Собеседник был тощ и черен, как шпала.

На мои вопросы отвечал лениво, цедя слова сквозь зубы. Ему было скучно и неинтересно рассказывать. И даже пиво не помогало его разговорить. Каждый ответ я вытягивал у него клещами.

Но у меня такая работа — разговаривать с людьми, а потом писать о них.

Он терпел меня, я это чувствовал. И он знал, что я это чувствую.

Насмешливые зелёные глаза ехидно рассматривали меня, как назойливую муху. Он, кажется, жалел, что согласился на интервью.

Хотя мне, и правда, было интересно.

— А как вы работаете? То есть, как это всё происходит?

— Обычно. Приходишь и копаешь.

— И всё?

— И всё.

— А подробности?

— Копаешь землю, пока не найдешь чего-нибудь. Какие тут могут быть подробности?

— А что-нибудь интересное находили?

Мой собеседник усмехнулся:

— Что вы понимаете под словом «интересное»?

— Ну… Танк, например. Или золото какое-нибудь…

— Золото? — рассмеялся он. — Вы думаете, что солдаты шли в бой, обвешанные золотом?

— Ну, зубы, например, или медали какие-нибудь…

— Интересное… Что интересно мне, то неинтересно вам и вашим читателям.

— Например?

— Например…

Он замолчал. Потёр маленький шрам на лбу. Снова усмехнулся.

— Вы отсюда в редакцию пойдете? — неожиданно спросил он.

— Ну… Да, конечно. Мне надо материал сегодня сдать.

— Материал… Вот вы пойдёте в редакцию, и вас собьёт машина…

Я открыл рот, пытаясь что-нибудь сказать, даже не сообразив сразу — что именно надо сказать.

— Не перебивайте. Вас собьёт машина, или упадет кирпич на голову, или оторвется тромб. И вы умрёте. Вы же собираетесь когда-нибудь умереть?

— Эээ… — промямлил я.

— Не важно. Вы умрёте. И ваше тело будет валяться на дороге. В луже вашей крови. И никому до вас не будет дела. В лучшем случае, вас оттащат в сторону. В худшем — не заметят. Будут перешагивать. Через несколько часов вы начнете пахнуть. Потом вонять. Прилетит ворона. Будет клевать подгнившее мясо. Особенно ей понравится выклёвывать вам глаза. Ночью, когда никого нет, будут подползать крысы и обгладывать склизкие мышцы с ног и с рук… А жучки будут растаскивать ваши кишки. Лицо расплывется киселем и стечет с черепа. И вы станете улыбаться черепом. Как-нибудь подбежит молодой пёс, почти щенок. Стащит с вашей ноги сапог и долго будет играться, пытаясь понять — что же такое так весело стучит в этом сапоге. Вас закатают в асфальт. Или просто занесёт листьями в канаве. И никто и никогда не придет к вам. А лет через пятьдесят придут мужики в грязных камуфляжах и, громко матерясь, раздолбят асфальт и разгребут сгнившую листву. Потом соберут остатки костей, упакуют в полиэтиленовый мешок, а через несколько дней или недель — похоронят в общем гробу. На могиле поставят крест с табличкой, на которой будет написано «неизвестные люди». И все ваши статьи, все ваши желания, все ваши… Никому до них дела нет и не будет.

В кафе словно выключили свет. Было такое ощущение, что меня по голове ударили. За сигарету я схватился, словно за спасательный круг.

— И одного из этих мужиков спросит какой-нибудь журналист — а что интересного вы находите? — спокойно продолжил мой собеседник. — Я ответил?

У меня почему-то пересохло в горле:

— Я… Мне… Наверное, я неправильно сформулировал вопрос…

— Наверное.

Он откинулся на спинку стула и тоже закурил, равнодушно разглядывая синеватый дым, поднимающийся к потолку.

Я сделал большой глоток пива, совершенно не чувствуя его вкус:

— Хорошо… Давайте не так. Сталкивались ли вы с чем-то… Чем-то необычным, странным, я бы сказал?

— Было дело. Один раз поднимали испанца с японской винтовкой системы «Арисака».

— Испанца?

— Испанца, испанца…

— И куда вы его?

— Похоронили, — пожал плечами мой собеседник. — Я думал, вы спросите, откуда у испанца японская винтовка.

— А откуда?

— Трофейная. После Первой мировой и Гражданской на складах РККА было много оружия, доставшегося от царской армии. А японцы поставляли нам стрелковку. Своего рода ленд-лиз времен Николая Второго. В Великую Отечественную ими вооружали ополченцев да и сформированные части. Где-то тот испанец подобрал «Арисаку», ну и побегал с ней. Недолго.

— А как вы определили, что это испанец? По документам?

— По пуговицам.

— Даже так? — мне стало интересно. Правда, интересно.

Но поисковик снова замолчал, пожав плечами.

— Интересная история… А такого… Мистического ничего не было?

— Было, — спокойно ответил он.

— Например?

— Например, мы работали на Волховском фронте. Хоронили бойцов. Погибших в августе-октябре сорок второго года. Подняли бойца — а у него медаль «За оборону Севастополя».

— И что?

— Ничего. Её учредили в декабре сорок второго.

— Аааа… — протянул я, ничего не поняв.

Парень усмехнулся. И снова закурил.

— А ещё что-нибудь такое расскажите…

— Ещё? Был один случай… Только вот мне с каждым днём всё больше кажется, что всё это мне приснилось.

Я напрягся, чувствуя, что сейчас парень начнет рассказывать настоящее. Чутье. Знаете ли, журналистское. И оно редко меня подводит.

— Поднимали мы бойца как-то. На Северо-Западном фронте. Места глухие, я бы сказал — мёртвые. Выкапывали мы его долго — мало того, что в окопчике лежал, так над ним ещё и ёлка выросла. А у ёлки корни поганые. Вроде и сверху, но переплетаются. Впрочем, из-под берёзы ещё хуже. Но это ладно…

— А как нашли?

— Вот тут-то и начинается самое интересное. На «минак» нашли. В смысле, на металлоискатель. А железа на нём не было. Ну, пряжки там разные, гильзы — не в счёт. Минак хороший у нас тогда был. На всякую мелочевку не реагирует. И поднимаем его, значит, поднимаем. Вдруг кто-то из бойцов…

— Из каких бойцов? — не понял я.

— Ну, наших, поисковиков. Антон, кажется. Да, Антон. Так вот… Антон в костях флешку нашёл.

— Флешку? Какую флешку?

— Для мобилы. На четыре гига. «Кингстон». Маленькая, чёрненькая такая.

— Может, выпала у кого-нибудь?

— Мы тоже сначала подумали. Только вот упрятана она была в футлярчик. Знаете, типа пенальчика. Обычно там бритвы хранили. Да ещё и замотана была в какую-то тряпку.

— И… И что там было?

— Вечером мы в лагерь вернулись. Протёрли её. Подождали, пока подсохнет. Нашли переходник. Потом в нетбук воткнули.

— И? — у меня аж руки вспотели от нетерпения.

А парень усмехнулся и сказал:

— У вас время ещё есть? А то ведь мне четыре гига пересказать надо. А вам материал сдавать.

— Подождут, — отмахнулся я.

— Тогда слушайте…