жестоко перехватывает мою шею локтевым сгибом.

Он все так же молчит, а я кричу.

Свободной рукой он включает воду, набирает в ладонь воду и в следующую секунду грубо проводит ею по моему лицу.

— Что ты делаешь?! Пусти

Второй раз ополаскивает мое лицо. Я захлебываюсь.

— Вот так, — чеканит Марк, срывает с крючка полотенца и прижимает его к моему лицу, — а то смотреть на тебя невозможно.

Хмыкает, когда я все же вырываюсь. Я пячусь в ужасе от Марка, который кидает мне в лицо полотенце:

— Вытрись.

— Как ты смеешь…

— Тебя пора понять очень важную истину, — подходит ко мне вплотную, — я сильнее, Оля, и с того момента, как ты выскочила ко мне с криками о моей любовнице, ты перестала быть моей женой, и отношение у меня будет соответствующее.

Я отталкиваю Марка от себя:

— Ты еще пожалеешь! Я не буду это терпеть!

Я выбегаю в спальню, кидаюсь к телефону, что лежит на кровати.

— Все узнают о твоей измене! И твоей шмаре! — касаюсь имени нашей старше дочери Яны в списке контактов.

Она у нас крупный блоггер с двумя миллионными аккаунтами: один посвящен работе визажистом, а второй — личный. На втором аккаунте она в том числе и нами с Марком хвасталась, какая мы идеальная пара, и что я настоящий женский гуру в отношениях.

Да, это была часть масштабного пиара нашей семьи, и на образе клевой современной семьи можно неплохо заработать.

А теперь мы с дочкой этого мерзавца опозорим.

— Яна, мы с твоим отцом разводимся! Слышишь?! Он мне изменяет! Он поднял на меня руку!

— Димку не втягивай во все это, — Яна хмурится. — Это нормально, что он не хочет участвовать в ваших дрязгах. У него сейчас другие интересы.

Я молча приподнимаю брови.

Она садится на край кровати, отворачивается от меня и задумчиво покусывает ноготь:

— Блин… Черт… — оглядывается, — мам, ну какой сейчас развод?

— Ты меня, что, не слышала? У него другая женщина, — вскидываю руку в сторону двери. — Он меня ударил!

Молчит, щурится и тихо говорит:

— Синяки покажи.

Я под пристальным взглядом кутаюсь в кардиган.

— Мама, — голос у Яны становится напряженным и недовольным, — твои истерики ничем не помогут. Ты понимаешь, что ваш развод — это очень серьезно.

Чую, что ждать от меня той гневной и ярой поддержки от дочери не стоит. Не будет от нее разоблачающих роликов об отце-негодяе, о его новой шлюхе, потому что… это невыгодно для ее коммерческого аккаунта.

Она сейчас думает, как правильно рассказать подписчикам о том, что ее идеальные любящие родители разводятся. Она хочет по максимуму сохранить лояльную аудиторию, которая все же пришла смотреть на идеальную картинку жизни, а не реальность с разводами.

Людям нужна сказка.

— Иди поговори с ним, мам, — Яна продолжает не мигая смотреть на меня. — Вы же взрослые люди, в самом деле, и ты же сама понимаешь, что сейчас многое от тебя зависит.

Ох, как я любила вещать другим курицам, что в семейной жизни многое зависит от женщины, но жизнь схватила меня за шкирку и макнули в дерьмо, как тупого котенка.

Давай покажи, как многое сейчас от тебя зависит.

— Мам, ты же орать сразу начала, да? — Яна кривит губы.

Я растерянно моргаю.

— Тебе показать это видео?

Я сую ей под нос смартфон, который она выхватывает из моей руки. Несколько раз касается экрана, и откладывает телефон:

— Я удалила это видео.

— Что ты сделала?

— Мам, включи мозги, — бессовестно игнорирует мой вопрос. — Ты прекрасно знаешь, что папа не любит всех этих бабских истерик. Не в вашем возрасте разводится! — повышает голос и встает с моей кровати. — И есть информация, кто она? И кто снял это видео?

Не дождавшись от меня ответа, она отмахивается и шагает к двери:

— Пойду с отцом поговорю. Ты сейчас вообще не соображаешь.

— Тебе все равно, что отец твоей матери изменил?

Яна оглядывается у двери:

— Нет! Мне не все равно! — повышает она голос до поучительного крика. — Но я совершенно не удивлена такому развитию событий! И я бы на твоем месте вместо того, чтобы сопли жевать, взяла бы себя в руки и решила бы этот вопрос!

Передо мной вроде стоит молодая женщина, молодая мать двух маленьких детей, молодая жена, а в ее голосе нет сочувствия, только злость и разочарование.

— Ты же у нас всегда выступала за то, чтобы женщина стремилась сохранять брак и идти на встречу к мужчине, — она пытает передразнить мой интонации на моих “женских лекциях о житейской мудрости”. Рявкает, — самое время для практики! Что? Самое время побыть мудрой женой и выяснить, почему твой муж решил наскочить на другую женщину? Может, не так вдохновляла? Или, может быть, в постели ленилась, а?

Тяжело дышать.

Лицо до сих пор горит от ворса полотенца, которым Марк мне вытирал лицо.

— Что ты смотришь на меня? Ты подумала о моих репутационных рисках, о своих? Кто теперь пойдет слушать тупую разведенку, которая не смогла мужа у своей юбки удержать?! Да тебя обсмеют!

По рукам от плеч до кистей прокатывается волна жара, а после мороза. От мурашек приподнимаются волосы, и в горле пересыхает.

— Я к отцу, — бросает мне Яна и торопливо выходит из спальни.

Я кидаю тоскливый взгляд на раскрытый чемодан и разбросанные вещи. У кровати валяется шифоновое голубое платье от Оскара де ла Рента. Я в нем неделю назад на “читательском полднике” моего женского клуба устроила для моих девочек встречу с семейным психологом, который презентовал новую книгу о кризисе возрастных пар.

Теперь понятно, почему Марк с такой усмешкой оплатил этого психолога и сказал:

— Опять тупое и пустое словоблудие. Господи, Оль, какой ерундой ты маешься.

Он у меня всегда был ворчуном.

— Проклятье, — прижимает кулаки ко лбу, а затем резко встаю.

Я не позволю Марку и дочери за моей спиной обсуждать то, какая я истеричка и как я себя неправильно веду.

Меня обманули!

Меня предали!

Меня втоптали в грязь!

Меня унизили!

Со мной так нельзя. Вылетаю в коридор и почти на грани аффекта иду в сторону кабинета Марка.

— Вот урод…

— Мам, — слышу голос Димы за спиной, — тебе же папа сказал, чтобы без скандала…

— Пошел в свою комнату, — в ярости оглядываюсь. — Я сама решу, когда скандалить, а когда нет!

— Да пошла ты, — огрызается и хлопает дверь.

— Пап, я…

— Если ты начнешь мне тут морали читать, доча, то вылетишь пулей, — зло и низко отвечает Марк нашей дочери. — Я уж как-нибудь без сопливых со своей женой разберусь.

— И с любовницей? — спрашивает Яна. — Пап, я не орать приехала. Уж кто-то, а я давно знаю, что с тобой ни о чем не договоришься, если орешь.

Я в молчании Марка аж осязаю его самодовольство и одобрение. Яна у него всегда была любимицей.

Она никогда не капризничала при нем. Даже в два года.

Она всегда к нему ластилась, строила ему умилительные глазки и если что-то очень хотела, то просила шепотом, а после обнимала его за шею и целовала в щеку.

Ну, у какого отца к такой маленькой хитрой подлизе сердце выдержит?

— Пап, не надо вот так все рубить, — тихо говорит Яна.

— Ты все-таки читаешь мне морали, — голос Марка вновь становится строгим и злым. — Я не хочу говорить своим подписчикам, что мои мама и папа разводятся, — голос Яны вздрагивает жалобной обидой, в которую верю даже я.

— А я был против того, чтобы ты постоянно крутилась и вертелась вокруг нас с камерой, — безапелляционно заявляет Марк, — но эта черта у тебя от твоей показушной матери.

Я стою у двери и смотрю на пальцы своих ног. Пытаюсь успокоиться, но как-то слабо получается.

Вот кто я для него, показушница?

Я моментально вскипаю.

— Да я любила показывать другим нашу семью! — врываюсь в кабинет. — Потому что хотела, чтобы мир увидел нашу любовь! И чтобы все стремились к таким отношениям! Чтобы… не разменивали свою жизнь…

— Вот я и не хочу больше разменивать свою жизнь, — заявляет Марк, который развалился на кожанном диванчике у длинного стеллажа с книгами. Смотрит прямо, — на тон ниже, Оля. У меня голова раскалывается от твоих визгов.

— Ты мне изменяешь и требуешь разговаривать шепотом?!

— Да, поэтому считаю до трех, — не моргает и немного прищуривается, — либо я выставлю из кабинета. Ты помешала нашему разговору с дочерью.

— Мам, выдыхай… — Яна касается моей руки, — сейчас с папой надо по деловому… Ну ты, будто его не знаешь…

— Хоть у нашей дочери мозгов побольше, — Марк прищуривается сильнее.

— Я не стану терпеть к себе такое хамское отношение!

— Один, — тихо и четко проговаривает Марк, не спуская с меня взгляда.

— Мама… — Яна хватает меня за руку и сжимает пальцы. — Ты не видишь, папа разъярен?

— Тебе всегда была его подлизой! — я отталкиваю Яну от себя. — Ты всегда любила его больше чем меня!

А у меня крышу рвет. Да, Марк всегда был любимым папочкой, пусть он никогда не спускал с рук капризы, крики и детские истерики. Он многое запрещал, требовал послушания и ждал четкой дисциплины со строгим режимом, но он все равно был “любимым” папулей, которого часто обнимали, целовали и лезли с просьбами почитать сказки.

Господи, да у наших дочерей был график, когда и кого папа первым забирает из школ.

— Два, — вздыхает Марк.

Я теряю семью. Я не знала, что женщине бывает настолько страшно в моменте, когда ты осознаешь, что больше не единственная женщине в судьбе твоего любимого мужа.

Мой Марк, с которым я чувствовала себя особенной женщиной, спит с другой. Целует, ласкает, вдыхает чужие духи у шеи в мелкой испарине, а после ловким и решительным рывком переворачивает охнувшую шмару на живот, потому что он любит сзади…

Фантазия этого наимерезйшего непотребства настолько реальна, что я будто слышу наяву стоны, рык Марка.

— Какой же ты мерзавец! После стольких лет!

— Три.

Марк в мгновение ока оказывается рядом со мной. Яна вскрикивает, пятится, прижав ладони к лицу, но не пытается остановить своего безумного отца.

Марк хищно вскидывает в мою сторону руку, хватает за шею, и я оказываюсь прижата к стене мягким уверенным рывком.

— В одно из своих статей ты, моя дорогая, — приближает ко мне лицо, — вещала, что ни в коем случае не стоит кричать на мужа. Что такое, Оль? Я же внимательно читал все твои тупые, — выдыхает мне в лицо, — опусы.

Меня охватывает холодный ужас перед силой Марка. Он реально способен задушить меня одной рукой без особых усилий.

Передо мной не Марк, а разъяренный зверь, который сожрет надоедливую мышь. Слишком громко пищит.

— Ты, как умная женщина, — сдавливает мою шею в горячих стальных пальцах сильнее, — ведешь себя тихо. Не дергайся, дорогая. Это всего лишь развод.

— Не надо… — хрипло и сдавленно прошу я. — Отпусти…

— Терпеть твои истерики никто не будет, — щурится, и в глазах моего мужа Марка вспыхивает недобрый огонь, — они меня утомили за эти тридцать лет. Теперь будет все иначе.

В глазах темнеет. Руки слабеют, а ноги подкашиваются.

— Папа ведь прав, — тихо говорит в стороне наша старшая дочь Яна, — никому из нас этот скандал не нужен.

Разжимает пальцы, и я оседаю с кашлем на пол к его ногам.

— Да, скандала не будет, — Марк приглаживает волосы и наклоняется ко мне, — потому что вы, девочки, если и будете о нем говорить, то аккуратно и с милыми улыбочками, — поднимает мое лицо за подбородок и вновь с угрозой вглядывается в глаза. — Кстати, ты все же поделись, кто тебе видео прислал? Какая подружка?

Глаза не просто холодные, они — ледяные, и я понимаю, что Марк накажет Ксюшу, когда узнает, что это она прислала видео.

Ей жопа.

Марк, мягко скажем, очень недоволен.

— Я очень не люблю, когда лезут в мою семью, — стискивает мой подбородок до боли. — И это твоя вина, а я тебе потакал. Зря. Но все меняется, дорогая. Я постиг свою мужскую мудрость.

— Что еще за мужская мудрость? — хрипло говорю я, и от каждого слога побаливают хрящи глотки.

Прижимаю ладонь к шее.

— Нельзя женщине многое позволять, — голос марка вибрирует гневом, — а то она начинает путать берега.

Я смотрю на мужа, как на чужого мужика, который теперь опасен для моей жизни. Еще утром мы завтракали в тишине и спокойствии, а сейчас он готов меня задушить.

— А ты берега не попутал? — шепчу я.

— Нет. Я просто устал от тебя, — прищуривается. — Особенно это я понял сегодня, когда не успел войти, а ты орать начала. С потекшей тушью, растрепанная… Я женился на другой. Не на этой, — он окидывает меня презрительным взглядом, — истеричной, высокомерной дряни, — вновь всматривается в глаза, — я вдруг понял, что мне противно от тебя.

Я не в силах моргнуть.

— Сегодня я это и понял, — он скалится в улыбке. — Мне противно.

— Не смей говорить такие вещи при нашей дочери… — меня начинает трясти крупной дрожью.

Ему противно.

Когда он сказал это вслух, то я аж коже почувствовала его презрение и отвращение. Я будто покрылась липкой холодной слизью, как старый мерзкий слизняк.

— Нашей дочери будет полезно знать, к чему может прийти семья, если быть тобой. Пусть посмотрит на нашем примере и сделает выводы.

Я сейчас должна промолчать, потому что любое мое ехидство будет стоить мне слишком дорого.

Марк в бешенстве, и мне лучше заткнуться. Не надо провоцировать его на новую вспышку агрессии.

— Молчишь? — улыбается и поглаживает меня по щеке. — Вот и молчи.

А после распрямляется и шагает к массивному столу, раздраженно разминая плечи. У дивана затихла испуганная Яна.

Она же просила меня успокоиться. Говорила, что папа не в себе и что не надо проверять на прочность его терпение.

Он явно недоволен тем, что моя подруга влезла в нашу семью. Он зол не из-за того, что я знаю о его изменах. Нет. Он в ярости, потому что чужой человек посмел “наябедничать” на него. Он такого не терпит.

— Ты мне ответишь, кто прислал тебе видео? — Марк садится в кресло.

— Наверное, опять тетя Ксюша, — сипит Яна.

Я перевожу на нее возмущенный взгляд. Да что с ней не так?

— А что, мам? — она кривится. — И, знаешь, я даже думаю, что эта дура даже следила за отцом!

У меня брови ползут на лоб. Это еще что за новости? Что за глупости? Зачем моей подруге следить за Марком?

— Да она вечно на папу слюни пускала, — зло поясняет Яна. — Господи, мам, не будь такой слепой дурой.

Я в шоке молчу, но потом из меня все же вырывается тихое возмущение:

— Как это отменяет то, что у твоего отца есть другая женщина?

— Значит, Ксения, — недовольно цыкает Марк и откидывается на высокую спинку кресла. Закрывает глаза. — Насколько женщины бывают тупые.

Покачивается в кресле, а после резко закидывает ноги на край стола. Я пугаюсь и вздрагиваю.

— Дима после развода останется со мной, — заявляет он, напряженно глядя на тусклую настольную лампу. — Не будет он маменькиным сынком. Да и думаю, он сам согласится жить со мной.

В чем я так нагрешила перед Марком, что он обратился в такое бессердечное чудовище?

— Он и мой сын, — возражаю я. — Ты не можешь его отнять у меня.

— Он уже не малыш, — переводит на меня острый и пристальный взгляд. — Изъявит желание приезжать к мамуле, встречаться с ней, то я не буду запрещать, но… Изъявит ли? Как думаешь?

Я чувствую себя под его тяжелыми и пристальным взглядом никчемной женщиной и отвратительной матерью.

Несправедливо.

— Я хорошая мать…

— Это уже решать Диме, — Марк хищно улыбается, — но ты же и женой себя считала прекрасной, да?

Поджимаю губы и сжимаю в бессилии кулаки.

— Но я как твой муж скажу, что нет, я совершенно недоволен тобой в роли жены, — посмеивается, — ты ее отлично играла.

— Неправда…

Я сейчас опять сорвусь в крик, но уже без слов и проклятий. Я буду просто кричать, потому что мне сейчас почти физически больно.

— Пап, вам надо остыть, — Яна вновь подает голос. — Дать себе паузу… Хорошенько подумать. Вы столько лет вместе, — всхлипывает и пускает слезу.

Это наигранная печаль. Она пытается пробить Марка на жалость, как делала это в детстве.

Конечно, ей не хочется прощаться с картинкой идеальной семьи. Это же высокие просмотры, предложения о рекламе, сотрудничество с другими известными блогерами, интервью, проекты с коммерческими и благотворительными фондами.

На идеализированной истории своей жизни она делает бабки. Большие бабки. Это бизнес, и сейчас она стоит перед отцом не как дочь, а как бизнесвумен, у которой часть контента под угрозой.

— Ну, — Марк утомленно вздыхает, — если твоя мать сейчас попросит не подавать на развод и пообещает, что теперь наши отношения будут другими, то… — хмыкает, насмешливо взглянув на меня, — я, может быть, подумаю.

— Ты в своем уме, — хрипло охаю я.

— А как же женская мудрость и уступчивость? — Марк вскидывает бровь. — Ты же у нас богиня семейных истин. Может, пора самой соблюдать свои проповеди?

Улыбается шире:

— Давай, как ты учишь других идиоток, — усмехается, — сострой жалобную моську, бровки домиком и голосок потише. И проси, чтобы я не злился. И что ты все поняла, лицемерная ты дрянь.

Я в возмущении распахиваю ресницы и теряюсь под презрительным взглядом темных глаз. Смотрю на Яну в ожидании хоть какой-то поддержки, а она молча садится на диванчик и прячет лицо в руках.

— То есть ты согласишься с тем, что если ты не стараешься для нашего брака, то и я могу в ответ проявить агрессию? — Марк немного клонит голову набок. — Я все правильно говорю, да? Так чему ты удивляешься?

Он не позволит мне кричать, скандалить и доказывать то, что он моральный урод, которому я все эти годы создавал ореол благородного, щедрого и справедливого мужа. Да у него даже есть свои фанатки.

А сколько я получала сообщений под нашими семейными фотографиями, что мечтают о таком мужчине и что мне повезло сорвать джек-пот.

Богатый, красивый и любящий.

— Твой женский клуб остается у тебя, — Марк прижимает пальцы к переносице и массирует ее. — Вбухал я в него, конечно, непростительно много бабла… Да, дорогое, у тебя хобби, Оленька, — вновь смотрит на меня, — за десять лет, Оль, никакой прибыли. Твоя дочь хоть монетизировала все это, а ты просто красовалась перед другими.

— Мой клуб и не был никогда бизнесом…

— Вот и продолжай с ним возится, но уже без моих вливаний, — скалится в улыбке. — Если отследить всю эту финансовую поддержку за десять лет, то там сумма очень серьезная получится.

Окидывает меня задумчивым взглядом:

— Но ты же должна понимать, что я не позволю тебе со своими курицами истерить и обсасывать наш развод? Да? Вы сядете с Яной и подумаете, как все правильно подать и как сохранить свое женское достоинство.

Яна проводит ладонями по лицу и опять крепко зажмуривается:

— Мы же с мамой хотели книгу выпустить.

— Никакой книги не будет, — четко и строго заявляет Марк. — Мне ваши игры надоели. Вы обе заигрались. Я вам многое спускал. Вы же девочки, вам же надо быть чем-то занятыми, вам нужно общение с такими же дурочками, как вы, но… у твоей мамы последние встречи совсем оторваны от реальности.

Он переводит на меня тяжелый и темный взгляд:

— Оказывается, все мои успехи — это только ее достижения, — смеется. — Без нее я бы был обычным менеджером младшего звена. Даже не среднего. Что же ты так меня опустила, дорогая?

— Пап, ну, это же просто бабские понты… — Яна смотрит в пол. — И я же планировала все эти встречи мамины пустить в коммерческое русло. Сейчас такое модно.

— Без менеджера слабого звена бабские понты больше не сработают, да? — Марк резко скидывает ноги со стола и подается в мою сторону, сцепив ладони в замок. — Тебя самой от себя не тошнило, Оль, на этих встречах?

— Я хотела… лишь подарить женщинам сказку… подруг, откровенных разговоров… я хотела создать безопасную территорию для тех, кто потерялся… Вдохновить…

— Ясно, — хмыкает, — я переведу на человеческий твой бред. Ты хотела за чужой счет быть особенной королевой, но, опять же, припоминая твои слова… Настоящая королева и без мужчины королева, да?

— Ты мне мстишь за эти встречи?

— Они мне никогда не нравились. Я тебе не раз говорил, чтобы ты меняла формат всей этой вакханалии, но кто я такой, чтобы указывать королеве, да? Я только был обязан все это оплачивать без лишних вопросов и разговоров.

— Мне мои девочки помогут найти юриста…

— Господи, мам… — шепчет Яна, — пожалуйста… просто помолчи… дай папе остыть…

— Объявляешь мне войну? — Марк ухмыляется и встает из-за стола.

Он меня эти последние месяца лишь терпел? Как я могла не заметить, что в моем муже с каждым днем все сильнее и сильнее нагревается вулкан ярости?

Я вздрагиваю и съёживаюсь у стены, когда Марк подходит к двери и широко распахивает ее:

— Ты же уже начала собирать вещи, да?

— Да, — обессиленно сиплю я.

— Вот и умничка, — отвечает Марк, снисходительно глядя на меня. Оборачивается на Яну, — иди помоги маме.

— Я хочу знать, кто она, — закрываю глаза не в силах выдержать прямой и недовольный взгляд Марка, — хочу знать, на кого ты меня променял.

— На бабу без бабских понтов, — жестоко усмехается, — и я думаю, что этот вопрос ты можешь задать своей подружке Ксюше. Кстати, — он рывком за плечи поднимает меня на ноги и заглядывает в лицо, — наверное, ее сегодня стоит пригласить к нам в последний раз. И с ее мужем.

— Папа, — Яна заметно напрягается, — зачем?

Меня начинает потряхивать в руках Марка, который сейчас походит на маньяке в остром и агрессивном психозе.

— Проведу с ними серьезную беседу, что я не тот человек, — приближает ко мне лицо, — который потерпит такое крысятничество за спиной. Поэтому ты пока собери вещички, а после завари чаек для подружки. Желательно успокоительный.

— Она лишь не хотела мне лгать…

— Мне насрать, чего она хотела или не хотела, — Марке медленно разворачивает меня к проему двери и выталкивает в коридор, — но я научу ее тому, что прежде чем лезть в чужую семью, надо десять раз подумать, а ее мужу популярно объясню, что свою жену научить таким простым вещам должен был он.

— Пап…

— Я повторять не буду, Яна, — Марк не сводит с меня взгляда, — иди помоги маме собрать вещички.

— Я поняла! — истошно кричит Ксюша. — Поняла! Прости!

Лицо искажено страхом, паникой. Щеки покраснели от слез, нос и глаза опухли.

— Я не знал… — хрипит ее муж Алексей.

Он лежит на ковре. Указательный, средний и безымянный пальцы правой руки неестественно вывернуты вверх.

— Марк… — Ксюша ползет на коленях к Марку, который невозмутимо пьет воду из бутылки, будто и не ломал никому пальцы. — Мне так жаль… Я не хотела… Господи…

Мы в малой гостиной, которая совмещена с бильярдной комнатой. Я стою у бильярдного стола и боюсь дышать.

— Моя жена интересовалась, — Марк отставляет бутылку на высокую консоль у стены, — кто моя любовница. Видео ты отправила, но… не дала никаких пояснений.

— Я не знаю… Я случайно…

— Не лги мне! — рев Марка сотрясает стены и пол, а затем он.

Я прячу лицо в ладонях и опять слышу мерзкий хруст и крик Алексея. Внутри все переворачивается, колени подкашиваются, и я оседаю на пол. Хватаюсь за бильярдный стол.

Крики Алексея переходят в мычание:

— Марк, я не знал…

— Фаина… — сипит Ксюша. — Ее зовут Фаина. Тридцать пять лет… старший менеджер подбору персонала в одном из рекрутинговых агентств…

— Название. Ты же все вынюхала, да? — рычит Марк, распрямляется и прячет руки в карманы брюк.

— Профи Лайн, — всхлипывает Ксюша. — Разведена. Уже как пять лет. Сыну шестнадцать. Учится в частной школе в Чехии.

Алексей переворачивается на спину, поднимает дрожащую изуродованную руку и издает отчаянный клекот.

— Пианистом тебе не быть, — цыкает Марк. — Слушай, Леш, почему ты не знаешь, что твоя жена следит за мной, м?

— Я ему не говорила… Марк, он ничего не знал… Я просто… Заигралась… Я просто хотела быть хорошей подругой…

А я молчу, будто застыла в каком-то лимбе. В каком-то жутком кошмаре, в котором мой муж потерял все человеческие качества и моральные принципы.

Да, он не был пушистым котенком, но и зверюгой он таким не был. Или я обманывалась его игрой в сдержанного и немного угрюмого семьянина?

— Зачем ты за мной следила? — Марк вновь смотрит на Ксюшу. — Солжешь, руку сломаю Алексею. Тоже по суставу. Ему будет очень неприятно.

Я должна его остановить, но не могу ни слова вымолвить. В нем больше нет того снисходительного мужа, который оплачивал мои “хотелки”, покупал дорогие подарки, потому что мне вдруг стало что-то грустно, милостиво обнимал, когда я жаловалась, что очень вымоталась на очередной встрече с “моими девочками”.

Нет.

Я вижу монстра, который знает, как правильно ломать пальцы и который умеет награждать противника одним четким ударом, сносящим с ног.

Я вижу чудовище, которое не боится криков, слез и глух к мольбам.

— Я хотела… я должна была… я…

— Не мямли, — цедит сквозь зубы Марк.

Ксения оглядывается на меня. Неужели она думает, что я в силах остановить мужа, который окончательно сорвался с катушек?

Он же и мне сказал, что если я буду кричать, то Леше и на второй руке сломают пальцы.

Ему мои визги неприятны.

— Я… я… — она закрывает глаза и скулит, — ненавидела Олю. Ненавидела, — ее скулеж становится громче, — ты ее баловал, терпел ее… я… влюбилась… Марк… — воет в ладони, — я хотела, чтобы вы развелись… Я хотела узнать тебя получше, поэтому начала следить, а ты… ты… — она резко отрывает ладони от лица, которое вскидывает к Марку, — у тебя была другая!

Это какой-то сюр.

Я точно сплю. В моей реальности Марк — добропорядочный любящий семьянин с непростым характером, с которым я давно свыклась и к которому я нашла подход, а Ксюша… Ксюша — та боевая подруга, с которой можно и в разведку пойти.

— Вы должны были развестись… — Ксюша вновь переходит на противный жалобный шепот. Она немного шепелявит. — Больше не быть вместе…

— Какая же ты мразь, — хрипит Алексей и сворачивается в позу эмбриона, прижав руку со сломанными пальцами к груди, — вот почему ты так вечно рвалась к своей подружке… то на чай, то на сплетни…

— Тоже много потакал жене? — Марк проходит к креслу и падает в него. Вытягивает ноги. Он расслаблен. — Как забавно, да? — переводит на меня пустой взгляд. — Как Ксюша тебе лила в уши, что ты такая распрекрасная, а сама хотела подвинуть тебя. Это же надо было устроить за мной слежку, и ведь не сразу тебе все рассказала, — смеется. — Женская дружба меня удивляет. Вы такие крысы.

Меня начинает трясти еще сильнее.

— Я не должна была… не должна… прости Марк…

Я, не в силах моргнуть, наблюдаю за тем, как моя подруга на коленях шаркает к нему, пытается схватить за руку и получает презрительную оплеуху. Ее отбрасывает в сторону. Хватается за лицо и втягивает голову в плечи.

У меня немеют руки от плеч до ладоней.

Слезы ужаса застыли в глазах, волосы на загривке приподнялись.

Мой муж иногда мог вспылить и ударить стену кулаком при наших ссорах, но после этого он уходил, чтобы успокоиться, но сейчас…

Сейчас он не намерен больше сдерживать себя.

Потому что ему надоело.

Потому что он меня больше не любит, и любовь не ограничивает его раздражение и ярость.

Видео и попытка влезть в нашу семью была последней каплей в чаше его терпения.

— Ты, мразь, такая, — Марк подается в сторону Ксюши, — кому еще отправила видео? Кому успела еще разнести свежие сплетни?

— Еще нескольким… — Ксюша опять всхлипывает и кидается, все также на коленях к смартфону, который она уронила на ковер, когда Марк нанес первый удар ее мужу. — Господи…

Я как замерла в ужасе на полу у бильярдного стола, так и не шевелюсь, неспособная даже полноценно моргнуть.

Ресницы лишь вздрагивают, но веки не смыкаются.

— Какая же ты мразь… — хрипит Алексей. — Я же любил тебя…

Марк хмыкает.

С дрожью в теле перевожу на него взгляд. Чудище. Самое настоящие чудище, которое одномоментно скинуло маску добропорядочного семьянина и терпеливого мужа.

Развалился в кресле, широко расставив ноги, и с властной высокомерной ленцой наблюдает за Ксюшей, которая никак не может схватить телефон с ковра.

Руки не слушаются. Она в ужасе. Как и я.

— Тебя, значит, Леш, тоже ждет развод? — спрашивает Марк и ослабляет галстук.

— Я детей с тобой не оставлю… — Алексей вновь переворачивается на спину и смотрит пустыми глазами в потолок. — Мразина…

— Вот это правильно, — соглашается Марк.

Ксения в страхе оглядывается. Она же, как и я, не думала, что ее женская наглость может привести к сломанным пальцам Алексея, разводу и лишению родительских прав.

— Я скажу им, чтобы они удалили видео, — Ксюша хватает телефон с ковра и не может удержать его в руках. — Скажу, что это монтаж… Что это шутка…

— Марк, если бы я знал… — Алексей стискивает себя за запястье, — я бы не позволил…

— Сначала ты женишься влюбленным дураком, — вздыхает Марк, — позвлоляешь многое, прощаешь… она же любимая… она же моя девочка, — усмехается, — ну, глупенькая чуток, но она же не со зла. Когда она тебя целует и строит умилительную моську, ты все опять прощаешь, и опять терпишь, что-то упускаешь из внимания, а тебе на голову садятся.

Смотрит на меня:

— Шалости становятся наглостью, — прищуривается, — твои слова пропускают мимо ушей, потому что окончательно решили, что ты давно под каблуком. Улыбок все меньше, и больше криков, капризов, отказов. Претензий. Наглости все больше и больше. И больше она не жена, а королева, и все кругом — жалкие слуги.

Мои ресницы вновь вздрагивают и по щеке скатывается слеза ужаса.

Все эти сломанные пальцы, удары в челюсть были даже не для Алексея и моей подруги Ксении, а для меня.

Мой серьезный важный пупсик, как я называла Марка с кокетливым смехом, оказался слишком серьезным и важным дядей, потому что Алексей не особенно удивлен тому, что ему пальчики с хрустом пересчитали.

Да, он кричал, просил Марка остановиться, но в его воплях не было недоумения, шока или изумления, что его покровитель по бизнесу так озверел.

Марк для меня сейчас показал, насколько я тупая, насколько я слепая, насколько я в своей наглости и в ощущении своей неповторимости и особенности потерялась в реальности.

И поверила в тот бред, в который любят так верить все женщины: это я сделала из мужа человека.

За каждым успешным мужчиной стоит любовь женщины.

Ага, конечно. За спиной моего мужа стоит охрана. Вооруженные ребята, которые были приставлены и к нашим детям, как особенные гибриды мрачной няньки и водителя. И ко мне, но немого амбала Ваньку я воспринимала как проявление ревности и любяшего контроля со стороны Марка. Он же у меня “ревнуся”, а “ревнуси” не очень любят, когда их жены ходят одни по встречам с девочками, магазинам, маникюрам и педикюрам, а на йоге может быть слишком провокационный учитель-гуру.

Немой Ванька…

Господи, уж не Марк ли его таким сделал?

Нет, не надо настолько демонизировать моего мужа, которого я якобы слепила сама и которого я невероятно вдохновляла.

Была его музой. Ну да.

Если я его и вдохновляла на что, то это только на терпеливые вздохи, утомленные взгляды, недоуменые вопросы, что я опять придумала и сколько это стоит.

— Удали видео, — шепчет Ксюша в телефон, — это была неудачная шутка. Слышишь?

— Марк, я же всегда на твоей стороне… — хрипит Алексей. — Я тебе многим обязан…

И это я капала на мозги Марку, что надо помочь мужу Ксюши. Мужик-то толковый, и ему просто нужна поддержка, толчок. Ну, придется немного вложится, но эти деньги вернутся.

— Не знал…

— Проваливай, — Марк похрустывает шеей. — И шмару свою забери.

Алексей, прижав изуродованную руку к груди, неуклюже встает сначала на колени, а потом поднимается на ноги. Подходит, шаркая ногами, к Ксюше, и затем под ее визг дергает за локоть целой рукой и тащит прочь.

Ксюша спотыкается и мямлит:

— Прости меня… прости… я просто дура… Прости…

— Заткнись! — Алексей грубо и с ненавистью дергает героиню за собой.

Когда дверь за ними закрывается, Марк вновь смотрит на меня:

— Смотри-ка, умеешь молчать, — обнажает зубы в хищной и презрительной улыбке, — сидела, как мышка. Такая тихая, такая милая. Я даже не знал, что ты можешь быть такой. Глаза, как блюдца, — усмехается, — может… с разводом повременим? — его улыбка становится шире и опаснее, — и я просто займусь твоим перевоспитанием?

Меня начинает трясти. Мне в позвоночник будто резко выпустили через толстую иглу жидкий азот, который замораживает костный мозг.

— Возможно, я из тебя воспитаю правильную жену, ведь это ответственность мужа жену учить жизни?

Марк неторопливо закатывает левый рукав рубашки, оголяя напряженные жилистые предплечья.

Был он для меня “ревнусей”, “пусей” и даже иногда “малышом”, а стал незнакомым опасным мужиком, который может перевоспитать меня из тупой курицы с высоким самомнением в забитую тихую жену.

— Марк… — сипло шепчу я.

Ни в коем случае сейчас нельзя повышать на него голос. Он показал мне через сломанные пальцы Алексея, что очень и очень не в духе. Офигеть как не в духе, и если я хочу избежать “перевоспитания”, то надо уже сейчас показать, какая я испуганная милашка.

— Что, дорогая? — Марк закатывает правый рукав своей белоснежной рубашки и в ожидании косится на меня. — Я тебя внимательно слушаю.

Я аж замираю под его острым и холодным взглядом.

— Мы же цивилизованные люди… — сглатываю. — У тебя другая женщина…

Расстегивает пару пуговиц под воротом рубашки.

Когда он энергично и резко встает из глубокого кожаного кресла, я вся вздрагиваю и с трудом сдерживаю в себе желание заползти под бильярдный стол.

Мой Маркуша, которому я покупала глупые новогодние тапки с мордами плюшевых оленей, больше не похож на домашнего уютного мужа, который пьет по утрам кофе из пузатой кружки в форме толстого рыжего кота.

Да, кружку эту я тоже покупала. Она мне показалась забавной.

Господи, что же я за дура-то была, и я ведь приглядела еще один сомнительный подарочек любимому мужу.

Барабанная дробь… подушку-бревно на диван под поясницу. Прикольная такая, забавная.

Я сижу с круглыми глазами, а Марк шагает ко мне. Останавливается и смотрит сверху вниз.

— Если ты так жаждешь развода, моя милая, то… — он усмехается уголками губ, — умоляй.

Он не шутит.

У меня вздрагивают ресницы.

— Я же должен понять, насколько ты серьезна в своих намерениях, — его голос ровный, — женщины ведь такие нелогичные загадки, да? Она может говорить одно, но подразумевать другое. Нет — это да, а да — это нет, а мы, мужики, такие примитивные… Мы же все эти ваши игры не понимаем. Вот ты говоришь, что у меня другая женщина, но а вдруг это крик о твоей любви и желании остаться?

— Это не так… — шепчу я.

Улыбается, выдерживает паузу и прищуривается:

— Я не чувствую твоей искренности. Может, ты все-таки за то, чтобы наша семья сохранилась?

— Нет… Отпусти меня…

— Все еще не чувствую твоего искреннего желания нашего развода. Кажется, ты просто в очередной раз кокетничаешь.

— Марк, зачем ты так…

— Точно кокетничаешь, — его глаза недобро вспыхивают.

— Нет! — в отчаянии взвизгиваю я и прячу лицо в ладонях, — нет… господи… нет… остановись, прошу…

Я подбираю под себя ноги и переношу вес на колени.

— Прошу, — отрываю ладони от лица и поднимаю взгляд на Марка. Выпускаю новые слезы. Кожу щиплет от соли. — Я тебя боюсь… Я хочу развода… Прошу, отпусти…

По телу вновь прокатывается сильная дрожь страха, когда он просовывает большой палец за пряжку ремня и расслабляет руку.

Он наслаждается моментом, и если я затяну свою мольбу о разводе и свободе, то он потребует от меня уже не слов.

Я должна быть жалкой, а не покорной и возбуждающей. Очень тонкая грань, и в случае если мой вздрогнувший голос зацепит его мужское начало, то он не пожалеет меня.

Заставит открыть рот не для жалобных слов.

— Умоляю, Марк, умоляю, — я больше не сдерживаю в себе жалкие громкие всхлипы, ручьи слез, потому что в них мое спасение.

Гордыня, дерзость и сопротивление спровоцируют Марка.

— Это же конец, Марк, — сквозь рыдания говорю я, — дай мне уйти… умоляю…

Его надо удержать в презрении и отвращении ко мне. Только тогда есть шанс вырваться из этого дома.

Он должен увидеть, что я уже сломлена, и что ломать во мне нечего. И учить покорности нет смысла, ведь я приняла его условия и жестокие правила.

— Страшно тебе, мышонок, — тихо и с угрозой говорит он и присаживается передо мной на корточки.

Обхватывает мои запястья и убирает мои руки с лица. Заглядывает с жуткой ухмылкой в глаза. Я позволяю себе громко и отвратительно шмыгнуть. Лучше так, чем потом давится похотью Марка, который не станет сдерживать себя.

— Страшно, значит, — мягко сжимает мою левую ладонь, затем разворачивает ее к себе внутренней стороной.

Задерживаю дыхание, когда он, вглядываясь в мои глаза, начинает мягко массировать мои пальцы начиная с запястья.

— Выдыхай, — он скалится в улыбке, — я женщинам пальчики не трогаю.

А у меня не получается выдохнуть. Я оцепенела в страхе.

Кладет мою ладонь на свою, а затем медленно ее поглаживает, не отрывая взгляда от моего лица:

— Значит, ты уяснила, что я не приветствую никаких скандалов?

Киваю. Хочу вытянуть мою руку из его руки, но он крепко сжимает ее, сердито нахмурившись, и я опять замираю.

Он касается моего безымянного пальца, и в следующее мгновение медленно, миллиметр за миллиметром, стягивает обручальное кольцо, продолжая всматриваться в мои глаза.

— Значит, обещаешь, что будешь умницей-бывшей?

— Да… я тебя поняла… — между лопаток от его низкого шепота бегут мурашки. — Я буду умницей-бывшей.

Стягивает кольцо с кончика пальца, задумчиво разглядывает его несколько секунд и поднимается на ноги.

Прячет кольцо в карман брюк и шагает к стеллажу с киями. Открывает стеклянную дверцу и коротко говорит:

— Свободна.

— Дима, я тебя очень прошу, — разворачиваю сына к себе за плечи и заглядываю в его недовольные глаза, — поехали со мной. Тебе тут нельзя оставаться.

Может быть, я зря сейчас пытаюсь сына уговорить поехать со мной, потому что я нарушаю правила “хорошей почти бывшей жены”, но разве я могу оставить мальчика с таким психованным уродом?

— Дима…

— Мам, отстань, — отмахивается от меня.

Встает с кровати с планшетом и садится за стол, буркнув:

— Я же сказал, что я никуда не поеду.

— Ты его боишься, да? — шепотом спрашиваю я. — Боишься? — тяну к нему руку. — Милый, мы что-нибудь придумаем. Слышишь? И он согласен тебя отпустить, если ты сам примешь такое решение.

— Ты меня не слышала? — поднимает на меня колючий взгляд. — Я остаюсь с папой.

— С ним быть опасно…

Дима вскидывает бровь и смотрит на меня, как на дуру, и меня опять начинает трясти, но уже не от страха, а от обиды.

— Ты же видел, он меня… ударил… он не в себе.

— Ты достала орать, — Дима кривится. — Он тебя просил не кричать. Несколько раз, мам.

— Ты не понимаешь…

— У тебя даже щека не покраснела, — Дима откладывает планшет.

Разминает плечи, а потом, глядя мне прямо в глаза, сам себя бьет по правой щеке, которая незамедлительно краснеет.

Скрещивает руки на груди:

— Как-то так, мам.

— Ты зачем себя ударил? — в растерянности шепчу я.

Глупый вопрос, ведь я прекрасно поняла, что хотел мне донести сын: Марк дал мне слабую пощечину, а я, дура и истеричка, зря развожу трагедию. Щека же не покраснела.

— Дело не в силе, а в унижении, — пытаюсь оправдаться. — Так нельзя.

— Как и кричать, — Дима пожимает плечами, — обзываться. Что, мам? У меня, знаешь, тоже есть в классе такая же истеричка, которая прыгает на пацанов, обзывается и считает, что раз она девка тупая, то ей можно раскрывать свою хлеборезку без повода.

Я медленно моргаю.

Мой маленький медвежонок говорит какие-то жуткие вещи.

— И в каждом классе есть такая дура, — хмыкает Дима. — И как ни проси, как ни говори… Пофигу. Она девочка и ей можно хамить, да?

Кажется, у моего сына в классе есть явные проблемы с какой-то девочкой, и в ситуации со мной и Марком он увидел именно свое раздражение на агрессию одноклассницы.

— И знаешь, пока Васек не втащил ей, эта Алена не успокоилась, — Дима щурится на меня. — Дал ей оплеуху за педика, и что ты думаешь?

Вероятно, девочка, заткнулась и перестала практиковаться в оскорблениях в сторону одноклассников.

— А надо было терпеть? — Дима вскидывает бровь выше. — Терпеть, когда тебя словесно опускают? Когда унижают? Когда чувствуют свою безнаказанность?

Вот с кем меня сравнивает сын.

С обнаглевшей одноклассницей, которая решила, что ей можно говорить всякую чушь, потому что она — девочка? Потому что она особенная?

— Милый… я… но ведь папа меня обидел, — шепчу я. — У него другая женщина… Он меня предал…

— Но ты была все равно истеричкой, — хмыкает Дима. — Это было стремно, мам. Прям стремно.

Отворачивается от меня вместе со стулом и опять ныряет в планшет, зло выдвинув вперед нижнюю челюсть.

— Да сколько можно в этом планшете сидеть! — я не замечаю, как вспыхиваю гневом, и как встаю на ноги.

Я подхожу к сыну, вырываю из его рук планшет и кидаю на пол:

— Ты немедленно соберешь свои вещи и поедешь со мной! Тут опасно! Как ты не понимаешь! Он — бандит! И охранник с тобой в школу катается не просто так!

Дима опять смотрит на меня, как на дуру. Нет, как на идиотку с серьезной умственной отсталостью. Медленно моргает, и его брови ползут на лоб от недоуменной растерянности.

Он совершенно не знает, как быть сейчас с испуганной мамой-дурочкой, которая открыла для себя ужасающую правду о муже.

— Он дяде Леше пальцы сломал, — я предпринимаю последнюю попытку вразумить сына. — Я все видела… слышала… Дима, так нельзя. За это садят в тюрьму.

Брови сына ползут выше. Он не согласен со мной.

— Помнишь, к нам в гости приезжал такой пузатый дядька с усами, — Дима вздыхает. — он представился Денисом Ивановичем и…

— Генерал-майор… — сипло отвечаю. — Он представился еще по званию…

У меня руки слабеют, и я их почти не чувствую. Я тогда подумала, что этот странный Денис Иванович пошутил о том, что он генерал-майор. Он представился мне со смехом, подмигиванием и какой-то детской беззаботностью, в которой я совсем не учуяла высший полицейский чин.

Он и Марк сыграли за закрытыми дверьми в бильярд, потом попарились в бане, пожарили шашлыки, а после… пьяненькие и довольные распрощались, как давние друзья.

Я тогда спросила Марка, а зачем приехал “генерал-майор”, и он ответил:

— Да так, просто расслабиться, — чмокнул пьяно в макушку, — поболтать, обсудить дела.

И я решила, что это один из возможных партнеров, инвесторов или будущий акционер одного из новых проектов. Тогда у Марка был план новую компанию по перепродаже строительных материалов создать, и меня ничего не напрягло. Он вел свои мужицкие дела.

— Ага, генерал-майор, — кивает Дима, — я с папой ездил к нему на стрельбище.

— Что? — в тихом шоке говорю я.

— Я останусь с папой, — Дима не отводит взгляда, — я — его сын, и буду рядом. Я — его наследник.

— Милый… — я готова плакать.

— И, мам, если ты хочешь, чтобы мы с тобой виделись, то не прыгай на папу, — его глаза становятся серьезными, как у его отца, — и не будь дурой.

— В смысле ты ко мне собралась переезжать? — охает мама в трубке. — Оля, я же сейчас в санатории… С Галочкой. Ты забыла?

Моей маме семьдесят, ее подруге Галочке — семьдесят три, и они с ней после смерти своих мужей очень сдружились. То на лавочках сидят и сплетничают о соседях, то вместе устраивают забеги по магазинам в поисках скидок, то в санаторий вот приехали по акции одного из пенсионных клубов города.

— И ты о разводе с Маркушей шутишь, что ли?

Я стою на крыльце.

Внизу у лестницы куча коробок, несколько огромных чемоданов, на которые скинули мои шубки в тонких тканевых чехлах.

Возле моего барахла скучает немой Ваня. К дому на главную дорогу, что ведет к воротам за березовой чащей, выезжает черный пикап. На этом пикапе обычно по территории катается наш садовник.

— Нет, мам, я не шучу, — говорю я. — Мы с Марком разводимся.

— И он тебя выгоняет?!

— Я сама уезжаю, — понижаю голос до шепота, — мам, он — бандит.

Немой Ваня оглядывается на бандита. Чешет бритый затылок и, озадаченно приподняв брови, вновь смотрит на пикап в ожидании.

Похоже, Ваня удивлен моей реакции. Ну да, это же надо: жена босса не знала, что он — бандит.

Вот уж бабы-дуры.

— Не говори глупостей, — фыркает мама.

— Он пальцы мужу Ксюши сломал.

— Этот Леша мне никогда не нравился, — опять фыркает мама, — и Ксюша тоже. Я же тебе не раз говорила, что она змеюка, что тебе не надо с ней дружить? Говорила?

Я вскрикиваю, когда кто-то со спины ловко и резко выхватывает из моей ладони телефон.

Во вспышке паники я оглядываюсь, заваливаюсь и чуть не падаю на лестницу, но Марк, который у меня и вырвал телефон, хватает меня за запястье свободной рукой, дергает на себя и не позволяет красиво разбиться на мраморных ступенях.

— Не трогай меня! — верещу я и отскакиваю от Марка, обняв себя за плечи.

Слышу, как из трубки раздается громкий и взволнованный голос мамы:

— Оля? Оля! Оля!

— Ты зачем мать лишний раз пугаешь? — Марк окидывает меня насмешливым взглядом. — Надо бы тебе нервы подлечить.

Немой Ваня оборачивается. Пикап подъезжает, тормозит и из него энергично выскакивает Стас. Он — из нашей “домашней” охраны.

— Грузим, босс?

Марк кивает и прикладывает телефон к уху:

— Тамара Васильевна, здравствуйте, да жива она, жива, — мягко смеется, пристально глядя мне в глаза, — просто нервная после гостей. Да, разводимся.

Замолкает. До меня доносятся обрывки фраз:

— Как же так?.. Поссорились?.. Это она свою подружку послушала?.. дурацкий клуб… бабищ своих тупорылых вокруг собрала… Выгнал?.. Куда же она?..

— Я Оленьке предложил побороться за семью, за брак, — обнажает зубы в хищной улыбке, — но она отказалась. Видимо, мы других учим, а сами не видим ценности в семье.

— Маркуша… милый… ну, она у меня любит драматизировать… это она так внимания твоего добивается…

— Думаете? — в глазах Марка пробегает темная и недобрая тень.

— Мы же женщины такие… Куда ж она без тебя? Ну и рубеж у вас сейчас в браке важный и сложный. Какой развод, Маркуша?

— Оленька что-то совсем не хочет стараться, — Марк со лживой усталостью вздыхает. — В общем, я ее к вам отправляю, раз не хочет быть хорошей женой.

— Маркуша, я в санатории, — повторяет мама, — и я квартиру заперла и ключи с собой забрала. Даже соседке не оставила.

— Ничего, тамара Васильевна, дверку мои ребята вскроют и поменяют, — Марк улыбается шире, а у меня дрожь в теле становится сильнее. — Это не проблема. Хорошо, что предупредили.

Сбрасывает звонок и обращается к Ване, который несет одну из коробок к пикапу:

— У бабуленции надо еще дверь вскрыть, — голос становится жестким и ледяным. — Ключики заныкала, старая карга.

Телефон в руке Марка коротко вибрирует. Смотрит на экран и презрительно хмыкает:

— Надо же, оказывается, один дубликат ключей она оставила у соседки со второго этажа из сто шестнадцатой квартиры, — поднимает на меня взгляд и недобро прищуривается. — О чем с Димой беседовала?

Сейчас надо быть честной. ему солгала моя мама, поэтому сейчас от меня вранья он не потерпит:

— Просила, чтобы он со мной уехал из этого дома… Потому что с тобой опасно… И о том, что ты меня унизили и напугал…

Цыкает и делает ко мне два быстрых резких шага. Я не успеваю отступить. Он Вскидывает в мою сторону руку, обхватывает ладонью заднюю часть шеи повыше загривка, не позволяя мне отшатнуться. Мягким рывком привлекает к себе и прижимается своим лбом к моему, угрюмо вглядываясь в глаза:

— В этот раз прощаю, но не вздумай даже пытаться настраивать моего сына против меня. Хорошие девочки так не поступают.

У меня опять кишки завязываются в тугой узел от его хриплого тембра. Улыбается одними уголками губ:

— Повтори.

Ладонь Марка — горячая, а в его выдохах чувствую терпкий солод. Зрачки немного расширены.

Я должна повторить. Я должна выполнить приказ Марка, но язык присох к небу, а легкие оплел тонкие черные нити страха.

— Ты меня слышала?

Я киваю и опять замираю, как испуганный кролик в когтистых лапах голодного тигра. Господи, какая же я дура. Зачем в последних моих встречах с девочками позволила себе опустить Марка тупого никчемного мужика, который без меня бы ничего не добился.

Спился бы.

Или работал в офисе менеджером-младшего звена.

Или с мамой жил.

Но на его пути встретилась я. Умница, красавица и его муза, которая правильно подала себя, и если я сейчас оставлю своего мужа-решалу, то вся его империя рухнет и он потеряет все.

Зачем я все это говорила?

Ну… В какой-то момент женщины в браке наглеют. Муж в оленьих тапочках теряет для них авторитет, одолевает скука, для детей ты перестаешь быть примером для подражания, для мужа ты стала привычной дурочкой, болтовню которой он не слушает, а так хочется быть особенной.

Так хочется быть важной.

Так хочется, чтобы тебя слушали с открытым ртом и завидовали.

Так хочется развеять тоску, которая стала в последний год постоянной молчаливой спутницей.

Вот я и разошлась.

Начинала с маленьких и невинных поучений, а потом перешла на целые лекции о роли женщины в жизни мужчины.

И я не стеснялась в выражениях.

Кроме того, что женщины очень хотят стать музами для всяких богатых решал, они очень не любят мужчин, и им нравится, когда противоположный пол низводят до каких-то приматов, насекомых, тупых болванчиков. На этом, в принципе, строится любые разговоры женских коучей.

Женщину — возвысить, мужика — принизить. Очень простое и рабочее уравнение, и я не я его придумала.

— Хоро…шие… — я все-таки разлепляю губы.

— Продолжай, — хрипло и низко говорит Марк и немного прищуривается.

— Хорошие девочки так не поступают, — медленно и сипло проговариваю я и замолкаю.

Честно, то я готова сейчас, как трусливая собака лечь на спину, и показать пузико в знак своей покорности, потому что у меня в ушах до сих пор стоит мерзкий влажный хруст пальцев Леши.

— Трясешься, как зайчик, — скалится в какой-то маньячной улыбке. Его лоб все еще касается моего. — Прелесть, какая ты дурочка, Оль. Столько лет прожить со мной и сейчас делать круглые глаза.

— Ты все скрывал…

— Что я скрывал?

— Что ты бандит.

— Мне не нравится это слово, — Марк щурится. — Я прежде всего бизнесмен, Оля.

Я не буду спорить.

У меня другая цель. Не воззвать к совести Марка, а унести ноги, пока это возможно. И не просто унести ноги.

Марк обзан потерять ко мне интерес. Я должна быть жалкой, разбитой, испуганной и сломленной.

Уж в тот тезис о том, что успешные мужики, по своей сути, охотники и Альфы, я верю на сто процентов, поэтому мне нельзя сейчас провоцировать Марка на желание заставить, продавить и сожрать меня.

Марк убирает с моей шеи руку и отступает, оценивающе окинув меня взглядом, а после со вздохом садится на первую ступеньку крыльца:

— Так, поживешь пока у матери, — разминает плечи, — пока я подыскиваю тебе местечко в каком-нибудь женском храме.

Я молча распахиваю глаза и в ужасе смотрю на коротко стриженный затылок Марка. Он же шутит, да?

— Вань, это у Пузанчика жену закатали в женский монастырь?

Ваня кивает, подхватывает коробку и невозмутимо шагает к пикапу. Кто такой Пузанчик?

— Там и померла, да?

Ваня опять кивает. Марк оглядывается на меня:

— Научишься настоящему смирению.

— Марк… — шепчу.

— Это шутка была, Оль.

Я издаю нервный смешок.

— Но в каждой шутке, только доля шутки, — Марк усмехается. — Просто знай, что сценариев для того, чтобы воспитать женщину, масса.

Я киваю и прячу руки за спину. Отвлекаюсь на черную хищную машину, что показывается на подъездной дороге. Сердце дергается от нехорошего предчувствия.

Авто медленно тормозит у пикапа.

На улицу выскакивает наш водитель Кеша. Обходит машину, распахивает боковую заднюю дверцу и из салона выныривает…та самая мразь, с которой Ксюша сняла Марка на видео.

— Милый… — испуганно воркует Фаина и делает нерешительный шаг к крыльцу, на ступенях которого лениво расселся Марк, — что случилось?

Вот она какая Фаина в жизни.

Красавица. Густые волосы ниже плеч, румяное лицо, пухлые губы и большая упругая грудь. Про таких говорят — сочная женщина, которую есть за что схватить, помять и есть куда зарыться лицом.

Я не совсем уж плоскодонка, но чувствую себя одновременно старой доской и бледной молью.

Как же ошибалась на своих женских лекциях, когда говорила, что мужчины обычно западают на один типаж: жена и любовницы часто похожи.

Ничего подобного.

Фаина — моя полная противоположность. В моей внешности много деликатности, интеллигентности, сдержанности и аристократизма, а тут… сочная вызывающая шлюха, на которую даже монах в целибате оглянется и засомневается в своем решении отказаться от женщин.

Если честно, то меня вульгарная красота Фаины сбивает с толка, бьет наотмашь по моему женскому эго и плюет в душу. Я годами создавала себя, свой утонченный и изысканный стиль, в котором я учитывала даже полутона при покраске волос, а у моего мужа любовница будто вышла из порнофильма.

Губастая, сисястая, сочная… А еще одета довольно неприлично: майка с глубоким вырезом, поверх кожаная курточка и черные узкие джинсы с полусапожками на высоких каблуках.

Стою и недоумеваю в ярости.

Как он мог? Он и правда примитивный бандюган, в постели с которым должна просыпаться грудастая похотливая шваль.

Так… я должна держать себя в руках, а иначе я же сейчас под вспышкой агрессии позорно кинусь на Фаину в желании если не красотой ее уделать, то хотя бы кулаками.

Не могу перестать смотреть на нее в немой ярости, а она же кидает на меня беглый обеспокоенный взгляд, но я все же успеваю заметить, что эта стерва тоже сейчас меня оценивает, и я проигрываю.

Заплаканная, без макияжа, всклокоченная…

В моем возрасте непростительно так выглядеть, особенно в момент встречи с любовницей мужа.

Других теток, значит, учила, что женщины должны быть всегда на высоте, даже если начинается конец света, а сама позволила себе быть старой бледной и жалкой молью с красными глазами.

Какое позорище.

Я должна была предугадать, что Марк в наказание за то, что я сыграла перед ним отвратительную мерзко шмыгающую бабищу в бильярдной, пригласит свою цветущую красавицу.

Щелкнет меня по носу.

Раз не ты будешь за меня бороться языком и губами, то это сделает Фаина, которая опять с очаровательным благоговением смотрит на него:

— Зачем я тут, Марк?

— Моя жена сегодня узнала о твоем существовании, — лениво отвечает Марк.

— Это не я… — вот сейчас Фаина, кажется, пугается реально. Делает очередной нерешительный шаг, чтобы показать ему свою уязвимость, но не трусость, — я бы так не поступила…

— Я знаю, — Марк милостиво кивает, — ты не настолько глупая. Ты прекрасно знаешь, что я люблю хороших девочек.

Хмыкает, а Фаина напрягается сильнее.

Вероятно, она не только хорошая девочка, но и умная: она понимает, что сейчас пусть Марк и говорить тихо и ласково, но он в лютой ярости.

Я вот поняла его гнев лишь после того, как он Лешины пальцы пересчитал.

— Моя жена задалась вопросом, кто ты, — Марк пожимает плечами. — Решил утолить ее любопытство.

Это очередная проверка от Марка?

Начну ерничать, психовать и истерить, то он покажет мне, где раки… жены плохие зимуют?

Мы вновь с Фаиной смотрим друг на друга, как две напряженные и настороженные кошки. Марк точно не одобрит бабские разборки.

— Так, девочки, — Марк вздыхает и похлопывает ладонями по ступени, на которой сидит, с двух сторон, — идите сюда, побеседуем.

Сглатываю.

Я не в том положении, чтобы сейчас послать Марка в пешее эротическое и гордо уйти. Мужик не в себе. Он меня в случае моего неповиновения вернет и начнет лепить из меня “правильную” и “послушную” жену.

Теперь ему не надо играть хорошего и приличного мужа. Я теперь знаю, что он бандит, и видела его жестокость к другому человеку.

И сдерживаться со мной он будет, если я возьму под контроль свою женскую и истеричную сторону.

Только так.

Я судорожно выдыхаю, когда Фаина торопливо поднимается к нему и садится по левую сторону на мраморную ступень.

— Оля, — говорит Марк, глядя перед собой сосредоточенно и грозно. Похлопывает по полированному мрамору с правой стороны. — Присаживайся. На несколько минут тебя еще задержу.

Я сажусь по другую сторону от Марка, аккуратно приглаживая на попе юбку. Плотно и крепко свожу колени, который затем обхватываю руками.

Это какой-то ужас.

В наш дом заявилась любовница Марка, а я не могу на нее закричать, не могу устроить скандал, не могу посуду побить, не могу разрыдаться.

Ничего не могу.

Потому что я пообещала мужу-бандиту быть хорошей девочкой.

— Мы разводимся, — Марк обращается к притихшей Фаине.

Громких восторгов не слышу.

Фаина молчит и внимательно слушает Марка. Кажется, даже затаила дыхание.

— Собственно из-за этого я немного не в духе…

Фаина медленно и понятливо кивает, а я не шевелюсь.

— Процесс этот долгий, неприятный, энергозатратный, и я надеюсь, девочки, — теперь Марк смотрит на меня, — вы не устроите между собой грызню и попытки доказать, кто из вас Альфа-самка, — переводит серьезный взгляд на Фаину, — без сюрпризов. Без всех этих бабских разборок и скандалов за моей спиной.

— Конечно, милый…

— Постеснялась бы, — цежу я сквозь зубы.

Вот черт. Я сказала это вслух? Я не смогла задавить в себе ревность после ласкового слова “милый”?

Марк медленно разворачивается ко мне вполоборота и с тихой угрозой заявляет:

— Именно об этом я и говорю, Оленька. Я такого не одобряю.

Теперь я боюсь дышать под его строгим и недовольным взглядом Марка, который будто пытается сейчас прочитать мои мысли.

— Марк мне сложно… — сглатываю я. Сейчас я должна отступить, преклонить голову и показать свою отчаянную женскую покорность.

Сама дура виновата, могла же промолчать. Это ради моего же спасения, ради моего будущего без Марка и его измен, за которые он совершенно не чувствует вины.

Именно об этой обманчивой покорности я говорила и моим девочкам. В ссоре с мужчиной надо показать себя слабой испуганной малышкой, которая не пытается в ссоре доказать свою силу, власть и обиду.

И важно вовремя пустить слезу.

Но…

У меня сейчас не выходить заплакать, потому что по другую сторону от Марка сидит его любовница.

Я слышу, как тяжело и прерывисто дышу, но слез нет, и я боюсь, что Марк сейчас не поверит в мой страх.

— Я знаю, женщины любят устраивать суету, — он сверлит взглядом мой висок, — но вы будете умнее. Да, сложно, особенно для тебя, — он обхватывает мое запястье и медленно отрывает мою руку от колена, в которые я крепко-крепко вцепилась.

Держит меня за ладонь, а я продолжаю смотреть перед собой не в силах моргнуть.

— Не надо разносить грязь обо мне, о Фаине, о нашем разводе своим подружкам, — сжимает мою ладонь. — Посмотри на меня.

На выдохе я поворачиваю лицо к Марку, который с обманчивой мягкостью улыбается:

— Ты меня поняла?

— Поняла, — сдавленно отвечаю я и для убедительности коротко и быстро киваю.

Поджимаю губы на несколько секунд, а после я задаю вопрос, который сам из меня вырывается:

— Она останется тут?

Да боже мой! Какое мне дело? Зачем я веду разговоры с тем, кто может из-за личного каприза запереть меня в подвале или даже посадить на цепь?

— Назови ее по имени, — Марк прищуривается.

— Фаина останется тут? — сипло спрашиваю я.

— А ты против?

— Нет, — лгу я и по телу прокатывается болезненная дрожь напряжения. — Не против. Я же… теперь не жена.

— Верно, — отпускает мою руку. — Тогда беги, Оля.

Я торопливо встаю. Когда спускаюсь по ступенькам, чуть не падаю, но вовремя хватаюсь за массивные перила.

Оглядываюсь на Марка, к которому прижалась молчаливая Фаина, и вспоминаю свои глупые и громкие слова о том, что умная женщина никогда не допустит того, чтобы у мужа появилась любовница, а если такое случилось, то надо шмару отвадить.

Надо бороться за своего мужа.

— Марк…

— Что?

— Я беспокоюсь о нашем сыне, — тихо говорю я. — Я не хочу его потерять.

— Я тебе уже сказал, — Марк хмурится, — все в твоих руках. Все зависит от того, как ты себя поведешь.

Делаю выдох и бегу к машине, боковую дверцу которой услужливо распахнул водитель.

Я должна спасти свою жопу.

— Оленька.

Замираю у распахнутой дверцы.

— Я на днях к тебе загляну. Ты как раз подуспокоишься, — вздыхает Марк, — надеюсь, ты меня встретишь иначе, чем сегодня. Ты меня сегодня сильно огорчила.

— Что ты молчишь?

Марк навис надо мной, привалившись поднятой рукой к косяку. Щурится, а у меня сердце прыгает то к глотке, то обратно падает в пятки.

Обещал проверить меня? Угрозу свою исполнил.

Эти двое суток прошли у меня в страхе и слезах, а ночами я просыпалась от хруста пальцев и тихого смеха Марка, который мне чудился в темноте.

— Поздороваться не забыла?

Я за два дня то ли отвыкла от Марка, то ли у меня психика прожила резкую метаморфозу за это короткое время, но сейчас я вижу Марка реально чужим мужиком.

Опасным и с очень жестокими глазами.

— При… вет…

Его объятия и ласковые чмоки в щеки по утрам, которые пахли крепким кофе и ванилью, будто стали галлюцинациями и бредом сумасшедшей меня.

Мне все это привиделось.

— Ну, как ты? — он с раздраженным вздохом отодвигает меня в сторону одной рукой и переступает за порог.

Молча наблюдаю за тем, как он деловито стягивает пиджак и накидывает его не крючок вешалки, а затем заглядывает в зеркало и медленно приглаживает волосы, посматривая на меня через отражение:

— Я тебе задал вопрос.

— Нормально, — торопливо отвечаю и прячу руки за спину.

За эти два дня я несколько раз звонила нашему сыну. Мне за это прилетит? Но я же… все-таки мама, и да имею право на звонки и на вопросы, все ли хорошо с моим мальчиком.

Дима мне отвечал холодно и отстраненно “все хорошо, мам” и сбрасывал звонок. Наверное, он злится на меня, что я ушла, бросила его и допустила, что в наш дом пришла любовница отца.

Ведь если бы я не сбежала и согласилась на предложение Марка “спасти” семью, то он бы не позвонил Фаине и показал бы мне, что на мое место придет другая женщина.

А осталась ли Фаина в нашем доме?

Я не осмелилась Диме задать этот вопрос, потому что Марк не одобрил бы моего женского любопытства: раз ушла, то больше не суй свой нос в мою жизнь.

А если Фаина осталась, то… Марк спал с ней в нашей кровати? Позволил ли этой губастой прошманде голову свою наглую и тупую положить на мою ортопедическую подушку?

Подушку-то я свою не забрала, и поэтому у меня сейчас шея болит.

Марк будто почувствовав мой гнев, разворачивается ко мне и вскидывает бровь, а я резко и виновато опускаю взгляд.

— Подружкам своим звонила, жаловалась? — Марк делает ко мне шаг.

— Нет.

— А они тебе звонили? Тебе же обязательно вечерами кто-нибудь из них да трезвонит со своими вопросами о своей личной жизни и неудачных свиданках.

Я молчу.

Да, сама я не звонила, но мне звонили. И да, опять с новой порцией нытья, что не везет с мужиками и что срочно нужен мой совет. Как и где найти того самого принца?

— Оля, — раздраженно тянет Марк, напоминая о своем существовании.

— Звонили… — виновато шепчу я и признаюсь, затаив дыхание, — и я расплакалась…

— Опять? — Марк подходит ко мне вплотную и поднимает лицо за подбородок. Заглядывает в глаза.

— Но я ни о чем не жаловалась, — сиплю я и сердце замирает, когда Марк прищуривается, — я сказала, что… я не настроена на разговоры… и сбросила звонок…

А после я около часа выла в подушку.

Не могу ни у кого ни помощи попросить, ни поддержки. Обычно женщины после измен мужа собирают ведьминский шабаш, устраивают ночь караоке с песнями Меладзе и Алегровой, рыдают всей толпой и коллективно топят козла-именщика в речах ненависти и оскорблений, а я… я лишена этого, потому что мой супруг потребовал, чтобы я была хорошей девочкой.

— Когда у тебя встреча с твоими курицами по расписанию, — Марк сжимает мой подбородок крепче, опять напоминая о своем присутствии. — Когда главная курочка заглянет к остальным квочкам?

— Если я курица, то ты тогда кто? — говорю я, не осознавая своего вопроса.

Меня спасает звонок в дверь. Марк не успевает переварить мой наглый и ехидный вопрос и отвлекается на мужской голос за дверью:

— Оль! Олька!

Марк медленно поворачивает лицо к двери. Подбородок мой он так и не отпустил. Держит в стальной хватке. Профиль резкий, хищный и угрюмый.

— Да, ладно, Олюшка, — гость за дверью не унимается. — Это Коля, — самодовльный смех, — помнишь такого? Ну, конечно, помнишь. Май, ты и я…

Нет, господи, нет!

— Уходи, Коля! — рявкаю я. — Прова…

Марк зажимает мне рот и вглядывается в мои глаза:

— А что это ты так разволновалась? — шепчет.

Меня начинает трясти.

— Ты все-таки там? — Николай смеется. — Открывай поболтаем, Если ты вернулась к матери, то… тоже жизнь не сложилась.

— Ты откроешь дверь, — Марк прижимает сухую теплую ладонь к моим губам сильнее, — и мы все дружно поболтаем. Май, ты и он?

Любой мужчина хочет себе в загребущие лапищи нетронутую девственницу. Даже самый неудачник мечтает о той распрекрасной невинной деве, которая отдаст себя только ему.

Я-то, конечно, была девственницей, когда отдалась Марку, но потрогать меня успели. В одиннадцатом классе случился мой первый поцелуй с тем самым Николаем, который решили прийти в гости и вспомнить прошлое.

Поцелуй этот был невнятный, неумелый и слюнявый, будто два щенка-подростка решили полизать друг друга.

Бррр.

Когда я начала встречаться с дерзким, диким Марком, который называл меня “моя малышка”, то я…

Уже тогда была дурой, которая решила, что она самая умная и самая хитренькая. Да, я и в восемнадцать лет решила, что главное оружие женщины с мужчиной — милая и невинная ложь.

Дура. Боже, какая дура.

Я очень долго отказывала Марку в глубоких “взрослых” поцелуях, потому что я разыгрывала перед ним комедию “нетронутая невинная и невероятно наивная девочка”, которая очень боится языка во рту.

Я ему лгала.

Я его убедила, что я никогда ни разу не целовалась, и еще шутила, что поцелуйчики в щечку в детском саду не считаются.

Хи-хи, елки палки, хи-хи.

Сейчас мы с Колей “похихикаем” от души.

— Марк, прошу… — сипло говорю я, когда он убирает ладонь с моего лица, — ты пришел ко мне… я тебе чай налью… И хочешь, кексиков спеку?

— Открывай.

Пронизывает холодным черным взглядом до самых костей

Это, конечно, несусветная глупость бояться своего первого поцелуя, который был больше тридцати лет назад, но… я солгала Марку и что-то мне подсказывает: для него ложь не оправдать временем.

И я же это лжи всегда подыгрывала, когда Марк самодовольно шутил, что влюбился в меня за то, что я была другой. Той, которая от нашего первого поцелуя чуть не грохнулась в обморок от страха.

— Марк…

Я не хочу, чтобы Коле ломали пальцы.

Или выворачивали руки.

Или отрезали язык, который он однажды посмел засунуть в мой рот, а Марк на такое способен.

За мою многолетнюю и наивную ложь о первом поцелуе с ним он может меня жестоко наказать, потому что это очередное доказательство того, что я — лживая мразь.

— Открывай, — Марк за плечи разворачивает меня к двери и толкает в спину. — Смелее, Оленька.

Сам он встает у вешалки. Когда открою дверь, то Николай не увидит его и не поймет о засаде.

Сглатываю.

Ладони вспотели.

Я судорожно пытаюсь понять, как спасти Колю от агресси Марка и себя от жуткого зрелища с кровью и отрезанным языком.

Я тогда точно в дурку попаду.

Щелкаю замком, обхватываю холодную металлическую ручку пальцами и на выдохе открываю дверь, петли которой тихо и зловеще поскрипывают.

— Ты, что, одевалась? Так долго открывала дверь?

Я одними губами говорю, чтобы Коля закрыл рот и уходил, но пузатенький и лысенький Коля, в котором с большим трудом можно узнать того слюнявого пацана, хмыкает и бесцеремонно заходит в квартиру:

— Когда ты приехала, я курил на балконе, а потом мать подтвердила, что это ты у соседки ключи забирала.

Я думаю, что все мамины соседи видели мой позорный приезд, и уже несколько раз обсудили возможные причины моего возвращения под крылышко мамулечки, которая любила хвастаться мной и любимым зятем Маркушей.

Мы были идеальными во всем по ее рассказами, и, наверное, лично меня ненавидели все здешние старухи, которым не так повезло с зятьями.

Он разворачивается ко мне, и Марк в этот момент захлопывает дверь с тихим щелчком.

Смотрю на Колю, не моргая. Постарел он, конечно, некрасиво. Обрюзг, лицо круглое съехало вниз, брыли появились.

Еще и эта майка уродская, которая обтягивает его живот и подчеркивает его слабые руки. Он похож на постаревшего телепузика.

Он обречен.

Он не сможет отбиться от Марка, который разочарованно прищелкивает языком о верхние зубы.

— Так ты не одна, — голос Коли садится до сиплого поскрипывания.

— А ты пришел в надежде, что от несчастной разведенки перепадет ее вареник? — хмыкает Марк и выходит вперед одним широким и бесшумным шагом. — Что рожа-то так скисла, Коля?

Надо спасать Колю.

Я не то, чтобы была в него влюблена в прошлом или сейчас сильно рада его видеть, но я не хочу насилия в его сторону от Марка.

— Я, пожалуй, пойду, — Коля делает шаг к двери, но ему дорогу преграждает Марк.

— А зачем ты приходил, Николаша?

— Я…ну…я…

Николай теряется от строгого вопроса Марка и пытается придумать ту ложь, которая успокоить Марка, который весь пышет флюидами агрессии и тестостерона.

— И, вообще, Коля ты кто такой?

Коля косится на меня, и к страху за его пятидесятилетнее пуза, примешивается жалось и брезгливость.

Он испуган и ждет, что я кинусь на его защиту.

— Сосед, — тихо отзываюсь я, — и мы в одной школе учились, Марк. В разных классах. Я в “А”, а он в “Б”...

Господи, как это было давно.

— С этим разобрались, — Марк делает еще один шаг к Коле, — но зачем ты пришел?

— Поздороваться… узнать, как дела… Узнать, не нужна ли помощь…

— И, видимо, поговорить о прошлом, да?

— Слушай, мужик, я проблем не хочу… Я понял, я зря пришел…

— Марк, — я опять подаю голос, — он зашел из вежливости. Для соседей это нормально.

Я вскрикиваю, когда Марк ловким движением дергает на себя Колю за запястье, а после заламывает его руку за спину и вжимает пузом и лицом к стене.

— Марк! Прекрати! Я тебя очень прошу!

Я, наконец, до конца осознаю, что Марк — опасный человек. Не просто так с ним многие всегда говорили тихо, почти полушепотом и старались в глаза лишний не смотреть.

Я думала, что он внушает всем уважение, как очень серьезный и важный мужик, но это был страх и осторожность.

— Не поделишься со мной, про тот май, тебя и мою жену? — Марк рычит на ухо Николаю, который покраснел от испуга и тяжело дышит.

— Марк, это было до тебя! — взвизгиваю я. — До тебя!

— Что именно?! — в ярости оглядывается на меня.

— Мы поцеловались! — верещу я и сама приваливаюсь к стене под волной паники и слабости. — Это был мой первый поцелуй! Это было в конце одиннадцатого класса!

Все. Признание я выкрикнула.

Марк отшвыривает Колю к двери и медленно разворачивается ко мне, а затем напряженно поправляет галстук под воротом рубашки:

— Вот как?

— Мужик… Это же было больше тридцати лет назад… — хрипит Коля.

И даже я, далеко не самая умная женщина, понимаю, что сейчас ему стоило помолчать.

Марк возвращается к Коле. Наклоняется и хищно улыбается:

— Видимо, поцелуйчик в душу запал, раз ты о нем столько лет помнишь.

Коля не успевает ничего ответить. Марк четко и резко бьет ему кулаком в нос, и закрываю лицо руками.

Сломанный нос хрустит иначе, чем пальцы. В нем больше влажности и глубины. Отвратительно.

Я всхлипываю, а Коля нечленораздельно вскрикивает, а после с мычанием, прижав ладонь к окровавленному лицу лажится на коврик.

— Значит, первый поцелуй, — Марк вновь подходит ко мне.

Я вздрагиваю, когда он обхватывает пальцами мои запястья и тянет руки вниз. Смотрю на него широко раскрытыми глазами.

Я уже и не плачу, потому что слезы совершенно бессмысленны сейчас.

— Ты же говорила мне, что первый поцелуй был моим, — голос у Марк обманчиво спокоен, но запястья он сжал до боли. — И сколько ты меня мурыжила, Оленька. отворачивалась, губки свои сладкие прятала…

Я молчу.

Я же тогда не знала, к чему приведет моя наивная ложь длиною в три десятка лет.

— Ты, что, меня обманывала? — клонит голову набок и немного прищуривается.

Я могу только коротко и судорожно выдохнуть.

Я чувствую себя под прямым и цепким взглядом Марка гадкой и противной шлюхой, на которой клейма негде ставить.

Как ловко он все перевернул.

— А ты мне изменял… — пытаюсь ситуацию все же развернуть в мою сторону.

— Ты мне лгала, Оленька? — Марка игнорирует мое жалкое возмущение, в которое я сама не верю, и сжимает мои запястья крепче, будто хочет их раскрошить.

Коля на коврике тяжело дышим и издает нутряное мычание вместе с жалобным всхлипом.

— Да, лгала, — едва слышно признаюсь я, не моргая.

— Так если бы не развод, то я бы и не узнал, что ты… — подается в мою сторону и выдыхает в лицо, — что еще тридцать лет назад за лошка держала?

— Марк… — шепчу я. — Это уже прошлое…

Марк в ответ сжимает мои запястья сильнее.

Я прекрасно знала, что моя многолетняя ложь о том, что я была нецелованная, Марку не понравится, если она вскроется.

В этом вранье действительно есть неприятный и липкий флер тех женских манипуляций, которые работают лишь тогда, когда мужчина влюблен.

Да, черт возьми, мое вранье было наглой манипуляцией, чтобы зацепить искушенного и наглого мерзавца своей невинностью и непорочностью.

Я знала, для чего я вру.

Чтобы впечатлить.

Чтобы подцепить на крючок.

Чтобы разбудить в Марке любопытство и желание стать тем самым, кто станет первым во всех смыслах.

Чтобы стать особенной для него.

Нет, лошком я его не считала, но знала, на какие точки надавить, чтобы он стал одержим мной. Чтобы он хотел только меня.

— Разочаровываешь, Оленька, — Марк усмехается. — Я же тебе верил. Нецелованный ангелочек.

Только я хочу возразить, как он рывком тянет меня к себе. У меня замирает сердце, я пугаюсь и жду разъяренного поцелуя, в котором язык Марк нырнет к моим гландам, но резко разворачивает меня к себе спиной и толкает в спину:

— Иди займись кексиками, которые мне пообещала.

Я обескураженно оглядываюсь.

— Тебя никто за язык не тянул, Оленька. Вперед и с песней.

— Мужик, можно я пойду? — хрипит Коля, о котором я уже успела забыть.

Он пытается встать, и испуганно застывает, когда Марк подходит к нему. Поднимает отчаянный взгляд, прижав ладонь носу. С подбородка на белую майку алые капли, и я, кажется, чувствую этот противный сладковатый запах крови.

— Давай помогу, — Марк за подмышки поднимает неуклюжего Колю и впечатывает его в дверь. Вглядывается в ошалевшие глаза. — Сейчас ты мне ответишь честно, Коля. Зачем ты пришел к Оленьке?

— Развести ее… — бубнит он и на грудь падают еще несколько капель крови. — Отыметь… но я же не знал, мужик…

За честность Коля не получает удара в рожу. Марк только усмехается, а меня пробивает холодными отвращением.

— Ой, для тебя новость, что таких, как ты, — Марк оглядывается с ухмылкой, — мужики считают легкой добычей?

— Я не такая…

Марк выталкивает окровавленного Николая на лестничную площадку, захлопывает дверь и несколько раз с тихими зловещими щелчками проворачивает ключи в замочной скважине.

После он ключи прячет в карман и разворачивается ко мне:

— Конечно, не такая, потому что я тебе запрещаю любые случки с другими мужиками.

У меня брови ползут на лоб.

Он серьезен. Он не шутит, и в его голосе нет ни намека на то, что решил чуток поюморить и разрядить обстановку.

— Все же логично, — он делает ко мне шаг. — Ты не сохранила семью, не удовлетворяла мужа… и тебе не о случках надо сейчас думать, а о своих ошибках в браке.

Он опять переворачивает мои слова в свою пользу, и как же ловко это у него выходит. Я не могу ничего против сказать.

Все по фактам, которые я втюхивала своим доверчивым курочкам на наших с ним женских чаепитиях.

— У тебя же есть Фаина, — шепчу я и отступаю в сторону кухни, — я стану для тебя бывшей женой.

— Я моя бывшая жена больше меня не опозорит, — медленно прет ко мне, зло прищурившись. — Мне казалось, ты это должна была уяснить после прошлого нашего разговора.

— А меня, значит, можно позорить? — дрожащим голосом спрашиваю я. — Позорить любовницей, разводом?

— Я предлагал тебе постараться и сохранить наш брак, но ты сама отказалась, — мягко и с угрозой посмеивается, — и никто из моего круга не позволяет бывшим женам скакать по другим вялым огурцам, — еще один шаг, — это вопрос уважения, моя дорогая.

Еще один шаг, и я не выдерживаю. Кидаюсь на кухню, закрываю дверь, к которой затем приваливаюсь всем телом в холодной панике.

— Такие порядки, Оленька, — мрачно заявляет за дверью Марк, — а теперь займись кексиками, хозяюшка. И ты уже придумала, как объявишь о нашем разводе? Кстати, я думаю, что это будет финальный аккорд для твоего женского клуба. Вишенка на торте.

У меня дрожит рука и взмахи венчика выходят неуклюжими, дергаными и нервными. Марк внимательно за мной наблюдает. Его пиджак висит на спинке стула, а рукава рубашки закатаны.

Под его кожей выпирает четкий рисунок вен: оплетают жилистые предплечья и спускаются к тыльной стороне ладоней.

Марк замечает мой взгляд на своих руках.

Я почему-то краснею.

Туплю взгляд в миску с жидким тестом для кексов.

Замираю, когда Марк поддается в мою сторону, а после ныряет указательным пальцем в тесто.

Господи, у меня в волосах сейчас седины стало точно больше, чем было.

Слизывает тесто с пальца и откидывается на спинку стула:

— Продолжай, Оля.

Прикусываю кончик языка, крепче сжимаю ручку венчика и веду им по кругу.

— Было бы неплохо Фаину научить печь мне кексы по утрам, — хмыкает Марк, не спуская с меня пристального и изучающего взгляда.

Я опять останавливаюсь, медленно выдыхаю и перевожу молчаливый взгляд на Марка, который лениво мне поясняет:

— Я люблю твои кексы. Не хочу от них отказываться. Тем более, милая моя, своим курочкам ты провела кулинарный мастер-класс “кекс-соблазн”.

— Но они с тобой не спали, — тихо и дрожащим от ярости голосом возражаю я.

— Но были бы непротив, — самодовольно хмыкает Марк.

И мне нечего возразить, потому что он прав. Мои курочки мне невероятно завидовали тому, какой у меня горячий муж, и даже с придыханиями делились, что просят у Вселенной именно такого мужика, как Марк.

Мне это льстило, и на мастер-классе “кекс-соблазн” я шутила, что мои ванильные малыши с жидкой шоколадной начинкой не раз провоцировали мужа на страстную и чуть ли не животную близость прямо на столе.

Конечно, я опять лгала.

Кексы Маркуша мои любил кушать под кофеек из смешной кружки в форме кота, но страсть на столе я мастерски избегала.

Да и кексы я готовила по большей части не для него, а для красивых фотографий в социальных сетях, чтобы куриц своих подразнить намеками, что у меня опять была страсть на столе на кухне.

— Я с тобой согласна, Марк, — перехожу на примиряющий шепот в надежде смягчить Марка, — я заигралась.

— Верно, но Фаину в тайну кексов посвятишь, — безапелляционно заявляет Марк и скалится в улыбке. — Я же сказал. Мне нравятся твои кексы.

Я готова плакать.

— Либо, — Марк улыбается шире, — ты будешь сама кексы готовить для меня на завтрак… как обычно, по понедельникам и пятницам.

Что за игру он ведет? Он наказывает меня за мое женское самодовольство, которое задело его мужское эго?

— Марк, я готова извиниться, — шепчу еще тише.

— Думаю, ты не принесешь мне те извинения, которые бы меня, как и любого другого мужчину, удовлетворили.

Я широко распахиваю глаза. Он опять с ухмылочкой возвращает мне мою женскую мудрость, которая гласит, что если ты провинилась перед мужчиной, то он тебе все простит за верткий ласковый язычок.

Я опять краснею, и румянец сжигает не только щеки, но и лоб.

— Или готова? — изгибает бровь.

Я его моментально считываю. Он провоцирует меня. Если я надену на его голову миску с тестом с криками, что он подонок, то меня точно ждет “животная страсть” на столе.

Он накажет и отымеет меня, если я посмею сейчас огрызнуться и проявить агрессию. Он научит меня, что такое мужское доминирование.

Я сглатываю, крепко сжимая ручку венчика.

Я не хочу пугать соседей криками о помощи.

Не хочу узнать, что такое быть слабой и никчемной женщиной в грубых и жестоких руках беспринципного урода, который был моим мужем.

Я не хочу потом рыдать под душем.

— Что? — Марк с вызовом прищуривается. — Ты задумалась о том, как правильно передо мной извиниться? Мне нужны глубокие извинения, Оля.

Он насмехается. Он преподает мне жестокий урок, что я не просто заигралась, я в край обнаглела, но он меня действительно перевоспитает и укажет мне мое место. У его ног. Либо метафорично, либо буквально.

Сглатываю:

— Я научу Фаину премудростям моих кексиков, — мило улыбаюсь, в внутри кричу от ужаса. — Там ничего сложного. Справится и будет тебя радовать по утрам кексами на завтрак.

— Завтра отправлю к тебе Диму, — Марк смачно откусывает от кекса почти половину.

Жует, довольно прикрывает глаза и бубнит:

— Вне всяких похвал.

Делает глоток крепкого черного чая.

Когда ему станет скучно?

Когда эти издевательства и унижения его перестанут радовать и почесывать его раздутое мужское эго.

— А то он все-таки тоже волнуется, как ты тут, — Марк отправляет вторую половину кекса в рот.

Жует, опять делает глоток чая, а я смотрю перед собой в одну точку и не шевелюсь.

Однажды я шутила со своими девочками, что каждой женщине хочется рядом жесткого мужика, который совершенно не интересуется твоим мнением.

Он умеет приказывать, он умеет подчинять, он пугает, но дико возбуждает. Это обсуждение случилось в “читательский час”: мы делились мнением о книге, которая рассказала нам о мрачном и жестоком мафиознике и невииной героине в его страстном и безжалостном плену.

Шмыгаю и опять замираю.

Я же не знала, что у меня муж такой же.

Господи, я эту книгу читала, пока у меня под боком спал Марк, не подозревая о том, что его жена читает, как его “коллега” натягивает по самые помидорчики придурошную героиню.

Я все пальцы искусала и перевозбудилась, но Марка не стала тормошить. Пошла в ванную комнату и там сбросила напряжение, ведь игрища с Марком посреди ночи были для меня утомительными.

Пока его разбудишь поцелуями и ласками, пока он поймет, чего я от него хочу… Поэтому я и побежала на цыпочках в ванную, вдохновленная воображаемым Розарио.

— Ты чего такая красная сидишь? — Марк слизывает крошки кекса с пальцев. — О чем задумалась?

Да, всем понравился Розарио, и “читательский час” нашего уютного женского клуба был занят охами и вздохами по вымышленному мужику.

Перевожу взгляд на Марка.

Какова вероятность того, что он сейчас в курсе о каждой мелочи моих встреч с “девочками”, к которым он меня в последний год очень неохотно отпускал?

— С сыном нашим веди себя прилично, — заявляет он. — Помнишь, да, не надо его настраивать против меня?

— Помню.

— Ты такая покладистая, — отставляет чашку с остатками чая. — Любо-дорого смотреть.

— Ты меня пугаешь, — честно признаюсь я. — Это все из-за страха.

— Меня устраивает, — Марк вальяжно откидывается на спинку стула. — Не зря же говорят, что хорошую женщину можно воспитать только страхом.

— Фаина тебя тоже боится?

Прикусываю язык, а Марк прищуривается. Усмехается, и я не могу понять, эта усмешка говорит мне мне об одобрении или недовольстве?

— Ее заводит страх, — Марк обнажает зубы в хищном оскале. — Она с самой первой встречи поняла, кто я.

Стискиваю зубы.

Вот как? Какая-то тупая прошманда сразу поняла, что Марк бандюган, а я была наивной дурочкой десятки лет?

— И ей нравится быть в позиции подчинения, — задумчиво продолжает Марк.

Я едва сдерживаю в себе порыв схватить чайник и выплеснуть кипяток в самодовольное лицо, но нельзя.

— А мне вот не нравится, — тихо отвечаю я. — Марк, я хочу уважения…

— Я тоже, — опять ухмыляется, — вот я тебя уважению и учу.

Встает и подхватывает со спинки пиджак, который затем накидывает на плечи. С хрустом разминает шею, снисходительно глядя на меня:

— Фаину к тебе вечерком закинут, — делает паузу, — ты обещаешь мне быть терпеливой и милой?

— Зачем тебе все это?

— Я задал тебе вопрос, — его голос становится ледяным и острым.

Эта перемена тона меня резко отрезвляет, и я вновь чувствую укол страха где-то под желудком.

Надо запомнить главные правила игры с Марком: не перечить, голос не повышать и не проявлять агрессию, будто он дикий бешеный зверь.

— Да, — вновь смотрю перед собой и медленно выдыхаю. — Я помню, ты не хочешь ссор и всей этой женской возни с интригами.

— Вот и умничка, — оправляет полы пиджака.

Затем он резко наклоняется ко мне, но я не дергаюсь, пусть сердце и подскакивает высоко-высоко.

— И насчет чужих вялых огурцов я не шутил, — его тихий голос обжигает кожу. — Ты будешь у меня гордой одинокой разведенкой. Глубоко приличной дамой, которая после развода не станет позорит ни мужа, ни саму себя.

— Я поняла, Марк… — сипло отзываюсь я.

— А если не поняла, то я тебе в красивой коробочке зубы и ногти подарю, — я чувствую его улыбку. — Поэтому не ищи лишнего внимания. Я буду в курсе о каждом твоем шаге, Оля, о каждом твоем слове. Стоило, конечно, раньше под колпак тебя посадить, но я тебе доверял, Оля.

— Привет, — перед порогом маминой квартиры стоит Фаиночка и мило так улыбается. — Пустишь?

Волосы собраны в высокий хвост: лицо и шея открыты. Косметики минимум, но ее кожа все равно сияет будто изнутри, а ее пухлые губы будто стали сочнее и больше

Я хмурюсь.

Я понимаю, что губы у Фаина не из-за жидкой помады опухли. Не-а.

Вероятно, она перед тем, как отправится ко мне, поработала своим ртом. Порадовала моего мужа губами и языком. Поэтому кровь и прилила к рабочему инструменту.

Вот же шваль бессовестная.

Сжимаю ручку двери и борюсь с желанием вцепиться в ее волосы с криками, что она бессовестная шлюха и мразь, но вместо этого я тоже улыбаюсь:

— Привет.

Окидываю ее быстрым взглядом. Вместо джинс и маечки с глубоким декольте — платье из пудрового шифона до колен и бежевые туфельки-лодочки.

Одета скромно, но все равно выглядит вызывающей шлюхой, которой так и хочется прочитать лекцию, что надо одеваться прилично.

— Проходи, — отступаю в бок. — Ты же тут по делу.

Может быть, Фаина сама в беде?

Может быть, Марк вынудил стать его любовницей угрозами, что убьет, например, ее сына?

Может быть, у нее не было никакого выбора, как и у меня сейчас?

— Да, по делу, — соглашается Фаина и проходит в прихожую.

Аккуратно снимает туфли и оставляет их в сторонку.

Закрываю дверь.

Что если Фаина мне не враг, а союзник? Оглядываюсь. Прищуриваюсь на Фаину в желании угадать ее мысли и душу, но я все равно вижу перед собой наглую шмару без стыда и совести.

А кем она видит меня?

Постаревшей дурой, которая потерялась в этой жизни из-за женской наивности в то, что мой муж — обычный бизнесмен?

— Теперь хоть буду знать рецепт твоих удивительных кексов, — неловко смеется.

Она сейчас попыталась обстановку разрядить или все же хотела тайком и завуалированно укусить меня за больное?

Она занимает мое место, и теперь она будет на завтраки радовать Марка кексикам с жидкой шоколадной начинкой, за которую он, по его словам, готов был душу продать.

Но кто же думал, что он сам оказался Дьяволом?

Меня от макушки до пят продергивает ревность, когда я представляю Фаину в коротком переднике с белыми рюшами и робкой улыбкой. Она протягивает тарелочку с кексиком Марку, стоя на коленях…

Вот же дрянь.

— Ну да, теперь ты будешь готовить кексы вместо меня…

В своей тихой интонации я прячу издевку, что она будет для Марка суррогатной копией, и любой нормальной женщине было бы неприятно и унизительно учить у почти бывшей жены ее рецепт.

— Все мы к чему-то привыкаем, — Фаина очаровательно улыбается, — многие привыкают и любят, например, мамины пирожки или тортики… Я понимаю эту тягу к знакомому и вкусненькому из родных рук.

Я возмущенно распахиваю ресницы.

Она только что мило намекнула, что я была для Марка не женой и любовницей, а мамой с вкусными кексами?!

Ни одного противного слова не сказала, а чувствую я себя так, будто меня помоями облили.

Марк привык к моим кексам, как к маминым пирожкам? Вот как, значит?

Хочу выволочь Фаину за волосы на лестничную площадку и спустить пинками с лестницами, но потом я обязательно пожалею о своей агрессии.

Марк обязательно меня накажет… Ну или сочтет, что раз я ревную, то хочу обратно под его крылышко. Просто не могу прямо об этом сказать. Стесняюсь.

— Руки помой, — командую я и шагаю мимо Фаины на кухню, горделиво вскинув подбородок. — Я уже все приготовила для нашего мастер-класса.

— Я честно думала, что ты не согласишься, — следует нахалка за мной на носочках, — я же тебе не подружка…

Я резко останавливаюсь, и Фаина чуть не врезается в меня. Когда я оборачиваюсь, она медленно отступает:

— Да, не подружка, но у меня нет выбора, — натягиваю улыбку. Мышцы лица болят. — Ты права.

— Но мы можем, если не дружить, то хотя бы терпеливо друг к другу относиться…

Я вопросительно вскидываю бровь. Если я ее зарежу, то как поступит Марк?

— Марк против грызни, — Фаина вздыхает. — И я его поддерживаю в этой идее.

— Какая ты мудрая… — цежу сквозь зубы.

— Да, у меня тоже можно кое-чему поучиться, — нагло подмигивает мне. — Идем, мне выделили все полтора часа на встречу с тобой. Надеюсь, уже сегодня вернусь к Марку с его любимым кексиками.

Ради сына я должна быть терпеливой.

И еще ради собственной шкуры.

Если я сейчас затыкаю Фаиночку ножом, которым отрезаю кусок мягкого сливочного масла, то я попаду либо в тюрьму, либо в подвал к Марку, который будет учить меня, что убивать его любовниц плохо.

Хорошие девочки так не поступают.

— Вот столько масла надо? — Фаина ножом отмеряет масла чуть больше, чем надо.

— На пять миллиметров меньше…

Она послушно подчиняется и прикусывает кончик языка.

Красивая, стерва.

Порочно красивая. Я такой никогда не была, а мне всегда хотелось. Я не то, чтобы была серой мышкой, но мне приходилось вытягивать свою бледную внешность правильным макияжем, одеждой, аксессуарами, а Фаине можно мешок надет, и будет красавицей.

Бесит.

— А как вы с Марком познакомились? — спрашиваю я, когда мы начинаем уже вмешивать муку в сладкую яичную смесь.

Стараюсь говорить мило и тихо. Короче, прикидываюсь дурочкой, которая задает вопрос без злого умысла. Просто из любопытства.

— Марк просил не обсуждать наши отношения, — Фаина делает неуклюжий взмах венчиком и поднимает облачко муки.

Ойкает и виновато смотрит на меня, замерев, как испуганный зверек, но это всего лишь игра.

— Ничего страшного…

— Но мне все страшно, — слабо улыбается она и издает короткий смешок, — вздруг ты меня на этой кухне прикончишь?

Она, что, научилась читать мои мысли?

Смеется и возвращается к жидком тесту, в которое понемногу добавляет какао:

— Я шучу, — пожимает плечами, — но, — косится на меня с наигранной опаской, — бывшие жены иногда срываются… Развод — это же не шутки…

Да она напрашивается.

Может, у нее сейчас такой план: выбесить меня, получить порцию моей агрессии, чтобы потом побежать и поплакать в могучую суровую грудь Марка?

— Я еще не бывшая жена, — говорю я и откладываю венчик, — Фаина, чуть помедленнее помешивай тесто. Спешка испортит результат.

— Мне тут историю рассказали о тетке, которая мужа бросила на обочине умирать, — Фаина игнорирует мои слова, — а после еще и свекровь прибила, — качает головой, — в дурку угодила, — смотрит на меня, — тетке пятьдесят пять лет, а ума нет. Может, это ранняя деменция у некоторых? Или климакс так бушует, что мозги отключаются.

Я прищуриваюсь.

Вот же стерва.

О климаксе заговорила и намекнула, что я могу быть из тех женщин, которые после пятидесяти лет сходят с ума.

Ловко.

Знает, на что давить, ведь вопрос угасания фертильности для каждой женщины — болезненный и страшный вопрос.

— Кстати, если что, — Фаина опять ласково улыбается, — у меня есть хороший гинеколог. Он моей маме помог при климаксе. Ее сильно накрыло, и она так резко постарела, но все подправили.

Я не стану реагировать на наглые провокации.

Да, мне пятьдесят. Да, у меня скоро сложный и опасный период в жизни, но я к нему готова, и я не буду сейчас впадать в истерику.

Да, мне пятьдесят. Мне мои года не отменить.

— Спасибо, Фаиночка, — киваю я, — но ты о тесте забыла со всеми этими разговорами о климаксе.

— Да, точно, — очаровательно охает, и вновь ее венчик движется по дну глубокой пластиковой миске. — Надеюсь ты не обиделась… А то…

— Что?

— Пожалуешься Марку, наябедничаешь, что я такая, нехорошая, назвала тебя старой истеричкой, хотя я такого и в мыслях не думала… — обиженно шмыгает. — Женщины часто придумывают лишнего…

Я напряженно ломаю плитку горького шоколада, который я планирую растопить со сливками для начинки.

— Если я пожалуюсь, то Марк тебя накажет, что ли? — спрашиваю холодно.

— Не буду я тебе и о таком рассказывать, — смеется и плечом меня толкает, будто она она моя подруга. — Ты смешная, а говорила, что не подружимся…

Я сама тоже могу попасть в дурку.

Я все изнутри сгорела до черной копоти ненависти и гнева. Руки трясутся, дыхание перехватывает.

— Кстати, я с Димой тоже подружилась, — Фаина поднимает венчик и с него капает густое тесто, — серьезный мальчишка. Прям копия отца… — опять смотрит на меня, — обещаю, не буду я для него злой мачехой. У меня же самой сынок, и я знаю, какие пацаны в этом возрасте колючие, но чувствительные.

Значит, с Димой подружилась.

С моим сыном.

Она теперь живет под одной крышей с моим сыном, и ее слова о том, что она знает, какие мальчики чувствительные в его возрасте, явный намек: она настроит его против меня.

Она хитрая дрянь, и я чувствую, что она та мерзкая бабища, которая может стать сложному подростку старшей подругой, потому что она “современная, безбашенная и клевая”.

А мамы редко бывают клевыми.

— И сколько ждать? — Фаина сидит на корточках перед духовкой и внимательно вглядывается за стеклом дверцы. — Блин, это мои первые кексы, и такие очаровашки получились. А запах какой… ммм…

— Прости, я отлучусь, — тихо говорю я. — В уборную.

Торопливо выхожу из кухни. Прикрываю за собой дверь и кидаюсь в туалет, в котором запираюсь.

Приваливаюсь к холодной кафельной стене и медленно оседаю на пушистый коврик, спрятав лицо в ладонях.

На меня волной нахлынула паника и ужас перед жестокостью Марка, который показал мне, на что способен.

Да, он сейчас меня воспитывает.

Если захочет, то я сяду за один стол с его любовницей и назову ее подругой. Если он захочет, то он заставит смотреть, как развлекается в кровати с Фаиной.

И я совершенно не знаю, как быть с ним.

Все мои женские уловки, хитрости, манипуляции оказались большой наивной глупостью, и он, по сути, их лишь терпел и подыгрывал, пока мои игры в роковую красавицу были милыми.

А потом я охамела.

Всхлипываю и лезу в карман домашних штанов.

Достаю телефон и дрожащими пальцами снимаю блокировку. Захожу в телефонную книгу, и мой палец замирает над “Маркуша”.

Вспоминаю, как этот самый “Маркуша” ломает пальцы, и нажимаю три точки в углу экрана.

Переименовать. Срочно переименовать.

Фантазия рисует жуткую сцену: Марк наблюдает за тем, как темные фигуры в лесу закапывают живого человека и принимает мой звонок. Он продолжает наблюдать за работой своих парней и слышит в трубке:

— Маркуша… Я не могу выбрать, какие туфли купить…

Господи. Всхлипываю и переименовываю Маркушу на Марка, а после нажимаю кнопку вызова.

— Оленька, — в дверь стучит Фаина. — Ты в порядке? Я тебя не обидела?

— Все в порядке, — кусаю ногти, напряженно вслушиваясь в гудки. — Иди следи за кексами. Через пять минут их надо достать.

— Поняла.

Пятый гудок, шестой, и я хочу уже сбросить звонок, но Марк все же отвечает:

— Да, Оля?

— Хватит.

— Не понял.

Прижимаю ладонь к глазам, из которых текут слезы. Память под вздох ожидания на другом конце оживает теплым и светлыми видением, в котором Марк в воскресное утро готовит завтрак и корчит смешные рожицы двухлетнему Диме.

Дима смеется, а из гостиной доносятся песни Яны и Лены, которые устроили утреннее караоке.

— Прошу, хватит, — сипло шепчу я.

Тот Марк и сегодняшний — разные мужчины, и я отказываюсь верить, что мой Маркуша — беспринципный жестокий урод, который останется равнодушен к моим мольбам остановиться.

— Фаина чудит? — небрежно спрашивает Марк.

— Нет… господи, нет… — всхлипываю я. — Марк, я все поняла… Я поняла, что ты страшный и опасный… Поняла… Не надо так со мной. Я не хочу дружить с твоей любовницей. Это унизительно, Марк. Неужели ты не понимаешь?

— Я жду твои кексики, Оля, — Марк не покупается на мои слезы, — правда, теперь они станут не совсем твоими, но это твой выбор.

Гудки и я прижимаю телефон к груди.

— Оля, — подает опечаленный голос Фаина за дверью, — я же тебе не враг. Оля… Послушай меня…

Она делает паузу и ждет, когда я отвечу.

Я встаю, поправляю волосы и открываю дверь. Мрачно смотрю в большие красивые глаза Фаины. У нее длинные густые ресницы.

Ловлю себя на мысли, что с удовольствием повыдергивала эти ресницы одну за другой стальным раскаленным пинцетом.

— Что?

— Мы должны объединиться, Оля, — Фаина слабо улыбается. — Я понимаю, что тебе вся эта ситуация неприятна. Ты ревнуешь, тебе больно… и тебе бы зализать раны, а мне… мне тоже хочется немного иного. Я тоже не хочу, чтобы Марк воспитывал или наказывал тебя. Я тоже хочу, чтобы ты была просто бывшей, с которой он видится редко и только на семейных праздниках.

Сжимаю телефон.

— Я хочу, чтобы он был только моим. Я не хочу делиться нашими отношениями с бывшей женой. И тебе это тоже выгодно, ведь так?

Я молчу. Меня начинает трясти от гнева.

— Делай все, как приказывает Марк, — Фаина касается моей руки. — И давай работать в команде.

— Мама и папа разводятся, — говорит Яна, печально глядя в объектив, — эта новость для меня оказалась тяжелой, но… — она с натугой улыбается, — у нас был серьезный семейный разговор, на котором мы все, конечно, поплакали, — шмыгает и прижимает платок левому глазу, — да, разговор был сложный… нам пришлось быть очень честными, открытыми…

Я ставлю видео на паузу.

Ложь.

Ни одного слова правды в видео-обращении Яны к своим подписчикам.

— Ну, в принципе, — говорит Лена и похрустывает стеблем сельдерея, — Янка неплохо так справилась. Вышло грустно, но… очень трезво… — вздыхает, — с позиции взрослого ребенка.

— Спасибо, — бурчит Яна, свернувшись калачиком на диване, — но это все равно будет бомба… она все взорвет к чертям…

Лена сосредоточенно хрустит сельдереем, а затем заявляет:

— Это будет топ всех твоих роликов. Люди любят такие видео. Любят обсасывать чужие разводы.

— Но мой аккаунт не разводах, Лена! — Яна взвизгивает и садится. — Мой контент о счастливой большой семьи, и теперь этот ролик, — она вскидывает руку в сторону телефона, который молча сжимаю, — будет прощальным! Будет последним! Ты не понимаешь, что ли?!

Закрываю глаза и медленно выдыхаю.

Не успела я прийти в себя после Фаины, которую спровадила час назад с готовыми кексами, как мои дочери приехали и решили устроить мне грандиозный скандал.

— Можно было контент раскрутить на разводе мамы и папы, — Яна вскакивает на ноги. — Да, и это гарантировало кучу просмотров, ведь сейчас в интернете все кругом разводятся, изменяют и страдают, но это не мой случай! Папа четко дал понять, что это будет последний ролик!

— Ну и правильно, — Лена усмехается и опять откусывает от стебля сельдерея внушительный кусок. Бубнит через громкий сочный хруст. — Мне тоже не нравилось, что ты везде с камерой лезешь, когда мы вместе собирались. В последнее время ты же никому покоя не давала!

— Да пошла ты!

— Сама пошла, — Лена смеется.

— Хватит, девочки, — шепчу я. — И, Лен, — поднимаю взгляд, — тебе будто все равно, что мы с отцом разводимся. Знаешь, я даже удивлена твоему хладнокровию.

— Мои слезы тебе как-нибудь помогут? — Лена садится напротив в глубокое кресло, на которое накинуть яркий желтый плед. Помахивает стеблем сельдерея, вглядываясь в мои глаза, — да ты и сама не плачешь.

— Наверное, уже поплакала, — Яна возвращается на диван и зло смотрит на Лену, — и опять я разгребала их скандал. Это я была с ними, когда они весь этот кошмар устроили! Не ты! Ты у нас была в Испании!

— Я не отдыхала, если что.

Лене двадцать два. В этом году хочет поступить в магистратуру, и пару недель назад Марк отправил ее в Мадрид, чтобы она прошвырнулась по местным университетам, лично побеседовала с ректорами, преподавателями, студентами и узнала, как обстоят дела с арендой квартир.

Он не хочет, чтобы доча жила в общежитии.

Пару часов назад вернулась из солнечной Испании, и водитель Марка сразу отвез ее ко мне, а потом после нашей встречи заберет домой.

Домой к папе, Диме и Фаине, которая горячо желает занять мое место. Место жены и хозяйки нашего дома.

— Лен, ты не останешься со мной? — всматриваюсь в лицо дочери. На загорелых щеках появились веснушки.

Вопрос глупый.

Она не останется, ведь не я оплачу ей учебу. Не я сниму квартиру в Испании, о которой она мечтает с четырнадцати лет, и не я буду отправлять ей деньги каждый месяц на жизнь в Мадриде, который считается одним из самых дорогих городов.

— Я должна вернутся домой, мам, — она хмурится. — Папа ждет меня и я не пойду против него. И главное, какой в этом смысл?

— Быть на моей стороне? — неуверенно спрашиваю я. — Показать отцу, что так нельзя поступать… Лен, он мне изменял, и дома тебя ждет его шлюха.

— Па, кстати, не хотел развода, — Яна скрещивает руки на груди. — Предлагал маме подумать и пороть горячку, но это же, — повышает голос до осуждающих ноток, — мама!

— Ясно, — Лена откидывается назад и хмурится на меня, — а я от отца не побегу, мам, и я, знаешь, не удивлена, что у него появилась другая.

Я возмущенно задерживаю дыхание.

— Ты же его достала, мам, — Лена громко цыкает. — Хочешь сказать, что нет? Я все ждала, когда рванет, и вот рвануло. Да, поэтому я не удивлена, но я прекрасно понимаю, что сейчас не стоит папу злить, и я не буду этого делать. Я же не дура.

— Ты бы вместо того, чтобы обижаться, мам, — сказала Яна перед тем, как с сестрой оставить мне в квартире мамы разбитой и мрачной, — подумала, кто отцу о твоих тупых лекциях доложил.

Вот сижу я сейчас за длинным столом на втором этаже в одном из столичных кафе: панорамные окна, белые стены с абстрактной лепниной и высокие потолки, что художественно забрызганы золотой краской.

За этим столом сидят и мои “курочки”. Внимательно изучают меня, а я пытаюсь угадать, кто мог спровоцировать всю эту лавину, которая погребла мою семью?

Пятнадцать женщин. Пятнадцать моих преданных последовательниц, которые со мной почти со дня основания нашего “женского клуба”.

Я их называла семьей.

Я в курсе многих их семейных передряг, романов, трагедий и даже интимных болезней. Господи, да с некоторыми из них у нас один гинеколог.

— Оленька, — обращается ко мне Света. Моя ровесница, волосы красит в черный, а губы — в красный, — ты какая-то задумчивая сегодня.

— Я развожусь.

Воцаряется гробовая тишина. Пятнадцать пар глаз устремлены на меня. Не моргают. Шульгина Ирина, вечная одиночка, которая за все свои сорок пять лет не была в долгих серьезных отношениях, аж рот открывает.

— И… это не главная новость нашего завтрака, — натянуто улыбаюсь. — Наш женский клуб с сегодняшнего дня закрыт.

Так и не моргают. И уже открыть не один рот, а пять.

Если я сейчас расплачусь, то мои девочки кинуться меня успокаивать, заверять, что все будет хорошо и что они меня не бросят в беде.

Но я не хочу этого.

Не хочу быть жалкой разведенкой, которая наматывает сопли на кулак и воет, что ей страшно и одиноко.

Я должна закрыть женский клуб достойно. Как приказал Марк.

Только сейчас я понимаю, что это его очередная проверка, как я выйду из ситуации, в которую я сама себя загнала.

Заистерю в присутствии подружек?

Нажалуюсь и попрошу их помощи, ведь среди них есть девочки непростые. У кого-то в родственниках адвокаты, у кого-то есть знакомые в полиции, у других есть связи в женских приютах, где находят защиту женщины от жестоких мужчин.

Вероятно, Марк уже навел справки на каждую из моих куриц и ждет, а воспользуюсь ли нашей дружбой, кинусь ли просить о помощи и стану ли рыдать о том, что мой муж — садист и бандит?

Объявлю ли я ему войну?

Думаю, ему самому любопытно, пройдет ли мой “женский клуб” проверку. Помогут ли мне мои девочки, к которым я убегала от него и которым лгала, что его создала я?

Он играет со мной.

Буду ли сопротивляться? Подставлю ли других людей? Или окажусь сама тупой курицей, которой помощи не окажут, но только поохают и паахают?

— Оленька, что случилось? Или ты просто шутишь?

— Не шучу. Я развожусь. И официально заявляю, что все мои слова о семейной жизни, браке, взаимоотношениях между мужчиной и женщиной, были лишь красивой ложью, которую приятно слушать и только. Я водила вас за нос. Говорила лишь то, что понравится вам, и набивала себе цену.

Прячу дрожащие руки под стол.

Марк учит меня брать на себя ответственность. Марк учит меня сдержанности в общении с посторонними. Марк учит меня, что женская болтливость может навредить семье.

— Оленька, но… почему вы так с Маркушей резко разводитесь?

— С Марком, — мрачно поправляю. — Маркушей мой муж должен был быть только для меня.

Марк учит меня, что я давно уже, по сути, “подложила” его под весь женский клуб, ведь для каждой из них он был Маркушей.

— Загулял?

— Или ты загуляла?

— Оля, как же так… такая крепкая семья была.

— Что же случилось, Оля. Не молчи. Мы рядом, мы выслушаем.

Не курицы. Нет.

Стервятницы.

Вот кто они. И сейчас я вижу это четко и осознанно: они жаждут подробностей нашего с Марком развода.

Они хотят каждую деталь моей семейной трагедии. Да, они пожалеют. Может быть, даже кто-то постарается помочь, но лишь после того, как я поделюсь с ними слезами, ревностью, криками, какой Марк козел.

— Наш развод касается только меня и Марка, девочки, — мило улыбаюсь через силу, — клуб закрыт.

Что же, Марк элегантно подвел меня к тому, что я теперь больше никогда и ни за что не стану болтать о своей личной жизни.

Личное — это личное.

Спасибо, Марк, урок усвоен. Какой урок будет следующим, мой милый? Что ты приготовил для меня еще? Какую проверку.

Вздрагиваю, когда в сумочке вибрирует телефон. Торопливо выхватываю его и в ужасе смотрю на экран, на котором высветилось имя “Марк”.

Не к добру.

— Алло? — под внимательными взглядами прикладываю телефон к уху.

— И где ты? — начинает без приветствий. — Я сына нашего привез, Оля. Чтобы через десять минут была на месте.

— Я не успею, Марк.

— Пятнадцать, — сбрасывает звонок.

— Я дома! — врываюсь в квартиру и пытаюсь отдышаться.

Я еще никогда прежде никуда так не торопилась. Дыхалка на пределе. Ноги трясутся от слабости. Легкие горят.

Я всю жизнь была неспешной. Царственно медлительной, и никогда не приходила вовремя. На любую встречу или свидание опаздывала.

Ну, знаете эту женскую мудрость, что настоящая женщина никогда не придет вовремя. Она всегда задержится, чтобы мужчина понервничал.

Если я опоздала, то Марк может психануть и больше не будет у меня встреч с сыном.

Смотрю на экран смартфона. Я уложилась за пятнадцать минут.

Понимаю, что Марк был в курсе, где я была и четко рассчитал, за сколько минут я буду на месте.

Он дрессирует меня.

— Я же говорила, что она успеет, — слышу голос мамы.

Теперь я замечаю в прихожей мамин красный чемодан с яркой наклейкой “Бабулита едет отдыхать, сосунки”.

Да, мама у меня с прибабахом, который проявляется всегда очень внезапно и неожиданно. Отличный пример ее легкого безумия — красный чемодан с сомнительной наклейкой.

— Ну, что ты такой мрачный, Маркуша? — воркует на кухне мама. — Пришла же. И не опоздала. Вон как дышит. Как бизон после марафона.

— Даже странно, что такая одышка, — отвечает ее Марк и хмыкает. — По утрам каждое утро бегает.

— Ну, любят женщины приврать! — охает Мама. — Я вот тоже все говорю, что мне пятьдесят.

В молчании Марка я слышу полное недоумение. Я делаю судорожный выдох, сглатываю в попытке унять жжение в груди и скидываю туфли:

— Где Дима?!

— В магазин его отправила. У тебя тут кроме кексов ни черта нет! — повышает голос. — Зачем тебе столько кексов?

Мама выходит ко мне в прихожую. Не успела вернуться, но под глаза уже налепила мои патчи. Подплывает вплотную, сердито поправляя фартук на талии и зло шепчет:

— Тебе надо бы муженька удивлять, какая ты хозяюшка, а ты… сладкое жрешь.

— Это я вчера его шлюху учила печь кексы, — выдыхаю маме на ухо. — Это не я сладкое жру, а твой любимый Маркуша. Это он сладкоежка по утрам.

Меня трясет, но уже не от слабости и одышки, а от злости.

Я для Марка — враг. Для дочерей — дура. Для матери — идиотка. Для сына — старая клуша.

Никто меня в моей семье не поддерживает и не понимает. Я — одинока. Я противостою не только Марку, который с цепи сорвался, но и против всей семьи.

— У тебя совсем мозгов, — мама шипит мне в щеку, — раскрывать свои секреты другой женщине?

— Надо признаться, что Фаина сегодня с утра спекла те самые кексы, — скучающе отзывается Марк, — а я, признаться, ожидал, что Оля решит немного подерзить мне.

Он, что, разочарован? Он ждал того, что я обману Фаину с рецептом?

Или мне показалось?

— Ничего особенного в этом рецепте нет, — стягиваю с шеи шарф и накидывает на крючок вешалки.

— Теперь нет, — разочарованно фыркает мама.

— Соглашусь с твоей мамой.

Сжимаю плечи мамы и отодвигаю ее в сторону, а затем шагаю на кухню, где у окна скучает Марк.

— Я закрыла клуб, — отчитываюсь с дрожью в голосе. — Объявила о нашем разводе, но тебе, вероятно, и так донесут, что было мной сказано, да?

— А ты сказала что-то, что меня опять разочарует? — Марк оглядывается и улыбается. — Или была осторожна?

Я готова упасть перед ним на колени и взмолиться, чтобы он сжалился надо мной, но вряд ли он услышит мое отчаяние, ведь он решил раздавить обнаглевшую женушку за ее отказ “сохранить семью”.

— Нет. Я была предельно официальна, — прячу трясущиеся руки за спину, — никаких подробностей. Никакого грязного белья.

— Умничка, — вновь смотрит в окно.

Понимаю, что он напряжен, и причина этому напряжению — не я. Поднимается нехорошее предчувствие, и я кидаюсь к окну.

Замираю.

На детской площадке Дима отбивается от трех парней: один с разбитым носом пытается встать из песочницы, второй получает в живот ногой, а третий заходит сбоку. Но пока второй летит в кусты, Дима с резкого разворота наносит третьему в лицо удар кулаком.

Рядом валяется пакет, из которого высыпалась картошка, несколько жестяных банок и яблоки.

— Какого черта?! — взвизгиваю я и хочу кинуться на помощь сыну, но Марк рывком прижимает к себе и фиксирует меня за шею локтевым сгибом. Выдыхает в ухо:

— Во-первых, там мои парни следят за этой возней, — я ощущаю всем телом его напряжение, — во-вторых, сейчас наш мальчик, ставит свой авторитет среди местных лошков. Раз его мать теперь живет тут, тот этот двор будет его.

— Ты чокнутый…

— Сразу против троих быканул, — он улыбается мне в ухо, — и троим наваляет. Они сами его что-то сказали, когда он проходил мимо.

— Так нельзя… Ему всего шестнадцать…

— Уже шестнадцать, — Марк усмехается. — Знаю, Оля, ты про сына вещала, что он у тебя хороший мальчик-отличник, но у этого мальчик отлично поставлен удар. Ты посмотри на него. Настоящий львенок.

— Дима, так нельзя!

Дима молча поливает разбитые в кровь костяшки перекисью над раковиной. Марк сидит за столом и пьет черный крепкий кофе.

— Дима… — хочу помочь сыну в обработке его ран.

Он переводит на меня такой тяжелый и мрачный взгляд, что я испуганно отступаю.

— Я сам, мам, справлюсь, — четко проговаривает он.

В его глазах еще горит адреналин и ярость.

— В следующий раз ты не должен сам марать руки, — заявляет Марк, и я в ужасе на него оглядываюсь. Он делает глоток и лениво продолжает. — Должна быть четкая иерархия. Ты не вышибала.

— Понял, пап.

— Ты что несешь, Марк?

— У тебя сын не тот соплежуй, о котором ты рассказывала, — Марк поднимает на меня предостерегающий взгляд. — Он очень серьезный парень, Оля.

— Мам, — в поиске поддержки оглядываюсь на маму, которая раскладывает покупки Димы в холодильник.

— Может, Димка тут порядок с этой шоблой наведет, — закрывает дверцу холодильника и сердито смотрит на меня. — А то эти укурыши совсем совесть потеряли. То в подъездах ссут, то на стенах письки рисуют! То свои тупые песни по ночам поют! Матерятся! Харкают! Деньги у детей отбирают! Устроили тут свое опэгэ.

— Да твой зять сам бандит! — вскрикиваю я и вскидываю руку в сторону Марка. — Он пальцы людям ломает!

— Не просто так ломает! А за тупую курицу-жену! Правильно сделал! Я бы еще сама добавила! — мама повышает голос. — И Кольке этому тоже по его харе тупой несколько раз двинула. Приперся стручок свой пристроить!

— Мама!

— Это хорошо Марк был дома! — продолжает кричать. — Все ему культурно объяснил.

— Культурно объяснил?! — охаю я. — Да он ему нос сломал.

— Каким был слабаком этот Колька, таким и остался! Вот нос ему и сломали! — мама подбоченивается. — Противный мужик. Ничего не добился! Пятьдесят лет и к матери старой вернулся жить! Позорище! И это она, — мама грозит мне пальцем, — подослала его к тебе!

— Конечно, надо же сыночка пристроить, — усмехается Марк и его губы вновь касаются края чашки.

— Это какой-то абсурд, мама. Он мне изменяет, — вскидываю руку в сторону Марка, — он притащил свою шлюху в наш дом.

— Это ты допустила, когда решила ко мне под юбку спрятаться!

Димка над раковиной встряхивает руками и тянется к аптечке. Выхватывает бинт из нее:

— Фаина приставучая чуток, — вздыхает. — Пап, мне не нужна вторая мамочка. Мне хватит одной за глаза.

— Я поговорю с ней, — Марк кивает. — Хочет подружиться, Дим, и наладить контакт с тобой.

Я чувствую себя дурой.

Все вокруг против меня, и скоро я точно сама поверю в то, что Марк ничего такого не натворил.

Ну, подумаешь, бандит, но свой же. Родной, любимый, и это я должна его направлять на путь праведный без сломанных пальцев и без любовниц.

Ну, подумаешь изменял. Сама виновата. Когда у вас с Марком была последняя физическая близость с громкими стонами, слезами удовольствия и тихими мольбами не останавливаться?

Когда книжные мужики и пальцы заменили мне Марка окончательно и бесповоротно?

Не в этом причина. Я встряхиваю волосами, прогоняя мысли о соитии с бессовестным мужем, эротических книгах, играх пальчиками в туалете и ванной с фантазиями о несуществующих мужиках.

— Вот чему ты учишь нашего сына? — спрашиваю я, наконец, совладав с мыслями в моей глупой бедовой голове. — Тому, что жену можно заменить на любовницу? Что любовница может стать хозяйкой в доме?

Дима резко разворачивается ко мне и, зло прищурившись, наматывает на ладонь бинт:

— А ты чему учишь, мама? — он усмехается точь в точь как его отец. — Что жена может бросить дом? Что может позволить какой-то шлюхе занять свое место? Учишь тому, что женщины в принципе не способны бороться? Лишь убегать, рыдать и истерить?

— Ты позволишь ему так говорить со мной? — восклицаю я в сторону Марка, который вскидывает бровь.

— Покажи чудеса воспитания шестнадцатилетнего парня, — жестоко усмехается он. — Что ты за меня прячешься? Только пару минут я был отцом-монстром, которого надо лишить родительских прав, а сейчас внезапно требуешь, чтобы я его утихомирил. Опять ждешь, чтобы я опять твой авторитет перед сыном за уши притянул? Очень удобно, — скалится в улыбке, — облить меня сначала грязью, а после топать ножками, — встает и поправляет галстук, — давай-ка ты в этот раз сама попробуешь найти с сыном общий язык. Покажи мне класс от супер-мамочки.

— В этот раз я шлюху пропустил мимо ушей, Дима, — говорит тихо Марк. — Ты был после драки, на адреналине, но в следующий раз выражайся иначе.

— Как именно?

Да, я стою и подслушиваю Марка и Дима у закрытой двери. Рядом напряженно пыхтит мама. ей тоже любопытно, о чем ее любимые зятек и внучок так серьезно беседуют.

— Ты бы мог, например, сказать маме… — Марк задумывается на секунду и продолжает, — ты позволишь другой женщине хозяйничать в нашем доме?

Мама одобрительно кивает, и я прям слышу ее мысли “Какой Марк воспитанный и сдержанный мужик”.

— Думаю, что фраза другая женщина твою маму заставили бы задуматься куда серьезнее, чем просто шлюха.

Я возмущенно распахиваю глаза.

Он прав. Если бы в Дима назвал в ярости Фаину не шлюхой, а другой женщиной, то я возмутилась куда сильнее, ведь тогда бы это означало, что наш сын не видит врага в той, кто заняла мое место.

— Конечно, зависит, чего ты добивался в своей претензии, — вздыхает Марк. — Оскорбить Фаину? Но ее тут не было, и она не слышала твоего пассажа. Оскорбить меня? Сомнительно, потому что сейчас я довольно терпим к твоим выходкам. Тебя все-таки мать кинула.

Я стискиваю зубы до скрежета. Мама рядом опять согласно кивает.

— Ты хотел, чтобы тебя мама услышала и поняла тебя, поэтому стоило избежать тех оскорблений, которыми она с удовольствием наградила бы Фаину. Однако я не думаю, что она поймет, — голос Марка разочарованный. — И она не та женщина, что готова бороться за свой дом, сына, мужа.

Мама опять кивает. Она всецело согласная с Марком.

— Мы должны принять, что она слабая женщина, — Марк усмехается. — Чуть что, то бежит, прихватив все свои шубки и туфельки. Ну, оставлю тебя тут на недельку. Посмотрю, как вы ладите без моего контроля.

— Это глупо. Если хочет видеть меня и опять воспитывать своим тупостям, то пусть возвращается домой! — Димка повышает голос.

— Не найдете за эту неделю общего языка, то я больше не буду заставлять тебя приезжать к мамочке.

У меня трясутся руки. Мой сын вполне может решить, что я его бросила и предала, когда, сверкая пятками, кинулась прочь из дома, и за неделю вряд ли я смогу его переубедить и перетянуть на свою сторону.

Я могу моего мальчика потерять.

Я для своих детей оказалась недалекой трусливой дурой, которая испугалась любовницы, и зря так быстро сдалась.

Когда Марк выходит из комнаты и бесшумно прикрывает за собой дверь, я задерживаю дыхание.

Я могу сорваться в крики и опять доказать сыну, что я лишь тупая истеричка, которая только и умеет, что визжать и рыдать.

— Подслушиваете? — спрашивает он и одергивает пиджак за полы. — Девочки, это некрасиво.

— Маркуша, на обед не останешься? Я голубцы приготовлю, — воркует мама. — С твоей любимой остренькой подливой. Я острые перчики из санатория привезла, — хихикает, — сорвала с кустика в кабинете начальника санатория. Противная баба такая, поэтому не стыдно. Да что там несколько перчиков, я их все сорвала. Вот так. А нечего мне рожу кривить на простые вопросы…

— Боюсь, что вынужден отказаться, — шагает в прихожую и медленно приглаживает волосы пятерней.

Мама толкает меня в бок и зло на меня зыркает, намекая, что я сейчас должна задержать муженька и соблазнить голубцами.

Это и есть борьба?

— Отказывается, потому что его обед занят… — подает гневный голос Дима, — другой женщиной!

Меня пробивает черной злобой, но я прикусываю кончик языка в попытке протрезветь от глупой ревности.

Марк не отрицает он садится на пуфик и лениво подхватывает черную туфлю с полки обувницы. Разминает шею с тихим хрустом позвонков.

Мама опять пихает меня в бок.

Неужели она правда считает, что я буду сейчас упрашивать его остаться на голубцы? Что за бред?!

Или чего она от меня ждет?

— Марк… — говорю я, когда он сует ногу во вторую туфлю.

— Да, Оля? — он даже взгляда на меня не поднимает.

Мама рядом не дышит и ждет моего нового решительного шага в борьбе за Марка.

— Когда мне ждать документы на развод?

— Мама, оставь меня, — сердито говорит Дима и даже не поворачивается в мою сторону.

Продолжает пялиться в телефон.

Весь закрыт от меня, иголки раскрыл в мою сторону и не хочет идти на контакт.

Марк ушел со словами, что бумаги на развод будут тогда, когда заебереть сына. Меня сильно напрягло то, что он не вспылил на мою наглость, а я этого ждала.

Не оценил моей дерзости? Или ему на мои острые зубки наплевать, когда его ждет обед с "ДРУГОЙ ЖЕНЩИНОЙ"?

— Дима, не веди себя как ребенок, - нервно заявляю я.

Ох, зря я это сказала.

С мальчишками в его возрасте надо вести себя иначе, но… я не знаю как. Я — теоретик, и все мои знания о подростках из категории «как навешать лапши другим дурам и сыграть для других роль хорошей мамы».

Димка лишь лет до десяти был моим очаровательным малышом, который любил обниматься, быть рядом со мной и дурачиться, а потом он стал ближе к Марку, который перехватил эстафету воспитания.

Ну и я решила, что это правильно.

Мальчик подрос, и теперь ему пора учиться быть мужчиной.

— Мама, пожалуйста, оставь меня, — четко и по слогам повторяет Димка, будто я умственно отсталая.

Он действительно считает, что я сбежала.

Ладно, я действительно сбежала. В страхе, панике и не особо боролась за то, чтобы отвоевать сына у Марка.

Я уехала и не предприняла никакой попытки сына отбить у чокнутого отца, который другим мужикам пальцы ломает, но зато научила Фаину печь кексики.

Какая я очаровательная мамуля.

Могу, конечно, оправдать себя тем, что я сильно испугалась, но… опять все сводится к тому, что я спасала свою шкуру.

Марк сказал не дергаться, и я не дергалась даже ради сына. Ничего не предприняла.

Да, Марк бы ответил на мои попытки выступить против него, но моя борьба показала бы моим детям, что я не трусливая приспособленка и лгунья.

Вот оно что.

Марк и здесь ткнул меня рожей в то, что я для себя дороже всего остального. Сбежала и засела у матери.

— Дима, — вздыхаю я за спиной сына.

— Что?

А я не знаю, что ему сказать. Боюсь, что после этой недели, он больше не изъявит желание видеться с трусливой матерью, которая и после развода не посмеет огрызнуться на Марка.

— Я тебя не кидала.

Дима цыкает и утомленно вздыхает.

— Твой отец — жестокий человек…

— Да что ты вообще о папе знаешь? — Дима резко разворачивается ко мне. — Что? Бандит? У него весь бизнес чистый, не подкопаешься, ага. А то, что он сопли не размазывает с придурками всякими, так это правильно! Ясно? Размазывал бы сопли, то никаких тебе песцовых шубок, сшитых вручную!

Прикусываю язык. Это одна из моих последних обновок, которую Марк молча и без вопросов оплатил.

Сорок тысяч зеленых. Очень красивая, воздушная, как облачко, легкая и прекрасно смотрится вечерними платьями.

— Ах, бандит! — Дима пародирует женский возглас и вновь отворачивается. — Фу, блин.

Я — тупая.

Я — настоящая блондинка, над которыми мужики ржут в голос.

Я — та карикатурная жена богатого мужика, у которого противным голосом просят «зай, там такиииие туфелькииии! Такие туфельки у Меган Маркл! Я тоже хочу. Зааай, смотри. Красненькие».

Мужик без понятия, кто такая Меган Маркл, но деньги отстегнет своей тупой курице, чтобы отстала и оставила его в покое на пару дней.

— Дима, я… правда, не думала…

— Ты не умеешь думать, — шипит Дима.

Я шокировано замолкаю, и мне нечего возразить сыну. Я считала себя хитренькой и невероятно очаровательной в женской наивности, а оказалось, что я просто тупая блондинка из анекдотов про жен олигархов.

Вот о чем Марк мне говорит. Он вещает не про борьбу как таковую

Я не равная.

И все эти годы не была ему равной женой, которая, если потребуется, вместе с ним выйдет против всего мира.

Я была милой женой-питомцем, и в последний год я окончательно охамела, как капризная болонка, которая кусает хозяина, а после его недовольства прячется под диван, обмочив от испуга весь ковер.

— Дима…

— Мам, — шипит мой сын, — чего ты ко мне пристала?

— Ты считаешь меня дурой, да?

Молчит. Я спрашиваю не для того, чтобы обидеться и затем хлопнуть дверью. Я должна прочувствовать это детское разочарование во мне, как в матери и как в хозяйке дома, и принять свое фиаско, чтобы потом подумать, как жить дальше.

Если мозгов хватит, конечно.

— Дима.

— Да, — выключает телефон и откладывает его на стол, зло глядя перед собой. — Ты… вечно вызываешь лютый кринж*.

*Кринж — это слово, которое используется для описания чувства неловкости, стыда или дискомфорта, возникающего при наблюдении за чем-то неуместным, нелепым или чрезмерным.

Ну, моя прекрасная Оленька в очередной раз убедила меня в том, что наш развод все же должен состояться.

Она та женщина, которая любит жить в фантазиях, показушной лжи, хвастовстве и вечной игре.

Она играет не только на публику, но для семьи у нее была своя роль очаровательно глупой женщины, которая прелестно хлопает ресничками и мило выпрашивает деньги на подарочки и свой женский клуб.

Не буду спорить, эта женская наивность мне нравилась: она меня возбуждала, и я-то влюбился в Оленьку за ее большие глаза и тихий воссторженный голосок, но за тридцать лет все извратилось.

Оля за моей спиной откровенно меня поносила перед подружками, а после приходила домой и ласково ворковала новых сережках, которые присмотрела на днях.

— Без меня мой муж был бы никем, — говорила она на видео, которое мне со смехом показал Виталий, один из моих давних партнеров. Высокомерно хмыкала, — девочки, честно вам говорю, если бы я тогда сказала нет, то, вероятно, сегодня он бы был в общаге, с кредитами и деньги брал у мамы.

Для Виталия это видео сняла его любовница, которой удалось по личным рекомендациям через “знакомых знакомых” попасть на личные встречи “женского клуба”.

И не только это.

Я в этот вечер пересмотрел с десяток видео, и знаете, моя жена оказалась не той очаровательной дурочкой, с которой расслабляешься и наслаждаешься ее непосредственность. Нет.

Моя жена оказалась тупой высокомерной идиоткой, которая несла откровенную чушь про нашу семью, про наши отношения, про наш секс.

По ее словам, она меня каждое утро радовала ротиком для рабочего вдохновения, а на деле притворялась мертвым опоссумом, когда я хотел с утреца пошалить.

А по вечерам перед сном мы практиковали какую-то тантрическую близость, в которой мы переплетались душами, мыслями и чакрами. После этого бреда моя Оленька пообещала пригласить в один из дней мастера по тантрическими практиками в клуб. Естесственно, за мой счет.

— Это будет полезно каждой из нас, — так она сказала. — Мой муж в восторге.

Может, под тантрическими практиками она имела в виду то, как она в последний год мастерски обламывала меня каждый раз, когда я подкатывал к ней фаберже? Так умеет не всякая женщина.

Вот у тебя все стоит мощно, твердо и непоколебимо, а через минуту ты уже чувствуешь себя каким-то уродом-насильником, который вынуждает бедную несчастную женщину терпеть его похотливые поцелуи. Ты откатываешь фаберже обратно, а тебе печально так воркуют в ушко:

— Милый, что случилось? Может, тебе помочь?

Короче, ласково выставляли импотентом. Вот уж точно чудо-практика.

Каждая тупая куриц в полтинник должна этому мастерству научиться у Оленьки, ведь в таком возрасте у многих бабищ, похоже, все между ног отмирает к чертям собачьим, и из них вылупляются фригидные лживые стервы, которым все вокруг должны целовать в попу.

— Марк, все в порядке? — спрашивает Фаина. — Ты ни слова не проронил…

Фаина вновь мне напомнила, что я — мужик.

Что мой приказ может завести до мокрых трусов.

Что мне не надо шептать на ухо с противно-ласковым предложением “помочь”, ведь моя боеготовность на том же уровне, что и двадцать лет назад.

Что я люблю глубоко и смачно целоваться.

Что если я захочу, то могу потрахаться и в туалета ресторана. И мне не потребуется смазка, ведь меня хотят. Хотят до сбитого дыхания, поскуливания и искусанных губ.

Что нет никаких запретов на эксперименты.

А Оле то неудобно, то колено хрустнуло, то поясницу тянет, то голова кружится, то колени натерло, но все это не мешает ей читать эротические романы, в которых полуметровый баклажан с первого раза пихают в заднюю дверь. Чуть ли не с разбега.

Оля стала ленивая. Вот и все.

Терпеть не могу ленивых баб, ведь лень в женщине зарождается лишь тогда, когда нет любви.

Три минуты в туалете для нее предпочтительнее, чем живой муж. Может, для Оленьки повторить все эти сценарии из ее книжулек, чтобы фантазии недотраханных авторш стали для нее реальностью?

Лень. Меня тоже начала одолевать лень. Для чего мне прыгать перед Олей? Что-то доказывать?

Ей не была нужна семья как таковая, не нужен был я настоящий, не нужны были настоящие дети.

Она убегала от нас в фантазии, и эти фантазии для нее были дороже реальности, от которой она и после развода спрячется.

— Марк…

— Ты когда поняла, что мужа разлюбила? — откладываю вилку и делаю глоток кофе.

— Когда я поняла, что не хочу быть с ним наедине, — Фаина подпирает лицо кулачком и печально вздыхает. — И когда я начала видеть в нем дурака, а не мужчину.

— Ты только не обижайся, доча, — говорит мама и печально вздыхает, ожидая моего внимания.

Я сижу на кухне в углу у холодильника, скрестив руки на груди. Время — полночь.

Спать не могу.

Полежала час с открытыми глазами и пошла на кухню пить чай в тихом одиночестве, но за мной вышла мама и вредной тенью последовала за мной.

— Ты меня слушаешь, нет? Не притворяйся глухой, доча.

— Мам, отстань.

— Баба из тебя никакая, — заявляет мама и шумно отхлебывает чай. — На словах ты королевишна, а на деле — ни рыба, ни мясо.

Медленно выдыхаю. На пожилых людей нет смысла обижаться. Не буду даже фыркать в ответ.

— Если бы не Марк, то ты бы точно вышла замуж за Кольку.

Закатываю глаза.

— Его жена выперла из дома. Годами проигрывал бабки, залезал в долги, не работал…

— Мам.

— Вот такой муж тебе под стать.

Я перевожу злой взгляд на маму, и мои крылья носа вздрагивают в гневе.

— На правду не обижаются, доча, — отставляет чашечку. — Ты никакая. Вот так просто кинула свой дом. Свое гнездо. Своего сына. Мужа.

— Да ты издеваешься… — охаю я и повышаю голос. — Он мне изменял, мама!

— Дай угадаю, — мама откидывается на спинку стула и тоже скрещивает руки. — Ты, поди, Маркуше не давала играть с твоим бобриком, да?

Я сижу с открытым ртом и не знаю, как реагировать на мамину пошлость. Она у меня, конечно, бабулька современная и никогда не была ханжой, но разговаривать с ней о бобриках я не хочу.

— А чему ты удивляешься тогда, Оля? — усмехается мама и окидывает меня разочарованным взглядом. — Как давно вы не кувыркались?

— Мама!

— Как давно?! — рявкает она и встает, стукнув по столу. — Месяц? Два? Три? — вглядывается в мое лицо. — Полгода? — щурится. — Год? — округляет глаза. — Да ты совсем дура, что ли?!

— Это не твое дело, — цежу я сквозь зубы.

— Это какой-то кошмар, — она садится и закрывает лоб. — Какая же ты дура, Оля, — и опять вскрикивает на меня, — год! Год!

Я отворачиваюсь и краснею.

За этот год все совсем плохо стало. Марк ко мне периодически лез, а мне было… лень, и всячески изворачивалась, чтобы избежать долгих ночных марафонов. Либо притворялась бревном, с которого Марк сам с недоумением сползал и спрашивал, что происходит, или все ловко подводила к тому, что он сам не хотел тиранить меня.

И я умудрялась в такие моменты намекнуть на его мужское бессилие. Зачем? Чтобы его выставить виноватым, а не себя, ленивую тварь, которая стала возбуждаться только на книжных мужиков.

— Год! — возмущенно шепчет мама.

— Хватит, мам…

— Год мурыжила мужика и не думала, что он загуляет? Серьезно? Серьезно, Оля?!

Мне нечего ответить. Да, в этот год Марк проигрывал женскому клубу, моим лекциям, встречам, книгам, сериалам… Он проигрывал по всем фронтам. И чем больше я о нем врала, тем сильнее меня отворачивало от него.

— Поздравляю, Оля, — мама цыкает, — ты феерическая дура. Теперь у меня нет вопросов, почему ты вся такая аморфная тут сидишь.

— Что ты от меня хочешь? — подаюсь в ее сторону. — А? У него другая женщина, ясно?

— Нет бы хоть как-то дернуться, — мама приближает ко мне свое разъяренное лицо, — чтобы он пожалел об этой другой женщине. Засомневался. Чтобы он разочаровался в ней… Чтобы эта шмара была шмарой, а ты королевой. А ты…ты сейчас жалкая, трусливая и глупая бабища, которая просрала брак, мужа и детей. Вот видели бы тебя сейчас твои подружки… — кривит тонкие губы. — Вот чтобы они сказали, а?

Я сглатываю и затем швыряю кружку с чаем в стену. Громкий стук, и толстая керамика разлетается на крупные осколки. Тяжело дышу и цежу сквозь зубы:

— Они бы сказали, что я дура, — выдыхаю через яростно трепещущие ноздри, — да я бы сама про себя сказала, что я — идиотка. Довольна, мама?

— Я буду довольна, когда ты покажешь Марку, что ты пусть и дура, но та дура, которую он упустил, — шипит мне в лицо. — Не смей проигрывать какой-то шлюхе, Оля. Ты сейчас проигрываешь. Как мать, как женщина, как жена и… как дочь.

— Ты так и будешь мать игнорировать? — спрашиваю я, привалившись плечом к проему кухни.

Димка сердито наяривает гороховый суп и не отрывает взгляда от телефона. Шмыгает, закидывает в рот новую ложку густого горохового супа и тянется к хлебу.

Мама отставляет чайник и напряженно косится на меня, и обращается к Димке:

— Тебе сколько котлеток? Две? Три?

— Три, бабуль. И с подливкой. Побольше.

Я возмущенно открываю рот. С бабушкой мы, значит, общаемся. Только меня не существует.

Только меня игнорируют.

— Мама, ты считаешь это нормальным? — вскидываю руку в сторону сына.

— Ты тоже садись и поешь, — мама вздыхает. — Скандалить я с тобой не буду. Мне с тобой все ясно, Оля.

— Да и мне тоже, — соглашается Дима и разочарованно плечами.

— Что тебе ясно? — меня начинает колотить крупной дрожью злости. — Поделись.

Дима поднимает взгляд, и я задерживаю дыхание. Как он сейчас похож на отца. Вот прям его юная и злая копия, которая очень на меня обижена.

— Там курьер принес твои новые книжки, — прищуривается. — Мам, ты нарываешься на грубость.

— Ну, давай, скажи мне эту грубость, — поскрипываю зубами.

— Сама напросилась, мам, — с угрозой щурится, — отвали ты уже от меня и читай свои тупые книги с тупыми названиями. С тупыми сюжетами. С тупыми героями. С тупыми диалогами.

— Много ты знаешь…

— Мне было достаточно пары страниц, чтобы понять, что у тебя в черепной коробке не так много мозгов, — скалится, как волчонок. — Это тебе не искусство войны Сунь Цзы, и даже не Байрон, которых папа читал. Или Данте. Или Марк Аврелий. А, может, Макиавелли? Ох, опять нет, — смеется, — нет, нет и нет. Только влажные фантазии тупых разведенок.

— Как ты смеешь…

— Ты сама напросилась, — фыркает. — Теперь ты согласна, что мне лучше молчать, да?

— Да, — шепчу я. — Согласна.

— Отлично, — криво улыбается, переводит взгляд на экран и сосредоточенно замолкает

Мама прижимает руку к груди и тихо спрашивает:

— Ты когда успела книги заказать?

— Вчера ночью…

Резко замолкаю.

Мне было грустно, одиноко и я заказала несколько новинок-бестселлеров. Нажала кнопку оплатить, и как-то не подумала, что к моему аккаунту все еще привязана старая карта. Та самая карта, которую для меня оформил Марк.

Он может проверить в банкинге ночную транзакцию и онлайн-чек, который должен был прийти в его личный кабинет.

А названия у книг, правда, тупые.

Невинная для хищника.

Сладкая ягодка для мерзавца.

Порочные ночи с боссом мафии.

Всхлипываю. Опять мафия. Опять бандиты. Опять влажные фантазии одиноких неудачниц.

— Оля, — мама напрягается. — Ты в порядке?

Еще и сын увидел эти ужасные книги. Я ждала доставщика после обеда, а он заявился, когда я вышла в магазин за шоколадкой, чтобы подсластить свое одиночество.

Марк увидит чек, увидит названия книг и… я воочию вижу его разочарованное лицо и слышу презрительный вздох.

— Что за книги хоть? — спрашивает мама и переводит взгляд на Димку. — Мне теперь тоже интересно.

— Спрятал в ящик тумбы в прихожей.

Мама торопливо выходит из кухни. Проходит минута, две, и раздается протяжный осуждающий вздох. Я прикрываю лицо ладонью.

— Господи, Оля! Ты серьезно?! Босс мафии? Есть у тебя живой босс мафии! Свой родной!

— Мама, блин!

— Твоя бабушка, Оля, этой фигней даже бы печь не стала топить! Потому что это же… у меня слов нет! Да уж! Не Шекспир! Вот тебе и шутки про то, что развелись из-за любовных романчиков!

Вылетаю в прихожую к маме, вырываю из ее руки книги и рявкаю:

— Хватит меня унижать!

— Да ты сама неплохо с этим справляешься! — тоже кричит на меня. — Как тебя будет уважать сын после такого? А? Видеть умную женщину? Как Марку уважать тебя?

— Мне не нужно его уважение! — взвизгиваю в отчаянии. — Мне ничего от него не нужно! Ничего! Пусть оставит меня в покое!

— О, тогда тебя ждет свободная касса в пятерочке, раз тебе ничего не нужно от Марка, — подается в мою сторону. — Гордая ты моя курочка. Ничего не нужно. Вот и скажи ему завтра, когда он явится с документами на развод. Если, конечно, он сам явится, а не адвоката пошлет. Ему-то с тобой тоже все ясно.

— Оля, я тебя не совсем поняла… — мама садится рядом и заглядывает в мой профиль, — какая цыганка?

Я шмыгаю.

Я решила, что хватит с меня унижений от мамы и что я должна быть сильной и смелой.

Я должна съехать и начать новую самостоятельную жизнь.

Да, вот так я решила и гордо пошла в ломбард, который нашла через квартал вверх по улице.

Сдала платиновые гвоздики с бриллиантами в сложной огранке «сердце» за сто пятьдесят тысяч рублей. Были куплены они за восемьсот тысяч, но оценщик отказался платить больше: я не сохранила коробочку, чек, пломбу, сертификат на бриллианты.

Я же не думала, что все вот это надо сохранять. Я выпрашивала серьги у Марка не для того, чтобы их потом сдавать в ломбард, а чтобы радоваться их красоте и наслаждаться тем, как они искрят в моих очаровательных ушках.

Короче, вышла я из ломбарда со ста пятьюдесятью тысячами с твердой решимостью сегодня найти квартиру на съем, но мне повстречалась цыганка.

— Что же ты, красавица, такая печальная? — спросила она и тяжело вздохнула.

— Развожусь, — ответила я и вернулась домой без денег.

Я отдала цыганке все деньги, которые выручила за серьги. Все. И я не знаю, как так вышло.

Я лишь помню то, как с улыбкой и словами благодарности отдаю пачку денег,а мне в ответ обещают, что я еще встречу свою судьбу. Я ведь такая красавица.

— Оля… — мама медленно выдыхает, — ты отдала деньги цыганке?

Я киваю.

Я жду криков, что я дура и что безмозглая курица, но мама шокированно молчит. Я превзошла саму себя.

— Господи, — мама встает и выходит из комнаты, — я уже и говорить ничего не буду. Это бесполезно.

Закрываю глаза и прячу лицо в ладонях. Когда я перестану позориться? Почему я такая тупая? Почему этот жестокий мир продолжает и продолжает бить меня?

Может, меня акушерки уронили вниз головой несколько раз?

— Что опять? — слышу голос сына.

— Не забивай голову, — тихо и устало отвечает мама, и я кожей чувствую ее материнскую досаду.

Быть такой глупой простительно лет в пятнадцать, но не в пятьдесят, когда я сама уже стала бабушкой.

Над такими женщинами всегда смеялись и будут смеяться.

В комнату заглядывает Дима. Хмурится на меня и ждет от меня подробностей, но как я могу ему признаться в том, что пошла и продала по дешевке подарок его отца, а после была обманута цыганкой? Для любого подростка такое материнское признание станет разочарованием в матери, как в родителе и как в человеке.

Какой позор. Боже мой.

— Ясно, — фыркает Дима, не дождавшись от меня ответа на его требовательный взгляд и уходит.

Не мать, а позорище.

Смахиваю слезу со щеки и закусываю губы до острой боли.

Я хочу позвонить Марку.

Хочу пожаловаться ему и на ломбард, в котором выкупили серьги меньше чем за двадцать процентов стоимости, и на цыганку. Хочу поплакать в трубку, хочу услышать его хриплое «Разберемся, Оленька. Не кипишуй» и хочу вновь почувствовать его защиту и покровительство, но, увы, я больше не его жена, за которую он порвет и ломбард, и цыганку, и весь мир.

Он даже не позвонил мне после моих тупых книжулек, к которым я не притронулась, а я ждала. Ждала его жестокой насмешки и угроз, что он может повторить все горячие сцены, но, видимо, мама права. Он понял, кто я есть, и окончательно потерял ко мне интерес.

И Фаина, вероятно, грамотно воспользовалась ситуацией. Я кинула дом, исчезла из поля зрения Марка, и она перетянула на себя его внимание, а затем, глядя со стороны на наш брак, на меня, на мое поведение с ним, мой муж осознал, что я не имею никакой ценности. Я ее потеряла.

Так оно и бывает. Женщина пропадает с радаров мужчин, и они приходят к двум диаметрально противоположным выводам: либо он не может жить без этой женщины, либо она — привычка и балласт.

Вздрагиваю, когда у меня на коленях вибрирует телефон. Может, Марк? Но нет. Незнакомый номер. Прикладываю смартфон к уху и тихо говорю:

— Алло?

— Здравствуйте, Ольга. Я адвокат вашего мужа Фролов Максим, — голос ровный и холодный, — хотел уточнить, вы свободны завтра в одиннадцать часов утра? Я планирую подъехать с документами на развод.

Стук в дверь кабинета и молчание.

— Кто? — устало спрашиваю я. — Фаина?

Она очень любит эту игру, в которой она стучит в дверь и ждет приказа «Заходи».

Ее возбуждают мои приказы.

А моя почти бывшая женушка клала большой и толстый на мое право уединения и личного пространства: всегда врывалась без стука, требовала немедленного внимания и очень не любила, когда запирался.

Очень обижалась, и этих обид в последнее время было слишком много: не так как-то посмотришь и все, надулась, нахохлилась и ждет извинений.

Короче, сейчас-то я понимаю, что меня разводили на дорогие извинения через путевки в отпуск, украшения, нишевую парфюмерию, огромные букеты, туфельки, сумочки…

— Нет, босс, — отвечает голос Валеры, — это мы. Я и Ванька.

Ванька мычит.

— Что там у вас? — откидываюсь назад.

Заходят.

Ваня решительно шагает к столу. Размещает по центру стола пачку пятитысячных купюр и сверху аккуратно кладет знакомые серьги-сердечки. Почти лям за них отдал, чтобы получить от своей женушки благодарный поцелуйчик в ухо и шеи. Ах да, еще потерлись носиком о висок.

— Что это?

Ваня оглядывается на Валеру, который со вздохом поясняет:

— Ваша жена сдала серьги в ломбард, а после отдала деньги цыганке.

— Так, — устало говорю я.

Я никак не реагирую на эту очаровательную известие. Что же, для меня не новость, что Оля не знает ценности ни подарков, ни денег.

— Ну… — Валера хмурится, — мы решили, что это неправильно. Серьги забрали… И деньги… — чешет затылок. — Мы, короче, даже в плюсе оказались, — улыбается. — Как-то так.

Скидываю серьги на стол и пересчитываю. Продешевила.

Ну, ничего удивительного. Поднимаю взгляд на парней:

— То есть у меня могут быть проблемы с владельцем ломбарда и каким-нибудь местным цыганским бароном? — возвращаю деньги на стол, не спуская взгляда с Вани и Валеры.

Цыгане очень неприятные. Всех этих попрошаек, гадалок крышуют отвратные личности, с которыми я старался никогда не иметь дел. Мне противно, а Оленьке была западло даже деньги отдавать в грязные руки.

Гипноз?

Он в принципе позволила с собой заговорить бессовестной швали, а мне придется объяснять цыганскому боссу, что не ту бабу решили облапошить.

— Не стоило лезть, да? — спрашивает Валера. — Косяк, да?

— Косяк, — тяну я и закидываю ноги на стол.

Закрываю глаза.

Значит, решила продать именно те серьги, которые были подарены лично мной. Понимаю, деньги нужны, но могла бы начать с тех украшений, которые ей были подарены на наши юбилеи посторонними людьми. Теми людьми, с которыми я веду бизнес. Они тоже дарили золото с драгоценными камушками.

Нет, она решила начать именно с моих подарков.

Поэтому мои парни и влезли. Эти серьги были куплены мной для жены, и они увидели в этом неуважение и даже, наверное, кощунство.

Забавно, что и свекровь в этот раз не стала звонить со слезами и уговорами, что Оленьку нельзя вот так бросать. Видимо, допекла и мать.

Я еще не отошел от названий книжек, которые она себе заказала, а она решила удивить меня ломбардом и цыганкой.

Ей будто не пятьдесят лет, а пятнадцать. Меня, конечно, в свое время очаровала ее наивность и глупость, но не сейчас. Сейчас я хотел бы увидеть не девочку, а женщину и мать, а она на книжки рукоблудит. На выдуманных боссов мафии.

Хмыкаю. Я ведь в первый момент, когда увидел чек, по глупости подумал, что Оленька решила поиграть со мной, пощекотать провокациями, намекая, что ждет от меня, как от босса мафии, порочных ночей, но я притормозил в ожидании новых намеков.

И как оказалось, я опять ошибся в Оле. Не провоцировала она меня. Оставлю я ее книжным мафиози. Пусть дальше просирает брюлики, деньги, влезает в сомнительные истории.

— Оля больше не ваша забота, — говорю я.

— Поняли, босс, — глухо отвечает Валера.

Выходят, и на грани дремоты чувствую, как вибрирует телефон на столе. Шарюсь рукой, хватаю смартфон и, не глядя на экран, принимаю звонок:

— Внимательно слушаю.

В динамике молчание, а после раздается тихий и стыдливый всхлип.

— Оля, это ты? — удивленно спрашиваю я.

****

Приглашаю в гости к Черновым!

«После развода. Мы стали чужими в 50» https:// /shrt/raqW

— Господи, Лера, да сопли ты уже свои подбери! — раздраженно гаркает на меня Ярослав.

Даже пол вибрирует от его приказа. Сердце сжимается.

— У тебя другая женщина… — сипло отзываюсь я и закрываю лицо руками, забиваясь в бессилии в угол дивана.

— Да, любимая женщина, — четко проговаривает.

— А я? — мои ладони соскальзывают с мокрого от слез лица.

— А ты, — презрительно отрезает, — привычка, от которой пора отказаться.

Я ищу загнанным взглядом поддержку у дочери, которая в ответ лишь пожимает плечами:

— Вот теперь и ты знаешь, кем ты стала для отца за все эти годы.

https:// /shrt/raqW

— О, замечательно, теперь я виновата? — мама смеется и разводит руки в стороны. — Оля, ты очаровательна в своей наглости!

— А кто меня такой воспитал?! — в отчаянии спрашиваю я.

Да, мои претензии маме, что я уродилась такой тупой клушей, возмутительно глупы, но я не могу заткнуться.

Из меня прет та агрессия, которую я должна была обрушить на оценщика в ломбарде или на цыганку, что умыкнула мои деньги, но я лучше покричу на маму.

И обвиню ее во всех грехах.

Опять сниму с себя ответственность. Это у меня получается на отлично. Я в любой ситуации найду кого обвинить в своей глупости и беспомощности.

— Ты такой меня воспитала! Вот!

— Оля, тебе пятьдесят лет! — мама продолжает смеяться. — Пятьдесят! Ты сама уже давно мать! У тебя уже внук появился! Оля! — щелкает перед моим лицом узловатыми пальцами. — Ау! Ты совсем охамела?!

— Ты была деспотичной!

— Что еще скажешь? — мама хмыкает и скрещивает руки на груди. Вскидывает бровь. — Продолжай, доча. Это у тебя манера такая, да? Поливать грязью тех, с кем ты живешь? Как удобно так жить, Оля, да? Все вокруг виноваты, но не ты. Ты — Принцесска, — усмехается и повышает голос, — старовата ты для тупой принцесски, ясно? В этом возрасте, дорогуша, женщина становится либо королевой, либо дурой! Поздравляю, ты — дура! Наглая, бессовестная, — делает ко мне шаг, — и приживалка! Живешь со мной, жрешь мои завтраки, обеды и ужины, и палец о палец за все эти дни не ударила! Даже твой сын мне посуду моет, а ты? Приехала, опять села на шею и ножки свесила!

Я отступаю и шумно выдыхаю возглас возмущения, но больше ничего против не могу сказать.

Я, правда, за эти дни ни разу не предложила помощи маме. За продуктами гоняет Димка, посуду он же моет, а я?

Я страдаю.

— Мам, я…

— Что ты? — рявкает мама и краснеет от злости. — Я все эти дни смотрю на тебя, смотрю… и понимаю, что у меня к тебе кроме разочарования и жалости нет! Знаешь, даже если ты выручишь за свои брюлики и шубы деньги, то ты их просрешь! Цыганка — это только начало! Ты же влезешь в эту новомодную крипту, поверишь мошенникам, скинешь бабки подставным брокерам, окажешься в сетевухе или вляпаешься в пирамиду! Ты просто вот такая! Ни мозгов, ни ответственности и ни желания взрослеть! Я виновата?! Очаровательно, Оля! Чем еще удивишь?

Я отворачиваюсь от мамы и прижимаю ладони к лицу.

Мне резко становится стыдно.

Неужели не могла взять на себя ужины и уборку квартиры? Даже у моего сына, которого я обвинила в эгоизме, больше ответственности и благодарности перед пожилой бабушкой. После ужина он без возмущений встает к раковине, а я, печальная амеба, плыву страдать и негодовать на несправедливость этой жизни.

Почему я так поступаю?

Потому что я жертва. Жертвы не моют посуду, не пылесосят, не моют полы, не готовят обеды-ужины.

Что же я за дочь такая?

Опять, по сути, живу за чужой счет и вновь пытаюсь перевернуть так, что в моих бедах уже виновата семидесятилетняя мать.

Если я сама веду себя эгоистичным и скандальным ребенком, то чего я жду тогда от своих детей?

Я торопливо выхожу из кухни по тяжелый вздох мамы. Прячусь в спальне, приваливаюсь к двери и медленно оседаю на пол. Я провалила все свои роли: жены, матери и дочери.

Утыкаюсь лбом в колени и закрываю руками голову.

Я должна как-то повзрослеть. А с чего начать взрослеть пятидесятилетней женщине на пороге развода?

Я должна поговорить с Марком.

Разбежались мы с ним с криками, угрозами, страхом и презрением, но мы ведь прожили вместе тридцать лет.

Взрослые женщины не игнорируют такой серьезный срок семьи, и я должна понимать, что у нас с Марком трое детей, один из которых несовершеннолетний.

И все они тянутся не ко мне, а к отцу, и дело не только в деньгах. Я могу потерять детей, если мне не удастся наладить сейчас с Марком теплые отношения, в которых он выступит не агрессором, а защитником.

Он должен увидеть во мне не жалкую неудачницу, с которой противно даже говорить, а слабую женщину, которая учится жить и к которой есть уважение за ее мягкость.

Я должна признаться, что продала его подарок. Признаться, что меня обманули. Признаться, что с Димкой у меня не ладится и что без его отцовского авторитета я потеряю нашего сына.

Быть взрослой — не кричать, плакать и топать ножками.

Вытираю слезы и ползу на четвереньках к кровати, на которой я оставила телефон. Ойкаю, когда колени похрустывают болью. Хватаю смартфон, сажусь на коврик и аккуратно вытягиваю ноги.

Щелчок в коленях.

Всхлипываю. Да, не шестнадцать лет. Решительно ищу в книге контактов номер Марка. Сердце учащает бег, и я почти готова швырнуть телефон в стену, но палец сам касается строчки с именем моего почти бывшего мужа.

Рука дрожит. Прикладываю телефон к уху и зажмуриваюсь, напряженно внимая гудкам.

— Внимательно слушаю, — раздается низкий и уставший голос Марка в динамике.

— Внимательно слушаю.

Мир замедляется, когда я слышу хриплый вибрирующий баритон Марк, и меня будто накрывает теплый мягкий плед, под которым можно спрятаться от всех невзгод и опасностей.

Это голос мужчины, который ничего не боится и который никогда не суетится. Не сомневается, и для него мир — арена, на которой он давно победил, а если появится тот, кто захочет оспорить силу и власть Марка, то он горько пожалеет.

Ловлю себя на мысли, что хочу сейчас сидеть рядышком с Марком, чтобы вновь почувствовать ту его мужскую уверенность и силу, которая позволяла мне быть глупой девочкой даже в пятьдесят лет.

Что бы я ни натворила, я всегда знала — за моей спиной Марк. Муж, отец, глава семьи и сильный хозяин дома, в котором я могу дурить, истерить и баловаться.

Да, именно баловаться, как подросток, который просит дорогие цацки, карманные деньги и требует оплатить все хотелки, а взамен может подарить тупые тапки с оленьими рогами, будто с намеком, что Марк — олень.

Я не могу сдержать жалобный всхлип.

Мне стыдно.

Кем я была в нашем доме?!

Если мой наглый мальчишка вырос за эти годы в уверенного мужчину, у которого под началом работают другие опасные мужики, авторитетного отца и терпеливого мужа, то я в кого выросла?

Я не выросла.

Да, детей родила, дошло до отметки пятидесяти лет, но возраста своего, зрелости, ответственности перед собой, детьми, престарелой матерью, мужем я не чувствую.

Только детскую обиду, при которой хочется кричать и топать ножками, но я уже давно взрослая тетка, которую можно только брезгливо пожалеть со словами «столько лет, а ума не нажила».

— Оля, это ты? — с легким удивлением спрашивает Марк.

От его тихого низкого голоса по задней стороне шеи бежит волна мурашек, а затем они расходятся по плечам и спине.

Задерживаю дыхание.

Я забыла, что вот так со мной бывает от его голоса. Меня будто погладили теплой мягкой замшей по уху и щеке. Мне даже показалось, что я почувствовала на коже утомленный вздох Марка.

Сглатываю и провожу ладонью по шее.

— Да, это я, — тихо отвечаю, и сердце вздрагивает бабочкой в груди.

До боли закусываю губы и со страхом жду того, что Марк цыкнет и скажет какую-нибудь грубость. Или заявит, что ему некогда и его ждут кексики Фаины.

Как я могла допустить, что мои кексики перестали быть только моими? Вот так просто чужую женщину посвятила в секреты того десерта, от которого тащился мой муж.

Теперь в них никакой ценности.

Ни для кого. Ни для Марка, ни для моего сына и дочерей, ни для моей мамы, ни для меня.

— Что случилось? — спрашивает Марк, и я слышу в его голосе хмурое ожидание.

Хочу сбросить звонок, отбросить телефон и опять спрятаться под одеяло с мыслями о том, какой он урод и козел и какая я бедная и несчастная, но я не поддаюсь этой истеричной слабости.

Крепче сжимаю телефон.

Если нам с Марком больше не быть мужем и женой, то мы все равно должны наладить общение как бывшие муж и жена.

— Марк, я… — прижимаю пальцы к переносице.

Я не хочу быть для Марка той дурой, от которой он будет рад избавиться и с которой он станет разговаривать только через адвокатов.

Все к этому идет.

Сейчас он все еще отвечает на мои звонки, а потом будет лениво сбрасывать и игнорировать.

— Помнишь те серьги, которые я у тебя просила в подарок, — тараторю я, — в подарок за то, какая я замечательная жена… — делаю паузу и торопливо продолжаю, — я сдала их в ломбард, а после… — сдавливаю переносицу, — отдала деньги цыганке.

Зачем я ему признаюсь в своем провале? Хочу, чтобы он побежал и наказал ломбард и нехорошую цыганку?

Или хочу признать свою слабость перед реальностью, в которой я могу потеряться без его поддержки и помощи?

— Я знаю, — заявляет он.

— Знаешь?

— Да. Мои парни были свидетелями того, как ты мило пообщалась с цыганкой, — говорит он спокойно. — Я не удивлен.

Прикрываю лицо рукой.

— Я думаю, меня на днях ждет встреча с цыганским бароном, — усмехается, — эти ребята не очень любят, когда кто-то уже у их девочек-гадалок отжимает деньги.

— Что?

— Мои парни влезли, —цыкает Марк. — Очень оскорбились за то, что ты решила избавиться от моего подарка.

Господи, я опозорилась перед парнями Марка. Они и так, наверное, не особо жалуют меня за то, что я за столько лет не поняла, кто они, а теперь точно убедились в моей тупости.

— Хотя признаюсь, мне эти серьги не особо и нравились, — продолжает Марк. — Это ты, как сорока, любишь, чтобы все сверкало и сияло… Ладно, Оля, — пауза, — что-то еще?

— Возьми меня к барону! — решительно заявляю я.

Ну, лозунг «слабоумие и отвага» явно про меня, и да, я хочу посмотреть на этого козла, который крышует цыганок-вымогательниц, и спросить у него, как ему спится по ночам?

Ладно меня обманули, но они ведь и бабулек пенсии отбирают. Никакой совести!

— Что? — кажется, Марк даже поперхнулся.

— Объясни мне, Оля, что ты потеряла в цыганском таборе? — уточняет Марк. — Или хочешь проиграть в жизни сюжет, где муж отдает жену цыганскому барону… за что там у тебя мужья жен отдают другим мужикам?

Раздуваю ноздри, уловив в голосе Марка насмешку, но все же отвечаю:

— Обычно за долги.

— Обычно? А если необычно? — Марк тихо и бархатно посмеивается.

— А что у вас такого не практикуется?! — рявкаю я. — У вас же ни стыда, ни совести. И чужими женами не побрезгуете!

— Не практикуется, Оля, — Марк становится серьезным. — По крайней мере, мне ни разу не поступало предложения взять чужую жену за долги, и сам я тоже не предлагал. Да и у другие предпочтут все же выбить долг, а с женщинами… ну, знаешь, обычно нет дефицита в женщинах.

— То есть все это сказки для дур? Ты это хочешь сказать? — я почти кричу.

Я-то и сама понимаю, что все эти книги, которые я читала, не описываю реальную жизнь. Это сказки для взрослых девочек.

Кому нужны чужие жены, которые полкниги стесняются, убегают, сопротивляются, рыдают, орут оскорбления и ничего не умеют в постели, если есть красивые, молодые и умелые эскортницы? Да и в принципе у мужика при власти, деньгах, авторитете есть варианты поинтереснее, чем зашуганные серые мышки, в которых раз и с первого взгляда втрескался какой-нибудь Розарио.

Чертов Розарио. Поскрипываю зубами. Марк бы этому тупому Розарию зубы выбил, собрал в мешочек и повесил ему на шею, а после похлопал по плечу и заглянул в глаза со словами «Розочка, какой же ты озабоченный чмошник»

И ведь не поспоришь. Не мафиози, а подросток в пубертате и с пушкой в руках.

— Определенно сказки, Оля, — самодовольно хмыкает Марк. — Но мы что-то отвлеклись от главного вопроса. Зачем тебе в табор-то?

Поглаживаю пальцами лоб в попытке собраться с мыслями. Я-то ляпнула, а теперь сама понимаю, что мое требование было глупым, но неужели я откажусь от своих же слов и решения посмотреть в глаза бессовестному барону?

Нет! Ни за что! Тогда я опять буду трусливой дурой.

— Посмотрит на ту, которую нагло обворовали, Марк, — стараюсь говорить твердо. — И я посмотрю на тех, кто на гадалках делает бизнес.

— Не только на гадалках, — цыкает Марк. — На попрошайках, на беспризорниках, на инвалидах, на кражах, на угонах машин, на наркотиках, на проституции и на… на конском навозе. Дачники только у них и закупаются по весне. И самое смешное, что только конское дерьмецо у них, если выражаться метафорично, чистое и честное, пусть и пованивает.

— Марк, ты возьмешь меня.

Молчание, и я медленно краснею. Я аж чувствую, как румянец заливает жаром нижнюю часть лица, а после поднимает к висками и лбу.

— Возьмешь меня с собой к цыганам, — торопливо проговариваю я, потому что молчание начало слишком затягиваться. — И не в роли невинной жены, которую ты отдашь за долги барону.

— Да? — усмехается Марк.

— Ты же ему ничего не должен?

— С цыганами я вообще дел не имею.

— И правильно, — вздыхаю я и опять замолкаю.

Это что еще было? Я одобряю то, что у Марка есть какие-то свои бандитские принципы? Одобряю, понимаю и принимаю?

И ведь с каким тоном сказала! Будто сама какая-то прожжённая бандитка, у которой стрелки, «деловые» разборки с партнерами и «дружеские» встречи с генералами-майорами.

— Ладно, я за тобой заеду, — наконец, спокойно отвечает Марк, будто не услышал от меня ничего удивительного и странного.

— Правда? — вновь возвращается наивная тупая Оленька с удивленным голоском.

— Правда.

— Вот черт, — не могу в себе сдержать растерянное ругательство.

Марк смеется, и в изумлении прикрываю рот пальцами.

Я вдруг понимаю, что давно не слышала, как он смеется. Расслабленно и с той мужской мягкостью, которая сигнализирует женщине, что мужика тронула ее наивность и испуг.

Я аж замираю, вслушиваясь в вибрации его смеха, и неосознанно прикладываю ладонь к низу живота. Под ней растекается жар, а по рукам, плечам, груди скользит волна слабости.

Это что еще такое?

Сижу с круглыми глазами и боюсь дышать, словно Марк через километры, что нас разделяют, поймет, что я размякла от его смеха.

— Раз так яростно напросилась, Оля, — Марк хмыкает, — то, конечно, я тебя возьму, — очень долгая провокационная пауза, и он продолжает, — с собой к цыганам.

— Куда ты собралась?

— К цыганам, — решительно отвечаю маме и резко к ней разворачиваюсь.

Упираю руки в боки и вскидываю подбородок. Вот какая я сильная, бесстрашная и решительная.

— Господи, Оля… — мама хмурится. —Ты же мне еще в детстве угрожала, что уйдешь жить с цыганами. Повторяешься?

— Нет, — выдыхаю, — мы с Марком на разборки к ним едем.

У мамы брови ползут на лоб. Выше, выше и еще выше.

— С Марком? — недоверчиво уточняет мама.

— Да!

Отворачиваюсь к зеркалу и аккуратно продеваю в мочку золотую серьгу-колечко. Хмурюсь.

Страшно.

Мне очень страшно. Во-первых, приедет Марк. Во-вторых, все эти разборки очень опасны: вдруг будет перестрелка?

Поэтому я должна быть красивой. Если меня мертвую потащат закапывать в конский навоз, то пусть тащат и вздыхают «какая красивая женщина, жаль мертвая».

Вдеваю вторую серьгу в ухо и придирчиво разглядываю свое отражение. Собираю волосы, распускаю, снова собираю на затылке.

— Наверное, лучше с собранными. Так я строже выгляжу, — удерживая волосы на затылке одной рукой, второй тянусь к шпилькам-неведимкам. — Они должны увидеть меня и… понять, что зря ко мне полезли.

Брови мамы ползут еще выше. В комнату заглядывает напряженный и сердитый Димка.

Пытается контроллировать ситуацию: если женщины собрались в одной комнате, то надо их проведать и убедиться, что они не скандалят, не дерутся и не рыдают.

— Что у вас тут? — спрашивает он, и я слышу в его голосе интонации Марка.

Я даже удивленно оглядываюсь.

Он уже совсем не малыш.

Высокий и крепкий подросток, у которого начал мужать голос. Я будто сейчас смотрю на своего сына не как мать, а как посторонняя женщина, и эта женщина удивляется низкому тембру, цепкому внимательному взгляду, широким плечам и высокому росту.

Димка выше меня и мамы, и это я понимаю только сейчас.

— Чего, мам? — спрашивает он, недоумевая моему удивленному взгляду.

Я моргаю несколько раз, будто хочу прогнать морок и вновь увидеть своего сладкого мальчика, который очень боится жуков, но передо мной так и стоит здоровый шестнадцатилетний подросток. Жуков он не боится, и в драке спокойно держится против троих парней постарше.

Он скоро будет мужчиной.

— Ты такой взрослый, — говорю я с восхищением. — Обалдеть.

— Мам, ты головой ударилась? — кривится Дима.

Я настолько удивлена тем, что мой сына больше не малышок, что игнорирую неловкую и смущенную грубость сына.

— А девушка у тебя уже есть? — спрашиваю я.

Ведь должна быть. Кто-то точно обязательно влюблен в Димку. Он же вон какой у меня суровый красавчик.

Димка переглядывается с мамой, которая, кажется, так и не моргает с моего заявления, что я еду к цыганам на разборки.

— Ладно, я пошел, — Димка фыркает и выходит.

А я за ним:

— Дима! Если есть подружка, то надо нас познакомить!

— Мама, блин! — разворачивается ко мне. — Что с тобой?!

— Ей папа звонил, — отвечает мама и выходит из комнаты за мной, — к цыганам зовет.

— Я сама напросилась, — цыкаю.

— К каким цыганам, блин? — Димка тоже поднимает брови.

— К таким, которые умыкнули у твоей мамы деньги, — заявляю я и закалываю волосы шпильками, глядя на сына исподлобья. — Твой папа везет меня на разборки с цыганским бароном.

— Он с цыганами дел не ведет, — неуверенно заявляет Димка.

— А я говорила про дело? — втыкаю последнюю шпильку в пучок и распрямляюсь. — Я говорила про разборки.

Дима медленно моргает, и я отвожу плечи назад и приподнимаю подбородок, чтобы выглядеть уверенной и отважной.

— Да ты это придумала, — Димка не верит мне, — ты и разборки с цыганами? Что за бред?

— Ну, может, не разборки, — моя воинственность слабеет, — но серьезный разговор будет. Вскидываю руку. — Шастают по улицам и обкрадывают людей! Нагло! Среди бела дня! Скоро начнут красть людей в рабство? Или что?

Димка молчит. Озадаченно чешет щеку:

— То есть вы с папой будете?

— Да.

— Ты, папа и цыгане? — уточняет Димка.

— Да, — пожимаю плечами, и решительности во мне уже почти нет. — Но ты не соскакивай с темы. У тебя подружка есть?

— Отстань, мам, — исчезает за дверью своей подростковой келье. — Достала.

За его агрессией я чую смущение. Не признается. А, может, сам влюбился в какую-нибудь отличницу и страдает от неразделенной любви, ведь отличницы до определенного возраста влюблены только в пятерки и учебники.

— Столько фыркала, что Марк бандитская сволочь, а теперь сама на разборки напросилась, — мимо проплывает мама. Пусть она сейчас и возмущается, но я больше не слышу в ее словах презрительной жалости.

— Это другое, мама, — возражаю я.

— Да ну, — оглядывается. — Разве обычные тетки катаются к баронам на серьезный разговор, а? И вообще, — окидывает меня оценивающим взором. — ты в этой юбке и блузке, — поднимает взгляд, — больше на училку похожа, а не на мафиозницу.

— Я не мафиозница!

— Жена мафиозника, — усмехается.

— Я не…

— Все еще жена, — перебивает, — переоденься. Шмоток у тебя полно. И шпильки надень. Чтобы каждый твой шаг отстукивал каблук.

Красное узкое платье-футляр, туфли из лакированной кожи на высоких каблуках, манто из кремовой норки и золото: в ушах, на шее, на пальчиках.

Цыгане уважают золото, и поэтому я себя всю обвешала золотишком, чтобы утвердить свой статус Альфа-самки.

Господи, вот откуда это во мне?

И почему я так взволнована?

Меня давно… нет очень и очень давно не была такой взбудораженной до частого сердцебиения и румянца на щеках.

— Ты ведь действительно собралась на разборки, — мама скрещивает руки на груди и приваливается к стене со вздохом.

— Мам, не начинай, — подкрашиваю губы красной помадой.

Да, провокационно, но

— Ты так на свиданки не собиралась, — хмыкает, — а тут…

— Мам! — разворачиваюсь к маме и с щелчком закрываю футляр с помадой.

— Какая грозная, — щурится, — но лучше так, чем сопли на кулак наматывать.

— Как же ты утомила, — кидаю помаду в косметичку.

Замираю, когда слышу резкий и громкий звук дверного звонка. Меня сначала обдает жаром, а потом холодом.

На носочках семеню мимо мамы. В прихожей сдуваю локон со лба, похлопываю себя по щекам и приподнимаю подбородок.

Марк должен увидеть меня королевой.

Шальной императрицей, которая ничего не боится. Это ее боятся.

Я решительно проворачиваю ключи в замочной скважине, резко давлю на ручку и распахиваю дверь, и меня накрывает дикое разочарование.

На пороге стоит не Марк, а немой Ваня.

— Это ты…

Он кивает, а после разворачивается и шагает к лифту. Он пришел за мной, а Марку, видимо, было лень подниматься.

Я злюсь.

Я уязвлена. Марк в очередной раз щелкнул меня по носу и напомнил, что мне не стоит зарываться.

Переступаю порог и слышу голос Димки за спиной:

— Мам.

Я оглядываюсь.

— Удачи.

Прищуриваюсь и хитреньким шепотом спрашиваю:

— Но все-таки подружка-то у тебя есть?

— Да блин! — громкой тянет Димка и разъяренно и тяжело топает на кухню. — Достала!

Да, есть в нем подростковое негодование, однако это уже не пренебрежительная жалость и раздражение ко мне, как к кринжовой тупой курице.

В лифте я поправляю на плечах манто.

Стою чуть позади Вани,и понимаю, что это неправильно. Так не должно быть.

Пусть мне сейчас очень неловко и даже стыдно, но я делаю два маленьких шага и выхожу вперед.

Ну, это не мои правила жизни.

В отражении отполированных стальных дверей лифта вижу, как Ваня одобрительно ухмыляется, но после на его лице опять непроницаемая маска равнодушия.

Так, значит, я делаю все правильно.

Мы выходим из лифта. Я неторопливо спускаюсь во входной тамбур и останавливаюсь. Терпеливо жду, когда Ваня услужливо распахнет передо мной дверь, и выплываю на крыльцо.

На скамейке сидят испуганные молчаливые бабки и пялятся круглыми глазами на ряд припаркованных у детской площадки машин: пять черных внедорожников с тонированными стеклами.

Медленно переводят на меня шокированные взгляды. В средней узнаю мать Николая.

— Здравствуйте, — сдержанно заявляю я и дефилирую мимо, уверено цокая каблуками по асфальту.

Бабуси тихо покряхтывают и мне приветствия и опять растерянно замолкают. Ну что же.

Уверена, что часть соседей вышла на балкон и с интересом наблюдают за ситуацией в тихом дворе.

Я чувствую в воздухе любопытство, испуг и желание все поскорее обсудить, но пока черные зловещие машины не уедут, никто рта не раскроет.

Я уверенно шагаю к низкому хищному седану, в котором обычно разъезжает Марк. Я его узнаю в конце ряда внедорожников по номерам.

Удивляюсь своему острому взгляду. На адреналине я стала видеть четче и дальше, будто неосознанно оцениваю пути отхода при опасности.

Козлина. Мог бы сам зайти за мной и показать свою бандитскую рожу всем нашим соседям, а то вдруг решат, что я, как престарелая эскортница, переметнулась к кому-нибудь другому мафиознику.

Эти бабки точно придумают свой сценарий развития событий: разнесу по округе, что меня выперли из дома, потому что связалась с конкурентом мужа, который вот приехал за мной, а я к нему, проститутка, в норковом манто вышла.

Ни стыда, ни совести! А потом этот бешеный рогатый муж бегает и честным приличным мужчинам носы ломает!

Ваня опережает меня, чтобы открыть для меня заднюю боковую дверцу машины.

— Спасибо, Иван, — важно и сдержанно благодарю я и сама офигеваю от того, какая я деловая и властная дама.

Грациозно ныряю в полумрак кожаного салона, придерживая у груди манто, и делаю глубокий вдох.

Я прежде всего не вижу, а чувствую Марка по его терпкому древесному парфюму и осязаемой довлеющей ауре.

— Здравствуй, Марк, — говорю я.

Сердце отбивает несколько громких и сильных ударов, которые, наверное, услышал и водитель Валерий.

Медленно выдыхаю.

Я справлюсь. Я не боюсь.

— Здравствуй, Оля, — тихо и с легкой заинтересованностью отвечает Марк.

Поздоровались и молчим.

Но это молчание не о брачной многолетней скуке, которая разливается между супругами, потому что поговорить уже не о чем и нового ничего друг другу не скажем.

Не-а.

Это молчание напряженное, наэлектризованное, и все мое внимание сейчас сосредоточено на Марке, который сидит, откинувшись назад и скучающе прикрыв глаза.

Я настороженно вслушиваюсь в его дыхание, и, кажется, что я даже чувствую, как он сглатывает.

Под норковым манто мне жарко, но не решаюсь его скинуть, так как боюсь, что неловкой суетой сдам свое волнение.

— Тебе не жарко? — Марк будто считывает мои мысли.

Замираю и смотрю перед собой, не моргая.

— Нет, — лгу я. — Не жарко.

— Ты же врешь, Оля, — хмыкает.

— Ну, допустим, — сдавленно соглашаюсь и расстегиваю манто.

Стягиваю его с плеч и кладу на колени. Платье у меня строгое с рукавами «три-четверти», но я все равно чувствую себя так, будто оголила перед Марком плечи и грудь.

— Кондер усилить? — вежливо спрашивает Валерий.

Вспоминаю, что в машине мы не одни, и присутствие водителя немного отрезвляет.

— Нет, — тихо отвечаю я, — а то меня продует.

Чувствую на себе внимательный взгляд Марка, и мои ресницы предательский вздрагивают, а по шее ползет горячая капелька пота.

Марк ее заметил?

Конечно, заметил. Поджимаю пальцы в туфлях.

— Как Фаина? — слишком резко поворачиваю к нему лицо.

Лучшая защита — это нападение, и упоминание Фаины окончательно отрезвляет меня.

Какого черта я тут все разгорячилась, когда этого насмешливого козла, который изгибает бровь, в нашем доме ждет любовница?

Это унизительно возбуждаться от предателя.

— А что с Фаиной должно быть?

— Она знает, что ты сейчас со мной?

— Прозвучало двусмысленно, Оля, — серьезно Марк, и я не могу понять по его цепким и пристальным глазам настоящее его настроения. — Словно это свидание, и Фаине надо нервничать.

Я приоткрываю рот. Вот это наглость, но ведь это я начала, и да, он лишь ловко сыграл с моей глупой атакой: перенаправил ее в мою сторону.

— Это не свидание, — строго заявляю я, но мой голос на последнем слоге все возмущенно дрожит, — а… ну… деловая встреча?

— О деловых встречах я не отчитываюсь, — хмыкает Марк.

— А о свиданке бы со мной перед Фаиной отчитался?

Все. Я потеряла контроль. Я это понимаю по вспыхнувшему огоньку самодовольства в глазах Марка.

Я хотела его пристыдить, а все пришло к тому, будто я сейчас напрашиваюсь на секретное свидание с ним.

Как у него это получилось?

Мне лучше молчать, а то потом мне останется только краснеть и злиться.

— Ну… — он неожиданно подается в мою сторону, и я с трудом удерживаю себя от того, чтобы не отпрянуть, — если стоит вопрос о свиданке, Оля, то перед тем, как мне тебя позвать на нее, то я ведь должен отказаться от Фаины, — щурится, — а иначе ты, как гордая и сильная женщина, откажешь мне. Вот и выходит, что мне не придется ни перед кем отчитываться.

— Я тебе все равно откажу, — в гневе щурюсь я.

— Так я и не зову, Оля, — он обнажает зубы в хищном пугающем оскале.

Он сейчас без труда может взять и поцеловать меня. Против воли, игнорируя мои крики, борьбу и слабые удары кулаками.

Я прям вижу себя и Марка в роли книжных героев из тех сюжетов, которые на долгое время забрали меня у мужа, но… мы не на страницах книги, на которых одержимый мужик теряет голову от запаха той самой женщины.

Забавно, когда Марк был только моим и когда я могла его обнять, поцеловать, погладить, то я не хотела его.

А теперь… я сижу рядом и думаю о его руках и губах, вкус которых я уже забыла. Он стал для меня запретным плодом, и я возжелала его.

Это неправильно.

Отворачиваюсь от Марка и поглаживаю переносицу и спинку носа. Марк все также внимательно следит за мной. Изучает, как хищник жертву.

Нет. Он не будет хватать, зажимать, насиловать и затыкать рот сухой горячей ладонью.

Я задела его мужское любопытство. Выбилась из роли испуганной слюнявой Оли, которая сбежала из дома и бросила сына, и теперь он должен понять, что конкретно во мне изменилось.

Как-то он сказал мне, что для мужчин исследование женщины, ее повадок, ее настроения уже, по сути, прелюдия.

Как давно это было. На одном из первых свиданий, и я тогда была ошарашена мужской мудростью в его-то юные двадцать лет. После этих тихой и хриплой я его долгие взгляды воспринимала уже как ласку, от которой становилось жарко и голова кружилась. Он раздевал меня глазами, целовал, гладил…

Я забыла о тех словах, а сейчас они всплыли, и я краснею, как краснела тогда, тридцать лет назад.

Похоже, я многое забыла о своем муже и о себе, и заменила нашу жизнь жизнями и страстями выдуманных людей.

— Ты столько золота на себя надела, чтобы барона впечатлить? — хмыкает Марк. Слышу в его голосе легкую провокацию, от которой в животе мягко тянет. — Я откуда-то знаю, что они уважают мужчин, — смотрю нам Марка с вызовом, — у которых жены осыпаны золотом. Я все еще твоя жена. Для тебя это безвкусица, возможно, но для барона…

— А я не говорил ни слова о безвкусице, — вновь откидывается назад. — Тебе золото идет. И, — усмехается, — капелька дерзости.

Зря я напросилась с Марком к цыганам. Хотела показать, какая я сильная и смелая, но вышло так, что я сижу рядом с расслабленным Марком красная, пристыженная и молчаливая.

Ему понравилась моя легкая дерзость?

Что это, блин, вообще было?!

Как я допустила такую ситуацию, в которой я едва могу дышать и вся нагрелась, как печка.

Я даже сама чувствую, как от меня расходятся волнами жар и смущение.

— Откуда ты столько знаешь про цыган? — интересуется Мрак.

Машина сворачивает с шоссе на узкую дорогу, что ведет в сторону одного из пригородных поселков: крепкие кирпичные дома, красные крыши, высокие каменные заборы.

Кортеж из черных внедорожников мрачно следует за нами.

— Без понятия, — сдавленно отвечаю я.

Опять замолкаем.

Напряжение растет, даже Валерий за рулем начинает нервничать. Каждые три минуты почесывает шею и тихо постукивает по баранке.

На несколько секунд закрываю глаза и благодарю себя за женскую предусмотрительность: я надела под белье ежедневную прокладку. Без нее на платье могло бы проступить влажное пятнышко.

Глупо отрицать.

Я возбудилась от вибрирующего тембра Марка, его смеха, его взглядов, его провокаций и особенно от его слов, мне идет золото и дерзость.

Какая я слабая дура.

Наша машина и кортеж медленно въезжают на центральную улицу поселка. Движемся мимо домов. Из калиток выглядывают чернявые детки, испуганные смуглые чернобровые женщины.

Впереди дорогу преграждает тощий скрюченный старик: седой, глаза впали, нос длинный с выразительной горбинкой, глубокие черные морщины и кустистые брови. Валера с недовольным вздохом тормозит.

Дедок вскидывает к небу кулак, орет в нашу сторону неразборчивые ругательства на своем грубом языке и плюет под ноги.

К нему выбегает молоденькая девчушка в зеленой водолазке и черном сарафане, кидает испуганный взгляд на нашу машину и тащит старика прочь.

Красивая такая. Оливковая кожа, черные большие глаза и толстые косы.

Старик еле шаркает ногами.

— И вот это было Вороном, — печально и разочарованно вздыхает Валера.

Я недоуменно смотрю на Марка. О каком Вороне идет речь?

— Половину жизни провел на зоне, а другую половину, — Марк хмыкает со смесью уважение и брезгливости, — грабил, убивал, пытал, вырезал целые семьи…

Марк замолкает, когда мои глаза округляются до последнего предела.

— Ты сама спросила, — приглаживает волосы, — но этот старичок, который сейчас и имени своего не помнит, был своего рода легендой.

Кусаю губы. Смотрю на старика, а потом на Марка.

Он такой же?

— А у тебя… тебя есть прозвище? — решаю начать с безобидного вопроса.

— Меня зовут по имени-отчеству, — Марк деловито поправляет галстук под воротом рубашки. — Оля, мы из разных категорий с Вороном. Я работаю, — серьезно смотрит на меня, — немного иначе.

— Но пальцы ломаешь…

— Но не жизни целых семей, — Марк ухмыляется. — Не сжигаю дома с запертыми в них стариками, женщинами и детьми.

— Какой ужас, — вновь перевожу шокированный взгляд на слабого старика, который совсем не помнит, какой мразью был. — Я не верю.

— В последний раз ему дали двадцатку, — Валерий провожает напряженным взглядом трясущегося Ворона, — пару месяцев назад вот выполз.

Меня накрывает страх, отвращение к старику и желание того, чтобы он сейчас же получил сердечный удар и помер, но, паскуда, живучий.

Шаркает слабыми ногами и исчезает за тяжелой кованой калиткой.

Машина трогается с места, а в кармане Марка вибрирует телефон. Я вздрагиваю и ежусь.

Кошусь на смартфон Марка и поджимаю губы, когда вижу имя Фаины на экране.

Почуяла, стервятина, неладное и решила напомнить о себе. Я жду, что Марк сбросит звонок, но почему?

Чтобы потешить свое эго и усмехнуться над жалкой любовницей, которую бессовестно проигнорировали, ведь рядом сидит шикарнейшая королева?

Допустим, утру я этой дуре нос, а дальше что? Я хочу возобновления отношений с Марком? Свиданок? Страсти?

Я совсем, что ли, не уважаю себя?

Марк принимает звонок, и я разочарованно прикусываю кончик языка. Прикладывает телефон к уху:

— Да, Фая?

Напрягаю слух, и мне кажется, что мои уши аж шевелятся в желании, подслушать разговор Марка и Фаины.

Пока я только улавливаю приглушенные сладкие нотки голоса хитрой гадины.

— Подожди, — Марк вздыхает. — Кто прилетел? — пауза. — Какой Федя?

— Сынок мой, — слышу ответ Фаины. — Марк, он только что мне позвонил… Хотел сюрприз сделать… Марк, он, наверное, прилетел потому, что я ему призналась, что у меня есть серьезные отношения…

— Этот тоже типа на разборки приехал?

— Я не знаю, — тихо отвечает Фаина. — Может, правда хочет познакомиться… Слушай, Марк, но ведь познакомиться надо? Наверное… С тобой, с Димкой… Как думаешь? Я его сейчас встречу и повезу к нам домой, чтобы он в родных стенах отдохнул, успокоился, а потом?

Фаина испоганила всю провокационную атмосферу между мной и Марком.

Напомнила о себе, мягко и умело заявила о серьезности их с Марком отношений, в которых фигурируют дети и потенциальное знакомство и завуалированно утвердила свою роль: она стала любовницей с привилегиями, ведь Марк сам вывел ее из тени.

А после поселил в нашем доме, перезнакомил детей, и, конечно же, логично, что следующим шагом должно стать знакомство с сыном Фаины.

— Мы это позже обсудим, Фая, — отвечает Марк в трубку и заметно мрачнеет.

— Марк, это для меня важно.

— Знаю, но мне пора.

— Поняла.

Сбрасывает звонок, тяжело и медленно вздыхает и небрежно прячет смартфон в карман.

Понимаю, что и его игривый настрой заинтересованного хищника сбит. Мы с ним вернулись в реальность, в которой у него есть Фаина, а я… конченная дура, решившая, что можно вновь влюбиться в почти-бывшего мужа.

— Это нормально, — заявляю и накидываю на плечи манто, потому что мне резко стало холодно, — как мать ей стоит познакомить сына с тобой.

— Замолчи, Оля, — строго и зло приказывает Марк.

Вместо того, чтобы возмутиться и громко высказать свое недовольство его грубостью, я молчу, потому что согласна с Марком: не время умничать и подкалывать его.

Машина выезжает на грунтовую дорогу, что ведет в молодую дубовую чащу. Среди стволов замечаю белых удивленных лошадей, на спинах которых горделиво сидят чумазые мальчишки.

— Феде не жить, — неожиданно заявляет Марк. — Димка ему все кости пересчитает.

За дубовой рощей нас ждет огромный добротный дом из красного кирпича: массивные стены из узорчатой кладки, крыша из темной черепицы, мансардные окна и широкая терраса, что протянулась по всей передней стороне кирпичного особняка.

И на этой широкой террасе нас напряженно ждут смуглые мужчины в черном. Замерли в тени зловещими тенями.

— Ты, как отец, должен Димку тогда сдержать, — тихо говорю я.

— Я ему отец, а не нянька и надзиратель, — переводит на меня тяжелый взгляд. — Как мужчины, они должны все выяснить через драку. Установить иерархию. И эта драка случится в любом случае после знакомства.

— Ну, пусть чуток помнет бока… — неуверенно заявляю я, — покажет, что он… Альфа-сын? — вскидываю бровь. — Фаина же понимает, что Дима не пупсик и не карапузик, ведь так? Должна же понимать, что это за знакомство будет?

Марк смотрит перед собой и хмурится.

Мне, как женщине, не нравится этот разговор, ведь моего Марка хотят записать в «папочке» чужому подростку.

Если он согласится на это знакомство и на то, чтобы наш сын принял, пусть и через драку, «сводного» брата, то тогда он действительно рассматривает Фаину как ту женщину, с которой он пойдет по жизни.

И со стороны Фаины это проверка.

Я не думаю, что ее сын сам взял и прилетел, что проконтролировать ситуацию с новым мужиком мамы, которая отправила его на учебу далеко и надолго.

А еще… как бывший женский коуч я могу высказать свое важное экспертное мнение:

— Фаина начала ошибаться.

Черт, я шепнула это вслух.

Машина давно уже стоит перед крыльцом, а мы с Марком не торопимся показываться толпе напряженных мужиков.

Нам уже на цыган наплевать.

— Оля, — Марк переводит на меня взгляд, — для чего ты это сказала?

— Это ты должен был потребовать знакомства с ее сыном, — я смотрю на него бесстрашно и открыто. — Верно?

— К чему это все?

— Я хочу понять тебя, — пожимаю плечами. — Чтобы потом самой с тобой правильно коммуницировать в нашем разводе. Лучше учиться на чужих ошибках. И Фаина с сыном, вероятно, ошиблась.

Марк щурится и усмехается. Я права. Момент со знакомством с сыном Фаины должен был быть на ответственности Марка, ведь он — главный в этих отношениях.

— Не поздновато ли решила понимать меня, Оля? — Марк пытливо вглядывается в мои глаза и затем что-то смахивает с моей щеке, вынуждая резко оцепенеть. Показывает мне на кончике пальца изогнутую ресничку и поясняет . — Ресничка. — не моргает. — Я тебе прощал очень многое, Оля, и не уверен, что у другой женщины будет такой кредит доверия и терпения.

Сдувает ресницу с пальца, и торопливо покидает салон машины именно в тот момент, когда на крыльце показывается большой грузный мужик с густыми черными усищами под крупным носом в глубоких оспинах.

Весь в золоте: толстая цепь на шее, массивные браслеты на руках, перстни на пальцах.

Марк неторопливо обходит машину и открывает с моей стороны дверцу. Протягивает руку. Я немного медлю, но все же вкладываю в его крепкую сухую ладонь свою ладошку. Выныриваю к нему, и около секунды мы смотрим друг другу в глаза.

— Ты уже готова со мной коммуницировать в разводе, — обнажает зубы в недоброй улыбке, — а неделю назад кричала о том, чтобы я взял и исчез из твоей жизни.

— Это были мои первые эмоции… — слабо улыбаюсь я. — Сейчас я понимаю, у нас с тобой дети…

— Тебе бы этого здравомыслия чуть пораньше, — выставляет локоть, чтобы я взялась за него. — На годик пораньше.

— На лбу-то не написано, кто она такая, — заявляет Зурал, мрачно прищурившись на Марка.

Грузный большой мужик в золоте и с усами и есть тот самый цыганский барон Зурал. Он один из внуков Ворона.

Глаза жестокие, черные.

Сидим мы в просторной гостиной: тут все в позолоте, хрустале, лепнине, вычурной резьбе, и вся эта кричащая безвкусица давит и заставляет нервничать.

О Фаине и ее сыне я забыла, как только села на софу, обитую золотой парчой. Не до ревности мне сейчас. В обществе Зурала очень неуютно: холодно, липко и напряженно.

— Вы забрали мои деньги, — Зурал усмехается, — и напугали мою девочку.

— Это деньги моей жены, — Марк отвечает спокойно и тихо. Лицо — непроницаемая маска, — и, может, на ее лбу не написано, кто она такая, но по шмоточкам, туфелькам и даже по лицу, — Марк мягко улыбается, — все твоей девочке должно было быть понятно. Тетя непростая.

У меня мурашки от его голоса.

Марк не повышает тон, не кричит, не кидается угрозами, но я чувствую в его интонациях предостережение и опасность. Это куда страшнее, чем то, когда он ломал пальцы мужу моей подруги.

Тогда я могла плакать и испытывать страх, а сейчас меня будто заморозили изнутри. Все эмоции заледенели, а сердце едва бьется.

Я понимаю, что эта встреча может закончиться очень нехорошо, и Марк показывает ту часть своей жизни, которая была от меня скрыта все эти годы.

— И я прекрасно знаю, Зурал, что вы своих девочек учите, кому стоит пудрить мозги, а кому — нет, — Марк улыбается шире. — Это ошибка твоей девочки.

Зурал зло щурится:

— Может и ошибочка вышла, но не твои шавки должны были отжимать деньги у моей девочки, Марк Константинович, — кривит тонкие губы. — Это было некрасиво, унизительно и не по правилам.

— По каким правилам? — Марк смотрит прямо и не мигает. — И моих людей шавками не стоит называть, Зурал, а то у меня и для твоих парней найдется пара ласковых эпитетов.

Напряжение нарастает. Я должна вмешаться? Может, моя женская мягкость и тихий голос успокоить двух агрессивных мужиков, которые готовы в любой момент кинуться друг на друга, и это будет не драка, потому что я успела заметить у Зурала небрежно заткнутый за ремень брюк пистолет под пиджаком.

— Мальчики, — заявляю и понимаю, что мое обращение звучит глупо и наивно, — может, нам всем стоит успокоиться? — напрягаюсь, когда Зурал пристально смотрит на меня, — ничего же страшного не произошло. Произошло недоразумение…

— Мне нравится твоя жена, — Зурал хмыкает и переводит насмешливый взгляд на Марка.

Я резко затыкаюсь. Пахнет жареным.

Зурал сейчас сказал не комплимент. Пусть я дура тупая, но я уловила в его голосе те нотки, которые обещают женщине ужас, крики, боль и, возможно, даже смерть.

— Извинись, — чеканит Марк.

Вот тебе и ситуация из книжки. Меня начинает подташнивать. Я не чувствую рук, и холодное онемение ползет к ногам.

— За что? — Зурал вскидывает густую черную бровь. — Она больше не твоя женщина, разве нет? Вы же разводитесь, — смеется и расслабленно откидывается на мягкую спинку кресла. Закидывает руки на подлокотники. — У твоей жены длинный язык.

Черт.

Пусть я не особо помню, что растрезвонила гадалке, но подозреваю, что вылила на нее все подробности наших разногласий с Марком. Господи, да я и не под гипнозом любила почесать языком и обсудить мужа, детей и даже маму с посторонними людьми.

Как же стыдно. Этот стыд за мою женскую болтливость, глупость и недальновидность сильнее страха перед Зуралом.

— А ты и рад был послушать о моей семье, да? — усмехается Марк.

— Интересно или неинтересно — это уже дело десятое, — Зурал зевает, будто хвастается задними золотыми зубами. — Я лишь о том, что мне не за что извиняться. Рядом с тобой сидит уже не твоя женщина. Как ты там сказал моей девочке, — вновь смотрит на меня, — он для тебя теперь никто? И куча ласковых эпитетов.

— Я была не в себе…

— Она все еще моя жена, — Марк перебивает меня и игнорирует мой загнанный взгляд. — Мы еще не разведены, Зурал. Вопрос ее уважения ко мне, как к мужу, касается только меня, а тебя должен волновать только ее статус, — делает предостерегающую паузу и тихо, почти шепотом, который режет воздух острым ножом, спрашивает, — а какой у нее статус на данный момент?

Марк взгляда не отводит, а его тихий тембр пронизан той вибрацией, которая говорит Зуралу, что если сейчас не будет извинений с его стороны, то не будет он больше бароном.

— Замужем, — Зурал теряет свою насмешку. — Замужем за тобой.

— Верно, — Марк медленно выдыхает.

— Не с той ноги сегодня встал, — Зурал скалится в улыбке. — Немного занесло.

— Не слышу извинений, — Марк четко отрезает каждый слог и немного щурится.

— Прошу прощения, — Зурал прикладывает руку к груди, глядя на меня. — Я не хотел оскорбить замужнюю женщину.

А если я стану незамужней?

Что тогда? Можно оскорблять или… можно похитить и претворить в жизнь книжные фантазии, только удовольствия тут не будет. И влюбленности. И томной неги. Меня начинает немного потряхивать. Тошнота усиливается.

Реальный мир отвратителен и жесток, и спрятаться я могу сейчас только за бандитскими правилами жизни. Правилами Марка.

Я с криками их отрицала, но теперь буду вынуждена принять, чтобы добиться от мерзкого мужика уважения.

К себе, Марку и нашим отношениям.

Я могла отсидеться дома, но я тут и быть тупой невинной овцой простительно лишь в книжках. Пора окончательно отказаться от фантазий, от самообмана, лжи и

— Но я и бывшей женой… буду семьей Марка, — заявляю я. — Я мать его детей. Его сына. Его наследника.

Чувствую себя эмоционально выпотрошенной после встречи Зурала, которого Марк спокойным тоном и без угроз продавил на извинения.

Я сижу в машине никакая.

Это вам не встречи с клушами, которые часами обсуждают сплетни, сериалы или книги, а после за чашечкой чая вздыхают о том, что настоящих мужчин не осталось.

Какой же я тупой фигней я была занята, пока мой муж укреплял свою империю и бизнес через встречи с опасными и сомнительными личностями, через сделки с другими агрессивными мужиками, через шаткое сотрудничество с непредсказуемыми партнерами.

Да, он говорит, что по большей части вывел свой бизнес из тени, но это не отменяет того, что и другие якобы «чистые» дельцы были в прошлом, как и Марк, бандитами.

Большие деньги не падают на голову чемоданом, и у богатых людей за спиной тень всегда темнее.

Деньги — это ресурс, за который расплачиваются кровью, и у слабых мужчин их никогда не будет.

— Зря я поехала, — тихо признаю я, нарушая гнетущую тишину, что натянулась между мной и Марком стальными нитями.

И я занималась не просто фигней.

Я унижала Марка, и, вероятно, ему донесли о моих словах, какой он неудачник без королевы Оли и что он всем обязан мне, ведь я его «правильно мотивировала», но на деле я даже понятия не имела, с кем и как он «работает» и какие у него бывают деловые встречи, на которых могут свинец в голову пустить за одно неосторожное слово.

— Я не думаю, что зря, — отвечает Марк, глядя на фонари, что мелькают за окном машины. Усмехается. — Это было полезно для тебя.

Не поспоришь.

Да, полезно, и теперь я к книгам с дерзкими и опасными мужиками, которые насилуют, убивают отцов героинь из-за мести, а после преследуют с угрозами, не притронусь.

Я получила прививку, и фантазии о мафиозниках оставлю обычным домохозяйкам, а я… я сама оказалась женой того, чей взгляд может напугать до синеватой бледности.

— Да уж, — невесело отвечаю я и тоже отворачиваюсь к окну. — Полезно. Возможно, мне стоило побыть на такой встрече чуть пораньше?

Молчим несколько минут, и я вновь мягко разворачиваюсь к Марку, который решил в тишине вздремнуть: откинулся назад, запрокинул голову и закрыл глаза.

Мой взгляд скользит по его хищному профилю, которое немного расслабилось, судя по опущенным уголкам губ, и во мне вспыхивает желание коснуться его небритой щеки. Хочу почувствовать под ладонью его жесткой щетины с островками благородной седины, а после бы я поцеловала в тонкую паутину морщин у глаз, но такого права у меня нет.

Надо было гладить и целовать Марка раньше, когда это имело смысл. Когда не было Фаины и когда он хотел меня, а сейчас все эти касания, провокации, попытки подразнить тигра — ужимки отчаяния.

— Стоило раньше показать мне…

— А так без цыган, без разборок, без подобных сложных переговоров с придурком, который посветил пушкой перед нами, — Марк перебивает меня, — я был недостоин уважения ко мне, как к мужу, — приоткрывает глаза и косится на меня, — так? Как к отцу твоих детей? Как к мужчине? — невесело усмехается. — То есть я был прав, когда решил, — разворачивается ко мне и немного прищуривается, — что встряхнуть тебя можно только страхом? Страхом передо мной?

У меня ресницы вздрагивают и я сглатываю. Справедливый вопрос.

— Заслуживал, — честно отвечаю я. Шепотом, который я сама почти не слышу. — Как муж и как отец.

Это несправедливо. Почему я не остановила себя хотя бы полгода назад и не подумала над тем, что мой брак с Марком летит в бездну, набирая с каждым днем скорость.

— Тогда в чем было дело, Оля? — строго спрашивает Марк.

Машина заезжает во двор маминого дома и медленно двигается мимо подъездов, разгоняя мрачную тьму ярким светом фар.

— Разлюбила? — прямо спрашивает Марк, пристально и изучающе вглядываясь в глаза.

Меня пугает этот вопрос до мелкой холодной испарины на шее и дрожи в пальцах.

— Марк, я… — мой голос сбивается, — как ты можешь такое говорить…

— Юлишь, — усмехается, и мне от его ответа становится холодно где-то в груди над желудком. — Вопрос простой, но четко ответить ты на него не можешь.

— Марк…

— Достаточно, — он качает головой, — я ты все же ответила на мой вопрос.

Машина тормозит у маминого подъезда, но я не тороплюсь оставлять уставшего Марка, который вновь откидывается назад и на выдохе закрывает глаза.

Разлюбила?

Но как иначе все объяснить? Никогда любящая женщина не позволит мужчине забыть ее поцелуи, руки, шепот на ушко.

Неожиданно для самой себя я поддаюсь к Марку. Мои губы касаются его небритой щеки у скулы. Я чувствую, как он резко напрягается, будто от удара, и шепчу на ухо:

— Спокойной ночи.

И вот теперь я сбегаю. Благо Немой Ваня открывает дверь, и я вылетаю из салона машины всполошенной птицей и торопливо стучу каблуками к крыльцу.

— Оля! — слышу голос Марка за спиной.

Я останавливаюсь и оглядываюсь. Стоит у машины мрачной тенью и спрашивает:

— Какого хрена ты творишь?

— К чему это все? — Марк обходит машину и неторопливо шагает ко мне, спрятав правую руку в карман брюк. Взгляда с меня не спускает. — Как мне все это расценивать, а?

— Никак не расценивай, — тихой заявляю я.

— Правда? — хмыкает он.

Ко мне движется бесшумными шагами не мужчина, а хищник, который просто так не позволит мне уйти после невинного поцелуя в щечку.

Это был бы тогда не Марк, но я же знала, что эту глупую провокацию мне не спустят.

— То есть, — он уже стоит передо мной, — если я сейчас сделаю вид, что мне фиолетово на твои странные чмоки в щеку и пожелания спокойной ночи, сяду в машину, прикачу к Фае и отымею ее, то тебя все устроит?

Я после слов «отымею Фаю» ничего больше не слышу. Меня изнутри за секунду испепеляет черная ярость, и я прихожу в себя только тогда, когда Марк перехватывает мою занесенную для пощечины руку за тонкое запястье.

— Не смей говорить мне подобные гадости, — цежу я сквозь зубы. — Проваливай к Фаечке, а меня оставь в покое.

— Я вел себя сегодня с тобой максимально корректно, Оля, — Марк резко подается в мою сторону и обнажает зубы то ли в улыбке, то ли в оскале неприязни, — а ты? Ты что устроила? Ты мне можешь объяснить спокойно и без этих своих бабских истерик и увиливаний? — он сжимает мое запястье крепче, — Ты меня то год динамишь, то потом сама лезешь, аж из трусов выпрыгиваешь.

Грубо, но честно, и обижаться нет смысла, ведь я, действительно, сама полезла к Марку с многообещающей провокацией.

— Я не в себе, Марк, — пытаюсь оправдаться. — Перенервничала.

— Опять юлишь, — усмехается, удерживая мою руку в стальных тисках пальцев. — А как же твои слова о том, что с мужиком надо быть честной и проговаривать…

— Это все бред! — я все же выдергиваю руку из его захвата. — Ты это хотел услышать?!

Мне все равно, что сейчас меня услышат все мамины соседи. Часть из них, наверное, уже стоят у окна, навострив уши. Чужие страсти, чужие трагедии, чужих скандалы куда интереснее своих семей, в которых накопились такие проблемы, которые не решить и за пару лет с семейным психологом.

— Все, что я говорила, было бредом! — кричу я на Марка, который в отличие от меня спокоен и собран. — Я говорила лишь то, что хотели услышать! Говорила лишь то, что делало меня особенной! Крутой! Я хотела, чтобы мне завидовали эти тупые курицы! И да, мне не нужна была правда о тебе! Или обо мне! Или о наших детях! Потому что в этой правде все плохо! Я не знала тебя годами! Десятилетиями! И не хотела узнавать, потому что меня устраивало то, что ты приносишь деньги в семью, содержишь нас, а откуда это все берется я и думать отказывалась!

Сглатываю, чтобы смочить горло, и продолжаю:

— Это очень удобно не думать о том, откуда берутся деньги в тумбочке! Но и тебя тоже все устраивало…

— До определенного момента, Оля, — усмехается Марк. — Я знал, что беру в жену не зубастую акулу, если что. Я был влюблен в твою глупость и наивность…

— Но я устала ею быть, — развожу руками в стороны. — Я захотела признания от других женщин. Я захотела… уважения, — горько смеюсь. — Восторгов, преклонения. Я хотела свою свиту! И я ее получила! Да, через вранье, унижение нашего брака, тебя и возвеличивание себя! И да! Это было приятно! Мне было приятно говорить о тебе, как о неудачнике, которого я спасла от нищеты, бутылки, наркотиков! Очень приятно! И я, похоже, в это даже сама поверила, Марк, раз я больше не хотела тебя касаться! Целовать! Обнимать!

— Но не мешало шубки да брюлики выпрашивать, — Марк хмыкает.

— И даже все это было не для меня! — делаю шаг к Марку. Стою вплотную и заглядываю в его высокомерные насмешливые глаза. — А для моих завистливых курочек, — улыбаюсь, как безумная, — все ради их вопросов, а за что меня муж в этот раз порадовал?

— А за что я тебя радовал?

— Да я такая кудесница под одеялом, Марк, — цежу в его лицо, — закачаешься, и ты особенно любишь, когда я тебе делаю пур-пур.

На лице Марка полное недоумение. Еще бы. Мужики не придумывают тупых названий оральным радостям. Такой фигней занимаются тетки!

— Что? — Марк все же решается уточнить. — Что за пур-пур я любил?

— Почитай в интернете, — щурюсь я. — Но поверь мне на слово, ты за пур-пур того соболя и купил.

— Надеюсь, хотя бы твои курицы своих мужиков пур-пурами и фыр-фырами радовали, — недовольно цыкает Марк и щурится на меня.

— Радовали, — честно отвечаю я. — По крайней мере, мои девочки шептались и хихикали об этом.

Курочки меня даже потом благодарили за «секретные техники», которые раскачивают мужиков на дорогие подарки. Может, тоже врали. Я уже ни в чем не уверена.

Женщины редко говорят друг другу правду. Редко делятся истинными откровениями, ведь они всегда об ошибках, боли, сомнениях, а мы хотим быть королевами, тигрицами, музами, а не тупыми бабами, которые скандалят с мужем, детьми и по жизни ничего не представляют из себя.

— Отлично, Оля, — Марк смеется, — чужие мужики кайфовали, а твой муж…

— Мой муж объелся груш, — кривлю губы, заглядывая в возмущенные глаза Марка. — Разлюбила ли я тебя? Да! — рявкаю я и толкаю его в грудь. — Разлюбила! Потому что я презираю неудачников, а я сделала тебя таким для самой себя! Ты это хотел услышать?!

— Я разлюбила тебя! — криком повторяю я и замолкаю, тяжело дыша.

Марк лишь немного щурится.

Я не знаю, чего от него ожидала после моего злого и отчаянного признания, но не этого издевательского прищура, которым он мне говорит «Что и требовалось доказать».

Слышу, как за моей спиной пищит домофон, скрипит дверь тугими петлями и воцаряется гнетущая тишина. Лишь ветер с шелестом пролетает над головой. Я медленно оборачиваюсь.

Я вижу сына.

Вижу его разочарованное лицо, которое заострилось под светом тусклого настенного фонаря над подъездной дверью. Я понимаю по его взгляду, что он все слышал, и мое сердце отбивает несколько быстрых ударов и замедляется в отчаянии.

Сын не должен слышать того, что мать разлюбила его отца. Особенно в таком нежном возрасте, когда можно убить всю веру в семью, девочек, любовь и в то, что человеку нужен человек.

Димка и так колючка, а теперь риск того, что он решит не жениться, ведь на его глазах разрушился крепкий брак его родителей, возрос критически.

— Дима… — моя ярость резко затухает. — Почему ты не спишь?

Господи, я не могла придумать более глупого вопроса. Попробую еще раз.

— Что ты тут делаешь?

— Я хочу домой, — он торопливо спускается по ступенькам крыльца и разъяренно шагает мимо меня.

Он в домашних футболке, штанах и тапочках. Спустился, видимо, чтобы подслушать наш разговор с Марком или предотвратить ссору.

— Вернись к бабушке, — Марк хватает его за плечо и мягким рывком разворачивает к себе. — Не бузи.

— Да что мне тут делать? — Дима отмахивается от него.

Нескладный, неуклюжий и злой. Я хочу кинуться к нему, обнять и прижать к себе, но ведь оттолкнет, огрызнется и убежит.

Я его окончательно разочаровала.

— У нас с тобой уговор, Дима, — Марк недобро щурится. — Через пару дней вернешься домой.

— Я не хочу быть тут, — шипит Дима. — Какая разница, сейчас вернусь домой или потом, а?

Я опять гениально подыграла Фаине. Теперь Димка вряд ли кинется с кулаками на ее сына и будет отстаивать свое лидерство над другим подростком, ведь его агрессия в сторону новой женщины отца и ее ребенка была подпитана надеждой, что у его мамы однажды включатся мозги.

Увы.

У его мамы нет мозгов.

И что я делаю?

Правильно! Я просто беру и ухожу. Плетусь прочь, признавая свое поражение, в котором я потеряла не только мужа, но и сына.

— Ты, мать твою, серьезно, Оля?! — гаркает на меня Марк. — ты куда поперла?

— К маме, — оглядываюсь. — Что ты от меня хочешь теперь?! — повышаю голос.

Марк переглядывается со злым Димкой, который фыркает и вновь предпринимает попытку отойти к машине.

Марк опять его хватает за плечо и грозно приказывает:

— Стопэ.

— Ему терять тут больше нечего, — киваю со слезами на Димку. — Зачему ему тут быть?! Пусть идет!

— То есть мне надо тебе объяснить, что тебе сейчас делать с твоим же сыном? — Марк крепко удерживает Димку, который пытается вырваться из его захвата с рыком. — Ты опять убегаешь? Опять просто тупо истеришь, как испуганная малолетка?!

— Да! — кричу я. Димка аж испуганно замирает. — Я не знаю, что с ним делать! — вскидываю руку в сторону сына. — Не знаю! Он здоровый лось! Он считает меня дурой! — набираю в легкие воздуха и рявкаю. — Кринжовой дурой! Он меня стесняется!

— Поговорить, Оля! — разъяренный возглас Марка летит в ночное небо. — ты должна с ним поговорить! Как мать! По-го-во-рить! — повторяет по слогам, а после дает оплеуху Димке, который хочет его оттолкнуть, — с этим оболтусом надо поговорить! Марш к бабушке!

— Он не будет со мной говорить! — взвизгиваю я. — Уткнется в свой телефон!

Пока Димка растерянно очухивается от воспитательной оплеухи, Марк его рывком притягивает к себе и мрачно приказывает, — пойдешь и поговоришь с мамочкой.

— Не хочу!

— А придется.

— Отвали.

— Я тебе сейчас так отвалю, что мало не покажется, Дима…

Дима перебивает его ударом лба по носу под мой испуганный визг. Я слышу уже знакомый влажный хруст хрящей.

Мрак резко отшатывается, и я вижу на его губах и подбородке ручейки крови, что кажется сейчас в ночи черной.

— Ты обалдел?! — кидаюсь к Димке и оттаскиваю его от Марка, который отворачивается и с матами ощупывает нос. — Ты что творишь?!

— Батюшки! — слышу крики мамы, которая кидается ко мне и Димке. Она рывком отнимает его у меня и тащит к подъезду. — Вот засранец! — хватает его за ухо. — На отца родного!

— Ба, отвали!

— Бессовестный! Я тебе ремнем по жопе дам! — затаскивает в подъезд.

Дверь со скрипом за ними закрывается.

Марк с хрустом вправляет нос, глухо рычит в ладонь и запрокидывает голову:

— Вот же психованный…

Кровь стекает по шее и по кадыку, а я стоя и не шевелюсь, прикрыв рот пальцами.

— Тебе все равно придется с ним поговорить, — вытаскивает из нагрудного кармана платок, аккуратно прижимает его к носу и шагает к машине. — Ему будет полезно знать, что женщины умеют презирать тех, кого любили.

— Марк… — всхлипываю я. — Он мне этого не простит.

— Меня ждет свой разговор с ним, — не оглядывается, — но только после твоей беседы с ним.

Растерянно наблюдаю за тем, как машина с Марком уезжает. Шуршание шин об асфальт затихает в ночи, и я остаюсь одна у крыльца маминого дома.

Вот что со мной не так?

Как я посмела позволить себе признаться в том, что разлюбила Марка? Нельзя такое говорить женщине. Надо стоять на своем, биться за ложь, в которой жена — это милая любящая дурочка. Отстаивать ее, ведь если в женщине нет любви, то она ничего не стоит.

Пустышка.

Вот и я пустышкой оказалась.

Не любила и за эту нелюбовь, по сути, Марку и мстила мерзкими словами о его несостоятельности, но не забывала на подарки разводить.

Я была в последний год женой-проституткой… Хотя нет. Проститутки за деньги и подарки отдают тело, а я мастерски уклонялась даже от поцелуйчиков.

Нет, я была просто женой.

Таких жен, на самом деле, много среди нас. Мы так громко кричим о любви к нашим мужьям, а дома рожи кривим, уворачиваемся от их объятий, отказываемся от горизонтальных утех, избегаем откровенных разговоров, чувствуем каждый день зудящее раздражение.

Мы прячемся от них в сериалах, в книгах, в глупых видеотрансляциях от «идеальных жен и мамочек кучи ангелочков» и отказываемся оглядываться на наши браки, которые за десятилетия истрепались, потеряли радость, предвкушение и страсть.

В наши семьи приходит унылая лень.

Лень надеть для мужа кружевное белье, потому что для этого надо сходить на депиляцию или самой подбриться. Зачем шевелиться? Ради удовольствия? Пффф. Я закроюсь с книжкой в туалете. Телодвижений меньше, и не надо тратить время на то, чтобы порадовать мужа гладенькой кожей и нежными кружевами.

Лень пойти на романтический ужин. Лень и скучно, потому что ничего нового не узнать о том, с кем прожил тридцать лет. И ради скуки за столом прихорашиваться? Чтобы что? Чтобы мне сказали, какая я красивая? Это же риски того, что мне опять придется придумывать, как охладить после ужина разгоряченного пьяненького мужа.

Лень даже просто поговорить.

И что самое забавное, когда я читала все эти романчики, то я не представляла Марка на месте придурочных агрессивных мафиози. Он мне был не нужен в моих фантазиях, в которых я убегала к другим мужчинам.

Поэтому я зачитывалась этими мафиозниками и бандитами. Мне было скучно в браке, в постели, но на реальную физическую измену у меня — кишка тонка.

Когда я хотела Марка, когда я желала его поцелуев, когда ждала наших встреч, мне было глубоко фиолетово до женских романов.

Они меня не трогали, потому что все мое внимание было занято Марком, нашей близостью, нашими разговорами и даже нашим молчанием на диване под классическую музыку, которая в последнее время навевала уныние.

А вот в книгах… В книгах я опять любила, опять хотела, опять смущалась, потому что с каждой новой историей я вновь проживала знакомство с крутым мачо, предвкушение, любопытство, испуг от первого поцелуя, волнение от руки под маечкой и слезы стыда.

Моя жизнь к пятидесяти стала скучной, вот я и устроила себе жизнь в обмане и лжи.

Скука и нелюбовь толкнули меня в фантазии: я была очаровательной соблазнительной музой для мужа, идеальной матерью для детей, прекрасной игривой хозяйкой на кухне, тигрицей в постели, мудрой подруг для дурочек, богиней для подписчиков в социальных сетях.

Я хочу уйти.

Хочу исчезнуть.

Меня эта жизнь съела.

Я проиграла. Я — обуза. Я — дура, которая просрала брак и семью, и я никому не нужна.

Короче, я ухожу. Пусть меня машина собьет или кирпич на голову упадет, или собаки загрызут в ночи. Не буду сопротивляться.

Иду мимо детской площадки, невесело постукивая каблуками по асфальту

— Ты куда поперла?! — слышу разъяренный голос мамы за спиной. — Что, все-таки к цыганам, наконец, жить пошла?!

— Может и пошла! — оглядываюсь на маму, которая твердо шагает за мной, стягивая кухонное полотенце с плеча. — Вам без меня будет лучше!

— Да что вы сегодня все устроили? — шипит мама и с угрозой встряхивает полотенцем. — А ну, пошла домой быстро! — для устрашения хлопает полотенцем по воздуху. — Ты на время смотрела?! Поздно к цыганам идти жить!

— Не поздно! — по-детски всхлипываю я. — Я плохая жена, плохая мать, плохая дочь!

— А с чего ты взяла, что ты такая цыганам нужна?! — мама уже близко, и неуклюже срываюсь в отчаянный бег, как бунтующий подросток. — И пожалей цыган! Они же тебя Марку вернут и денег предложат, чтобы он тебя забрал! Все свои деньги!

— Да не нужна я ему! — вскрикиваю я.

Стопа резко подворачивается. Заваливаюсь в сторону, но не падаю, потому что меня за ухо ловит мама:

— Я сказала, ты пойдешь домой!

Беспомощно хватаюсь за ее руку, и она тащит меня за собой:

— Если я тебя в пять лет цыганам не отдала, то уж в пятьдесят точно не пущу к ним.

— Хватит, мам, — реву я. — Мне лучше уйти…

— Какая же ты дура, Олька, — мама устало вздыхает, — но ведь наша дура, и цыганам не отдадим… Ну, зато соседям весело сейчас. Настоящие русские страсти, и никаких итальянских бандюков не надо.

— Сидеть! — гаркает мама на Димку, когда то подрывается встать изо стола и сбежать.

Он раздувает ноздри, скалится на мою маму, которая толкает меня на кухню, и сжимает кулаки.

Ужас, какой страшный.

Силы много, злости по самую макушку, обиды — океан.

В нем перемешалось детская ярость, подростковый бунт и мужская свирепость, но против старой бабушки не пойдет, и моя мама этим пользуется.

Вот она смогла завоевать у него авторитет, как взрослый, который познал эту жизнь и который не сделает ему зла.

Не то что я.

— И ты сядь! — рявкает на меня мама, а после закрывает дверь на кухню и с угрозой щурится на меня и Димку. — Сели. Я вам ромашки заварю.

Я сажусь, скрещиваю руки на груди и отворачиваюсь от Димки, который фыркает и тоже от меня отворачивается.

Я ему не мать.

Я ему… сестра.

Сестра-подросток, с которой нет близкой связи, а есть напряжение и взаимные обиды.

С дочерьми у меня все сгладилось тем, что мы все трое — девочки и мне было легче быть с ними старшей. В них не было мужского желания доминировать, соревноваться, оспаривать мой статус в семье, а Дима — мальчик, и с ним у меня ничего не получилось.

Как только он начал бузить, как только перестал быть малышом, я его скинула на Марка с оправданием, что мальчика должен воспитывать папа, и вот результат: я для сына — тупая кринжовая тетка, которая не смогла создать в семье авторитет матери.

Меня эта внезапная правда бьет под дых, и я аж громко выдыхаю и прикрываю рот рукой, широко распахнув глаза.

Только Марк добивался от наших детей натянутого уважения ко мне и часто одергивал: «не говори так с мамой», «язык прикусил!», «немедленно извинись перед мамой!»

Но защита Марка закончилась, когда уже и его терпение лопнуло. А смысл поддерживать авторитет той, которая поносит его за спиной, унижает и видит лишь кошелек на ножках?

И как я сейчас могу требовать от Димы уважения к себе? Никак. Ему шестнадцать лет, он скоро сам станет мужчиной, сам женится и сам будет строить свою семью.

Я говорила, что теряю его, но я… уже потеряла его.

— Ночь-полночь, а вы скандалите, — мама кидает пакетики с травяным чаем в кружки и заливает их кипятком, — разорались.

Я молчу. Димка молчит. Как тут заговорить?

Мама с громким стуком ставит кружки на стол перед Димкой и мной. Зыркает на него, а потом на меня, и сердито шепчет:

— Я иду спать. У меня режим. У меня возраст. Если кто-нибудь из вас меня разбудит, я высеку ремнем до кровавых полос. Все!

Выходит, для порядка хлопает дверью, но не громко. Лишь чтобы обозначить для меня и Димы, что ее сильно разозлили.

Молчание затягивается, и вздрагиваю, когда Дима громко хлюпает травяным чаем.

У меня слова не идут. Я бы предпочла злых цыган, чем разговор с сыном, который потерял веру в меня, но раскрыть рот я должна.

Зачем я тогда заводила семью? Зачем рожала? Чтобы молча сидеть на кухне и жалко кусать губы в ожидании, когда сын в очередной раз психанет, уйдет и оставит меня одну.

— Дим… — сдавленно шепчу я. Делаю паузу и честно признаюсь, — я облажалась.

Цыкает и и опять делает глоток чая.

— Перед тобой, — устало пожимаю плечами. — Прежде всего перед тобой.

Будь я для него той матерью, в которой он нуждался все эти годы, то наш с Марком развод был бы воспринят иначе. Мой сын был бы более спокоен, собран и уверен в завтрашнем дне, а так… матери не было последние пять лет и накопилось на нее много злости, которую подростковый мозг просто не в силах сейчас осознать.

— Я не знаю, как быть тебе мамой, — перевожу на него печальный взгляд, а он смотрит на меня исподлобья зверенышем. — Ты уже юноша. Папа прав. Тебе всего шестнадцать лет, а уже шестнадцать. Ты уже выше меня. Ты сильный, большой, и у тебя уже голос как у взрослого мужчины.

Слезы сами по себе текут из глаз.

— Я совсем не знаю тебя, — торопливо смахиваю слезы, — и поэтому я тебя боюсь. Меня устраивало, когда ты под контролем отца отчитывался мне о хороших оценках в школе и говорил, что все у тебя нормально, а большего знать я не хотела, потому что… потому что, — горько усмехаюсь, — я без понятия, кто такие подростки и как решать их проблемы. На все, что меня хватит… — я сглатываю ком слез, — похихикать над тем, есть ли у тебя подружка.

— Нет у меня подружки, — цедит сквозь зубы Дима, пристально глядя на меня.

— А если и появится, то ко мне за советом не пойдешь, потому что… а что я скажу, да? — слабо улыбаюсь. — Что нужны подарки подороже?

Дима прищуривается.

— Да ни один нормальный пацан не пойдет к мамке спрашивать совета о девках, — Дима поскрипывает зубами. — Только какой-нибудь лох.

— А к папе пойдешь?

— Уже ходил, — зло отвечает Дима и усмехается, — и, видимо, с тобой никто не поделился, да?

Больно. Прям в самое сердце. Одно дело тащить Димку на стрельбище и не говорить мне, потому что я заистерю, что я против насилия и оружия, а другое не рассказать о его сердечных терзаниях.

— Нет, не делился, — отвожу взгляд. — А зачем? Чтобы я все это потащила чужим теткам и над тобой похихикала прилюдно? — закрываю глаза. — А я бы так и сделала.

— Господи, папа! — Лена замирает на лестнице с круглыми глазами.

Ее пугает моя опухшая рожа и рубашка в бурых пятнах крови.

— Иди спать, — зло кидаю я, — все в порядке.

Прохожу мимо лестнице и шагаю в гостиную, в ярости дернув головой. Хочу выпить.

Имею полное право. Сегодня я, наконец, услышал от Ольги то, что чувствовал очень давно.

То, что холодило душу внезапными вспышками тоски рядом с ней.

То, в чем я отказывался вслух признаваться.

То, что вызывало глухое раздражение.

То, что гнало из дома.

То, что задерживало меня в офисе, на совещаниях с подчиненными и встречах с партнерами.

То, что меня злило будто без причины, но причина была.

Оля разлюбила меня.

Больше не был мужчиной для нее и стал лишь мужем-функцией, который обязан содержать и оплачивать хотелки.

Любой другой намного раньше щелкнул бы ее по носу, но я продолжал и продолжал покупать брюлики, шубки, туфельки, ведь хотя бы так она нуждалась во мне.

Хотя бы так раз за разом она вспоминала обо мне и лезла с улыбочками выпрашивать деньги на платьице от французского дизайнера. Мурлыкала, целовала в шею, терлась носиком…

— Пап, — Лена следует за мной.

— Я сказал, что все в порядке! — разворачиваюсь к дочери я громким и злым рявком. Вскидываю руку в сторону лестницы. — Спать иди!

В лицевые кости бьет острая боль, и я с глухим рыком медленно выдыхаю, чтобы ослабить эту боль.

— Не ори на меня так! — взвизгивает Лена. — Я же волнуюсь!

— Конечно, волнуешься, — хохочу я и развожу руки в стороны, — кто же тебе оплатит учебу в Испании и кто купит квартирку в Мадриде, да? — повышаю голос до рокочущего баса. — Вот и все! А на остальное посрать! Лишь бы папа оплачивал капризы, цацки! У кого придется просить машинку, да, если папу пристрелят где-нибудь в подворотне?! Непорядок! Страшно!

Лена возмущенно округляет глаза.

Я понимаю, что не должен срываться на дочери, но она попала под горячую руку. Я же просил ее пойти спать и оставить меня в покое.

— Каждому в этой семье всегда что-то нужно от меня! — гаркаю я. — И только тогда, когда нужно, вы все ласковые! Все добренькие такие! Все такие заискивающие! В глазки смотрите! Мурлыкаете, хвостиком виляете! Но на деле всем насрать, — я уже ору, и от боли нос и скуловые кости трещать от боли, — всем, мать вашу, насрать, что я и как! Хоть бы одна сволочь в этом доме просто так поинтересовалась, как у меня дела! Просто так без повода и причины!

В глазах Лены вспыхивают слезы, и она сердито поджимает губы. Как она сейчас похожа на Олю, и это меня неожиданно выбешивает до черной ярости.

— Ты не прав, папа!

— Да неужели?! — гаркаю я и делаю к дочери шаг. — Мне даже интересно, что было бы, если бы я сейчас потерял все бабки?! Вот раз и нет у папули денюжек на подарок тебе на день рождения и Испанию. Нету и все! Как у большинства мужиков в этой стране!

Лена отступает и обиженно шмыгает:

— А твоя Фаина…

— А моя Фаина пока еще не так обнаглела, как вы, — перехожу на ровный тон, пусть и руки сжаты в кулаки. — но уже начала, да, — усмехаюсь, — может, это я позволяю считать себя за лоха? Позволяю вам, бабам, думать, что я просто дурак, которого можно нагнуть и без смазки отыметь?

— Папа! — кричит Лена.

— О, какие мы нежные! Привыкли, что папа только сюсюкается со своими девочками? — делаю еще один шаг. — Шепотом говорит, ни одного грубого слова не скажет своим принцессам, да? Правда, — скалюсь в улыбке, — дурачок блаженный. Можно, — опять гаркаю, — на голову ему срать исподтишка?

— Папа, не кричи так…

— А вот такой я, моя милая! — смеюсь. — Дома вы мне в волосы с сестричкой цветочки заплетали, а там, — я киваю в сторону, — я людям зубы выбивал. Но аккуратно, чтобы следов на руках не оставалось! А сколько рубашек в крови было выброшено! И ведь никто из вас не задавался вопросом, почему у папули рубашки все одинаковые, пиджаки одинаковые, брюки одинаковые. А для того, чтобы всегда была возможность купить то же самое, если старое папа изгваздал кровью, блевотиной!

Лену начинает трясти. Все это я должен говорить не ей, а Оле, но увы. Меня уже не остановить.

— Но всем насрать! — повторяю я. — какая разница, откуда у папы деньги! Вы же девочки! Вам не надо это знать!

— Пап, — сипит Лена, — да не нужна мне Испания…

— А ты поедешь! — вновь срываюсь на рев. — Ты мне все мозги сожрала с этим лядским Мадридом! Поедешь, полетишь, побежишь! Поползешь!

— Это… мама тебя так завела?

— Маму свою с собой заберешь! — я уже совсем не соображаю, что говорю. — Пусть там с тобой сидит, а то тут я ее… — голова раскалывается. Череп будто расходится по трещинам. — Прибью! Я прибью твою мать!

Я хватаю у стены высокую и узкую консоль на тонких ножках и швыряю ее в сторону от себе на метра полтора. Меня буквально разрывает от ярости и мужского бессилия, в котором я только и умею, что откупаться деньгами.

Грохот, визг лены и я тихо приказываю:

— Заткнись, — и шумно выдыхаю через ноздри.

Она замолкает.

— А теперь спать пошла, — прищуриваюсь. Меня всего трясет. — Немедленно, Лена.

— Что тебе мама такого сказала? — всхлипывает и утирает слезы с щек.

— То, что она меня разлюбила, — глухо отвечаю я. — Христом богом прошу, Лена… иди спать.

Тоскливо и одиноко.

Хочется под бочок к сильному Марку, который сквозь сон обнимет и что-то неразборчивое, но ласковое пробурчит в мои волосы.

Сейчас я нуждаюсь в его мужской сонной нежности, а еще месяц назад вся напрягалась и закусывала губы, ожидая, когда Марк вновь глубоко заснет и выползу из-под его руки.

Какая же я дура.

Я готова это повторять и повторять.

— Я пошел спать, — Дима отставляет пустую кружку и встает.

— Я люблю тебя, сынок, — поднимаю заплаканный взгляд.

— И чо? — грубо спрашивает он.

И он прав.

И чо?

Ну, люблю я его, и чо дальше-то? Сиди, мама, и люби дальше, а пошел спать, ведь от твоей любви толка никакого.

Бороться за любовь свою ты не умеешь и не собираешься.

Любовь твоя не дает, а забирает.

Любовь твоя на проверку оказалась трусливой и слабой.

— Спокойной ночи, — кривит лица в разочарованном оскале и шагает к двери, дернув плечами.

Я хватаю его за руку, вынуждая остановится.

— Чего тебе, мам? — недовольно спрашивает он, но я все равно улавливаю в его голосе не только злость, но и печаль с обидой.

— Девочки бывают очень глупыми…

Дима недоуменно вскидывает бровь, но руку не выдергивает.

— Глупыми рядом с мальчиками, которые их любят и балуют… — сжимаю ладонь сына крепче. — Я сказала твоему папе те слова, которые не должен слышать ни мальчик от девочки, ни мужчина от женщины. нет ничего страшнее нелюбви. Она все разрушает.

— И чо? — Дима повторяет свой вопрос, но голос его все же вздрагивает , и руку он не выдергивает.

— Можно разлюбить, а можно… — всхлипываю, — забыть, что ты любишь.

— Чо за бред?

— А вот так бывает, — слабо улыбаюсь. — Мы с твоим папой очень долго, а к хорошему человек привыкает, и ценность человека рядом уже воспринимается не как радость и чудо, а как обыденность. В обыденности, Дима, скучно, и ищешь радость на стороне.

Мне сложно говорить, но я должна. Если сейчас отпущу руку Димы и позволю ему уйти спать в гневе и злости, то последняя ниточка близости между нами разорвется.

Я стану его разочарованием, которое повлияет на всю его сознательную жизнь. Он утвердится во мнении, что женщины — глупые, меркантильные дурочки, которые терпят рядом мужчин ради денег и подарков.

— Я свою радость нашла в книгах и женском клубе, — вздыхаю. — На страницах я вновь отыскала новизну, эмоции, а на встречах с женщинами — свою значимость. Я была крутой, и для этого мне не надо было быть реально крутой, лишь на словах. Я… — закрываю глаза, — никогда не была сильной, смелой и всегда боялась трудностей. Все решал твой папа, а я была красивой, — усмехаюсь, — и мне было все равно, как он все решает. Только сейчас я узнаю его и понимаю, что он… — вновь открываю глаза и серьезно смотрю на Диму, — страшный человек, опасный и жестокий, но все эти годы… для нас он был заботливым, внимательным, щедрым… — взгляда от сына не отвожу. — Он четко разделял, где его любимые, а где — нет, и я позволила себе выйти из категории его близких и любимых людей.

Я чувствую, как напряжение из Димы уходит. Глаза темнеют уже не от злости, а грусти по потерянной семье, и он поджимает губы.

— Заигралась, — пожимаю плечами. — Потерялась. Не повзрослела, Дима. Как была девочкой, так ею и осталась.

— Ща говоришь как взрослая, — глухо отзывается Дима.

— Да?

— Да, — хмурится, и я вижу, что его глаза блестят от слез.

Мой суровый почти-мужчина, который дерется с парнями взрослее себя с решительностью молодого льва, открывает мне обиженную мальчишескую душу.

Он любит папу и маму, и ему страшно, что семья разрушается. Так страшно, что кинулся в отчаянии на отца за мои слова о нелюбви.

Вот теперь я встаю и притягиваю сына к себе, чтобы обнять. Как взрослая женщина. Как мать, которая принимает и понимает, его злость, ревность, разочарование и страх перед будущим.

Я тоже боюсь, что будет завтра, ведь завтра приедет адвокат с документами на развод.

— Я люблю тебя, — говорю я без ожидания того, что сын ответит мне взаимностью, как обычно это было для меня.

Люблю, потому что он есть. Люблю любым. Грубым, злым, невоспитанным и агрессивным, потому что я мать, и мне не нужны причины любить сына.

— Я… тоже… — сдавленно отвечает он, — тебя люблю, мам…

А после он резко и неуклюже отшатывается, будто пугается своего сыновьего признания и спешно выходит из кухни, буркнув под нос:

— Спокойной ночи.

— Спокойной, — сипло шепчу я и прижимаю ладони к глазам, из которых хлещут слезы.

Делаю глубокий вдох и слышу голос мамы за спиной:

— Молодец.

— Ты, что, подслушивала? — устало спрашиваю я.

— Имею право, — фыркает мама, — я у себя дома.

Оглядываюсь. С вызовом скрещивает руки на груди и вскидывает бровь, ожидая от меня ответа.

— А я свой дом потеряла, — печально отзываюсь я.

— Да неужели до тебя это дошло?

— А ты можешь говорить со мной в другом тоне?

— Нет, не могу, — шипит она, — а то иначе я расплачусь, а в моем возрасте плакать нельзя.

— Почему?

— Потому что, — вскидывает подбородок, — либо морщины, либо опухшее лицо. Что-то одно из двух.

Через пару секунд молчания говорю:

— Ты можешь меня обнять? не будь такой стервой, а.

Глаза у мамы краснеют, раздувает ноздри, и я рычу:

— Какая же ты противная, мама, — и делаю шаг, чтобы взять и решительно ее обнять.

Она замирает в моих объятиях. Худая, напряженная и вся какая-то жесткая. Сдавливаю ее в объятиях крепче, и она сдается под моим натиском. Громко всхлипывает и обнимает меня:

— Это ты противная…

— Я знаю, — зажмуриваюсь. — Очень противная, но… ваша же… ваша… и думаю, пора кое-кому тоже узнать, насколько противной я могу быть…

— Марк? — мама с надеждой отстраняется.

— Фаина, — с тихой угрозой отвечаю.

— Говори, где она живет.

В динамике смартфона недоуменное сонное молчание. Я нетерпеливо постукиваю ноготками по столешнице. Если я цыганского барона не испугалась, то и от встречи с любовницей мужа не должны трястись поджилки.

Это в двадцать лет простительно убегать, бояться и плакать от несправедливости жизни, в которой ты сама потеряла все важные ориентиры.

— Оля, оставь нас в покое, — наконец, шепчет Ксюша. — Я тебя очень прошу…

Да, я решила посреди ночи позвонить той самой подруге, мужу которого Марк ломал пальцы в целях воспитания.

— Ты же все вынюхала про Фаю, верно? — я не отступаю.

— Оль… Леше крупно прилетело за все это…

— Твой Леша меня не волнует, — четко и твердо говорю я.

Меня, правда, больше не тревожат пальцы Алексея. Моя истерика о том, что ему было больно и страшно, осталась в прошлом. Что же, теперь я согласна с Марком, он должен был вдолбить в тупую голову Ксюши, что не стоит устраивать слежку за такими людьми, как мой муж.

Раз не донес, что Марк — серьезный и опасный мужик, то получи свой важный и жизненный урок: держи курицу-жену под контролем.

— Я ничего не знаю, — сипит Ксюша, — Оль… мне проблемы не нужны… Я все поняла, я зря полезла…

— Будут проблемы, если ты мне сейчас не ответишь, — тихо отвечаю я, и в своем голосе слышу те же интонации, что слышала от Марка.

Это спокойная и уверенная угроза: если Ксюша начнет юлить, отказываться давать нужную мне информацию, то я ей подправлю маникюр. Будет год опять отращивать ногти.

Ксюша в трубке тяжело вздыхает и едва слышно диктует мне адрес, который я торопливо записываю на клочке бумаги простым карандашом.

— Если ты мне сейчас солгала и пустила по ложному следу, Ксения…

— Я тебя не обманываю, — шепчет Ксюша. — Смысл?

— Ты, дрянь такая, на моего мужа слюни пускала, — цежу сквозь зубы, — и, вероятно, надеялась после развода подкатить к нему? Выждать время, слезы мне поутирать, а потом неожиданно оказаться в его койке?

Ксюша молчит, подтверждая мои догадки.

— Какая же ты гнида, Ксюш, — горько усмехаюсь.

— А ты дура.

— Но на твоего мужа не заглядывалась.

— Да, только на выдуманных мужиков. Я хоть на реального пускала слюни, а ты на книжных.

— Вот же дрянь, — усмехаюсь я, но обиды, которая бы вспыхнула во мне раньше, я не чувствую.

— А ты дура.

Сбрасываю звонок, откладываю телефон и соглашаюсь со словами бывшей подруги:

— Дура.

Но однажды я от кого-то услышала: дурак, который осознал, что он дурак, встал на путь мудреца.

Может, мудрецом я не стану, но я уже смотрю на эту жизнь иначе. Во мне больше зрелости, осознанности и приземленности.

— И где эта шлюха живет? — мама вырывает из моих пальцев клочок бумаги и подслеповато щурится.

Смотрю на нее и вспоминаю папу, который ушел от нас очень рано. Мне было тринадцать лет, когда его не стало: утонул на рыбалке пьяным. Воспоминания о нем смазанные, нечеткие, и папа в них всегда пьяненько улыбается и пытается поговорить со мной о жизни.

Мама его постоянно тянула из грязи и запоев, отмывала, билась за его трезвость и боролась против его сомнительных друзей, но в итоге все равно она осталась без него. Осталась и ни с кем не сошлась.

До этого момента мне ее одиночество не казалось странным, но сейчас понимаю, что она была молодой, привлекательной женщиной и никого к себе так и не подпустила.

На похоронах отца она не плакала. Стояла, плотно поджав губу, и крепко держала меня за руку.

— Мам, — тихо спрашиваю я, — почему ты больше замуж не вышла?

Я этот вопрос впервые задаю маме. Она переводит на меня недовольный взгляд и сердито заявляет:

— Одного раза замужем хватило.

— А если серьезно.

— А если серьезно, Оль, — она хмурится, — то я дура похлеще тебя. Любила я твоего папку. Грязного, пьяного урода, который ни во что меня не ставил. Бог меня пожалел и поэтому забрал его, — откладывает клочок бумаги на стол и смотрит в окно, за которым будто чернила разлились, — таким дураком был, — отмахивается, — ну, его… смахивает слезы и фыркает, — есть такие мужики, — опять смотрит на меня, — вот твой Марк…

— Ой не начинай, мам.

— А я люблю Марка, — скрещивает руки на груди, — и что? А? Что? Уважаю я серьезных мужиков.

Теперь понятно, почему при первом знакомстве с Марком, мама поставила на стол литровую бутылку беленькой перед шокированным будущим зятем. Попросила разлить, заставила выпить пару рюмок за знакомство и цепко за ним следила, как он ведет себя за столом, а он после двух рюмок так и не проявил интереса к тому, что сгубило ее мужа.

Полное равнодушие, но зато с большим удовольствием покушал маминой стряпни.

— Может, я твоему мужу не нравлюсь, но мне на это начхать, — хмыкает мама.

— Да тебе на многое чхать.

— И ты этому научишься, — мама пожимает плечами.

— Давай выпьем с тобой чаю и поеду, — массирую виски, — будет очень красиво и символично на рассвете явиться к любовнице.

— Хочешь, с тобой поеду? — глаза мамы загораются азартом. — Мне тоже есть, что ей сказать, — в ненависти шипит, — полезла на моего любимого зятя, крыса подзаборная.

Я кое-как уговорила маму остаться дома. Она со скрипом согласилась с тем, что странно идти с дочкой на разборки с любовницей зятя. Пусть и любимого зятя.

Если честно, то стоя сейчас перед железной подъездной дверью, я начинаю сомневаться и в своей адекватности, потому что…

Зачем я приперлась к Фае?

Скажу ей:

— Не трожь моего Маркушу, а то космы повыдираю.

И пальцем погрожу?

Но я все же набираю номер ее квартиры «223».

Раз приехала, то не уеду. Да, конечно, Марк приказал, чтобы я не устраивала бабских разборок, а я устрою, потому что все изменилось.

— Кто? — раздается в динамике сонный и сердитый голос Фаины.

— Я.

Молчание. Фая поняла, кто приперся к ней в шесть часов утра, и пребывает сейчас, если выражаться без мата, в глубоком недоумении.

— Открывай, — строго заявляю я. — Поговорить надо.

— О чем, Оля?

— О ком, — поправляю я ее. — О Марке.

Опять молчание, и я терпеливо вздыхаю, ожидая того, что Фая откроет мне дверь, но она медлит, будто чует, что ситуация разворачивается не в ее сторону.

— Заходи, — говорит она, наконец, и раздается писк.

Через несколько минут я переступаю порог ее квартиры. Она встречает меня в длинном халате и красного бархата. Кутается в него и хмурится.

Прихожая просторная, ремонт современный и по мебели понятно, что Фая не бедствует.

— Только давай тихо, — Фая хмурится, — сын спит.

Разворачивается и на цыпочках плывет вглубь квартиры, где нас ждет гостиная, совмещенная с кухней. Тут тоже все оформлено в стильном минимализме без лишнего декора.

Фая закрывает за мной двери и кивает на диван у окна. Я грациозно плыву мимо на носочках и медленно опускаюсь на упругую подушку дивана.

Рожа у меня — кирпичом, а в душе — сумбур полнейший.

Какого черта я приперлась? Что я собралась говорить Фае? Что я творю, блин? Надо было лечь спать!

— Ну, что тебе? — спрашивает шепотом Фаина.

Она и без мейка красивая. Пусть под глазами пролегли синяки от недосыпа, но все равно она хороша. Бесит, гадина.

— Сын, значит, вернулся?

Кивает.

— Зачем?

— Мы тебе отчитываться должны? — вскидывает бровь.

— Решила его познакомить с Марком? — спрашиваю напрямую. Юлить нет смысла. — Сделать из Марка папочку?

— А тебе какое дело?

— Ты сына своего пожалей, — с угрозой прищуриваюсь. — Димка ему жизни не даст, а Марк в их разборки не полезет, потому что у него свой взгляд на жизнь. Жесткий. Если Димка задавит твоего сына, то, значит, так тому и быть.

Фая проходит к дивану, садится рядом со мной и заглядывает в лицо:

— Тебе не кажется, что это не твоя забота.

— Если ты планируешь притащить своего сына в дом, где живет мой сын, то это касается и меня, — прищуриваюсь, — а мой сын психованный и агрессивный. Весь в папочку. И не будет Марк папочкой чужому пацану, даже если и примет.

— Тогда общего рожу, — мило улыбается Фаина и обнажает ровные зубки.

Я аж открываю рот от неожиданности. Я не ждала такого заявления, и оно меня ударило наотмашь сильной и унизительной пощечиной.

Она беременна?

— Какое у тебя сейчас лицо, — самодовольно и жестоко хмыкает Фаина. — Неужели почуяла, что Марк серьезен в намерениях с тобой развестись? — подается в мою сторону. — Запаниковала?

— Это тебе стоит паниковать, — я тоже в ответ щурюсь, — торопишься, ошибаешься, и такую тупость Марк прощал мне. И, кстати, ты и есть результат моей тупости, Фаина.

— Хочешь сказать, поумнела? — усмехается. — Нет, не поумнела, раз явилась ко мне поговорить.

— Он не любит тебя, Фая, — вздыхаю, — и ты это прекрасно сама понимаешь. Ты оказалась в нашем доме не потому, что он жить без тебя не может. Ты его урок для меня. Он тебя использовал, а ты сына притащила. Не будет он такое терпеть. Всю его терпелку сожрала я. Всю. До дна, Фая.

Не моргает и напоминает мне сейчас змею перед прыжком. Укусит или нет? Обнаглеет ли и скажет ли, что у них с Марком любовь любовная?

Нет, не скажет.

Она же не дура. Она даже не может нагло уверить меня в том, что Марк полюбит ее. Отношения у них зиждятся на физике. На сексе.

Фая резко отстраняется от меня и откидывается назад, сердито фыркнув:

— Тебе самой не стремно здесь сидеть? — насмешливо косится. — Это же жалко, Оля. То ты сначала меня кексам учишь, потому что тебе приказали, то теперь…

— Не тебе говорить про стремно, Фаина, — усмехаюсь. — Ты полезла на женатика…

— Не смогла устоять, — смеется, — у меня давно мужика не было, а тут из машины, которую я поцеловала в зад, выходит злющий Марк. Обожаю злых мужиков, — расплывается в хищной улыбке. — Я от одного его взгляда за секунду завелась. Хоть трусы выжимай.

Стискиваю зубы.

— И он тоже завелся от моего томного «простите», — подмигивает. — Сразу поняла, что Марк на голодном пайке. Сколько ты его мурыжила, а?

— Не твое дело?

— Думаю, долго, — хмыкает и вновь подается в мою сторону со зловещим шепотом, — в первый раз со мной он будто бешеный пес был.

— Ты лишь кусок мяса… — цежу сквозь зубы, и меня начинает трясти от ярости.

— Это же надо было довести мужика до такого, — ее улыбка становится шире. — И после такого ты что-то говоришь о любви, Оленька? — ее лицо замирает в нескольких сантиметрах от моего. — Ты? Даже у меня в свое время хватило совести не мучить моего мужа и уйти, когда я его расхотела, а ты? Ты почему осталась, если он был для тебя омерзителен, как мужчина, Оля?

Если меня что и излечит от тупости, то только бескомпромиссная, острая, как мясницкий разделочный нож, и оглушающая, как тяжелый молот, которыми рушат кирпичные стены.

— Почему я не ушла? — усмехаюсь в лицо Фаины.

Очень хочется вскочить и убежать, униженной и оскорбленной, но тогда меня ничего не ждет кроме тупого одиночества, в котором я буду жалеть себя и обвинять всех вокруг.

А я так не хочу.

Я хочу быть взрослой теткой пятидесяти лет.

— Потому что таких мужиков, как Марк не кидают, — отвечаю честно и твердо. — Потому что он исполнял все мои капризы. Потому что я рядом с ним была в шелках, мехах, золоте, платине и бриллиантах. Потому, что он оплачивал все мои хотелки. Потому что я если не знала его ценности, то прекрасно осознавала ценность деньгам, но, как настоящая блондинка, не совсем понимала, откуда они появлялись. Да и зачем разбираться? Не женское это дело.

Фая, кажется, шокирована моей честностью, в которой я признала свою меркантильность и глупость. Мало какая женщина посмеет вот так взять и признать свою неправоту.

Мы же привыкли юлить.

Мы будем перед другими женщинами насмерть отстаивать свои ангельские крылья и нимб, пусть давно подпиливаем рожки, пеньки которых умело прячем под волосами.

— Решила вернуть денежный мешок? — Фаина хмыкает, наконец совладав со своей растерянностью. — так, что ли?

А чего я, действительно, хочу? Какая конечная цель у моей метаморфозы? Вернуть Марка?

А разве это возможно после моих слов о нелюбви к нему? Или после Фаины? После его агрессии? После моих истерик? После унижений в женском клубе? После моих противных выпрашиваний шубок и золота?

Я бы могла сейчас заявить Фаине стервозным тоном, что мне стоит только пальчиком поманить, и Марк побежит ко мне, но я же отказываюсь быть той дурой, которая много хвастается и возвышает себя над Марком.

— Я хочу быть честной в нашем разводе, — пожимаю плечами, — быть честной бывшей женой, честной матерью, и тебе тоже не помешает быть честной, Фая. С самой собой, с Марком, с сыном. Ты, правда, настолько уверена в ваших с Марком отношениях, что готова потащить сына на знакомство с дядькой, который не любит тебя?

Возможно, я сейчас использую запрещенный прием, втягивая в разговор с Фаиной ее сына, но ведь и меня саму тоже отрезвил именно мой ребенок и перспектива потерять его.

Я замечаю, как ресницы Фаины вздрагивают, а левый уголок рта неприязненно дергается.

Затем двери в гостиную распахиваются, и на пороге замирает лохматый и сонный парнишка в одних клетчатых пижамных штанах.

Худой, чернявый и злой.

Думаю, он подслушивал наш разговор. Подростки они такие: везде лезут, все узнают и потом устраивают мамам веселье.

— Тебя папа любит! — рявкает он сломанным голосом, в котором проскальзывает низкая хрипотца и высокие нотки мальчишеского голоса. — Папа!

Неудобно вышло.

Оцениваю Федю и понимаю, что мой Димка ему точно серьезно накостыляет и не получит ответа. Это как олененка поставит против раскормленного агрессивного бычка.

— Милый, — Фаина резко разворачивается к сыну, — это взрослый разговор.

— Не буду я с твоим хахалем знакомится, — шипит Федька и зло щурится. — Я позвоню папе, и он купит мне обратные билеты! И больше я не вернусь! Поняла?!

— Ты и так выбрал с отцом уехать в Чехию! — Фаина вскрикивает и вскакивает на ноги. — Он забрал тебя у меня! Прилетаешь только на каникулы! Бессовестный!

Так. На моих глазах разворачивается семейная драма, при которой я не должна присутствовать. Но как мне уйти?

— И папа не слабак, ясно?! — кричит Федя.

— Я этого никогда не говорила! — рявкает Фаина. — Мы просто разные, Федя! Разные! — в ее голосе пробивается материнское отчаяние. — Господи! Да как вы все этого не поймете?!

— Он еще любит тебя!

— Пусть найдет себе среди своих студенток молодую и восторженную! — Фаина на грани истерики. — И я ведь прекрасно знаю, что в него влюбляются! Пока тут был, влюблялись! И там тоже влюбляются! Он же такой весь отстраненный, загадочный! Достал он меня! Я тупая для него, Федя! И я всегда чувствовала себя рядом с ним тупой! Необразованной! С узким кругозором! Я часто понятия не имела, о чем он мне вещает! Я с ним будто на лекциях всегда сидела!

Блин, надо как-то тихо и скрытно сбежать. Зачем мне подробности личной жизни Фаины?

— Но он любит тебя такую тупую!

А женщинам, чтобы они иначе взглянули на своих мужей и бывших мужей, нужна не любовь, похоже.

— Марш к себе в комнату! — вскрикивает Фаина. — Я сама куплю тебе билет и обратно отправлю к твоему гениальному папочке!

— А, знаешь, возле него крутится одна шалава! — Федя смеется.

— Ой, не начинай, Федя, — Фаина отмахивается. — Это глупо.

— Она мой репетитор, — Федя кривится. — По чешскому. И да, она обожает его слушать с открытым ртом и восторгается его акцентом.

— Федя, я понимаю…

Федя разворачивается и уходит, чтобы через минуту вернутся в гостиную с телефоном, который сует под нос Фаины. Я слышу мужской смех, восторженный девичий голос. Ни слова не разбираю.

— Я поэтому и прилетел, мама, — шипит Федя.

Вот оно что. Сына заподозрил, что папа теряет любовь к маме рядом с репетитором, и провернул ход конем: уехал в желании наказать и встряхнуть отца.

Фаина медленно вытягивает телефон из пальцев сына, всматривается в экран и удивленно моргает, будто не узнает мужа на видео.

— Сказать что-то по-русски? — раздается из динамика. — Хорошо…

Он читает Пушкина:

Явись, возлюбленная тень,

Как ты была перед разлукой,

Бледна, хладна, как зимний день,

Искажена последней мукой.

Девичий голосок в ответ охает, что-то удивленно щебечет, а затем раздаются хлопки ладоней.

— Вот же павлин, — Фаина хмурится, — ты же и мне Пушкина читал, козлина.

Фаина кусает ноготь указательного пальца и щурится на экран смартфона. Я ей уже не интересна.

Федя спрятался в своей комнате, фыркнув на прощание:

— Да пошли вы.

Фаина откидывает смартфон на стол, как ядовитую змеюку и скрещивает руки на груди.

— Я пойду, — говорю я.

— Сиди, — зло приказывает она.

— Слушай…

— Ну, козлина же, — смотрит на меня возмущенно. — Пушкина читает.

— Я же тебе не подружка, Фая.

— А с подружками я о бывшем не стану говорить, — хмурится. — И о том, что он другой тоже читает Пушкина. Я же в него из-за этих дебильных стихов влюбилась, — повышает голос, — в эту его хрипотцу! Ты ведь слышала, да?

— Фая, — стараюсь говорить спокойно, — я тебе напомню… Ты как бы с моим мужем снюхалась.

— И что? — вскидывает бровь. — Марк стихи мне не читал.

— Так и мне не читал, — возмущенно возражаю я. Твой стихи читает, а мой тебя в наш дом привел.

— Это другое, Оля, — раздраженно отворачивается. — И вообще, это меня заставили печь твои отвратительные кексы.

— Вот именно, — фыркаю я и тоже отворачиваюсь от Фаины. — И чего ты так взбеленилась. ты же разлюбила…

— Это оскорбительно! — рявкает на меня. — Он стихи читал только для меня! Для другой бабы пусть другое придумывает! И скольким он шмарам до меня он читал стихи, Оля, а? Ты понимаешь! Я опять чувствую себя тупой! Я — дура!

То, что сейчас происходит между мной и Фаиной — абсурд и сюр.

Любовница моего мужа жалуется мне на своего бывшего мужа и, похоже, ждет поддержки.

— Фая, — встаю. — Я пойду. У меня еще встреча с адвокатом. У меня как бы развод, если ты забыла.

Она хватает меня за руку, дергает вниз, вынуждая сесть.

— Развод — дело нехитрое, — заявляет Фая и крепко сжимает мою руку, — успеете развестись.

— Так это же тебе на руку.

Опять фыркает и отворачивается. Поджимает губы и нервно похлопывает себя по колену:

— Ты права, мне все равно. Он заслуживает счастья и любви.

Ну да. Так я и поверила.

— Признайся, — хмыкаю я, — тебе нравилось то, что он страдает от любви к тебе и от того, что ты ушла?

— Глупости не говори.

— Это приятно быть для мужика особенной. Даже для того, кого ты сама кинула, — усмехаюсь. — Да, это любимая сказочка женщин: я его разлюбила, ушла, а он так и не нашел себя в этой жизни, потому что любит и ждет. Страдает.

Переводит на меня злой и насмешливый взгляд, и я говорю:

— Уж я-то знаю, Фая. У меня таких куриц было дофига, — подаюсь в ее сторону и широко улыбаюсь, — страдающих мужиков быстро прибирают к рукам. Уж ты-то должна это знать.

— Вот же стерва.

— А я тоже мужа якобы разлюбила, знаешь ли. Так разлюбила, что сижу на разборках с его любовницей, — цежу сквозь зубы. — И, кстати, как удобно для твоего бывшего мужа. Сын тоже свалил. Твой бывший там один, печальный со стихами… — улыбаюсь шире, — и заявится к нему репетиторша внезапно под оправданием, — округляю глаза и имитирую кокетливый голосок, — ой, а я не знала, что ваш сын улетел…

Фая немного щурится, и я продолжаю рисовать ей яркую картинку:

— А одинокому страдающему мужику тоже хочется физического контакта и не прогонит милую дурочку, у которой случайно расстегнётся рубашечка, — делаю зловещую паузу и рявкаю, — трахнет он ее! Ясно? Как трахнул тебя мой Марк!

А затем я леплю удивленной Фаине злую и ревнивую пощечину, не осознавая своего яростного порыва.

— Шалава! — встаю и шагаю к дверям гостиной.

— Ты обалдела?

— Он ее отымеет, — с угрозой оглядываюсь, — в разных позах, а в перерывах будет читать стихи в липком полумраке.

Глаза Фаи возмущенно вспыхивают. Я ударила верно.

— А потом она от него родит! — полирую свою угрозу. — А он и не против. Сколько можно страдать по губастой стерве? Пошла она в жопу. Ты пошла в жопу, Фая! Вот так все просто у мужиков.

— Вот же гадина…

Я сердито выхожу в прихожую. Зло обуваюсь и ко мне выплывает деловитый Федя.

— Чего тебе? — спрашиваю я.

— Там под окнами черный гелик, — кривит лицо. — И мужик какой-то трется возле. Нервный и очень сомнительный.

Марк, что ли, прикатил? Ему опять настучали на меня? Или к Фаечке приехал на лямур и яростной долбежкой?

— Это же ты по каким признакам определил, что мужик сомнительный? — интересуюсь я.

— Да таких сразу видно, — Федя цыкает. — И раньше таких расстреливали у стены.

Скрывается в своей комнате, громко хлопнув дверью, и выхожу на лестничную площадку. Шагаю к лифту, который непростительно долго ко мне едет, будто поднимается на тысячный этаж. Я начинаю психовать.

Останавливается, двери разъезжаются, и я вижу Марка, который хрипло и в гневе рычит:

— Ты какого черта тут забыла, Оля?

— У меня тоже встречный вопрос, Марк, — цежу я сквозь зубы, — ты тут что забыл? К Фаине притащился на кофеек с моими кексиками?

Рожа у Марка опухла, глаза немного заплыли, а под веками растеклись нехорошие синюшные разводы.

Вместе с ревностью я пугаюсь: ему бы в больницу, но злость перевешивает.

Взвизгиваю, когда Марк делает резкий шаг ко мне, хватает за запястье и рывком увлекает в лифтовую кабину, а после с рыком толкает в угол.

Все-таки сильно у него лицо опухло.

— Я тебя же просил никаких бабских разборок, — цедит он сквозь зубы. — И ты в это время обычно спишь, Оля.

Отворачивается, нажимает на кнопку первого этажа, и двери лифта закрываются.

— И твоя Фая любит поэтов, если что, — огрызаюсь я и поправляю юбку.

Хотела я сказать ему, что стоило бы показаться травматологу, но заговорила опять о Фаине. Во мне сейчас схлестнулись беспокойство и ревность. Ревность пока побеждает.

— Поэты и интеллигенты, — продолжаю я, — а ты… — хмыкаю, — же просто злой бандит, который трахается, как бешеный пес.

Вскидываю подбородок, когда Марк оглядывается. Сколько в нем сейчас ярости! Я ее даже ощущаю кожей и волосками, который приподнялись на руках как от разряда тока.

—Может, мне отыметь сейчас тебя, чтобы ты уже заткнулась, а?

Я возмущенно распахиваю глаза. От угрозы Марка по груди и животу пробегает дрожь и уходит под резинку трусиков.

— Ты на это напрашиваешься, Оля? — он разворачивается ко мне и подходит вплотную, заглядывая в глаза. — ты будешь орать, а я насиловать? Все как по написанному, Оля, да? Все как ты любишь…

— Не смей, — вот тут мне становится страшно.

— Тебя же возбуждают мужики, которые совершенно не понимают слово нет, — поднимает руку к моей шее и палец за пальцем прижимает к коже. Он обезумел за эту ночь. — Те мужики, которые насилуют рукоятью ножа и душат ремнем при глубоком заглоте. Тебе же такое нравится?

Мягко сдавливает мою шею и с угрозой щурится. Зрачки расширяются. Марк заводится от своих же слов.

— Марк… это же… просто фантазии… — сиплю я жалобно, а у самой низ живота тяжелеет, — просто книги…

— Да неужели? Просто книги? — выдыхает мне в лицо. — Да я бы, — сдавливает мою шею сильнее, — другого мужика понял, Оля.

— Ты бы его убил…

— Вот именно, — рычит мне в губы, перекрывая мне кислород, — расчленил на твоих глазах и закопал.

Я завелась.

Под юбкой пульсирует жар, сердце бешено колотится, а паника обратилась в желание и сладкую слабость.

Я хватаюсь за напряженное предплечье Марка в попытке оторвать от себя его стальную хватку, и приоткрываю рот в тихом сдавленном шепоте:

— Марк… это неправильно… Ты же и сам понимаешь…

Неправильно, жестоко, больно и… чувственно и глубоко, будто мы впервые открылись друг другу.

Он — агрессивный, опасный и злой мужик, который может убить человека и прикопать в лесу, а я — глупая слабая женщина, которая любит лгать, изворачиваться и фантазировать о том, насколько насилие может быть сладким и будоражащим. Во мне много высокомерия и тщеславия.

Я и Марк все эти годы нашего брака любили, но настоящих себя не показывали. Хитрили, обманывали, скрывали наши темные стороны, потому что боялись, что настоящие мы друг с другом не будем.

Я убедила его, что хочу рядом заботливого доброго и уютного мишку и приличного семьянина, который и воробья не подстрелит, потому что я «против насилия в этом мире».

Он решил, что ему нужна наивная не целованная девственница, которая от поцелуя может упасть в обморок. Что нужна очаровательная и скромная домохозяйка, которая разговаривает чуть ли шепотом, когда кормит кексиками.

И вот, мы оба в лифте сбросили все маски, и в нашей ненависти и злобе мы, наконец, настоящие.

— Урод, — заявляю я в желании спровоцировать его на новый всплеск агрессии, в которой у Марка совсем мозг перестанет работать.

И он поцелует меня. Против воли. Игнорируя мои слезы удушья и мычание, и этот поцелуй пробьет его череп болью.

Лифт давно уже остановился, а мы и не заметили, как двери с писком открылись и закрылись. Возможно, скучающий охранник сейчас следит за нами и ест на завтрак быстрорастворимую лапшу.

Для нас сейчас ничего и никого не существует. Мы с Марком будто зависли где-то на краю вселенной.

— Да дрянь же ты…

Марк не договаривает. Его оскорбления обрываются рыком и жадным глубоким поцелуем. Когда его напористые горячие губы касаются моих, он разжимает пальцы и позволяет сделать вдох.

У него жар, и он потоком врывается в мой рот, захватывает его и заполняет гортанным рокотом, от которого кружится голова.

Я чувствую на языке и губах вкус крови, и Марка неожиданно ведет в сторону. Он отстраняется, приваливается в стене лифтовой кабины и зажмуривается. Из носа вновь хлещет кровь.

— Тебе надо в больницу… — тяжело дышу.

— Я сам решу, куда мне надо, он отталкивается от стены кабины, будто пьяный, жмет кнопку «открыть двери» и выходит.

— Ты поедешь в больницу! — выбегаю за ним и хватаю за руку, — я тебя, козлина такая, отвезу сама туда! Какой же ты дурак, Марк! Как ты меня задолбал!

Я все еще чувствую вкус его крови на языке. Вытираю губы дрожащей рукой.

— Да ты можешь уже не повторяться, — разворачивается ко мне, — и ты меня тоже задолбала, Оля! Не любишь? — голос гремит. — Сиди и жди адвоката!

— И что… ты тогда оставишь меня в покое? — тихо спрашиваю я.

— Я хочу тебя сейчас… — поднимает руку и сжимает ее в кулак, в ненависти глядя на меня, — Оля, не доводи до греха… я тебя очень прошу.

— А если я хочу довести тебя? — делаю к нему шаг. — Что тогда?

Я сам не понимаю, какого черта приперся к Фаине за Олей. После ее признаний, криков на дочку я планировал закрыться в кабинете и выпить чего-нибудь горького и крепкого.

На рассвете я был уже готов выбрать в домашнем баре бутылку и налить себе парочку стаканчиков, но мне позвонила моя очаровательно наглая теща, которая испуганным шепотом и со слезами поведала мне:

— Маркуша, что творится, что творится… Оленька, дура такая, поехала к Фаине… Я ее отговаривала… Маркуша, натворит же бед!

Я свекровь недослушал, смартфон выключил и дальше не особо понимаю, что было.

Я поехал за Олей.

Зачем?

Бессмысленно задавать такие глупые вопросы взбешенному мужику, которому неплохо так встряхнули мозги.

— А если я хочу довести тебя?! — взвизгивает Оля упрямо и зло. — Что тогда?!

Я не понимаю эту дурную и чокнутую бабу, в которой совершенно не узнаю прежнюю жену.

Меня от Оли сейчас рвет мозги и то, что ниже пояса. Я с трудом держусь, и в лифте ее спасло лишь то, что мою голову будто прострелили разрывающей болью, которая меня чуть не отправила в нокаут.

Но какими сладкими и мягкими были ее губы, как нежный клубничный мармелад.

Что она со мной делает?

Я не испытывал подобного даже в первые месяцы наших отношений. По сравнению с сегодняшним безумием то время и те объятия с поцелуями — детские игры.

Я могу Олю убить, но она не понимает, что ходит сейчас по тонкой натянутой пружине, которая может в любой момент лопнуть, и ей хана.

Она совсем не чует того, что я могу сорваться и что не буду в силах сдерживать себя?

Или Оля сейчас серьезна и честна в своих словах, что ей нравится выводить меня на новые витки агрессии, злости и возбуждение?

Может, мне и не сдерживаться?

Сколько можно позволять Оле ее капризы, истерики и глупости? Я ей многое прощал, когда она меня любила, когда насыщала своей лаской и близостью и когда радовала вкусными кексами и игривыми поцелуями, а сейчас ее за что терпеть?

За что позволять эти крики и провокации, в которых я теряюсь, как подбитый голодный зверь?

За нелюбовь?

За эту насмешку, с которой она сейчас смотрит на меня, измазанная моей кровью?

За то, что она предпочла мне книжных мужиков?

За то, что она нагло нарушила мой запрет на бабские разборки, в которых вынюхала подробности моей связи с Фаиной?

Эта женщина не будет прислушиваться ко мне и подчиняться моим правилам, потому что учуяла женской чуйкой: я хочу ее, меня прет от нее, как подростка в жестком пубертате, и поэтому она продолжит сбивать меня издевательскими провокациями и напоминать, что в ней нет любви.

Только женское высокомерие и насмешка над тем, что я мечусь перед ней как дурак.

Как идиот.

Переклинивает. Что-то в голове щелкает, выключая во мне все мысли, и я делаю резкий быстрый шаг к Оле, которая поджимает губы, а после шлепает меня ладонью прямо по носу.

Мне словно череп раскраивают топором надвое. Боль раскрашивает мозг, и у меня перед глазами темнеет. Я забываю свое имя, и теряюсь в пространстве и времени.

Я, кажется, опять слышу хруст хрящей

Меня ведет в сторону.

— Держу-держу, — Оля подныривает мне под руку, — я тут… Идем… Потихонечку и помаленечку.

Я слышу ее голос будто через толстое стекло. Меня мутит, подъезд покачивается и расплывается перед глазами. По телу прокатывается сначала озноб, потом жар.

Весь подбородок в крови. Я ее пытаюсь сплюнуть.

— Соседи подумают, что в подъезде была драка, — вздыхает Оля, — осторожно тут две ступеньки.

— Тебе, похоже, нравятся мужики в крови, — хрипло отзываюсь я и провожу рукой по холодной стене в поисках опоры.

— Да, есть в этом что-то, — насмешливо соглашается Оля, а после задумчиво тянет. — А я думала, что я боюсь крови. А я не боюсь.

— Вот это да, — хмыкаю я.

— Да я полна сюрпризов.

Раздается писк домофона, а после скрипят петли подъездной двери, и я слышу старческий недовольный голос:

— А не рановато ли нажрался, соколик? Уже и морду расквасили!

— С дороги, бабка, — шипит Оля. — Это тебя надо спросить, откуда ты пришла в семь часов утра. Уж не с трассы?

— Хамка!

— Пошла в жопу, — огрызается Оля и выводит меня на улицу. — Господи, а я раньше так ни с кем не разговаривала.

— Понравилось? — через боль спрашиваю я, и из носа льется новая порция крови со сгустками.

— Ваня! — меня оглушает командный и строгий голос Оли, и я не могу сдержать низкий стон боли. — дуй сюда! Помоги, блин! Он же тяжелый, как слоняра! Как бешеная слоняра!

Я слышу приближающееся удивленное мычание, в котором я угадываю растерянный вопрос Вани:

— За что вы так босса, Ольга?

Я издаю короткий смешок, когда она отвечает:

— Он сам напросился. И, вообще, мне надо с вами со всем провести воспитательную беседу. Ты что, Ваня, не видел, что он не в себе? Что у него вся рожа посинела? Опухла?

Ваня закидывает мою руку к себе на плечо и извиняюще мычит.

— Видел и повез? Не туда повез, Ваня! Надо было в больницу! Ему, похоже, наш сын отбил последние мозги.

Ваня согласно вздыхает и тащит меня к машине. Чувствую его обескураженность, как у котенка, которого потыкали в лужицу и погрозили перед мордочкой пальцем со словами, что так нельзя.

— Ты поедешь со мной, — цежу я сквозь зубы и оборачиваюсь на Олю, чья размытая фигура шагает в противоположную сторону, громко постукивая каблуками.

— У меня встреча с адвокатом, Марк, — презрительно кидает она мне.

— Вот же стерва, — клокочу я, и меня опять охватывает темное желание к безбашенной вертихвостке. — Ох, зря ты так, Оленька… Ох, зря…

— Зачем ты сказала папе, что ты его не любишь?! — меня с порога встречает Лена. — Ты сдурела, мам?!

— Еще на одну истеричку в этом доме больше, — доносится недовольный голос Димки из кухни.

Скидываю туфли.

— Чья эта кровь? — спрашивает Лена, когда замечает на моем лице засохшие бурые разводы.

— Твоего папочки, — хмыкаю я и повышаю голос, — это твой брат постарался! Слышишь, Дима? Отца в больницу увезли!

Напряженное испуганное молчание, и к нам с Леной выскакивает моя всполошенная мама:

— Как увезли? Что случилось? — Хорошо ему Димка лбом дал, — вздыхаю я и шагаю на в ванную комнату. — Силы же как уже как у взрослого мужика.

— А на тебе-то откуда папина кровь? — недоуменно спрашивает Лена. Пауза и вновь меня тихо окликает. — Мам?

Я останавливаюсь.

Кажется, я спалилась.

— Ну-ка, посмотри на нас, — тянет подозрительно мама.

Вот казалось бы: мне пятьдесят лет и я родила трех детей, а сейчас стою и краснею от требования мамы оглянуться и посмотреть на нее, ведь по следам крови на моем лице она поймет, что я целовалась с Марком.

Я смущена, как старшеклассница, которую поймали на том, что она ночью сбежала на свиданку с хулиганом, и как же мне сейчас… хорошо.

Я живая.

Сердце громко стучит, губы растягиваются в улыбку, щеки горят от румянца, кровь быстро бежит по венам, разгоняя по телу жар.

Я хочу запереться в комнате, обнять подушку и с мечтательно-смущенной улыбкой покружит по комнате, а после упасть на кровать и похихикать в ладони, вспоминая разъяренный и голодный поцелуй в лифте.

Вот чего мне не хватало в браке.

Вот этой наивной живости, этой дикой эмоциональности, в которых вся кипишь и этих грубых и опасных провокаций, которые могут подарить и боль, и сладость.

Я живая, и мне совершенно не хочется прятаться в книжках с выдуманными мужиками. Не хочется красоваться перед тупыми одинокими курицами и лгать им о том, как правильно соблазнять мужика, чтобы он потом подарил шубку.

Я в крови Марка и я — живая.

Упрямая, дурная тетка, которая только сейчас начинает понимать и узнавать саму себя.

— Что? — я оглядываюсь на маму и Лену.

А пусть видят следы нашего с Марком отчаяния и растерянности перед новой страстью и безумием, которое могут познать лишь мужчина и женщина после пятидесяти перед разводом.

— Итить-колотить, Оля, — шепчет мама, — да ты сейчас прям вампирша. Жуть какая.

По ее глазам понимаю, что она обо всем догадалась, и совсем не осуждает, потому что за ее плечами десятилетия прожитых лет. Если два человека хотя. Поцеловаться, то пусть целуются, а остальное — неважно.

— Мам, какого черта?

А вот Лена не может уловить логики между моими словами о нелюбви к ее отцу и нашим поцелуем, о котором ей рассказали пятна крови на моих щеках, губах и подбородке.

Если не любишь, то зачем целуешь?

А кто говорил о любви?

То, что мы проживаем сейчас с Марком не любовь, а более глубокая и сложная метаморфоза, в которой нас захлестывает и злость, и обида, и желание, и стремление познать наши темные стороны, ведь столько лет мы были друг для друга незнакомцами, пусть и думали, что любили.

Вот такая ирония. Только сейчас после измен, после агрессии, страха, боли и унижений мы сблизились и увидели друг в друге не красивые картинки, а реальность.

Он не воздушная, не светлая, не приличная и не сияет праведностью, но ложь и игра с масками погубили наш брак в итоге.

Мало, кто поймет наши отношения с Марком и многие распустят сплетни с ехидным осуждением, но я так долго оглядывалась на мнение других. И что?

Где все эти другие, чье одобрение и восхищение я завоевывала годами? Да они первые порадовались новости о нашем разводе, но очень расстроились, что не получили грязных подробностей из моих уст.

— Возьми Димку и езжай к отцу в больницу, — командую я.

— Да пошел он! — летит из кухни.

Топаю к сыну, который сердито пьет ряженку из бутылки у холодильника. Фыркает, когда я захожу на кухню и вытирает губы тыльной стороной ладони, закатывая глаза.

— Ты нос родному отцу сломал, — за секунду оказываюсь рядом с сыном и хватаю его за ухо, — бессовестный! Ты поедешь к отцу и извинишься перед ним! Совсем припух!

Глаза Димки удивленно расширяются, и я его тащу в прихожую к Ленке:

— Мелкий говнюк. Вырос и начал нервы мотать, — толкаю Димку к старшей сестре, — вези его к отцу!

— Чокнулась совсем, — Димка обиженно трет ухо, но все же тянется ко второй полке обувнице за кроссовками.

— Язык прикусил! — рявкаю я, и, о, чудо, Димка замолкает.

Понял, что я сейчас не в духе и что я — взрослая, а со взрослыми лучше не пререкаться.

Неужели сейчас он согласился с моим материнским авторитетом? Строгость, решительность и уверенность вызвали в нем уважение ко мне? Я больше не кринжовая мама?

— Мам, чо ты так завелась-то? — Ленка хмурится.

— Поедешь с Димкой к отцу и проследишь, как он и что с ним, — я тоже на нее хмурюсь. — Проконтролируете его.

Моя мама стоит в сторонке и не вмешивается, только немножко улыбается, одобряя мою материнскую суровость.

— Вы ему сейчас нужны, — подытоживаю я. — И Янку возьмите с собой. Нечего ей отсиживаться в ожидании, когда буря стихнет. Просто побудьте все втроем с отцом.

— А ты, мам? — тихо спрашивает Лена.

— А я жду адвоката.

— Может, нафиг адвоката? — Димка натягивает кроссовки.

— Может быть, — скрещиваю руки на груди, — мама сама разберется, что ей сейчас делать,а?

— Может быть, — бубнит Димка и завязывает шнурки. — Я просто нифига не понимаю.

— Я… типа не хотел так сильно бить, — бурчит Димка и отворачивается, зло насупившись. — И ваще… оно само как-то получилось…

Валера привез всех моих деток в больницу по приказу Оленьки. Так и сказал:

— Это жена ваша, босс, приказала.Это не моя самодеятельность

В нос засунули тампоны, а снаружи мою опухшую харю украсили аппликацией из широкого пластыря и кусков сложенного в несколько раз бинтов. Поэтому дышу через рот.

Вправил нос я неудачно, и травматолог, который меня принял, посмеялся и пожурил меня:

— Насмотрелись тупых боевиков, да?

А потом вместе с отоларингологом поковырялись во мне и отпустили со словами:

— В следующий раз сразу дуй к нам, а не красуйся.

Голова еще болит, а дышать через рот тяжело и неприятно. Это я всегда другим ломал носы, но мой сын решил иначе. И ведь какой удар был. Четкий и резкий, будто не раз лбом своим каменным бил по чужим лицам.

— Тебе больно, пап? — неуверенно спрашивает Яна, на ее руках на меня круглыми глазами смотрит Анечка.

Внучка моя. Ей два. Везли на развивашки, а оказалась во дворе больницы. Тянет к моему лицу ладошку, и я забираю ее у дочери:

— Иди сюда.

— Бо-бо, деда, — вздыхает она. — Это плохо.

— Это твой дядя постарался, — фыркает рядом Лена и смотрит на Димку, — ты нормальный вообще?

Опускаюсь на скамью и поудобнее усаживаю Аню на коленях. Со вздохом приваливается к моей груди.

— Бывает, — философски заявляет она.

Такая сладкая. Когда-то и ее мама была такой же маленькой и носила такие же хвостики на голове. Поднимаю взгляд на Яну, и она неловко скрещивает руки на груди и поджимает губы.

Она уже женщина, и многое взяла от матери. Не только ее внешность, но и чуть-чуть дурного характер.

Тоже любит красоваться на публике, и сейчас явно сердится, что ей пришлось говорить о нашем с Олей разводе и лишать свой семейный блог части контента, который рассказывал, какие мы счастливая, крепкая и приличная семья.

— У тебя с мужем все хорошо? — спрашиваю я.

Яна вскидывает бровь. Мою-то жену вон потянуло в ложь, в игры на публику и лекции о семейном счастье, когда от меня отвернуло. Может, у Яны такая же история в семье?

Может, это так и работает: когда все плохо, женщины начинают всех убеждать, что все хорошо? И даже замечательно? Смотрите и завидуйте, ведь в ваших семьях не так круто, как в нашей.

Если всех убедила, то все не так уж плохо. Можно жить дальше

— Да, все хорошо, — немного нервно заявляет Яна, и у нее дергается плечо.

Не только я замечаю в ее тоне ложь, но и Димка с Леной, которые переводят на нее напряженные взгляды.

Хотел бы я своей дочери и ее мужу Андрею той же участи, что настигла меня и Олю. Нет.

Я же Андрея убью, если он решит пойти от моей дочери к другой женщине, потому что с моей девочкой так поступать нельзя.

А с Олей? С Олей можно?

— Не все спокойно в Датском королевстве, — шепчет Лена. — Что у вас стряслось.

— Ничего, — Лена гневно смотрит на сестру и взглядом показывает на Аню, которая играет с пуговицами моей рубашки, намекая, что не надо при дочери говорить лишнего. — И, вообще, — теперь ее колкий и злой взгляд направлен на меня, — тебе бы, папа, лучше разобраться с мамой.

— Я пытаюсь, — честно отвечаю я.

— Да я вижу, как ты пытаешься.

Что я могу ответить? Что меня сейчас рядом с Олей кроет, и я не способен мыслить здраво? Что только сейчас, когда меня окружили мои дети, я немного протрезвел и начинаю осознавать масштаб бедствия?

— Ты в любом случае не уйдешь от темы, — мрачно заявляю я.

— Не-а, не уйдешь, — соглашается Лена, и Димка тоже кивает.

— А тебе надо ведь на развивашки? — ласково воркую Ане, которая поднимает ко мне личико. — Как ты смотришь на то, что мы тебя отвезем всей веселой толпой на развивашки, а потом…

— Потом мы с твоей мамой серьезно поговорим, — Димка воинствующе похрустывает шейными позвонками.

— Угу, — Аня кивает и тяжело вздыхает, нахмурившись до глубокой морщинке на переносице.

— Достали, — шипит Яна и теперь я точно вижу, что она нервничает и что-то скрывает.

Если я сейчас помогу старшей дочери спасти брак, любовь, семью и радость в отношениях с мужем, то я сам себя и Олю лучше пойму? И буду знать, как мне быть с Олей, от которой я отказался из-за усталости?

— Не лезь не в свое дело, — Яна огрызается на меня, когда поднимаюсь со скамьи, поудобнее перехватив Аню.

— А я полезу, доча, — слабо улыбаюсь, — что-то я всех вас распустил и о многом был не в курсе, но ваш папа вновь с вами, и вы от него не отвяжетесь.

Это мой провал, что Яна умолчала о проблемах семьи и не пришла ко мне за советом, за помощью, за поддержкой. Что я за отец такой?

Как я позволил случиться тому, что ко мне можно было прийти за деньгами, но не за любовью и заботой?

— Пап, я тебя очень прошу, — агрессия Яны сменяется тихой просьбой, — ты не поймешь… Там все очень сложно, пап…

— А у нас с вашей мамой все просто? — усмехаюсь я.

— Вот именно, — соглашается Дима.

— Можно хотя бы без них? — Яна кивает на любопытную Лену и брата.

— Нет, нельзя, — Лена закатывает глаза, а после вешается на плечи старшей сестры, заглядывая в ее недовольное лицо, — мы — семья, Янусик.

— Скорее бы и ты уже вышла замуж, — Лена цыкает, — вот я оторвусь. Тоже не отвяжешься.

Я расписалась над заявлением на развод и на других бумагах там, где указал пальцем адвокат.

На двух экземплярах.

К приезду адвоката я уже клевала носом, ведь я не спала целую ночь, а он еще и опоздал, сволочь бессовестная, поэтому такой важный момент у меня смазался, и всю свою воинственность я потратила на детей, которых заставила поехать с отцом.

Короче, я сделала то, чего делать нельзя: ничего внимательно не прочитала. Только несколько скучных строк.

А после я пошла и отрубилась. За секунду отключилась. У меня окончательно истощились силы за эти несколько дней, и мне надо хорошенько выспаться, чтобы продолжить мотать нервы Марку.

У меня большие планы на наш развод, ведь во мне засела идея, которая пришла в тот момент, когда адвокат Марка положил передо мной бумаги: после развода мы с Марком не будем мужем и женой.

Мы будем незнакомцами, которые вновь будут узнавать друг друга и проживать те эмоции, которые захлестывают молодых любовников.

Нас ждет опасная новизна, и моя подпись в документах на развод явно взбесит Марка.

Хочу его бесить.

Раньше я подстраивалась под него, мимикрировала под его ожидания и много сюсюкалась, а теперь в пятьдесят лет и после развода буду такой стервой, что у Марка глаз будет дергать.

Мне снится наш поцелуй, который заканчивается в лифте громкой и бесстыдной близостью. Я даже кричу, чтобы Марк не останавливался и чтобы не жалел меня.

Ни одна книжная фантазия не сравнится с тем, что показало мне мое возбужденное воображение.

Я со стоном открываю глаза и слышу тихий голос Марка в полумраке комнаты:

— Что тебе снилось?

Я резко подрываюсь с кровати и испуганно сажусь, вглядываясь в темный угол, в котором я едва могу угадать очертания фигуры Марка. Сердце бешено колотится.

Я могла вслух стонать «еще?», «глубже!», «не останавливайся!»?!

— Что ты тут делаешь? — хрипло спрашиваю я.

— Я тут по двум вопросам, Оля, — серьезно заявляет Марк.

Приглаживаю растрепанные волосы в попытке успокоиться и поправляю ночную сорочку на груди.

Сон меня еще не отпустил.

А, возможно, сон и не заканчивался.

Марк должен выйти из тени и нырнуть ко мне под одеяло. Горячий, злой и неумолимый.

Прижмет меня к матрасу, выдохнет в шею и голодно поцелует. Я, может быть, его укушу за язык.

— У Яны проблемы с мужем.

Марк отрезвляет меня.

— Что?

Как мы могли проглядеть то, что в браке старшей дочери все неладно.

— Она его запугала, — заявляет Марк.

— Что? — недоуменно спрашиваю я. — Как это? Запугала?

— Вот так, — марк усмехается.

Я уже могу в полумраке разглядеть лицо, которое залеплено куском бинта и пластырем.

— Яна запугала андрея тем, что я его убью, если у них будет развод, — медленно проговаривает Марк, будто сам сейчас пытается осознать свои же слова.

— Он, что, другую нашел? — предполагаю я.

— Нет, — марк тоже недоумен и обескуражен, — но у них был разговор, что Андрей устал от брака и… наша дочь пригрозила ему тем, что пожалуется папуле, а папуля забьет его ногами и сбросит в карьер.

Я медленно моргаю.

Это неожиданно. Это жутко. Это дико! Пугать мужа отцом, который ни сном, ни духом, что должен зятя похоронить на дне карьера.

Как так? Со стороны они же казались счастливой парой, и Андрей был всегда заботлив рядом с Яной, услужлив, нежен ивлюблен.

Он играл?

— Я не знаю, что сказать…

— Я посоветовал Яне прекратить пугать Андрея, — Марка вздыхает, — и сказал, что это очень грустно, если мужчина остается рядом с женщиной из-за страха.

— Обалдеть как грустно! — повышаю голос. — О чем она думала?! Совсем, что ли, дура?!

— Ну, она не хотела портить свой семейный аккаунт разводом, Оля, — терпеливо заявляет Марк.

Я прикусываю язык, потому что я сама не раз хвалила Яну, что она снимает такие добрые и красивые видео о семье, о муже, о дочке. Одно удовольствие на них смотреть. Душа отдыхает, ведь сейчас так мало настоящих семей, в которых сохранилась любовь и уважение.

— Черт, — выругиваюсь я и закусываю губы.

Это я отчасти виновата. Это я взрастила в ней то, что важнее красивая картинка, а не правда.

— Она послушала тебя, — наконец спрашиваю я, — она поговорит с Андреем?

— Надеюсь, что да, — Марк выходит из тени к кровати, прячет руки в карманы. — взамен мне пришлось пообещать, что и я с тобой поговорю. Она страшная шантажистка, Оля.

Я улавливаю, как настроение Марка меняется с серьезности на властную и расслабленную игривость. Сердце реагирует на его тон несколькими быстрыми ударами. Задерживаю дыхание, когда он садится у изножья кровати.

— И о чем ты поговоришь со мной?

— Ну… — он тянет и приподнимает уголки губ в легкой ухмылке, — например, о том, что всегда надо внимательно читать то, что ты подписываешь, а то окажется, что ты…

— Марк, — тихо перебиваю его.

— Что ты подписала договор о продажи себя, — Марк не отводит от меня взгляда и улыбается шире, — своему же мужу, — пауза, и спрашивает, — или ты читала?

— Нет, — сипло отвечаю я. — Да ни один бы адвокат такой договор не привез…

— А мой привез, — кладет ладонь на мою ступню, а затем поднимается выше и сжимает лодыжку через одеяло, — вот еще один очень важный нюанс. А вдруг это был не адвокат?

— Был похож на адвоката… — серьезный такой, в костюмчике. — И улыбался так… по-адвокатски… Марк, — я начинаю запинаться, — я буду кричать.

— Я твою маму с Димой отправил погулять… — походит сейчас на маньяка, — а на соседей мне глубоко начхать. И… ведь никто не отменял кляпы, если будешь сильно кричать, — кладет на колени небольшое ручное полотенце, которое, видимо, стащил из ванной комнаты, — будем импровизировать.

Мы сейчас точно вернулись в юность. Только она прощает страсть и голодные поцелуи в квартире у матери.

— Что ты творишь, Марк… — стыдливо шепчу я, когда он, целуя меня в шею, смахивает с плеча бретельку ночнушки, — так нельзя… остановись…

— Я тебя предупреждал, — глухо отзывается он, а после грубо заталкивает в мой рот полотенце.

Действует быстро и ловко. Я даже не успеваю Понять, что происходит, а когда понимаю, то возмущенно мычу, вглядываясь в насмешливые глаза Марка.

— Ты очаровательна.

Я вскидываюсь под ним, хочу ударить по лбу по его травмированному носу, но резко отшатывается, а затем с низким смехом одним ловким движением переворачивает на живот и заламывает руки за спину:

— А мне такие игры тоже по душе, Оля.

Я дергаюсь, и Марк задирает ночнушку, оголяя мою пятую точку, по которой крепко и безжалостно шлепает.

Я замираю с полотенцем во рту и широко распахиваю глаза.

Это не сон.

Марк взаправду со мной в кровати и как бы я сейчас не боролась, он все равно возьмет свое.

Его не остановит мое мычание, слезы и неуклюжее сопротивление. Он пришел наказать меня за мои прошлые провокации.

И меня это заводит.

Я чувствую сейчас его власть надо мной, физическую силу и неумолимость: он хочет меня, он меня получит, и на остальное ему все равно.

— Тебе ведь это нравится, да? — он дергает меня за волосы, запрокидывая лицо. Выдыхает в ухо. — Какая же ты шлюха, Оля.

Волна мурашек, сильный спазм внизу живота, волна электрических разрядов, и я вновь яростно вскидываюсь под Марком.

Я не буду себя сдерживать.

Я хочу вновь почувствовать мощь Марка, который резко напрягается, с рыком тянет мои волосы назад и наваливается всем телом, придавливая к матрасу.

Какой же он тяжелый.

Сколько в нем силищи и злости!

Он берет меня одним быстрым и глубоким толчок, от которого брызжут слезы. Боль, испуг и наслаждение переплелись в одно целое, и я теряю остатки разума.

Марк обрушивает на меня всю свою ярость за тот год, в котором он не был для меня мужчиной.

Не жалеет, не замедляется и не спрашивает, все ли у меня хорошо. Нравится ли мне?

Это не акт любви и романтики.

Это близость на грани насилия, боли и страха, и это то, что сейчас нам нужно. Это то, кто мы есть.

Жестокие, познавшие презрение и ненависть друг к другу за долгие годы брака, но так не узнавшие себя настоящих.

Узнаем сейчас.

В молодости не хотели ранить, пугать, и поэтому шли на обман и лицемерие, а сейчас нас спасут только истинные мы, а они… очень далеки от белых и пушистых праведников.

И любовь настоящая у нас — больная на грани безумия, потому что она прожила слишком пугающие метаморфозы: она познала отвращение, обиду, измену, агрессию, отчаяние и страх.

В какой-то момент она даже затухла под помоями обмана и лицемерия, но вновь пробила наши сердца.

Задыхаюсь под Марком, чувствую ее удовольствие, которое темной пульсацией переплетается со спазмами моего наслаждения, и мы на несколько секунд остаемся одни во Вселенной.

Он и я.

Мы чуть не потеряли друг друга. Чуть не поверили в то, что между нами не осталось любви. Чуть не разошлись по сторонам чужими и разочарованными людьми.

Я обмякаю в слезах под Марком. Он вытягивает из моего рта кляп и полотенца и падает рядом на спину. Вспотевший и горячий: от него волнами идет жар. Всхлипываю и закрываю глаза.

Ничего подобного за все наши тридцать лет брака я не испытывала. Это был экстаз опасности, грубости, женской слабости и мужского превосходства. И немного унижения с кляпом.

Похоже, я не просто так читала эти книги с агрессивными мужиками. К пятидесяти годам мои желания изменились. Может, гормональный фон виноват, а, может, я хотела видеть рядом с собой такого мужика, которого я сама боюсь, потому что без страха я не умею уважать мужчину?

Если бы Марк пугал меня под одеялом, напоминал, что он сильнее, что он не будет слушать мои капризы, слово «нет» и что проигнорирует мое нытье о спине, коленях, головной боли.

Он — мужчина.

Он — главный. Дома, в постели.

Он — альфа-самец, и если он хочет свою самку, то ей не спрятаться и не скрыться.

Такой Марк не позволит спрятать в туалете. Такой Марк не поверит вранью о больной спине и не станет терпеть мои манипуляции, в которых я его мягко убеждала в его бессилии.

Дура ли я?

Возможно, но я за все свои годы не кончала так, как сегодня. У меня будто мозги расплавились, а внутренности с мышцами превратились в мягкое желе. А еще я, кажется, описалась, но плевать я хотела на стыд, ведь мне сейчас хорошо.

Я улыбаюсь с закрытыми глазами, словно меня развезло под алкоголем и наркотиками. Мне аж сладко, но эта сладость не на языке, а во всем теле.

Никакие пальцы и прятки в туалетах с книгами не сравнятся с реальностью.

Но я бы могла ее не познать.

Могла бы отвергнуть, если бы решила и дальше играть не пойми кого, а не быть просто женщиной.

Глупой, где-то наивной, где-то агрессивной и решительной, но главное честной. С собой, детьми, с матерью, с Марком, и даже с его любовницей.

Я не испугалась быть честной и приняла себя такую, какой я есть без лоска высокомерия, лжи и игры на публику.

— Вот что тебе нравится? — хмыкает Марк. — Не могла сказать раньше?

— Я не могла о таком сказать, — я переворачиваюсь на спину и вздыхаю. — Читать могла, а говорить нет.

Мужики поэтому и смеются, что женщины с Венеры, а они с Марса.

Мы можем зачитываться эротическими романами с жесткими откровенными сценами, мечтать о спонтанной грубости мужей, об их приказах и даже наказаниях, но сказать об этом вслух?

Нет. Нельзя. Стыдно. Не поймет, высмеет и посчитает дурой.

А зачем тогда быть замужем, если с человеком, которому родила детей, ты не можешь быть честной?

Где логика?

Я обратилась к логике и честности лишь на пороге развода, когда между мной и Марком почти ничего не осталось.

Когда во мне перестали видеть близкую и любимую женщину.

И когда я сама почти забыла, что я Марка хотела и любила.

И самое страшное в нашей истории то, что не будь между нами встряски и ярости Марка, то я бы до старости прожила той, кем была. Лицемерной дурой, которая не уважает мужа, но любит хвастаться перед чужими людьми красивой лживой картинкой.

Увы, я бы сама не задумалась, что живу во вред своей семье, во вред детям, во вред муж и во вред самой себе.

Я хотела быть особенной не для Марка и семьи, а для посторонних людей, и сколько нас таких, кто поставили семьи на вторые и третьи места.

— Я бы, удивился, но… — Марк зевает, — не отказал.

— Я не понимала… как тебе объяснить-то, — накрывал лоб ладонью, — я не хотела ничего объяснять тебе. Все же с этого началось. С того, что…

— Ты меня не хотела.

— Да.

— Такое слышать… обидно, — Марк аккуратно ощупывает повязку на носу, проверяя, на сползла ли, — неприятно… Хотя я ведь все это понял в какой-то момент и тоже смолчал.

Почему нам перед тем, как вступать в отношения с другим человеком, не говорят о том, что брак — это сложно и что в нем будут те проблемы, которые можно из-за неопытности и глупости проморгать.

Нам льют в уши только о любви.

Только о счастье и радости.

Только о блаженстве в руках любимого.

Нам опять же рисуют только красивую картинку, умалчивая, что будут недопонимания, которые за годы копятся и приводят к катастрофе, а если кто-то и пытается поговорить о семейных проблемах, то это тоже далеко от реальности.

Например, я. Я же как раз и учила теток правильно жить. И мне верили, мной восхищались, мне завидовали, и никто подумать не мог, что у меня не было с мужем близости так долго, что мою холодность ничем не оправдать.

Надо было говорить. Надо было бить тревогу уже тогда, когда я в первый раз отвернулась от поцелуя Марка.

— Смолчал, — повторяет Марк, — потому что… потому что не хотел, чтобы ты вслух сказала, что не хочешь меня…

— Кто бы тебе тогда прямо так сказал? — хмыкаю я. — Я бы убедила тебя, что ты все надумал и ошибаешься. Даже если бы кричал, то… я бы не поддалась, — я сажусь и оглядываюсь на Марка, — и начала бы ложиться под тебя через силу. Вот и все. Имитировала бы каждый раз. Долг бы отдавала и ненавидела бы тебя.

Что-то должно было произойти между нами, чтобы мы пришли к честности в нашем браке. Да, это правда болезненная, некрасивая и для многих отталкивающая, но в пятьдесят лет уже можно понять: в жизни любят фантазировать о единорогах и радуге, но реальность очень жестока к тем, кто любит много фантазировать.

— Ну, пару раз ты все же имитировала, — Марк переводит на меня осоловевший взгляд.

— А так бы каждый раз, — пожимаю плечами. — Научилась бы правильно тебя обманывать.

— Я так не хочу, — серьезно отвечает Марк, — поэтому и не настаивал…

— Поэтому появилась Фаина.

Говорю про его любовницу без обвинений и ревности, а с тихой печалью и осознанием всех наших ошибок.

Фаина была и есть, и отворачиваться от нее я не буду.

— С ней было не так, Оля, как с тобой, — мрачно отвечает Марк.

— Меня злит то, что если бы до появления Фаины ты попытался поговорить со мной, то я бы я ничего не поняла, — я не отвожу взгляда. — Я сама так любила вещать на лекциях, что в паре важно друг с другом говорить, а правда в том, что…

— Понять масштабы катастрофы, ее надо пережить, — заканчивает за меня Марк.

Я киваю. Это очень грустно, и мы в своей глупости не одни. Столько людей сожалеют по прошлому лишь после страшных последствий.

Пока не ударит по голове, мы не желаем избегать ошибок. Мы предпочитаем их исправлять.

Марк рывком садится, разворачивается ко мне и немного клонит голову, разглядывая в полумраке мое лицо.

Смотрит на меня так, будто не узнает. Ну, я сама себя сейчас не узнаю. Где мои крики, где слезы, где обвинения, где претензии и где жалость к себе?

— Я тоже забыл, почему женился на тебе, — Марк касается моего лица, — и сейчас мне уже не вспомнить, почему я влюбился в тебя тридцать лет назад, — его пальцы бегут по моей шее, — почему любил… потому что сейчас я вижу другую женщину. На этой женщине я не был женат. И в эту женщину я начинаю влюбляться, и эта женщина знает, кто я есть.

— Но эта женщина не знает, как нам быть теперь, Марк, — слабо улыбаюсь, и мое сердце сжимает тоска.

— Как быть? — Марк пробегает кончиками пальцев по моей ключице. — Вместе быть. Вот как быть.

— Это будет сложно, — пытаюсь и себя, и Марка отрезвить. — Увы, но развестись было бы проще, чем быть друг с другом после всего.

— Значит, будет сложно, — Марк не пугается моих угроз. — Я принимаю вызов, Оля. А ты?

— Мы можем развестись, — заявляет Марк. — Если ты не готова вернуться.

Мы лежим на кровати и оба смотрим в потолок.

— И ты меня оставишь?

— Смысл не в этом.

— А в чем?

— В том, чтобы ты опять меня полюбила, Оля, — тихо и четкой проговаривает Марк. — Чтобы мы побыли любовниками.

Я хмурюсь.

— Ты понимаешь, о чем я, Оля?

Многие до того, как стать мужем и женой, были любовниками, и многие вспоминают это время с улыбкой и румянцем на щеках.

— Наверное, — неопределенно отвечаю я. — Вдруг через неделю я тебя опять… разлюблю? Ты опять будешь моим мужем… — тяну, — скукота…

— Это прозвучало обидно, — вздыхает Марк и одну руку кладет на грудь, будто хочет накрыть сердце и защитить его, — но этого я и боюсь.

Я поворачиваю к нему лицо:

— Я тоже этого боюсь. А если все это лишь самообман? Если я сейчас все это творю лишь для того, чтобы просто вернуть себе из-за упрямства? Сойдемся и опять в ту же колею войдем, но теперь будет еще Фаина и то, что ты привел в наш дом.

Если мы останемся вместе, то нас ждет много скандалов, разговоров и правды, которые пугают тем, что надо быть теперь друг к другу более терпимыми, более внимательными и более открытыми.

Это тяжело.

Главная проблема многих браков — мы отказываемся от честности, и именно она — фундамент любви, уважения и той душевной близости, которая не знает стыда и страха быть непонятым в семье.

— Я куплю новый дом.

— Ты же понял, о чем я говорю. И я знаю, что ты можешь купить новый дом. И даже несколько. Целый поселок можешь купить.

А еще любовь — это вера в человека, и сейчас мы с Марком должны поверить друг в друга, а иначе нам не стоит вновь быть вместе.

— Понял, — он тоже поворачивает ко мне лицо. — Я не знаю, зачем так поступил.

— Чтобы я заревновала? — предполагаю я.

Марк молчит, хмурится, обдумывая мое предположение, и качает головой. Прижимает ладони к вискам:

— Ты меня вызверила, Оля. Я тебя возненавидел в тот день, — закрывает глаза, будто ему больно, — и мне показалось, что любая баба заменит тебя, — он резко открывает глаза и смотрит на меня, — потому что со мной была в этот год кто угодно, но не жена. Ты орешь мне про Фаину, а меня это не трогало. Для меня ничего не имело ценности.

Он садится.

— И наш дом… он уже не был нашим, Оля, — тоскливо смотрит на меня.

— Не был, — соглашаюсь я.

Я им поделилась со своим женским клубом. Я пустила, пусть и виртуально, на нашу кухню, где я пекла «горячие кексики» для мужа, завела их в спальню, когда решила поделиться обзором на новое шелковое белье, а однажды загнала даже в кабинет мужа: сняла на видео моим девочкам кусочек из логова «моего работяжки».

А еще я хвасталась садом. И бассейном, у которого «любила нежиться под солнышком».

— Да, новый дом ты в любом случае купишь, — сердито заявляю я и накрываю лицо руками, потому что мне становится опять стыдно за то, какой я позволила себе быть в семье. — Поэтому я так легко сбежала. Мой дом перестал быть родным гнездом.

— Он меня давно начал раздражать, — признается Марк. — Неуютным стал, — молчит и следует новое признание, — я хотел наказать тебя тем, что привел Фаину. Показать… показать, что у этого дома давно не было хозяйки.

Есть ли у нас будущее после таких истин?

Слишком многое нам надо понять, осознать и простить. Легче разбежаться, влюбиться в других, ведь с этими другими не будет общих ран, разочарований, обид и той самой честности, которая сближает через боль.

— Я больше не хочу проживать подобное, Оля, — Марк смотрит перед собой. — Я хочу любить тебя. Хочу ждать с тобой встречи, а не оттягивать момент, когда надо возвращаться домой. Хочу смеяться над твоими шутками, а не терпеть сплетни о незнакомых бабах и их любовниках. Я хочу обнимать тебя по ночам, а не отворачиваться… И у нас все это было.

— Было, — соглашаюсь я, — но никогда не было того, что есть сейчас. Мы никогда так не говорили. Может, в этом наша проблема, Марк.

— Я не мог так говорить с тобой, — хмурится. — Мне и сейчас сложно. Я заставляю себя говорить, потому что… потому что иначе ничего не выйдет. Я хочу уйти, Оля, — он смотрит на меня, — я чувствую себя сейчас слабым. И мне страшно, что ты сейчас смеешься надо мной.

— Не смеюсь, — приподнимаюсь и затем сажусь. — И я тоже хочу сбежать. Я любила играть дурочку, но я никогда не любила признавать свою неправоту, а я ее сейчас признаю. Знаешь, многие женщины предпочитают влюбиться в другого, чем сказать, что, да, я накосячила…

Мне бы было легче, как женщине, обвинить в развале нашего брака только Марка, и я бы осталась все той же трусливой Олей, которая много хвастается и которая отказывается брать ответственность за эту непростую жизнь.

И остались бы у меня из отношений только книжки с выдуманными мужиками.

— Не будет другого, — строго перебивает Марк, и мы в молчании напряженно смотрит друг на друга.

— Но и другой тоже не будет, Оля, — наконец, добавляет он. — Будешь ты. Я так решил. С разводом или без развода будешь только ты. Я не позволю себе потерять тебя вот такую. И я хочу знать, как такая ты умеешь любить, — подается в мою сторону, — кончаешь ты иначе, — в его глазах вспыхивает темный огонь. — А вот как любишь?

Как я могу любить после тех болезненных и сложных метаморфоз, что прожила я вместе с Марком?

А как я любила до всего этого?

Как я любила Марка? Как я любила наших детей? Как я любила саму себя?

Мои проблемы с этой жизнью начались с самой себя и с того, что я не любила себя, не видела в себе ценности и хотела казаться для чужих не той, кто я есть.

А кто я есть?

Я начала это только сейчас узнавать, и это так интересно.

Я, оказывается, крутая тетка.

Я всю свою жизнь играла какую-то наивную трусишку, которую нужно оберегать со всех сторон, а на деле — я могу быть очень жесткой и бесстрашной.

Могу мыслить трезво и холодно в момент острого стресса и еще командовать.

А еще я люблю чувство опасности в близости. Меня возбуждает, когда мне грубо и жестко напоминают, кто в спальне главный.

И мне совсем не хочется об этом делиться с другими.

Потому что это не выдумка, не ложь, а моя новая реальность. Я больше никого не пущу к нам с Марком под одеяло.

И советов чужим не буду давать.

Только родным и то только тогда, когда просят. Вот зять и попросил.

— Я не смогу так… — мой зять Андрей хмурится, и на меня не смотрит.

Ему, как мужчине стыдно, что мне известно: моя дочь пугала и шантажировала его Марком.

— Никто тебя в лесу не закопает, — вздыхаю я. — Марк дал торжественную клятву тебя не трогать и отпустить с миром.

— И дочь я не увижу.

— Увидишь, — обещаю я. — Яна, может, дурында, но у нее есть я и Марк, которые… ну, тоже наломали дров прилично. Мы сейчас… нагоняем потерянное время в воспитании, знаешь ли.

— Но я Яну люблю, — Андрей хмурится и, наконец, смотрит на меня, — но остаться… она меня не уважает. Да и как уважать после всего? Я же не мужик для нее. Я не Марк.

— Но ты хотел развода.

— Поэтому и хотел, что меня любили только на видео.

— Стремно, — соглашаюсь я, — но докажи, что ты мужик.

Смеется.

Горько и разочарованно.

Как мужчине доказать, что он мужик, после того, как испугался угроз жены?

Напрягается и смотрит мимо меня. Я оглядываюсь. Из уборной возвращается Марк. Рожа злобная, шаги уверенные и размашистые, и затихает не только наш зять, но и другие посетители кафе. Кто-то даже глаза тупит.

А я не боюсь.

Я любуюсь. Этот злой и страшный мужик — мой.

— Я тут подумал, — Марк возвращается за стол. Одергивает полы пиджака и поправляет галстук, пристально глядя на Андрея, — я отправлю тебя к цыганам.

— Что?

— Дела у них опять ко мне какие-то, — Марк кривит губы. — Сам я в их табор больше ни ногой, а ты поедешь.

— Что?

— Переговоры проведешь, — строго безапелляционно заявляет Марк.

Вот так Марк решает проблему Андрея. Если хочешь быть мужиком, то начинай с цыган, которые опять появились в нашей жизни с сомнительной идеей организовать какой-то бизнес с нашими бабками.

— Ну, какой же из меня переговорщик… — Андрей нервничает еще больше, когда Марк недобро прищуривается.

— Я вижу в тебе потенциал.

Андрей удивленно замолкает. Несколько секунд он обдумывает слова Марка и заметно меняется.

Аж приосанивается.

— Ты же с цыганами дел не имеешь, — удивленно шепчу я Марку.

— Не веду, — он взгляда с Андрея не спускает. Сканирует на эмоции и на страх. — Вот он и пусть доходчиво объяснит им, что не стоит даже думать о сотрудничестве.

— Это их оскорбит, — предполагаю я.

Марк разворачивается ко мне вполоборота и широко улыбается:

— Знаю, Оля, в этом весь смысл.

— Ему ноги переломают… это в лучшем случае…

— Готов на сломанные ноги, — Марк вновь смотрит на Андрея.

Тот сглатывает и… кивает.

Готов. Он неожиданно готов рискнуть, и меня это удивляет до уважения к его решительности, пусть и немного наивной.

— Иди, тебя заберут мои парни, — Марк с милостивой повелительностью кивает.

Андрей прощается и уходит. Замечаю изменения даже в его походке.

— Что ты только что сделал? — спрашиваю я Марка, который расслабленно обнимает меня и делает глоток воды.

— Иногда очень важно поверить в человека, — философски заявляет он и самодовольно усмехается, — вот мне пришлось поверить в зятя. Я долго себя уговаривал в уборной поверить в него.

— Я аж его зауважала, — в тихом восторге смотрю на Марка. — А то я его тут только жалела и успокаивала.

— Это хорошо, — он смотрит на меня с одобрением, — если мама уважает зятя, то и жена рано и поздно проникнется к мужу. Я знаю, о чем говорю, — подмигивает мне.

— Тебя моя мама обожает.

— Я знаю, — Марк смеется и обхватывает мое лицо ладонями, — поэтому у тебя и не было шансов от меня избавиться.

— Так это она виновата? — бубню я.

— Определенно, — Марк кивает, а в следующую секунду целует меня.

Жадно, глубоко и напористо. В зале кафе затихают голоса, а я Марка кусаю за язык, но это его не останавливает. И мне это нравится.

Возможно, мы смущаем людей, но пусть молча завидуют. Если им повезет, то и они в своей жизни поймут, как важно быть такими спонтанными и бесстыжими в браке. Особенно после пятидесяти.

— Я люблю тебя, — Марк отстраняется. В голосе пробивается хрипотца возбуждения. — Ты только моя, — переходит на агрессивные интонации, и лицо сжимает крепче. — Ты меня поняла?

— Да, — сипло выдыхаю я, и мне становится жарко. — А ты только мой.

— Верно, — его зрачки расширяются. — До конца, Оля.

Мы с Марком все же развелись, чтобы потом пожениться обратно. Смысл сего действа — мы решили вступить в новый брак с новыми клятвами.

Старый брак со старыми нами и со старыми ошибками мы отпустили. Мы изменились, мы переродились, прожили сложные метаморфозы, и прошлые слова о любви утратили свою силу.

Мы и любим теперь иначе.

Любим с открытыми глазами.

Любим наши темные стороны, пусть это и больно, но наша с Марком привязанность друг к другу стала крепче и глубже.

В нашей любви нет больше наивности, которая стучала в наших сердцах тридцать лет назад, но вместо нее есть осознание своей ответственности друг перед другом.

Мы не просто влюбленные, которые с чистыми и незапятнанными душами столкнулись по жизни и пали жертвой гормонов, комплексов, фантазий и восторженности.

Мы пережили катарсис.

Мы пережили страх, ярость, обиду, разочарование, и вновь развернулись друг к другу. Развернулись, чтобы увидеть друг друга настоящих, увидеть наши страхи, увидеть в нас разрушительные ипостаси и сделать шаг через боль и обиду.

Влюбленность — это счастье, радость и восторг.

Любовь это борьба. За себя, за любимого, за детей и в целом за жизнь, в которой так легко забыть о самом важном.

Наш второй брак будет другим.

— Только ты и я, — напомнил мне Марк в день регистрации нашего нового семейного пути. — Клянусь. Я больше не позволю мне потерять тебя. Это было слишком больно, Оля.

— Не позволяй, — шепнула я в ответ.

— Я всегда знал, что ты моя женщина, — прижался лбом к моему лбом, — но в какой-то момент… забыл, Оля. Прости меня. Прости, — закрыл глаза и судорожно выдохнул, — я больше не хочу забывать…

— Я вот этого уже тебе не позволю.

После мы выбирали нам новый дом, а когда мы его нашли, то я отказалась от идеи нанимать модных дизайнеров.

Я сама днями и ночами думала над тем, как обустроить наше гнездо, какие обои выбрать, какие ковры постелить, и мне помогала моя мама, у которой вскрылся еще один талант — у нее есть дизайнерское чутье.

Вместе с ней мы замучили не одну строительную бригаду. Мужики буквально сбегали от наших требований, претензий, придирок, но… подумаешь, просили переклеить обои в гостиной раз пять.

— Я себя чувствую тигром, — говорит Марк, развалившись на диване, что обит изумрудным бархатом.

А говорит он так, потому что стены гостиной оклеены яркими обоями с принтом джунглей. Из-за листиков за нами подглядывает любопытная обезьянка. Классные обои. Насыщенные, зеленые, красочные.

Нафиг все эти пудровые и пастельные цвета.

— Или крокодилом, — задумчиво тянет Марк. — Кто страшнее? — смотрит на меня. — Я тигр и крокодил?

— Тигр, — уверенно отвечаю я. — Крокодилы мерзкие. Чешуйчатые. Холодные…

Я не успеваю договорить. Марк с рыком валит меня подушки дивана. Ныряет рукой под футболку, целует на грани укуса в шею, и мы слышим голос Димки:

— Да вы достали.

Димка проходит мимо диван, закатывая глаза:

— Фу.

Хоть он и фыркает, но в его голосе нет реального отвращения и злости.

— А ты, что ли, дома? — Марк провожает его сердитым взглядом.

— Представь себе, — хмыкает Димка у дверей столовой.

Марк возмущенно смотрит на меня:

— Он совсем оборзел. Ты его слышала? Так, — его ладонь выныривает из-под моей футболки. — Дмитрий!

Встает, а я разочарованно вздыхаю, закинув руки за голову. Я тоже забыла, что Димка дома.

— Чего? — Дима оглядывается на отца. — Я хочу пожрать, и я пошел пожрать, а тут вы развалились. Я виноват?

— Поехали, — строго заявляет Марк и шагает прочь, — побоксируем. Что-то ты опять какой-то дерганный стал.

— Да ничо я не дерганный, — огрызается Димка, но все же плетется за отцом, — пап, мне надо к экзаменам готовится.

— Не отмазывайся. Вот и из-за экзаменов и дерганый.

Закрываю глаза в попытке успокоить глупую вспышку ревности к тому, что Марк отвлекся от меня и занялся вопросами нашего сына.

Но так правильно. Благо дочери выросли и не забирают внимание отца.

Лена сейчас в Испании грызет гранит науки, а Яна с Андреем планируют второго ребенка. Да-да. Развода не случилось.

Мой зять после переговоров с цыганами начал свой путь серьезных метаморфоз. Стратегия Марка сработала: Андрей начал взрослеть под дыханием риска и опасности, и Яна увидела другим. Она увидела его мужчиной.

Вздрагиваю и испуганно выпрыгиваю из дремоты, когда подо мной вибрирует телефон. Неуклюже вытаскиваю его и, закусив губы, читаю сообщение от Марка:

“Ужин. 21:00. Трусики не надевай. Наденешь, будешь наказана”

И что же я выберу?

Конечно, быть наказанной.

Неделю назад меня “наказывали и воспитывали” целых три дня в лесном домике, в который Марк меня, связанную и с кляпом во рту, повез после нашей ссоры.

Я уже не помню, из-за чего мы сцепились, но долго церемониться со мной мой муж не стал.

Ох, как же я сопротивлялась.

Краснею, закрываю лицо руками и улыбаюсь.

Я не отказалась от Марка. Да, мне иногда сложно и по ночам просыпаюсь во вспышках ревности и со слезами, но как мне быть без него?

Никак.

И Фая, которая встала между нами, сейчас проходит в Чехии тот же путь, что и я. Да, она рванула с сыном в Прагу под предлогом, что она приехала в отпуск, а там… А там муж вовсю крутит шашни с репетитором сына. Не только стихи читает.

Даже жениться теперь собирается, а на бывшую жену — ноль внимание. Фая даже звонила мне на днях со слезами и просила прощение, ведь она неожиданно поняла, как мне было плохо. Я сдержанно пожелала ей удачи и заблокировала.

Отметаю от себя мысли о Фаине, которая сейчас пытается безуспешно завоевать бывшего мужа обратно в свои загребущие ручонки, и отправляю Марку провокационный ответ:

“Я буду в трусиках. Не указывай мне. И вообще, я не приду на ужин. Не хочу.”

Через минуту прилетает новое сообщение от Марка:

“Я тебя отучу от этого слова”

***

Хорошие мои! Приглашаю в новинку “Бывший муж. Я все еще люблю тебя” https:// /shrt/uUP6

Осторожно! Книга о больной, зависимой любви. Здесь нет идеальных и правильных героев. Здесь больно, неправильно, очень сложно и на разрыв. Если я вас не напугала, то жду в гости

— Иди к папе, зайка!

Мой бывший муж подхватывает на руки румяную малышку. Она обнимает его за шею и что-то шепчет на ухо, а затем звонко смеется, запрокинув голову.

Не верю, что это Константин. Он все же вернулся в Россию?

— Папа, я люблю тебя, — малышка прижимает ладошки к лицу Константина. — Люблю как до луны и обратно, папа.

— Я все равно тебя люблю больше, — ласково шепчет в ответ.

Улыбается нежно. С любовью.

В груди что-то трескается. Больно.

Я непроизвольно пячусь, будто увидела призрака. Костя оглядывается. Он будто почувствовал меня.

— Мила, — перехватывает затихшую и настороженную девочку поудобнее, — здравствуй, — делает ко мне мягкий шаг по влажной траве, — рад тебя видеть.

— Вот вы где! — слышу голос той, кто четыре года назад украла у меня мужа. — За вами не угонишься… Фух… О, Мила, и ты тут?

***

Бывший муж вернулся в Россию из Европы на тридцатилетие нашего старшего сына. Его любовница стала законной женой, родила очаровательную дочку. После нашей встречи старые раны вскрываются и кровоточат, и я вновь вспоминаю слова, что Костя мне сказал перед тем, как уйти к другой женщине:
— Я тебя давно уже не люблю.
https:// /shrt/uUM6