– Даже не подходи ко мне! – я сжимаю кулаки и смотрю в упор на ненавистного мажора.

– И что будет? – он криво ухмыляется.

– Увидишь!

Одним неуловимым движением он оказывается рядом, жестко хватает меня за подбородок.

– Ты не отвертишься от меня, куколка.

Я сгибаю колено.

– Спорим, будет больно?

– Больно будет тебе, – короткий гортанный смешок, – когда я тебя брошу.

Артур Уваров нацелился на меня. Не дает дышать, преследует повсюду. Но я же понимаю, что мы живем в разных мирах, и ничего хорошего из наших отношений не получится.

А то, что сердце бешено колотится, когда он просто проходит мимо, так это ерунда, временное помешательство.

Я не собираюсь выполнять прихоти мажора, но… наше противостояние приводит к беде.

Подавать документы в вуз, оказывается, хлопотное дело. Мы с подружкой устали до изнеможения, пока обежали все нужные кабинеты университета.

– Бедные мои ноженьки! – ноет Зинка. – Варь, пластырь имеется?

– Откуда? – вздыхаю я.

Мы сидим на остановке в ожидании пригородного автобуса. Зина с расстроенным лицом разглядывает растертую в кровь пятку. Вырядилась, дуреха, в честь поездки в столицу в новые кроссовки, вот и получила.

Я вздыхаю, посматриваю на экран телефона. Тоже устала, скорее бы приехать домой.

– Ба-бах!

– Ай!

От взрыва рядом с остановкой мы с Зинкой дружно взвизгиваем, а следом накатывает пронзительный визг тормозов. Он с мощностью тысячи децибел бьёт по барабанным перепонкам. Я хватаюсь за уши и тут же в ужасе вскакиваю: на остановку точной наводкой летит роскошная тачка.

Прямо на нас.

Еще миг и…

Мелькает перекошенное лицо водителя, распахнутые рты пассажиров.

Я хватаю Зинку за руку, дёргаю её в сторону. Люди тоже с воплями разбегаются.

Но автомобиль делает разворот, не доезжая до тротуара, скользит юзом и останавливается, скрипя колесами. На несколько секунд мир замирает, а потом взрывается звуками. Воют клаксоны, вопят перепуганные люди, тормозят машины, водители высовываются в окна и что-то кричат.

Из тачки вываливается шофер – высокий, атлетически сложенный парень. Широкие брови вразлет и крючковатый нос придают его лицу хищное и злое выражение. От такого типа веет опасностью, и хочется держаться подальше.

Он обегает машину, хлопает ладонями по бедрам и матерится через слово.

– Твою ж мать! Твою ж мать!

Мы с Зинкой наблюдаем за разворачивающимся представлением уже с любопытством.

И тут открывается пассажирская дверь. Сначала я вижу ноги в начищенных лоферах, потом дорогие часы на руке, придерживающей дверь, и, наконец, появляется хозяин тела во всей красе.

Именно в красе!

Такие великолепные образцы альфа-самцов простым смертным кажутся небожителями. Они смотрят с экранов телевизоров и кинотеатров, приглашают что-то купить с рекламных плакатов, но настолько далеки от реальной жизни, что я ни разу их не встречала за свои восемнадцать лет.

У меня сердце пропускает один удар. Не хочу на красавчика смотреть, а не могу глаз отвести. Высокий, стильный, одетый по последнему слову моды, он сверкает потрясающими синими глазами и будто парализует мою волю.

Я чувствую, как земля уходит из-под ног, и даже хватаюсь за столбик остановки.

– Вот это краш! – вздыхает рядом Зинка.

Периферийно вижу, как она вытаскивает мобильник и делает несколько снимков.

– Что у там, Тоха? – неожиданно спокойно, даже равнодушно, спрашивает пассажир водителя, словно опасная ситуация никак его не касается.

От этого низкого рокочущего голоса по телу бегут мурашки.

«Это всего лишь высокий тестостерон, не больше!» – внушаю я себе, но невольно подаюсь вперед и прислушиваюсь.

– Шина лопнула, что б ей пусто было! – высоким голосом выдает Тоха. – Арчи, и что теперь делать?

Водитель зло пинает колесо.

– Тише будь! Голова раскалывается, приложился о стекло, – красавчик трогает висок, его пальцы окрашиваются кровью. – Вызывай аварийку.

Мы с Зинкой превращаемся в монументы. Подружка даже о растертой пятке забывает, так и стоит, как цапля, поджав босую ногу и раскрыв рот.

– Аварийку? А номер есть?

– Погугли, – красавчик встряхивает длинными волнистыми прядями и смотрит на часы. – Черт! Опаздываем, – наконец впервые эмоции проявляются на его лице. – Ба ценит пунктуальность.

– Позвони, скажи, что задерживаемся.

– Это само собой, – Арчи вытаскивает складной телефон, небрежно раскрывает его.

Мы с Зинкой переглядываемся.

– Арчи, может, такси вызовем? – с другой стороны показывается еще один парень – невысокого росточка, чернявый и какой-то нервный: его щека подергивается, губы кривятся.

– Вызывай, – равнодушно отвечает красавчик, прикладывает смартфон к уху. – Ба, тут такое дело…

– Варь, Варь! – Зинка толкает меня локтем в бок. – Глянь, это айфон?

Она опять щелкает камерой. В этот момент наступает тишина, и ее слова звучат неожиданно громко. Я сжимаю руку подруги.

– Не кричи. Не знаю.

Тут длинноволосый поворачивается на наши голоса, и мы встречаемся взглядами. Мне кажется, будто по телу проносится электрический разряд. Мир вокруг застывает, даже звуки пропадают. Есть только я и он.

Он и я.

Я вздрагиваю. Озноб проносится иголочками по телу и сменяется на удушающий жар. Он начинается с ушей, проникает под кожу, стекает горячей волной по лицу и шее, прокатывается по животу и ногам.

«Что происходит?» – мелькает мысль.

Эти ощущения шокируют, сбивают с толку. Я хочу отвернуться, но меня будто затягивает в прозрачные родники его холодных глаз.

Мажор неожиданно идет на нас. Я делаю шаг назад, упираюсь спиной в столбик. Он переводит взгляд на Зинку и протягивает руку.

– Чего тебе? – пугается та.

– Мобилу дай!

– Зачем?

Зинка краснеет и прячет телефон за спину.

– За мясом! – шипит незнакомец, и столько презрительного яда слышится в его словах, что флер слепого обожания мгновенно слетает с моих глаз.

– Повежливее нельзя? – я напрягаюсь.

– Можно. Ты знаешь, цыпа, – короткий смешок открывает идеально ровные белоснежные зубы, – что фотографировать тайком нельзя, уголовно наказуемое действо?

Незнакомец говорит тихо, не повышая голоса, но каждое его слово падает весомо, как камень.

– Н-нет… – лепечет перепуганная Зинка.

– Удали снимки.

– Еще чего! – пытается хорохориться подруга.

И тут я окончательно выхожу из ступора, закрываю Зинку спиной.

Он небрежно осматривает меня с ног до головы, хмыкает. Чувствую себя букашкой, мелькнувшей перед носом гиганта. Этот Арчи почти на голову выше меня и в два раза шире в плечах.

Решительно задираю подбородок, пусть буду мухой, но боевой.

– Слушай, мажор, шел бы ты своей дорогой! Самомнение зашкаливает. Ничего она не снимала. Нужны вы нам!

– Не снимала, говоришь? – Арчи прищуривается.

И опять я чувствую, как его колкий взгляд проникает до печенок и парализует меня.

– Нет.

Я выхватываю сотовый из пальцев Зинки, быстро отправляю все фото, и старые и новые, в корзину.

– Ты что делаешь? – вопит подружка.

Но я уже показываю стерильно чистую галерею мажору.

– Доволен? Пусто! А теперь чеши отсюда… цыпа! Тебя дружки зовут.

В словечко «цыпа» вкладываю все презрение, которое вызывает во мне этот нарцисс. Глаза Арчи превращаются в две синие щелочки. Он наклоняется, обдавая ароматом дорогих духов, и шепчет мне на ухо:

– Языкастая, да? Твоему язычку тоже найдется применение, куколка.

Он подмигивает и делает характерное движение бедрами. Его приятели заходятся смехом. Они даже про свою сломанную тачку забыли.

– Так ее, Арчи!

– Будешь знать, на кого рот разевать, деревенщина?

Кровь отлынивает от моего лица, я отшатываюсь, будто получаю удар под дых. Внутри все сжимается. Никогда, ни разу в жизни, меня еще так не унижали.

– Даже не подходи ко мне! – я сжимаю кулаки и смотрю в упор на ненавистного мажора. – И что будет? – Арчи криво ухмыляется.

– Увидишь!

Одним неуловимым движением он оказывается рядом, жестко хватает меня за подбородок, притягивает к себе.

– За слова и поступки надо отвечать, куколка.

Мы стоим почти вплотную друг к другу. Я слышу, как бьется его сердце, и каждый удар отдается дрожью в моем теле. Я с трудом подавляю панику, сгибаю колено, чуть поднимаю ногу и медленно говорю, хотя просто умираю от страха:

– Спорим, будет больно?

В зрачках мажора мелькает растерянность, он отталкивает меня.

– Больно будет тебе, – короткий гортанный смешок разрядами тока проносится по моему телу. – Когда влюбишься в меня, а я тебя брошу.

Я вспыхиваю до корней волос, прикусываю губу до крови, чтобы не заорать во все горло.

– Не дождешься!

– Деревенщина!

– Варь, Варь, пойдем! – хнычет рядом Зинка, тянет меня за руку.

Но мир вокруг исчез. Вижу только синие омуты глаз мажора, его кривую ухмылку и квадратную челюсть, покрытую щетиной.

– Эй, парни, вы чего пристали к девчонкам? – прорывается сквозь гул в ушах чей-то голос.

Я вздрагиваю, смотрю: у остановки замер автобус. Когда он подъехал, даже не заметила.

– Сейчас полицию вызову, – поддерживает кондукторша, высунувшись в распахнутую дверь.

Арчи тут же поднимает руки в примиряющем жесте, белозубо улыбается.

– Простите, мадам, вышло небольшое недоразумение. За сим…

Он дурашливо низко кланяется, чуть не подметая асфальт ладонью.

– Варь, ну что ты! – вопит Зинка и тянет меня за собой. – Садись уже в автобус!

Я переступаю ногами, ничего не видя, спотыкаюсь о ступеньку, но по-прежнему сверлю взглядом спину мажора.

– Варька, что с тобой? – Зинка толкает меня на сиденье, плюхается рядом сама. – Сама же говорила, что лучшая борьба с хамством – полный игнор.

Нам достаются предпоследние места. Сидеть над задним колесом высоко и не слишком удобно, но сейчас я даже не замечаю этого. Внутри все кипит от возмущения, как лава в жерле вулкана.

– Я так говорила?

– Ага, – Зинка вытирает пот со лба. – Уф, наконец-то избавились! Что-то я перепугалась. Прямо до чертиков. Сейчас описаюсь.

Мы несколько секунд молчим. Меня еще потряхивает, но уже не так сильно, как вначале. Незнакомцы исчезают в недрах своего авто, а синий пригородный Мазик трогается с места.

Гипнотическое притяжение заканчивается, и я только сейчас понимаю, как опасно было спорить с властным и сильным парнем.

«Боже упаси от такого знакомства!» – твержу себе и тут же добавляю: – Нет, каков козел! Возомнил себя богом!».

От этой мысли наступает разрядка, нервное напряжение выходит ознобом. Меня трясет, словно внезапно стало холодно. Зубы выбивают чечетку, пятка стучит о пол. Я пытаюсь прижать каблук к покрытию, и тут замечаю босую ногу подружки.

– Зин, а где твоя кроссовка?

– Ой! – взвизгивает она, вскакивает и кричит шоферу: – Стой! Стой! Дяденька, стой!

– Чего тебе, оглашенная? – сердито оборачивается тот.

– Я сумку на остановке забыла.

Автобус тормозит, Зинка выскакивает и вприпрыжку несется к скамейке, под которой лежала ее кроссовка. Я вижу, как она растерянно осматривается, заглядывает во все углы. Водитель автобуса сигналит. Зинка машет рукой и несется обратно. Она влетает в салон, чуть не плача.

– И где кроссовка? – гляжу на ее пустые руки.

– Не знаю. Будто корова языком ее слизнула, – она еще раз оборачивается. – Ой! Вот гады!

– Что?

Я тоже смотрю назад: из сломанной тачки высовывается рука и крутит Зинкиной обувкой.

Я иду к Мерсу Тохи, а кажется, будто между лопатками кол вбили, так и хочется дернуть плечом, чтобы убрать помеху. Мало того, что сегодня юбилей у бабули, я обещал приехать, но застрял, так еще и эта девка берега попутала.

– Арчи, ты чего? – спрашивает Тоха и тут же суетливо добавляет: – Я вызвал аварийку.

Выдыхаю. Злость все еще клокочет в груди. И чего завелся с полуоборота?

А все эта ведьма глазастая виновата! Невольно бросаю взгляд на остановку, где все еще сидят девчонки.

– Лады!

Сажусь в машину, разговаривать не хочется. Друг смотрит удивленно. Еще бы! Обычно я как скала, мелкие траблы меня не касаются, для их решения найдутся шестерки.

А тут…

Вспоминаю огромные глаза незнакомки и сглатываю. Она так сверлила меня взглядом, будто готовилась вытащить все нутро и препарировать его на столе прозектора. Из темной радужки летели искры, вспыхивали дьявольским огнем. От них невольно хочется закрыться ладонью.

И снова мое сердце разгоняется, набирает скорость, глубоко затягиваюсь воздухом, надо непременно остановить этот бешеный бег. Жаром охватывает тело, в штанах становится тесно.

Черт! Не девчонка, а ведьма во плоти!

Я обнимаю себя за плечи, отчего-то морозит. На самом деле хочется прижать одну ладонь к груди. Там происходит что-тот невероятное. Сердце колотится, и каждый удар пробивается толчками между напряженными мышцами, встряхивая все тело.

– Ты чего так завелся? – смотрит на меня встревоженно Тоха. – Серафима Альбертовна поймет. Форс-мажор.

Он чувствует себя виноватым за то, что испортил мне торжественное появление перед бабулей.

– Проехали, – буркаю я, отворачиваюсь к окну и вздрагиваю: незнакомки вошли в автобус.

Он трогается с места. Вот и ладно! Скатертью дорога!

Зажмуриваюсь на миг, и в мозгу будто щелкает: смотрю и взглядом цепляю табличку на заднем стекле.

Твою ж мать!

«Москва – Давыдово».

Знакомое название. Именно в этом захолустье живет бабуля.

Выглядываю в окно.

– Куда Виталя свалил? – спрашиваю у Тохи.

Тот кивает в сторону остановки. Виталя стоит, разглядывая белую кроссовку, заметив, что мы смотрим на него, кричит:

– Гляньте, пацаны, что я нашел.

– На хрена она тебе сдалась? – еще больше злюсь я.

И тут автобус, уже отъехавший на несколько метров, тормозит у обочины. Из него вываливается пухленькая подружка злючки и прямиком несется к остановке.

– Ля, да цыпочка кроссы потеряла, – гогочет Тоха, потирая ладони, словно готовясь к веселому представлению.

– Арчи, что делать будем? – Виталя смотрит на меня. – Отдать или…

– Или! – рявкаю на него. – Ты такси вызвал?

– Не-а, что-то никто не хочет ехать в тьму-таракань.

– Да что б вас!

– Сейчас еще попробую.

Я досады луплю кулаком по стеклу, а сам не свожу глаз с автобуса. Он трогается, а мне кажется, будто вижу в окне ту девчонку.

И теперь уже вспоминаются ее губы. Я как завороженный смотрел на них, когда она плевалась ругательствами. И нет бы сгинуть, сверкая пятками, так ведьма сама полезла в пекло!

Что ж, надо примерно наказать.

– Коза деревенская! – цежу сквозь зубы.

– Да, плюнь ты на нее, Арчи! – пытается успокоить меня Тоха. – Ну, сфоткала пару раз Мерс, что с того? Может, она никогда в жизни не видела такой машины.

– Плюнь? Ты сказал: «Плюнь?»

Я хватаю приятеля за грудки и подтаскиваю к себе.

– Мир, дружба, жвачка, пацаны! – вопит Виталя. – Я такси вызвал.

Через несколько минут приезжает аварийка, забирает Мерс, а следом подкатывает и такси. Движение успокаивает, мандраж проходит, хотя все еще кручу наш диалог с незнакомкой в голове. Я опускаю стекло и подставляю лицо встречному ветру. Сзади о чем-то болтают приятели, но я их не слушаю, просто наслаждаюсь теплой погодой и летом.

И вдруг такси резко тормозит на светофоре. Я встряхиваюсь.

– Не дрова везешь, дядя! – ругается Тоха. – Нам вторая авария не нужна.

А я смотрю вперед, где у остановки замер все тот же пригородный Мазик и вдруг дергаю на себя ручку двери.

– Выходим!

К автобусу бегу, не оглядываясь: и так знаю, что приятели торопятся за мной. Водитель прямо перед носом захлопывает двери, но, увидев мое разъяренное лицо, открывает их снова.

Я влетаю в салон, не замечая ступенек, и сразу осматриваю его и тут же сталкиваюсь взглядом с ведьмой. Неожиданно чувствую облегчение, широко улыбаюсь и протягиваю карту кондукторше. За спиной шумно дышат друзья.

– А вы ничего перепутали, молодые люди? – настороженно спрашивает она. – Это ваш маршрут?

– Конечно. Нам тоже нужно в Давыдово, а машина сломалась, – отвечаю ей, она нехотя принимает плату за проезд.

– Проходите.

– Здравствуйте! – громко приветствую пассажиров.

В автобусе все места заняты, мы идем в хвост. Когда иду мимо девушек, делаю вид, что мы не знакомы.

«Наверняка сейчас у злючки мысли в кучу сбились, – усмехаюсь про себя. – Думает, приставать начну. А я не начну».

Ни одна кобылка еще не ускакала от Артура Уварова.

Неожиданно настроение поднимается. Мы устраиваемся поудобнее, оккупируем заднюю площадку. Держась за поручни, стоим прямо за креслами девчонок, я вижу, как ведьма дергается. Кажется, что ее спина окаменела.

А я любуюсь густыми волнистыми волосами незнакомки. Хочется взять в ладони шелковистую прядь и провести ее между пальцев. Втягиваю ноздрями воздух. Девушка приятно пахнет. Смесь шампуня, дезодоранта и недорогого парфюма неожиданно дразнит рецепторы, будоражит сокровенные струны души.

Я понимаю, что мне все нравится в этой девчонке. Абсолютно. Она милая и ладненькая от курносого носика до аккуратных продолговатых ногтей без капли лака.

Автобус трясется по дороге, выколачивая из нас нутро. На повороте он выдает струю дыма. Виталя морщится.

– Фу, воняет!

– Потерпишь!

Я косо смотрю на него.

– Да с какого хрена я терпеть должен? – хмыкает приятель.

У Витали взрывной характер, он терпеть не может всякие непонятки, особенно ту, которую я устроил сейчас.

– Арчи, ты что задумал? – шепчет мне на ухо Тоха.

– Ничего. Мы едем на юбилей моей бабули, уяснил?

– Да, но… тащиться, стоя в тарахтящей коробке… блин… нафига?

– А кто виноват, что твой Мерс дуба дал?

– Не дал он дуба, – обижается Тоха. – Всего лишь шина лопнула.

Но я прошиваю его таким взглядом, что приятель мгновенно затыкается. Я не слишком люблю водить дружбу с людьми, совсем не похожими на меня по интересам. Но быть полностью отмороженным козлом в социуме невозможно, вот и пришлось выбирать себе компанию.

С Тохой и Виталей познакомился в универе, с тех пор уже три года вместе. Много дерьма пережили вместе.

Несколько минут обиженный Тоха смотрит в окно на мелькающие придорожные столбы и деревья, потом меняет место. Он встает так, чтобы привлечь внимание подружки злючки. Виталя мгновенно понимает его задумку.

– Девушки, а вы куда едете? – начинает он грубый подкат.

Он широко улыбается, сверкает озорными глазами, этакий обаяшка на минималках.

– Не твое дело, – отвечает пухленькая блондинка, краснея и смущаясь.

Ей явно нравится внимание городских парней. Сразу видно, что она настроена миролюбиво и не против знакомства.

– Как раз мое, – смеется Виталя. – Мы в Давыдово, милашки. А вы?

– Милашки, – хихикает девчонка. – Мы тоже.

В полуулыбке сверкают острые мелкие зубки, на щеках появляются ямочки.

Хорошенькая куколка, так и хочется ущипнуть за упругую розовую щечку, вот только меня волнует другая, серьезная, сердитая и очень красивая.

А она не обращает внимания на слова Витали, только толкает локтем в бок подругу. Та недовольно хмурится, шипит как кошка и тоже принимает независимый вид.

– О, классно! – оживляется и Тоха. – Девчонки, покажите нам интересные места?

Я не вмешиваюсь в разговор. Пусть приятели развлекаются. Разглядываю затылок злючки. Она ни разу не повернулась: не отреагировала на наше присутствие. Самообладание отличное, хотя наверняка гадает, чего мы добиваемся.

Черт!

Отмечаю, что даже затылок у нее красивый. Вот она чуть поворачивает голову, убирает прядь за ухо. Мелькает аккуратная мочка с сережкой-гвоздиком.

Мне сразу трудно становится дышать, хочется прижаться лбом к стеклу, чтобы остудить жар, которым вспыхивает мое тело.

И тут она поворачивается…

Когда эта троица входит в автобус на промежуточной остановке, я напрягаюсь.

Эмоции бьют через край, доза адреналина в крови зашкаливает и будоражит все тело. Глаза сами расширяются, показывая даже не высшую степень шока, а самый настоящий ужас.

«Что они здесь делают? Зачем остановили автобус?» – мелькают в голове панические вопросы.

Еле сдерживаюсь, чтобы не выкрикнуть их вслух, но Зинка хватает меня за руку. Я встряхиваюсь от прикосновения и смотрю в упор на мажора, который с невозмутимым лицом расплачивается за проезд.

– Варь, Варь, смотри! Это они за нами следили?

Я кошусь на подругу: ее глаза лихорадочно блестят, она возбуждена и взволнованна. Усталость, поступление в вуз, потеря кроссовки и нагоняй от родителей ее уже не интересует.

– Не придумывай! – осаждаю ее горячий порыв.

– А вдруг они мне хотят отдать кроссу?

– На добреньких самаритян эти говнюки не похожи, – едва слышно шиплю сквозь зубы.

– Вечно ты плохое в людях видишь, – фыркает Зинка. – Осторожная чересчур.

– Зато ты безалаберная! Увидела смазливую мордашку и растаяла.

– Да ну тебя!

Зинка надувает губы и отворачивается. Так-то лучше, может, удастся доехать без приключений на свой зад. Сколько раз уже вытаскивала простодушную Зинку из передряг, перечесть.

Но парни спокойно, никого не задевая, наоборот, вежливо здороваясь, проходят между сидений и останавливаются за нашими спинами. Арчи даже не смотрит на меня, словно я пустое место.

Немного расслабляюсь, хотя не понимаю, что этим буратинкам нужно в скромном пригородном автобусе. Ну, сломалась у них машина, вызвали бы такси. Мани-мани есть в кармане. Нет, полезли в автобус. А что дальше?

– Не придумывай, – уже миролюбиво толкаю подружку в бок. – Хотели бы, сразу отдали бы.

– А вдруг они забыли? Или не знали, чья обувь.

– Слушай, ну чего ты пристала ко мне? – Поворачиваюсь всем корпусом к подруге. – Объясни, зачем им нужна одна женская кроссовка? Постебались над нами и выбросили в урну.

– Спроси, Варь! Трудно тебе, что ли? – канючит Зинка.

Ее обиженный голос сверлом проникает в мозг и устраивает там бандитский беспредел.

– Твоя обувь, вот и спрашивай, – упрямо не сдаюсь я.

– Я не умею, как ты, во рту все пересыхает от страха.

Тут я вытаскиваю из сумочки телефон и демонстративно читаю смс. Мне хочется послушать, о чем говорят незнакомцы, а болтовня Зинки мешает.

Но парни тоже перекидываются фразами так тихо, что ни слова разобрать не удается. Зато постоянно чувствую между лопаток колючий взгляд. Рука так и тянется почесать это место, но боюсь даже пошевелиться.

И тут низкорослый парень обращается к Зинке с вопросом. Я напрягаюсь, но старательно смотрю в окно. Подружка стреляет в меня взглядами, но отвечает, растерянно, невпопад, все же тоже не уверена в благих намерениях незнакомцев. Нам еще домой идти от площади. А если они увяжутся?

Я нервно смотрю на время и тянусь к телефону. Папа отвечает сразу после первого гудка. Держа телефон на вытянутой руке, я оборачиваюсь.

– Пап, ты встретишь нас с Зинкой на остановке?

Спрашиваю, а сама в упор смотрю на красавчика мажора. Он прищуривается, в синей щелке мелькают искры.

– А сама до дому не дойдешь? – спрашивает недовольно отец.

– Нет, страшно.

– Ишь, чего придумала!

– И биту с собой захвати.

«При слове «бита» Арчи удивленно поднимает брови, Тоха хмыкает, а мелкий шустрик крутит пальцем у виска.

– Кукушкой поехала, что ли, курица? – громко брякает он.

Это он делает зря: папка сразу настораживается.

– Погоди, а кто там тявкает не по делу? – я включаю громкую связь. – Я этой шавке хвост прищемлю, пусть только покажется на глаза. Доча, жди на остановке, я еще с собой дядьку Павла прихвачу.

Я торжественно сбрасываю звонок, Зинка сидит, раскрыв от удивления рот и хлопая ресницами.

– Девушки, к вам молодые люди пристают? – кричит с переднего сиденья кондукторша и поворачивается к водителю: – Семеныч, тормози! Надо этих паразитов общества высадить.

И тут Арчи встряхивается и впервые подает голос.

– Простите, леди, вы о ком сейчас говорите? – холодно спрашивает он. – Мы едем в Давыдово, никого не трогаем. Наоборот, отпустили такси и сели в автобус, потому что видели, как эта девушка потеряла кроссовку. Хотели ее отдать.

– Да, правда!

Мелкий шустрик вытаскивает из сумки Зинкину кроссу и протягивает ей.

– Это ваше?

– Д-да, – лепечет та.

– Берите!

Зинка медлит, смотрит то на меня, словно ждет команды, то на злополучную кроссовку, не решаясь забрать.

– Как-то несправедливо за добрый поступок нас называть паразитами и высаживать, согласитесь? – продолжает воспитывать кондукторшу Арчи.

– Девушка, это ваша вещь или нет? – сердито спрашивает та.

– Д-да.

Зинка вытягивает ногу в проход между сиденьями, показывая всем, что она босая.

Я медленно заливаюсь краской и закрываю глаза.

До самого поселка мы едем без приключений. Мажоры сзади болтают, Зинка зависает в интернете, благо связь есть, а я делаю вид, что слушаю музыку, закрыв глаза.

Именно делаю вид, потому что все мысли и чувства сконцентрированы на красавчике за спиной.

А он, гад, опять показал свою изворотливую натуру. Не только ловко вывернулся сам, еще и меня поставил на место, обернул скользкую ситуацию себе на пользу.

Значит, умен.

Нет, не так!

Не умен, а хитер, может расставить ловушку и понаблюдать, как корчится в ней пойманная дичь.

Это расстраивает: неизвестно, сколько у него таких приемчиков в запасе.

И тут мысли принимают другое направление.

«Интересно, они действительно едут в Давыдово, или так просто говорят?»

Я толкаю Зинку локтем.

– Чего? – отрывается от экрана та.

Подружка в целом довольна: она получила кроссовку назад, теперь не надо отчитываться перед суровой матерью. Я показываю на свой телефон, где на ходу пишу смс:

«Надо за мажорами проследить. Выяснить, к кому они едут?»

Зинка тут же включается в игру.

«Зачем?»

«А если они врут?»

«И что с того?»

«Вдруг пойдут следом, узнают, где мы живем».

«Да плевать! Нас же твой папка встретит».

Точно!

Вот голова садовая! Совсем забыла, что просила отца. Тревожное чувство в груди мгновенно поднимает голову. Мой папка превращается в зверя, когда речь идет о защите его семьи. Еще устроит разборки с мажорами, а те…

Додумать не успеваю: автобус тормозит на площади нашего поселка. В окно вижу отца и его друга дядю Павла. Родитель воспринял мои слова серьезно.

Вот черт!

Я оборачиваюсь к мажорам, от смущения пылаю огнем, но выхода другого нет.

– Чего тебе? – грубо спрашивает Тоха.

– Парни, вы не торопитесь выходить, – предупреждаю их.

– Не учи пацана против ветра ссать, – хмыкает мелкий шустрик и оттопыривает указательный палец и мизинец.

Я чувствую, как уши и щеки заливает краска: и куда лезу? Но все же заканчиваю мысль:

– Ну, понимаете… мой отец…

– Сама устроила кипиш, коза деревенская, а теперь бздишь! – дергается ко мне Тоха.

– Не хочу проблем, – огрызаюсь я.

Добрый порыв мгновенно сходит на нет. Да и беспокоюсь я больше о папке, чем об этих богатеньких паразитах.

– Мы поняли, спасибо за предупреждение, – отвечает спокойно краш.

– Арчи, ты что?

– Не пыли, Виталя, у нас другая цель.

Другая цель?

Эти слова бьют по мозгам сильнее кувалды.

Это о чем он?

Намек? Но на что?

«Другая цель!» – пульсирует в висках, пока спускаюсь по ступенькам.

«Другая цель!» – отбивает каждый шаг, пока иду к отцу.

На душе становится все тревожнее, нарастает настоящая паника. Вроде бы мне ничего плохого сейчас не сделали и не сказали, а отчего-то плохо. А еще я волнуюсь, зная взрывной характер отца. Сердце устраивает в груди настоящий военный парад.

Хочется обернуться. Очень! Но держусь изо все сил.

Бросаюсь к папке.

– О, девчонки! Приехали!

Он обнимает меня за плечи, кивает Зинке.

– Здрасте! – мы дружно здороваемся с дядей Павлом.

Хочется оглянуться.

Спиной чувствую напряжение, между лопатками опять свербит.

– Ну, показывай, кто посмел нагрубить моей девочке? – хмурит брови отец.

– Да, кто посмел? – оглядывается и папин друг.

– Вот…

Открывает рот Зинка, поворачивает голову, но я ее перебиваю:

– Те мерзавцы вышли раньше, пап. Я просто перепугалась. Пойдем домой, устала.

Я подхватываю отца под руку и тащу подальше от остановки и автобуса.

«Не оглядывайся! Не оглядывайся!» – внушаю себе.

Зинка тащится следом в паре с дядей Павлом. Отец расспрашивает о поданных документах, о вузе. Я отвечаю невпопад, постоянно прислушиваюсь к шагам за спиной. Лишь когда мы сворачиваем на знакомую улицу, я оглядываюсь. Из-за поворота виднеется длинная тень.

Нет, три тени.

Вот же сволочи! Не услышали предостережения, пошли за нами? Я напрягаюсь, сжимаю папину ладонь.

– Варь, кого-то увидела?

Теперь мы все дружно смотрим вдоль дороги. Из углового двора с лаем выбегает собачонка и бросается на соседнюю улицу. Тени смешиваются и исчезают.

– Показалось.

– Варь, пока, – торопливо целует меня в щеку Зинка, она живет через дом от нас. – На связи.

– Ага. Звякни вечером.

– Что за птичий разговор? – сердится папка и смотрит на друга: – Паш, заходи на чай.

– Чай у меня и дома есть, – смеется тот.

– Тогда на пивко? Посидим в беседке вечерком по-домашнему.

– А это дело.

Остаток дня тянется долго, я не нахожу себе места, постоянно думаю о мажорах. Любой оттенок синего цвета напоминает мне о глазах Арчи. Это какое-то наваждение, от которого невозможно избавиться.

«Потерпи, все пройдет со временем», – внушаю себе, пытаясь заняться делом. Я постирала и развесила белье, убралась в своей комнате, приготовила книги и учебники, которые мне больше не понадобятся, чтобы отнести их в местную библиотеку.

Неожиданно сердце сжимается от тоски: впереди ждет совершенно новая столичная жизнь, и в ней будет полно нагловатых мажоров, отравляющих существование девчонкам.

Родители сидят в беседке, смеются, громко разговаривают, угли в мангале тлеют и иногда вспыхивают искрами, запах шашлыков висит в воздухе и щекочет ноздри.

Но я не могу ни есть, ни пить, настолько выбита из колеи сегодняшней встречей. Образ Арчи преследует меня. Его красивое лицо ухмыляется из ведра с водой, из зеркала, из оконного стекла. Когда на небе появляется луна, и на ее желтом диске вижу ненавистную физиономию. И она подмигивает мне и говорит голосом мажора:

– Тебе будет больно, когда влюбишься в меня, а я тебя брошу.

Чертовщина, да и только!

– Ни за что! – шепчу себе под нос. – Никогда! Мы больше не встретимся!

Я смотрю на телефон. А Зинка почему не звонит? Что-то случилось? Трясу головой. совсем спятила! Везде вижу опасность.

Набираю ее номер сама и долго слушаю гудки. Подруга не отвечает, мое напряжение доходит до высшей точки кипения, готова сорваться с места и бежать к Зинке домой. Наконец в ухе раздается щелчок. Слышу частое дыхание, чей-то смешок, настораживаюсь.

– Зин, как дела?

Стараюсь спрашивать спокойно, хотя сердце бухает где-то в горле, а все инстинкты кричат: «Что-то не так!»

– Да нормалек, – весело отвечает подружка.

– У тебя гости? – теперь мне кажется, что слышу несколько мужских голосов.

– Нет, телик работает.

Зинка частит скороговоркой, словно я ее застала за воровством, но я все равно чувствую облегчение.

– А, телик…

Я выдыхаю, даже слезы проступают на глазах. Может, у меня, и правда, крыша едет? В трубке слышится какой-то скрип, чертовски знакомый, потом вроде бы хлопает дверь, а может, и не дверь. Но голоса пропадают.

«Зачем выходить, если можно просто выключить телевизор?» – снова взрывается вопросом один внутренний голос.

«Да у тебя, девушка, паранойя!» – спорит с ним другой.

– Варь, а Варь, я вот не понимаю, – начинает Зинка.

– Чего?

– Сначала ты наезжала на мажоров, а потом защищать их начала. Тебе этот Арчи понравился?

От вопроса вздрагиваю и отшатываюсь. Смотрю на мобильник в руке как на змею, распахнувшую пасть.

– Еще чего!

Говорю, а голос не повинуется, дрожит, и сердце опять начинает колотиться быстро-быстро.

– Может, мы зря с парнями так? – продолжает подружка. – Они же нам ничего плохого не сделали.

Волна адреналина бьет в кровь, в груди вспыхивает раздражение.

– Зин, опомнись! Этот Арчи наехал, как танк, потребовал удалить фото.

– Варь, ну ты чо? Сама ему нахамила первой. Да и не просил он убирать снимки, просто хотел посмотреть. Это ты с психу мне всю галерею почистила.

– Я? – сегодня день неприятных открытий. – Зин, неужели ты не понимаешь?

– Например, что? К нам впервые в жизни подкатывали крутые парни, а ты их отшила, как последняя трусиха! Хочешь с нашими деревенскими только тусоваться?

Я прикладываю руку к груди, но не могу унять бешено колотящееся сердце. Делаю несколько вдохов, пытаюсь ответить спокойно, без истерики.

– Не хочу.

– Вот видишь! Ты поступишь в Москву, а я – нет. Где мне найти приличного парня?

– Зин, ты себя слышишь? От таких, как эти мажоры, точно надо держаться подальше. Поиграют и бросят. Слышала же, что мне красавчик сказал?

– Ну, сказал, и чо? Ты тоже много чего сказала. И вообще, все из-за тебя! – Зинка неожиданно всхлипывает. – Из-за твоих дурацких принципов! Да пошла ты в… сортир!

Я слушаю короткие гулки и даже не нахожу нужных слов, настолько ошарашена. Получается, своими действиями я испортила жизнь подружке?

Вот это новость!

Нет, так дело не пойдет!

Я бросаю мобильник на кровать и выскакиваю во двор. Ноги сами несут на улицу к дому Зинки. И что эта дуреха придумала? Совсем спятила? Увидела принцев на белых конях, которые деревенскую простушку возьмут в жены.

Обломись, моя черешня!

– Дура! Идиотка! – выкрикиваю на ходу. – Погоди у меня!

Я резко стучу в ворота, кто-то выходит на крыльцо.

– Зин, это я, Варя, открой.

Слушаю торопливые шаги и притопываю от нетерпения. Калитка распахивается, выглядывает Зинкина мама.

– Варя? – она смотрит удивленно на меня. – А Зина ушла к тебе.

Я теряюсь от шока. Стою и хлопаю ресницами, не зная, что сказать. Как ко мне? Мы же только что поссорились по телефону, встречаться не собирались.

– Ой! – вскрикиваю с досадой. – Наверное, разминулись.

– В смысле, разминулись? – мама Зинки выходит на улицу и оглядывается. – Здесь невозможно разминуться.

Но я ее уже не слушаю, бегу обратно к себе, набираю Зинкин номер.

– Абонент временно не доступен, – отвечает телефонный бот.

– Что б тебе пусто было!

Хватаю куртку и несусь во двор.

– Варь, ты куда? – из беседки выходит мама. – Поздно уже.

– Я сейчас приду.

Вылетаю на улицу, лечу к площади, там лихорадочно оглядываюсь.

Где Зинка может быть? Где?

Дом культуры?

Нет, сегодня четверг, он не работает. Да и свет в окнах горит только в кабинете директора Василия Андреевича.

Магазин?

Там вся компания будет на виду, Зинка туда не пойдет, сразу матери продавщицы доложат.

Школьный стадион?

Точно! Идеальное место для свиданий. Вечер, освещение слабое, можно сесть на скамейку между кустов у забора, никто и не заметит.

Я спускаюсь к реке, бегу через мост. Школа находится на другом берегу поселка: почти на окраине.

– Ну, попадешься ты мне, коза! – шиплю под нос. – Урою, паразитку мелкую!

Успеваю добежать только до ворот и сразу вижу подружку. Она бредет через футбольное поле, загребая кроссовками траву. Останавливаюсь, упираю руки в бока.

– И как я должна это понимать?

– Ой! – взвизгивает Зинка и подпрыгивает. – Напугала, зараза!

– Ты почему матери сказала, что ко мне пошла, а сама здесь шатаешься?

Смотрю на нее, а на душе у меня неспокойно. Вроде бы и рада, что с подругой все в порядке, и в то же время тяжесть камнем лежит на груди.

Зинка воровато оглядывается, потом бежит ко мне.

– Варюха, как я рада тебя видеть! – ее глаза возбужденно блестят, мне кажется, или на щеках разливается румянец. – Маман меня из дома не выпустила бы.

– Правильно и сделала бы. Нечего по ночам шарахаться.

– Ой, не ворчи! Ты иногда мне бабку Серафиму напоминаешь. Жужжишь и жужжишь над ухом: то нельзя, это нельзя.

Зинка хватает меня под руку и тащит вон со стадиона.

– А здесь что ты забыла? – сопротивляюсь я и смотрю на нее с подозрением.

– Решила побегать. Нельзя, что ли?

– Ты и физкультура? – я хлопаю в ладоши. – Не смеши мои тапки!

– Ну, вот такая я у тебя непостоянная.

Зинка тянет меня за ворота. Мы идем вдоль забора, я оборачиваюсь и тут цепляю взглядом качели.

И меня осеняет: скрип, который я слышала в трубке во время разговора. Это же был они?

Я бегом возвращаюсь, плюхаюсь на сиденье и начинаю раскачиваться. Отчего-то непременно надо разобраться в шумах и звуках.

Зина садится рядом. Она явно не понимает, что происходит, но уже привыкла к моим чудачествам.

Я резко торможу ногами и поворачиваюсь к ней.

– Признавайся, с кем ты недавно качалась?

– Варь, чего пристала?

– Зинаида Аркадьевна, – я хмурюсь. – Не шути со мной!

В полумраке вечера плохо видно ее лицо, но подруга явно смущается и отводит взгляд.

– Ой, подумаешь! Ну, Венька Морозов на свиданку позвал.

Вот это новость!

Я хочу что-то сказать, но закашливаюсь от глотка воздуха. Зина протягивает мне бутылку.

– Что это? – спрашиваю между приступами кашля.

– Вода. Пей.

Я делаю несколько жадных глотков, а в голове крутится одно: Венька сохнет по мне с шестого класса, клянется в вечной любви. С чего бы ему на Зинку переключаться?

– А поподробнее?

– Да чо, подробнее, – подруга прячет глаза. – Я и сама чуть в осадок не выпала. Ну, ты же знаешь, что мне Венька нравится, вот и пошла, как позвал.

– Чудны дела твои! – качаю я головой.

– Это точно.

Мы молча шагаем домой, мне даже спросить не о чем, настолько слова Зинки выбивают из колеи.

– В субботу на дискач пойдем? – спрашивает у дома Зинка.

– Не хочется. Что я там забыла, – и тут же осекаюсь. – Ой, прости, у тебя же Венька.

– Язвишь, да? – Зина обиженно надувает и без того пухлые губы. – Ты, Варь, как собака на сене: сама не ешь и мне не даешь.

– Прости. Ты и Венька так неожиданно, в себя прийти не могу.

– Значит так, да? – на глазах подруги показываются слезы. – Ко мне ни один парень подкатить не может без твоего разрешения? Со столичными мажорами познакомиться не дала, теперь и с Венькой нельзя? Еще подруга называется!

Мне становится неловко. Мы с Зинкой с детского садика не разлей вода, никогда не ссоримся, она признает за мной право лидерства, а тут второй раз за вечер ругаемся.

Может, я давлю на нее слишком сильно?

– Ну, прости, прости, – я обнимаю ее за плечи. – На дискач обязательно пойдем.

– Честно слово?

– Зуб даю!

Зинка вытирает слезы, открывает калитку, но оборачивается.

– Варь, я слышала к бабке Серафиме внук с друзьями приехал. Может, это наши мажоры?

И опять меня бросает в дрожь. А если, и правда, я ошибаюсь? Парни приехали в гости, а я на них всех собак готова спустить из-за беспочвенных подозрений?

– Не знаю. Но зачем-то же они потащились в Давыдово.

– Может, они на дискач придут? – мечтательно закатывает глаза подружка.

– Вряд ли. Они к субботе уедут уже.

– А вдруг нет?

– У тебя же Венька есть, – подкалываю ее. – За двумя зайцами погонишься…

– Ой, опять ты за свое!

Зинка посылает мне воздушный поцелуй, я, смеясь, бегу домой. Настроение поднимается, чувствую какую-то безудержную легкость, словно взмахну руками и взлечу над крышей. Я кружусь по улице, благо сейчас никто не увидит, и радостно смеюсь. А почему смеюсь, и сама не понимаю.

– Х-р-р-р…

На миг замираю у калитки. Мне кажется, или кто-то идет за мной? Резко оборачиваюсь – никого. У меня сегодня слуховые и зрительные глюки. То шаги слышу, то тени вижу.

Нет, так дело не пойдет! К черту мажоров! К черту Зинку с ее безответной любовью, которая вдруг стала ответной! Так недолго и спятить.

Влетаю в родной двор, Бруно радостно бросается ко мне: отец спустил собаку с цепи.

– Тихо, не шуми, – я заглядываю в черные глаза пса, он виляет хвостом. – Хороший мальчик, потом поиграем.

Я бегу в беседку.

– Мам, есть хочу!

– Вот оглашенная! Кто же на ночь наедается?

– Я!

Безумно вкусные шашлыки улетают в одно мгновение. Я уплетаю их так, словно ничего вкуснее в жизни не пробовала. Наевшись, умываюсь, переодеваюсь и падаю на кровать. И только закрываю глаза, как вижу мажора. Он стоит рядом, наклонившись, и вглядывается пристально в лицо.

Я вдавливаюсь в подушку, шарю руками по простыне в поисках орудия защиты, ничего не нахожу и замираю.

– Что ты здесь делаешь? – сиплю сдавленным шепотом. – Я закричу.

– Кричи, сколько угодно, – криво усмехается Арчи.

Он вдруг садится на край кровати, его руки упираются в матрас по обеим сторонам моей талии. Я задыхаюсь, хватаю раскрытым ртом воздух, а он не поступает в легкие.

Лицо мажора медленно придвигается.

Сантиметр, еще один, еще…

Его губы совсем близко, вот-вот коснутся меня. Я слышу прерывистое дыхание, чувствую запах кожи, смешанный с ароматом знакомого парфюма. Жаром окутывает все тело. Я вытягиваюсь, неукротимое желание пронзает насквозь.

И я сдаюсь первая. Хватаю мажора за шею, резко дергаю на себя и впиваюсь губами в твердый, но безумно сладкий рот.

На утро я просыпаюсь от лучей солнца, бьющих прямо в лицо. Пытаюсь открыть глаза, но получается плохо.

«Странно, я вроде бы закрывала вечером штору», – выплывает из глубины сознания мысль. – Или не закрывала?»

В голове туман, и вообще чувствую себя разбитой, будто заболеваю. Все тело ломит, губы припухли и болят. Еще и тот кошмар дурацкий! Приснится же такое!

Встаю с трудом, да и то потому, что мама сердито зовет из кухни:

– Варя, ты еще долго валяться будешь? Зина уже несколько раз приходила. Что-то случилось?

– Нет, все в порядке.

Я сажусь, хотя мне уже не кажется, что все нормально. Слишком необычные ощущения во всем теле, да и воспоминания странные. Настолько явные, что не кажутся сном.

И зачем Зинка прибегала? Могла бы и позвонить. Смотрю на экран мобильника: пропущенных вызовов нет. Шаркая по полу, тащусь к зеркалу, смотрю и отшатываюсь. Волосы дыбом, словно у меня начес из восьмидесятых годов, губы красные, опухшие, торчат как лепешки, а лицо все в красных пятнах.

«Неужели так стресс выходит? – с ужасом разглядываю себя в зеркале. – Все, больше никаких переживаний!»

Бочком, чтобы меня не увидела мама, пробираюсь в ванную комнату и привожу себя в порядок. От контрастного душа становится немного легче, но все равно подташнивает. Выхожу в кухню уже вполне в приличном виде.

Вернее, так думаю, что в приличном, а на самом деле…

– Варька, ты заболела? – всплескивает ладонями мама. – О боже! Ты посмотри на себя? Где вы с Зинкой вчера шатались?

– Нигде. Сначала в городе были, а вечером на стадионе пробежались.

– Спятили, девки? – мама толкает меня на стул. – Кто же ночью бегает?

– Мы.

Она придвигает ко мне тарелку с яичницей, я смотрю на кружочки желтков, и приступ тошноты подкатывает к горлу. Мгновенно срываюсь с места и бегу в туалет.

– Варя, что случилось?

Мама суетится за спиной, то подаст полотенце, то подержит тяжелые волосы.

– Если бы я знала, – выдыхаю наконец я.

Она притягивает меня к себе и трогает губами лоб. Я отшатываюсь.

– Ба, доча, да ты вся горишь! Наверное, ротавирус в столице подхватила.

– Ага.

«Ротавирус, как же! – думаю про себя. – Есть один такой, Арчи кличут».

– Марш в постель! И сегодня ни шагу из дома!

Да я и сама никуда не хочу, чувствую себя отвратительно. Сон, похожий на явь, будоражит мозги и выворачивает душу наизнанку. Впервые я сама поцеловала парня. Причем сделала это с бешеной страстью. Мажор будто загипнотизировал меня, свел с ума одним только синим взглядом.

Я проваливаюсь в сон и вырываюсь из тяжелой дремы только ближе к вечеру. В комнате полумрак, на прикроватной тумбочке стоит стакан с водой, лежит термометр.

– Мама… – зову ее тихим голосом.

Прислушиваюсь к себе, к звукам дома.

– Да, доченька, – в спальню врывается мама, а за ее спиной маячит тень отца.

– Есть хочу.

– Вот и славно. А я тебе уже кашку на воде приготовила.

Мама помогает мне сесть, одеться. После ужина я вообще чувствую себя вполне здоровым человеком.

– А у Зинки как?

– Да что сделается этой егозе? Весь день порог обивает, к тебе прорваться пытается.

Я выхожу во двор, сажусь в беседке и набираю номер подружки.

– Да! Варь, как ты?

С первого гудка отвечает та, словно держит телефон в руке. Голос встревоженный, дрожит от волнения.

– Слушай, хреново было, но сейчас все хорошо.

– Я сейчас приду к тебе.

– Хочешь тоже денек в постели поваляться?

– Нет, но…

Мне не нравится поведение Зинки. Совсем не нравится. Обычно живая и смешливая, она не берет такие мелочи, как болячки, в голову. Но сейчас она кажется перепуганной насмерть.

– Вообще не понимаю, что со мной случилось. Вчера же было все нормально.

– Может, дома… отравилась? – с паузами спрашивает Зинка.

– Нет, и я, и родители ели вечером шашлыки. У всех нормально, только я отключилась.

– Ой, главное, все наладилось, а остальное – ерунда.

Подружка говорит бодреньким голосом, а у меня в душе шевелится подозрение и с каждым словом Зинки все набирает силу.

– Зин, а что ты за воду мне вчера дала?

– Я? – на другом конце наступает тишина. Слышу только шумное и прерывистое дыхание. – Обычную воду из магазина.

– Ты ее с собой принесла?

– Ну д-да, бегала же.

– А сама пила?

– Н-нет, не успела, ты помешала.

– Погоди, я сейчас.

Я отключаюсь и вылетаю из беседки. Стараюсь не шуметь: вдруг родители услышат, как я выхожу со двора. Бруно выскакивает из будки, взвизгивает, прыгает от радости, гремит цепью, но мне сейчас не до него.

К Зинке несусь на всех порах, хотя меня и пошатывает, в ворота колочу двумя кулаками, чтобы наверняка мне открыли дверь.

Подружка выскакивает на улицу с перекошенным от страха лицом.

– Варь, ты что? Варь, успокойся.

Но меня буквально трясет от злости. Я хватаю Зинку за плечи и иду на таран. Она с грохотом ударяется спиной о ворота.

– Признавайся, зараза, откуда у тебя была эта вода?

Зинка начинает плакать, размазывая слезы ладонью. Она некрасиво морщится, всхлипывает, судорожно вздыхает.

– Девочки, что там у вас? – доносится со двора голос Зинкиной матери.

Галина Петровна сбегает с крыльца и торопится к воротам.

– Мам, все хорошо, – кричит подруга. – Я споткнулась и ударилась о панель.

Она прикладывает палец к губам и смотрит умоляющим взглядом. Я тяну ее подальше от наших домов, на пустырь. Здесь, среди кустов, когда-то мы строили домики и играли в дочки-матери.

– Говори, пока я тебя в полицию не сдала.

– Варь, ты что? – Зинка округляет глаза, и в ее зрачках плещется настоящий ужас. – Разве я знала?

– Что?

– Ну, короче…

Она мнется, старается не смотреть на меня. А мне хочется треснуть ее по затылку за упрямство и недоумие. Ладно ее жизнь, она ее не ценит и постоянно попадает в переплет, но я не она.

– Я жду!

– Новинская, не дави на меня!

Когда Зинка нервничает или злится, всегда называет меня по фамилии. Я отвечаю ей тем же.

– Жду, Соловьева!

– Короче, этот мажорик Тоха, чей Мерс вчера чуть в аварию не попал, сунул мне в руку записку, когда мы выходили из автобуса.

– Т-а-а-а-к, – я прищуриваюсь, готова испепелить взглядом подругу. Новость сбивает с ног, попахивает предательством, а я такое не прощаю. – И что дальше?

– Ну, там был номер телефона, время и место для встречи.

– И ты позвонила?

Видимо, мое лицо настолько ужасно, что подруга отпрыгивает на пару шагов. Кажется, будто я шевельну пальцем, и она сорвется с места и улетит.

– Варь, ты только не ругайся, Варь, – лепечет Зинка.

– Ты позвонила? – спрашиваю сцепив зубы.

– Ага.

Я закрываю глаза, ноги подкашиваются, хватаюсь за дерево, промахиваюсь, чуть не падаю. Зинка бросается на помощь, помогает сесть на пригорок. Мы минуту молчим. Она не оправдывается, ждет, пока я приду в себя.

– Идиотка! – срывается с моих губ стон. – И как я с такой тупой девкой столько лет дружу?

– А за тупую сейчас получишь! – Зинка вскакивает, сжимая кулаки.

– Только попробуй, – дергаю подругу за штанину. – Дальше!

– А что, дальше. Ну я позвонила, пошла на встречу, поболтали. Потом ты прибежала. Все.

«Дыши, дыши!» – приказываю себе.

Он желания вцепиться дурочке-подружке в горло пальцы сводит судорогой. А в голове молнией пролетает ночь: появление Арчи у кровати, незакрытые шторы, которые с вечера были закрытыми. Неужели у него хватило наглости забраться в окно? И мои губы…

Стоп!

Почему не лаял Бруно?

Пот липким слоем покрывает лоб, шею, чувствую, как капля ползет по позвоночнику.

– Все?

Мой голос хрипит. Предположения одно ужаснее другого сводят с ума. Зинка испугана, прижимает ладошки к пунцовым щекам. Ее большие круглые глаза бегают туда-сюда, она явно боится встретиться со мной взглядом.

– Н-ну, я пить хотела, Тоха предложил мне бутылку, – с трудом выдавливает она и икает. – Ничего же страшного не случилось.

– Где та бутылка?

Зинка замирает с открытым ртом.

– Варь…

– Где та бутылка?

– А зачем тебе?

– Я подозреваю, что в ней был наркотик.

– Наркотик? – теперь ее глаза еще больше становятся похожи на круглые монеты. – Варь, ты с дубу рухнула? – Зинка крутит пальцем у виска. – Откуда такие мысли?

– Есть причина. Так, где она?

– Д-дома. Что, хочешь допить?

Подруга пытается шутить, улыбается, но криво выходит.

– Нет! Участковому отнесу, пусть проверит.

– Что?

– На предмет наркотиков. Пошли.

Я хватаю Зинку за руку и тяну за собой. Она не сопротивляется, семенит сзади, причитая.

– Варь, не торопись. Участковый нас на смех поднимет. Да и как он проверит? Откуда в селе лаборатория? Ты совсем людям не доверяешь?

Я останавливаюсь. Первый сумасшедший порыв прошел. А Зинка права. Я еще ни в чем не убедилась, а болтаю воду в стоячем болоте.

– Хорошо, слушай. Во-первых, плохо мне стало вчера ночью, я увидела мажора радом со своей кроватью.

– Мать ети! – вскрикивает Зинка. – Да как же он к тебе в комнату попал?

И опять в ее глазах бушует страх.

– Не знаю.

– А Бруно на цепи был? Он же никого постороннего во двор не пропустит.

– В том-то и дело, что я лая не слышала. Во-вторых, я на ночь занавешивала окна, а утром шторы были раздвинуты.

– Подумаешь! Мама могла зайти и открыть.

– И в-третьих, утром я чувствую себя будто с похмелья: мутит, голова кружится, сознание путается.

– Вот! – Зинка обрадованно поднимает палец. – Вот! Сама признаешь, что сознание путается. Может, из-за болезни все и преувеличиваешь. Пошли к тебе домой.

Она хватает меня под руку и тянет с пустыря. Мы будто поменялись местами. Теперь я растеряна, а Зинка, наоборот, бодра и уверена в своих действиях.

– Зачем?

– Говоришь, мажор у твоей кровати был. Так?

– Ну.

– А как он во двор попал? Родители впустили?

– Н-нет, не должны. Мама мне бы сказала.

– Ага! Идем дальше! На какие там еще Холмс приметы смотрел?

– Холмс?

– Ну, сыщик. Его еще это метод… ну… как там его?

– Дедуктивный?

– Ага. О! – Зинка подпрыгивает и смотрит блестящими глазами. – Придумала! Следы!

– Какие?

– Если Арчи не вошел в дверь, значит мог влезть в окно комнаты. Так?

– Так.

Мысли сбились в кучу. Я уже не понимаю, куда ведет подружка, но нутром чувствую, что ей хочется доказать, что мажоры не виноваты в моей болезни и в сумасшедшем сне.

– Хотя сомнительно. Откуда он знает, какое у твоей комнаты окно?

Теперь и меня сомнения одолевают. Может, и правда, из-за ротавируса у меня мозговая и эмоциональная горячка была?

– Представления не имею.

– Допустим, он проник во двор, чем-то отвлек собаку, нашел твое окно, значит, должны остаться следы под ним.

Мы переглядываемся и бежим к дому.

Врываемся во двор, запыхавшись, обегаем дом и застываем: в палисаднике топчется папа и косит траву между клумб.

– Вы чего? – поднимает он голову. – За цветами пришли?

– Д-да, – отвечаем хором, просто ничего больше в голову не приходит.

– Хотите Серафиме Альбертовне отнести?

– Зачем?

Папа выключает триммер и удивленно смотрит на нас.

– У старухи сегодня юбилей. Она все же директором вашей школы была.

– Т-точно!

– Гостей много приехало, гудит весь поселок. Даже дочь из столицы прикатила. Говорят, у нее своя торговая компания. Сама в роскоши живет, а мать в деревне держит. И куда мир катится?

Папа снова включает триммер, а мы с Зинкой тайком оглядываемся, еще надеясь увидеть чужой след под моим окном. Увы, земля скрыта под скошенной травой, да и в вечернем полумраке ничего разглядеть невозможно.

– Тогда Серафиме Альбертовне садовые цветы не подойдут.

– Что? – папа поднимает голову.

– Ничего. Пока, пап!

Мы убегаем, садимся в беседке. Наше расследование заходит в тупик. Зинка крутит в руках мобильник, словно ждет звонка, и это меня настораживает. Я протягиваю руку.

– Чего?

Зинка смотрит на меня, подняв брови.

– Мобильник дай.

– Зачем? – она прячет телефон за спину.

– Тогда сама удали номер.

– Ну, Варь! Не сходи с ума! – хнычет подруга.

– Я не хочу больше никаких контактов с этими людьми. Ты видишь, как ловко они сумели нас с тобой поссорить?

– Это ты ерундой занимаешься.

– Ерунда не ерунда, но я хочу все это прекратить.

– Да парни уже уехали в столицу, можешь не волноваться, больше ты их не встретишь.

Зинка демонстративно открывает телефон, нажимает на пару кнопок и показывает мне экран.

– Вот и отлично! – я встаю. – А теперь пошли за бутылкой.

– Зачем? Мы де уже все решили!

– На всякий случай. Это улика против них, будет нам с тобой защитой.

– Да ты точно кукухой поехала, прав был Виталя.

– Зин, не буди во мне зверя, – я пристально смотрю на нее. – Иначе…

– Да пошли уже, пошли, – вскакивает и она. – На сто процентов уверена, что это обычная вода.

Но и здесь нас ждет разочарование: Зинкина мама вылила воду, бутылку выбросила в мусорное ведро, а его вынесла.

Мусорные контейнеры тоже были пусты.

Так ничего не выяснив, мы расстаемся, недовольные друг другом и жизнью в целом. Но теперь я настороже: закрываю на ночь окно в комнате, задвигаю штору и все снимаю на камеру, чтобы утром не засомневаться опять в своих действиях.

«Забудь о мажорах! Забудь! – приказываю себе, уже погружаясь в сон. – Ты больше их никогда не увидишь.

Утром не успеваю я умыться, как звонит подруга.

– Слушай, сегодня юбилей у бабки Серафимы, целый день в поселке будет праздник, – возбужденно тарахтит она. – Василий Андреевич расстарался, хочет чествовать старуху с помпой! Целая программа.

– Неужели?

Я внимательно разглядываю штору, между полотнами которой появился просвет шириной с ладонь. Сейчас он меня интересует гораздо больше, чем массовые гулянья местечкового значения.

– Ага! Афиша висит на доске объявлений, на торгушнике и на остановке. В Доме культуры будет концерт, в магазине – ярмарка и скидки, а в кафе пекут вафли для мороженого.

– Даже вафли? В кафе вафельниц нет.

– Это дочь бабки привезла оборудование и поваров. И угощение для всех будет бесплатным.

– Ого! Вот у кого-то денег куры не клюют.

– А вечером – дискотека. Все наши собираются. Ты в деле?

– Конечно!

В другой момент я бы заплясала от возможности развлечься, но не сегодня. Сейчас я разглядываю окно, створка которого оказывается не закрытой на задвижку. Сердце начинает колотиться так сильно, что кладу ладонь на грудь.

– Зин, беги ко мне.

– Что, что случилось? – пугается подружка.

– Увидишь.

Я отключаюсь и несусь во двор. Мама поднимает голову. Она стоит у будки Бруно и накладывает ему еду.

– Варь, завтрак на столе, поешь сама, – говорит она.

– Мам, ты в комнату мою заходила утром?

Сердце продолжает маршировать по ребрам, я даже не могу вдохнуть полной грудью.

– Да, ты спала так крепко, что лишь перевернулась, когда я твое окно открывала. Душно сегодня.

– Душно, – шепчу я и опускаю руки: опять зря всполошилась. Но все же уточняю на всякий случай: – А вчера тоже ты шторы раздвинула?

– Да. Что, солнце помешало выспаться? – смеется мама. – Гулять меньше надо.

Зинка влетает во двор с перекошенным лицом. Ее губы подергиваются, глаза-монетки лихорадочно блестят.

– Что? Что случилось?

Я тащу ее в беседку, оглядываюсь и шепчу:

– Все нормально. Проверка бдительности.

– Вот, дуреха! Напугала. У меня чуть сердце не остановилось, – у нее слезы облегчения выступают на глазах.

– Раз сегодня праздник, пойдем, прогуляемся?

– Ты серьезно?

– А то.

– А мажоры?

– Ну, не факт, что они приехали в гости к бабке Серафиме. Это раз. И потом, чего нам их бояться? Мы у себя дома.

– А то!

Мы быстро собираемся и бежим на площадь, где разворачивается основное действо. Народу много, все жители поселка решили развлечься. Однако я не могу расслабиться, постоянно оглядываюсь.

Вот вдали мелькает статная фигура, и паника мгновенно охватывает голову.

Я хватаю Зинку за руку, с силой сжимаю пальцы. Тело рвется бежать. Не знаю, почему так реагирую на этого парня, но все внутри кричит от страха, а ощущение опасности сводит с ума.

– Ой, ты чего? – вскрикивает подруга.

– Смотри, там, впереди, не мажор разве?

Зинка прикладывает ладонь козырьком ко лбу и приглядывается.

– Ты чо, Варюха, сбрендила? Веньку не узнала, что ли?

– Веньку?

Теперь, когда парень подходит ближе и поворачивается, я вижу, что ошиблась. Но звоночек тревожный: так и до психоза можно дойти с этими мажорами.

Мы побывали на ярмарке, заглянули в Дом культуры на концерт оркестровой музыки, прошлись по магазину: оценили скидки. Я успокоилась, даже начала получать удовольствие от прогулки, а Зинка прикупила себе пару вещей. К обеду ноги гудели от усталости, а головы – от перегрузки эмоциями.

– Все, больше не могу! – заявляет Зинка. – Пошли в кафешку, закусим мороженкой и домой.

Уже издалека замечаю сквозь витринные окна, что в кафе нет свободных столиков.

– Может, ну его это мороженое? – спрашиваю подружку, а сама сомневаюсь: запах свежеприготовленной вафли тянется на всю улицу просто умопомрачительный.

– Смотри, там Венька с приятелями! Айда к ним!

Зинка взлетает по ступенькам и врывается в зал, полный народу. Я бегу за ней, ни на кого не глядя.

– О приветики! – поднимает руку тощий и длинный, как жердь, Венька.

– Мы с вами, подвиньтесь!

Зинка тут же сталкивает со стула коротышку Гришку Морозова, которого за низкий рост и упитанную фигуру прозвали в школе Колобком.

– Ты, Соловьева, оборзела! – стискивает кулаки тот.

– Не пыли, Колоб, – Венька придвигает стулья, – всем места хватит.

– А что она?

Но мы не обращаем на Гришку внимания, привыкли к его вечно недовольной мордахе. Мы садимся. Компания собралась большая. Кроме нас с Зинкой, Колобка и Веньки, я вижу Глеба и его подружку Наташу. Заметив меня, она недовольно хмурится: у нас давние терки. Наташка ревнует своего Глебушку, который не пропустит ни одну юбку мимо себя. Вот и сейчас он убирает руку с плеча подруги, отодвигается и спрашивает, глядя мне в глаза:

– Какое мороженое будете, девчонки.

– А какое есть? – Зинка оглядывается на стойку и меняется в лице. – Варь, смотри.

Теперь оборачиваюсь и я, а колокольчики внутри новый перезвон устраивают. Широко улыбаясь, к нам идет Арчи собственной персоной. На нем длинный фартук обслуги, а в руках меню. Периферийно я замечаю и его приятелей, одетых точно так же.

«Что они тут делают?» – вспыхивает паническая мысль.

Но Арчи лишь слегка наклоняет голову в знак приветствия и кладет на стол папку с меню.

– Прошу. Сегодня любое мороженое на выбор.

– Пошли отсюда, – я хватаю сумочку и встаю.

– Девушка, обижаете. Это угощение от Серафимы Альбертовны, – улыбается уголками губ Арчи, а глаза смотрят пристально и холодно.

– Варь, ты чего?

Зинка дергает меня за руку, я плюхаюсь на стул.

– Здесь есть ванильное мороженое, малиновое, карамельное, клубничное, фисташковое, с печеньем и без него, – перечисляет Арчи и перелистывает страницы. – С шоколадной крошкой, с орехами, с кофейным сиропом.

– Хватит! – вскрикиваю я в панике.

Мажор листает меню так быстро, что я не успеваю разглядеть ни одного блюда. Друзья сидят, вытаращив глаза. Я вижу, как Наташка приосанивается, взбивает пальцами пышную челку и приоткрывает яркий ротик.

– Ой, а я хочу клубничное. Есть оно?

– Конечно, – Арчи смотрит только на меня. – Даже земляничное и морошковое. Посмотрите, какая красота.

Он низко наклоняется. Его дыхание обжигает шею, мурашки бегут по спине.

– Слушай, отвали! – я толкаю его в грудь.

– Нет, а на этой странице спрятался шедевр: финское радужное мороженое.

Я вижу, что мажор издевается, но сижу, зажатая с одной стороны столом, а с другой – Арчи, и задыхаюсь от нехватки кислорода и личного пространства.

– У тебя прямо дар бесить людей! – вскрикиваю уже громче, отталкиваю его и вскакиваю. – А ну-ка не вынуждай меня повторять!

Мы стоим друг против друга, глаза в глаза. Он смотрит сверху вниз, я опять чувствую себя мухой, вот только не простой жужжалкой, а настоящей цеце: еще одно его движение, и вцеплюсь зубами в глотку.

– И не думал, – спокойно отвечает Арчи и мило улыбается залу, замершему в предвкушении развлечения. – Не хотите мороженое, как хотите.

«Вот гаденыш!»

– Что случилось?

Из-за барной стойки выходит элегантная женщина неопределенного возраста. Ей можно дать и тридцать, и сорок, и пятьдесят лет, настолько ее лицо ухожено и безэмоционально. На ней тоже фартук, и чувствуется, что именно она хозяйка банкета. Она идет через зал, переступает красивыми ногами в туфлях на высоком каблуке, и взгляды всех мужчин прикованы только к ней.

– Вот это мадам! – присвистывает Венька, но, поймав стрелу из глаз Арчи, захлопывает рот.

– Ничего, мама, все в порядке, – поворачивается к даме мажор.

Вблизи виден возраст, умение властвовать и повелевать тоже наложило свой отпечаток на лицо леди. Она улыбается, показывая идеальные зубы, но синие глаза такие же холодные и равнодушные, как у сына.

– Простите, девушка, мой сын очень серьезно относится к работе. Так, какое мороженое вам принести?

И я тушуюсь под двойной атакой.

– Фисташковое, пожалуйста.

– Два шарика или три? – спрашивает Арчи, глядя мне прямо в глаза.

Я вижу в его зрачках свое отражение, но не могу отвести взгляда. Чувствую себя кроликом, парализованным ядом смертельно опасной змеи.

– Один.

Чертов голос дрожат.

– Сиропом полить?

– Н-нет.

А теперь заикаюсь. Совсем спятила!

Но Арчи разворачивается и идет к стойке бара. Ни плечом не шевельнет, ни лопаткой, и я наконец выдыхаю.

– Варь, что это было? – наклоняется ко мне Венька.

– Ничего.

– Нет, явно между вами кошка пробежала. Вы уже знакомы?

Вдруг одноклассник шарахается в сторону, словно только что не прижимался к моему боку.

– Что за?

Рука в белоснежной рубашке ставит перед моим носом розетку, на которой лежит вафельная трубочка с тремя разноцветными шариками мороженого, хорошо сдобренного кленовым сиропом.

– Ваш заказ, барышня, – говорит ехидно Арчи надо мной.

Я поднимаю голову и цежу сквозь зубы:

– Ну ты и козел, Арчи!

Эта сельская девчонка не идет из головы. Забралась на чердак, засела там и обустраивается как дома. Ее темные глазищи так и сверлят меня, так и испепеляют взглядом, а я как идиот смотрю на пухлые губы и представляю, какие они на вкус.

Вот и сейчас смотрю, как она удаляется по боковой улице, а в груди будто раскаленным железом жжет. И внутренности пластами выворачиваются наизнанку.

Что б пусто было этой деревенской ведьме!

Бросаюсь следом, забыв о приятелях. Зачем, не знаю сам, отчего-то непременно нужно узнать, где живет эта девчонка. И это желание сильнее меня.

Шагаю быстро, не замечая ничего вокруг.

– Арчи, ты куда?

Меня догоняет Тоха.

– Твоя бабушка, вроде бы, за рекой живет, – напоминает и Виталя.

– Ш-ш-ш! – прикладываю палец к губам.

Девушки вместе с мужчинами скрываются за поворотом. Я дергаюсь следом, но мозг вдруг включается в работу.

«Что делаешь, спятил?» – вопит возмущенно нутро. – В сталкера превратился?»

Я замираю на углу: одно дело шагать в том же направлении, что и заноза, и совсем другое – преследование.

Все же дергаюсь в переулок, но приятели хватают меня за руки.

– Стой! – шипит Тоха. – Спятил? В кутузку хочешь попасть?

И я будто выныриваю из воды на белый свет. Тут же возвращаются звуки и краски дня. Нет, нужно выгнать скандалистку с чердака. Срочно!

– Арчи, не парься, – хихикает вдруг Виталя. – С девочками еще встретимся.

– Как?

– Есть способ.

Что-то на сердце опускается тяжесть. Я прекрасно знаю все подлые приемчики Витали. У него хитрый и изворотливый ум, видимо, природа компенсировала недостаток роста змеиной натурой. Уже много раз мы с Тохой вытаскивали этого мелкого говнюка из передряг, но жизнь его ничему так и не научила.

– Ну?

Я хватаю Виталю за грудки и подтягиваю к себе.

– Эй, ты чего? Грабли убери! – верещит он. – Я просто сунул пухленькой гусенице записку с номером.

– Твою ж мать! Паршивец! – я замахиваюсь кулаком, Виталя приседает. – Сдались тебе деревенские девки? Или думаешь, твой папаша или моя мамаша разрешат иметь с ними шуры-муры?

– А им и не обязательно знать.

– Точно. Где предки, и где мы, – поддерживает Виталю Тоха.

– Ну что нам в деревне делать? – ноет мелкий, пряча глаза. – Скукота! Хотел просто развлечься. Кобылки необъезженные, на городских шалав не похожи.

Слово «кобылки» все дерьмо внутри взбалтывает. Я встряхиваю Виталю за воротник, но Тоха бросается между нами.

– Харэ агриться, Арчи, заканчивай с наездами! На наших девках пробы ставить негде, к любому в койку прыгнут, а это свежачок. Прикольно же. Мы же только поиграем.

– Да пошли вы! Могли бы в столице зад протирать, чего за мной поперлись?

С одной стороны, я понимаю пацанов. Клубы и бары им поднадоели, а здесь в деревне экзотика.

Но с другой…

Все же приехали помочь матери сделать праздник для бабули, не хотелось бы фейсом об тейбл…

– Ага, на Виталю набросился, а сам следом за красотками поперся, – упрекает меня Тоха. – Или ты охранял скандалистку?

На это ответить нечего, я лишь фыркаю и шагаю к мосту.

– Да я просто записку сунул, пухляшка может и не позвонит, – оправдывается Виталя.

«Тоже верно. И чего на парней набросился? – злюсь на себя я. – А все эта ведьма виновата, чтоб ей пусто было!»

Бабушка встречает объятиями. Мы давно не виделись. Я уже и забыл, какая она маленькая и въедливая. С порога начинает поучать.

– И во что это вы вырядились, хлопцы? Вон верзилами какими вымахали, а рванье на себя нацепили.

Она показывает на мои протертые до дыр джинсы от дорогущего итальянского бренда.

– Это, бабуля, – я обнимаю старушку за плечи, – модные нынче тренды.

– Тренды-говенды! Вот я сейчас по ним пройдусь!

Бабуля хватает со стола ножницы и несется ко мне. Я хохочу, уворачиваюсь, подмигиваю друзьям, они тут же включаются в игру. И сразу вспоминаю детство, вечное ворчание бабушки и ее безграничную любовь до самопожертвования.

Когда мама решила заняться бизнесом, бабуля отдала ей все свои накопления, продала солидный особняк, который построил в пригороде столицы дед-генерал. А сама переехала в родительский домик в этом поселке. Ни минуты не сомневалась в своем решении, настолько доверяла любимой дочери. И сейчас наотрез отказывалась возвращаться в город.

– Я уж здесь, по-стариковски, буду век доживать, – отмахивалась бабуля от уговоров. – В поселке все родные люди, поддержат.

Вечером приезжает мама, сидя за круглым столом, мы обсуждаем завтрашний день. Бабушка уже спит, мы планируем ей сюрприз.

– Вы готовы поработать в кафе? – окидывает взглядом нас мама.

– А почему бы не нанять официантов? – осторожно спрашивает Тоха.

– Ты дурак? – набрасываюсь на него я. – Не понимаешь, что бабуле потом здесь жить. Она хочет гордиться своей семьей.

– Я тебя не заставляю, – пожимает плечами мама.

– Нет, что вы! Я просто спросил.

И тут я замечаю, что Виталя крутится на стуле и все время поглядывает на меня. Я слышу звук вибрации, идущий из его кармана, и киваю в сторону двери. Приятель мгновенно вылетает. Через несколько минут он показывается на пороге и подает нам сигналы.

Мы с Тохой переглядываемся и слушаем маму уже вполуха. В душе рождается нехорошее предчувствие.

– Ладно, мам, мы все поняли.

Я встаю и шагаю к выходу.

– Вы куда?

– Прогуляемся. Еще время детское.

Виталя ждет во дворе, притопывая от нетерпения.

– Пацаны, пухляшка позвонила.

Он показывает экран смартфона. Мое сердце пускается в пляс, в груди будто бомба взрывается, разнося по организму гремучую смесь раздражения, растерянности и неожиданного томления. И вдох пропадает, рот раскрываю, а воздух не проходит.

– И… что? – наконец выдавливаю из себя.

– Предложила встретиться на школьном стадионе.

– Тебе лично?

Опять нет вдоха. В ожидании, кажется, замирает вместе со мной природа. Ни листик не шелохнется, ни порыв ветерка не набежит.

– Да, не знаю я, не понял. Айда все вместе. Где тут у вас стадион?

Виталя спрашивает, а смотрит на меня. И мне не нравится огонь в его глазах. Совсем не нравится. Я несколько секунд смотрю на приятелей. Отпускать Виталю одного нельзя, неизвестно, что придумает его шальной мозг.

– За мной.

– Погоди, я сейчас!

Виталя скрывается в пристройке, где нам бабуля выделила комнату, и возвращается с рюкзаком.

– Ты в поход собрался?

– Не-а, – уклончиво отвечает он. – Ну, там шоколадки, конфетки, пивасик.

Он хихикает, а мне еще тревожнее становится.

– Не спускай с него глаз, – говорю одними губами Тохе.

– Не дурак, знаю.

Возбужденный Виталик несется впереди. Я лишь иногда хватаю его за воротник и поворачиваю на нужную дорогу. К стадиону подходим уже в полной темноте, лишь парочка фонарей освещает путь.

– Жутковато что-то, – пожимает плечами Тоха. – Может, ну их…

– О, мальчики, приветики! – раздается сзади голос.

Мы дружно разворачиваемся, и разочарование затапливает грудь. На встречу пришла только пухленькая подружка занозы.

– Салют. Куда дальше? – подкатывает к ней Виталя и хватает под руку. – Как зовут тебя, принцесса?

– Зинаида, – хихикает та и смущенно отворачивается.

– Ох, ну и имечко! – охает Тоха и прыскает в кулак.

– А что? Самое народное, что ни есть.

Зина обижается, сбрасывает руку Витали с локтя, но отвязаться от того не так-то просто. Он мгновенно притягивает девчонку к себе.

– А мне нравится, классное имя. Веди нас, Зинаида, в тайное местечко, познакомимся. Есть такое?

– Ну, разве на качели…

– Идем на качели.

Я тащусь следом. Мне вовсе не интересна эта недалекая девушка, а то, что она недалекая, видно сразу и по ее поведению, и по речи. Вздыхаю, так и подмывает спросить о подружке, но Тоха меня опережает.

– А сердитую подружку чего не захватила?

– Варьку?

«Так, ее Варвара зовут, – отмечаю про себя. – Вар-вар-вар-вара».

Имя так и перекатывается на языке, так и просится наружу. Резкое, даже грубое, оно как нельзя лучше отражает строптивый характер хозяйки.

– А есть еще одна? Зови! – подначивает Виталя.

– Нет, что ты! Варя у нас правильная. Она ночью на свиданку с незнакомцами не пойдет.

– А ты, значит, неправильная?

– Ага, хи-хи, я обычная, как все.

Виталя садится на качели, хлопает рядом с собой по сиденью. Зина растерянно смотрит на нас.

– Мы туда, – машет рукой в сторону второй качели Тоха и тянет меня за собой.

– Ты чего? – шиплю на него.

– Не видишь, что ли? Виталя клинья клеит.

– На хрена ему эта Зинка сдалась?

– А чего ты психуешь? Агришься, что ее подружка не пришла?

– Да, пошел ты в…

– Первый туда и иди!

Несколько минут мы молча качаемся. С соседней качели доносятся звуки приглушенного разговора, смех, шуршание: это Виталя предлагает новой подруге то шоколадку, то водичку.

Вдруг звенит телефон. Зину будто ветром сдувает с сиденья.

– Варька, – выдыхает она, глядя на экран. – Тихо все!

Мы замираем. Я напряженно прислушиваюсь к разговору, Зина отвечает однословно, потом вообще отбегает в сторону.

– Так, нам пора.

Я встаю и смотрю на приятелей.

– Куда? Сейчас для тебя краля придет. Стой! – шепчет Виталя.

– Слушай…

Зина возвращается. Ее глаза лихорадочно блестят.

– Все, мальчики, пока! Варька идет сюда.

– И что? Пусть идет. Мы не съедим ее, – хохочет Тоха. – Познакомимся поближе.

Он делает характерный жест бедрами, и во мне опять взрывается бомба.

– Язык прикуси! – рявкаю на него.

– Да что я сказал? Ты сегодня будто с цепи сорвался!

Зина мечется между нами, потом умоляюще складывает руки на груди.

– Уходите. Встретимся завтра на дискотеке.

– Да мы уже свалим из этого захолустья, – сердится Виталя.

Еще бы! Добыча сорвалась.

– Варька злая. Я обманула ее.

– Ну, прощай!

Я молча иду к выходу из стадиона, знаю, что приятели последуют за мной. Пусть деревенские девчонки идут лесом, нам с ними не по пути.

Не успеваем добрести до выхода, как я вижу на дороге Варю. Я бросаюсь в кусты, пацаны за мной.

Она проносится мимо, как ангел мести, с выпученными горящими глазами и сжатыми губами.

– Ух, так бы и… – шипит за спиной Тоха.

– Еще раз и в глаз, – поворачиваюсь к нему.

Мы так и сидим в кустах, пока девушки разговаривают, а когда они уходят, Виталя предлагает:

– Проследим?

В наступившей тишине это слово звучит неожиданно громко, Варя оглядывается, мы вжимаем головы в плечи.

– Зачем?

– Просто так. Интересно же, где живут.

– Мне – нет.

– Бросишь нас?

Я молча встаю. Девушки уже у моста, еще немного, и они скроются из виду. И я срываюсь с места. Новые знакомые сворачивают в свой проулок и расходятся по домам. Варя идет к воротам с почтовым ящиком на калитке, а Зина скрывается за кустом на два дома дальше.

– Ну, довольны? На сегодня приключения закончены!

Не разговаривая, мы возвращаемся в дом бабули. Я слушаю, как сопят носами друзья, и не могу заснуть, хоть тресни. Представляю, как Варя снимает одежду и остается только в нижнем белье, и челюсти судорогой сводит.

Я сажусь, потом встаю и иду к выходу.

– Ты куда? – сонно спрашивает Тоха.

– В туалет. Я сейчас.

И я бесшумно выскальзываю из дома.

Я вскакиваю, смотрю в синие глаза мажора, вижу в его зрачках свое отражение и еще больше бешусь. В чего злюсь, сама не знаю. В качестве официанта он ведет себя вежливо и предупредительно, вот только я в каждом его слове слышу издевку и ничего с собой не могу поделать.

– За козла можешь и в глаз схлопотать, – подлетает с другой стороны приятель Арчи Тоха.

Его лицо перекошено злобой. И тут он замахивается, я вжимаю голову в плечи, зажмуриваюсь: мне внезапно становится страшно до дрожи в коленках. Слышу, как с шумом отодвигаются стулья, как кричат одноклассники, жду удара.

– Остынь! – рявкает голос надо мной.

Осторожно приоткрываю один глаз, выпрямляюсь. Оба мажора стоят рядом, при этом Арчи с силой сжимает руку Тохи.

– Мальчики, что здесь происходит? – выплывает из-за стойки мать Арчи. – Оба немедленно ко мне!

Мажоры, как послушные щенята, поворачиваются к ней.

– Уходим! – Зинка хватает меня за руку и тащит к выходу из кафе.

Я плетусь следом, красная от смущения и растерянности.

– Эй, подождите меня, – вылетает за нами Венька.

Мы идем быстро к остановке: только там можно спрятаться от сердитых взглядов односельчан. Я скандалом испортила им праздник, кто-нибудь обязательно доложит родителям. При этом именно я вела себя безобразно в отличие от гостей.

– Эй, чики, объяснитесь. Что это сейчас было?

Венька хватает нас за плечи и разворачивает к себе лицом. Он возвышается над нами, как каланча, длинный, тонкий, худой, того и гляди ветром унесет.

– Да, Варь, ты белены объелась? Зачем к Арчи пристала? – вопит и Зинка.

– Вы чего? – я изумленно таращусь на друзей, словно впервые их встретила. В голове не укладывается, что они видели причину скандала только во мне. – Это он меня провоцировал.

– Он просто предлагал тебе выбор, все!

– И что принес в результате? Совершенно не то, что я просила.

– Подумаешь, перепутал мужик, – хмыкает Венька. – Отдала бы мне. Я все хаваю. Зачем портить всему поселку настроение.

– Я еще и виновата? Да пошли вы…

Я выскакиваю из остановки и бегу по улице. Слезы злости застилают глаза, ничего перед собой не вижу. Зинка не торопится меня догонять.

– Подруга называется! – бормочу под нос. – Вот и вали к своим мажорам!

Лишь свернув на свою улицу, я замедляю шаг. Первый порыв злости проходит. Сама не понимаю, почему меня так раздражает Арчи. Может, тем, что невероятно красив, будто сошел с обложки журнала? Или тем, что вызывает в душе и теле отклик и далеко не платонический.

Стряхиваю слезы с ресниц, останавливаюсь. Домой идти совершенно не хочется, родители начнут расспрашивать о празднике. Да и когда весь поселок гуляет, трудно усидеть на месте.

Я разворачиваюсь и столбенею: в паре шагов от меня стоит Арчи. Он разглядывает меня и молчит. Просто смотрит синими глазами, и в них уже нет издевки и насмешки, абсолютно серьезный и проникновенный взгляд.

И мурашки бегут по телу от синевы, которая окутывает меня с ног до головы, как пелена, не дает вдохнуть полной грудью.

Арчи протягивает руку, я дергаюсь назад.

– Не подходи!

– И не собирался, – улыбается он нежно уголками губ. – Варя, прости меня, если я тебя обидел. Хотел сделать как лучше.

– Как лучше? – я наконец вдыхаю и снова замираю. – Ты же намеренно принес мне не то, что я заказала.

– Вспомни наш разговор, – серьезно говорит мажор. – Я предлагал тебе варианты, но ты ничего не выбрала. Я принес самое лучшее на свое усмотрение. Разве не так?

– Но…

Я замираю, напряженно прокручивая в голове ситуацию в кафе.

– Вот видишь!

– Я заказала фисташковое, один шарик в вафельном рожке. На память не жалуюсь.

– Правда? Тогда еще раз прости, перепутал с другим заказом. Мир?

Арчи протягивает мне широкую ладонь. Я внезапно пугаюсь и быстро прячу руку за спину. Если его взгляд обладает таким магическим влиянием для меня, то от прикосновения могу и в обморок грохнуться.

– Обойдусь.

– Да ты не парься, Варя мы сейчас уезжаем, больше не встретимся. Забудешь меня как страшный сон. Я номер твой не прошу, на новой встрече не настаиваю. Просто не хочу, чтобы у тебя осталось неприятное воспоминание о нашем знакомстве.

Он говорит, но ладонь при этом не убирает, она так и висит в воздухе, и мне уже ситуация кажется неловкой. Веду себя, как дурочка.

– Варь, этот хлыщ к тебе пристает? – раздается сзади голос.

Я оглядываюсь: соседка выходит к колодцу, гремя пустыми ведрами.

«О боже! Плохая примета!» – мелькает мысль. – Но раз он уезжает, что ж»

Я вкладываю пальцы в руку Арчи, он слегка пожимает их, а когда начинаю вытаскивать ладонь, он внезапно проводит пальцем по коже, слегка надавливая. По телу будто проносится электрический разряд. Я вскрикиваю, отскакиваю в сторону и бегу к своему дому.

Только влетев во двор и закрыв калитку, останавливаюсь, прижимаю руку к сердцу. Оно будто сошло с ума, колотится так, что, кажется, его удары слышит весь поселок. В голове полная каша, мысли сбились в кучу. Наконец прорывается первая разумный вопрос:

«Что это сейчас было?»

Вроде бы Арчи подошел извиниться, но его палец, ведущий дорожку по ладони, говорит о другом. Почему не уходит ощущение намеренной издевки, только завуалированной под вежливый тон и улыбку. И вообще, что ему от меня надо?

– Ты чего так рано прибежала с праздника? – спрашивает мама, выглядывая из кухни.

– Не понравилось?

– Нормально все, просто скучно, – отмахиваюсь я.

– Тогда шагом марш в теплицу, там скучно не будет.

Еще час я яростно рву сорняки. Телефон намеренно выключаю, чтобы Зинка не надоедала. Хотелось обдумать все без помех, и мысли постепенно переключаются на другое.

«Что мне этот мажор? Ни холодно ни жарко! – размышляю, подвязывая огурцы. – Он уедет, и жизнь вернется в нормальное русло. Да и ничего плохого он мне не сделал, тут Зинка права. И чего я завелась?»

К концу работы я примиряюсь с собой, с мажорами и с предательницей Зинкой, которая…

Я включаю мобильник, и рот растягивается в довольную улыбку: подружка несколько раз звонила. Прохладный уличный душ остужает горящее в огне тело. Я выхожу во двор бодрая, отмыв весь негатив и раздражение.

– Зин, ты чего звонила? – спрашиваю спокойно, включив телефон.

– Ну ты даешь! Пропала с концами, а тут такое…

– Что? – адреналин бешеным потоком вливается в кровь.

– Тохе новую тачку пригнал водитель. Полный улет!

– Ну, пригнал и пригнал, мне фиолетово.

– Да они уже уехали.

– Правда? – я вскакиваю, от облегчения хочется пуститься в пляс.

– Сама видела. На дискач вечером пойдем? – и напевает: – На чиле, на расслабоне…

– Заметано.

Остаток дня пролетает незаметно. Я поглядываю на часы, чтобы не пропустить время дискотеки и, как только стрелка приближается в восьми часам, начинаю собираться. Сегодня праздник, даже домоседы выйдут прогуляться, должны приехать парни из соседних деревень. А там есть один…

Мечтательно закатываю глаза, вспоминая Кирилла Насонова, с которым танцевала в прошлый раз. Он намекал на продолжение отношений, но я гордо отказалась. Правда, слухи ходили о нем так себе. Говорили, будто ни одной юбки не пропускает, портит девчонок и бросает.

Я девушка осторожная, не то что Зинка. Так что…

Стоя у зеркала в одних трусиках, прикладываю к себе юбку.

Черт! Короткая!

Нет, ноги у меня вполне, но голое тело магнитом притягивает к себе загребущие лапищи.

Б-р-р-р…

Хватаю джинсы, кручу в руках. Надену их. От комаров и мошек спасут, которые этим летом будто сошли с ума.

Но джинсы не пропускают воздух, я в них умру от жары. Отбрасываю их на кровать.

Что же надеть?

Руки перебирают вешалки с одеждой, а мысли плавно перетекают на другое.

Но о ком из крашей плохо не говорят? Все они одним медом мазаны. На том же мажоре наверняка негде пробу ставить.

Вот зараза, так и лезет в голову! Не хочу даже вспоминать его, не хочу!

Я встряхиваю волосами. Они тяжело проезжают по спине и ложатся гладкой волной. Еще одна задача: собрать их в высокий хвост или оставить распущенными?

Звонок отвлекает от раздумий. Я хватаю мобильник.

– Варька, ты где? – кричит в трубку Зина, невольно отодвигаю телефон от уха. – Выходи! Мы же опоздаем!

– Жди, я сейчас. Минутку!

В конце концов натягиваю юбочку и топ и разглядываю себя в зеркале. Стройные ноги и плоский живот золотятся летним загаром, трикотажная ткань обтягивает упругую грудь, не нуждающуюся пока в бюстгальтере, жизнь кажется полной приключений и счастья.

«Точно, замучу сегодня с Киром, – решаю я, вертясь перед зеркалом. – Парень видный, учится в универе на юриста. Потом и в столице встречаться будем».

– Любуешься собой? – в комнату заглядывает мать. – Красавица!

Я краснею и отскакиваю от зеркала.

– Еще чего! Больно надо!

– Варь, не нравятся мне ваши гулянки с Зинкой.

– А когда еще гулять, как не в восемнадцать лет? – встряхиваю волосами.

– Ты же знаешь, я не усну, пока не придешь.

«Оставлю распущенными», – решаю я и поворачиваюсь.

– Мам, ну, что ты со мной, как с маленькой? – чмокаю ее в щеку. – Я уже взрослая, скоро уеду в город.

– Одно название, что взрослая, а на деле… – мать машет рукой, – дитя дитем.

Я лишь смеюсь, хватаю сумочку и бросаюсь к выходу.

– А ну, стой! – из спальни показывается отец. Он держит в руке газету и подслеповато щурится, хотя очки сидят на лбу. – Ты что на себя нацепила? Специально надела полупердончик? – он дергает за подол юбки, чуть не срывая ее с меня, едва успеваю подхватить руками. – Весь срам наружу!

– Пап, ну какой срам? Так сейчас не говорят.

– А как говорят? Хотелка наружу?

Сую ноги в кроссовки и выскакиваю за дверь. Я слышу перепалку родителей, и сердце сжимается от боли. В последнее время так часто происходит: отец нападает на мать, кричит, что я принесу в подоле, если меня не удержать, а та тихим голосом защищает единственную дочь.

Я несусь по двору, закрываю калитку и выдыхаю: ура, свобода! И плевать на ворчание родителей и на мажоров с их прибабахами.

Мы бежим к клубу. Он сияет вечерней иллюминацией. Колонны украшены разноцветными гирляндами, в распахнутую дверь виднеется темный танцевальный зал, заполненный мигающими огнями.

Василий Андреевич, председатель сельсовета, а по совместительству и директор клуба, старается. Он уже не знает, как удержать молодежь на селе, вот и придумывает разные развлечения. Но все равно ученики уезжают, едва окончив школу. Скоро в поселке останутся одни пенсионеры.

Я тоже скоро уеду. А что делать в деревне? Хвосты коровам крутить? Душа поет, рвется к новой жизни, волнение сжимает горло только об этой мысли, ожидание чего-то необычного тревожит душу.

На широком крыльце кучками толпятся такие же, как мы, юные искатели приключений. Они громко переговариваются, смеются, парни небрежно дымят сигаретами, девчонки украдкой, оглядываясь, – вейпами. Где-то бренчит гитара – наверняка диджей Костик развлекает девчат. Общая атмосфера веселья заряжает и бодрит.

– Варь, Зин, идите к нам? – кричит Венька. Его длинная и тощая фигура, кажется, колышется на ветру, как стебель камыша.

– Да пошел ты! – небрежно отвечает Зинка, не до своих сейчас.

Мы крутимся, пытаясь разглядеть среди своих парней приезжих.

– Зин, Кирилла Носонова не видишь? – спрашиваю я.

– Ты его ждешь, что ли? – настораживается Зинка. – Вроде дала ему отворот-поворот в прошлый раз.

– А сейчас передумала.

– Странная ты девчонка, – подруга качает головой. – Как собака на сене: сама не ешь и другим не даешь.

– Ой, не начинай! – я хватаю Зинку под руку. – Ну и черт с ними, с парнями! Пошли танцевать.

Я тащу подружку в клуб. В зале пока пусто, играет медляк, лишь голова к голове кружится несколько пар. Вечер еще только разгоняется, но скоро мальчишки разопьют на задворках клуба бутылку водки, и станет душно от переизбытка молодых, разгоряченных алкоголем, танцами и гормонами тел.

Мы садимся в уголке в ожидании быстрого танца. Узкая юбка ползет вверх, открывая цыплячьи бедра. Я сердито одергиваю ее и сержусь на себя: «И зачем нацепила это дерьмо? Теперь весь вечер буду мучиться».

– Слушай, Варь, ты разве не хочешь вырваться из нашей глуши? – шепчет на ухо Зинка.

– Еще бы! Надо поступить в вуз.

– Тебе хорошо, ЕГЭ сдала на высокие баллы, – с завистью стонет подруга. – А мне, что делать? На рынке торговать?

– Кто тебе мешал учиться? Сама уроки прогуливала.

– Не у всех такие мозги, как у тебя.

– И что?

– Был способ проще, – бросает она небрежно и взбивает пальцами челку.

– Какой? – настораживаюсь я.

– Отдаться одному из мажоров. Только профукали мы его.

– Спятила? Чем же это проще?

– Мы с тобой еще девочки, а толстосумы ценят невинность.

– Кто тебе это сказал? – я кошусь на подружку: вроде не блаженная и не дура, а несет чушь.

– Помнишь Юльку Завгороднюю?

– Ну.

– Она так сделала. Сейчас живет припеваючи в Чехии, муж-дипломат. А поймала его на передок.

Я слушаю вполуха. Эта байка ходит среди девчонок давно. Все хотят вырваться из дома, не прикладывая при этом больших усилий. Хорошая учеба давалась немногим, а поступление в вуз светило единицам. В нашей убогой школе и учителей приличных не было.

Наконец унылый медляк заканчивается, а зал тянутся люди. Мы вглядываемся в лица, но приезжих среди них по-прежнему не видно.

«Ну, и ладно! – встряхиваю волосами я. – Наплевать!»

– Пошли танцевать!

Я тащу Зинку в центр зала. Ритм завораживает, будит тайные желания, тело движется будто бы само, не контролируемое сознанием. Закрываю глаза, отдаваясь полностью музыке и танцу.

– Варь… они!

От толчка вздрагиваю и чуть не теряю равновесие.

– Осторожнее нельзя? – огрызаюсь на подругу и кручу головой.

– Смотри ты! – Зинка дергает за руку. – Не туда! Ты на стойку диджея посмотри. У меня глюки, или это…

Я бросаю взгляд на сцену и замираю, чувствуя, как мгновенно пересыхает горло.

У стойки диджея спиной к танцующим стоят… мажоры и о чем-то разговаривают с Костиком. Высокие, накачанные, одетые стильно во все белое, они кажутся инопланетянами среди деревенской молодежи.

Вот музыка всхлипывает последними аккордами, в зале повисает тишина. Все смотрят на сцену.

– Хорошо, давайте! – неожиданно громко звучит голос Костяна.

Незнакомцы поворачиваются, один из них надевает наушники, начинает колдовать у пульта.

– Блин! – чуть не пищит от радости Зинка. – Красавчики! Вернулись! Ой, Варь! Вернулись же! Интересно, они подойдут к нам или нет? А, Варь?

– Хватит орать, блаженная! – одергиваю подругу я. – Белены объелась?

– Да ну тебя! – обижается подружка.

Я даже не реагирую на обиду, в голове полная каша. Ноги сами рвутся к выходу, в висках стучит только одно: «Беги! Срочно! Не раздумывая!»

И я, забыв о Зинке, бросаюсь прочь. В холле меня кто-то дёргает за локоть и резко разворачивает – Кирилл.

Я вспыхиваю от радости.

– Куда несешься, Варя?

Он наклоняется, заглядывает в глаза, целует в щеку. Я лихорадочно оглядываюсь и заливаюсь краской смущения.

– Люди же вокруг. Что делаешь. Василий Андреевич увидит, предкам стуканет.

– Да ладно тебе, дружеский поцелуй. Пойдем танцевать.

Кирилл крепко берет мою ладонь и ведет обратно в зал. И только мы входим, как я сталкиваюсь взглядом с Арчи, и коленки подкашиваются от холода, льющегося из его глаз.

Но я делаю вид, что совсем его не замечаю, весело смеюсь на шутки Кира, кружусь с ним в танце. Мимо мелькают другие пары, я вижу то одно, то другое знакомое лицо. Вот показывается Зинка. Она таращит глаза, подмигивает мне и показывает на что-то, но я делаю вид, что не замечаю ее знаков.

Но Насонов вдруг решает, раз я такая веселая и миролюбивая, значит можно и дальше пойти. Он хватает меня за талию и крепко притягивает к себе.

– Ты сегодня такая сладкая, Варюшка. И чего раньше ломалась?

– Я не ломалась, – фыркаю я и попытаюсь оттолкнуть Насонова. – Мне неудобно, Кир, отодвинься.

– Это же медляк, – хохочет Кир. – А как его иначе танцевать? Научи.

Он наклоняется, теперь я чувствую его влажное дыхание на своей шее, и передергиваюсь от отвращения. Что со мной не так? Все парни вызывают какое-то раздражение и брезгливость.

– Кир, отстань. Хватит. Я больше не хочу танцевать.

Я останавливаюсь, но он не выпускает меня, еще и тянется губами к моему рту.

– Один поцелуй, и отстану.

– Кир, на нас смотрят.

– Да насрать! Один поцелуй.

Мой лоб покрывается испариной. В зале жарко и душно, еще и горячее тело Кира, прижатое к моему, не дает сделать полный вдох. Я закрываю рот ладонью и кручу головой, но Насонов зажимает мой подбородок.

И вдруг кто-то хватает Кира за плечо и дергает в сторону.

– Слышь, ты, девушка сказала, что не хочет.

Рядом с нами стоит Арчи. Он прищуривается, лишь белки сверкают из щелок, но сверкают так яростно, что все расступаются, образуя полукруг.

Только сейчас я замечаю, что музыка не играет.

– Да кто ты такой? – идет грудью на Арчи Кир. – Чего лезешь не в свои дела?

– Кирюха, остынь, – в круг вваливается Венька. – Не порти всем праздник. Это наши гости.

– Гость, говоришь, ну-ну, да мне насрать, что он гость! – Кир стряхивает руки Арчи с воротника.

И я мгновенно прозреваю. Кирилл ничем не отличается от похотливых мажоров. Абсолютно Вон, даже Венька выше и симпатичнее его, хотя и дохляк, а еще в сто раз добрее.

Я отворачиваюсь, чувствуя разочарование: все мои планы замутить с Киром рухнули, не начав осуществляться, действительность оказалась хуже мечты.

И тут играет совершенно другая музыка, задорная, ритмичная, живая. Ноги сами пускаются в пляс, и я отключаюсь, забываю обо всех танцую, как последний раз в жизни, полностью отдаваясь мелодии.

– Варька, задыхаюсь! – кричит мне на ухо подружка. – Пить хочу. Пошли к Андреичу.

Я тоже вспотела, под тяжелыми волосами шея сырая, хочется проветриться, поэтому не сопротивляюсь. Мы выбираемся в фойе, заполненное сигаретным дымом. Хотя все курят на крыльце, но он проникает в клуб через распахнутые двери.

Из фойе идем в комнатушку директора, а по совместительству местный бар. В нашей деревне все по совместительству.

– Дядь Вась, кола есть? – Зинка наваливается на прилавок грудью.

– Есть лимонад. «Буратино» пойдет?

– Давайте, – разочарованно Зинка протягивает сто рублей.

Я не вмешиваюсь, разглядываю полки. Лимонад, минералка, сладости, снеки. Ни спиртного, ни сигарет директор не держит. Наших парней ассортимент не устраивает, им бы чего погорячее подать, да только Василий Андреевич как скала, бдит нравы молодежи, поэтому в баре, кроме нас с Зинкой, никого нет.

Даже сюда доносится грохот музыки. Любимый трек заводит, невольно притопываю и двигаю плечами.

– Здесь скучно, да?

Слышу чей-то голос за спиной. Оборачиваюсь, все еще танцуя, не вырываясь из ритма, фокусирую взгляд. Рядом торчит Тоха.

Окидываю его внимательным взглядом, отмечаю брендовый ремень на узких брюках, дорогие часы на запястье, видела такие в модном журнале. В распахнутом вороте белой рубашки, по воротнику и бортику отделанной черным кантом и такими же кокетливыми пуговицами, виднеется золотая цепочка.

«Мажор. Сплошные понты», – усмехаюсь про себя, хотя в дымовой завесе трудно разглядеть лицо.

– Мне весело, – холодно отвечаю ему и задираю подбородок.

– Что говоришь?

Он придвигается почти вплотную, вдыхаю аромат дорогого парфюма.

– Здесь весело! – кричу ему на ухо.

– Ага.

Кошусь на него: «Вот пристал!» – и поглядываю ему за спину с надеждой: не появится ли Арчи.

– Ты случайно не Наполеон? – подмигивает Тоха.

Зинка хихикает, я толкаю ее локтем в бок.

– Что?

Больной, что ли на всю голову? Проверяет, знаю ли я курс истории?

– Ты уже завоевала мое сердце, – смеется он, придвигаясь еще ближе. – Тебе не было больно, когда упала с небес?

– Да пошел ты! – отталкиваю его. – Что за тупой подкат?

– Ты же ангел, да?

– Слушай, мажорик! – уже злюсь. – По-русски не понимаешь? Отвали!

– Варь, пошли!

Зинка тянет меня в зал. Она бежит и оглядывается, глаза горят от любопытства.

– Я сама пойду, не дергай меня.

– Что он хотел? – подружка чуть не облизывается.

– Кукушкой тронулся. О Наполеоне спрашивал, про ангела говорил.

– Ой, как жаль! Красавчик. Так бы и ущипнула. Мне он вчера дураком не показался.

– Еще бы! Ты от Витали растаяла.

– Ага, а ты не дала с ним ближе познакомиться.

– Надо было еще водички выпить, – я поднимаю большой палец в знак одобрения. – Контакт? Есть контакт!

– Дура ты, Варька! Опять начинаешь?

Больше на мажоров я не обращаю внимания. Танцую в кругу одноклассников, чтобы никто не мог приблизиться. Как назло опять начинается медляк. Мы с Зинкой ищем свободные кресла, чтобы забиться в уголок и не отсвечивать.

– Потанцуем?

Рядом опять стоит Тоха и смотрит, прищурив глаза, сверху на меня.

Я напрягаюсь. Что за осада на меня со всех сторон? Вчера Арчи, сегодня Кир, а теперь еще и его дружок пристает.

Быстро оглядываюсь, но одноклассники на медляк куда-то свалили, рядом топчутся несколько пар. Арчи на сцене, вместе с Костиком колдует над новыми треками. У обоих наушники, в зал не смотрят.

– Слушай, тебя ведь Антоном зовут? – спрашиваю мажора.

– Ага. А что?

Он смотрит с любопытством, крутит на пальце ключи.

– Машину отремонтировал?

– Ага. Там колесо поменять надо было. Стоп! – он хлопает себя по бедрам. – Ты мне зубы не заговаривай.

Тоха тянет меня на середину зала, но я упираюсь пятками.

– Слушай, отстань, я не танцую!

Простреливаю его дерзким взглядом и сбрасываю с локтя цепкие пальцы. И тут же чувствую, как мажор захватывает волосы в горсть и дергает меня на себя. От удара о твердую грудь в глазах темнеет.

– Что ты делаешь? – вскрикиваю от боли, упираюсь руками. – Пусти! Я закричу.

– Не получится, – усмехается он, двумя пальцами зажимает мой подбородок и впивается твердыми губами в рот.

На миг задыхаюсь. Никто из парней не смел со мной так обращаться, меня в школе даже прозвали Варькой-недотрогой. Я напрягаюсь и двигаю кулаком в живот мажора. От злости не рассчитываю удар: незнакомец кричит, отскакивает, сгибается пополам.

– Козел! Мерзкий ублюдок! – яростно вытираю рот.

Услышав крик, в зал врываются Венька и его приятели. Парни выстраиваются в линию, принимают бойцовскую стойку.

К мажору тоже подбегают друзья. Драки стенка на стенку у нас не приняты: Василий Андреевич сразу вызывает полицию. Вот и сейчас он стоит на входе в зал с телефоном у уха. Пять минут – и участковый будет в клубе: его кабинет с другой стороны здания.

Музыка затихает, зал делится на две половины и застывает в напряженном ожидании.

И тут Арчи снимает наушники, спрыгивает со сцены и бросается к нам. Обводит всех прищуром прозрачных глаз:

– Мужики, брейк! – поворачивается ко мне. – Извините, Варя. Мой друг не привык к отказам. Мы уходим.

– Арчи, ты простишь этой козе нападение? – вопит разъяренный Тоха. Он уже выпрямился и стоит, сверля меня злым взглядом. Но и я не сдаюсь, отвечаю ему тем же. – Да я ее по судам затаскаю!

– А где было нападение? – Венька оборачивается к деревенским за спиной. – Бро, вы видели?

– Не-а, – с растяжкой отвечают друганы Веньки.

– Да вот же! Эта стерва только что мне кулаком под дых заехала! – не успокаивался мажор. – У вас в деревне все такие бешеные?

– Варька? Да она милаха! – гогочут пацаны.

– Опаньки, – кривляется Венька. – Тут ты пролетел, мужик! Не деревня, а поселок городского типа. Уяснил, фуфел?

Венька выбрасывает кулак, Тоха едва успевает увернуться. Мои одноклассники гогочут.

– Тоха, заткнись! – шипит появившийся неизвестно откуда Виталя.

Арчи встряхивает длинными волосами и кричит:

– Мужики, ставлю пять ящиков пива! Все за?

– Десять! – подзадоривает Венька.

– Лады! – мажор протягивает Костику карту. – Сгоняй.

Деревенские переглядываются, оживляются.

Со всех сторон несутся одобрительные крики.

– Круто!

– Класс!

– Заметано!

– Вздрогнем по пивасику!

Воинственность как рукой снимает. Пацаны толпой бегут в соседний ларек за пивом, остальные выходят на перекур, зал пустеет. Зина тоже тащит меня на улицу. Сразу замечаем толпу, окружившую роскошную красную машину. Мы бросаемся туда.

– Блин! Варька, смотри, мажоры починили тачку! Вблизи она еще краше. Крутая! – пишит Зинка от восторга, захлебываясь словами.

– Это уже другая.

– Разве?

– Не видишь, что ли, что цвет другой и кузов.

– Точно! Да я в тачках не разбираюсь.

– И вообще! Далась тебе она? Машины крутые, зато люди дерьмовые.

– Да ладно тебе! Что ты везде мерзавцев видишь? Это что за марка? – спрашивает подруга.

У нее вот-вот глаза из орбит вылезут от изумления.

– Ламба, – небрежно отвечает Венька.

– Да не, не Ламба, – не соглашается Костик. – У Ламбы фары другие. Это Бэха. Все мажоры на Бэхах рассекают. Фишка у понторезов такая!

– Сам ты понторез. Заработай на такую сначала.

– Ой, папаша наверняка бабками сорит.

Пацаны начинают спорить, а ошарашенная Зинка проводит кончиками пальцев по глянцевому боку, обводит по краю зеркало, поворачивается и принимает томную позу.

– Хочу фото! Варь, сделай снимок.

Нет, не скажу, что меня такая красавица машина оставила равнодушной. Никогда не видела ничего подобного. С трудом подавляю желание по-поросячьи взвизгнуть и пристроиться рядом с подружкой. Но лишь щелкаю несколько раз камерой.

– А ну, саранча, отвалили все от тачки! – рявкает Тоха.

– Ладно тебе, уже и посмотреть нельзя? – фыркают пацаны.

Пиво поспевает вовремя, не дав разгореться новому скандалу. Зинка тянет меня за угол клуба, где прижимает к стене. Ее глаза горят нездоровым огнем, кажется, подружку серьезно зацепило увиденное.

– Зин, пошли танцевать. Комары.

Демонстративно отмахиваюсь, ломаю ветку сирени.

– Ты чего, девка? – Зина наступает на меня. – Сегодня такой крутой вечер, а ты хочешь испортить?

– Отстань! Это ты хотела на девственность буратинку поймать, не я. Вот и действуй!

– Если бы он на меня глаз положил, я бы…

– Да что бы ты сделала? Что?

Меня злит недалекость подружки. Я понимаю, она хочет вырваться из деревни, но не все средства хороши.

– Трудно было потанцевать? – пасует Зинка от моего напора. – Слово за слово, познакомились, глядишь, телефончиками обменялись бы.

– У тебя уже есть номерок Витали.

– Да чо Виталя? Чо? Машина-то Тохина. А Виталя мелкий и шебутной, от такого одни неприятности. Тоха к тебе клинья подбивает, а ту его кулаком!

– А что он лезет? – я скидываю руки подруги с плеч. – Пусти, синяки будут.

– Ох, фу-ты, ну-ты! Недотрога нашлась! – психует Зинка. – Теперь все пиво хлебают, а мы смотрим в сторонке.

– А кто тебе мешает тоже бутылку отжать? – зверею и я. – Иди, подлижись к мажорам, подставь передок. Или задок. Что там тебе сподручнее. Только такие, как мы, им на фиг сдались! У них городские подстилки имеются.

– Ну ты и… гадина!

Зинка хлопает ладонью по стене клуба, взвизгивает, хочет пнуть меня ногой, я отскакиваю. Подружка убегает, оставив меня одну.

Я смотрю ей вслед, обмахиваюсь веткой от гнуса, а глаза наполняются слезами обиды.

– Давай, угождай этим уродам! Давай! – шиплю себе под нос. – Еще подруга называется! Давай!

Но стоять в компании комаров и мошек мало радости, а домой идти так рано тоже не хочется. Вздыхаю: надо мириться с Зинкой.

Иду опять в клуб. Площадка перед ним опустела, ящики пива привлекают всех больше машины. Осторожно обхожу ее, разглядываю то с одного бока, то с другого. С трудом подавляю желание облокотиться на глянцевый бок и сделать селфи.

– Хочешь прокатиться?

Опять он?

Резко оборачиваюсь: назойливый мажор отталкивается колонны, затаился гад!

– А если не хочу?

– Ты чего из себя принцессу строишь? – грубо спрашивает Тоха и идет ко мне. – Домой собралась? Давай подвезу.

– Ты пьяный!

Я отбегаю и оглядываюсь, но наглец не сдается.

– Где ты видишь пьяного? – он сплевывает на землю. – Да и кто в этой деревне меня остановит?

– Отвали!

Я разворачиваюсь и шагаю в сторону дома, не оглядываясь. Настроение окончательно портится. Он догоняет, дергает на себя.

– Чего целкой прикидываешься? Я уже и комнату снял. Не ломайся, хорошо заплачу.

Он крепко сжимает мои руки, дышит перегаром, я морщусь, задерживаю дыхание, кручу головой.

– Переспать с тобой? Только в твоих снах! – кричу громко, вдруг кто-нибудь услышит. – Отвали, козел.

Внутри все обрывается. Вот оно, истинное нутро мажоров, вылезло, стоило только немного выпить. Не зря инстинкт во мне кричал, чтобы держалась подальше от мерзавцев.

Но Тоха с такой силой сжимает мои руки, что понимаю: не справлюсь со здоровым парнем.

– А за козла ответишь.

Он хватает меня за шею и подтягивает к себе, я поддаюсь, а когда он ослабляет хватку, резко отталкиваю его и бегу по дорожке.

– А ну стой, деревенская шлюха! Если не остановишься, то…

Носком кроссовки задеваю камень, швыряю его в мажора, попадаю в ногу, он вопит от боли и срывается с места. Я взвизгиваю, бросаюсь по улице, стуча во все калитки и крича:

– Помогите!

На грохот из-под забора вылетает с лаем лишь собачонка. Теперь я спасаюсь и от нее.

Что за день такой мерзкий! Сначала мажоры приставали, потом меня продали за десять ящиков пива свои же, с подругой поссорилась, а теперь еще и преследователь объявился.

Слезы обиды проступают на ресницах. Зло смахиваю их и понимаю, что не слышу топота ног за спиной. Оборачиваюсь: мажор стоит в нескольких шагах от меня и смотрит куда-то в сторону, а лицо растерянное и виноватое.

Перевожу взгляд: по дороге вразвалочку идет Арчи.

Он подходит почти вплотную к приятелю, холодно спрашивает:

– И что ты, Тоха, сделаешь?

И столько спокойной ярости слышится в жестком тоне его голоса, что даже меня пронимает. Хочется мышкой забиться в норку и переждать атаку грозного большого котяры.

– Арчи, не гони, – неожиданно пугается мажор и отступает. – Я же так, по приколу. Если тебе нужна эта телка, бро, я пас, забирай.

Он мгновенно снимается с места и бежит к Дому культуры. Я тоже к родной улице. Здесь тишина, поэтому слышится каждый шаг. Спиной чувствую, что Арчи идет следом, но не догоняет, не окликает, просто молча движется в отдалении.

«Черт! А этому что от меня надо? – паника захлестывает сознание. – Внук бабки Серафимы и его приятели какие-то отморозки! Что один, что второй, что третий!»

Резко разворачиваюсь и останавливаюсь. Арчи замирает тоже на расстоянии нескольких шагов. Мозги кипят от усиленно работы: «Куда бежать? Куда?»

Дорога здесь раздваивается. Вариантов немного: правый проулок, заканчивающийся тупиком, или левый, где стоит мой дом. Попадать в тупик не хочется, из него не выберешься, но и к дому идти тоже нет желания: Арчи был на улице уже днем, нас видела соседка. Если появится еще раз, родители мгновенно узнают.

Мы смотрим друг на друга. Я стою в тени кустов, он – под фонарем. Одет так же стильно, как и его приятели. Отмечаю белоснежную рубашку, плотно облегающую мощный торс, светлые брюки, натянутые на бедрах. Взгляд невольно цепляет выпуклость между ног. Солидную.

Щеки опаляет жаром, мгновенно вспоминаю то ли сон, то ли видение.

«О чем, идиотка, думаю!» – ругаю себя.

– Не ходи за мной! – приказываю мажору и задираю подбородок: пусть знает наших!

– Я и не иду, – пожимает плечами он и слегка улыбается. – Заблудился. Не подскажете дорогу к библиотеке?

– Что?

Я теряюсь от такой наглости. У приятелей даже шуточки одинаково убогие, рассчитанные за совсем тупых девчонок.

– Шучу я, шучу, – смеется он. – Фильм вспомнил.

– А-а-а! Вот и вали подальше! Понаехали тут! А то…

Показываю ему кулак и на всякий случай шаг назад делаю. Но почему-то совсем его не боюсь. Вот от того Витали чувствовала опасность, и от Тохи тоже, а этот ничего, располагает…

– Да что ты сделаешь? – усмехается он.

– Увидишь!

Я отступаю задом, прибавляю шаг и уже почти бегу, мажор за спиной не отстает, но и не приближается. Настороженно прислушиваюсь к звукам за спиной. Он не торопится, его шаги по-прежнему размеренны и неторопливы.

У своего забора выдыхаю: я дома.

Адреналин, ударивший в кровь по время конфликта, потихоньку спадает. Теплый летний ветерок остужает горячую голову. Дергаю ручку калитки, ныряю во двор и замираю, прижавшись лбом к щели и затаив дыхание.

Интересно, что Арчи делать будет? Не станет же ломиться? А может, он, и правда, заблудился, и шел вовсе не за мной, а я уже задергалась. Хотя как он мог заблудиться: днем уже провожал меня до дома.

Сейчас, когда опасность позади, мне становится неловко за свою панику и страх. Я в родном поселке, а эти парни – чужаки. Бате расскажу, он прихватит дядю Семена и участкового и к бабке Серафиме наведается, так и поставим на место нахалов.

Скрип песка под подошвой обуви раздается буквально под носом. От неожиданности я чуть не выдаю себя и прикладываюсь глазом к щели.

Арчи подходит к забору и останавливается. Я задерживаю дыхание. Он не поднимает руку, чтобы постучать, просто стоит, и кажется, будто смотрит на меня в упор, хотя понимаю, что разглядеть ночью мои глаза в узкой щели невозможно.

«Убирайся! Не стой тут! – мысленно приказываю ему и шумно втягиваю воздух. От его нехватки и напряжения, когда новая порция адреналина бушует в крови, немного кружится голова.

– Ты извини за неприятности, – вдруг тихо говорит незнакомец. – Больше Тоха к тебе не подойдет. И Витале скажу, чтобы оставил в покое твою подружку. И… – он делает паузу. – Вы из бутылки воду пили?

«Бутылка? – это слово простреливает мозг. – Все же в ней что-то было?»

– А что? – не выдерживаю молчание я.

– Если не пили, то выбросьте ее. В ней не слишком свежая вода.

– Вот значит как? Твой дружок так пошутить решил?

– Идиот он, согласен, но воду вылейте, бутылку выбросьте. Просто совет.

– Обойдусь без советов.

– Возвращайся на дискотеку.

Он еще секунду мнется, словно ждет ответа, но я как рыба, захватила воздух в рот и молчу. Красавчик разворачивается и идет обратно. В свете уличного фонаря долго еще вижу его статную фигуру. Как только он скрывается за поворотом, расслабляюсь и сажусь на корточки, прижимаясь спиной к калитке. Сердце, будто молот, бухает в груди, меня трясет, обхватываю себя за плечи, пытаясь унять дрожь.

Вот это номер! Он меня просто проводил. И ничего за это не потребовал. Еще и о бутылке предупредил, рискуя. А вдруг я после его слов отнесу воду к участковому и заявление напишу.

Благородный, черт возьми! Настоящий рыцарь.

Горло сжимается от волнения, трепетом наполняется душа. Хочется об этом приключении рассказать Зинке, даже мобильник вытаскиваю из сумочки, но она не отвечает.

Стою, раздумывая, не зная, что дальше делать. Домой идти не хочется: батя опять пристанет с нравоучениями. Злость испарилась. Смотрю на часики, которые подарили родители на окончание школы, и бреду обратно. На площади перед Домом культуры никого нет, зато музыка громыхает, льется из распахнутых окон.

Я поднимаюсь на крыльцо, немного стою, раздумывая войти или нет. С одной стороны, зачем пропадать хорошему вечеру? А с другой… Чувствую внутреннее сопротивление, будто сама продаюсь за бутылку пива.

Наконец дергаю ручку на себя. Дверь скрипит, и в этом скрипе мне чудится протяжный стон.

Замираю, прислушиваясь. Комары звенят вокруг головы, ветер шевелит ветками сирени, растущей у крыльца, вот треснула ветка под чьей-то неосторожной ногой. Больше ничего.

«Показалось», – выдыхаю облегченно и вхожу в клуб.

В танцевальном зале, заполненном людьми и мигающими белыми лучами, темно и душно, запах спиртного и сигаретного дыма сразу бьет в нос. В этом мутном мареве пытаюсь найти Зинку, но взгляд натыкается то на одноклассников, заметно повеселевших от пива, то на Костика-диджея, то на директора Василия Андреевича. Подруги нигде нет. Впрочем, приятелей мажора тоже не видно.

– Вень, – дергаю одноклассника за штанину. – Где Зинка?

– А? – он смотрит на меня осоловевшим взглядом.

– Проехали.

Расталкивая танцующих, выскакиваю из зала, оглядываюсь. Куда могла пойти Зинка? Неужели…

Бросаюсь вон из клуба, огибаю здание – никого. Рядом есть небольшая пристройка – дровяник, где директор хранит разные старые вещи. Бегу к ней – на дверях висит амбарный замок. Что за черт!

Тревога просыпается в груди и сжимает сердце.

В панике возвращаюсь к клубу и бегу в бар. Зинка может там болтать с одноклассниками.

Но и здесь закрыто: дискотека приближается к финалу. Я выхватываю из сумочки телефон, звоню подруге, хотя и понимаю, что в грохоте музыки она может не услышать рингтон. Подруга не отвечает.

– Ты Зинку не видел? – спрашиваю у каждого, кого встречаю.

– Не-а.

– Была тут.

Я опять выхожу на крыльцо. Все же звуки доносились из сарая. Может, замок висит для видимости? Гашу фонарик телефона и, осторожно ступая, чтобы не задеть камень или ветку, крадусь на цыпочках. Темнота такая, хоть глаз выколи, с трудом разбираю дорогу.

И вдруг вспыхивает огонек. Он мерцает, гаснет и снова разгорается. Носом улавливаю сигаретный дым. Точно, в сарае или за ним кто-то есть. Набираю номер Зинки, звонок слышится спереди. Я медленно иду на звук.

– Выключи ты его! – сдавленно приказывает мужской голос.

Я вздрагиваю, приглушенный голос не узнаю.

Телефон мгновенно замолкает, а в моем ухе раздаются короткие гудки.

– А может, не надо? – это уже Зинка хнычет. – Боязно как-то.

Я облегченно вздыхаю: подружка нашлась, а с кем это она? Стою возле стенки сарайки и напряженно прислушиваюсь.

– Да ладно тебе, покажи, как собачка хвостиком виляет.

Собачка? Хвостиком? От недоумения чуть не хмыкаю. Что за игры подружка затеяла? И с кем?

Тишина, потом звонкий хлопок, вскрик. У меня волоски на шее встают дыбом от ужаса. Что присходит? С кем Зинка? И где она, если сарайка закрыта?

– Ай! Больно! Не надо! Пожалуйста!

– Открой ротик, детка. Вот так. Видишь, ничего страшного нет. Сладенький, да?

Зинка без меня пробует что-то вкусненькое? Уже возмущенно хочу постучать в стену, но от новых слов замираю.

– О, детка! Так, да, так! А теперь глубже.

Шумное дыхание, хрипение. И тут до меня начинает доходить…

– А теперь хвостиком помаши, – хрипло добавляет мужчина. – А что у нас под хвостиком?

Тихий писк, шуршание.

– Нет, не надо! – Зинкин вскрик.

– Надо, Зинок, надо. Сама же сюда привела. Раздвинь ножки… Так, умница. А шире можешь. О, милаха! Сейчас тебе будет хорошо. Правда?

– У-у-у, – мычит подружка.

О боже! Сколько их там?

– И языком не забывай работать, – наставляет он свистящим шепотом. – Вот так… вот так… Учись доставлять удовольствие мужикам, в жизни пригодится.

Я стою, зажавшись, и трясусь, в голове паника. «Что же делать?» – мечутся мысли.

Если подниму шум, Зинка на меня разозлится, она сама хотела потерять девственность с городскими мажорами. Но вот так, в темном сарае, на грязном диване, да еще и с незнакомцем – неужели подружка готова и на это?

Нет, так неправильно!

Хватаю камень и бросаю в стенку дровяника, а сама несусь за угол клуба. Должен сволочь испугаться, должен!

Минуту жду, боюсь выглянуть, но никто не выбегает из сарая, не матерится из-за испорченного момента. Что же делать? Лихорадочно осматриваюсь. Взглядом натыкаюсь на роскошную машину. Уж ее-то сразу примчатся спасать.

Поднимаю камень потяжелее, прицеливаюсь и запускаю его в колесо. Краем сознания соображаю, что причиню таким образом наименьший вред дорогой вещи.

Увы, или удача отворачивается от меня, или трясущаяся рука промахивается, но булыжник летит прямо в лобовое стекло. Вой сигнализации бьет по ушам. Я ныряю в кусты сирени, здесь, далеко от фонарей, меня никто не заметит, зато я хорошо вижу и сарай, и вход в клуб.

Расчет оказывается верным: дверь распахивается (все же замок был имитацией), и из сарая вываливается Тоха, на ходу застегивая штаны. Благодаря белому наряду я хорошо его вижу.

Из клуба тоже бегут люди, потому что красавица машина возмущенно жалуется на несчастную судьбу.

Но меня интересует только Зинка. Как только мажор пробегает мимо, я выскакиваю из кустов и несусь к сараю. Влетаю туда и спотыкаюсь от ужасной картины. Подружка стоит на диване на четвереньках, стонет, хнычет, но старательно помогает Витале получить удовольствие.

– Зинка, ты что? – сиплю я и пячусь.

Видно сразу, что нет принуждения, все по обоюдному согласию, но… так же нельзя!

И тут получаю толчок в спину и влетаю внутрь. Дверь сзади захлопывается. В тусклом огоньке свечи, которая стоит на чурбане, толком ничего невозможно разглядеть.

– А вот и наша красавица, – с хохотком говорит кто-то, и холодок узнавания бежит по спине: Тоха!

Я отскакиваю, но меня хватают за шиворот и прижимают лбом к стене. Теперь я ничего не вижу, не могу сопротивляться, только машу руками, как сломанная кукла.

– Пусти, ублюдок! Твоя машина визжит, беги ее спасай.

– Арчи разберется, ха-ха, он спец по улаживанию проблем. Правда, Виталя?

– Ага! – пыхтит тот. – Зинов, что ты как деревянная, расслабься.

– Если не отпустишь, закричу, так и знай!

– Вопи сколько влезет, – обдает перегаром Тоха. Он прижимается ко мне сзади, а меня трясет от отчаяния и омерзения так сильно, что дыхание останавливается и в глазах темнеет. – Здесь тебя никто не услышит.

– А-а-а! Арчи, на помощь! – Ни за что не дамся! Ни за что! – Спаси…

Резкий удар по голове взрывается болью в мозгу. Я на миг теряю сознание, но сразу начинаю отчаянно бороться. В ход идет все: руки, ноги, зубы, вещи, которые захватываю.

– Вот ведьма! – вопит Виталя, потом доносится шлепок, Зинка взвизгивает.

– Зина, двинь мерзавцу коленом! – кричу я.

– Тоха, заткни ты ее наконец! Весь кайф обломала.

– Сам попробуй!

Тоха толкает меня на пол. Я падаю на что-то твердое, больно ударяюсь спиной и головой. Он наваливается сверху. Я чувствую его противные пальцы на своем теле. Вот он пытается коленом раздвинуть мне ноги, я захватываю пальцами мусор и бросаю ему в лицо.

– Сучка! – вопит Тоха и бьет меня кулаком в бок.

Сжимаюсь от боли, с губ срывается длинный стон и сливается со стонами Зинки. Кажется, что я в аду: темно, душно и жарко. Воздух не проникает в легкие, я его хватаю распахнутым ртом раз за разом.

Запах дыма не сразу пробивается к сознанию. Лишь когда закашливаюсь, понимаю, что в сарае слишком жарко и нечем дышать.

Открываю глаза: языки огня разбегаются по противоположной стене, по старым вещам, которые мгновенно вспыхивают.

– Пожар! – вскрикивает Тоха. – Виталя, валим!

Он бросает меня. Я, перестав чувствовать давление, медленно выдыхаю. Дым щиплет глаза, ничего не вижу. Выставляю перед собой руки.

– Зинка, бежим! Пожар!

Но подружка молчит. Нащупываю диван, на нем никого нет. Вот бессовестная! Бросила меня одну. От обиды заплакала бы, но надо спасаться из огня.

Кое-как по стенке вываливаюсь наружу, делаю несколько шагов и падаю плашмя лицом в землю. Лежу, вдыхаю ее потрясающий запах, а голова кружится и плывет. Один бок сарая уже полностью охвачен пламенем. Я отползаю подальше, звоню Василию Андреевичу. Через минуту за клубом собирается толпа, я вглядываюсь в лица, но подруги среди людей нет.

Неужели она в сарае?

– Зинка, – выдавливаю из себя хрипло. Откашливаюсь и кричу: – Там Зинка! Спасите ее!

Рыдания стягивают спазмом горло. Шатаясь, бегу к охваченному пламенем сараю, меня кто-то хватает за талию, тянет обратно.

Деревенские мгновенно раскручивают пожарный шланг, подключают его к крану и начинают заливать дровяник водой. Венька с приятелями притащили огнетушители. Не успевший разгореться по-настоящему пожар, тушат быстро благодаря слаженным действиям. Кто-то обматывает лицо мокрой тряпкой и бросается внутрь.

Зинку выносят двое. Ее голова откинута, руки висят, как плети. Меня отпускают, и я бегу к подружке.

– Зинка, Зинка! Как же так! – кричу и плачу в голос. – Зинка, очнись.

– Варя, уйди, не мешай фельдшеру, – директор обнимает меня за плечи. – Что вы делали в сарае? Он же был закрыт на замок?

Но я его не слушаю. В голове бьется только одна мысль: я виновата! Виновата! Виновата! Если бы я сразу позвала на помощь, ничего бы не случилось.

– Зинка жива? Жива?

– Да, но без сознания. Дыма наглоталась. Ты можешь сказать, что случилось?

Из-за угла показывается мажор-рыцарь, который провожал меня до дома, и сразу направляется к директору. И меня будто кто-то толкает в спину. Я срываюсь с места и несусь к нему. С разбега бью кулаком в живот и кричу.

– Это они виноваты! Они! Они в сарае… Зинку… и меня…

– Спятила, баба? – рявкает мажор.

Ничего благородного в его лице уже не вижу. Оно перекошено злостью.

– А ты бы не спятил? Я же… Зинка… я вас…

Рыдания рвутся из груди, разрывают ее на части. Ничего не могу сказать членораздельно. Мир вокруг вижу будто сквозь мутную пленку. Кто-то набрасывает на плечи куртку, я кутаюсь в нее, понимаю, что озноб колотит все тело. Кто-то обнимает меня и ведет в клуб. В кабинете директора падаю на диван, и он жалобно стонет под тяжестью моего тела.

В кабинет набивается много народу. Сквозь туман вижу участкового, мажоров, Василия Андреевича. Здесь же почему-то мои родители.

– Варюша, – мама плачет и гладит меня по лицу. – Дочка, как же так!

– Зинка… что с ней?

– Увезли в город. Обгорела сильно.

– Но я же искала ее на диване… искала… ее там не было, – обвожу всех воспаленными глазами.

Отчего-то щиплет слизистую, будто за веко песку насыпали, вижу с трудом, потому часто моргаю.

– Варечка, что с тобой? – голос мамы доносится издалека, словно из подземелья.

– Мама, мне плохо…

Прихожу в себя в незнакомом месте. Белые стены, потолок, постельное белье… У меня дома в веселый цветочек, а тут белое. Напротив кровати – стол и стул, в углу – диванчик. Круто!

Но вижу все как-то странно, только слева, а чтобы разглядеть что-то справа, нужно повернуть голову.

Приподнимаюсь на локтях и оглядываю себя. Я лежу в больничной палате. Кисти перебинтованы. Почему? Я же не обожглась. Морщусь, и с губ срывается стон. Лицо саднит, словно его стянули гипсовой маской, которую забыли смыть. Пытаюсь ощупать его, но перебинтованными руками сделать это сложно.

Опускаю ноги. Плиточный пол приятно холодит ступни. Я в палате одна, даже спросить не у кого, что я забыла в больнице. Иду к двери, выглядываю в коридор.

– Варя! – слышу родной голос. – Вернись в постель.

Мама стоит у поста медсестры и машет мне руками.

– Мама, где я? – хрипло спрашиваю ее.

– Девушка, вам нужно лежать.

Медсестра толкает соседнюю дверь, откуда показывается врач. Все вместе они загоняют меня назад в палату.

– Я в туалет хочу, – говорю жалобно.

– Ох, это сюда.

Мама открывает мне дверь, и я захожу в ванную. Первое, что вижу, большое зеркало, а в нем… от ужаса отшатываюсь, ударяюсь локтем о косяк, взвизгиваю. Ко мне бросаются медики.

– Тихо, тихо, ничего страшного, – бархатисто воркует доктор. – Повязка – временное явление. Даже шрама не останется.

– Что со мной? Я же не обожглась?

В зеркале меня смотрит наполовину забинтованное лицо. Тур марли идет через правый глаз и прячется на затылке. Волосы торчат пучками, выглядывают из-под бинтов.

– Давай поговорим спокойно.

Доктор ведет меня к кровати, насильно усаживает, выразительно смотрит на медсестру. Та поднимает рукав пижамы и делает укол. Все происходит так быстро, что я не успеваю опомниться.

Наконец я лежу в кровати, мама сидит на диванчике и утирает слезы, доктор прикладывает к моей груди фонендоскоп.

– Что со мной? – тихо спрашиваю его.

– Вам сказать правду или солгать? – наклоняет голову он и разглядывает меня, как диковину.

– П-правду.

Доктор молча снимает очки, протирает стекла, взглядом спрашивает совета у мамы. Я не понимаю, о чем секретничают взрослые, но сгораю от нетерпения. Главное, боли не чувствую. Совсем. Только неудобство из-за того, что руки забинтованы, и удивление. Надо же! Ударила вчера мажора и даже не почувствовала, что кисти обожжены. Еще неприятно, что вижу одним глазом, и волосы торчат пучками, но это мелочи жизни, отрастут.

– У вас ожог кистей рук и лица, – наконец выдавливает первые слова врач и опять бросает быстрый взгляд в сторону мамы.

Это мне совершенно не нравится, словно от меня хотя что-то скрыть. Не позволю!

– Это я уже поняла, – напираю на него. – А с глазом что?

– Пострадал правый глаз.

– Как? Я даже рядом с огнем не была.

– Это тебе так показалось, – не выдерживает мама, всхлипывает и тут же будто давится, пытается удержать слезы. – Ты же… искала Зину.

– Да, по дивану руками шарила.

– Неужели не почувствовала жар?

– Нет.

Я окончательно теряюсь. В сарае, охваченном пожаром, было дымно, душно, но огонь светился где-то у стены, бежал по полу не рядом со мной.

– Это был пластиковый диван, – напоминает о себе врач. – Дачный. Основание мгновенно расплавилось, подушки сгорели. Твои кисти были покрыты черной горячей пластмассой. Пришлось отдирать вместе с кожей.

Я в ужасе смотрю на руки, прислушиваюсь к себе и ничего не понимаю. Боли нет. Если кожа сгорела, должна быть боль. А она куда пропала? Даже сейчас, слушая то, что рассказывает врач, чувствую легкое недоумение, не больше. Кажется, что это произошло с кем-то другим, не со мной.

– А что с Зиной?

– Тебе о себе позаботиться надо, – тихо отвечает мама и отворачивается к окну.

– Что с Зинкой? Отвечайте!

Я уже кричу. Отчаяние разрывает грудь невыносимой тоской, сердце то замирает, то начинает биться как сумасшедшее. Пространство кружится, расплывается, исчезает.

– Валя, сделай ей еще один укол, – слышу последние слова и отключаюсь.

Видимо, без сознания нахожусь недолго, потому что, открыв глаза, вижу те же обеспокоенные лица.

– Варечка…

Мама сидит на краю кровати, тянется ко мне рукой, но она повисает в воздухе.

– Вот голова садовая, – хмурится доктор, – напугала нас. Зачем кричишь? Тут глухих нет.

– Зина… пока не скажете, что с ней, я не отстану.

– Варечка, давай не будем, а, – умоляет мама. – Тебе сейчас о своей жизни подумать надо.

– Что с Зиной?

– Она в тяжелом состоянии, – решительно говорит врач и вздыхает. – Ввели ее в медицинскую кому. Будем надеяться, что выживет.

– Я хочу к ней!

Пытаюсь сесть, но доктор давит мне на плечи.

– Она в реанимации. Тебе туда нельзя.

– Но…

– Вот поправишься, сам отведу к подруге. Слово даю!

Я устало прикрываю глаза, но новая мысль не дает покоя.

– Ничего понимаю! Совсем!

– Это ты о чем?

– Огонь только начал разгораться. Еще и пожара толком не было. Почему так все плохо? Я же ничего не почувствовала.

– Пожары разные бывают, – пожимает плечами доктор. Он уже сидит у стола, что-то записывает. – Одни материалы горят, другие плавятся, принося еще больше вреда. А не почувствовала, потому что была в состоянии аффекта. Адреналин.

Адреналин? Ну да, я яростно боролась за свою честь. Вырваться из рук противного Тохи было самым важным на тот момент. Больше ничего не видела и не слышала. Потому и Зинку прозевала.

Мне кажется, что я начинаю потихоньку сходить с ума. Разум отказывается верить в происходящее. Мы с Зинкой просто пошли на дискотеку. Всегда по выходным ходили. И ни разу ничего плохого не случалось.

Догадка ударом молнии пронизывает голову.

Это все они, мажоры! Зинку затащили в сарай, а я сама туда полезла. А пожар… Неужели они? Сволочи!

– Отчего начался пожар? – спрашиваю быстро. – Поджог?

– Что ты! Какой поджог! – мама всплескивает ладонями. – Полиция выяснила, что обычная случайность.

– Случайность? – я просто захлебываюсь от переполняющих меня эмоций.

– Да, свечка упала на бересту, сарай же дровяник наполовину, а никто и не заметил.

– Получается, виноватых нет? – я приподнимаюсь на локтях, мой голос хрипит и ломается. – У нас с Зинкой жизнь рухнула, а никто не виноват?

– Получается.

Откидываюсь на подушку. Эту информацию надо переварить. Усилием воли подавляю истерику. Так, Зинка пошла в сарай сама, захотела отдаться мажорам. Их было двое. Я бросилась на ее защиту и сама оказалась в ловушке. В какой момент упала эта чертова свечка?

Пытаюсь вспомнить, но разум отказывается помогать, в этом моменте – провал.

Размышляя, немного прихожу в себя и опять смотрю на доктора. Он не уходит, видимо, еще не все сказал.

– А глаза? Что с моим глазом? Почему в бинтах.

– Андреич в сарае известь держал, – мама уже не скрывает слез. Она вытирает их салфеткой, а они текут и текут по щекам.

– И… что?

– Химический ожог, – голос доктора становится тихим, медсестра рядом напрягается.

– Но это же лечится? И я вообще ничего не чувствую.

– Ты находишься на сильных обезболивающих препаратах. И потом… – врач переглядывается с мамой. – Уже прошла неделя.

– Что?

Новость накрывает с головой, будто одеялом. Становится темно и душно, хочется втянуть ноздрями воздух, а не получается, я раскрываю рот, как рыба на суше, но кислород не поступает в легкие. Комната начинает кружиться, и я проваливаюсь в ночь.

Ситуации в кафе развеселила меня и даже раззадорила. Я привык, что девчонки ведут себя при нашем появлении, как Зина: тают от восторга, пытаются узнать номера телефонов, обмениваются шутками.

Но Варя выбивалась из этого ряда. Она напоминала мне ежика, ощетинившегося колючками. Не тронь меня, уколю! Такую принцессу провоцировать было одно удовольствие.

Вот только поведение приятелей, наглотавшихся свежего воздуха, словно наркотика, мне совсем не нравилось. Но с ними я разберусь, когда вернемся в столицу, не сейчас.

Я бреду за Варей до калитки ее дома. Она нервничает. Вижу, как она хочет обернуться, дергает плечом, головой. И все равно иду следом, разглядываю ее тонкую талию, длинные ноги и понимаю: хочу подбежать, развернуть несговорчивую девчонку к себе лицом и заявить:

– Ты будешь моей!

Но сдерживаю порыв. Еще не время. Нужно позволить ей расслабиться. Пока Варя в таком тонусе, она ни за что не сдастся.

Варя скрывается за дверью, я стою возле ворот, превратившись в каменный монумент. Каждая клеточка в напряжении, каждый нерв натянут как тугой канат. Но не слышу ни шагов девушки во дворе, ни ее разговоров с родителями.

«Наверняка подглядывает!» – вдруг соображаю я и улыбаюсь: все же любопытство у девчонки побеждает гонор.

Теперь даже дышать становится легче. Что ж, переходим к следующему шагу. Я возвращаюсь в кафе.

– Виталя, машина готова?

– Д-да, – отвечает друг. – Только что пригнали. А зачем тебе?

Он кладет салфетки на поднос, уставленный розетками с мороженым и кофе, только потом смотрит на меня.

– Уезжаем! – небрежно бросаю на ходу, снимая фартук.

– Куда? – тут же вскидывает идеальные брови мама. – Ты решил меня оставить без помощников?

– В кафе есть свои работники. Почему нужно было задействовать именно нас?

– Это же для бабушки.

– Я понял, поработал. С меня хватит!

– Артур, не хами мне!

– Я всего лишь говорю правду.

Мы несколько секунд смотрим пристально друг на друга. В зрачках мамы полыхают молнии. Знаю, она не простит мне дерзость и неповиновение, тем более прилюдное. Посетители кафе насторожились, спиной чувствую колючие и любопытные взгляды.

Но, если честно, мне насрать.

Я выдерживаю сражение, потому что не обязан выполнять прихоти капризной мамочки, пожелавшей пустить пыль в глаза жителям поселка. Бабуля и без этой показухи живет вполне нормально.

– Как знаешь. Дело твое!

И мать сдается, отворачивается, делает вид, что занимается кофе машиной. Обиделась? Еще бы! Не так часто я иду против ее желаний. Мне проще уступить, чем вести домашнюю войну, и мама это понимает.

Я обнимаю ее за плечи.

– Мадам, я вечером вернусь, – шепчу ей на ухо. – А сейчас очень надо.

– Иди уже! Только помни…

– Да-да, гуляю последние денечки. Скоро лекции, семинары, зачеты.

– Я не об этом.

– А о чем?

Ловлю сердитый взгляд и тут соображаю: несколько дней назад мать договорилась с подругой, что та познакомит меня со своей дочерью. Черт! Совсем вылетело из головы!

– Завтра встреча в ресторане с Элей и ее родителями.

– Да-да! Все будет окей!

Целую ее, киваю приятелям и шагаю к двери. Обещание матери мгновенно вылетает из головы.

– Мы сейчас куда?

– Бро, не будь душнилой! Забыл что ли? – говорю нарочно громко, чтобы все кафе слышало. – У нас же туса сегодня в «Барон Пати»?

– Э-э-э, – блеет туго соображающий Виталя. – Завтра…

– Прочисти мозги! – догадывается Тоха и подмигивает. – Надо еще с чиксами[1] созвониться.

– Да ладно, чаек[2] у бара прихватим, – включается в игру Виталя.

Мы садимся в машину, уже держась за животы от смеха.

– Ты видел вытянутую физию у этого тощего столба?

– Которого Зинка Венькой называет?

– Ага. Ни фига не понял, небось.

– Да и не надо. Главное, он услышал, что мы уезжаем.

– А мы, и правда, сваливаем отсюда? – разочарованно спрашивает Виталя, заводя мотор. – Думал, оторвемся по полной.

– Нет, по приколу! Уедем до вечера. Переоденемся и вернемся на дискач.

– Арчи, ты решил плотно Варюхой заняться? – дергает меня за плечо Тоха.

Он сидит сзади, я не вижу его лица, но по напряжению в голосе понимаю: парень недоволен.

– А ты против? – поворачиваюсь к нему и ловлю злой взгляд. – Тоже хотел?

– Нет. Я просто спросил.

– Мне эта Варюха по барабану! – отвечаю небрежно, преодолевая какое-то препятствие в душе. – Предки завтра устраивают свидание вслепую.

– Ого! – оживляются друзья. – И с кем?

– Да хрен знает. Никогда не видел. Дочь какой-то маминой приятельницы.

– Фотки покажь!

Я вытаскиваю смартфон, нахожу снимки Элеоноры, показываю экран мобильника друзьям.

– Ого! Вот это чикса! – присвистывает Тоха. – Красотка!

– Ага. Силиконовая.

Я сам рассматриваю фотографию Элеоноры. Ну и имечко, черт возьми! Язык сломаешь. Девушка, изображенная на ней, и впрямь красотка. Огромные глаза, опушенные длинными ресницами, светлые локоны вдоль овального лица с идеальными скулами, красивые губы.

Опускаю взгляд ниже на пышную грудь, виднеющуюся в декольте блузки, и ничего не чувствую. Абсолютно! Ни одна клеточка не шевельнется, тогда как от случайного взгляда на Варю дрожь просыпается внутри и охватывает мгновенно все тело.

И уже хочется обратно.

Кипит твое молоко!

Не представляю, как проживу несколько часов без постоянной войны с этой девчонкой.

Оборачиваюсь. Последние домики поселка скрываются за поворотом. Усилием воли заставляю себе следовать плану. Мысли о завтрашнем свидании мгновенно вылетают из головы.

Возвращаемся уже в сумерках.

Как я пережил это время в разлуке с Варей, не знаю. Был как в тумане: бродил по дому, перебирал шмотки, поминутно смотрел на циферблат часов, подгоняя стрелки.

«Да ты спятил! – вопил во мне внутренний голос.

Я и сам понимал: да, спятил! Эта девчонка за два дня свела с ума так, как ни одна до нее за все мои сознательные годы.

В конце концов спускаюсь в подвал, где батя сделал тренажерный зал, и гоняю себя до изнеможения. Ровно в семь часов вечера звоню Тохе.

– Ты готов?

– А то!

Мы живем в одном коттеджном поселке, даже на одной улице.

– Выезжаем. Я беру свою тачку.

– Хочешь Варюху свести с ума?

– Не трепи языком! Жди.

Я запускаю свою Бэху, она отвечает ласковым урчанием, собираю приятелей, и мы отправляемся в новое приключение.

– Арчи, я хочу замутить с Зинкой, – заявляет Виталя и подмигивает Тохе.

– А мне что с того?

Отвечаю ему, а сердце так и бухает в груди от волнения. Интересно, как встретит меня Варя, как отреагирует на машину? Поймет ли, что она крутая?

– Ну, ты же не дал на стадионе.

– А ты хотел под кустом ее разложить? Или под турником? Может, еще и фонариком надо было посветить?

– Да пошел ты! Опять сперма в башку ударила! Тебе срочно надо потрахаться.

Виталя прав.

Чувствую, как глухое раздражение заполняет грудь, и уже жалею, что взял с собой приятелей. От шального на всю голову Витали можно ожидать чего угодно. Да и Тоха, когда выпьет, берега путает, границ не знает. Почему-то сейчас мне было важно, чтобы обо мне в поселке сложилось хорошее мнение. И даже не из-за того, что в нем живет бабуля.

Просто так.

Или не просто так! Короче, дело к ночи, и меня уже потряхивает.

Но все походит гладко, как по маслу. Мы приехали, когда уже почти стемнело. Наше прибытие никто даже не заметил. Ужинаем у бабули и снова садимся в Бэху.

– Здесь идти всего ничего, зачем тебе машина? – сердится мама.

– Захотелось. Еще вопросы есть?

Приятели только смеются. Они как раз прекрасно понимают, чего я добиваюсь. Так и выходит. Стоит нам только появиться перед Домом культуры, как вокруг Бэхи собирается толпа подростков, которых в клуб не пустили.

– Ого! Крутая тачка!

– Ты смотри, смотри, какие фары.

– Она до двухсот разгоняется.

– Скажешь тоже! А двести пятьдесят не хочешь?

– Эй, пацаны! – окликаю я их. – Свалите!

– А чо, нельзя что ли?

Но я уже их не слушаю, шагаю к крыльцу, оглядываюсь. В вестибюле душно и дымно. Сквозь туманное марево пытаюсь разглядеть Варю и сразу цепляю ее взглядом.

Сердце мгновенно отвечает бешеным стуком. Чуть не скатываюсь колобком со сцены, чтобы схватить девчонку и спрятать от жадных глаз похотливых парней.

«Опомнись! Зачем тебе этот геморрой в юбке? – внушает мне внутренний голос. – Пусть Тоха развлекается!»

Блин! В юбке! Еще и в коротенькой! Так и хочется скинуть блейзер и повязать его вокруг талии девушки.

Держаться подальше? Как же!

А сам чуть не слетаю со сцены, где решил поработать диджеем, когда вижу, как ее приглашает на танец Тоха, пытается поцеловать и получает кулаком в живот!

«Так ему и надо, засранцу! – ликую я. – Моя девочка! Только моя!»

Атмосфера в зале накаляется. Деревенские горой встают на защиту Вари. Изо всех сил сдерживаю себя, чтобы не начистить Тохе морду. Решаю вопрос мирно, десятью ящиками пива. Но с этой минуты не свожу глаз с мстительного Тохи. Он не прощает никому унижения, а Варя его унизила перед деревенскими пацанами.

И точно: только девушка уходит домой, как приятель тащится следом. Приходится напомнить ему, кто в нашей банде пахан. Тоха сливается, а я так же, как и днем, провожаю Варю до дома.

И выдыхаю облегченно. Пусть лучше дома сидит.

Я возвращаюсь на дискотеку, но меня уже не интересует ни музыка, ни толпа вокруг, как отрезало. Приятели тоже куда-то пропали. Нет и Зины, Вариной подруги. Настроение на нуле, думаю только о деревенской принцессе.

Может, зря я отпустил ее? Надо было взять номерок, чтобы позже созвониться. И зачем заговорил про бутылку? Черт! Еще подумает, что мы воду наркотой накачали. Хотя с Витали станется, я уже ловил его в клубах за подобными делами.

У меня нет природной тяги делать с девчонками что-то против их воли. Но образ Вари настолько канифолит мозги, что они отключаются. Работают только инстинкты, только желание схватить, прижать, сдавить…

Вой сигнализации кувалдой бьет по мозгам. Мгновенно вылетает из головы и образ Вари, и проблемы своего гормонального застоя. Я вылетаю из клуба, а за мной несется вся разогретая горячительным толпа танцующих.

Выскакиваю на крыльцо и застываю: лобовое стекло покрыто мелкими, как паутинка, разбегающимися во все стороны трещинами.

– Какая сволота это сделала? – спрашиваю сквозь зубы, но все недоуменно осматриваются. – Кто-о-о? Засужу-у-у!

Я ору, уже не контролирую себя. Откуда-то показывается Тоха. Взлохмаченный, в расстегнутой рубашке.

– Что? Что случилось? – тут он замечает разбитое стекло. – Ефиоп твою мать! Это кто ее так?

– Ты где был? – хватаю приятеля за грудки.

– Погоди!

Тоха вырывается и исчезает. Я осматриваю повреждения, вызываю директора клуба, тот ведет участкового.

– Оформляете протокол!

Разговариваю резко, зло, огонь ярости горит в душе, как лава в жерле вулкана. Меня достала эта деревня, приятели и все происходящее. Батя как вернется из деловой поездки, отвернет мне башку и собакам скормит.

– Пожар! – вдруг доносится пронзительный вопль.

– Какой пожар? Где? – удивленно переспрашивает директор Дома культуры.

– Горит сарай за клубом, – кричит кто-то и вся толпа несется туда.

Я оборачиваюсь: над крышей здания поднимаются клубы дыма.

А дальше жизнь закручивается в такую спираль, что, мать ее! не разрубить топором…

Приехали пожарные, медики, наряд полиции. Я глядел ошарашенно, как ведут моих друзей. На их лица, перепачканные сажей, невозможно было смотреть. Оба в разорванной и обгоревшей одежде, с опаленными бровями и ежиком волос на голове.

– Арчи, это не мы! – стонал Тоха.

– Мы не виноваты, – вторил ему Виталя.

Друганы были растерянные, напуганные и… до отвращения мерзкие.

– Потом разберемся, – сцепив зубы, кинул я. – Что вы делали в сарае?

А потом из-за угла выбегает Варя. Я дергаюсь: что она здесь делает? Что?

На ней тоже разорванная и грязная одежда, волосы растрепаны, один глаз закрыт. В смотрю на ее руки и вздрагиваю: на них будто надеты черные глянцевые перчатки.

Бегу ней, но девчонка бросается к директору клуба и истошно кричит:

– Зинка! Где Зинка? Она там! Спасите ее!

И все мчатся к сараю.

– Что вы там делали? – тормошу за плечи Тоху.

– Отстань! Больно же! – сопротивляется тот, а сам отводит взгляд.

– Виталя, отвечай, иначе…

Я заношу кулак. Меня переполняет бешенство, еще миг и сорвусь к чертовой матери!

– Арчи, прости, – Виталя неожиданно всхлипывает. – Мы там…

– Уроды! – бью с размаха Тоху в солнечное сплетение. – Говнюки!

Замахиваюсь на Виталю, он приседает, вжимает голову в плечи.

– Ох, смотрите!

Оборачиваюсь на крик сзади и замираю: из-за угла показываются медики и несут кого-то, прикрытого простыней.

– О боже! – всхлипывает женский голос. – Бедная, бедная! Как жалко девочку!

Девочку? О ком они?

И тут же над крыльцом взлетает дружный вой. Я не успеваю опомниться, как на меня набрасывается Варя. Она выкрикивает проклятия и колотит меня черными кулаками. Я зажимаю ее руки, отодвигаю девушку от себя. И меня обсыпает нехарактерной дрожью. Рубит так, словно впервые к девчонке прикасаюсь.

Это смешно, блин! Смешно и… страшно!

Ни грамма не осталось от той потрясающей красавицы, которая еще полчаса сводила меня с ума. Но меня колотит не на шутку. И тут Варя обмякает в моих руках и чуть не падает.

– Врача! Срочно! – кричу что есть силы.

Я подхватываю девушку на руки и бегу к машине скорой помощи.

– О боги! Еще одна! Что же эти сволочи сделали с девочками? – причитает фельдшер. – Сюда, кладите ее сюда.

Дальнейшее воспринимаю как в тумане. Шум, крики, суета, мелькающие передо мной люди – все исчезает. Я вытягиваю шею, чтобы поверх голов разглядеть бледное, покрытое черными пятнами лицо. Варя не приходит в себя.

Но дверь скорой захлопывается, машина уезжает. Я остаюсь на месте в полном раздрае чувств.

С трудом сглатываю, растираю лицо руками.

«Надо что-то делать! Надо что-то делать!» – внушаю себе, пытаясь вернуть сознанию трезвость и ясность.

Иду к участковому, который допрашивает приятелей по горячим следам, прислушиваюсь.

– Да девки сами полезли к нам, – частит, захлёбываясь словами, Виталя. – Эта Зинка как одержимая была. Хотела с нами переспать.

– Так и говорила: «Хочу с вами переспать?» – уточняют участковый и что-то записывает.

– Эй, что ты там карябаешь? – замечает Тоха. – Стой!

Участковый смотрит уставшими глазами, на губах появляется презрительная усмешка.

– Не ссы, паря! Лишнего не запишу, хотя надо было бы.

– Только посмей! Знаешь, кто мой батя? – ершится Виталя.

– Да мне насрать! – убийственно спокойным тоном отвечает участковый и вдруг срывается: – А ты, ушлепок, даже не поинтересовался, в каком состоянии девочка, с которой ты трахался.

– Арчи, включай мобилу, записывай видос! – вспыхивает Тоха, заметив меня. – Слышишь, он мне угрожает!

– Не слышу, – отвечаю тихо, сквозь зубы. – Мужик правду говорит. Девушек обеих увезли без сознания, а вы о своей шкуре печетесь.

– Да не поджигали мы этот сарай! Не знаю, как вышло!

– Ша, парни! Заткнулись все! – рявкает участковый. – Иначе сразу в кутузку поедем! Вернемся к моему вопросу. Зинаида Панченко так и говорила: «Хочу с вами переспать?»

– Нет, не так, – тараторит Виталя. – Но по намёкам понятно было.

– И как же она намекала?

– Да не знаю я, как! Есть же язык тела, взглядов. Слова всякие.

– Какие?

– Вот блин, пристал! Не мужик, что ли? Не понимаешь, как бабы намекают?

– Мои контакты с женщинами преступлением не заканчиваются.

– Да какое преступление? А чем вы? – возмущается Тоха. – Девки сами полезли. Мы же не виноваты, что у вас в деревне нормальных мужиков нет!

– Это ты мужик, что ли? Цуцик недоделанный!

Участковый сплевывает на землю. Издалека раздается вой сирены, и на площадь перед клубом въезжает полицейская машина. – Стойте здесь! Ни шагу!

– Хочешь сказать, что Варя к вам полезла? – тихо спрашиваю я приятелей.

Тоха стреляет в меня глазами и тут же отводит взгляд. А меня буквально бомбит! Каждую клетку пронизывает судорогой и воспламеняет какой-то горючей смесью. Могу в любую минуту взорваться и прихватить с собой двух поганцев.

И я срываюсь.

Бросаюсь с кулаками на обоих. Участковый хватает меня, заваливает на землю, скручивает руки за спиной. Я борюсь так отчаянно словно если сейчас не вырвусь, моя жизнь тоже остановится. Даже не понимаю, что в наручниках сижу в полицейской машине рядом со своими друзьями-недругами.

– Арчи, – шепчет отчаянно перепуганный Виталя. – Мы не виноваты. Мы точно не поджигали сарай. Это случайность.

Я молчу, в голове – каша, в душе – буря.

– Арчи, прости, – бубнит с другой стороны Тоха. – Если бы не эта Варька, все было бы хорошо.

Выхожу из ступора, услышав знакомое имя.

– А что Варя?

– Это она подняла шум, разбила стекло у Бэхи. Идиотка! Заяви на эту дуру! Пусть знает, с кем связалась!

У меня даже мышцы судорогой стягивает от злости. Заяви! Да нам самим бы выпутаться из ситуации, в которую нас загнала неуемная жажда адреналина приятелей.

– Заткнись! – шепчу едва слышно, сцепив до скрипа зубы. – Иначе не ручаюсь за себя.

Дыхание сгущается, становится резким, хриплым и частым. Ярость накатывается волной, с трудом контролирую себя. Еще в тесном пространстве машины некуда отодвинуться.

– Конечно, идиотка. Зинка же сама нас потащила в этот сарай. Даже знала, где ключ от замка лежит. Не в первый раз там отрывается. Да и не целочкой она была. Притворялась невинной.

Горячий шепот Витали с трудом пробивается в сознание. Я ему ни на грош не верю.

– Варька зря всех переполошила, – поддерживает Тоха. – Из-за нее пожар начался. Она и должна за все ответить.

– Я сам разберусь!

Я оглядываюсь. Суматоха у клуба продолжается. Машины скорой помощи уехали. Полицейские и пожарные осматривают место то, что осталось от сарая, никому нет дела до нас. Это соображают и приятели.

– Арчи, придется звать твою мать. Можешь позвонить?

Я и сам понимаю, что без помощи предков мы отсюда не выберемся. Меня, конечно, отпустят, я во время заварушки был на сцене, это подтвердят все, а с парнями придется повозиться.

Эмоции потихоньку отпускают. Какое мне дело до деревенских девчонок, которые сами устроили переполох?

– Доставай мобильник, он в заднем кармане.

Тоха вытаскивает смартфон, я звоню матери.

– Что случилось? – отрывисто спрашивает она, кажется, еще не отошла от дневной обиды на меня.

Я кратко рассказываю ей все, без утайки. Наконец делаю паузу, чтобы перевести дыхание, но и мама тоже молчит. Приятели напряженно смотрят на меня.

– Что там? Она придет? – одними губами произносит Тоха.

Я пожимаю плечами. Такое равнодушие навалилось на грудь, что выть хочется.

– Ты зачем ее днем в кафе обидел? – толкает меня в бок Виталя. – Что теперь делать будем?

– Ты тоже был в том сарае? – раздается в ухе голос мамы, и я встряхиваюсь и сажусь ровно.

– Я же сказал, что нет.

– Тебе можно верить?

– Мам, как хочешь! С тобой или без тебя я вывернусь. Просто с тобой это будет быстрее.

– Наказать бы надо вас, засранцев, – выдает первую эмоцию мама.

– Как скажешь. Решишь наказать, твое дело.

– Ты что делаешь, идиот! – хором вопят Тоха и Виталя. – Анна Леонидовна, не бросайте нас! Мы не поджигали тот сарай!

– А-а-а… сволочи…. – доносится с улицы. – А-а-а…

Мы прилипаем к стеклам. На площадь перед клубом выбегает растрепанная женщина. Ее лицо перекошено, рот распахнут в крике, полы домашнего халата раскрываются при беге, обнажая бледные ноги. Она босиком, но, кажется, даже не чувствует этого.

– Тетя Наташа, тетя Наташа! – к женщине бросаются местные пацаны.

– Варечка, моя Варечка, – женщина лихорадочно оглядывается. – Где моя дочь?

– Это мать Варьки? – потрясенно шепчет Виталя.

– Сейчас еще и Зинкина прибежит, – подсказывает Тоха.

Теперь парни перепуганы по-настоящему. Мозги, затуманенные алкоголем и адреналином, мгновенно очищаются.

– Что делать? – Виталя в панике дергает ручку двери. – Надо бежать!

Я тоже откидываюсь на спинку сиденья, внутри все сжимается в тугой комок. Понимаю, что нужно выйти, извиниться, объяснить ситуацию, и не могу, тело будто парализовало, ноги и руки стянуло судорогой.

– Сиди на месте, идиот! – рявкает Тоха. – В машине мы под защитой.

И только он говорит это, как дверь уазика начинает сотрясаться от ударов.

– Выходите! – кричит, захлебываясь плачем, мама Вари. – Немедленно выходите. Трусы! Мерзавцы! Вы мою девочку… да как вы могли!

Громкий вой бьет по ушам, выворачивает наизнанку мозги. Я слышу, как полицейские уговаривают женщину, но к ней присоединяется и вторая, мама Зины.

– Смотрите! – шепчет Виталя. – Бро, вот попали! Нас идут убивать.

Я вглядываюсь в стекло и столбенею: полицейскую машину тихо, незаметно окружают местные парни. В руках у них палки, какие-то железяки, камни и кирпичи. И кольцо это стягивается. А впереди стоят двое мужчин, которые встречали Варю и Зину у остановки.

– Разойд-и-и-и-сь…

Протяжно кричит участковый.

– Витя, уйди по-хорошему! – отодвигает его отец Вари. – Иначе я за себя не ручаюсь.

– Самосуд не допущу! – вопит участковый и оглядывается, не иначе как в поисках помощи.

Но полицейский наряд осматривает за клубом сарай и еще не в курсе происходящего на площади. Вот теперь мне становится страшно.

– Сползайте на пол, – приказываю приятелям.

– Мы все не поместимся, – хнычет перепуганный насмерть Виталя.

– Все в сторону! Стрелять буду! – беснуется участковый за окном, поднимая оружие.

Но возмущенная толпа жителей не пугается. Тут над головами поднимается рука: и первый камень летит в заднее стекло.

– Ба-бах! – в воздух трескучим раскатом врезается выстрел.

Я прихожу в себя уже на следующий день. Понимаю это по шуму, который доносится из коридора, по свету, льющемуся из окна. Четко помню, что накануне был поздний вечер.

В палате я не одна. Женщина в голубой униформе возит по полу шваброй. Старается делать это тихо, но то стул заденет, то брякнет рукояткой ведра.

– Какое сегодня число? – тихо спрашиваю ее.

– Ой! – женщина хватается за грудь. – Напугала! Так и инфаркт можно получить. Чего спросила?

– Какое сегодня число?

– Да, в больнице один день за неделю кажется. А сегодня воскресенье, двадцатое июля.

Закрываю глаза и откидываюсь на подушку. Такой короткий разговор, а отнял все силы.

– Да ты лежи, лежи, тебе еще долго здесь быть.

– В смысле, долго?

– Ну, сначала в ожоговом отделении, потом в глазном.

– Клавдия Ивановна! – прикрикивает на санитарку вошедшая медсестра. – Не болтайте лишнего!

– А я что? Я ничего. Убираюсь вот. Девчонку жалко.

Санитарка хватает швабру и ведро и исчезает, а я ловлю ее последнее слово с ужасом. Почему девчонку, а не девчонок? Почему она в единственном числе говорит? Повязка намокает, под глазом начинает щипать.

– Не слушай ее, – медсестра убирает салфетку с подносика, с которым пришла. – Лежи спокойно, капельницу поставлю.

Я протягиваю руку, но девушка начинает возиться где-то у шеи. Ни укола, ни лекарства я не чувствую, будто все нервные окончания отказались работать.

– Сколько я еще здесь буду? – спрашиваю ее. – Мне надо узнать, приняли меня в вуз или нет.

– А куда ты подавала?

– В МГУ, на факультет журналистики.

– Ого! Ты круто замахнулась, – улыбается девушка и с уважением смотрит на меня. – Если честно, собачья профессия.

– Почему?

– Ну, репортера ноги кормят.

– А я тележурналисткой стану. Буду смотреть на вас с экрана телевизора и привет ручкой подавать.

– Ты шутница, – девушка мне подмигивает, но как-то грустно. – Это хорошо, что в такой ситуации ты еще смеяться можешь. Но, увы, в этом году вряд ли получится учиться..

– Но почему? – я уже кричу. Все говорят намеками, но никто не выкладывает полную правду. – Я с вами сойду с ума!

– Потому что впереди тебя ждет операция. Глаз спасать надо. И вообще, зачем ты человека ударила?

– Какого?

Перед глазами мелькают картинки: я вижу мажора и нападаю на него.

– Сволочь потому что! Они же Зинку…

Невольно текут слезы и сразу отдаются резью в глазах.

– Лучше потерпеть и не плакать, – советует медсестра.

– Но как же…

– Вот зря ты дала волю эмоциям, зря, – качает она головой и вздыхает. – Завтра придет полиция. На тебя подали иск за причинение телесного и материального ущерба.

– Что? – голос отказывается повиноваться. – Кто посмел?

– Я не знаю. Спросишь у детективов. Они всю неделю у твоей палаты ошиваются.

– Но я же… мы с Зинкой… пострадавшие. Это нас полиция защищать должна.

– Ты так думаешь? И зря. Защищают тех, у кого деньги. И чем больше денег, тем лучше защита.

Медсестра хмыкает и выходит из палаты, оставив меня в полном раздрае чувств. Да, я ударила кулаком мажора, это видели все, не спорю. Но что может сделать девичий кулачок с накачанным спортсменом? Он даже не ойкнул. Получается, просто хочет поглумиться?

– Ублюдок! Сволочь! – ругательства сами срываются с губ. – А еще рыцарем казался. Стоп!

Мысли делают крутой поворот и плывут в другом направлении. Впервые моя голова полностью очистилась от лекарств и начала размышлять здраво. Никто не видел, что именно я бросила камень в дорогую машину, это еще доказать надо. Рядом никого не было.

И опять мысли делают виток.

А попытка изнасилования? Трясу головой и морщусь: боль стреляет в глаз. А то, что два парня выскочили из сарая, а нас бросили там гореть заживо? Это ничего не значит?

В полной уверенности в своей правоте я жду полицию. Видимо: доктор уменьшил мне дозу обезболивающих, потому что я вдруг начинаю чувствовать боль. Руки просто горят огнем, на месте глаза вообще творится что-то непонятное. До сегодняшнего дня мне делали перевязки под наркозом, так сказала мама.

Но это время, кажется, прошло.

Двое детективов входят в палату в сопровождении врача. Здесь же мама и папа. На отца смотреть страшно. Он поседел за эту неделю, осунулся, только черные глаза блестят лихорадочно из-под густых бровей.

– Пап-ка, – всхлипываю я.

Он бросается ко мне, обнимает за плечи и шепчет срывающимся голосом:

– Держись, дочка, я с тобой.

– Господа, у вас десять минут. Больная еще плохо себя чувствует.

Один полицейский садится к столу, вытаскивает записную книжку и ручку, а другой подтягивает стул к кровати.

– Девушка, вы не будете возражать против записи? Так быстрее.

Я растерянно перевожу взгляд с родителей на врача, отец едва кивает. Что ж, он прав. Мне нет резона лгать и изворачиваться.

Я рассказываю все до мельчайших подробностей. Тот, что сидит у стола, периодически что-то пишет, потом задает вопросы.

– Говорите, вы не видели акт насилия?

– Я хорошо слышала, как эти мерзавцы…

Дыхание перехватывает, закрываю глаза.

– А молодые люди утверждают, что что вы сами к ним липли.

– Кто? Я? – от возмущения даже забываю о боли. – Весь дискач видел, как я отшила этого Тоху.

– Ну, на глазах у людей отшила, а потом заигрывала с Артуром Уваровым.

– Я? – от шока даже слов не нахожу. – Он же сам за мной пошел, до дому проводил.

– А ты не возражала.

– Надо было камнем в него кинуть?

– Раз пришла домой, там надо было и оставаться, – резко сказал полицейский. – Если бы ты не вернулась…

От слов детектива мне становится плохо. Он прав, сто раз прав! Из горла рвется крик отчаяния, я подавляю его, дышу часто и поверхностно, но ничего не получается.

– Я… я… не… хотела, – я паузами выдавливаю из себя слова. – Я волновалась… плохо все было… и Зинка… плохо все…

– Надо было сказать директору клуба, он разобрался бы, – назидательно поднимает палец полицейский у стола. – Серьезные проблемы пусть решают взрослые.

– Но что я бы ему сказала?

Крик все же срывается с губ, взлетает к потолку и обрушивается на головы гостей. Мама всхлипывает и закрывает лицо ладонями, папка бьет кулаком по столу так, что чашка подскакивает, а ложечка падает на пол.

Но самое страшное не это – чувство вины буквально разрывает меня на части. Зачем я вернулась? Зачем?

– А-а-а…

– Доченька, Варечка, не надо так! – бросается ко мне мама.

Она обнимает меня, гладит по ежику волос, но я не реагирую на нежность и ласку: в голове звучат только беспощадные слова детектива:

– Если бы ты не вернулась…

Если бы я не вернулась, Зинку бы поимели двое, и все закончилось бы только ее разочарованием и слезами. Наивная деревенская девушка познала бы правду жизни и навсегда перестала бы доверять мужчинам.

– Вы не правы! – выкрикиваю я, сверля одним глазом детектива. – Не правы!

Свеча могла упасть, сарай мог бы загореться и без моего участия. Мажоры бы спокойно бросили подружку. Все могло быть или не могло. Теперь уже время назад не вернуть, ситуацию не исправить.

– В чем я не прав?

– Вы не были там, – сипло закашливаюсь, почти теряя сознание. – Не смейте меня судить!

– Зачем в сарай пришла?

– Искала подругу, услышала голоса…

– И разбила машину, чтобы с помощью сигнализации вытащить парней из дровяника?

– Нет! Нет! – отчаянно качаю головой. – Как вы можете? Как? Из них разве кто-то пострадал? Это они свечку уронили, пожар сделали, а потом еще и нас на смерть бросили.

– Тихо, тихо, не надо так! – успокаивает меня доктор и делает сигнал медсестре. Та сразу хватается за шприц.

Врач мрачнее тучи: ситуация складывается странная и не в нашу с Зинкой пользу. Отец не выдерживает. Он вскакивает со стула и толкает полицейского у кровати.

– Убирайтесь! Немедленно! Иначе…

– Нападение на представителей закона при исполнении? – грозно рявкает детектив.

– Да какой ты представитель закона? Выворачиваешь все наизнанку.

– Ваша дочь сама залезла в штаны к богачу, сама пришла в сарай, а теперь жертву из себя строит?

– Я верю своей дочери! Верю!

Полицейские хватают батю под руки и выволакивают из палаты. Но я нахожусь в таком состоянии, что уже не понимаю, что дальше делать и как жить. Больница, перевязки, следствие проходят будто в тумане. Меня куда-то возят, что-то делают, о Зинке вообще молчат.

Мама практически живет в палате. Она бодрится, но я слышу, как она плачет ночами и с кем-то переписывается по телефону. Руки потихоньку заживают, но я еще не могу ни есть, ни пить сама. А вот с глазом творится что-то странное, жар в глазнице порой становится невыносимым.

Наконец наступает день, когда с лица снимают повязку, но медлят, не поворачивают меня к зеркалу. Я долго готовилась к этому моменту. И врачи, и родители старательно уходили от двух тем: Зинки и моего глаза.

– Ты только не расстраивайся, – тихо говорит Михаил Андреевич, мой доктор. – Пластика нынче творит чудеса. Да и когда окончательно заживет, будет выглядеть лучше.

– Пластика? – повторяю я осипшим голосом. – Но на пластику надо много денег.

– По квоте сделают все бесплатно, не волнуйся. Но реабилитацию придется самим…

– Показывайте уже!

Я сначала не узнаю себя в отражении. Это что за Квазимодо с торчащими короткими волосами, с красным лицом и страшным глазом? Набрякшее веко наполовину закрывает радужку.

– Нет! Нет! Это не я! – отшатываюсь от зеркала, убегаю в коридор.

– Варечка, миленькая, – несется за мной мама. – Пожалуйста!

Она обнимает меня и ведет обратно в перевязочную. Я ловлю сочувственный взгляд постовой медсестры. Санитарки, только что болтавшие у входа в палату, тоже замолкают и хватаются за ведра.

Я медленно приближаюсь к зеркалу, разглядываю уже себя без паники, оцениваю ситуацию разумом, не эмоциями.

Пострадала правая половина лица, потому что именно стой стороны стоял тлеющий мешок с известью. Кожа красная, но без ожога. Он пришелся на глаз и веки. Отек спадет, в этом я не сомневаюсь, но вот зрение…

– Почему я ничего не вижу этим глазом? – поворачиваюсь к Михаилу Андреевич.

– В этом вся и проблема, – вздыхает он. – Нужна операция.

– А что с веком? Оно поднимется?

– Трудно сказать. Но пока птоз сохраняется.

– Красавица! – пытаюсь быть ироничной и смелой. – А как Зинка себя чувствует? – спрашиваю его. – Поправляется?

За две недели пребывания в больнице меня ни разу не отвели к подруге.

– Варя! Нужно подписать вот эти бумаги, чтобы вас поставили в очередь на квоту, – не отвечая, подсовывает мне документы врач.

Кое-как зацепив ручку двумя пальцами, я выводу свою подпись.

– А Зинка как?

– Доченька, пойдем в палату.

Я ловлю уже привычный взгляд доктора, брошенный в сторону медсестры. Она мгновенно понимает сигнал и тянется за шприцом.

– Не надо лекарство! – выставляю я руки. – Говорите правду!

– Зина, – мама всхлипывает и отворачивается. От нехорошего предчувствия у меня сжимается сердце.

– Что Зина?

– Зина умерла.

Вот и сказаны самые страшные слова. Я отрицательно качаю головой, дергаюсь, хочу уйти в палату, спрятаться, но теряю равновесие и падаю плечом на дверной косяк. Вскрикиваю от резкой боли. Медики бросаются ко мне, помогают сесть.

– Не верю, – слова вылетают из горла с шипением. – Не верю. Вы все врете!

– Варя, сядь, – доктор сердито смотрит на маму. – Говорил же я вам, чтобы не торопились с такой тяжелой вестью.

– Пусть уж лучше узнает сейчас, пока в больнице. В поселке все будет намного труднее.

– Когда умерла? – я перебиваю спор взрослых.

– Почти сразу, – Михаил Андреевич переглядывается с мамой, будто спрашивает у нее совета: рассказывать дальше или нет? И наконец решается: – У тебя только кисти рук, а у нее почти все тело было покрыто расплавленной пластмассой. Семьдесят процентов ожога. Вот сердце и не выдержало.

– Но… как же так? Почем-у-у-у…

Кабинет вдруг плывет, начинает кружиться, все больше ускоряясь, и я проваливаюсь во тьму.

Из больницы я выхожу через месяц, и сразу же начинается судебный процесс. Нашелся предатель, свой же деревенский алкаш, который за мзду выступил свидетелем и заявил, что видел, как я бросаю камень в дорогую машину.

Артур Уваров и его приятели не появились на заседаниях, все судебные вопросы решала команда адвокатов. Эти люди, одетые с иголочки в брендовые костюмы, с холодной головой и железным сердцем робота вываливали аргументы, а мне им, кроме правды и эмоций, противопоставить было нечего.

В результате мне приписали и пожар, и телесные повреждения, и машину, в ту же кучу добавили вспышку отца. Жизнь, еще месяц назад казавшаяся радужной и полной планов, рухнула в один миг и превратилась в кошмар.

Мы продали дом и хозяйство, чтобы выплатить часть долгов, и переехали в столицу. Здесь у мамы была крохотную двушку в спальном районе, оставшаяся ей от бабушки. Родители сдавали квартиру жильцам, а теперь пришлось попросить освободить ее.

Потянулись унылые, полные боли и разочарования дни. Очередь на квоту мне пришла быстро, сделали операцию. Глаз спасти удалось, но вокруг него остались безобразные шрамы. Я не могла смотреть на себя в зеркало. Когда проходила мимо, зажмуривалась, потому что отражение пугало, начинались приступы паники.

Мама часто плакала, но как-то тихо, я слышала, как она всхлипывает в подушку, как отец ее успокаивает, но старательно делала вид, что меня это не касается.

Меня вообще все перестало касаться. Навалилось такое равнодушие, что захотелось расстаться с жизнью. Каждый день, лежа в постели, я обдумывала разные безболезненные способы.

Так проходит осень, за ней зима и весна. В один из теплых солнечных дней мама тихо стучится ко мне в комнату.

– Варя…

Я лежу в кровати и смотрю японское аниме, в последнее время это стало моим любимым занятием. Яркая, полная приключений, жизнь героев кажется такой далекой от реальности, что я невольно погружаюсь в нее с головой.

Я выключаю планшет, поворачиваюсь к маме.

– Слушаю.

– Варюша, ты куда хочешь поступать? – тихо спрашивает она.

– Никуда.

– Но… дочка… – мама судорожно вздыхает. – Не губи свою жизнь.

– Мне ее уже сгубили.

– Зря ты так, – мама тянет меня за руку, я нехотя встаю, и ведет к зеркалу. – Посмотри на себя: волосы отросли, вокруг глаза остались легкие шрамы. Длинная челка и очки их закроют. Никто даже не догадается, что у тебя есть проблемы.

– Нет.

Я высвободилась из рук мамы, легла и отвернулась к стене. Тут же вставила наушники и включила аниме.

– Ты такая у меня красавица, – доносятся последние слова.

«Красавица? Да она издевается? – вскипаю я и вскакиваю. – Чудовище!»

Но слова мамы неожиданно задевают. Я на цыпочках иду к зеркалу. Стою перед ним, закрыв глаза, и собираюсь с духом. За последние месяцы ни разу не посмотрела на себя открыто и прямо.

Наконец приподнимаю одно веко, в отражении вижу себя. Почти прежнюю, симпатичную девчонку, немного похудевшую, с потухшим взглядом, но обычную. Радость волной поднимается изнутри и будто светом озаряет комнату.

Я подхожу к окну. Совсем недавно прошел дождь, я слышала, как он стучал по подоконнику, видела, как капли потоками стекали по стеклу. А сейчас выглянуло солнышко, раскинулось радугой на горизонте, заиграло искристыми бликами на листьях и молодой траве, разбросало золотые монетки по асфальту.

И так хорошо становится на душе, так светло, что я кричу:

– Мам, пойдем в магазин!

С этого дня начинается мое возрождение. Мы с мамой выходим на прогулки, встречаем с работы папу, вместе готовим и убираем квартиру. Я вижу, как оживляются родители, и радуюсь вместе с ними.

Жизнь продолжается. Да, она полосатая, как зебра, и я надеюсь, что моя черная полоса подходит к концу.

Сегодня ночью во сне я опять видела Зинку. Она весело смеялась и звала меня на дискотеку. Я просыпаюсь в слезах, видимо, кричу. Перепуганные родители врываются в комнату.

– Что? Что случилось?

– Мам, пап, я хочу навестить Зину.

– Ох! Варенька! – родители растерянно переглядываются.

– Мама, я не смогу жить дальше, пока не попрощаюсь с ней по-настоящему.

Мама нехотя, но соглашается съездить в родной поселок.

И вот я снова стою на той остановке, где началась эта горькая история.

Воспоминания наваливаются с такой силой, что я хватаюсь за столбик остановки, чтобы не упасть. Хватаюсь и отдергиваю руку: все так же, как было прошлым летом. Все так же…

Бросаю испуганный взгляд на дорогу: а вдруг там стоит Мерс со спущенным колесом!

Но поток машин летит мимо нас, притормаживая у светофора. Ни одной знакомой не видно.

– Варя, что с тобой? – бросается ко мне мама.

– Все хорошо, – медленно выдыхаю через нос, как учил психолог, к которому я ходила весь год. – Норм.

– Опять твои детские словечки, – хмурится мама и тут же обнимает меня за плечи и широко улыбается. – В этом году поступишь в вуз, и начнется взрослая жизнь.

Взрослая жизнь…

Ох, мамочка! Ты не понимаешь, что мое детство закончилось, когда я встретила тех проклятых мажоров, а юность испарилась вместе с дымом пожара.

В автобусе я не сажусь к окну: почему-то совсем не хочется смотреть на дорогу и поток машин, бегущих по трассе. Так и кажется, что среди них мелькнет та самая Бэха, лобовое стекло которой я разбила. Родители взяли кредит, чтобы выплатить долг, насчитанный адвокатами, и я невольно испытывала чувство вины.

А еще больше меня злит, что мой поступок не спас Зинку.

Зинка…

Слезы наворачиваются на глаза, щиплют в морщинках шрамов. Я смахиваю их украдкой и вытаскиваю смартфон. Лучше слушать музыку, она хотя бы отвлекает от грустных мыслей.

– Привет бывшая соседка, – на остановке нас встречает папин друг дядя Павел. – Домой пойдешь?

Мы продали наш дом под дачу. Жильцы приезжали только на выходные и праздники, в остальное время дядя Павел присматривал за участком.

– Не могу, – отрицательно качнула головой мама и добавила тихо: – Душа на части рвется, там все такое родное.

Но я услышала, бросилась к ней.

– Мамочка, прости. Кто же знал, что так получится.

– Ну, хотя бы с Бруно поздоровайтесь. Да и Света сумку для кладбища собрала, хочет с нами поехать.

Дядя Павел взял к себе нашу собаку, потому что в городской квартире для сторожевого пса не нашлось места.

Мы идем по родной улице, я чувствую, как к горлу подкатывает комок, а проклятые воспоминания буравят мозг. Вот здесь, на углу меня догнал говнюк Тоха. А тут, в яме, скрипел гравий, это Арчи шел за мной. И сердце тогда стучало как бешеное и замирало, как только шаги мажора затихали.

Бруно бросается навстречу, как только дядя Павел открывает калитку. Пес скачет вокруг нас, взвизгивает, виляет хвостом. Я сажусь, обнимаю его за шею, вдыхаю знакомый запах, а слезы уже безудержно катятся по щекам.

– Ох, Варя, зачем мы сюда приехали? – всхлипывает и мама.

– Ну, буде, буде сырость разводить, – дядя Павел берет Бруно за ошейник и сажает на цепь. – Подожди нас здесь, дружок.

Мы здороваемся с тетей Светой, мама обнимается с подругой, а я все еще не могу прийти в себя от пережитого. Сижу возле Бруно и, пока соберутся взрослые, стараюсь отрешиться от мыслей, подавить эмоции. Впереди еще более страшное испытание, его надо выдержать до конца.

– Я возьму с собой Бруно, – говорю взрослым.

Дядя Павел оборачивается, смотрит пристально на меня и кивает.

– Боишься призраков прошлого? – неудачно шутит он.

– Паша! – хором вскрикивают обе женщины и косятся на меня.

Но я скала, гранитный монумент. Ни что не реагирую, настраиваюсь на встречу с подругой и жутко боюсь, что сорвусь, не удержу эмоции в узде.

Мы садимся во внедорожник соседа и трогаемся в путь. Я жадно прилипаю к окну. Уже немного адаптировалась к ситуации, все же в этом поселке прошло мое детство и юность. Но улицы будто вымерли, людей мало, а знакомых лиц и вовсе нет.

– Дядя Паша, а куда все люди исчезли? – спрашиваю будто невзначай, а сама замираю в ожидании ответа.

– Так, ты разве не знаешь? – он смотрит на меня в зеркало.

– Что?

Я вдруг напрягаюсь, даже руки леденеют.

– Умерла бабка Серафима. Сегодня ее похороны, все на кладбище.

– На кладбище?

Мороз бежит по спине, пробирает до дрожи, меня начинает трясти.

– Я же говорила, что не вовремя ты затеяла эту поездку, – шепчет мама. – Давай в другой раз навестим Зинку.

– Точно. Завтра, – дядя Павел разворачивает машину. – Завтра все столичные разъедутся, мы и побываем на кладбище.

– Нет, сейчас, – упрямо выдавливаю из себя я. – Второй раз я не соберусь.

– Что делать будем, Паша? – мама сжимает мою руку.

– Ну, в принципе, Зину похоронили на окраине, а бабке Серафиме нашли место в центре, не должны никого встретить. Едем?

– Д-да.

Мы приближаемся к кладбищу, и уже издалека я замечаю, что дорога заполнена машинами, словно весь поселок провожает бабку Серафиму.

– Пойдем через эти ворота, – предлагает тетя Света.

Мама крепко держит меня за руку. Мы шагаем мимо заросших травой старых могил, над головой шумят высокие березы, поют птицы, и такая благодать ложится на мои плечи, что я встряхиваюсь. Куда-то исчезают страх, боль, ужас, я чуть ли не бегу, так хочется встретиться наконец-то с Зинкой, рассказать ей, как я пережила этот год.

– Ой, кажется мы не одни, – тихо говорит дядя Паша.

Я поднимаю голову, приглядываюсь: у могилы стоит высокий парень. Вот он поворачивается…

Я смотрю остановившимся взглядом на широкую мужскую спину, а внутри творится кошмар. Мне кажется, что воздух вошел в мою грудь и остался там, разъедая ее ядом углекислоты.

– Варька, привет! Вот и ты! Откуда? – как сквозь вату доносится знакомый голос. – Ой, здрасте.

Я трясу головой, фокусирую зрение – Венька собственной персоной. И мгновенно выдыхаю, выгоняю из легких яд, наполняю их живительным кислородам. И такая радость заполняет грудь, что я бросаюсь к однокласснику с криком:

– Венька, – я всхлипываю. – Вень… тут Зинка лежит, да?

– Да, – приятель делает шаг в сторону, – Зин, к тебе подружка приехала.

Я смотрю круглыми глазами, и кажется, будто вижу могилу известной актрисы или певицы. Большой квадрат огорожен невысоким резным заборчиком из металла. Вдоль него сделан аккуратный цветник. Центр участка покрыт красивой плиткой. Сбоку стоит столик на одной ножке, за ним – скамья.

А в центре – памятник девушки в полный рост, знакомой девушки, такой родной и близкой. Ее платье шевелит ветерок, волосы лежат на высокой груди, а голова поднята, взгляд направлен куда-то вдаль. И девушка улыбается, словно приглашает всех насладиться красотой летнего дня и одной ей ведомой тайной.

И везде цветы. Не поминальные венки, не мертвые розы и хризантемы из бумаги, а именно живые цветы. Они стоят в корзинках, заполняют вазоны, а главное, нет ни одного вялого лепестка. Все свежее, будто сорванное утром на рассвете.

Я бросаюсь к девушке, беру за руку, но ладонь холодная и неживая. И этот холод бежит по моему телу, превращая в лед душу.

– Мамочки мои! – шепчу сдавленно. – Это что такое?

– Это? Не знаю, – отвечает растерянный Венька. – Сам в шоке.

– На годовщину смерти Зины установили памятник, – говорит дядя Павел и отодвигает Веньку в сторону. Он деловито проходит за ограду, ставит сумку с едой на скамейку, замирает на миг. Мы тоже застываем.

– Но откуда у Зининой мамы такие деньги? – тихо спрашиваю я.

– Известно откуда, – пожимает плечами тетя Света и начинает вынимать из сумки термос, контейнер с бутербродами, салфетки, полотенца. – Садитесь, помянем Зинаиду Аркадьевну. Пусть земля ей будет пухом.

Мне в руку суют стакан с чаем, а я даже не чувствую его: смотрю только на Зину, и душа разлетается на осколки. Там много хочется рассказать подружке, поделиться с ней планами на жизнь, расспросить о ее делах.

– Варь, – трогает меня тетя Света. – Иди, положи Зине на тарелочку.

Я недоуменно смотрю на блины, сдобренные медом, на конфеты.

– Но зачем они ей? – выдавливаю из себя.

– Традиция. Так надо. Иди, девочка, и тебе легче станет.

Я присаживаюсь возле постамента памятника, касаюсь ладонью ноги Зинки. И уже не отдает мрамор могильным холодом, мне чудится, будто тепло идет в руку.

– Прости меня, подружка, прости, – шепчу, давясь слезами.

– Варь, можно тебя?

Я вытираю мокрые глаза и встаю. Венька смотрит на меня пристальным взглядом. И выглядит он иначе, словно за год повзрослел, стал серьезнее. Строгая белая рубашка, черный блейзер, темные слаксы. Все модное, чистое и отглаженное. Нет растянутой футболки, рваных джинсов и стоптанных грязных кроссовок – прежнего прикида одноклассника.

Взрослые о чем-то тихо разговаривают, не обращают на нас внимания. Венька выходит за ограду, я иду за ним и постоянно оглядываюсь. Он нравился Зинке, не хочется обижать ее невниманием.

– Это кто поставил памятник?

– Арчи, внук бабки Серафимы.

При имени мажора я вздрагиваю, волна злости поднимается внутри, невольно пальцы сжимаются в кулаки.

– Откуда знаешь? – спрашиваю едва слышно.

– Всему поселку известно. Видели, как приехала машина с рабочими.

– Сволочи, сначала убили…

– Варь, он-то не виноват.

– Мажоры сейчас здесь?

Я оглядываюсь на огромную черную толпу людей, виднеющуюся вдалеке.

– Не видел, после того случая они не показывались.

– А отчего бабка Серафима умерла?

– От старости. Да и болела она. Тогда на юбилей дочь ей как бы прощальный подарок сделала.

– Подарок… – я горько усмехнулась. – Этот подарок загнал бабку в могилу раньше времени.

– Варь, плюнь ты на них! Зинку уже не вернешь, а тебе жить надо. Что дальше планируешь?

Я стою рядом с Венькой и не узнаю его. Передо мной не деревенский шалопай, а серьезный парень, от которого не пахнет ни алкоголем, ни сигаретами.

– Еще не решила. А как ты?

– Я поступать хочу в Москву. Уже вуз выбрал.

– Ты? В вуз? – я потрясенно окидываю взглядом Веньку, на миг даже забыв, где нахожусь.

– А что, сомневаешься во мне?

– Ты же ЕГЭ плохо сдал.

– Ну, это было в прошлом году. А в этом постарался.

– Вень, я не узнаю тебя.

– Да я и сам себя не узнаю. Но после того пожара будто что-то надорвалось вот здесь, – Венька положил руку на грудь. – Детство мгновенно из задницы вылетело. Я же хорошо рисую, вот хочу податься в архитектурный. Айда со мной.

– С тобой?

– Ну, да. Там разные факультеты есть. Ты везде пройдешь. Заодно и поддержим друг друга, все же не чужие люди. Как на это смотришь?

И я задумалась.

Слова Веньки откладываются в голове надолго. Я размышляю о них, когда выезжаем с кладбища, думаю в доме дяди Павла, ночью ворочаюсь, все не могу принять решение.

Утром, когда мы возвращаемся в столицу, я говорю маме:

– Я хочу поступать в вуз.

– Доченька, любимая моя! – мама прижимает мою голову к груди, я вижу, что она чуть не плачет от счастья.

Дома вытаскиваю аттестат об окончании школы, начинаю просматривать факультеты архитектурного вуза. Радует, что документы о сданных ЕГЭ действительны два года, но в то же время ставит в тупик: я раньше очень хотела заняться тележурналистикой, а сейчас это желание испаряется, как роса под жаркими лучами солнца.

«Чем же мне заняться? Чем?

Выбор останавливаю на дизайнере городской среды. Рисунок для поступления не нужен, а все остальное у меня есть.

Удивительное дело, но поступаю легко. Первого сентября с волнением стою перед зеркалом, прилаживая прядь волос так, чтобы скрыть шрамы на виске. Но все равно страшно. А вдруг все увидят во мне деревенщину?

– Готова? – папа заглядывает в спальню, удовлетворенно хмыкает и кивает на дверь: – Поехали, подброшу до вуза.

В машине набираю номер Веньки, от отвечает сразу, будто сидит и ждет звонка.

– Варь, готова?

– Д-да.

– Не дрейфь, я буду ждать тебя у фонтана.

Чем ближе мы с папой подъезжаем к университету, тем сильнее я нервничаю. Даже дышать трудно, настолько.

– Варюша, милая, – папа смотрит на меня в зеркало и улыбается. Вокруг его глаз лучиками разбегаются морщинки, а лицо становится добрым-добрым. – Тебе не из-за чего переживать. Ты у нас с мамой умница.

Слабое утешение, но все же я буду не одна, а с Венькой. Хорошо, что у меня есть Венька, хоть какая-то защита в совершенно чужом мире.

Я судорожно выдыхаю, даже не знала, что задержала в груди воздух, и смотрю в окно. «Да, я красивая и умная», – успокаиваю себя.

И сразу перед глазами появляется лицо Арчи и его жадный взгляд, которым он окидывал меня. Тело тут же вспоминает реакцию, которую выдавало на случайное прикосновение мажора.

Черт! Зачем я о нем вспомнила? Зачем? Этот урод остался в далеком прошлом.

Прочь из моей головы! Прочь!

– Варя, ты только не забивайся сразу в уголок. Во время встречи с куратором и группой однокурсников держи голову высоко и улыбайся. Улыбка поможет тебе справиться с волнением.

– Ага, – ворчу под нос. – А дрожащие губы и голос выдадут с головой.

– А ты приглядись к одногруппникам, наверняка тоже будут одиночки. Венька на твоем факультете?

– Нет, пап, он на архитектурном.

Машина делает разворот и въезжает на парковку института. Он находится в здании старинной московской усадьбы, выглядит солидно и богато, а стены цветом напоминают Зимний дворец.

– Т-а-а-а-к, – протягивает папа и оборачивается. А у меня появляется ощущение, что сейчас раздастся барабанная дробь, тело уже готово задрожать от сотрясения. – Ты готова?

Я киваю с секундной задержкой, новая волна озноба прокатывается по коже. Мы выходим из машины. Площадь перед вузом заполнена студентами. Они весело смеются, переговариваются, делятся впечатлениями о лете.

– Пап, ты уезжай, – вдруг встряхиваюсь я. – Мне надо самой, понимаешь…

– Варюша…

– Пап…

Я не смотрю на родителя, привстаю на цыпочки, пытаюсь разглядеть в толпе молодежи у фонтана длинную фигуру Веньки. И вдруг вижу руку, взметнувшуюся вверх. Я радостно отвечаю, оборачиваюсь, посылаю папе воздушный поцелуй и бегу к другу.

– Как ты? – бросается ко мне Венька.

– Нормуль. Мы сейчас куда идем?

– Сначала в вестибюль, нужно посмотреть план дня, наверняка есть какие-то мероприятия, потом надо найти наши аудитории. Я тебя провожу к твоей и побегу к себе. Давай договоримся, во сколько встретимся?

– Ну, сложно сказать, я не знаю…

Настроение поднимается, я чувствую, что радостное возбуждение, царившее вокруг, передается и мне. Хочется куда-то бежать, что-то делать, смеяться, веселиться, развлекаться.

Мы беремся за руки и вливаемся в поток студентов. Сначала первокурсников приветствует в актовом заде декан. Мы выслушали напутствие и побрели искать свои аудитории.

– Тебе сюда, – Венька показывает на дверь с нужным номером.

– А ты?

– Я пойду на этаж выше. До встречи.

Друг отпускает мою руку, и я сразу ощущаю ледяную пустоту, которая колоколом звенит внутри. Под этот мерзкий перезвони я вхожу в аудиторию. В школе я всегда выбирала второй стол: здесь не было под носом учителя, и в то же время я все хорошо слышала и видела. Сейчас поступила также.

Только сажусь, как рядом плюхается рыженькая девчонка. Она встряхивает короткими кудряшками и протягивает руку:

– Давай знакомиться, я Света.

– Варя.

Глядя на ее милое лицо, на нос, усеянный веснушками, я испытываю колоссальное облегчение, мысленно расслабляюсь и успеваю даже посмеяться над собой, что с утра была такой трусихой.

Нашим куратором оказывается совсем молодая педагог, она словно только что получила диплом об окончании вуза. Она мило краснеет, когда рассказывает нам о наших обязанностях, выдает нам студенческие билеты и зачетки.

– Все! Забыли школьные дни, – говорит Елена Сергеевна, звеня голоском. – У вас сейчас начнется совсем другая жизнь.

– От сессии до сессии живут студенты весело, – хохочет сзади мужской баритон.

Мы дружно оборачиваемся: за последним столом сидит, небрежно развалившись модно одетый парень. Его красивое лицо обезображено сейчас мерзкой ухмылкой.

– Выпендрился, мажор, – кривит губы Света. – Уж точно не учиться пришел.

– Представьтесь, молодой человек, – просит куратор, еще больше залившись краской.

– Ну, Антон Уваров, и что дальше? – фыркает парень.

Я резко складываюсь пополам, будто получаю удар под дых. Не могу сделать ни вдоха, хватаюсь за грудь, паника мгновенно затуманивает сознание.

Я сгибаюсь над столом, зажмуриваюсь, пережидаю удар боли. Панические атаки с некоторых пор проявляются у меня именно так.

А в воздухе эхо разносит одно слово:

– Уваров, Уваров, Уваров!

– Варя, что с тобой? – раздается над головой взволнованный голос соседки, а потом мозг пронзает крик: – Здесь человеку плохо!

Куратор бросается ко мне, студенты вскакивают.

– Все в порядке, – я выпрямляюсь. – Приступ уже прошел.

«Это однофамилец, – убеждаю себя мысленно. – В столице тысячи Уваровых, – я оглядываюсь, всматриваюсь в красивое лицо Антона и выдыхаю. – Нет, не похож на Арчи. Совсем.

– Все свободны, – радостно объявляет куратор. Посмотрите расписание. Завтра у вас четыре пары с перерывом на обед. Столовую все найдете, или показать?

– Найдем, – дружно выдыхает аудитория.

Все шевелятся, хотя поскорее свалить из вуза, чтобы отпраздновать первый день новой жизни.

– Ты сейчас куда? – спрашивает меня Света.

– Меня ждет у фонтана друг.

– О, у тебя парень есть?

– Нет. Он просто бывший одноклассник.

– Здорово, что поступила сюда не одна. Познакомишь?

Света хватает меня под руку и тащит к выходу. В коридоре я осматриваюсь, все еще не могу прийти в себя от шока, вызванного знакомой фамилией. И сразу вижу Антона Уварова. Он размашисто шагает впереди, о чем-то болтает с приятелями. Их трое, все высокие, стильно одетые и причесанные. Чувство дежавю накатывает волнами, мгновенно переношусь на год назади чувствую тошноту.

Я еще раз пробегаю взглядом по коридору – Арчи нет. Я, конечно, понимаю, что мой страх глупый и надуманный. Встретить его еще раз – это как прыгнуть в пугающую тьму, где нет ни дна, ни жизни. Но все равно волнуюсь.

– Ты ищешь друга? – оглядывается и Света. – А этот Антон – наглец! Если он так всегда будет вести себя на лекциях и семинарах, нас ждет та еще веселая жизнь.

– Ну, не мы де нарушаем правила, – дергаю я плечом.

– Не скажи. Группа – это коллектив. Из-за одного придурка могут наказать всех.

– Давай, не будем раньше времени переживать.

Говорю, а у самой сердце все никак не успокоится, чувствую аритмию. Нужно выпить таблетку. Срочно. Но не при всех же.

– Давай. Идем?

– А где здесь туалет?

– О, я знаю, где он, пошли.

Я умываюсь ледяной водой. К черту косметику! Не до нее сейчас. Я тайком от Светы проглатываю капсулу с лекарством, запиваю ее водой. Еще бы подавить тошноту, поднимавшуюся из желудка, но с ней смириться можно.

Мы выходим из института, и я сразу вижу Веньку. Он с кем-то разговаривает. Незнакомец стоит к нам спиной, крутит на пальце ключи от машины. Вот он хлопает Веньку по плечу, отходит в сторону, и приятель замечает нас.

И опять мне становится дурно, я невольно сжимаю локоть Светы.

– Ты чего? – пугается та.

– Норм.

Нет, так дело не пойдет! Я теперь на каждого высокого парня буду реагировать аритмией? Может, я рано решила начать новую жизнь?

Венька машет мне рукой.

– Хочешь, познакомлю? – я медленно вдыхаю, прислушиваясь к ударам сердца, поворачиваюсь к Свете.

– Давай, веселее будет.

– Девчонки, первый день надо отметить, – заявляет Венька.

Он благосклонно встречает новую подругу, окидывает ее с ног до головы взглядом, и хмыкает, как довольный кот перед тарелкой сметаны. Но Света воспринимает такое откровенное одобрение весело.

– Признавайся, как я тебе?

Она встряхивает кудряшками и кружится перед Венькой. Я невольно любуюсь ее задорной мордашкой, шальными светло-голубыми глазами.

– Я сегодня тусуюсь с отменными красотками, – смеется тот.

Он подхватывает нас под руки и шагает по площади к выходу. Мне становится легче. Подумаешь, есть в группе какой-то Уваров! Да, плевать на него с высокой колокольни!

– Да пошел ты, Арчи, в зад! – раздается за спиной крик. – Ты мне мамка, что ли!

Я будто получаю удар в спину и спотыкаюсь, чувствую, как вздрагивает Венька.

– Еще одно слово, и получишь в сопельник, – отвечает до боли знакомый голос.

Я замираю, останавливаюсь и медленно поворачиваюсь. Венька торопит:

– Девчонки, бегом! Там наш автобус.

Он берет нас за руки и тянет вперед, но я вырываюсь, оборачиваюсь. Синеглазый мажор стоит напротив Антона Уварова и держит того за грудки.

– Отвал-и-и-и…

Антон сбрасывает чужие ладони с плеч и шагает к парковке, но вдруг разворачивается и бежит к автобусной остановке.

– Стой, паразит! Мы не договорили!

Но Антон несется прямо на меня. Я не успеваю отскочить. Он толкает меня плечом.

– Свали, хип-хоп герла!

Я взмахиваю руками, пытаясь удержать равновесие, но тут сзади меня удерживают за плечи чужие руки.

– Простите, девушка, – кричит Арчи и бежит за Антоном. Но вдруг будто натыкается на стену, разворачивается и выдыхает. – Варя?

Я смотрю на Арчи неподвижным взглядом и, кажется, забываю, как дышать. Те же потрясающие глаза, та же улыбка, тот же красивый разлет бровей. И точно так же его харизма бьет наповал, словно и не прошло года, не случилось трагедии.

Я дергаю головой, набрасывая прядь волос на раненую сторону лица и глухо выдавливаю:

– Не подходи.

Выставляю перед собой руки и тут же прячу их за спину, на кистях тоже шрамы. Тогда делаю шаг назад, сталкиваюсь со Светой, ловлю боковым зрением ее распахнутый от удивления рот.

– Варя? Не думал, что встретимся… вот … так…

Но ни в голосе мажора, ни в его взгляде нет удивления, словно он разыгрывает представление. И ужасная мысль опаляет мозг: все подстроено.

Абсолютно все! Внезапное появление Веньки на кладбище, его изменившееся отношение к жизни, мое поступление в нужный вуз. Я чувствую себя мухой, попавшей в сети паука.

– Нет… нет… н-е-е-е-т…

Бегом несусь к остановке, возле которой как раз тормозит автобус.

– Варя, стой!

– Нет!

Я влетаю в салон, едва успеваю ухватиться за поручень, как автобус трогается. Смотрю в окно и вижу растерянное лицо Светы, сердитое Веньки и недоуменное Арчи. А на что он рассчитывал? На какую встречу? Думал, я все забыла и с разбегу брошусь к нему в объятия?

Задыхаюсь, не хватает воздуха, складываюсь пополам, в сумочке трезвонит телефон.

Я так долго не выдержу.

Не хочу!

Ненавижу!

– Девушка, да выруби ты свою мобилу! – рявкает кто-то сзади.

Я оборачиваюсь: щуплый мужичок смотрит на меня красными глазами и скалит рот. Лихорадочно лезу в сумку, смотрю на экран телефона: Венька.

– Я не хочу разговаривать, не звони мне! – отвечаю ему. – Вы все мерзавцы и предатели!

– Варь, погоди, не отключайся!

Я свапаю по экрану, а потом жму на кнопку отключения. Все! Оставьте меня в покое! От злости и тошнота, и головная боль проходит.

Вдруг горячее дыхание опаляет шею, мурашки бегут по коже, я отшатываюсь, стукаюсь лбом.

– Твою ж мать!

Короткий смешок сопровождает мое шипение. Оглядываюсь.

– Что, братец достал, хип-хоп герла? – ухмыляется Антон. – Он могет, маразота.

Нахал весело скалит зубы.

– Отвали!

– А что, может сварганим какую-нибудь мстю ему? Повеселимся.

Я отчаянно смотрю в окно, где там следующая остановка? И тут же ловлю взглядом знакомую Бэху. А в ней…

Я бросаюсь к выходу.

– Откройте дверь! Откройте!

– Нельзя! Здесь перекресток.

– Мне плохо! Я сейчас…

Наклоняюсь, хватаюсь за живот. Автобус резко тормозит у тротуара.

– Вот девки дуры! – кричит мне вслед мужичок.

Но я уже не слышу, бегу в ближайший сквер, несколько раз сворачиваю и замираю у высокой ограды: дальше дороги нет.

– А ты ничего, бегать умеешь, – догоняет меня Антон. – Куда несешься, хип-хоп герла?

Он стоит, тяжело дышит и смотрит веселыми глазами, и уже не кажется мерзким и противным. Обычный парень с незакончившимся подростковым бунтом.

– Отвали. Чего увязался?

Ищу глазами надписи, надо понять, где нахожусь.

– А ты почему сорвалась?

– Кто тебе Артур Уваров, говори!

– Ну, брат.

– Почему я никогда тебя не видела?

– Я тоже. А ты Арчи знаешь?

– Встречались, – отвечаю уклончиво.

Где же мы находимся? Куда меня ноги занесли? Включать телефон не хочется.

– Давно?

– Год назад.

– Ого! И ты с тех пор его ненавидишь?

– Да. Слушай, мы где?

– А хрен его знает! Сейчас прикину, – Антон открывает смартфон, смотрит на карту. – Придется выбираться из парка, чтобы вызвать такси. Из-за тебя остался без колес.

– Я не просила за мной бегать.

– Прикольно же.

Мы смотрим друг на друга и вдруг оба разражаемся хохотом. У меня так выходит напряжение, а Антону просто весело.

– Что за хип-хоп герла? – делаю шаг в сторону.

– А вот такая. Скачет, как блоха: прыг-скок.

Уваров низко наклоняется, я прямо перед носом вижу ухмыляющийся рот, и синие глаза, такие же, как у брата. Я сгибаю колено.

– Лучше не лезь! Иначе…

– Ха-ха-ха…

Уже не воюя и никуда не торопясь, мы выходим из парка. Антон рассказывает о себе. Он два года учился за границей, но там попал в неприятную историю, и отец вернул его в Россию.

– А почему поступил именно в Архитектурный институт?

– Так, Арчи здесь на последнем курсе. Батя хочет, чтобы он присматривал за мной. А ты почему сюда полезла, если так ненавидишь братана?

– Я не знала, что он здесь. Но еще не поздно…

– Что?

– Документы забрать.

– Ого! Да ты на всю голову стукнутая!

– Ну, какая есть.

– Но зачем? Просто игнорь засранца, и все.

– Не могу. Ненавижу так, что дышать трудно, стоит его только увидеть.

– Ого! Крутецки он тебя зацепил.

– Ага.

– Может, махнемся?

Антон протягивает мне свой телефон.

– Нет, не хочу.

Я вызываю такси, сажусь в салон, и тут меня толкают в глубину машины.

– Подвинься, я с тобой! – весело заявляет Антон.

– Убирайся!

Я упираюсь Уварову в бок, пытаюсь вытолкать его из такси, он хохочет.

– Молодежь, вы едете, или как? – ворчит водитель.

– Дяденька, давай-ка вперед!

Я жду появления Вари с нетерпением. Веньке удалось убедить ее поступить в мой вуз. Я даже не поверил в такое счастье, когда он мне рассказал. Я знаю, что весь год Варя провела в клиниках, что она в депрессии и лечится у психолога. Знаю, потому что сам нашел ей лучшего и убедил Варину маму довериться мне.

Мне было безумно стыдно за отца, который нанял адвокатов и решил вопрос с пожаром в пользу компании.

Узнав о вердикте суда, я бросился к нему в офис, ворвался в кабинет и застыл под множеством взглядов удивленных глаз.

– Выйди вон! У меня совещание! – показал на дверь отец.

Если бы он просто попросил вежливо… если бы. Пусть даже понес бы бред в защиту интересов компании, я бы стерпел, объяснил бы свои действия цивилизованно, не теряя ухмылки.

Но меня переполняли эмоции, и хамский выкрик родителя мне сорвал крышу: я бросился на родителя с кулаками. Он успел увернуться, все же тренажерка – его любимый вечерний досуг, а меня схватили. Тут же примчалась охрана. Мне скрутили руки и связанным оставили в комнате видеонаблюдения.

Батя появился через час, красный от бешенства. Я забрал подбородок: не собираюсь сдаваться, ни за что, и попер напролом.

– Батя, ты законченный мерзавец! Денежный делец. У тебя в голове калькулятор. Людей там нет!

– Все в-о-о-о-н! – батя стукнул кулаком по столу.

Охранники мгновенно выскочили из помещения. Они никогда не видели директора холдинга в таком гневе. Я тоже. Мне бы промолчать, остановиться, но меня уже несло с пробитыми колесами по скоростной трассе.

– Девочки пострадали из-за нас! – орал я. Из-за нас! Одна лежит в могиле, другая в больнице! А ты… ты…

Меня захлестывали эмоции. Если бы не веревки, стягивающие руки, я бы разорвал батю на части.

Отец рванул галстук, расстегнул верхнюю пуговицу, тяжело задышал. Я видел, как он сжимает кулаки.

– Собирай монатки и сваливай! – заявил он, выходя из комнаты. – Чтобы ноги твоей не было в моем доме, щенок!

– Он вообще-то и мой тоже, – огрызнулся я.

– Я все сказал!

Отец кинулся ко мне с занесенным над головой кулаком, но не ударил. Несколько секунд мы смотрели друг другу в глаза, и отец отвел взгляд первым. Ему потребовалось неимоверных усилий, чтобы сдержаться.

Мама встала на мою защиту, поэтому из дома я не уехал, хотя хотел, но с отцом вот уже год не разговариваю.

– Варя, Варвара, Вар-вар-вар… – катается имя девчонки на языке.

С утра караулю ее на парковке универа, прячусь за машинами, как идиот, чтобы не испугать ненароком, сердце колотится в горле от волнения.

– Придет не придет, придет не придет, – выстукивают его удары.

Не знаю, чего жду и зачем. Просто хочется увидеть, вымолить прощения, может, тогда смогу спать ночами без снотворного. На доверие не рассчитываю, на дружбу тем более. Хочу только поговорить, и все.

И чуть ее не пропускаю. Здороваюсь с одногруппниками и преподавателями, поворачиваюсь к остановке и замираю: со ступеньки автобуса соскакивает та, от которой у меня сходит с ума сердце и соляной кислотой выжигается нутро.

И словно не было разлуки в целый год, будто не расставались ни на миг. Все те же огромные глаза, пышные волосы, правда, меньшей длины, чем тогда. Жадно вглядываюсь в лицо, знаю обо всех ранах и повреждениях. Вытягиваю шею, но Варя склоняет голову так, чтобы прядь все время закрывала левую половину.

От напряжения скулы сводит.

Это не Варя, а безумная мания, одержимость, долбаная паранойя.

Мир мгновенно растворяется в тумане. Нет его. Только она плывет, не замечая меня и будто не касаясь земли, и машет кому-то рукой. А я стою, не шевелясь, словно меня молнией вколотило в асфальт, и, тяжело дыша, провожаю взглядом ту, которая никогда не будет моей.

Никогда!

А она еще кому-то машет.

Кому?

Перевожу взгляд и задыхаюсь от адреналина, бьющего в голову.

Венька!

Что б ему!

Зверь ворочается в груди. Не отдал ли я девчонку собственными руками этому деревенскому дурню, готовому за небольшую помощь предать одноклассницу? Не бывать такому!

Делаю шаг в сторону универа, но Варя и Венька уже смешиваются с толпой первокурсников и исчезают в актовом зале.

– Арчи, привет! – хлопает меня по плечу брат, и откуда только взялся! – Подбросишь, когда эта шняга закончится?

Он машет в сторону универа и кривится. Батя сорвал его с учебы в Англии, потому что Антоха увлекся девочками и тусовками и забыл, зачем туда отправился.

– Учеба для тебя шняга, балбес? – замахиваюсь, чтобы отвесить подзатыльник.

Но Антон ловко уворачивается, показывает мне средний палец и исчезает в коридоре.

Я остаюсь на площадке перед универом. Мне встречи с одногруппниками не нужны, последний курс, можно и прохлаждаться. Все равно сначала практика, потом уходим на диплом. Все. У меня есть месяц, чтобы наладить контакт с Варей.

Всего лишь месяц.

Я кручусь у фонтана, поглядывая на выход. Тоха и Виталя не покажутся здесь. Хотя приятелям удалось избежать уголовного расследования, родители им деревенскую выходку не простили.

Тоху после суда папаша посадил на голодный паек: отобрал карты и ключи от машины. Виталя и сам притих, не высовывается, его отец пригрозил, что отправит его батрачить в Сибирь на земли, отданные китайцам.

Черт! И когда же студентов отпустят? Поглядываю на часы, иду к входной двери и возвращаюсь: не хватало еще напугать Варю прямо в универе.

Ждать – самое невыносимое занятие, а когда при этом тебя ещё и отвлекают, вообще треш. Я извелся, боясь пропустить Варю, но первым выскочил Тоха. По его красному лицу сразу понял: опять с кем-то поцапался.

– Поехали! – крикнул брат мне на бегу и бросился к Бэхе.

– Я в извозчики не нанимался, – отвечаю ему, поворачиваюсь и боковым зрением ловлю Варю. Он как раз вышла из университета и стоит, оглядываясь.

Только дергаюсь к ней, но неугомонный братец загораживает обзор. Слово за слово, и мы сцепляемся языками. Тока с психу несётся по аллее, толкает студентку, она оборачивается и замирает.

– Варя? – вырывается у меня.

Дебил! Идиот! А кто же ещё? Столько времени ждать, чтобы так глупо брякнуть.

– Нет! Нет! – кричит она.

Я отшатываюсь, словно получил пощёчину.

И все!

Мир проваливается в преисподнюю. Больше нет универа, скандального братца, студентов. Есть только мы вдвоём.

Варя потрясена. Это я вижу по её растерянному лицу, по метаниям: она то бросается назад ко входу в универ, то бежит к остановке.

От нее фонит страхом и нервозностью. Считываю ее состояние по движению ресниц, по дрожанию губ, по ручке сумочки зажатой в побелевших пальцах. Я каждой клеткой души чувствую состояние девчонки, но почему?

Не нахожу объяснения, еще больше теряюсь и глупо брякаю:

– Варя…

Она вздрагивает, будто получает удар под дых, в глазах вспыхивает паника, смешанная с ненавистью. Варя вдруг смотрит на Веньку, потом на меня и срывается с места.

– Варь, ты куда? – кричит ей вслед Венька, потом поворачивается ко мне. – Чего стоишь столбом? Догоняй!

Я бросаюсь за ней, но она успевает вскочить в автобус, и в последний момент вижу в окне рослую фигуру братца.

Я несусь обратно, запрыгиваю в машину, Венька и ещё какая-то рыженькая девчонка забираются в салон сзади.

Я поворачиваю ключ, и послушная Бэха мчится вдогонку.

– Номер автобуса какой? – спрашиваю у Веньки.

– Триста три "б", но их тут как собак нерезаных шныряет, уверен, что найдёшь нужный?

Но искать не приходится: автобус застрял в пробке на светофоре, я лавирую между машинами, меняю полосы, но пристраиваюсь сбоку.

– Посмотри, Варя там?

Стараюсь не отрывать взгляда от дороги, чтобы какая-нибудь из машины не перекрыла обзор справа, там, где автобус.

– Ага, и брат твой там же.

– Твою ж мать!

И тут Варя замечает меня. Её лицо перекашивается, я вижу распахнутый в крике рот. Автобус вдруг виляет к обочине, тормозит у тротуара, а когда отъезжает, девушка исчезает.

Я начинаю метаться, но, как назло, с двух сторон Бэху зажимает плотный поток машин, никак не получается вырулить на нужное место.

– Там просвет! – командует Венька. – Влево, теперь вправо.

Когда наконец мне удаётся свернуть, девушки и след простыл.

– Да что б тебе! Все провалилось!

В ярости колочу кулаком по рулю, машина жалуется клаксоном. Венька тоже сидит, насупившись.

– Мальчики, а что происходит? – впервые подаёт голос рыженькая девчонка.

– Не твоё дело! – хором отвечаем мы.

– Арчи, не дури! Ты ещё не раз встретишь Варю в универе, – убеждает меня Венька.

Но я в уговорах не нуждаюсь, сам понимаю, что поступаю как последний идиот.

– Как хотите, – пожимает плечами кудряшка. – А Варя вышла из автобуса не одна.

– Что? – я резко разворачиваюсь на сиденье и сверлю взглядом девчонку. – Ты видела, куда она пошла? Почему не сказала сразу?

– Вы велели мне заткнуться, – заявляет эта мелочь.

Я секунду разглядываю ее. Симпатичная, минимум косметики, вьющиеся рыжие волосы подстрижены наподобие каре, но не лежат в прическе, а торчат во все стороны. Она мило морщит носик, покрытый веснушками и улыбается, но в ее улыбке вижу скрытую усмешку и еще больше завожусь.

– Проехали. Не хочешь говорить, проваливай! Вень, открой даме дверь.

– Мальчики, не злитесь. Давайте сначала познакомимся, – я стискиваю зубы до скрежета, мне эти левые знакомства до лампочки. – Меня Света зовут. Это Венька, а вы кто?

Она смотрит на меня бледно-голубыми глазами, а в зрачках чертики играют.

– Неважно! – брякаю я и выкатываю свой обычный вид, будто мне все фиолетово.

– Ну, значит и я ничего не скажу.

– Почему? – не выдерживает Венька, до этой минуты молча глазевший на нас.

– А вдруг вы сталкеры? – язвит рыженькая стерва.

– Не придумывай! – хмыкает Ванька. – Нас же с тобой Варя познакомила.

– Тогда почему она убежала от него, – Светлана показывает на меня пальцем, – как от огня?

Резонный вопрос. И как на него ответить? Но делиться проблемами с незнакомой малявкой не собираюсь. Я грозно хмурюсь и нависаю над девушкой.

– Говори, с кем вышла из автобуса Варя и куда свернула?

– Рядом с ней был мажор, Антон Уваров из нашей группы. О точно! – Света тычет в меня пальцем. – Он на тебя похож. Брат, что ли?

– Куда… они… пошли? – чеканя каждое слово, спрашиваю девчонку, хотя так и хочется сжать пальцы на цыплячьей шейке и придушить.

– В тот сквер.

Света показывает на близкий парк. Я выскакиваю из машины и бросаюсь в кусты.

Мы с Антоном сидим в такси, я киплю от злости. Ну почему Уваровы вечно попадаются на моем пути?

– Варь, ты не злись, – миролюбиво говорит младший Уваров.

Он легонько прикасается к моей руке, я вздрагиваю всем телом и отодвигаюсь: не могу преодолеть неприязнь, как ни стараюсь.

– Я не злюсь, – говорю сквозь зубы, а сама незаметно втягиваю воздух ноздрями.

– Сейчас мы тебя домой завезем, а я дальше поеду.

Антон смотрит на меня внимательно, но в его глазах вижу насмешку и еще больше завожусь. У братьев Уваровых одинаковый стиль общения с девушками.

– И зачем тебе это надо? Денег нет на свое такси?

– Есть. Но я забочусь о своей одногруппнице. Как никак это мой брат тебя довел до трясучки.

– Заботится он, как же! Заботилась кошка о мышке, да и съела.

Я отворачиваюсь к окну, в голове каша, мысли разбегаются в разные стороны. Что делать? Куда дальше бежать, если в многомиллионном городе я снова встретила мажора. Раз Арчи здесь, то и его дружки появятся скоро. Разве справлюсь я тогда с яростью?

– Слушай, а что между вами с Арчи? Брат никогда не зацикливался на девчонках, они на нем как груши вешались, едва успевал отмахиваться. И вдруг ты.

– Что я? – смотрю на Антона, прищурив глаза.

– Ну… обыкновенная. Только не бей меня! – он шутливо закрывается руками.

– А у него были другие?

– Конечно. Сиськи – во, – Антон показывает руками, – губы – во! Мозгов не наблюдалось.

– Вот сам и ответил на свой вопрос, – настроение неожиданно поднимается, брат Арчи не такой уж и мерзкий парень. – У меня мозги на месте.

– Так для этого дела мозги не нужны, там сознание отключается, другие части тела работают.

– Да ты пошляк!

– Ага! А мне нравится, что ты не обижаешься.

– Приехали! – водитель смотрит в зеркало заднего вида.

Я выскакиваю на улицу и захлопываю дверь.

– Отвезите этого юмориста, куда он попросит, – кричу водителю и сразу несусь к дому.

Только забегаю не в свой подъезд, из соседнего как раз выходит женщина с собачкой. Как только захлопывается входная дверь, прижимаюсь к ней и медленно выдыхаю. Ну, Варвара, попалась ты, так попалась!

Выжидаю несколько минут: потом осторожно выглядываю в окно – никого. Выскакиваю из подъезда и несусь домой. У себя в комнате наконец расслабляюсь. Что же делать?

А главная дилемма: забрать документы или дать отпор всем врагам.

Черт! Какое трудное решение!

Я вытаскиваю из вазы астру. Лепестков много, ошибиться сложно.

– Забрать, не забрать, забрать, не забрать, – бормочу себе под нос.

Наконец потрясенно смотрю на оголенный стебель, на последний лепесток в пальцах: «не забрать» означает он.

Ну, раз так распорядилась судьба…

Я решительно встаю, подхожу к зеркалу, разглядываю шрамы. Они еще розоватые и хорошо видны вблизи, но, если не приглядываться…

Идея вспыхивает в голове внезапно. Арчи оформил могилу Зинки, хотя не был непосредственно виноват в ее гибели. Он обработал Веньку, который убедил меня поступить в архитектурный вуз. И сам, главное, поступил.

Каким образом троечник сумел забраться так высоко? Наверняка не без помощи свыше. И этим божком-распорядителем судеб является, несомненно, Уваров.

А теперь он караулит меня и сделал все, чтобы я была ближе.

О чем это говорит? Думаю, о чувстве вины, которое не дает спать мажору. Вот на него и можно надавить по полной программе. Но справлюсь ли сама с эмоциями?

– Мама, – кричу в распахнутую дверь.

– Да, – отвечает она, выглядывая из кухни. – Как прошел первый день в вузе?

– Норм… нормально. Мама, когда у меня следующий прием у психолога?

– График висит у тебя над столом, посмотри.

Я разглядываю листок с расписанием. К психологу нужно наведаться завтра. Это отлично, радуясь, обвожу число красным маркером.

Завтра начну осуществлять задуманное и посмотрю, получится ли справиться с эмоциями. А если не получится?

Что ж, будем решать проблемы по мере их поступления.

Включаю телефон, смотрю журнал вызовов: пять пропущенных от новой подруги Светланы и семь от Веньки. Переживает, засранец, за меня.

– Так тебе и надо, предатель! – тычу пальцем в кнопку вызова.

– Ну, наконец-то! – слышу вопль в ухе и отодвигаю трубку. – Нельзя же так пропадать, Варюха! Я извелся весь.

– Ты о чем? – прикидываюсь наивной дурочкой.

– Твоя реакция на Арчи. Нет, я, конечно, все понимаю… но год прошел. Год! Можно просто вежливо поздороваться.

– Не понимаешь…

– Что? Ты о чем?

– Не понимаешь мою реакцию. Не дано.

Говорю спокойно, стараюсь не выдавать тот ураган, который бушует сейчас в душе.

– Варь, остынь. Наплюй ты на этого ублюдка и разотри.

– Уже наплевала, – отвечаю бодренько, хотя внутри все дрожит, и перевожу разговор на другую тему. – Ты хотел где-то отпраздновать начало учебного года. Знаешь интересные места?

– Э-э-э! – зависает Венька.

Его явно сбивает с толку моя непредсказуемая реакция.

– Еще Светку хотела позвать. Как ты смотришь на такое?

– В принципе, положительно. Можно в парк Горького. Или в Зарядье сгонять. Только я не местный, плохо знаю столицу. Предлагаешь втроем прошвырнуться?

– Зачем втроем. А мы Антона возьмем с собой. Он все злачные места знает.

– Это какого?

В голосе Веньки слышится настороженность и еще что-то неопределенное, будто он начал дергаться.

«Что, дружок, сделал стойку? – ухмыляюсь я, довольная произведенным эффектом. – Сейчас с докладом к своему мажорику побежишь?»

Связь Веньки с Арчи мне как раз на руку. Интересно посмотреть, как отреагирует старший Уваров на такой поворот событий. Примчится к месту встречи или, наоборот, не обратит внимания. Если не обратит, отлично! Буду развивать дружеские отношения с Антоном сколько смогу.

А если примчится…

Что стану делать в таком случае, не придумала, придется действовать по обстоятельствам.

– Антона, нашего со Светланой одногруппника. Он клевый парень, такой озорной и веселый, мне понравился.

Последнее предложение добивает Веньку. Тон его голоса меняется.

– Варь, ты сейчас не прикалываешься? – хрипит он.

– А в моем голосе ты слышишь насмешку? Нет дорогой, я абсолютно серьезна. Антоха еще и на колесах. Погоди, я ему сейчас позвоню. А ты Светку предупреди.

Я отключаюсь и выдыхаю. Сердце бешено колотится с груди. Первый шаг сделан.

Посмотрим, кто кого одолеет, господин Уваров – мерзкий мажор, говнюк и…

Правда, позвонить Антону оказалось не так просто: я же не взяла его номер телефона. Зато Света ответила сразу и согласилась прогуляться.

– Слушай, ты не знаешь, как связаться с Уваровым?

– Это с тем, что на понтах?

– Ага, с Антоном.

– Он давал кому-то номер, сейчас поищу.

Света организовала место встречи и назначила время, осталось не опоздать. И я бросилась собираться, долго прихорашивалась перед зеркалом. На улице стояла жара, словно лето не хотело сдаваться и решило напоследок ошарашить людей зноем, духотой и пылью.

Для выхода выбрала длинную белую юбку, короткий джинсовый топ, открывающий живот, и сумку в тон. Волосы намеренно убрала в высокий хвост и шрамы не стала замазывать тоналкой.

Пусть все смотрят!

– Варя, ты куда на ночь глядя? – отец откладывает газету и смотрит на меня поверх очков.

– Пап, ну какая ночь? Восемь вечера всего.

– Ты забыла, что случилось после того раза, когда ты также спорила?

– Сейчас все иначе. Я иду не одна, а с Венькой.

– Это с длинным оболтусом, сыном Дашки Колесовой?

– Да, с ним. И не оболтус он, поступил в тот же вуз, что и я.

– Не трогай девочку, отец, – заступается за меня мама. – Она впервые за год из дома выходит.

– Потому и волнуюсь. Ты смотри у меня, чуть что – звони.

Я вылетаю из дома и выдыхаю. Вернее, каждой клеточкой с наслаждением впитываю воздух свободы. Сама не понимаю, почему чувствую такой подъем. Может, у меня появилась цель?

Такси не вызываю, хочется проехаться на общественном транспорте, только в нем чувствуешь настоящую жизнь большого города. На улицах уже зажигалась иллюминация. Еще бледная, едва заметная, она постепенно будет разгонять сумерки и делать столицу яркой и нарядной.

Я разглядываю улицы города, а душа поет, заливается голосистой птичкой. Ворота парка вижу издалека. Мы договорились встретиться у них. Жадно вглядываюсь в толпу молодежи, которая разноцветным потоком втекает внутрь. Длинного Веньку и рыжие кудряшки Светланы замечаю сразу.

Стоп!

А кто стоит рядом с ними? Антон?

Нет, их четверо, один точно лишний.

Лишний?

Сказать, что я впала в панику, ничего не сказать. Я просто в ужасе. От хорошего настроения и боевого настроя не остается и следа. Не знаю, как реагировать. То ли пригнуть голову и проехать мимо, потом выйти на следующей остановке и вернуться домой, то ли следовать намеченному плану. Я не готова к такому повороту, появление Арчи захватывает меня врасплох.

Автобус тормозит на нужной остановке. Преодолевая нарастающую истерику, я встаю и иду к выходу. Пальцы дрожат, когда хватаюсь за поручень, и колени подгибаются, чуть не падаю со ступенек.

– Варя, сюда! – первой замечает меня Светлана.

Она машет рукой. Остальные оглядываются на ее крик. Задираю подбородок, делаю первые шаги. Воздух перехватывает в груди, кажется, еще чуть-чуть и задохнусь от недостатка кислорода.

– Здравствуй, Варя, – тихо говорит Артур.

Я стреляю в него взглядом и… проваливаюсь в синюю бездну, которая настолько завладела моей душой, что уже год не могу ее забыть.

«Иди прочь! – гоню наваждение. – Это враг! Ненавижу!»

Но Арчи вдруг весело подмигивает и лишает меня не только дара речи, но и возможности дышать. С трудом вырываюсь из гипноза, смотрю на приятелей.

– Куда мы пойдем?

Антон таращится то на меня, то на Арчи, и вдруг присвистывает.

– Э-э-э, – тянет он. – Бро, а мы тут не лишние?

– Ничего не понимаю. О чем ты? – Света хмурится.

– Ни о чем. Проехали.

– Варя, ты была на аттракционе «Полет», – Света берет меня под руку.

– Н-нет.

– Тогда программа такая, – она весело хлопает в ладоши. – Сначала идем на аттракционы, потом слушаем концерт, охлаждаемся в ледяной пещере и напоследок делаем совместное фото на Парящем мосту. А еще! Будем есть мороженое и перекусывать фастфудом. Мальчики, надеюсь вы нас угостите?

Я поражаюсь легкости, с какой Светлана осваивается с незнакомой для нее среде. Может, конечно, в душе волнуется, но внешне это совсем незаметно.

– А что за «Полет»? – осторожно спрашиваю я.

Болтовня новой подруги помогает мне прийти в чувство, за что ей безмерно благодарна. Я оглядывалась с любопытством, потому что несмотря на год жизни в столице, действительно нигде не была.

– Опаньки! Ты с Луны свалилась, Варь?

– С Солнца, – отвечает за меня Арчи и широко улыбается.

– Да пошел ты в… ад! – огрызаюсь я.

– Я там уже год живу.

– Эй, мы пришли веселиться! – фыркает Антон. – Нам ваши траблы ни к чему.

Он прав, я выдыхаю, пытаясь подавить раздражение.

– Я предлагаю начать с павильона «Купол». Там познакомимся с парком и его местами.

Мы принимаем предложение. Я стараюсь быть ближе к Свете. Мы идем впереди, а я между лопатками чувствую горящий взгляд Арчи.

Подруга хватает меня под руку и притягивает к себе.

– Слушай, а это что за парень к нам прилепился? – шепчет жарко, показывая взглядом на Арчи.

– Старший брат Антона. Урод!

Я отвечаю резко и зло. Само вырывается так. Долго сдерживаемые эмоции находят выход.

– Да ты что! Глаза разуй! От него же не оторваться.

– Вот и забирай себе, – я выдергиваю руку.

Чувствую, что краснею и оттого злюсь. Не только на Арчи. На всех. А он, как назло, постоянно крутится возле нас, заливается соловьем, рассказывая о парке.

Только я ни слова не могу разобрать. Его голос отзывается в душе как бесконечное:

– Бу-бу-бу.

Венька о чем-то спрашивает Свету, та отвлекается, оставив меня одну. Я тут же начинаю паниковать, делаю шаг в сторону, спотыкаюсь о бордюр и в последний миг понимаю: сейчас свалюсь.

И тут боковым зрением ловлю движение. Арчи выбрасывает руки, ловя меня, но теряет равновесие и падает. А я сверху…

Это случается так неожиданно, что я даже вскрикнуть не успеваю, как лежу на груди Арчи. Он крепко держит меня за талию, а сам морщится.

– Ты как? – спрашивает меня.

– Норм. Отпусти.

– Точно?

Он смотрит на меня пристально, а я будто парализована: этот человек действует на меня магнетически.

– Да.

Я упираюсь в грудь мажора, кто-то сзади подхватывает за талию и помогает встать.

– Ну ты и неуклюжая, Варвара, – ворчит Венька.

– Арчи, подъем! Ты чего разлегся?

Я слышу встревоженный голос сзади и оглядываюсь. Антон присел на корточки возле брата, а тот… молчит. Меня будто молнией простреливает. Бросаюсь к мажору. Он лежит, закрыв глаза, а из-под затылка растекается лужица крови.

– С-скорую! Вызовите скорую! – голос отказывается повиноваться.

Адреналин вспыхивает в груди, горячей лавой разносится по крови, руки дрожат, чувствую, еще чуть-чуть и грохнусь в обморок.

– Не кипишуй, Снежная королева, – со стоном хохмит Арчи. – у меня крепкая черепушка.

– Твою ж мать, Арчи! Угораздило же тебя.

Антон помогает брату сесть. Я стою рядом, от волнения сдавливает горло, ненависть куда-то испарилась, хочется плакать от отчаяния. Что за судьба у меня такая! Без происшествий и травм не обходится.

Я глазами нахожу скамейку.

– Пойдем туда.

Сама беру Арчи под локоть, ловлю удивленные взгляды друзей, но мне сейчас на них наплевать. Мажор пострадал из-за меня. Мне бы радоваться и злорадствовать, но ни злобной гадиной, ни бесчувственной тварью я никогда не была.

– Заботишься? – улыбается Арчи и морщится.

– Обычное милосердие. Я даже комару его окажу.

– Ну, я на комара не похож.

– Повернись. Ребята, посветите.

Я вытаскиваю влажные салфетки, Антон включает фонарик. На затылке у Арчи большая ссадина, он ударился головой о бордюр, когда меня ловил. Она все еще кровоточит, волосы пропитаны кровью, железистый запах бьет в нос и вызывает тошноту.

Я всегда боялась вида крови, но сейчас проглатываю панику, давлю ее на корню.

– Что там?

– Надо в больницу. Придется зашивать.

– Обойдусь, да свадьбы заживет, – смеется Арчи.

Но я вижу, что ему плохо. Он побледнел, сидит, качаясь.

– Поехали, я за руль! – кричит Антон.

– Не смей! Тебе нельзя.

– Я аккуратно, никто не остановит.

Разговор между братьями настораживает, но все подхватываются и, придерживая Арчи, идут к выходу. Я тороплюсь следом.

– Вас будто судьба все время сталкивает, – ворчит Венька.

– Вот пусть бы и держался подальше, – огрызаюсь я.

– Варь, может, уже помиритесь? Достало все!

Достало?

Я чуть не захлебываюсь от возмущения. Его, видите ли, достало! А как жить мне? как избавиться от гнетущего чувства вины перед Зинкой и ненависти к мажорам, которая сжигает нутро.

И не только от нее. Что делать, если Арчи снится ночами, а когда встречаю его, дыхание перехватывает и сердце колотится как безумное? Понимаю, что это наваждение, морок какой-то, в котором нахожусь уже целый год, но ничего поделать не могу.

– А тебя никто не заставляет буфером работать. Вали отсюда! – я толкаю Веньку в плечо. – Топай!

– Да что между вами такое? – бросается между нами Светлана. – Пришли вместе, вместе и уйдем.

Она демонстративно берет Морозова под руку, но делает шаг назад, словно пугается моей ярости. Подруга вообще в полном недоумении, она явно не понимает, что происходит. Приехали развлекаться в парк и тут же вляпались в неприятности.

Знакомая Бэха весело мигает габаритными огнями: Антон заранее отключил сигнализацию. Мы устраиваем Арчи сзади, места больше нет, поэтому мы со Светой остаемся на асфальте.

Антон хватает ключи бежит к водительскому креслу.

– Нельзя, – шепчет Арчи. – У кого есть права?

– Бро, прости, я пас, – разводит руками Венька.

Арчи смотрит на нас со Светкой, та отрицательно качает головой. Я пячусь. У меня есть права, получила еще в школе, но больше ни разу за руль не садилась.

– Варька, ты же можешь. Экзамен с первого захода сдала и лучше всех, – тут же сдает Венька.

– Если раз стал предателем, это на всю жизнь, – злюсь я. – Я по столице ни разу не ездила.

– Тогда вызывайте скорую, Тони нельзя за руль. Черт, голова кружится, поднять не могу. Я бы сам сел, – Арчи говорит с трудом. – А Тони – нельзя, поймают, окажется за решеткой.

– Ого!

Но радостный Антон уже заводит мотор Бэхи, он мягко урчит, словно приглашает в гости. Мелкий мажор забывает, что у него в салоне лежит раненый брат, забывает вообще обо всем, как одержимый наглаживает руль, чуть ли не целует его.

– Ключи отдай, – я протягиваю руку.

– Да ты гонишь? – Тони таращит глаза. – Чтобы я своего бро да в больницу не довез!

– Ключи отдай, – я не отвожу взгляда. – Ты хочешь его убить?

– Спятила! Арчи, скажи ей!

Но Артур молчит, кажется отключился. Антон выскакивает из машины и бросает ключи. Я сажусь на водительское сиденье, устраиваюсь, дрожащими пальцами завожу мотор.

Венька плюхается рядом.

– Я штурманом поработаю.

– А Света?

– Сама доберется.

Мы выезжаем со стоянки, я сразу врезаюсь правым колесом в бордюр и испуганно выпускаю руль.

– Да ты водила еще хуже, чем я! – вопит Антон.

– Тихо, малышка, не волнуйся, – говорит Арчи. – Попробуй еще раз.

Его голос неожиданно успокаивает! Дрожь исчезает, я делаю глубокий вдох и снова трогаю Бэху. На этот раз все складывается удачно.

До клиники добираемся через час. Как только я направляю машину в общий поток транспорта, на меня будто ступор нападает: еду тихо, соблюдаю все правила, но не хватает навыка, не могу одновременно рулить, смотреть за дорожными знаками, автомобилями и людьми.

Когда паркуюсь возле приемного покоя, чувствую, что спина мокрая от пота.

«И зачем мне это надо? – невольно крутятся в голове мысли. – Это ему месть за Зинку. Так ему и надо!»

Но не удается убедить себя, жалость оказывается сильнее мести. Я наблюдаю, как каталка с Арчи исчезает в пасти клиники, и чувствую гордость за то, что сумела преодолеть страх и панику.

Мы идем следом за мажором.

– Кто опекун раненого? – выкрикивает медсестра приемного покоя.

– Я, – поднимает руку Антон.

– Рассказывайте, что случилось.

Тони уходит, мы с Венькой стоим в растерянности, не знаем, что дальше делать. Праздничный день обернулся неприятностями.

– Кто здесь Варя? – кричит другая медсестра, выглядывая из бокса, огороженного шторами на кольцах.

– Я.

– Раненый вас зовет. Подойдите.

Я стою и не двигаюсь, в голове просто ураган бушует.

Он… зовет… меня…

Меня!

Ту, которую опустил на самое дно.

Ту, у которой из-за его друзей погибла подруга.

Ту, которая сама едва выкарабкалась из дерьма, потеряла все: дом, сад, соседей и даже собаку.

И я должна сразу примчаться, как комнатная собачонка?

Ярость бьет в голову. Я начала забывать, какая это мощная движущая сила. Пусть радуется, что не бросила умирать на дорожке парка, отвезла в больницу. Но ему и этого мало?

«Сволочь! Сволочь!» – я с силой сжимаю пальцы в кулак.

– Девушка, вы не слышите меня?

Вздрагиваю, поворачиваюсь на голос. Пожилой доктор протирает очки, его взгляд усталый и потерянный, как у всех близоруких людей. Мне становится стыдно своей безумной вспышки. Я медленно выдыхаю и концентрируюсь на разговоре.

– Я могу не ходить? – тихо спрашиваю врача.

– Это ваше дело, но парню плохо, а он, как я понял, пострадал из-за вас.

– Ничего не из-за меня! – я поджимаю губы. – Мог бы и не притворяться рыцарем на белом коне.

– Радовались бы, что встретили настоящего мужчину, готового и в огонь, и в воду, – доктор вздыхает. – А вот ему не завидую. Он бросается спасать девушку, сам получает травму, а вместо благодарности – капризы и презрение.

Теперь мне не просто стыдно – теперь я готова провалиться сквозь землю. Упрек справедливый, но, если бы доктор знал, что мне пришлось сломать в себе, чтобы сюда приехать, так бы не говорил.

Хочется оправдаться, сказать, что и я для Уварова много сделала, села, например за руль. Руки и ноги до сих пор дрожат, а в груди будто кисель колышется.

Но доктор уже заходит за шторку и исчезает из виду.

– Варь, сходи уже к Арчи. Ну, что ты упрямишься? – подталкивает меня и Венька – невольный свидетель разговора.

– Достали все! – буркаю я и шагаю к крайней шторке.

«Простая вежливость, не больше!» – убеждаю себя я и резко отдергиваю ткань.

– Чего тебе еще надо? – рявкаю сразу, чтобы не передумать. – Мне домой по…

И тут кидаю взгляд на Арчи, и слова застревают в горле. Он лежит, озаренный лучами светильника, и кажется бледным, как покойник. Но не цвет кожи ужасает меня – вокруг глаз мажора очками расползлась чернота. Прекрасная голубая радужка словно утонула в крови – это белки покраснели от лопнувших сосудиков.

– Варя…

Арчи протягивает мне руку, но я делаю шаг назад.

– Это что? – показываю дрожащим пальцем на его лицо. – Ты же упал и ударился затылком.

– Да, но твой крепкий лоб угодил мне прямо в переносицу и сломал ее. Так сказать, двойной удар.

– Твою ж мать!

– Ты умеешь ругаться? – в голосе мажора слышится смешок, но какой-то горький, словно сквозь боль и страдание.

– Конечно! Как все! Черт! Черт! Черт! – я стискиваю челюсти от отчаяния. – Зачем ты опять встал на моем пути? Зачем? Не видишь, что ли? Наши встречи приносят только проблемы и страдания.

– Я отношусь к столкновению иначе.

– И как же? Просвети тупую деревенщину!

– Зачем ты так, Варя. Я никогда не считал тебя деревенщиной. Наоборот, считаю тебя настоящей, цельной натурой. И вообще, мне кажется это странным.

– Что?

– Смотри, мы постоянно воюем, но в то же время испытываем притяжение друг к другу. Может, хватит войны?

Арчи смотрит укоризненно, качает головой и морщится. Меня будто волной холода окатывает. Жалость выползает откуда-то, а следом за ней и чувство вины поднимает голову, и оба, дружненько начинают топтать солдатскими сапожищами мой мозг.

Но упрямство сильнее доброй воли.

– Ты специально меня позвал, чтобы я увидела и оценила причиненный тебе ущерб? А следом выкатишь новый иск? Признавайся, уже вызвал, небось адвоката, а то и целую команду.

– Варя, ты опять за старое! Я предлагаю мировую.

Он снова протягивает руку внутренней стороной ладони вверх. Я смотрю на нее и делаю шаг назад.

– Разве? Какое же это старое, если ты сейчас, в этот момент лежишь на больничной койке!

– Это нелепая случайность.

Случайность…

Слово эхом звучит в голове. Так и слышу, как опера меня убеждают не подавать иск на мажоров, объясняя пожар случайностью. Самое поганое зло происходит именно тогда, когда есть случайность.

«О боже! – меня вновь окатывает холодным потом. – А с машиной-то все в порядке? Вдруг я ее повредила… случайно… и не заметила?»

Я выскакиваю из-за шторы и бросаюсь к выходу из приемного покоя.

– Варь, ты куда? – кричит вслед Антон.

Но мне сейчас не до него – главное, машина. Бэха стоит на том же месте. Я включаю фонарик и тщательно проверяю ее корпус. И, хотя точно знаю, что вела ее осторожно, столкновение с бордюром ржавым гвоздем сверлит душу.

– Да что с тобой? – запыхавшийся Тони хватает меня за плечи. – Что тебе сказал этот козел?

– Ничего, – я сбрасываю его руки. – Оставьте меня в покое! Вы… Уваровы… знаешь, где сидите? Знаешь?

– Ты чего, Варь? – Антон даже отступает. – Я хотел до дому тебя подбросить.

– Подбросить? А я потом буду выступать на суде свидетелем? – я уже кричу, растрепанные нервы сдаются без боя. – Ой, зачем свидетелем? Покойники в гробу лежат, а не по судам ходят.

– Варь, ты явно сбрендила!

Венька крутит пальцем у виска.

– Да пошли вы все в… зад!

Я убегаю. Нет, улетаю, будто подхваченная осенним ветром. Вот только его нет, и прохлады нет. Душный сентябрьский вечер мгновенно покрывает лоб потом.

Злые слезы текут по лицу, я их сбрасываю ладонью. Выскакиваю на проспект и будто спотыкаюсь: а куда дальше? Этот район мне совершенно незнаком. Теперь испытываю еще больший ужас. Как я сюда добралась? Видимо, и правда, спятила совсем, когда села за руль.

Я вызываю такси и больше ни с кем не разговариваю, хотя и Венька, и брат Арчи звонят неоднократно. Еще и Света достает меня. Понимаю, что просто спасаюсь бегством и новая встреча будет уже завтра, но ничего не могу с собой поделать.

Домой еду, а сердце не на месте. Спать ложусь, но ворочаюсь, поглядываю на экран телефона, вот-вот позвонят из полиции или адвокатской контры. Этот мажор не оставит меня в покое.

Но утро встречает радостно солнечными лучами. Они отражаются в зеркале и рассыпаются по полу радужными бликами.

В комнату заглядывает мама.

– Варюша, вставай, опоздаешь.

– Мам, нам никто не звонил?

– Нет.

– И не приходил?

– Нет.

– Ты кого-то ждешь? – настораживается папа.

Мы молча завтракаем, у меня кусок в горло не лезет, но приходится давиться яичницей только потому, чтобы у родителей не возникло еще больше подозрений.

– Предки, – наконец решаюсь я. – Как вы смотрите, если я заберу документы из вуза?

– Что? – теряется мама.

Папа отрывает взгляд от телефона и хмыкает:

– Вот я так и думал! – он смотрит на маму. – Не нравилось мне это поступление!

– Погодите! Вы о чем?

Теперь приходит очередь теряться мне. Эти недомолвки родителей, их намеки и переглядывание уже в печенках сидят.

– Да так. К слову пришлось, – тут же сдает позиции папка.

Но я уже завожусь. Конечно, признаться родителям, что хочу сбежать из вуза из-за мажора, я не могу, но почему они так на нем настаивали?

Подозрение из крохотного комочка теста начинает превращаться в настоящий каравай.

– Что не так с моим поступлением? Я послушала преподов, посмотрела расписание, предметы и поняла, что архитектура – совершенно не мое. Еще и рисунком много придется заниматься, а я не слишком люблю это дело. И зачем на уговоры Веньки поддалась?

– Варя, ты хорошенько подумай, – мама идет к плите, раскладывает по тарелкам яичницу, гремит приборами.

Мне внезапно становится стыдно. Это из-за меня рухнула жизнь родителей. Иногда мне кажется, что следователь прав, если бы я тогда не вернулась на дискотеку, ничего страшного и не случилось бы. Зинка осталась бы жива, родители не продали бы дом, а я не скрывала бы стыдливо шрамы от людей.

Бы да бы!

Одно условное наклонение.

Вздыхаю, отодвигаю чашку с недопитым кофе.

– Варя, надеюсь, ты еще хорошенько подумаешь, – мама поворачивается ко мне, в глазах блестят слезы.

Я срываюсь с места, обнимаю ее, целую в щеку. Сердце сжимается от боли, чувство вины выворачивает душу наизнанку.

– Обещаю.

В университет еду и все думаю, думаю, думаю…

Я же решила не паниковать, а бороться. Почему так быстро сдаю позиции? Арчи в больнице. Его еще неделю, если не больше, не выпустят. Может, попробовать?

Первая лекция неожиданно нравится. Я сижу одна, ни Света, ни Антон с утра не появились. После пары выхожу в коридор. Чувствую себя неуверенно. Мимо течет поток студентов. Они весело смеются, кричат, сидят на подоконниках и на полу, а я чувствую себя лишней и никому не нужной.

Черт! А так мечтала о такой жизни, когда жила в Данилове! А сейчас?

Мое решение не скрывать шрамы, сходит на нет. хочется занавеситься волосами, как японский хикикомори[3] и спрятаться в норку.

– Не подскажете, как пройти в секретариат? – останавливаю яркую блондинку с волосами, собранными в высокий хвост.

Девушка смотрит на меня удивленно, будто не понимая, с какой звезды я свалилась, и переспрашивает:

– Куда?

– В секретариат, – упавшим голосом повторяю я, уже жалея, что спросила.

– Нин, чего от тебя хочет этот желторотый цыпленок?

Через плечо перевешивается здоровенный патлатый парень. Его лицо в наколках отталкивает. В хрипловатом голосе слышится природное хамство, от которого мороз бежит по коже.

Я не могу противостоять таким типам, поэтому прижимаюсь к стене и испуганно оглядываюсь в поисках выхода.

– Севка, отвянь! – дергает плечом блондинка и пристально смотрит на меня. – Иди в тот коридор, потом еще раз сверни.

Я выдыхаю, бегу дальше, но Севка нагоняет в два прыжка и выставляет руку, загораживая проход.

– Слушай, а это не за тобой вчера братья Уваровы гнались?

Черт! И этот туда же!

Да эти Уваровы у всех как бельмо на глазу.

Рот от страха наполняется слюной. Я тяжело сглатываю, выдыхаю и прочищаю горло, чтобы ответить резко и решительно, но только блею, как растерявшаяся коза:

– Нет… я не знаю…

Блондинка тут же оказывается рядом.

– Точно! За ней. А я-то думаю, почему лицо такое знакомое? И эти шрамики.

Севка берет прядь моих волос и накручивает на палец так, чтобы освободить больную сторону лица.

– Ого! Да у нас тут инвалид – личико болит! Нинок, кажется, твоего хахаля на свежее мясцо потянуло, – Севка смешно шевелит ноздрями, будто принюхивается, и выдает: – Милосердием запахло.

Я дергаюсь, пытаюсь вырваться, хватаюсь за его руку.

– Пусти!

И вдруг пространство рядом со мной светлеет, и теперь Севка стоит, прижатый к стене, а пальцы Арчи сжимают горло мерзавца.

А за спиной мажора крутятся его брат и Венька.

– Отвали, приятель! – тихо цедит сквозь зубы Арчи. – Не твое собачье дело, на какое мясцо меня потянуло.

Он сейчас страшен. Лицо с темными кругами под глазами и распухшим носом далеко от той модельной внешности, которая год назад так потрясла меня. На лбу белеет повязка, голос хрипит. Но сейчас Арчи мне кажется обычным парнем, готовым встать на мою защиту, не раздумывая.

– Пойдем, – я тяну его за руку.

– Арчи, – с другой стороны подлетает Нина. – Зачем тебе девчонка с обезображенным лицом?

– Пошла вон! – рявкает мажор.

Он берет меня за руку, вытаскивает из толпы. Подбегает Светлана.

– Варь, ну ты даешь! Нельзя оставить тебя даже на пять минут.

Но Арчи отодвигает ее в сторону и почти бегом несется по коридору. Я едва успеваю за ним. На улице выдергиваю руку.

– Куда ты меня тащишь? Я на пару опоздаю.

– Нам надо поговорить!

Он снова хватает мои пальцы и бежит в сторону сквера. Я задыхаюсь, но тороплюсь следом. Надо так надо. Значит, пришло время.

Наконец мажор останавливается и поворачивается ко мне лицом. И я опять вздрагиваю: настолько оно обезображено сейчас, что сердцебиение невольно учащается.

– Говори!

Я первая отвожу взгляд, не выдерживаю прозрачной синевы, что льется из его глаз.

– Варя, я не враг тебе, поверь.

– Верю. Но Зинку к жизни не вернешь. Да и моя тоже сломана.

– Ты же понимаешь…

– Не понимаю.

Я упрямлюсь. Сколько раз себе твердила, что проблема не в Арчи, а в его приятелях, но все же: с кем поведешься…

– Я весь год места себе не нахожу, – тихо продолжает он и вдруг отодвигает прядь моих волос и спрашивает тихо: – Это от пожара?

И столько щемящей тоски звучит в его словах, что я отшатываюсь, словно от удара. Нет! Нельзя его жалеть, ни в коем случае нельзя!

– Не твое дело.

– Как раз мое. Варя, я понимаю, нет мне прощения, но можешь хотя бы ненадолго отпустить ситуацию?

– Ты предлагаешь забыть?

– Нет, что ты! Просто отпустить. Жить, учиться, наслаждаться. Если мечтаешь избавиться от шрамов, я готов помочь. Хочешь, прямо сейчас пойдем в клинику пластической хирургии?

Я смотрю на Артура и вижу отчаявшегося человека. Ничто не напоминает того заносчивого засранца, с которым столкнулась впервые год назад. Я вижу совершенно другого человека, убеждаю себя, что он изменился, но, увы, не верю ему, ведь всем известно, что люди не меняются.

И ничего не могу поделать с тем, что слова мажора падают на благодатную почву. Это усиливает и синий взгляд, который ощущаю постоянно на себе, и будоражащий аромат парфюма. С последним, правда, не могу определиться: захватывает он меня или вызывает отвращение.

Но предательница душа уже оттаивает, что безмерно злит меня.

Взлететь бы с места! Накричать на мажора! Остановить его! Но из горла вырывается лишь:

– Перестань! Оставь меня в покое, прошу.

Тихо. Сдавленно. Жалко.

Арчи замирает, но лишь на миг. Я бросаю на него взгляд и тут же отворачиваюсь: противостояние наших глаз вызывает такой энергетический обмен, с которым я не сталкивалась раньше.

– Х-хорошо, – наконец отвечает он. – Но…

– Никаких «но»! Я на лекцию.

Я вдруг чувствую силу, наполняющую меня, поэтому разворачиваюсь и иду обратно. Слышу за спиной шаги, чувствую между лопатками взгляд Арчи, но упрямо не оборачиваюсь.

У входа в сквер меня встречает встревоженная Светка. Она хватает под руку и тянет за собой.

– Мне Венька рассказал, что произошло между вами со старшим Уваровым. Какой кошмар! Варь, я так тебе сочувствую! Прости, что сегодня опоздала. Теперь ни на шаг от тебя не отойду.

У входа в универ Арчи нас нагоняет. Он трогает меня за локоть, я резко дергаю рукой.

– Варя…

– Не подходи ко мне больше, не попадайся на пути!

– Слышал, что она сказала? – закрывает меня собой Светлана. – И вообще, ты феноменальный придурок, Артур Уваров. Даже твой шальной братец лучше тебя! И мне пофиг, что ты звезда районного масштаба! Ты нам не нравишься! Уяснил? Отойди!

Светлана толкает мажора локтем в бок и протискивается в дверь. Я молча иду за ней следом. На паре только и думаю о нашем разговоре, не включаюсь в тему. От эмоций меня трясет, не могу настроиться.

Тайком вытаскиваю телефон и пишу Веньке:

«Не смей больше ко мне подходить, предатель!»

«Арчи очень просил помочь», – отвечает он.

«Помог? Доволен? Сводником решил поработать?»

«Варь, ты неправильно поняла».

«Да пошел ты! Если приблизишься хоть на шаг, заберу доки и уйду из универа. Усек?»

«Усек».

«И дружку своему это передай!»

Света толкает меня в бок.

– Ты насчет универа серьезно?

Я неприязненно кошусь на нее: думала подруга слушает лектора, а она подглядывает.

– Вполне. Всегда хотела стать журналисткой, а не дизайнером.

– Можно и совместить две профессии. Не руби сгоряча.

– Много ты знаешь.

– Да просто игнорь этих засранцев, и все.

– Я и хочу так, но не получается. Сами лезут.

– Забей! Плюнь и разотри! Хотя…

– Что?

С опаской поглядываю на лектора, но прислушиваюсь.

– Хочешь в выхи на тусу смотаться?

– Куда? – в горле внезапно пересыхает: любое упоминание о дискотеке или тусовке вызывает дрожь.

– С моей компанией. Мы собираемся с палатками отдохнуть у озера.

– Почему бы и нет. Давай!

Неделя пролетает спокойно. Относительно, правда, но без эксцессов.

Антон ходит на лекции через раз, машину Артура видела издалека, да и то на стоянке, а Венька затих, обиделся на меня. Даже не здоровается при встрече, хотя мы учимся на одних и тех же лекционных аудиториях, а некоторые предметы даже пересекаются.

Я все больше узнаю новую подругу. Света оказалась веселой и смешливой девчонкой. Она легко идет по жизни, не придает значения мелким неудачам, чего как раз не хватает мне, и очень напоминает Зину мыслями и желаниями.

– Я в универ хожу только для того, чтобы найти себе жениха, – заявляет она на третий день учебы.

Мы сидим в автобусе, глазеем на пассажиров и прикидываем, кем они могли бы быть.

– Странный выбор универа для этой цели. Почему не полицейская академия или не технический университет? Например, та же Бауманка.

– Ну, во-первых, архитекторы – люди творческие с большим потенциалом. Это и строительство, и дизайн, и частные проекты. Во-вторых, здесь много учится богатеньких сынков, папаши которых имеют свой раскрученный бизнес.

– Ты рассуждаешь как недалекий человек, – хмыкаю я.

– А я и есть недалекая с очень приземленными планами, – смеется Света. – Моя мама работает в кафе поваром, а батя чинит обувь. Самый что ни на есть рабочий класс.

– Ничего в этом постыдного нет.

– Достало все! Эти шмотки с рынка…

Света дергает себя за рукав.

– Нормальные шмотки, я думала даже, что брендовые.

– Ага! Брендовые. Сшитые в подвалах китайскими аборигенами.

– А сумочка? Разве она не от Гуччи?

– Реплика. Правда, хорошая. У нас же встречают по одежке.

Я оглядываю себя. Обычные вещи из соседнего торгового центра. Модные, но недорогие и удобные. Никогда не заморачивалась тряпками.

– Да ладно тебе! Ты хорошенькая, найдешь себе отличного парня.

– Вот я и ищу. Раз братцы Уваровы отпадают, придется заняться другими.

– А ты на них глаз положила?

Какое-то неприятное чувство рождается в душе. Везет мне на щучек местного розлива. Сначала Зинка, теперь эта девчонка.

– Ну, хотела сначала с Тоником замутить, но раз пошла такая пьянка… – Света поворачивается ко мне. – Ты не забыла, в субботу едем на пикник.

– Нет.

Я смотрю в окно. Теперь уже сомневаюсь в своем решении, нехорошее предчувствие зреет внутри. Вдруг между машин мелькает знакомая Бэха. Напрягаюсь. Неужели Арчи следит за мной? Это уже переходит все границы!

Машины останавливаются на светофоре, и я расслабляюсь: за рулем совсем другой человек.

«У тебя паранойя, девушка! – пилю себя мысленно. – Забудь о нем!»

Вещи для поездки готовлю с вечера. Мама радуется, активно помогает мне. Даже сбегала в соседний магазин спортивных товаров и купила спальный мешок и коврик для палатки.

– Мам, это всего на одну ночь. Зачем тратиться? – возмущаюсь я, выкладывая лишние вещи из рюкзака. – Я не потащу эту тяжесть.

– Ты же говорила, что за тобой заедут друзья.

– И все равно.

– Варя, ты точно хочешь ехать? – спрашивает папа.

Он читает любимую газету, не признает гаджеты, будто они искажают новости. Вот и сейчас откладывает в сторону прессу, снимает очки и, подслеповато щурясь, протирает стекла салфеткой. Он делает так всегда, когда волнуется.

В его голосе звучит тревога, которая невольно передается и мне. А еще меня мучит чувство дежавю, словно опять произойдет что-то из рада вон.

«Не думай о плохом! Не думай! – приказываю себе, крутясь в постели.

Но сон убегает от меня, как от огня, как только закрываю глаза, сразу вижу Арчи, но не наглецом, который преследует меня, а милым и симпатичным парнем.

«Почему? Почему ты сидишь в моей голове?» – злюсь, колотя кулаками подушку.

Светлана заезжает за мной рано утром. Она звонит в дверь, здоровается с родителями и сразу располагает их к себе широкой улыбкой и веселыми глазами, из которых будто льется лучиками солнечный свет. На такое обаяние невозможно не ответить улыбкой.

И родители улыбаются, просто светятся от счастья, что их замкнутая дочь наконец-то начинает выходить в люди.

– Не волнуйтесь, доставлю Варю в целости и сохранности, – смеется Светлана, сияя глазами и ямочками на щеках.

Сплошная милота и кавайность. Она подмигивает мне, а я вижу в ее подмигивании что-то пошлое, потому напрягаюсь.

«Успокойся! Все будет хорошо!» – твержу себе, спускаясь по лестнице.

Но на крыльце вдруг останавливаюсь, не могу сделать ни шага. Чувство надвигающейся беды буквально сводит с ума. Света, заметив мою нерешительность, берет меня за руку и подводит к машине.

И тут первый звоночек раздается в душе, я резко торможу. В салоне вижу двух незнакомых парней.

– Это кто? Я не поеду.

– Не узнаешь? Севка Бессонов, он к тебе еще в коридоре приставал, а второй – его друг.

– Я с этим козлом не поеду!

– Он нормальный парень, – горячий шепот Светы ожег мое ухо. – Тогда просто за подругу заступился. Нинка два года сохнет по старшему Уварову, а тут появляется малолетка, за которой Арчи сам бегает.

– Мальчики, салютики!

Света делает приветствие пальчиками.

– Доброе утро, – выдавливаю я из себя.

– Девочки, садитесь.

Севка выскакивает из машины и придерживает для нас дверь. Света забирается первой, я за ней. Второй парень сидит в пассажирскому кресле рядом с водителем и лишь кивает на приветствие. Он не поворачивается, я не вижу его лица, но по очертаниям фигуры ни на кого из знакомых не похож.

Севка садится за руль, смотрит на меня в зеркало.

– Варь, ты прости меня за наезд в коридоре. У меня с Арчи траблы, вот и на тебя налетел, думал, ты его краля.

И опять сквозит в тоне его голоса природное хамство, словно он не может не говорить гадости. Вроде бы извиняется, а на деле…

Я морщусь, но Севка так широко и призывно улыбается, что отвечаю в ответ.

– Я Глеб, – поворачивается его приятель и протягивает в проход широкую ладонь.

От холодного его взгляда я леденею, мороз бежит по спине.

– Варя… – представляюсь и я с тоской смотрю в окно.

Мимо мелькают пригородные селения, небольшие сады, поля. Через полчаса Севка направляет машину на боковую дорогу, которая через несколько километров сменяется на грунтовку.

Светлана весело болтает с приятелями, я молчу, напряжение давит на грудь, рождает тревогу. Мне не нравится этот пикник, я жалею, что поддалась на уговоры подруги.

«Расслабься, – успокаиваю себя. – Перестань видеть вокруг одних врагов!».

– Варь, Варь, смотри!

Света толкает меня в бок, я оборачиваюсь и задыхаюсь от восторга. Машина выезжает из леса на большую поляну у озера. Оно залито светом, поверхность воды искрится, солнечные зайчики играют в догонялки от каждого всплеска волн или порыва ветерка.

– Какая красота! – невольно срывается с моих губ.

– Это еще что! – подмигивает Севка. – Чуть дальше целая плантация кувшинок. Девчонки, хотите мы вам их нарвем?

– Нет! – хором выдыхаем мы и смеемся.

– Такую красоту нельзя портить, – грожу пальцем я.

Атмосфера расслабляется, комок тревоги в груди рассасывается. Я выхожу из машины уже совсем в другом настроении. Пока мы осматриваемся, приезжает еще одна машина. Из нее вываливается толпа веселых однокурсников, среди них я вижу Антона Уварова, Веньку. Будто специально все собрались.

– Ну, успокоилась? – Света обнимает меня за талию. – Видишь, все лица знакомые. А на Сеньку и его приятеля не обращай внимания. Пойдем, прогуляемся вдоль берега.

– А как же палатки, вещи?

– Ты хочешь колышки забивать?

– Нет.

– Вот и ладно.

Мы гуляем по пляжу, осматриваемся, очень хочется искупаться, но переодеваться перед чужими людьми неловко. Возвращаемся к месту стоянки, когда мужчины уже поставили палатки, разожгли костер, начали готовить шашлыки. Севка вытащил гитару и сел на бревно, перебирая струны.

– Девочки, эта палатка для вас, – подходит к нам Венька. – Ваши рюкзаки уже там.

– Пошли устраиваться.

Мы весело готовим спальные места, переодеваемся и все же бежим купаться. Плещемся в воде не меньше часа.

– Как здорово! – отфыркивается Светлана вытирая полотенцем рыжую копну кудряшек. – А ты ехать не хотела.

Я киваю, но отчего-то появляется неловкое чувство, что за мною кто-то наблюдает. Я оглядываюсь: все заняты делом. Венька носит хворост из леса, Севка оставил гитару и нанизывает мясо на шампуры, Антон и Глеб лениво перебрасываются мячом на пляже.

– А ты ничего, малышка! – слышу сзади грубоватый голос и вздрагиваю. Поворачиваюсь: за спиной стоит Глеб и подкидывает на ладони мяч.

– Т-ты о чем? – хрипло спрашиваю его я.

Чувствую, как щеки заливает краска, и стою, прикрывая полотенцем грудь.

– О фигурке. Как статуэтка балерины. Талия, ножки, попка…

– Вали отсюда, пошляк! – набрасывается на него Светка. – Мы приехали отдыхать, а не выслушивать эти твои…

Я с тоской смотрю в сторону грунтовки, которая теряется в лесу, и с трудом подавляю желание сорваться с места и побежать.

– Глеб, хватит пугать девчонок! – рявкает подбежавший Антон. Я ловлю его встревоженный взгляд, брошенный в сторону леса. – Иди, лучше Севке помоги.

– Сам справится!

Глеб швыряет мяч в воду и с разбега ныряет в озеро сам.

– Варь, ты его не бойся, – успокаивает Тони. – Если что, зови меня.

– Я домой хочу, – шепчу себе под нос.

– Да ладно тебе! – Светка обнимает меня за плечи. – Не обращай внимания. Здесь Венька и Антоха.

– Я им не доверяю.

– Девочки, – зовет нас Севка, – пора накрывать на стол.

Мы со Светой быстро переодеваемся. Я все еще не могу успокоить бешено бьющееся сердце, настороженно оглядываюсь по сторонам.

– Ты так напряжена! – Света разминает мои плечи. – Варь, я все понимаю, у тебя уже была сложная ситуация в жизни, но пора двигаться дальше. Расслабься и получай удовольствие от чудесного дня, озера и вкусной еды.

– Надеюсь, водки не будет?

– Мы договаривались, что парни только пиво возьмут с собой. Башляет Антон.

– У него так много денег, что он может всю компанию угостить?

– Мажор же. У бати строительный бизнес, потому и оба сына в архитектурном.

Ее слова меня не успокаивают, но немного примиряют с действительностью. И в самом деле, чего я завелась?

Мы достаем из сумок пластиковую посуду. Шашлыки так призывно пахнут, что мой желудок отвечает голодной песней.

– Сколько нас? Раз, два, три, – считает Света.

– Ставьте еще тарелки, – кричит Венька.

– Для кого? – спрашиваю я, а сердце пропускает один удар.

Я зябко повожу лопатками, мне кажется, будто кто-то вогнал между ними гвоздь и медленно поворачивает. Оглядываюсь – никого. Что за чертовщина?

– Ты чего вертишься? – замечает мою нервозность Света. – Или ждешь кого-то?

– Нет. Странно все как-то.

– Почему?

– Нас четверо первокурсников. Мне непонятно, что делают с нами остальные?

– Да не все ли равно? Гордись, что тебя пригласили на тусовку старших.

Еще и этот… Глеб…

– Боишься, что он на тебя глаз положил? – смеется Светлана.

– Не боюсь, но все же…

– Да, сворачивай на двадцать пятом километре, – доносится голос Веньки.

Я поднимаю голову. Приятель разговаривает по телефону и яростно жестикулирует, будто его пасы руками кто-то может заметить.

– Кто приедет? – спрашиваю Веньку, – Когда он отключается.

– Увидишь, – подмигивает он.

Неужели Арчи?

Мои чувства раздваиваются. С одной стороны, совершенно не хочу видеть сейчас мажора, а с другой, отчего-то понимаю, что с ним мне будет намного спокойнее.

Я улыбаюсь.

Эта неделя кажется мне адом. Постоянный контроль врачей, уколы, таблетки, отвратительное питание. Отец из вредности отказывается мне оплатить вип-палату, поэтому приходится делить ее с соседями, двумя ворчливыми стариками.

Но больше всего меня волнует Варя. Наверняка она переживает, ситуация словно повторяется. Родители могут решить, что это она виновата в моем состоянии, а предугадать реакцию бати невозможно.

Я сбегаю из клиники, чтобы поговорить с Варей.

– Посмей только сказать предкам, почему я получил перелом носа и сотрясение! – пригрозил я брату, когда еще лежал в больнице.

– И что будет? – хохочет он. – У тебя с Варюхой знатные траблы. То ты ее, то она тебя.

– Да пошел ты! Ты же знаешь родителей. Они девчонку и ее семью сотрут с лица земли.

– Лады, не парься! – Тони треплет меня по плечу.

Прямо братские объятия, хотя мы всегда были больше соперниками, чем близкими людьми. Но и ему нравится Варя, я вижу, как он не сводит с нее глаз, и каждый раз завожусь и едва сдерживаюсь, чтобы не начистить Антохе ряху. Чуть-чуть подправить фас и анфас.

Не знаю, что творится с моим внутренним миром, но в нем будто поселилась еще одна личность – Варя. Она занимает все мои мысли и чувства. Я каждый день усилием воли держусь, чтобы не сорваться и не оказаться где-то рядом с ней.

Эти чертовы глаза в пол-лица, эти вьющиеся волосы, эти (будь я проклят!) шрамы на виске и вокруг глаза, это поведение испуганной лани, особенно когда она видит меня и начинает метаться. Вся ее сущность ввинчивается в меня, парализует волю.

Но иногда я теряюсь от ее взгляда. Он прожигает до нутра. Принимая встречный огонь, не сдается, хотя и знает, что слабее меня. Я задаюсь вопросом, что будет, если чертов язык девчонки, изрыгающий проклятия каждую секунду, окажется у меня во рту? Он обязательно ужалит. Такова натура Вари. Но мне-то пофиг.

А когда Венька или Тони прикасаются к ней, пытаются приобнять или заглянуть в лицо, я чувствую такой ураган эмоций в душе, что готов убивать.

«Она странная. И вовсе не красивая», – убеждаю себя, но сам не верю этому.

Слишком дикие ощущения возникают в груди, когда Варя рядом. У меня ускоряется дыхание, сердцебиение становится как у бегуна марафона, скручивается желудок, а низ живота опаляет жаром.

Хочется защищать, оберегать, прятать, закрывать ее своим телом. И еще многое чего хочется, о чем боюсь произнести вслух, чтобы не выдать свои чувства. И лишь ночами кручусь в постели, мучительно выгоняя ее образ из головы и души.

– Ладно, не хочешь лечиться в клинике, лежи дома, – заявляет мне батя. – И ни шагу из комнаты, пока не уберешь это безобразие с лица!

Он показывает на мое обезображенное синяками и отеками лицо. Отцу невозможно доказать, что мои травмы – чистая случайность. Он решил, что на меня напали конкуренты.

– Я хочу ходить в универ.

– Ты нас за дураков держишь? – вспыхивает и мама. Она солидарна с отцом в плане наказания. – Четыре года тебя учеба не волновала. Откуда сейчас такой интерес проснулся?

– Последний курс.

– И что? Все равно диплом отец уже купил.

Оба родителя стоят рядом с непреклонными лицами, а мне не хочется объяснять им, почему мне так важен универ. Ни одному аргументу не поверят, ни одному доводу. Для них история с селе Давыдове закончилась уже давно.

Но не для меня, увы!

– Зачем? – я вскакиваю от бешенства. – Я и сам не дурак! Что обо мне теперь все подумают?

– Сам ты только в неприятности попадаешь, – обрубает резким жестом мои возражения отец. – Сказал, сиди дома, значит сиди!

Отец выходит, хлопнув дверью так, что дрожит вода в стакане. Мама подходит ближе, ласково гладит по голове.

– Артур, вспомни Давыдово. Сколько там неприятностей возникло из-за твоих друзей. Еще и мама не пережила, – она отворачивается, прикладывает пальцы к нижним веками, чтобы не дать слезам испортить идеальный макияж.

– Мам, ну сколько можно об этом?

– Ты понимаешь, что всю жизнь помнить будешь? Вот как посмотришь на портрет бабушки, так и вспомнишь.

Мне на портрет смотреть не надо: перед глазами и так бесконечный упрек в образе Вари. Ни забыть ее не могу, ни переключиться, ни рассказать о том, какие эмоции меня переполняют.

– А ты подумала о пострадавших девушках? Одна погибла, а по второй отец будто дорожным катком проехал, хотя Варя не виновата была.

– Ты помнишь, как ее зовут? – мама пристально смотрит на меня.

– Конечно.

– Это та дерзкая девчонка, которую ты обслужить мороженым не мог? Я уже тогда заметила, что между вами искрит. Сын, ты не влюбился случайно?

– В кого? В Варю? – изо всех сил напускаю невозмутимый вид, чтобы не дрогнуть лицом. – Да я чувствую себя виноватым за случившееся. Неужели не понимаешь? Это я притащил в Давыдово приятелей, я не удержал их похотливые стручки в штанах!

– Артур! Как грубо!

– Ладно, мам, проехали, – тяжело вздыхаю и прикрываю глаза веками, делая вид, что устал от бессмысленного спора. – Сижу дома. Но только одну неделю. Только…

Лучше сделать предкам маленькую уступку, иначе…

Меня волнует… очень волнует…

Нет, не так!

Я схожу с ума, что батя узнает правду и, не разобравшись, опять наломает дров.

– Что, сынок?

– Мам, это действительно была случайность. Мы гуляли в парке с пацанами, я споткнулся. Останови батю, не надо расследования проводить. Я просто боюсь последствий. Как с Давыдовым было.

– Я поговорю с отцом, обещаю.

Отец не успокаивается и приставляет ко мне сиделку – большую и грозную медсестру, которая перевязывает раны, делает уколы и охраняет меня, как Цербер ворота ада.

Несколько дней веду себя как примерный сын: ем с семьей, не перечу, лечусь. Брат потешается надо мной, я не реагирую. Готовлюсь в понедельник выйти на учебу и еще раз поговорить с Варей.

Но в субботу днем звонит Венька, после рядовых вопросов о здоровье, выдает последний:

– Не хочешь прокатиться на озеро? Мы тут с палатками, рыбачим, купаемся, шашлыки жарим.

– Не, я пас. Пока под домашним арестом.

– Ага, слышал. Антон проговорился.

Венька молчит, но и разговор не заканчивает, словно еще что-то есть. Да и мне прошвырнуться хочется. За эти дни жирком зарос, сидя дома на усиленном питании.

– А кто там у вас?

– Компания тебе знакомая. Твои однокурсники, мои и… Варя.

Сердце превращается в непрерывный маховик: тук-тук, тук-тук! Я медленно выдыхаю и удивленно спрашиваю:

– Варя? Она согласилась?

– Светка ее уговорила. Надо же вливаться в студенческую тусовку.

– Так, кто из моих будет?

– Севка, Глеб Панфилов, твой брат.

На имя Глеба я немного напрягаюсь. Этот засранец ни одной новой юбки не пропустит, особенно если выпьет. Наверняка и к Варе клинья подбивать начнет. Тревога вспыхивает в груди, давит на сердце, то даже биться тише начинает.

– Я еду.

И снова повисает пауза. Я слышу, как тяжело дышит Венька, как на заднем плане раздается женский смех, и напряжение внутри меня превращается в стальной стержень, который вот-вот разорвет грудь.

– Ждем! – наконец говорит Венька.

В его голосе слышится радость и еще что-то, какая-то неуверенность. Словно он предложил мне поездку, выполнил поручение, а сам не хочет, чтобы я появлялся.

Чувства обострены настолько, что я мгновенно делаю стойку.

– Эй, погоди! Выкладывай, что еще!

– Ладно тебе, Арчи. Ты приедешь, и все будет пучком.

– Говори! Иначе…

– Ну, Глеб позвал твоих Виталю и Тоху.

Меня будто кипятком ошпарило, а потом бросило в ледяную воду.

– Что? – хрипло переспросил я. – Зачем? Они и в универ не ходят.

– Ну, решил вас помирить.

– Твою ж мать! Помирить? Там же Варя!

– Так, Глеб не знает о ней. Я отговаривал… но… бро…

– Присылай координаты!

Я сбрасываю звонок и начинаю лихорадочно метаться по комнате.

Договариваться с родителями бесполезно, с сиделкой тем более. Эта женщина непробиваема, как скала. Остается один путь: окно. И почему моя комната в мансарде? Ночного неба захотелось когда-то идиоту!

Выглядываю, смотрю вниз. Если ступлю на карниз, он не выдержит тяжесть тела и оборвется, а мое бренное тело встретится с землей. Конечно, не разобьюсь, но с моим везением что-нибудь обязательно сломаю.

Так, этот путь отпадает. Смотрю наверх.

Можно залезть на крышу, добраться до чердака, а оттуда…

И здесь облом. Чердачная дверь закрыта снаружи на замок. И даже если я попаду туда, рискую без грохота не выбраться.

Бросаюсь в соседнюю комнату, там есть балкон и выход на веранду.

– Артур, – окликает меня сиделка. Глазастая, стерва! – Вы куда?

– Сейчас. Момент!

Я скрываюсь за дверью и поворачиваю задвижку замка. Теперь на балкон. Вылетаю туда и радостно выдыхаю. Если перелезть через него, попаду на крышу веранды, а оттуда и спрыгнуть нестрашно.

Больше не раздумываю. Приземляюсь мягко и сразу прижимаюсь к стене. Из дома доносятся стуки и крики медсестры. Но мне сейчас не до нее. Адреналин зашкаливает, он горячей лавой выплескивается в кровь и разносится по всему телу. Обостряются чувства, мысли, мышцы выполняют свою работу четко и без ошибок.

Пробираюсь вдоль стены. Только бы не попасть на камеры. Охранники раньше времени забьют тревогу и не дадут добраться до гаража.

Но удача на моей стороне. Я проскальзываю через черный ход в дом, а оттуда, замирая от напряжения и прислушиваясь, крадусь к выходу в подземный гараж. А дальше уже дело техники. Беру отцовский Мерс. Пока охранники разберутся, что к чему, успею проскочить ворота.

Так и получается.

Я давлю на клаксон, сторож нажимает на кнопку, ворота начинают разъезжаться. И тут на крыльцо выскакивает сиделка и машет руками, как ветряная мельница. Сторож быстро соображает, снова давит кнопку, но поздно: я успеваю проскочить.

Гоню Мерс, едва сдерживаясь от нетерпения, поглядываю на часы. Вибрацию смартфона даже не слышу, только краем глаза цепляю загоревшийся экран. Нажимаю кнопку на пульте.

– Арчи, Севка сказал, что ты едешь на тусу, – кричит Нина, я недовольно морщусь.

– Ну… дальше, что?

– Возьми меня с собой, пли-з-з-з…

В голосе появляются слезные нотки.

– Мне не по пути.

Отвечаю резко и грубо. Но давно знаю Нинку: стоит только подпустить ее ближе, мгновенно сядет на шею.

– Арчи, ты так, да? Так? Я уже пробовала вызвать такси, ни одна зараза туда не едет.

– Ладно, говори, где тебя забрать.

Еду к месту встречи, сцепив челюсти. Нинка запрыгивает в Мерс, благоухая ароматами элитного парфюма.

– Арчи, миленький, – она наклоняется ко мне за поцелуем, но я отшатываюсь.

– Оставь телячьи нежности себе, или милуйся с Севкой.

– Ты чего такой злой? А-а-а, ясно! Ревнуешь!

Она радостно смеется. Я кошусь на нее, так и хочется покрутить пальцем у виска. Совсем у девушки крыша поехала.

– Не придумывай, мы никогда любовниками не были, да у меня и девушка есть.

– Девушка? Это та брюнетка со шрамами? Ни кожи ни рожи.

Я резко бью по тормозам, такое бешенство поднимается в груди, что в глазах темнеет.

Выскакиваю, обегаю Мерс и распахиваю дверь со стороны пассажира.

– А ну, свалила отсюда!

– Арчи, спятил? – в глазах Нины мелькает испуг. – Куда я пойду? Мы в лесу.

Темнота из глаз пропадает, я оглядываюсь. Вел машину настолько на автомате, что не заметил, как пролетела дорога.

– Тогда завянь и не отсвечивай!

– Грубиян!

Я оборачиваюсь, Нина поднимает руки и закрывается шопером. До озера мы едем молча. Когда замелькала сверкающая гладь воды между ветками деревьев и кустарников, я выпрямляюсь и сосредотачиваюсь на дороге.

Я паркую Мерс рядом со всеми машинами, оглядываюсь. Берег напоминает палаточный городок. То там, то тут виднеются группы отдыхающих, отовсюду несется веселы смех.

Наши палатки стоят полукругом, перед ними красуется большой стол, а чуть сбоку горит костер. Потрясающе пахнет шашлыками. Мой желудок моментально реагирует на аппетитный призыв.

– Арчи, бро, хай! – вопят пацаны.

Я поднимаю руку в приветствии, поворачиваюсь и сталкиваюсь глазами с Варей. Она смотрит меня в упор, как на самого злейшего врага.

Артур приезжает на другой машине. Он выходит из неё, осматривается, мы встречаемся взглядами.

Что творится в моей душе, не знаю. Я не могу разорвать нашу связь. Она словно физически меня удерживает. От одного только взгляда мажора бросает то в жар, то в холод. И этому нет научного объяснения, какая-то магия на высшем уровне.

А следом за Артуром из салона выпархивает Нина. Она словно намеренно ждала, чтобы появиться с максимальным эффектом. И не прогадала. Меня будто что-то с силой бьет в грудь. Внутри все сжимается, воздух с трудом проникает ноздри и застревает где-то на полпути.

Эта стерва обегает авто и становится рядом с Уваровым, всем горделивым видом намекая, что он её собственность.

Не могу смотреть на эту парочку.

До отвращения не могу.

До боли в груди и тошноты.

Я отворачиваюсь, преодолевая раздражение.

«Вот и славно! Милуйся с однокурсницей сколько угодно!» – думаю я и пинаю камушек.

Он летит через всю стоянку и попадает прямо в колесо Арчи.

– Ой! – вскрикиваю я, ужаснувшись.

Это какая-то катастрофа, как только Уваров появляется на горизонте, между нами искры летят, земля взрывается, и осколки ранят всех окружающих. Хочется держаться от него подальше, но, будто специально он постоянно попадается на пути.

– Варь, ты чего? – спросила Светлана. – У тебя такое лицо!

– Какое? – едва расцепляю зубы я.

– Страшное, словно приготовилась убивать.

– Не придумывай! – поднимаю тяжелые веки, словно на них тонна косметики и в упор смотрю на подругу.

– Вот! И сейчас смотришь удав на кролика, – смеется Света и берет меня под руку. – Не хочешь с Арчи поздороваться?

– Нет, – резко отвечаю я и оглядываюсь, так хочется стать муравьем и спрятаться в куче из иголок. – Пойдём купаться?

– Да что между вами с Арчи происходит? Вы ведете себя как злейшие враги.

– Так и есть. Я не хочу разговаривать на эту тему, Свет. Идёшь?

Но Светка отмахивается от меня и бросается навстречу Уварову. Он лишь кивает и отворачивается: она ему неинтересна.

– Да пошли вы все! – бурчу себе под нос и ныряю в палатку.

– Народ, шашлыки! Налетай! – кричит Севка. – Пиво греется.

Но я уже и есть не хочу, настолько завелась от появления Арчи. И даже меня не предупредили. Подозрение разъедает душу, как змеиный яд. Складывается впечатление, что меня намеренно вытащили в лес, откуда не смогу сбежать.

Я делаю несколько вдохов-выдохов, успокаиваясь. В палатке душно, мне не хватает воздуха. Вдруг полог откидывается, и показывается голова Светки.

– Варь, нам придется потесниться. С нами еще Нинка ночевать будет.

– Свет, ты меня не предупреждала о такой толпе, – снова завожусь я. – Я хочу вернуться.

– Варь, ну что ты капризничаешь? Я сама не знала о таком. Пошли к столу.

– Не хочу. Мне надо охладиться.

– Ну и черт с тобой, ведешь себя как принцесса, все должны под тебя подстраиваться.

– Принцесса? Я?

От обиды слезы закипают в глазах. Называется, приехала отдохнуть и расслабиться перед учебной неделей.

Светлана исчезает, я слышу ее веселый голос, смех. Всем хорошо, и только я нянчу свою боль, обижаюсь и смотрю на мир косо.

Я надеваю купальник, укутываюсь в полотенце и бегу к воде. Счастье, что костер и стол для пикника расположены в стороне.

Сколько плещусь, не знаю, нет никакого желания возвращаться в компанию. Кажется, что там все против меня что-то замышляют.

«У тебя паранойя, девушка! – нашептывает внутренний голос. – Уварова ненавидишь, а как появился с девушкой, сразу приревновала».

Неужели это ревность?

Нет, не может быть! У каждого своя жизнь. Да, наши судьбы переплелись, но пора и распутать этот клубок. Тут же вспоминаю, что хотела отомстить Арчи с помощью его брата, но совсем забыла о планах.

Настроение поднимается, разрабатываю новый план.

Я приду и сяду к столу рядом с Антоном. Буду ему подкладывать лакомые кусочки, наливать пивко, развлекать. Арчи для меня – пустое место. Абсолютно пустое!

Я отплываю подальше от места стоянки и выбираюсь на берег. Здесь маленькая заводь с тёплой водой. Волны слегка набегают на золотистый песок, прогретый солнцем, а в центре – зелёная лужайка, покрытая клевером. Я ложусь на живот, кладу голову на руки и закрываю глаза.

Как хорошо! Блаженство накатывает волнами, тревоги будто смываются водой.

– Не замерзла, куколка? – раздается над головой грубый голос, я испуганно сажусь. – Выпьем?

Рядом стоит Глеб, смотрит на меня сверху и ухмыляется. В руках пластиковый стакан с шампанским и тарелка с шашлыком. Не спрашивая разрешения, он садится на траву и ставит все на расстеленное полотенце.

– Нет. Я не буду!

Адреналин мощным потоком поступает в кровь, шумит в ушах и бьет в голову. Я не знаю, куда спрятаться от смущения, поэтому вскакиваю. Но Глеб дергает меня назад. Я неуклюже падаю и прямо к нему на колени.

– Горячая штучка, – хохочет он, удерживая меня за талию.

– Отпусти, я закричу, – сиплю от напряжения и страха.

– Давай! Все равно тебя никто не услышит.

Глеб пытается меня поцеловать, я изворачиваюсь, отталкиваю его, но он упрям и настойчив. Волна паники заливает сознание, тело отвечает реакцией. Я начинаю дрожать, ничего не соображаю, даже кричать не могу, только борюсь изо всех сил, но не могу справиться с сильным мужчиной.

И вдруг меня вздергивают и ставят на ноги. Так резко, что я и опомниться не успеваю. Моргаю – Глеб лежит лицом в земле.

– Ты с дубу рухнул, Увар? – орет он и вскакивает.

Его рот набит песком, он яростно отплевывается. Но тут же мгновенным хуком получает в физиономию снова. Увернуться не успевает, как кулак Уварова летит в бок. Я стою, будто замороженная, смотрю на эту картину, и не понимаю, за что жизнь так наказывает меня?

– Варя, отойди, – Арчи поворачивается ко мне и говорит спокойным голосом.

Но в нем звучит металл, и по прищуру его глаз я вижу, что он в ярости. В голубой радужке играет ледяное пламя, которое когда-то заворожило меня, а сейчас направлено на моего врага.

– Пожалуйста! Не надо, – умоляю я. – Это всего лишь недоразумение.

– Конечно, – хватается за протянутую соломинку Глеб. – Мы разговаривали. А ты чего лезешь? Девушка хочет быть со мной.

– Недоразумение? – машинально повторяет Арчи, наблюдая, как Глеб встает, отряхивается. – Хочет быть с тобой? Она?

Арчи показывает на меня, замечает, что я в купальнике, наклоняется и протягивает полотенце.

– Конечно.

– Нет, ты все не так понял. Нет, – глупо оправдываюсь я.

Арчи берет меня за руку, уводит в сторону.

– Иди в лагерь. Быстро.

И тут Глеб, издав горлом громкий булькающий звук, бросается на мажора. Только что стоял с виноватым видом, а теперь с разбега бьет Арчи всем телом, сбивает с ног. Соперники падают. Глеб подминает под себя Уварова. Они награждают друг друга первыми тумаками, а потом пробный бой превращается в безобразную драку.

– Помог-и-и-и-те, – кричу я во весь голос.

Бегу к лагерю, на полпути возвращаюсь, хватаю Глеба за футболку, пытаюсь стащить его с Арчи. Слышу треск разрывающейся ткани, но не сдаюсь. Глеб отмахивается. Казалось бы, он делает это небрежно, даже не глядя на меня, но я улетаю на несколько шагов в сторону. От сильного удара о землю на миг теряю ориентацию, но тут же встряхиваюсь и несусь в атаку.

– Пусти его! – колочу Глеба кулаками по спине, царапаю ногтями. – Сволочь, пусти!

Топот ног и возбужденные крики отмечаю краем сознания.

– Бро! Твою ж мать! – вопит подбежавший Венька.

– Хватай его, – приказывает Севка.

Вдвоем им удается растащить драчунов. Я плачу навзрыд, не могу остановиться. Арчи встает, лохматый, потрепанный, с разорванной на груди рубашкой, весь в песке.

– Варя, ты где? – в его взгляде столько страха за меня, столько отчаяния, что я бросаюсь к своему врагу на грудь.

И мир замирает, словно и не было трагедии, целого года страданий и ненависти, все эти месяцы переполнявшей меня.

Арчи притягивает меня к себе и крепко сжимает в охапку. Несколько секунд мы стоим, обнявшись, потом я соображаю: вокруг нас люди, а я почти голая. Тогда хватаю снова упавшее полотенце и бегу в лес.

– Приди в себя, приди! – бормочу под нос. – Ты с кем обнимаешься? Он же твою подругу… до смерти…

Но упрямо бегу, пока не наступаю босой подошвой на шишку. От боли взвизгиваю, сажусь на поваленное дерево, рассматриваю ступню. Ранка небольшая, но кровоточит. Оглядываюсь: вокруг шумят высокие сосны, и ни души.

– Варя! – разносится в воздухе крик.

– Варя, – повторяет эхо мое имя.

Кто-то ищет меня, идет по следу. Кажется, это Арчи. А может, и не он. Не хочу ни с кем встречаться, тем более в таком виде. Оглядываюсь, куда бы спрятаться, взять передышку, разобраться в эмоциях, переполнявших сейчас меня.

Почему я защищала Арчи? Почему? Надо было плюнуть на обоих уродов и уйти. Пусть бы поубивали себя, какое мне дело до них? Голос, зовущий меня, все приближался. Я нервничаю, не могу решить: спрятаться или ответить.

«Черт! Сколько ты будешь от него прятаться и убегать? – ругается внутренний голос. – Пора поговорить!»

Я решительно встаю. Ну, решительно – это громко сказано. Просто усилием воли поднимаю себя за лямку купальника и заставляю пискнуть:

– Я здесь, – откашливаюсь и уже кричу: – Я здесь. Сюда!

Из леса выскакивает Арчи и сразу бросается ко мне. Что со мной творится, не знаю. Громко перевожу дыхание, понимаю, что задержала воздух в груди, не в силах его выпустить. Вижу встревоженные глаза Арчи, его напряженную шею, мускулы на обнаженных руках, перекатывающиеся от движения.

Заметив кровь, он резко присаживается, рассматривает мою ногу, а потом подхватывает меня под колени и за талию и поднимает.

– Как ты меня напугала? – горячо шепчет прямо в шею он. – Я чуть не сошел с ума.

– Поставь меня, что ты делаешь? – возмущаюсь я, но вынуждена обнять его за шею, чтобы не упасть.

– Нужно промыть рану и обработать. И это не обсуждается.

Арчи говорит это строгим голосом учителя, и я робею, не знаю, что возразить. Смотрю, как дергается кадык на его шее при каждом слове, и сама сглатываю.

Когда ненавистный мажор стал таким важным для меня? Не понимаю.

Уваров несет меня через лес, а я молчу. Эмоции переполняют душу настолько, что сдавливают горло, я дышать боюсь, потому что вдруг осознаю, что ничего, кроме купальника, на мне нет. Каждый судорожный вдох поднимает грудь, а она задевает кожу мажора, и я думаю только о том, что он чувствует в этот момент.

Или ничего не чувствует.

Совсем. Защитил просто от придурка Глеба. После гибели Зинки несет ответственность за меня.

Но сердце в его груди тоже стучит гулко и часто. Это волнует и тревожит.

Наконец показывается просвет между деревьями.

– Отпусти меня, – я сдавленно прошу Арчи. – Дальше я сама справлюсь.

– Справится она, – ворчит в ответ он. – Все время в неприятности попадаешь, когда меня нет рядом.

– Я попадаю?

– А кто же? Вот спрашивается, куда поехала без защиты?

– Света сказала, что будут Антон и Венька. Я не знала о других, – и тут соображаю: я же оправдываюсь.

Щеки заливает краска, от смущения не знаю, куда спрятаться, злюсь на себя. Руки, обхватившие шею Арчи, потеют. Еще больше теряюсь, пытаюсь спрыгнуть.

– Куда ты все время рвешься? – встряхивает меня Уваров. – Успокойся уже!

Когда он встряхивает меня, наши тела разлепляются, между ними пробегает ветерок. А когда снова прижимает, я жар тела Арчи передается и мне. А он пылает будто в огне, и через миг начинаю пылать и я.

Просвет между деревьями воспринимаю как спасение. Больше не будет интимной жаркой тени, которая будоражит кровь и отключает рассудок. Арчи выходит к озеру, но неудачно. Я вижу нашу стоянку, машины, палатки, вдыхаю запах костра и шашлыков.

А заметив головы, повернутые в нашу сторону, вскрикиваю:

– На нас смотрит!

– Пусть. Теперь ты под моей защитой, – Арчи шагает к воде и кричит: – Антоха, неси аптечку.

– Окей! – отвечает знакомый голос.

Я приглядываюсь и холодею: вместо брата мажора к нам бежит Тоха. Тот самый… из-за которого Зинка…

Отчаяние душит меня. Получается, все извинения мажора гроша ломаного не стоят? Обман! Кругом обман! А я уши развесила, готова была уже простить.

Я отталкиваю Арчи, спрыгиваю на землю.

– Да пошли вы все, уроды убогие! – шиплю сквозь зубы и хромаю к воде.

Уже не волнуют раздетый вид, раненая нога. Все отлетает прочь, кроме мысли: вокруг одни предатели, а я дура, раз вечно попадаюсь в идиотскую ловушку.

– Варь, я не знал, что Севка позвал их.

Арчи пытается удержать меня за руку, я вырываюсь.

– Вали отсюда, иначе… будет больно!

– Помню, помню, – усмехается мажор и уходит.

Вот просто разворачивается и уходит. Я прыгаю на одной ноге и хлопаю ресницами. Его поведение сводит с ума. То любовь льется от каждого взгляда, слова, действия, то вдруг холодом обдает.

Ко мне подбегает переполненная эмоциями Светлана.

– Варь, Варь, представляешь!

Ее глаза горят, она смотрит, как я споласкиваю ногу, но видно, что ей хочется рассказать что-то пикантное.

– Не представляю, – отвечаю холодно, погруженная в свои мысли.

– Арчи будто сошел с ума, когда услышал твой крик.

– Какой?

– Ну, ты звала на помощь.

– Пока ты лежала на пляже, он глаз не сводил с кустов, за которыми ты пряталась. Постоянно нервничал и хотел бежать к тебе.

– Тогда почему не побежал, когда Глеб пошел в ту сторону? Или хотел выждать нужный момент?

И тут меня будто током пробивает. А вдруг эти двое договорились? Глеб должен был напугать меня, а Арчи спасти. От этой мысли лоб покрывается холодной испариной, забываю о боли в раненой ноге, наступаю подошвой на песок и вскрикиваю.

– Ой, у тебя кровь.

– В-вижу, – стискиваю зубы. – Есть салфетки?

– Сядь, я обработаю рану, – предлагает подбежавший Арчи.

– Обойдусь!

– Варя, хватит уже!

Он резко толкает меня на песок. Я плюхаюсь на попу и вскрикиваю. Арчи споласкивает ногу, аккуратно промокает ее салфетками, потом заклеивает пластырем. А сверху надевает носок и сланец.

– Я так не пойду.

– Еще как пойдешь, – шипит он, – побежишь!

– Вот именно! Пора сбегать. Я ни минуты здесь не останусь. Особенно с этими.

Я кошусь в сторону Витали и Тохи, которые стоят возле машин и переговариваются о чем-то. Они периодически бросают взгляды в мою сторону, и у меня мороз бежит по коже от них.

– Я тоже с ними не останусь. Поехали?

Уваров протягивает мне руку. Я смотрю на нее, а в душе настоящий раздрай. Довериться или нет? С одной стороны, Арчи меня постоянно выручает, а с другой, остаются сомнения.

Но и здесь оставаться не хочется. Сидеть за одним столом с врагами? Нет, и еще раз – нет!

– Хорошо, но мне надо переодеться и забрать вещи.

– Давай.

Мы вместе шагаем к стоянке, я сразу иду к палатке, Арчи направляется к машине. Следом за мной в палатку ныряет Светка.

– Ты меня хочешь оставить одну? – возмущается она. – Если бы я знала, что так будет, ни за что бы тебя не позвала!

– Свет, пойми, мне некомфортно здесь. Из-за тех двух, что приехали последними, у меня погибла подруга. Я не хочу с ними ни есть, ни разговаривать.

– Пора забыть уже!

– Кому? – я замираю с шортами в руках. – А это ты видела? – показываю на шрамы на лице, – и это, – вытягиваю кисти рук. – С них живьем кожа слезала. Как об этом забыть?

Светка бросается ко мне на шею и всхлипывает.

– Прости, я же не знала. Ты выдаешь информацию частями, вот у меня и не сложилось полной картины.

– Я уеду, не обижайся, – смягчаюсь и я. – С тобой останется Нина. У тебя же нет предубеждения по поводу Витали и Тохи. Но будь осторожна, не удивлюсь, если они что-то подсыпят в напиток.

– Вот сволота!

– Еще какая!

Я выхожу из палатки, Арчи разговаривает с бывшими приятелями. И опять сердце щемит, в памяти все свежо, а ярость заполняет душу.

Я разворачиваюсь и, пока меня не заметили, ухожу в лес.

Бреду медленно, раненая нога не позволяет разогнаться. Держу дорогу в пределах видимости. Если Арчи поедет, сразу его замечу. Но уже после первых метров понимаю: далеко не уйду, еще и рюкзак плечи оттягивает.

Телефон вибрирует в кармане – Арчи.

– Ты куда пропала? – голос встревоженно дрожит, и сразу теплом наполняется душа.

– Не могу видеть Виталю и Тоху. В душе такой бунт начинается!

– Они хотели попросить прощения.

– А что оно даст? Зинку уже не вернуть, – я вдруг всхлипываю.

– Варь, где ты? Не плачь. Я еду.

Шум мотора я слышу почти сразу и выхожу на грунтовку. Машина показывается из-за поворота. Большая, черная, она надвигается как неотвратимая беда. Почему-то именно такое чувство возникает в душе. И опять подавляю желание спрятаться, пешком не доберусь до трассы, а там еще придется искать попутку или автобус.

Черт!

И зачем я согласилась на этот пикник?

От разочарования хочется плакать, но Мерс Арчи уже тормозит у обочины. Стекло опускается, показывается сам хозяин.

– Варь, ты от меня всегда бегать будешь? – спрашивает он.

В его голосе столько грусти, что мне становится стыдно за панические мысли.

– Я не хотела встречаться с этими…

– И зря. Надо было подойти и плюнуть каждому прямо в морду. Хочешь, вернемся?

Я замираю. Арчи высказывает именно то, о чем я мечтаю в последнее время. Я же не дура, понимаю, что не смогу бороться юридически с таким сильным противником, а плюнуть в лицо – вполне. Или дать пощечину. А может, еще как-то выплеснуть свою боль и злость.

И тут же опять сомнения разъедают душу.

Ну вернусь, плюну, а дальше что? Может мажор провоцирует меня, а сам посмеется в сторонке.

– Нет, не надо, – говорю тихо и сажусь в машину.

– Варь, я же понимаю, что ты чувствуешь, – Арчи заводит мотор, трогает с места Мерс. – Но психолог говорит, что жить с незакрытым гештальтом еще хуже.

– Какой психолог говорит?

Меня просто холодным потом прошибает: эти же слова раз за разом твердит мне на каждом приеме личный врач.

– Ну… – мнется Арчи. – Все психологи так говорят. Незакрытый гештальт разъедает душу не хуже соляной кислоты.

– Я сама справлюсь, не лезь в мою жизнь.

Я отворачиваюсь к окну, наблюдаю, как проносятся мимо кусты и деревья. Солнечный сентябрьский день меркнет из-за туч, набегающих на мое сознание.

– Варь, я не лезу, но трудно будет жить с таким непреклонным характером.

Я и сама понимаю, что упрямство родилось раньше меня, и все решения в жизни должна принять непременно сама. Но, если оглянуться назад, кажется, что все вокруг решают за меня.

Я хожу к психологу, речь которого подозрительно похожа на знакомого Арчи. Я подаю документы в вуз, оказывается, и здесь кто-то проложил мне дорогу. А теперь еще и предложение разобраться с Виталей и Тохой. Ну, не хочу я ограничиваться плевком в лицо. Это низко и мелочно, как-то по-деревенски, что ли.

Неожиданно в голове щелкает: есть способ. Вот только тогда придется пройтись и по Арчи. И тут сердце сжимается от боли. Разглядываю мажора тайком. Он ведет машину сосредоточенно, я вижу его точеный профиль. Отек переносицы прошел, от синяков не осталось и следа. Уваров по-прежнему красив модельной красотой, от которой у каждой девушки бешено колотится сердце.

Я не исключение. Отворачиваюсь и боковым зрением цепляю загорелую руку, сжимающую руль. Мышцы перекатываются от каждого движения, и тогда синие венки создают рельефный рисунок.

С руки перевожу взгляд на мускулистое бедро, и жаром охватывает все тело. Чувствую, как краснеет лицо, загораются уши, горячим становится дыхание.

– Нравлюсь? – улыбается криво Арчи.

– С-спятил? – сипло отвечаю я.

– Варь, поверь, ты мне тоже нравишься. Очень. Я схожу с ума, когда не вижу тебя хотя бы день.

Мажор сворачивает к обочине. Вести машину и объясняться невозможно.

– Ты почему остановился? – пугаюсь я и откидываюсь к окну.

Но он резко придвигается ближе. Его глаза возбужденно блестят, зрачки увеличены, а невероятная синева окружает их ярким ободком.

И губы… невероятно притягательные и красивые, совсем близко.

У меня блокируется дыхание, я хватаюсь за дверную ручку, пытаюсь ее повернуть, но пальцы соскальзывают.

Арчи нежно проводит подушечками пальцев по моей щеке, я чувствую, как кожа подрагивает, отвечая, и ненавижу себя за это. Хочу отстраниться, но некуда: за мной спинка кресла, я пристегнута ремнем, а проклятая ручка все не желает поддаваться.

«Сейчас поцелует, – мелькает мысль. – Сейчас…»

И тут же губы Арчи легко прикасаются к моему рту.

Щекотно.

Кажется, будто бабочка крылом мазнула.

Я провожу кончиком языка по губам, и мажор не выдерживает.

– Что ты со мной делаешь? – стонет он и впивается в мой рот жестким поцелуем.

У меня плывет голова, перед глазами мелькают мушки. Я опускаю веки, чтобы проклятые мушки не мешали, и сама уже тянусь к мажору. Вцепляюсь в его футболку на груди обеими руками и отдаюсь поцелую, словно это он первый и последний в жизни.

– Хватит! – выкрикиваю я, когда Арчи наконец решает передохнуть.

– Ты уверена, Варюша?

– Д-да…

Договорить он мне не дает…

Мы целуемся, как безумные. Вот просто одновременно сошли с ума, забыв обо всем на свете, забыв, что машина стоит поперек лесной дороги и загораживает движение. Не знаю, что чувствует Арчи, а мне кажется, будто мы живем последний день в жизни, а назавтра наступит Армагеддон.

Наше отчаяние, страсть, долго удерживаемая в рамках симпатия – все выливается в этот безумный поцелуй.

Резкий звук клаксона отрывает нас друг от друга. Арчи выпрямляется, ударяется головой о крышу Мерса.

– Твою ж мать! Какая зараза?

Я вытираю слезы, наплывавшие на глаза. Ничего не различаю из-за радужного тумана. Встряхиваюсь, пытаясь убрать ненужную влагу. Наконец зрение фокусируется, и я вижу за нами уазик с прицепом, водитель которого отчаянно сигналит и кричит, высунувшись в окно:

– Эй, молодежь, другого места не нашли, чтобы полизаться.

– Нет, – хохочет Арчи. – Лес, прекрасная погода, интимная обстановка – самое то для любви.

– Какой позор!

Я закрываю лицо руками, от смущения готова заползти под кресло, но Уваров заводит мотор, сдвигает Мерс в сторону и пропускает уазик, а в его прицепе я вижу полные корзины грибов.

– Ничего себе! – присвистывает Уваров. – Вот это поохотились.

– Я первый раз вижу столько грибов, – восхищаюсь и я.

– Хочешь тоже прогуляться? – спрашивает Арчи. – Уазик выехал в-о-о-о-н из той дорожки.

Он показывает на ближайший поворот в лес.

– За грибами? – уточняю я, все еще не веря в предложение.

Но азарт уже загорается в груди, глаза сами выискивают на обочине шляпки.

– Да.

– У меня же нога.

– А мы недалеко.

«Почему он так настойчив? Чего ему надо?» – тут же сомневаюсь я. Сразу представляю картину: мягкий мох, припорошенный сухой хвоей, и Арчи, который заваливает меня на него и хочет…

Но он уже не ждет ответа: просто заводит мотор и поворачивает Мерс. Через несколько минут останавливает машину на солнечном пригорке. Выходит, открывает дверь с моей стороны, подхватывает на руки и шагает в лес.

– Ты что делаешь? – охаю от испуга.

Я едва успеваю уцепиться за шею.

– Ношу на руках свою капризную девушку, – смеется он и звонко чмокает меня в лоб.

– Я не твоя девушка.

– Уверена?

Арчи замирает, пристально смотрит в глаза, и я первая отвожу взгляд.

– Нет.

– То-то и оно! О, смотри, грибы.

Он осторожно ставит меня на ноги, и я чуть не визжу от восторга: вся полянка покрыта белыми грибами. Глянцевые коричневые шляпки виднеются под каждым холмиком травы, за каждым пеньком и веткой.

– И как мы их будем собирать?

– Я сейчас.

Уваров бежит к машине, я сажусь на пенек и вдруг понимаю: сегодня чудесный день, наполненный радостными впечатлениями и эмоциями. Никакие сволочи, типа Глеба, Витали и Тохи не могут его испортить.

На хруст веток выпрямляюсь, с тревогой вглядываюсь в кусты, но появляется Арчи, и облегченно вздыхаю. Он принес нож, пластиковый пакет, термос и контейнер с бутербродами.

– Откуда это? – ахаю я.

Черт!

Подозрения ядом разливаются в груди, прекрасный день мгновенно меркнет. Складывается впечатление, что Уваров заранее продумал такой вариант отдыха и приготовился. Он словно предугадал, что, увидев Виталю и Тоху, я захочу убежать.

Стоп!

А может, появление врагов именно он и спланировал? Тогда мажор настоящий монстр, а не человек.

Я передергиваюсь, холодом стягивает кожу спины, откуда-то налетает ветер. Эти эмоциональные качели изведут меня вконец. Ну, почему я такая неуверенная в себе?

– Пикник, так пикник, – смеется Арчи, не обращая внимания на мой насупленный вид, – но сначала грибы.

Мы собираем целый пакет боровиков. Все грибы один к одному: ни червоточины, ни гнили.

«Может, и наши отношения станут такими чистыми?» – появляется неожиданно мысль.

Мне нравится следить за Арчи, наблюдать, как ловко он срезает ножки, как зажигаются сиянием его глаза, когда он находит еще гриб.

– Слушай, а что мы будем с ними делать? – спрашиваю я.

– Как что? Привезешь домой, как доказательство, что была в лесу.

Мы весело разглядываем грибы, сортируем их, пьем ароматный чай. Я никогда еще не чувствовала себя такой умиротворенной и счастливой. Наблюдая за тем, как ловко Арчи разливает чай, раскладывает бутерброды, я все больше удивляюсь.

– Что ты так смотришь? – спрашивает он, передавая мне кружку.

– Не узнаю тебя.

Мы сталкиваемся пальцами, и электрический разряд встряхивает обоих. Кружка падает, Арчи подхватывает ее, дует на чай. Теперь на поверхности воды плавают травинки и иголочка хвои.

– Думала, я избалованный мажор? – уточняет Уваров, вылавливая ложкой мусор.

– Д-да.

– А сейчас?

– Ты совсем другой. Ну, или… – я делаю паузу, не зная, продолжать или промолчать.

– Что? Говори, раз уж начала, – смеется он и прихлебывает из кружки. – Эх, чай с лесными сюрпризами вообще зебест! Попробуй!

Он прислоняет к моим губам кружку.

– Или хорошо притворяешься, скрывая истинные намерения.

Я выхватываю кружку из его рук и делаю большой глоток. Чай горячей лавой приносится по рту, обжигает язык, горло. Я закашливаюсь, Арчи стучит по спине.

– Надо же сначала попробовать, – ворчит он. – Для чего тебе губы даны? Для поцелуев?

Его слова звучат двусмысленно, я отмахиваюсь от хлестких ударов, смущенно смеюсь. Воздух между нами становится густой и тягучий, как патока.

– Пора домой, – я смотрю на небо, которое потихоньку затягивают тучи. – Скоро будет дождь.

– Уходишь от ответов, да? – Арчи придвигается ближе, убирает с моего лица прядь волос, нежно гладит по ниточкам шрамов. – Никогда себе не прощу! – глухо говорит он.

– Поехали, – я снимаю его руку, но он на миг удерживает меня за пальцы и отпускает.

– Желание моей девушки – закон, – вздыхает он и вскакивает.

«Моей девушки! – песней в душе звучат эти слова. – Моей девушки!»

И сомнения разом вылетают из головы. Я протягиваю руку…

– Помоги мне.

Но мысль о мести мажорам все равно не дает мне покоя. Несколько дней я мучительно думаю об этом и принимаю решение. Арчи прав: незакрытый гештальт изведет меня, отравит начавшую налаживаться жизнь.

Виталя и Тоха начинают появляться в университете. Я вижу их то в коридорах, то в холле, то у фонтана. Они не подходят ко мне, но всегда крутятся рядом с Венькой, с братом Арчи. Арчи по-прежнему рядом. В понедельник заезжает за мной. Когда он впервые появляется на пороге моей квартиры, а я теряюсь, отказываюсь ехать вместе. Меня неожиданно поддерживает папа. Он сердито смотрит на Артура и заявляет:

– Убирайся! И держись подальше от моей дочери.

– Не получится, – тихо отвечает мажор. – Я хочу Варе помочь.

– Ты уже помог, сломал ей жизнь.

– Вот я и пытаюсь исправить свои ошибки. Помогите мне, Борис Иванович.

– И правда, Боря, отвяжись от детей, – встает на сторону мажора мама.

Она тащит Арчи в кухню, угощает его блинчиками с малиновым вареньем. Мама вообще расположена к Уварову. Такое впечатление что она знакома с ним ближе, чем я.

Этот момент тоже тревожит меня, в душе творится что-то невероятное.

С одной стороны, радуюсь, что мажор так настойчив. Мне приятно его внимание. Ну, не может человек ради пустого желания уложить несговорчивую девчонку в постель потратить целый год на ее обработку. Не может! Это просто не укладывается в голове.

А с другой стороны, недоверие все ещё сидит в душе. Вдруг расчёт на мою наивность и невинность! Я не успела стать взрослой и опытной женщиной. У меня и парней никогда не было, длинный Венька не в счет. Да и первый поцелуй был в лесу. Ну родители же опытные люди, мама должна понимать, что навредит мне, если поступит неправильно.

Так я успокаиваю себя и соглашаюсь сесть в машину к Артуру. Он больше не пытается меня поцеловать, не выставляет напоказ свои чувства. Но всегда рядом, словно охраняет меня. Как только звенит звонок об окончании лекции, Артур уже стоит у дверей моей аудитории. Мы вместе проводим время на переменах, вместе обедаем.

– А ты хорошо устроилась, подруга, – шепчет в понедельник обиженная Светлана. – Сама Уварова отхватила, а мне испортила весь пикник.

– Чем я тебе его испортила? Ты хотела познакомиться с богатенькими буратинками, вот и познакомилась.

– Да после вашего отъезда компания развалилась.

– Что так?

– Виталя и Тоха уехали, Нинка ходила злая, как черт. Только Севка был доволен и подтягивал пивко.

– Бери его в оборот, не теряйся.

– Да он по Нинке сохнет, а та к Арчи неровно дышит. Замкнутый круг.

– Арчи теперь со мной.

– Не боишься, что разборки начнутся?

– Пусть только попробует!

Несколько дней пролетают без приключений. Я успокаиваюсь. Вот и сегодня не прислушиваюсь к тому, о чем рассказывает лектор, а лезу в интернет. Мне не разорвать этот нездоровый клубок отношений без решительных действий. Я просматриваю возможности вуза.

– Ищешь клубы? – спрашивает Светлана, заглядывая мне через плечо.

– Угу.

– Пошли в музыкальный, там классно. Будем выступать на всех тусовках и праздниках.

– Я петь не умею. И танцевать. И ведущей на радиоточке тоже не хочу быть.

Пресекаю сразу все поползновения подруги на мое свободное от занятий время. Наконец нахожу то, что ищу, и улыбаюсь. Теперь надо избавиться от Арчи.

– Антон, передай Арчи, что я сегодня поеду по делам, – обращаюсь к младшему Уварову. К моему удивлению, он каждый день сидит с нами на лекциях. Тот бунтарь, которого я видела на встрече с куратором, сдулся. – Пусть меня не ждет.

– Варь, ты же его знаешь, он не согласится.

– Вот черт!

За пять минут до звонка поднимаю руку и прошусь в туалет. Когда препод кивает и отворачивается к доске, хватаю сумку и выскакиваю из аудитории. Сразу поворачиваю в соседний коридор, бегу к лестнице. Поднимаюсь на третий этаж, несусь к университетской редакции. Вуз выпускает свою внутреннюю газету, вот туда мне и надо.

Волнение сдавливает горло, я даже дышать боюсь, когда поднимаю руку, чтобы постучать.

– Да, войдите, – отвечает звонкий голос.

– Здравствуйте, – чуть ли не шепчу я, но откашливаюсь. – Я хочу у вас работать.

Миловидная девушка поднимает голову. Она стоит у длинного стола и рассматривает какие-то листы.

– Работать, говоришь? – задумчиво спрашивает меня. – А что умеешь?

– Писать. Хотела стать журналистом.

– Есть что-то интересно?

– Да. Разоблачение нескольких студентов.

– Ого! – из второй комнаты выходит седовласый мужчина. – Громкое заявление.

– Простите, а вы кто? – мой голос падает до беззвучного шепота.

– Я главный редактор университетской газеты.

«Сам Герасимов! О!» – я не ожидала сразу наткнуться на него, в груди появляется кисель страха. Он мелко дрожит и трясется, как плохо застывшее желе.

– Если нельзя, тогда я пойду.

Я разворачиваюсь к двери, чувствую, как дрожат колени.

– Почему же нельзя? Можно, но осторожно. И кого разоблачать планируем?

Волнение сдавливает горло, я даже дышать боюсь, когда поднимаю руку, чтобы постучать.

– Да, войдите, – отвечает звонкий голос.

– Здравствуйте, – чуть ли не шепчу я, но откашливаюсь. – Я хочу у вас работать.

Миловидная девушка поднимает голову. Она стоит у длинного стола и рассматривает какие-то листы.

– Работать, говоришь? – задумчиво спрашивает меня. – А что умеешь?

– Писать. Хотела стать журналистом.

– Есть что-то интересно?

– Да. Разоблачение нескольких студентов.

– Ого! – из второй комнаты выходит седовласый мужчина. – Громкое заявление.

– Простите, а вы кто? – мой голос падает до беззвучного шепота.

– Я главный редактор университетской газеты.

«Сам Герасимов! О!» – я не ожидала сразу наткнуться на него, в груди появляется кисель страха. Он мелко дрожит и трясется, как плохо застывшее желе.

– Если нельзя, тогда я пойду.

Я разворачиваюсь к двери, чувствую, как дрожат колени.

– Почему же нельзя? Можно, но осторожно. И кого разоблачать планируем?

«Кого?» – мысли сходят с ума, я пячусь к двери.

Не думала, что так трудно мстить и невозможно произнести нужные фамилии вслух. Наконец собираюсь с духом и выдавливаю из себя.

– Артура Уварова и его компанию.

– Кого? – вскрикивает девчонка. Она смотрит на меня круглыми глазами, потом переводит взгляд на редактора. – Игорь Валентинович, Уваров наш спонсор. Мы не можем.

«Все, это конец! И почему я такая дура?» – думаю про себя, от разочарования хочется плакать. Конечно, деньги важнее правды. Этот закон работал раньше, действует в полную силу и сейчас.

– Погоди Лена, не гони лошадей, дай девушке шанс, – хмыкает Герасимов. – Без спонсорства Уварова мы как-нибудь справимся, а вот разворошить змеиное гнездо верхушки не мешало бы.

«Это он о чем?» – теряюсь я, понимая, что у редактора свой интерес.

– Какое гнездо? Где?

Но редактор не обращает на мой вопрос внимания, он на своей волне.

– Уже написана статья или пока в планах?

– Написана.

– Давай сюда, – Герасимов протягивает руку, потом смеется. – Забыл, что современные дети ручкой не пишут. Пересылай на почту, я продиктую.

Трясущимися пальцами я набираю нужные буквы и цифры и отправляю ему несколько текстов, написанных длинным ночами. Редактор молча читает строчки, я складываю руки на груди в ожидании вердикта.

– Молодец! Написано хорошо и правильно, но… не боишься реакции… как тебя звать-величать?

– Варя. Варвара Новинская.

Он пристально смотрит мне прямо в глаза, я вижу в его зрачках свое отражение и пугаюсь. Лена тоже разглядывает меня как диковину, удивленно подняв брови. В ее взгляде читается чистое любопытство.

– Боюсь. Но… – медленно выдыхаю, – мне надо. Иначе… умру.

– А вот эти глупости брось! – мгновенный взгляд прожигает до печенок. – В статьях ты не называешь фамилий, только имена, и твою мы не укажем. Придумай псевдоним.

– Пусть будет Зинаида Соловьева.

– Это та девушка, которая погибла?

– Да.

– Игорь Валентинович, все равно все догадаются, откуда ветер дует, – волнуется Лена.

– Все верно. Надеюсь, новость не выскочит за стены редакции раньше времени?

Герасимов смотрит пристально на помощницу-студентку, она мгновенно заливается краской и выдавливает из себя.

– Н-нет.

Теперь мне еще страшнее. Получается, этой троице готовы угодить все девчонки.

«Дуры! Самые настоящие дуры!» – отчаянно думаю я, но молча жду вердикта редактора.

– И потом, догадаются те, кого будет касаться статья, остальные пройдут мимо, – после паузы говорит он. – А этим засранцам нервишки пощекотать можно. Псевдоним даст Варе защиту от всего вуза. Ты принята, Новинская.

Герасимов садится к ноутбуку и начинает колдовать над клавиатурой, я растерянно продолжаю стоять, не зная, что делать.

– Будешь со мной смотреть гранки? – миролюбиво предлагает Лена.

– Давай.

Несколько дней я осваиваюсь, редактор запланировал выпуск статьи под названием «Давыдовские упыри» на понедельник, чтобы с начала недели с оттяжкой ударить по предателям и преступникам. А еще в этот день у старшекурсников важная конференция, и должны собраться все. Я радуюсь, моя месть не пройдет незамеченной.

В понедельник с волнением еду в вуз в Бэхе Арчи и не решаюсь его предупредить о своей задумке. Сердце рвется на части, потому что то, что я сделала, похоже на предательство. Я словно нож в спину вгоняю человеку, который всегда на моей стороне. Но и не упомянуть его в статье не могу. Именно с Арчи началась эта горькая история.

– Ты чего такая нервная? – он кладет ладонь на мое колено и слегка сжимает его.

Я дергаюсь, отстраняюсь, убираю его пальцы.

– Не надо. Нас увидят.

– Да кто увидит? Мы одни в машине. Варь, что происходит? – теперь мажор поворачивается ко мне, его глаза встревожены. Он всегда сразу улавливает мое настроение, отчего мне еще хуже.

– Следи за дорогой.

Больше не говорю ни слова. В холле мы прощаемся и расходимся по своим аудиториям. Первая пара проходит спокойно, только я на взводе: ничего не слышу и не вижу, будто в трансе нахожусь.

– Ты пойдешь в столовку? – спрашивает Светлана. – Я не успела позавтракать, есть хочу.

– Не пойду.

Подруга выходит в коридор, но почти сразу возвращается с круглыми глазами.

– Варь, там… там на стенде… Такое!

Адреналин мощной волной бьет в кровь. Слышу, как срывается мое густое и хриплое дыхание. Сердце пропускает один удар, другой и начинает маршировать по ребрам. Чудится, его стук услышит любой, кто окажется рядом.

– Ч-что? О ч-чем ты? – спрашиваю, заикаясь, я.

А у самой все нутро замирает от ужаса и осознания того, что сейчас начнется Армагеддон.

– Газета, а там… Это ты сделала?

– Что там?

– Твоя история. Фамилии не названы, зато имена знакомые.

– Что ж, пришло время для правды.

– Да ты отчаянная! Не понимаешь: что наделала?

Ответить я не успеваю: дверь распахивается от удара и с грохотом бьется о стену. Первым влетает Антон.

– Варя, бег-и-и-и! – кричит он.

Его вопль бьет по ушам. Я дергаюсь, инстинкт самосохранения гонит вперед. Увы, бежать некуда, потому замираю, прижав сумку к груди. Нет, я готова была к резкому повороту событий, но не так быстро. За младшим Уваровым я вижу разъяренного Тоху. Он зло смотрит на него и цедит сквозь зубы:

– Тони, уйди с дороги!

Меня кольцом окружают одногруппники. Но я не знаю, хотя защитить или сдать, поэтому еще больше напрягаюсь. Адреналин шумит в ушах, разгоняет до бешеного темпа сердце.

– Не уйду, – усмехается Антон. – И что сделаешь?

Он стоит, держась за косяки, и пытается не пропустить в аудиторию Тоху и толпу приятелей за спиной мажора. Я вижу, как напрягаются мышцы на руках, и не понимаю, почему обращаю внимание на такие мелочи. Но Виталя и его компания наваливаются на Антона и проталкивают внутрь аудитории.

Старые враги бросаются ко мне.

Я бегу к окну, но Тоха догоняет и и хватает меня за горло.

– Сучка, это твоих рук дело?

Большой, сильный, он свирепо вращает глазами, в которых столько огня ярости, что он вот-вот испепелит и меня. Я пугаюсь до чертиков, невозможно подготовиться к такой реакции, хотя и ждешь. Но собираюсь с силами и даю отпор. Толкаю его в грудь, пытаюсь лягнуть.

– Руки убрал! – кричу во все горло я. – Что, задергался? Испугался последствий? Правда глаза колет?

– Да я тебя… гадина.

Тоха наваливается на меня всем телом, прижимает к столу. Я не выдерживаю его веса, отклоняюсь, и тут будто что-то взрывается внутри: резко сгибаю колено и бью точно в пах.

– Стерва! – вопит Тоха и сгибается пополам, держась руками за причинное место.

Его колени подгибаются, и он падает боком на пол.

– Ах ты!

Ко мне подлетает с поднятой рукой Виталя. Я смотрю прямо ему в глаза, не отвожу взгляда, хотя боковым зрением вижу, как наполняется аудитория студентами, как несколько человек держат рвущегося к бою Антона.

– Ты тоже хочешь, Виталя? – я прищуриваюсь: готова пойти на все, лишь бы победа осталась за мной. – Предупреждаю, будет больно.

– Вот и вылезла твоя гнилая душонка, – шипит тот. – Год ждала, чтобы нагадить.

– А вы успокоились уже? Папочки прикрыли зады сыночков?

– Су…

Я не даю ему договорить, наношу последний удар.

– Помнишь, бутылку, которую ты сунул Зине? А что подсыпал в нее, поже помнишь?

– Спятила, дура? – но в глаза мечутся, в них нарастает паника. Я понимаю, что на верном пути.

– Я сохранила ее. Если отдам на экспертизу, там найдут твои пальчики и еще кое-что.

Все это говорю свистящим шепотом, отчаянно блефую, но Виталя отшатывается, словно получает удар, бросается помогать упавшему дружку.

– Что здесь происходит? – врывается в аудиторию наша перепуганная куратор.

Тоха трясет головой, с помощью Витали встает. Периферийно вижу, как он хватает со стола чей-то планшет и швыряет в меня.

Я застываю: увернуться не успею. Но тут передо мной вырастает стена. Арчи хватает меня, прижимает к себе, и удар приходится ему в спину. Он вздрагивает, отклоняется, но меня не выпускает.

– Арчи, миленький!

Я плачу навзрыд, вырываюсь из его объятий и бросаюсь на Тоху. Ярость так и клокочет в груди, так и рвется наружу. Меня перехватывают на полпути, но я отчаянно сопротивляюсь.

– Варя, Варя, приди в себя! – сквозь комок душевной боли пробивается голос Елены Сергеевны. – Варя!

– Я убью его! – истерично всхлипываю я. – Убью! Пустите меня! Он… сначала Зинка, теперь Арчи… он…

– Я в порядке! Варя! В порядке! Посмотри на меня.

Ничего не вижу через пелену слез, застилавшую глаза. Все расплывается, проваливается в туман. Арчи двумя ладонями вытирает мои щеки, потом целует в глаза, убирая слезы. Но я не могу успокоиться.

– Что он тебе сделал? Покажи?

Я разворачиваю его спиной, поднимаю рубашку, провожу руками по загорелой спине, где на коже расплывается красное пятно и тут спохватываюсь: мы не одни. Я отдергиваю пальцы, будто прикоснулась к раскаленному железу, испуганно оглядываюсь: на нас смотрит толпа одногруппников.

– Новинская, Уваров и остальные, – сверлит нас свирепым взглядом куратор. – Немедленно к ректору!

К приемной ректора мы идем целой толпой. Весть о статье в газете и о скандале разносится по универу со скоростью света. Мы с Арчи держимся поодаль. Нас долго не пропускают в кабинет. Тревожное ожидание висит в воздухе. Студенты переговариваются шепотом, я ловлю на себе любопытные взгляды, от которых хочется спрятаться.

Наконец дверь распахивается, мы заходим в кабинет и невольно застываем на пороге. Я вытягиваю шею, так как не понимаю причину затора.

– Не волнуйся, – шепчет высокий Арчи. – Там наши родители. Варя, я с тобой, а вместе мы выдержим все.

Он подмигивает мне, берет за руку, и такой надежностью вдруг веет, такой силой от него, что я понимаю: этот человек действительно меня не бросит. Внутри меня становится тепло и спокойно, и я верю: выдержу любое испытание, если Арчи будет рядом.

Я пожимаю его пальцы в ответ, ловлю мимолетный взгляд и шепчу:

– Я верю тебе!

Испытание администрацией вуза и родителями мы переносим стойко. Арчи ни на шаг не отходит от меня, я держусь рядом. На громкое возмущение ректора реагируем одним словом:

– Простите.

Чтобы избежать дальнейшего разбирательства, Виталю, Тоху и Арчи переводят на заочное обучение. Их отцы возмущаются, но ректор настаивает, эта история приобретает все большую огласку и влияет на престиж вуза.

С тех пор эта троица в стенах вуза со мной не пересекается.

Разъяренный папка хотел забрать и мои документы, но мы с мамой сумели убедить его не делать этого.

– Тебя же теперь весь университет ненавидит, – кричит папка. – как ты можешь туда ходить?

– Пап, ты неправильно все понимаешь. Я работаю в редакции вузовской газеты, после статей – известный человек. Ко мне ни одна зараза не подойдет с угрозами.

– А эти трое?

– Двое, Арчи не в счет.

– Он тоже был там, когда Зина погибла.

– Он настраивал музыку на сцене. К насилию отношения не имел. А еще вовремя остановил первую попытку Витали.

– Что еще за первая попытка? – мгновенно настораживается папа.

Я прикусываю язык. Идиотка, чуть не проболталась. Рассказывать о бутылке с подсыпанной в неё дурью ни в коем случае нельзя. Неизвестно чем обернётся эта подробность. Но я надеюсь, что Виталию и Тоху она будет держать все время в тонусе.

– Да так. Помнишь, я просила тебя встретить нас на остановке?

– Ну.

– Эти трое преследовали нас с Зинкой, и только благодаря Арчи мы сумели от них избавиться.

Папа на время успокаивается, но теперь уже он каждый день возит меня в университет и встречает после занятий.

С Арчи мы только созваниваемся.

– Давай возьмем перерыв, – предлагаю я Арчи. – Пусть все успокоятся.

– Не согласен. Если будем по-прежнему стоять на своем, мы сломаем стену недопонимания – говорит он. – Предлагаю действовать наоборот, открыто заявить о своих чувствах.

– Тебя прибьет отец.

– Ничего, у меня шкура толстая, а нервы железные, – смеется Арчи.

Целый год мы стойко выдерживаем атаки с нескольких сторон. Я погружаюсь в учебу с головой, Арчи готовится к защите диплома, но мы по-прежнему вместе. Наконец наши отношения признают и родители.

– Сегодня моя мама приглашает тебя на ужин, – говорит однажды Арчи.

– Кто? – теряюсь я. – Не пойду.

– Ну, что ты как страус, голову в песок суешь, – смеется он. – Не бойся, моя семья тебя не съест.

Я соглашаюсь, но чувствую, как все дрожит внутри, когда расползаются ворота большой усадьбы, и Бэха Арчи въезжает на ухоженную территорию. Мы движемся по широкой аллее между двумя рядами высоких дубов. На одном из них я вижу гнездо аиста и восхищенно вскрикиваю:

– Они прилетают?

– Конечно, – смеется он. – Смотри.

Две величавые птицы кружатся над вершиной дуба, потом одна ныряет вниз и садится сверху на гнездо.

– Уже яйца высиживает? – почему-то шепотом спрашиваю я.

– Конечно. В июне уже будут птенцы, – Арчи кладет руку мне на колено, слегка сдавливает его и шепчет: – А мы когда начнем работать над нашим птенчиком?

– Что? – от шока я даже не отстраняюсь, только заливаюсь краской до ушей. Намеки Арчи становятся все более прозрачные. – Ты спятил? Я еще первый курс не окончила.

А у самой в голове творится что-то невероятное. Нет, мы с Арчи не только держимся за руки, однако отдаться ему до конца я все же не решаюсь. Так и кажется, что он воспользуется мною, а потом скажет те первые слова: «Спорим, тебе будет больно, когда я тебя брошу».

Я понимаю, что мои тревоги на уровне паранойи, но жизнь, увы, научила быть осторожной.

– Отлично! – Арчи делает круг по небольшой площади перед особняком и глушит мотор. – Главное, что ты об этом уже думаешь.

– Ах ты, паразит мелкий!

Я шлепаю своего мажора по колену: взял меня на испуг, спровоцировал в очередной раз, а я поддалась.

– И вовсе не мелкий!

Арчи выскакивает из салона, обегает Бэху и открывает передо мной дверь. Он подает мне руку, я вкладываю в нее пальцы и только тут понимаю, что наши отношения уже не игра.

Я окидываю взглядом огромный дом и чувствую себя совершенно беспомощной и смущенной. Нас встречает прислуга в униформе. Это еще больше пугает меня. Кажусь себе нищенкой в скромных джинсах неизвестного бренда и в обычной белой рубашке.

А еще смущенно смотрю на кроссовки: снимать или нет.

И тут из холла показывается мама Артура, элегантная, стройная и невероятно красивая.

Я делаю шаг назад, прячусь за спину мажора. У меня даже дыхание перехватывает от страха. Точно понимаю, что еще не готова к таким переменам в своей жизни.

– Прошу вас, Варвара, проходите, – холодно улыбается мать, я тоже растягиваю дрожащие губы.

Она показывает жестом на дверь. Арчи тянет меня за руку. Дом кажется застывшим, величавым и одиноким. Белые стены с рельефным рисунком оттеняются глубоким красно-золотистым отблеском дверных проемов и карнизов. Мебель тоже выдержана в белых тонах.

«Как в склепе», – приходит вдруг паническая мысль.

Я крепче сжимаю пальцы Арчи.

– Ты чего, – шепчет он, наклоняясь ко мне.

– Хочу сбежать, – одними губами говорю я.

Он останавливается, пристально смотрит на меня, потом провожает взглядом спину мамы.

– Черт возьми! А давай!

Арчи крепко сжимает мою руку и мчится через холл к выходу. Я едва поспеваю за ним.

– Артур, ты куда? – несется нам вслед крик мамы.

– В новую жизнь, – весело отвечает мажор.

Мы вылетаем на широкое крыльцо. Арчи вдруг подхватывает меня на руки и начинает кружиться.

– Отпусти, сумасшедший, – смеюсь я и испуганно оглядываюсь.

А мимо мелькают удивленные лица прислуги, матери, брата, отца, который выходит из только что подъехавшей машины.

– Я люблю тебя, Варя Новинская! – кричит Арчи. – До беспамятства люблю. Выходи за меня замуж.

– Ты спятил? – шиплю я и бью его кулаком по спине, а у самой сердце пускается в такой безумный пляс, что вот-вот выскочит из груди. – Поставь меня на ноги.

– Не поставлю, моя дикарка, пока не дашь ответа.

– Арчи!

– Да или нет?

– Арчи, не смей! У меня кружится голова.

– Да или нет?

– Д-да…

Чикса – девушка (молодежный слэнг).

Чайка – девушка у бара, охотница за бесплатной выпивкой (сленг).

Хикикомори, или, в просторечии, хикки – японский термин, обозначающий людей, отказывающихся от социальной жизни и зачастую стремящихся к крайней степени социальной изоляции и уединения вследствие разных личных и социальных факторов.