Разве можно, исполняя главную роль на сцене, заметить в темном зале чьи-то глаза? Взгляд, от которого бросает в дрожь? Большой букет практически черных роз, предназначенный однозначно мне. Кто-то бы сказал, нет, такое невозможно, однако я заметила. Другая на моем месте могла бы подвернуть ногу, но я слишком хорошо владею своим телом.

Мне наплевать и на этот взгляд, и на дьявольский букет в руках человека, с которым у нас никогда не получится мира.

Он не сидел, как все пришедшие гости, желающие насладиться балетом. В целом, он никогда не любил этот вид искусства, непонятно только, что сегодня забыл в зале. Как всегда одетый с иголочки: в черных чиносах и белой рубашке. Девушки его обожают, он тоже их обожает. Всех. Кроме одной — меня.

Я отвожу взгляд и концентрируюсь на своем выступлении. Время будто ставят на паузу, когда я выхожу в центр сцены. На меня направлены прожекторы, зал в ожидании замер, мое сердце также словно останавливается. После этого выступления я стану Одеттой, и моя приемная мать, наконец-то, сможет гордиться тем, что сотворила из невзрачной девчонки звезду балета.

Я никогда не забуду выражение ее лица, когда она смотрела на меня в кабинете директрисы. Как брезгливо коснулась лямки моего старого потертого сарафана и попросила не брать с собой ничего. С какими горящими глазами я шла за ней, сжимая в руках любимую мягкую игрушку. Но и ее она выкинула, решив, что потертый медведь будет лишним в ее кирпичном особняке, наполненный дорогими убранствами.

И вот сейчас она сидит на центровом месте, в третьем ряду и смотрит, пока ее приемная дочь сделает тридцать два фуэте*, к которым меня готовили с десяти лет. Время блистать пришло. И я блистаю, вытворяя практически невозможные для обычного человека каскады головокружительных туров. Я пропускаю через себя музыку, подпитываясь ей, я становлюсь безумно смелой и дерзкой. Мое тело такое легкое и невесомое, его гибкость оттачивалась годами, и теперь я могу доказать всем вокруг, что нахожусь на сцене за свои заслуги.

Звучат аплодисменты, кто-то кричит “браво”, и только моя приемная мать как обычно скупа на эмоции. А может, я просто не замечаю, погруженная своей ролью.

Еще шаг. Я не раз отрабатывала каждый элемент нашего спектакля. Для меня тут нет ничего сложного и нового. Поэтому когда я делаю большой прыжок с ноги на ногу, выполняя гран-жате*, ожидаю новую порцию оваций. Вот только… что-то идет не так в момент моего приземления.

Внутри меня разрывает от боли, пронзающей голеностоп.

Я падаю.

И это не падение обычной девушки, мечтающей о сцене, это смерть лебедя.

В голове шум, музыка больше не играет, а голоса зрителей бьют похлеще пощечин по лицу. Кто-то что-то говорит мне, помогает подняться, кто-то подхватывает под руки, потому что я не в состоянии опереться на ногу. И мне бы переживать за себя, но я как дура ищу глазами мать среди зрителей. Вот только… как назло натыкаюсь не на нее, а на него…

Улыбается. Даже больше, смеется.

А я едва сдерживаю слезы, которыми впору захлебнуться.

Ненавижу его. Ненавижу себя. Ненавижу нашу семью.

Он что-то шепчет губами, опуская букет проклятых роз. Облокотился о стенку, засунув свободную руку в карманы брюк. Я отворачиваюсь, пытаюсь не терять дух, не расстраиваться, но боль такая сильная, что приходится кусать губы, лишь бы не разреветься. А может дело и не в ноге… Может это моя разбитая мечта так дает о себе знать? Хотя была ли это именно моя мечта?

И преждек чем меня заводят за кулисы, я зачем-то опять поворачиваю голову в зал. Он не ушел. Смотрит. Ждет, вероятно, радуется.

“Ты проиграла”, — кажется, именно это он говорит, размыкая и смыкая губы.

Правда, я не успеваю до конца осознать происходящее. Как только меня передают в очередные чьи-то мужские руки, сознание покидает тело, окрасив мир в темноту. Неужели я, в самом деле, проиграла?..

Я просыпаюсь от головной боли, которая пульсирует в висках. Все как в тумане: госпитализация в травматологию, затем рентген и обезболивание. У меня берут какие-то анализы, кажется, кровь; снимают ЭКГ; говорят, что при многих переломах высок риск тромбоза. Но я не слушаю, стараюсь не слушать, отключить мозг и ни о чем не думать. А потом мне делают наркоз, кладут под аппарат ИВЛ, и я отключаюсь.

Сколько времени провожу без сознания — не знаю. Рядом никого, по крайней мере, первые пять минут с момента моего пробуждения. И тут либо стечение обстоятельств, либо еще что-то, но дверь в палату неожиданно открывается, и входят двое: молодой мужчина в белом халате и моя мать.

— Перелом основания первой плюсневой кости, перелом головки второй и третьей плюсневых костей с разрывом дельтовидной связки голеностопного сустава, — спокойным голосом сообщает доктор.

— Угу, — сухо кивает приемная мать. Я размыкаю губы, желая узнать, что со мной, черт возьми, произошло. Какой перелом? О чем он?

— Мы сделали операцию, сопоставили смещенные отломки, зафиксировали их спицами. Они будут удерживать костные фрагменты в правильном положении и не позволят им смещаться.

В этот раз мать молчит, видимо мы оба не до конца осознаем слова, повисшие в палате.

— Неделя или две, — продолжает врач, — ей придется провести здесь, затем мы снимем шов, назначим лечебный массаж, ЛФК…

— Перелом? — наконец-то, мама подает признаки жизни, перебив доктора.

— Да, — то ли хмыкает, то ли говорит устало мужчина. И если до этого его слова, да и операция в целом, прошли как-то мимо меня, то теперь я будто пробудилась ото сна. Распахиваю глаза шире, протираю их на тот случай, если все происходящее мираж или игра моего больного воображения. Вокруг светло, в воздухе витает запах спирта, хлорки и каких-то таблеток. Мой взгляд тянется ниже — к ноге, и от увиденного перехватывает дыхание. Она в подвисшем состоянии, в гипсе. Руки начинают дрожать, грудь словно опалило пламенем. Я не верю. В такое просто невозможно поверить. Моя нога… моя жизнь. Моя мечта…

— Это невозможно, — срываюсь на крик я. От того, что попыталась резко подняться, перед глазами все плывет, меня подташнивает, приходится вновь принять расслабленную позу. Правда, сейчас не это главное, а то, что с такой травмой выход на сцену, да что там сцену, даже на тренировки мне закрыт. Столько лет упорной работы, отказов от многих радостей и что в итоге? Перелом ноги? Неудачное приземление… Господи, я даже толком не помню, почему упала.

— Вам лучше не делать резких движений, — сообщает доктор, окинув меня жалостливым взглядом. Да чтоб он понимал? Резкие движения? Кому они теперь нужны? Я не смогу ходить, я не смогу парить, я не буду… Примой.

— Вячеслав Ильич, — в палату распахивается дверь, в нее беспардонно влетает молодая медсестра и просит главврача пойти к какому-то срочному пациенту. Он уходит, не сказав больше ни слова, правда мне его слова тоже ни к чему.

— Дарья, — не замечаю, как мать закрывает шторы. Больше солнечный свет не проникает в палату, она становится мрачной, такой же, как и мое надломленное сердце.

Сглатываю, с трудом подняв на нее взгляд.

Моя приемная мать, Анна Евгеньевна Гордеева, никогда не отличалась особыми эмоциями. Она спокойная и строгая, холодная, словно льдинка. Наши встречи всегда скупые, будто мы незнакомые люди или нам друг на друга наплевать. Не припомню, чтобы она проявляла обо мне ту заботу, о которой я мечтала, уходя из приюта. Она не гладила меня по голове и не дарила слова утешения. У нее другая цель — сделать из приемного утенка прекрасного лебедя. И ради этой цели мы положили на алтарь мою никчемную жизнь.

— Это было отвратительно, — говорит Анна Евгеньевна, покручивая перстень на пальце. Злится. Мать всегда так делает, когда недовольна, я уже успела изучить её за эти долгие восемь лет. Она не спрашивает про мое самочувствие, не предлагает принести фруктов, разговор начинается сразу с упрека.

— Я не знаю, как это... получилось, — мои оправдания звучат так глупо, что самой от них противно.

— Уже не имеет значения, — она отмахивается от меня, как от ненужной вещи.

— Я все исправлю! — практически молю о втором шансе, ведь все мое нутро — это желание угодить этой женщине, оправдать ее ожидания, возложенные на мои хрупкие плечи. Тем более перелом — не конец света.

— Нечего больше исправлять.

— Что? — почти шепотом спрашиваю, комкая простынь в пальцах. В детстве моим самым большим страхом было снова оказаться одной — выброшенной на улицу, так когда-то поступили мои биологические родители. В таком случае, уж лучше вообще никогда не обретать семью, нежели быть отвергнутой во второй раз.

Анна Евгеньевна поднимается и молча идет к выходу. Она отдаляется с каждым шагом, словно покидает палату не приемной дочки, которую воспитывала столько лет, а чужачки. Словно не она таскала меня на эти занятия балета, выбирала одежду и следила за весом. Она уходит с невероятной легкостью, как будто перелистнула страницу скучной книги, где не прочитанным текстом осталась ее дочь.

— А как же… я? — мой вопрос разлетается эхом, разбиваясь о стены вип-палаты. И как жаль, что его слышит человек, которого я меньше всего желала бы здесь видеть.

— Что ты здесь делаешь? — удивляется мать, воспроизводя мои мысли вслух.

— Играю роль настоящего брата, — ухмыляется Глеб, в привычной манере отвечая с подколками своей матери. Он ее родной сын, и по документам мой сводный брат. А еще личный монстр, чья тень преследовала меня не только в нашем доме, но порой и за его пределами.

— Ты должен быть на занятиях, — строго говорит ему Анна Евгеньевна, напрочь позабыв обо мне. Удивительно, раньше она не замечала его, если я находилась рядом, теперь же все наоборот.

— Прямо сейчас туда и поеду, только передам кое-что сестричке. Или постой, ты уже отказалась от нее? — Глеб проводит рукой по коротким, кофейного цвета волосам. Я заостряю внимание на том, что он в майке, а не в рубашке, значит, с момента моего падения на сцене прошли сутки или больше.

Мама, да, она все-таки в какой-то степени для меня мама, обходит дугой своего старшего сына, и, не говоря мне ни слова, закрывает за собой дверь. Мы остаемся вдвоем. Я и человек, мечтающий стереть меня с лица земли.

Он проходит вглубь палаты, берет стул, разворачивает его спинкой и садится, опервшись руками перед собой. Склоняет голову, уголки его губ изгибаются в далеко не дружелюбной улыбке. В ней яд. Острые иглы, которыми он протыкает мою душу день ото дня. И ведь главное, сколько бы я раз не пыталась найти причину нашей вражды — не получается. Он возненавидел меня в первый день знакомства, тогда как я пыталась стать ему сестрой или хотя бы другом.

— Уходи, — говорю, ощущая, как в горле образуется непроходимый ком.

— Это тебе, мой подарок, — он протягивает пакет, но я не беру. Даже не смотрю на него, и без этого подлеца настолько плохо, что хочется кричать, пока не ослабну. Я не понимаю, что делать дальше, не понимаю, как есть или пить, когда мое будущее будто поставили на паузу. Мне страшно даже закрыть глаза, лечь на подушку, страшно, что реальность не измениться, и кошмар перерастет в то, с чем придется как-то жить. А я не готова… просто не готова оказаться в рядах сломанных кукол.

И Глеб, словно читая мои мысли, добавляет масла в огонь.

— Мать списала тебя со счетов, ты больше ей не нужна.

— Не празднуй раньше времени мое поражение! — срываюсь на истеричный вопль я.

Гордеев подскакивает со стула, вмиг оказавшись слишком близко. Его руки упираются по обе стороны от меня, его парфюм с нотками дубового мха заполняет собой воздух. Я, подобно взъерошенной кошке, впиваюсь взглядом в сводного брата, поджав от злости губы. Он смотрит тоже без особой любви, мы оба напоминаем динамит, в котором сломался детонатор.

— Хватит! — холодным, чужим голосом цедит Глеб. — Завязывай играть в эту чокнутую семейную драму. Дашка, — мое имя он произносит с таким отвращением, словно оно его физически ранит. — Как ты не понимаешь, надо было отказаться в тот день от предложения моей матери. Надо было остаться в приюте. Зря ты не послушала меня.

— Уходи, — только и нахожусь, что ответить ему.

— Прима чертова, — усмехается он, коснувшись горячими пальцами моего подбородка.

— Уходи, — скидываю его руку, проклиная гипс и свою беспомощность, что не могу, как следует дать отпор.

— Ненавижу балет, — шепчет он почти мне в губы. Затем все-таки отдаляется и, громко хлопнув дверью, покидает палату.

Я выдыхаю, хотя мне совсем нелегко. И тут еще как назло медсестра заходит, притаскивает этот чертов букет черных роз. Откуда она его только взяла?

— Такой красивый, — говорит молодая девушка, явно лукавя. Ставит проклятый веник на подоконник, случайно задевает одну из роз, и вдруг из букета выпадает записка. — Ой, простите, — мямлит она. Подбирает клочок бумаги и протягивает мне. Я принимаю его с неохотой, жду, пока медсестра выйдет, хотя надо бы выбросить записку. Глеб ничего хорошего написать не мог.

Но зачем-то все-таки разворачиваю, а там… Совсем не то, чего я ожидала увидеть.

Бабочка с оторванным крылом.

Вот и все содержание записки. Собственно, ничего нового. Уже как полгода я получаю всякого рода намеки, в которых содержаться эти бабочки, нарисованные от руки, между прочим. Их рисуют на разноцветных клочках бумаги и периодически куда-то подкладывают мне: то в рюкзак, то в карман пальто, один раз я нашла записку в пуантах.

— Придурок, — шепчу себе под нос, затем комкаю клочок бумаги, отправив его на пол. И зачем только притащил этот букет, как будто и без него непонятно, что я превращаюсь в подобие поломанной куклы.

Закрываю глаза. Слезы беззвучно катятся по щекам, делая мои губы солеными. Я как обычно рыдаю беззвучно, боясь быть пойманной, показать свою слабость. И почему-то именно сейчас вспоминаю тот день, когда впервые переступила порог дома Гордеевых.

Мне было десять, когда моя приемная мать приехала выбирать себе ребенка в детский дом. Да, она именно выбирала, это я уже будучи восемнадцатилетней понимаю, тогда же была уверена, что просто приглянулась ей. Не заметила угрюмости, частого молчания, скупости на эмоции. Она даже не приехала забрать меня лично, послала своего водителя, который то и дело загадочно поглядывал в зеркало заднего вида на меня.

Когда большая черная машина остановилась у высоких железных ворот, я заерзала на сидении. “Невероятно”, - подумалось мне! Жить в таком доме, стать частью этого мира и обрести семью — несбыточная мечта! С каким восторгом я выскочила из машины, затаив дыхание перед входом во дворец. Их дом мне виделся не иначе чем-то волшебным, как будто сошел со страниц сказки о “Золушке”, куда попала на бал несчастная девушка.

— Прошу, — сказала смотрительница, взрослая женщина с мраморным цветом кожи и тонкими губами. Ее волосы цвета смолы были собраны в тугой пучок, а черные туфли блестели так, что в них можно было запросто разглядеть свое отражение. В ответ я кивнула и практически на носочках стала подниматься на второй этаж, в теперь уже собственную комнату. Свою. Как это все-таки невероятно звучало.

Больше никто не будет распахивать занавеси, пуская слишком рано утром солнечный свет. Больше не будут скрипеть полы, и не надо вздрагивать ночью, опасаясь, что кто-то пришел не с самыми благими намерениями. Никаких тебе стен мышиного цвета и одного маленького ящика, в котором приходится делить с хулиганкой старше тебя на пару лет, полку.

— Ваша комната, — сообщает Агриппина Павловна, и не дожидаясь моего ответа, удаляется. Я оглядываюсь, теперь уже не скрывая эмоций, открываю рот и дышу полной грудью, переполненную восхищением.

Подхожу к кровати, касаюсь рукой подушки. Моя. Собственная. Затем дотрагиваюсь до светильника и вся сжимаюсь от восторга. Нет, он обычный, ничего особенного, просто он тоже мой. Личный. Мечта, наконец-то, превратилась в реальность.

Все еще на носочках я подхожу к шкафу, он большой, по моим меркам даже огромный, распахиваю дверцы и тихонько ахаю — сколько одежды. Моя приемная мать запретила брать с собой вещи, с другой стороны, тут такой ассортимент, что грех жаловаться. Я аккуратно снимают одну вешалку за другой, поражаясь, как здорово придумано, что они висят на высоте моего роста. Там и свитера, и разные блузы, юбки, прямые брюки. Невероятно! А на нижней полке стоят туфли и балетки.

Выбрав майку и плиссированную юбку, я спешу переодеться и отправиться на поиски своей родительницы. Мне все кажется, что она ждет меня, нашей встречи, также сильно, как и я.

Прикрыв дверь, оказываюсь в светлом коридоре. Он совсем не похож на коридор приюта, слишком чистый, и стены вон какие красивые, цвета слоновой кости. Спускаюсь на первый этаж, а там никого, даже этой Агриппины. И уж как так получилось, что я забрела во двор с фонтаном — непонятно. Хотя лучше бы осталась сидеть в своей комнате, потому что увидеть, как под струями воды стоит мальчишка, вероятно, мой ровесник, удовольствие не из веселых. Он не плескается, не улыбается, просто стоит там в центре, с закрытыми глазами, и позволяет каплям воды охлаждать его тело.

— Эй, ты чего там делаешь? — спрашиваю я, подходя ближе. А он не отвечает, даже не шевелиться. Белая майка прилипла к худощавому телу.

— Ты в порядке? — снова задаю вопрос. А когда не получаю ответа, решаю зачем-то залезть в этот фонтан, подойти к мальчишке и дотронуться до его лица.

Останавливаюсь напротив него, смотрю на густые ресницы и красивый изгиб губ. У него очерченные острые скулы и прямой нос, черты лица кажутся настолько идеальными, словно передо мной не мальчик, а сотворенный художником портрет. Только волосы кофейного цвета выбиваются из этого образа, они хаотично разбросаны по его макушке и явно неприятно липнут к лицу.

“Красивый”, — мысль-вспышка врывается в мое детское сознание.

Я привстаю на носочки, мальчик немного выше, и только планирую коснуться его щек, как незнакомец резко бьет тыльной стороной ладони по моей руке.

— Проваливай, — он распахивает глаза и смотрит совсем не по-доброму, с нескрываемой агрессией и враждой. В желудке что-то неприятно ухает, я прикусываю губу, теряя дар речи. Моя ладонь горит от удара. Нет, я не из неженок, мне и раньше доводилось участвовать в драках, какие дети не деруться, особенно в детском доме, но сейчас отчего-то так неприятно, что накатывают слезы.

— Оглохла? — он не кричит, да ему и не надо. Так говорить, что мурашки по телу, может не каждый. Один только тон голоса чего стоит, он будто олицетворение всемирного зла. Настоящий всадник апокалипсиса.

— Или думаешь, в сказку попала?

— О, господи! — верещит за моей спиной женский голос. Кажется, он принадлежит Агриппине Павловне. — Глеб, что ты там делаешь? Заболеешь же!

Она поднимает свое темное платье, которое чуть ниже колен, скидывает туфли и лезет в фонтан. Но не за мной, а за… Глеб, верно, его зовут Глеб, и имя такое острое, как взгляд этого мальчишки — под стать. Смотрительница пытается вытащить Глеба, он не сопротивляется, молча выполняет ее просьбу, но перед этим успевает задеть меня плечом. Специально. Я чудом не падаю, и вдруг задаюсь вопросом: а если бы упала, кто-нибудь бы подал мне руку? Помог подняться?

— Дарья, — кричит мне эта Агриппина. — Идите в дом.

Склонив голову, я тоже иду вместе с ним. Надо будет вечером спросить у мамы, кто этот ребенок и как мне стоит вести себя с ним. Уверена, это какое-то недопонимание. Мы обязательно подружимся.

И я узнаю, правда не от мамы, а от прислуги… Слышу их шушуканье на кухне. Они почему-то часто оглядываются, когда обсуждают меня.

— Не повезло малышке, — говорит одна из молодых девушек.

— Бедняжка, — качают они головой. — Даже ее сыну Глебу и то достается, а тут приемыш.

На этом их разговор заканчивается, в кухню входит смотрительница. А я удаляюсь к себе, задаваясь вопросом, зачем в доме, где есть ребенок, нужен еще один? Мы же с ним… почти погодки, разница всего в год, с их слов.

Не понимаю… Я ничего не понимаю.

Спустя две недели

Меня выписывают домой с костылями. Наступать на ногу до сих пор больно, да и врач не рекомендует. Придется побыть забинтованной еще минимум неделю, а то и столько же.

Взяв костыли, я с трудом выбираюсь из такси, личный водитель, который прежде меня отвозил и привозил, теперь занимается другими делами. Мне тяжело передвигаться с костылями, приходится останавливаться, делать перерывы, затем снова двигаться дальше. Никогда не думала, что красивая тропинка от ворот до дома превратиться для меня в пытку — таксиста не пустили на территорию особняка.

“Чужакам вход закрыт” — гласят правила Анны Евгеньевны, которым я следую на протяжении уже восьми лет.

Спустя пятнадцать минут, наконец-то, оказываюсь у входных дверей. За спиной раздается рев двигателя, и я моментально вздрагиваю, напрягаясь. Спорткар Глеба. Черный. С раскосыми фарами. Он останавливается практически у лестницы, хотя автоплощадка у нас дальше, она в нижней части двора.

Глеб выходит на улицу, снимает солнцезащитные очки, крутя в пальцах связку ключей. Мой взгляд цепляется за татуировку, что покрывает тыльную сторону его ладони: несчастная роза, закованная цепями. Никогда не задавалась вопросом, что она означает и зачем он вообще ее наколол. Но теперь почему-то интересно.

— Ужасно выглядишь, Дашка, — констатирует он правду-матку.

— Ты тоже, — сухо отвечаю ему и больше не смотрю, не хочу лишний повод для разговоров. С другой стороны, даже его общение мне кажется приятнее, чем пустота больничной палаты.

— К матушке приехала? — мы равняемся, и я думаю, будь он моим настоящим братом, взял бы пакет, который я с трудом пытаюсь дотащить до своей комнаты. Но это Глеб. И смотреть, как меня размазывает судьба, ему наоборот в радость.

— Я знаю, что она в Италии.

— Бросила тебя она, — с его губ слетает усмешка, напоминающая ядовитую стрелу.

— Еще посмотрим, — грубо говорю, правда сама уже не уверена в своих суждениях. Я прекрасно знаю, что Анна Евгеньевна не дает никому вторых шансов. А тут такое…

— Если хочешь выжить в этом мире, нужно научится быть милее, в том числе и со мной, — от внезапно произнесенных слов, которые звучат слишком близко к моему уху, я вздрагиваю. Поворачиваюсь к нему и смотрю, но в моем взгляде нет привычного вызова, огня. Я устала. Я разбита. Я хочу лечь на кровать и лежать там, пока мир не станет прежнем: нога не придет в норму, мать не появится на пороге, напомнит про вес и постановку, на которую она планирует надеть новенькое платье. Я хочу снова стань нужной, хоть кому-то, хоть каким-то способом.

— Только после смерти, — больше на автомате огрызаюсь я и дергаю ручку входной двери. Глеб перегораживает мне дорогу и в очередной раз окидывает проклятым высокомерным взглядом. Сколько себя помню, он всегда смотрел на меня вот так, словно я мусор под его ногами.

— Рано собралась на тот свет, Дашка.

— А я разве говорила о своей смерти?

— Теперь мать тебя не защитит, смекаешь? — он касается пепельной пряди моих волос, растирая их между подушечками пальцев. Затем также легко убирает руку, разворачивается и заходит внутрь дома. Я тоже хочу войти, но Гордеев тянет на себя дверь, отчего та закрывается прямо перед моим носом.

— Когда мама приедет из командировки, — шепчу напутствие себе. — Я снова вернусь к тренировкам. Я нужна ей. Какой-то дурацкий перелом меня не сломает.

— Ключицы и лопатки должны быть на одном уровне, — говорит Анна Евгеньевна, внимательно изучая мое тело. Рядом с ней еще несколько девушек, все они пытаются понять, все ли в порядке, проходим ли мы в первом туре. — Руки — длинные, грудная клетка — симметричная, шея — правильной длины.

— Это так важно? — шепчу я, боясь поднять глаза на маму.

— Это самое главное при поступлении, — тихонько отвечает мне ее помощница. Сама Анна Евгеньевна молчаливо покачивает головой, теребя перстень на тонком изящном пальчике.

— А если у меня шея неправильной длины? — с опаской уточняю.

— Тогда придется взять другую девочку, — говорит мама равнодушным голосом.

— Нет! — неожиданно вскрикиваю я. И вдруг понимаю, что это был сон. Всего лишь воспоминание из детства, в котором мне искренне хотелось понравится новой маме. А теперь… ее нет рядом. Вокруг только давящие стены и полумрак.

Дверь в спальню открывается, ко мне заходит Агриппина Павловна. Она спотыкается из-за темноты, едва слышно цокает, затем ставит поднос на журнальный столик и распахивает занавеси. Противный солнечный свет неприятно ударяет по глазами, заставив меня щурится. Я морщусь, издав короткий вздох.

— Вам не надоело? — устало спрашивает женщина. Она кто-то вроде старшей по дому, именно благодаря ей тут все еще сохраняется подобие уюта.

— Нет.

— Вы не выходите из комнаты уже вторую неделю, хотите чтобы кости атрофировались? — Агриппина садится на край кровати, скидывая одеяло с меня. Мой взгляд цепляется на противном гипсе, его должны снять завтра. Наконец-то! Жизнь с ним превратилась в пытку.

— Мама не вернулась? — опустив ноги на пол, я беру халатик с пуфика и накидываю его на плечи.

— От нее не было вестей, — по глазам вижу, что Агриппина Павловна врет. Видимо, вести были, но не для меня. Не понимаю! Я отказываюсь понимать ее. Перелом — травма может и серьезная, да только не вечная. Мы сможем снова попытаться покорить сцену, это вопрос времени, когда я стану примой. Неужели она готова списать меня со счетов так быстро?

— Вам нужно поесть, — смотрительница протягивает мне смузи, любезно улыбнувшись. Ей плевать. На меня уж точно. В этом доме я какой-то абсолютно ненужный элемент.

— Не хочу.

— Вы похудели на два килограмма, это плохо.

— Для кого? — взяв костыли, я опираюсь на них и двигаюсь в сторону ванной комнаты. И по какой-то проклятой воле судьбы, неожиданно натыкаюсь на проходящего по коридору Глеба. Он останавливается, хотя до этого ни разу не зашел ко мне поглумиться, распахивает шире дверь и пересекает порог комнаты.

Его виски выбриты, словно стрижка свежая. Короткие темные волосы как всегда идеально уложены, оставив пробор ближе к правой стороне. У Глеба прекрасная осанка, спортивная фигура, которая прослеживается даже под одеждой. Он закатывает рукава пиджака, из-под которого виднеется белая майка-поло.

— Не знал, что ты здесь, — с каким-то удивлением говорит он.

— Уже вторую неделю Дарья не покидает комнаты, — зачем-то лезет Агриппина.

— Решила сдохнуть? — он склоняет голову, оглядывая меня. Его взгляд всегда ощущается как нечто обжигающее, заставляет волоски на всем теле колыхать. Я до конца не уверена, что это за ощущение, оно появилось еще в детстве.

Отворачиваюсь, решив промолчать. У меня нет сил противостоять ему, по крайней мере, сейчас. Вчера я прочла в ленте, что наши девочки уже прошли итоговую аттестацию, с тремя подписали контракты. Возможность стать Одеттой в этом году скорее всего упущена. Мозгами я понимаю происходящее, но сердце не готово принять реальность. Реальность, где для заживление травмы требуется не меньше месяца, где приходится опираться на проклятые костыли, а не парить лебедем по сцене.

— А ты думала, что особенная? — голос у Глеба кажется таким громким, он будто разбивается о стены мой спальни.

— Выйдите! — он как всегда говорит спокойно, но в этой интонации эмоций больше, чем в крике. Смотрительница тут же подскакивает со своего места и покидает спальню. Мы остаемся один на один. Только я и мой мучитель. Ведь именно им стал Глеб.

Гордеев подходит ближе и останавливается так, что наши взгляды встречаются. Этот парень действует похлеще отрезвляющей пощечины. Его глаза, словно бескрайнее море, затягивают и напоминают о прошлом. Нашем. Весьма неприятном прошлом.

— Что? — звучит его детский голос в моей голове, унося в воспоминания.

Шел десятый день с момента моего приезда в их дом. Мы еле вместе с мамой, но ей позвонили и она вышла, оставив меня одну. На тарелке не осталось еды, а живот противно урчал. Мне до смерти хотелось есть. Настолько, что подкатывала тошнота.

Я стала гладить живот, когда Глеб вошел на кухню. У него в руке была корка свежеиспеченного хлеба. Золотистая. От нее исходил невероятно вкусный запах. Гордеев сел рядом со мной, хотя с момента у фонтана, мы так ни разу и не заговорили.

— Что? — вторит он, пока я глотаю слюни.

— Ничего, — поджав губы, пытаюсь отвести взгляд от проклятой корки.

— Беги отсюда, — отстраненным голосом шепчет он.

— Прекрати! — восклицаю я, поднявшись со стула. — Мы можем стать друзьями.

В ответ у него срывается смешок, больше похожий на истерический. Он вызывает страх и неприятный табун мурашек. Глеб тоже поднимается, встает напротив меня и вдруг протягивает хлеб.

— А еще кем? — его взгляд исподлобья направленный на меня настораживает. Я не могу понять, чего ожидать от этого мальчишки.

— Семьей, — аккуратно предполагаю.

— Семьей? — он говорит это так, словно произносит какую-то дикость. Верно, какая я ему семья? Разве понравится какому-то ребенку делить с незнакомкой свою любимую маму? С тех пор как узнала о сводном брате, чувство вины грызет каждую минуту. Я лишняя… об этом даже слуги шептались, пока одну из них не оштрафовали.

— Бери, — Глеб протягивает мне хлеб, и я не знаю, радоваться или нет такой благодати.

— Зачем? Мне не надо.

— Боишься? — он будто не верит, что такое возможно. А ведь я, в самом деле, боюсь, что если возьму кусочек, то Глебу влетит. Больше всего на свете я не хочу, чтобы кто-то из-за меня страдал.

— Нет, просто не хочу. — Отвечаю спокойно.

— Бери, — требует он.

— Нет, — настаиваю на своем, а сама боковым зрением поглядываю на входную дверь. Только бы мама не зашла.

— Это приказ, — его тон напоминает мать. Его взгляд, требующий повиновений, один в один как у Анны Евгеньевны. И я уже не понимаю, зачем Глеб это делает. Кажется, между нами нет той дружественной нотки, с которой протягивают кусок хлеба. Даже прислуга смотрела мягче, нежели этот мальчишка.

— Нет, — стою на своем я. Тогда Гордеев берет мою руку и кладет в нее силой горбушку. Он заставляет меня ее поднести к губам, в ответ желудок почти воет, до того мне хочется откусить кусок.

— Все еще нет? — то ли издевается, то ли, черт знает, что делает он.

— Мы так не сможем стать друзьями, Глеб, — искренне шепчу я. А мне хотелось, очень хотелось. Я была уверена, что в новом доме обрету счастье, правда оно какое-то… не такое. У меня совсем нет близких людей, с кем можно было бы поговорить или просто пожаловаться.

— Глеб? — дверь распахивается и мать фурией влетеет в кухню. — Ты разбил вазу? Ты хочешь знаешь, сколько она?..

— Плевать, — он отмахивается от мамы и от меня, затем с равнодушным видом поворачивается к нам спиной. Анна Евгеньевна размыкает губы, но больше не ругает его, просто позволяет уйти сыну. Зато… прилетает мне. За кусок хлеба. А ведь я его даже не попробовала.

В тот день мне не разрешили больше есть.

Глеб щелкает перед моим лицом, возвращая в реальность. Ненавижу воспоминания связанные с ним, в них всегда какой-то холодок, неизвестность. Я никогда не понимала поступков своего сводного брата. Он — загадка, которую невозможно разгадать.

Я отворачиваюсь, пытаясь своим видом показать, что разговор окончен, но Глеб выхватывает из моих рук костыль и с силой швыряет его в стенку. Происходящее заставляет вздрогнуть, хотя я стараюсь сдержать себя, и страх, который подкрался от этого сумасшедшего действия. И тут в груди что-то вспыхивает, яркое, горячее, словно лава. Оно заполняет мое тело, дает силу и желание дать отпор Гордееву.

— И что? — рычу я, а затем отпускаю второй костыль, позволив с шумом упасть ему на пол. Стоять на двух ногах уже не больно, тем более врач говорил, что у меня отлично заживают кости. — Чем еще собирался пугать?

— Ты не сможешь вернуться на сцену, — он делает шаг, и его парфюм заполняет мои легкие.

— А тебе что? Только не говори, что переживаешь? — я скрещиваю руки на груди, ощущая себя живой. Именно за последние две недели злость к Глебу — единственное чувство, которое всколыхнуло меня.

— Конечно, — с деланным высокомерием отвечает он. Протягивает руку, но я резко бью по ней тыльной стороной ладони.

— Проваливай!

— Это мой дом, Дашка. Забылась?

— А это моя комната! — сколько лет мы так препираемся, цепляем друг друга по каждому поводу.

— Она никогда твоей не была, — цедит по слогам он. Между нами так искрит, что будь мы спичками, уже случился бы пожар. — Поэтому, — Глеб кидает взгляд на костыли. — Не смей здесь откинуться.

— Дарья, — на пороге с опаской на нас поглядывает смотрительница. Она держит в руках телефон, и судя по выражению лица, хочет что-то сказать. Я киваю ей, а Глеб принимает расслабленную позу, словно не он только что пытался зацепить меня своей агрессией.

— Что-то случилось? — уточняю я и с трудом улыбаюсь. Быть прежней версией себя теперь сложно.

— Анна Евгеньевна прислала сообщение…

— Она скоро приедет? — едва не подпрыгиваю от радости. Значит, мои опасения ложные, и мама не отказалась от своей приемной дочки. От мечты сделать из нее прекрасного лебедя. Ведь только таким образом я буду ей нужна.

— Нет, но она сообщила, что передала ваши документы в ВУЗ.

— Что? — глухо спрашиваю я. Поступление означает, что дорога в высший свет балета закрыта.

— В сентябре вас ждут на занятиях, это институт, где учится Глеб.

— Что? — черед удивляться переходит к брату. Я вижу, как сжимается его кулак, на скулах начинают бегать желваки. Он выглядит таким, словно узнал новость-катастрофу. И если подумать, то в какой-то степени так оно и есть: мы не можем существовать вместе дома, в одном учебном заведении будет подавно тяжело. Я не смогу противостоять ему в режиме нон-стоп.

— Так сказала ваша матушка, — оправдывается смотрительница, переступая с ноги на ногу.

— Только попробуй, — Глеб поворачивается ко мне, в его взгляде так и читается: “Ты серьезно? Решила еще и здесь наследить? Ты — мое разочарование, сорняк, который давно пора срезать под корень”.

— Если этого хочет мама, — не знаю, зачем я поджигаю фитиль. Наверное, мне просто не хочется показать свою слабину, уступить ему. — Значит, так и будет.

— Уверена?

— Да, — киваю я, хотя это ложь. Мне нужна сцена, мне нужны тренировки, мне нужна мама. Я должна вернуть ее расположение, напомнить, что восемьдесят процентов балета — это упорная работа. И я ведь работала, отказывала себе во всем, ради нее одной.

— Дашка, — Глеб вырастает передо мной, максимально сократив между нами расстояние. Он кладет руку мне на талию и резко дергает, заставив меня упираться ладонями в его плечи. Его горячие пальцы, словно угольки, едва не прожигают кожу, несмотря на ткань моей майки. Глеб само воплощение необузданной энергии, которая вот-вот разнесет меня вдребезги.

— Если я увижу тебя в универе, тебе хана, понимаешь? — его губы случайно задевают мочку моего уха. Он постукивает пальцами по моей пояснице, в то время как мое сердце почему-то предательски ускоряет лихорадочный ритм. В коленях появляется мелкая дрожь, в горле пересыхает. И нет, это не страх, я уверена, тут что-то другое.

— До встречи в универе.

— Я предупредил, — хмыкает он, оттодвигаясь от меня.

Разворачивается, стремительно покидая мою комнату.

— Дарья, — тихонько зовет меня смотрительница.

— Давайте свой смузи, — вздыхаю я. — Кажется, я захотела есть.

Находиться дома мне максимально непривычно, да и некомфортно. Я не помню, когда в последний раз разглядывала эти высокие потолки и выбеленные стены. А еще, кажется, не замечала, что в коридорах гуляет сквозняк одиночества. Раньше каждый элемент особняка виделся мне чем-то волшебным, невероятным. Я не могла налюбоваться, надышаться здешним воздухом. А теперь… ощущение, словно попала в камеру.

Прислуга живет в своих отдельных апартаментах, в нашем особняке они бывают исключительно для уборки, готовки, плюс накрывают на стол. В основное время их тут нет, разве только Агриппина ходит, контролирует какие-то процессы из серии: полить цветы, проверить, нет ли где пыли, поругать садовника.

Наш дворец такой красивый и такой пустой.

Я останавливаюсь напротив входа в зимний сад. Он расположен на втором этаже, и благодаря ему, в этом закутке достаточно света, в любое время года.

И вдруг перед глазами вспыхивают воспоминания, связанные с этим местом.

Мне до сих пор десять лет. Прошло полгода с момента моего пребывания в новый дом. Их сложно обозначить счастливыми или веселыми. Я не играю с новыми игрушками, да и вообще с игрушками. Я не зачитываюсь книгами, пропуская ночной сон. Моих сил хватает доползти до кровати, закрыть глаза и отключится. Не понимаю, когда закончилось детство, куда оно ушло и вернется ли. Но запрещаю себе скучать по нему. В настоящем, мире взрослых, у меня, по крайней мере, есть мама. Она красивая и уверенная в себе, ее тонкой талии завидуют многие девушки, а от звука каблучков вздрагивают наши слуги. Я тоже вздрагиваю, правда пока не определилась от приятного возбуждения предстоящей встречи или же это все-таки страх.

Выходных дней у меня нет. Они превратились в сплошные рабочие. Обычно в субботу и воскресенье я хожу на дополнительные тренировки, но в этот раз учительница приболела, и у меня появилось свободное время. Только чем занять себя — непонятно.

Не придумав занятия лучше, я брожу вдоль коридоров и натыкаюсь на этот сад.

Тихонько открываю дверь, пораженная тем, что вижу. В центре стоит круглый стол, на нем лежат однотонные альбомы, совсем не похожие на детские, уж больно скучные. В органайзере аккуратно выстроились карандаши, острием вверх. Я оглядываюсь, на полках расположились горшки с фикусами, пальмами, азалиями и другими экзотическими цветами. Воздух пропитался сладкими ароматами, которые вызывают непроизвольную улыбку.

А еще здесь безумно много роз — белые, красные, желтые, розовые, даже черные… Они растут вдоль стен, на подоконниках и даже на потолке! И они же изображены в одном из альбомов. Невероятно красивые.

Напротив одного из горшков я останавливаюсь, разглядывая белые маленькие цветочки. Они отдаленно напоминают уличные ромашки. Наклоняюсь, чтобы узнать, пахнет ли как-то растение и вдруг слышу позади себя мальчишеский голос:

— Можешь сорвать, — говорит Глеб, облокотившись о дверной косяк. Он как обычно хмурый, руки скрещены на груди, и взгляд такой холодный, чужой, словно передо мной сын Снежной Королевы, а не моей мамы. Хотя и она практически не улыбается. Волосы у Глеба растрепаны, словно он забыл причесаться. Не зря Агриппина постоянно твердит ему за завтраком, что пора подстричься.

— Зачем? — оглянувшись, спрашиваю я.

— Разве тебе не нравится?

— Нравится.

— Тогда сорви.

— Но… — я нерешительно топчусь на месте. С одной стороны, мне кажется, что если Глеб предлагает, надо выполнить его просьбу, вдруг мы станем ближе, если я буду сговорчивее. С другой же, мне не нужен этот цветок и рвать его не имеет смысла.

— Если хочешь, надо брать, разве нет? — он склоняет голову набок, и я почему-то завораживаюсь его взглядом. В отличие ото всех, кто меня теперь окружает, в глазах Глеба есть эмоции. И они направлены в мою сторону, а не сквозь меня.

Раньше, когда я жила в детском доме, было проще что ли. Мы собирались с девчонками за большим столом и играли в карты, иногда к нам присоединялись мальчишки. Они всегда блефовали, но в округе звучал смех, разные голоса, наполненные энергией. А в прекрасном замке нет ни голосов, ни смеха, ни уж тем более энергии.

Наверное поэтому, чтобы не показаться какой-то не такой, я подчиняюсь просьбе Глеба и срываю растение. Корешок выпускает сок, его капли попадают на кожу моей руки, и я тут же вздрагиваю. Больно.

— Ай! Щипит, — пищу я, на что Глеб лишь разводит руками.

— Млечный сок ядовит, вызывает ожог или аллергическую реакцию, — сообщает Гордеев спокойным, будничным тоном, будто ничего такого не произошло.

— Тогда! — вскрикиваю обиженно я. — Зачем ты сказал сорвать его?

Он вырастает напротив меня, и смотря прямо, с присущим высокомерием, отвечает:

— А ты думала, что если сорвешь вишенку, не будешь платить?

— Что?

— Скажи спасибо, что я не предложил тебе что-то похуже, — сообщает он. Отходит к столу, отодвигает стул и садится в него, чувствуя себя прекрасно. А мне больно. Не столько от раны, сколько от ситуации.

— Я не виновата, что твоя мама меня удочерила, — поджав губы, дрожащим голосом говорю я. — Если тебя что-то не устраивает, скажи ей об этом.

— А не ты ли тут пытаешься из кожи вон лезть, чтобы мама тебя похвалила? — ядовитым тоном кидает он. А мне и сказать нечего, ведь прав, по факту прав.

Я жду от нее похвалы, как глотка воздуха. Отказываю себе в еде, тренируюсь больше остальных, не общаюсь со сверстниками и все ради чего? Ради одного короткого — “молодец”. Я до ужаса боюсь не оправдать маминых ожиданий, надежд, которые она возложила на ребенка. И мне отчего-то хочется, чтобы она гордилась мной. Чтобы все вокруг гордились тем, какая Дарья прекрасная дочка, хоть и приемная.

Если родная мать отказалась от меня, это не значит, что я какая-то бракованная. Руки и ноги как у всех. Глаза отлично видят. Со слухом проблем нет.

Я не бракованная. Я нормальная. И меня взяли в семью, потому что считают также.

— Молчишь? — голос Глеба врывается в мое сознание. Только ответить ему мне нечего, он не поймет. У него с рождения все — дом, красивая одежда, внимание мамы. Он никогда не чувствовал себя ущербным, не просыпался со слезами, задаваясь в сотый раз, что сделал не так. Почему его оставили одного.

— Молчи, — кивает сам себе Гордеев. — Только за дверью. У меня голова болеть начинает, когда тебя вижу.

— Мы… — выдавливаю из себя остатки гордости, — могли бы стать друзьями.

Мальчишка подрывается со стула, хватает меня за руку, до боли сжимая тонкое запястье, и силой выталкивает из сада. Я падаю на пол, когда он пихает мое хрупкое тело в коридор. С нынешним весом противостоять приемному брату практически невозможно.

— Даже не мечтай, — цедит сквозь зубы он и прежде чем захлопнуть дверь, добавляет. — Ты навсегда останешься чужой.

___ Дорогие читатели, как думаете, Даша права или нет, что пыталась угодить новой маме?) Делитесь в комментариях.)

Глеба нет. Неделю назад он уехал в Канаду и вернется теперь только к осени. Мне нравится такой вариант, по крайней мере, никто не будет строить козни. А еще с моей ноги, наконец-то сняли гипс. Прописали процедуры и сказали, что уже к началу июля я смогу вернуться к тренировкам.

Я написала об этом маме, но она не читает сообщения. Зато мне позвонила педагог из балетного училища. Когда девчонки шептались, что я ее любимица — не верила, а зря. Ее звонок поразил до глубины души:

— Мне недавно звонил Анатолий Аркадьевич, они будут к концу года ставить новую “Чайку” и им нужна Аркадина. Я решила предложить тебя, Дарья.

Зажимаю ладонью рот, чтобы не заплакать от счастья. Хоть кто-то в меня все еще верит — ждет. Значит, ничего не потеряно — я смогу.

— Дарья, — нарушает тишину Наталья Михайловна. — Будет непросто, да и роль, откровенно, говоря, не совсем подходит под тебя, я понимаю. Но придется постараться.

— Я приложу все силы! Обещаю!

И нет, это обещание не ей, а моей матери. Большего смысла в жизни-то и нет… Я его не вижу.

Смотрю в большое настенное зеркало, вернее зеркала, которые тут расположены буквой “г” и вижу ту, кого не хотелось бы. В моих глаза усталость. Я измотана настолько, что готова упасть камнем на пол и лежать неподвижно неделю, если не больше. Отвратительное чувство.

Сажусь на мат и развязываю пуанты. Ступни разодраны до крови, местами видны зажившие ссадины и синяки.

— Ненавижу! — кричу в пустоту. — Как же я ненавижу себя такой немощной!

Знаю, что должна продолжать тренироваться: стиснуть зубы и через “не могу” пробовать снова и снова, снова и снова, пока тело не отзовется нужным ритмом. Но каждый раз, когда я пытаюсь сделать шаг, боль пронзает мою голень.

Я не обращаю на нее внимания. Так нас учили с детства: хочешь парить лебедем, забудь про боль. Ее нету. Это не существующая субстанция. Мои ступни порой превращались в месиво, до того я себя изводила. Помню, однажды я шла босиком по коридору, а после меня оставались кровавые следы.

И что изменилось? Если тогда я могла, почему не могу сейчас?

Делаю глубокий вдох, встаю и начинаю медленно поднимать ногу, пытаясь повторить движения, которые раньше давались мне легко. Мыслю позитивно, даже представляю, что буду прыгать по сцене, тем самым переключая спектр внимания с боли.

А потом очередное падение. Я как камень, а не перышко. Я тяжелая, а не воздушная. Я — почти проиграла…

Возвращаюсь изнеможенная к себе. Открываю ящик, чтобы взять книгу и немного отвлечься, но натыкаюсь на дневник, который около пяти лет, с момента поступления в училище, непрерывно вела. Зачем-то открываю его и читаю вслух то, что никто никогда не должен прочитать. Мои унижения. Боль. Обиду и страхи. Кажется, я успела забыть о них, попробовал успех на вкус. Но чего он стоил?..

19 сентября

Летние тренировки не прошли даром — меня при всех похвалили. Выделили и дали хорошую роль в предстоящей постановке.

— Гордеева превзошла себя, — кивает педагог. — Она лучше тебя Лана. Смотри, насколько ты отстаёшь. Позорно.

Лана Кириленко, дочка бывшей балерины, которая с первого дня учебы — первая. Она покосилась на меня, сделав такое выражение лица, словно ее опустили головой в тухлые овощи. Наверное, неприятно слышать такое, особенно публично.

Мне стало, ее жаль, и я даже подошла к ней после занятия, но Лана не пожелала разговаривать.

Теперь я задаюсь вопросом: получится ли у меня однажды взять соло? Тогда мама бы точно обратила внимание на свою приемную дочь и безумно гордилась мной.

14 апреля

В тринадцать лет меня впервые приглашают на свидание. И это не мальчишка с улицы, а один из одноклассников Гордеева. Он высокий, выше меня на две головы, но худощавый. У него очаровательные ямочки на щеках во время улыбки и прикольная майка с эмблемой группы Линкин Парк.

Он пожимает мою руку, называя свое имя. Максим. Звучит классно. И ладонь у него теплая, приятная, словно он пользуется специальным кремом, чтобы не было грубоватости на коже. Вообще я не планировала до восемнадцати общаться с мальчиками, но этот так мил, и у него смешные шутки. Поэтому я решаю после тренировки пойти не отдыхать как обычно, а идти с ним гулять.

Но мое решение не нравится тебе.

Ты подлавливаешь меня в коридоре, перегораживаешь дорогу и строго смотришь. Мы все-таки на линии войны, наверное, не будь мамы на моей стороне, ты мог бы учудить что-то ужасное.

— Не смей лезть к моим друзьям, — грубо приказываешь, смотря прямо мне в глаза.

— Твой друг сам меня пригласил, не ты, — бурчу я. — Поэтому, отойди.

— Дашка, — раньше ты никогда не обращался ко мне по имени, обычно “тыкал” или говорил “эй”. Для меня это что-то новенькое. — Предупреждаю. Иначе будешь жалеть о последствиях.

Я ничего не отвечаю, лишь задираю носик и обхожу тебя дугой. Мне наплевать на твои слова, как и тебе на мои. Я искренне не понимаю, почему ты так эгоистично себя ведешь: хватаешь меня за запястье, и наши взгляды в этот момент пересекаются. Твой глубокий и мрачный, словно ночь перед бурей. В твоих глазах такая решимость, нескрываемая сила и уверенность, что я интуитивно вся сжимаюсь.

— Глеб, — только и могу выдать, стараясь отвести взгляд первой. А ты лишь сильнее сжимаешь мое запястье так, будто вот-вот сломаешь мне руку.

— Когда ты уже перестанешь быть такой дурой?

— Сам такой! — взрываюсь я и дергаю руку.

Ухожу, нет, убегаю. И наплевать, что со стороны мой побег, вероятно, выглядит трусливо. Лучше держаться от тебя на расстоянии, нежели пытаться подружиться. Ты уже дал понять — семьей нам не стать. Я навсегда чужачка в твоем сердце. Рядом со мной тень твоей ненависти.

Но несмотря на этот разговор, я все равно принимаю решение идти на свидание с Максимом в следующую субботу в семь часов вечера. Впервые вру маме, иначе она бы не отпустила. Для нее наличие друзей, когда есть балет — табу. Мне неприятно ее обманывать, и при разговоре я слишком открыто тереблю края плиссированной юбки.

— Ты не заболела случаем? — уточняет она. — Сейчас не время. Отлежаться не выйдет, не под конец полугодия.

— Нет, просто хочу сходить в книжный.

— Ладно, — мама машет рукой, жестом намекая, чтобы я уходила. И я ухожу, еще не представляя, чем закончится мое первое в жизни свидание.

Поход в кино отменяется — Максим заболел. Правда, он просит приехать к нему в гости на дачу, где его бабуля пытается лечить всякими народными способами. И я соглашаюсь, без всякой задней мысли. Надеваю кораллового цвета сарафан, он тонкий и легкий, самое то для мая. Материал струится по телу, создавая ощущение свободы. Я кружусь в нем перед зеркалом, улыбаюсь сама себе и даже грущу, что у меня нет косметики. Золотистого цвета волосы, которые в ту пору у меня по плечи, распускаю, и они каскадом струятся по спине.

Я слишком худая. Это бросается в глаза, если носить джинсы. Поэтому мама не разрешает их добавлять в мой гардероб. Платья, юбки — это для меня идеально, по ее словам. И я верю маме, ведь она — мой свет. Моя гордость.

Лодочки белого цвета с маленьким каблучком идеально вписываются в образ. Несмотря на возраст, у меня всегда обувь с подъемом, опять же это выбор мамы, не мой. Но я нравлюсь себе, кажусь настоящим лебедем, и мне думается, Максим тоже это заметит.

До его дачи меня довозит личный водитель. Там встречает молодая девушка в одежде горничной и странно поглядывает, хотя вслух ничего не говорит. Она ведет меня по широкому коридору в комнату, где ждет Максим. В томительном ожидании я крепче сжимаю сумочку, лямка от которой перекинута через плечо. А на пороге и вовсе топчусь, отчего-то волнуясь. Затем все же стучу и вхожу в спальню.

Вот только... такого гостепреимства я не ожидала.

— О! Это же Дарья! — восклицает Максим, следом за ним поддакивают мальчишки. Незнакомые пять лиц смотрят на меня с нескрываемым смехом в глазах. Они перестают играть, откладывая джойстики приставки и чего-то ждут.

— Я думала… — почти шепотом обращаюсь к Максиму. — Ты болеешь.

— Болел, — отмахивается он, поднявшись на ноги. — Теперь вон, здоров и прекрасен. Давай, заходи скорее.

Один из его друзей, мальчик лет пятнадцати с огненно-рыжими волосами, толкает другого в бок и многозначительно подмигивает. Я не понимаю, что происходит, и уже жалею о своем приезде.

— Заходи, чего ты? — кивает Максим на пуфик у входа.

И я сажусь, больше по дурости, конечно. В мои годы девчонки уже какой-то опыт в общении с мальчиками имеют, мой же опыт заключается в бесконечных тренировках. Каждый день я выжата, словно лимон. Мой язык деревенеет, а взгляд фокусируется привычно на одной точке. Я не умею поддерживать беседы, шутить и пытаться влиться в компанию. Хотя раньше часто смеялась, болтала без остановки и много читала. Порой ловлю себя на мысли, что жизнь в детском доме не самая плохая, по крайней мере, там не нужно переживать о своем весе и о том, как выглядит твое отражение в зеркале.

— Газировку хочешь? — Максим протягивает мне банку, а я не знаю, должна ли сказать ему, что не пью сладкое.

— Как ты девушкам напитки предлагаешь? — подскакивает с дивана его друг. Он выхватывает банку, сильно взбалтывает ее и начинает открывать. Я не успеваю подскочить, как содержимое газировки оказывается на моем сарафане.

Парни свистят, ошалевшими взглядами бегая по моей груди. Максим берет бутылку с водой, которая стоит на полу, и как-то уж так у него получается, скорее всего, намеренно, что и ее содержимое выливается на меня.

Я мокрая. Мой лифчик прилипает к тонкой ткани сарафана. Кажется, теперь он просвечивается.

— Да там даже смотреть не на что, — смеется кто-то.

Сердце у меня заходится лихорадочным ритмом, губы дрожат. Я поджимаю их, чтобы не разреветься, и скрещиваю руки. Делаю шаг, но Максим вдруг ловит меня за запястье и тянет на себя.

— Все нормально, тут все свои, — спокойно говорит он, облизнувшись. И снова его взгляд опускается, я ощущаю его как прикосновения, правда, они неприятные. Меня будто трогают, вернее, нагло лапают.

— Ты просто придурок, — вырывается у меня, а затем рука сама взмахивает в воздухе и заряжает звонкую пощечину мальчишке.

Он в шоке, его друзья тоже. И это идеальный шанс, которым я пользуюсь, чтобы позорно убежать. Да, они там за моей спиной смеются, называют разными не красивыми словами, и это жутко унизительно. Вот только выбора особо у меня нет. Я глотаю горькие слезы и мчусь по коридору, желая провалиться сквозь землю. Стать невидимкой. А лучше исчезнуть.

Но вместо спасения, судьба подкидывает мне очередную бомбу.

Я врезаюсь в коридоре в тебя. Наши взгляды встречаются, твой как обычно покрыт ореолом тьмы и загадок, хотя есть в нем что-то другое сегодня. Будто ты не шибко удивлен нашей встрече. И тут до меня доходит! Наверное, происходящее твоих рук дело.

— Рад? — шепчу я, дрожа от переполняющих эмоций.

Ты склоняешь голову на бок, и говоришь с каким-то снисхождением.

— Наверное. Должна же ты чему-то учиться.

— За что ты меня так ненавидишь? — повышаю я голос. В ответ ты наклоняешься настолько близко, что я могу, уловит нотки твоего геля для душа — апельсиновая цедра.

Ты хватаешь меня двумя пальцами за щеки и больно сжимаешь их. В твоих глазах столько отвращения, будто перед тобой террорист, а не обычная девчонка.

— А за что я тебя должен любить?

Мне нечего ответить. Потому что я и сама не знаю. Но твое поведение все равно бесит. Отталкиваю тебя и бросаю в сердцах фразу, которую не хотела говорить.

— Такого как ты никто не полюбит. Никогда! Понял?

— А мне не нужна любовь, — с твоих губ слетает усмешка.

— Ну и подавись долбанным одиночеством!

На этом наш разговор заканчивается. Я ухожу, специально задев тебя плечом. Мне хочется сделать тебе так же больно. Обидеть. Унизить. Растоптать. Как ты меня перед своими друзьями.

По факту же, двойную порцию порицания получаю я. Только теперь уже от мамы. Вечером она зовет меня к себе в спальню. Садится в свое кресло, изящно скрестив ноги. Мне стыдно смотреть ей в глаза. Ее строгий взгляд направлен, словно сквозь меня, я чувствую, как внутренне сжимаюсь от непонятного страха.

Она уже знает, что я ей соврала. Наверное, ты нажаловался.

— Вот это благодарность, — холодным тоном цедит она. И если раньше мне казалось, что мама просто меня сторонится, то теперь ощущение, будто она возвела стену. Я ее никогда не разрушу. Больше не смогу.

— Мам, пожалуйста, выслушай меня…

— Почему я должна тебе такие вещи вообще говорить? — она вздыхает, протирая пальцами переносицу.

— Он обманул меня, я больше…

— У балерины нет мальчиков, с которыми они бегает по свиданиям и жмется по углам, — мама меня, будто не слышит. И аргументы ей мои неинтересны. — У балерины есть только сцена и ее зрители. Ты должна упорно пахать, а не жить розовыми пони.

Я зла. Чертовски зла. Зачем ты делаешь, зачем нажаловался маме? Почему пытаешься забрать у меня последнюю крупицу надежды на хорошее будущее? В нем итак нет счастья. А если не будет еще и приемной мамы, я окончательно сломаюсь.

20 июня

Мама отправила нас на море. Тебя, меня и Агриппину, которая должна за нами присматривать. Нам забронировали шикарные номера, откуда открывается вид на голубой океан. Я никогда ничего подобного не видела, поэтому едва не пищу от восторга. А вот ты наоборот угрюм пуще обычного. И даже с Агриппиной стараешься не контактировать.

— Глеб остался у себя? — спрашиваю я, когда мы со смотрительницей выходим из отеля.

— Не удивлена, — уклончиво отвечает она. Мне кажется, за этой фразой что-то кроется, что-то более важное и глубокое, но я не решаюсь спросить большего.

— Далеко не заплывай главное, — говорит Агриппина.

Я раскидываю руки в разные стороны и подставляю лицо теплому ветру. Ощущение, словно меня закинули в рекламу “баунти”, настолько остров кажется райским. Людей почти нет, под ногами золотистый песок и вода прозрачная-прозрачная. Захожу в лазурный океан, но не далеко, боюсь. Плавать же не умею.

Искупавшись, возвращаюсь на берег, и еще какое-то время просто сижу на песке, болтая ногами. Из всех воспоминаний в новой семье это, наверное, самое теплое и прекрасное. Сейчас не нужно бежать не тренировку, переживать об уроках. Я свободна. И могу наслаждаться жизнью. Удивительное чувство.

На следующий день ты тоже не идешь к морю. Сидишь у себя в номере на балконе, читаешь книгу. Я вижу тебя каждый раз, как выхожу из отеля. Ветер играется с твоими короткими каштановыми волосами, а белая льняная рубашка раздувается в разные стороны.

— Глеб не любит море? — зачем-то интересуюсь я у Агриппины.

— Вроде того, — она в очередной раз увиливает от ответов. Ты продолжаешь оставаться закрытой книгой. Порой мне кажется, ты закрываешься даже от самого себя. И хотя я не испытываю к тебе ни капли симпатии, все равно почему-то интересно узнать немного больше о тебе.

После обеда, уже вечером, я иду к бассейну. Он глубокий, а вода в нем прохладная. Отдыхающие в основном купаются в другой части отеля, здесь же почему-то никого нет. И мне бы уйти, да только вид открывается настолько красивый, что я, как завороженная, бреду по тропинке вдоль бортиков.

Тропинка находится в центре, с обеих сторон от нее вода. Наверное, такую конструкцию придумали, чтобы люди могли прыгать и оказываться сразу в глубине. Я начинаю садиться на корточки, желая дотронуться до воды рукой, как вдруг слышу твой голос позади. Правда, не могу толком разобрать, что ты кричишь. Раньше ты никогда не кричал так агрессивно и яро.

В миг твоя рука дотрагивается до моей, крепко сжав ее. Ты практически войлоком вытаскиваешь меня на дорожку, подальше от бассейна. Я едва поспеваю за тобой. Когда мы останавливаемся, замечаю, что зрачки у тебя расширены, дыхание сбитое. Кажется, словно ты переживал… Обо мне?

— С ума сошла? — наконец-то, я вникаю в суть твоих фраз.

— Что? В смысле? — переспрашиваю я, все еще не понимая причины твоей столь бурной реакции.

Вглядываюсь в твое лицо и вижу в нем что-то напоминающее страх. Ты смотришь на меня так, будто я только что совершила безумное преступление.

— Я не обязан быть твоей мамочкой и бегать за тобой! — мне кажется или ты начинаешь оправдываться?

— Но я ведь…

Однако ты не даешь мне договорить, обрывая на полуслове:

— В следующий раз, если навернешься в воду, я не приду!

На этой реплике ты разворачиваешься и уходишь. А я смотрю тебе в след. Много думаю. Все мои мысли почему-то вечно крутятся вокруг тебя. И это бесит. Безумно бесит.

Я захлопываю дневник, кидаю его в ящик и ложусь на кровать. Если честно, пока не перечитала записи, не думала, что там столько о Глебе. Мне казалось, я его ненавижу и говорить о нем не хочу. На деле же, практически каждая страница пропитана моим приемным братом.

Бесит…

А на следующий день происходит то, что лучше бы никогда не происходило. Жаль, что о каких-то вещах нас никто не может предупредить заранее. И о людях, которых лучше бы обходить стороной.

Рано утром я решаю поехать в город. Стены особняка давят не хуже клетки. Мне тяжело дышать, желание тренироваться на нуле. Я все чаще проверяю телефон и жду весточки от мамы, а она продолжает активно меня игнорить.

Улица в центре к десяти утра уже довольно оживленная. Люди бегут на работу, погруженные в свои мысли, и я тоже бегу, не замечая никого и ничего в округе. В наушниках играет Jordan Feliz — 180, под ногами плавится асфальт. Слишком жарко. Даже душно, словно попал в духовку.

Перехожу дорогу, и не замечаю, как врезаюсь плечом в чье-то плечо. Ничего не говорю, хотя, наверное, стоило извиниться за невнимательность. Зеленый начинает мигать, напоминая, что пора бы ускорится.

Я забегаю в кафе, беру “американо” со льдом и усаживаюсь за свободный столик. Отсюда вид на улочку как на ладони. Парочка напротив завороженно улыбается, разглядывая город, а я, смотря на них, ощущаю дикое одиночество. Мне даже банально не с кем выпить проклятый кофе. Отвратительное чувство.

И судьба словно слышит мои возмущения — стул рядом со мной издает скрип. Я поворачиваюсь и впадаю в легкое замешательство, когда незнакомец садится за мой столик. У него широкие плечи и пронзительно синие глаза, словно льдинки. Довольно острые черты лица, а губы красиво изогнуты в дерзкой ухмылке, правда она скорее пугает, нежели привлекает.

Парень снимает черную кепку, сводит перед собой руки, уперев локтями в стол.

— Знаешь, чем встречает новый город? — он не похож на психа, уж больно привлекательный, хотя такие вопросы заставляют меня напрячься.

Я молчу. Он отвечает сам.

— Тем, что девушки тут невоспитанные. Не хочешь извиниться?

— Нет, не очень, — стараюсь не выдать легкого волнения.

Он хрустит шеей и снова возвращает взгляд на меня. Его глаза сверкают хищным блеском.

— Неправильный ответ.

— Что ты хочешь? — сердце панически колотится в груди.

— Мне показалось, это ты чего-то хочешь. Например, — он нагло берет мой пластиковый стаканчик и делает глоток. — Веселья. Чтобы аж вены сжимались.

— Ты ошибаешься, — я сжимаю телефон, прокручивая варианты, кому, если что, могу позвонить. Потому понимаю — никому. Никто не придет на помощь, закричи я. Никто не заплачет, если меня вдруг не станет.

Одна. Бесконечно.

— Я никогда не ошибаюсь.

— У меня есть парень, — поднимаюсь со своего места, желая поскорее убраться. Но незнакомец резко хватает меня за запястье. Его пальцы ледяные и сильные. Боль пронзает, и другая на моем месте уже бы закричала, вот только я привыкла к боли. Она стала моим вторым я после бесконечных тренировок. Балет — всегда боль.

Не моргаю. Смотрю прямо, пытаясь показать, что меня ничуть не задевает подобное.

— Врешь.

— С чего бы?

— В твоих глазах одиночество, — его фраза — пуля. Она пронзает меня до дрожи. До слез, которые готовы вырваться наружу.

— У тебя разыгралось воображение, — я все-таки освобождаюсь и начинаю отдаляться. Но даже на расстоянии слышу его реплику, брошенную мне вслед.

— Не убежишь, ведь я уже тебя нашел. Будет весело, обещаю.

Я машу рукой, останавливая первое встречное такси. Сажусь в машину, захлопнув громко дверь. Меня потряхивает, не помню, когда в последний раз так переживала.

— Куда? — спрашивает водитель адрес. Я диктую и пытаюсь привести себя в чувства.

“Это дурацкая шутка, парень просто не в себе”, — убеждаю свое измотанное сердце.

Но по итогу все оказывается совсем не так.

На следующий день, у меня проходит первая официальная репетиция в театре. Мы подходим к кулисам, и стоит только заиграть музыке, как каждая из нас вырывается на сцену, словно парящая бабочка. Мягко касаемся пола пуантами, закручиваясь в ритме композиций. Мне все еще невероятно сложно танцевать, нога ноет весь процесс, но отступать нельзя. У меня просто нет времени отлеживаться.

Музыка смолкает, и мы идем в гримерную. Почти все между собой общаются, только я плетусь в хвосте, пытаясь перевести дыхание.

— Боже, я сегодня все утро проторчала у станка, — жалуется Кириленко подругам, расшнуровывая свои пуанты.

— Ты была прекрасна, — хвалят они ее, явно приукрашивая похвалу соло-танцовщицы. Она не дотягивает и сама об этом прекрасно осведомлена, поэтому вероятно, и тренируется. Я уверена, Анатолий Аркадьевич, наш балетмейстер, делал ей на этот счет замечания.

— Спасибо, девочки, — мило улыбается им Лана. Я случайно ловлю на себе ее взгляд и не могу понять, откуда в нем столько радости. Хотя нет, понимаю, Кириленко счастлива до смерти, что подвинула выскочку вроде меня.

Закончив с одеждой, выхожу в холл. Все тело ноет от напряжения, пока я спускаюсь по лестнице на первый этаж. И стоит только мне оказаться на улице, как снова встречаю этого таинственного незнакомца. Не знаю, совпадение это или нет, но у меня складывается ощущение, словно парень за мной следит. Притом не из благоприятных побуждений.

Я замечаю его на лавке напротив входа, он пьет фреш и чему-то усмехается, разглядывая экран телефона. Когда Кириленко выходит, поравнявшись со мной, то тоже отчего-то напрягается. Правда Лана тут же переключает спектр внимания и начинает со мной разговор.

— Ты реально собралась выступать после такой травмы? Не стыдно? Ты можешь всех подвести.

— Стыдно брать роль соло, когда твой максимум десять фуэтов, — не теряюсь я. Мы никогда не дружили. А уж сколько раз она подставляла меня в училище — не счесть. Пожалуй, это девушка одна из многих, кто искренне порадовался моему провалу.

— Просто я не повернута на балете и у меня в отличие от некоторых есть еще личная жизнь, — отвечает она, прикусив губу. Уверена, мои слова ее задели. Для балерин, которые стремятся к звездной славе, быть второй — это провал. В случае с Кириленко, я вечная тень ее провала.

— Тогда зачем ты пытаешься мне что-то доказать? — сжимаю лямку рюкзака, и думаю, что в джинсах безумно жарко. Но чтобы связки всегда были разогреты, нам приходится носить не особо удобную одежду.

— Я? Тебе? Мне просто тебя жаль, Миронова, — фамилия приемной мамы режет мне слух. Напоминает, что она не верит в меня и не ждет. Это обидно, до слез. А вот Глебу, наверное, все равно, ведь он носит фамилию отца. Мало кто знает, что мы с ним вообще родня, пусть и не кровная.

— Не стоит тратить свои чувства, побереги до лучших времен, — без зазрения совести огрызаюсь я и спускаюсь по ступенькам. Мой взгляд фокусируется на том парне, который только что убрал мобильный и теперь тоже смотрит на меня.

Он лениво, словно кот, поднимается, растягивая губы в улыбке: хищной и какой-то недружелюбной. С другой стороны, когда вас преследует человек, о дружелюбии речи не идет. Но я все еще надеюсь, на банальную случайность.

— Ну привет, — произносит незнакомец, догоняя в пару шагов. Сминает стакан и выкидывает его в урну, подобно баскетбольному мячику.

— Ты меня сталкеришь? — спокойно произношу, тогда, как внутренне сжимаюсь в ожидании ответа.

— Может быть.

— Я обращусь в полицию.

— Обращайся.

— Слушай, — я останавливаюсь у остановки. Впереди едет автобус, в который я планирую сесть. И неважно, что он не довезет меня до дома. Главное подальше от таинственного незнакомца.

— Тебя было легко найти, крошка. Интернет нынче знает все. И я не видел в твоем профиле никакого парня. Знаешь, что врушек принято наказывать?

Автобус останавливается, из него выходят люди и в тот момент, когда он собирается сдвинуться с места, я не говоря больше ни слова, запрыгиваю на задние ряды. Прикусываю губу, молясь всем богам, чтобы этот человек не последовал за мной дальше. Сердце в груди так неистово бьется, что кажется, оно вот-вот выскочит. Давно меня не окутывал страх. Инстинкт самосохранение подсказывает, что я нажила себе новую порцию проблем.

Прохожу в глубину салона, усаживаясь на свободное место. И только сейчас замечаю, что парень стоит на остановке. Он не пошел за мной, но его дьявольская улыбка приводит меня в ужас.

Я сижу в раздевалке, поглядывая на часы. Вчера перенесли время репетиции на три часа позже, но почему-то до сих пор никого нет. Меня напрягает этот факт, и чтобы как-то успокоиться, я захожу в соцсети и листаю ленту обновлений. Случайно натыкаюсь на пост Глеба. На фото он на пляже, на нем нет майки, только шорты.

У Гордеева спортивное прокаченное тело, кубики пресса на животе, так и притягивают взор. Каждый его мускул четко очерчен, будто высечен из камня, и я невольно задумываюсь, каково это — быть обычным смертным и гулять с таким парнем, как Глеб. Да, мы никогда не были друзьями, но это не отменяет того факта, что он настоящий красавчик.

Кликаю зачем-то на иконку комментариев, а там сплошные восторженные отзывы. Такое ощущение, что это страница крутого селебрити, а не обычного парня, хотя когда Гордеев с его деньгами и внешними данными был обычным? Девушки пищат от восторга, некоторые не стесняясь, просят написать им. Мой приемный брат как обычно не обделен вниманием.

Внезапно я ловлю себя на том, что непроизвольно закусываю губу, разглядывая Глеба.

— Господи! — шепчу, качая головой. Гордеев столько раз превращал мою жизнь в ад, что мне должно быть стыдно даже останавливаться на публикациях с ним.

Поспешно закрываю приложение и убираю телефон.

Чтобы еще как-то развлечь себя, выхожу в коридор, прогуливаясь. Мобильный в кармане начинает вибрировать, на экране высвечивается номер Натальи Михайловны.

— Да, добрый день, — дружелюбно отвечаю я.

— Как тебе не стыдно! — кричит она в трубку. — Я просила за тебя, поставила на кон свое имя и репутацию. А ты? Просто прогуливаешь репетиции?

Растерянно замираю на месте, слушая гневный голос Натальи Михайловны из динимака.

— Как это?..

— В дурочку играешь?

— Репетицию же перенесли на четыре, — лепечу в трубку, пытаясь оправдаться.

— Кто перенес? Бессовестная! Если тебя выгонят, больше от меня помощи не будет. Ты меня разочаровала, Миронова.

Ее слова звучат словно приговор, от которого как внутри все леденеет.

— Пожалуйста, выслушай меня! — умоляю, не зная, что еще сказать в свое оправдание. — Я совсем не хотела подвести…

Но педагог только презрительно фыркает в трубку и скидывает вызов, оставив меня наедине с болезненным чувством вины и отчаянием. Очередной провал, от которого хочется кричать в голос.

Делаю несколько вдохов, глубоких, которые должны меня успокоить. Не помогает. Поэтому в каком-то хаотичном состоянии я звоню Лане, больше никого из труппы не знаю. Кириленко принимает вызов не сразу, буквально на последнем гудке:

— Чего? — недовольно бурчит она в трубку.

— У нас перенесли репетицию?

— Ой! А ты не знала? — тянет она с явной издевкой.

— Лана… — мне хочется выругаться, но я сдерживаюсь. — Когда объявили о переносе?

— В чате, вчера вечером.

— В каком чате? — непонимающе рычу я.

— В общем, Миронова. Или постой… Тебя же нет в нашем чате. Ой, как печально. Ну что поделать?

Я нажимаю на кнопку сброса звонка, не дожидаясь продолжения издевательств. Сердце бешено колотится, в голове проносятся тысячи мыслей. Конечно, у них есть чат. У всех есть эти долбанные чаты, и звонить больше не обязательно. А я… подумаешь! Им собственно по боку на какую-то Дарью, которую пропихнули по протекции.

И плевать всем, что если бы я тогда не упала, не совершила роковую ошибку, то стояла бы в центре и танцевала соло. Я, а не Лана. Проклятье.

Выбегаю на улицу, попутно вызывая такси. Хочу домой, хочу оказаться в темноте и уткнуться лицом в подушку. Искренне не понимаю, когда настанет такое время, что я смогу быть обычной слабой девушкой, которую пожалеют, поддержат добрым словом и не дадут сломаться.

И судьба будто насмехается дальше, подкидывает очередную встречу.

Меня и так раздирает на части — с одной стороны, я в ужасе от перспективы потерять роль, которая, кажется, была моим единственным шансом вернуть расположение мамы, а с другой, этот постоянный незнакомец, который появляется будто из ниоткуда, и черт знает, что хочет.

Я вздрагиваю, когда он поднимает руку и начинает махать мне в качестве приветствия, будто мы давние друзья. По спине пробегают отвратительные мурашки, и я ускоряю шаг, пытаясь как можно скорее ускользнуть от его пристального взгляда.

— Какая ты неприветливая, мышка, — кричит брюнет. От его голоса паника сжимает мое сердце.

И уж как так получается, но я спотыкаюсь и падаю, расчесав себе колени. Телефон выскальзывает из рук, на экране отображается входящий вызов. На заставке высвечивается черная роза, которую я ставила на Глеба. Вообще, Гордеев никогда мне не звонит, да и не звонил. У нас просто по факту есть номера друг друга, и я совру, если скажу, что его входящий не вводит меня в какое-то странное состояние.

Правда, поднять трубку не успеваю, это делает мой преследователь.

— У аппарата, — он проводит пальцем по экрану и прикладывает телефон к уху.

Гордеев кажется, что-то ему отвечает, пока я пытаюсь подняться.

— Да тут, рядом, моя девочка, — беспристрастно врет парень. — Я? Артем. Но ты дружок можешь больше сюда не звонить…

Я прерываю его словесный поток, выхватив мобильник обратно. Мое лицо сковывает от напряжения, как и плечи.

— За такое есть статья, между прочим! — цежу сквозь зубы, пытаясь скрыть свои дрожащие руки. Боковым зрением замечаю такси, которое паркуется у тротуара.

— Так давай перейдем от статьи к чему-то интересному. Смотри, — Артем, видимо, это его имя, разводит руками в разные стороны. — У тебя, кажется, нет друзей и того выдуманного парня. Зато есть я. Ну чем не перспектива скоротать вечер?

— Но я не хочу коротать с тобой вечер, — между нами на несколько секунд повисает короткая пауза. Синие глаза парня становятся ближе к серым, словно ясное небо затянуло холодным тучами. И взгляд такой пронизывающий, немного пугающий. Брови Артема сходятся на переносице, формируя резкие складки, а губы сжимаются в плотную линию, правда он тут же принимает расслабленную позу и выдает улыбку. И будто говорит этой самой улыбкой: “Я не привык получать отказы”.

— У тебя есть весомый повод не принимать мое приглашение?

— Мое личное “не хочу”, — откашлявшись, сообщаю, стараясь придать голосу уверенности. Затем разворачиваюсь и снова бегу. Уже который раз по счету я сбегаю от этого парня? И он, по традиции, не идет за мной. Словно позволяет играть нам в хищника и его жертву.

Господи! Может мне, в самом деле, заявить на него в полицию? Это уже ни в какие рамки не входит.

Закрыв дверь машины, я спешно прошу водителя скорее трогаться с места. Он кивает и выезжает на дорогу. Телефон в руке, который все это время я нервно сжимала, вибрирует. Только сейчас замечаю, что там около десяти пропущенных вызовов.

Быть не может! Все от Глеба!

Закусив губу, я беру трубку и слышу его напряженный голос:

— Какого дьявола, Даша? — кричит он. — Ты что завела себе хахаля, который решил поиграть в героя-ревнивца?

— Нет, он не мой парень, — зачем-то говорю правду, закрыв глаза. Пульс до сих пор не восстановился.

— Ты там решила уйти в отгул, вместо того, чтобы пахать на тренировках?

— Господи! — вскрикиваю раздраженно я. — Зачем ты мне звонишь, Гордеев? Я и так знаю, что постоянно косячу, но это не значит, что моей карьере пришел конец. Я буду танцевать, хочешь ты того или нет. И вообще, зачем ты мне звонишь? Сообщить, что завтра апокалипсис?

Слышу его тяжелый вздох.

— Не дождешься. Мать тебя искала. Заставила меня быть посредником.

— Мама? — желудок совершает кульбит и падает куда-то вниз, в пропасть.

— Она вернется в конце августа, — он делает короткую паузу, словно обдумывая, должен ли сообщить продолжение, но в итоге сообщает. — И я тоже. Надеюсь, к тому времени ты окончательно сломаешься.

— Иди к черту, — кидаю я.

— Дашка!

— Просто… — Глеб перебивает.

— Если еще раз кто-то возьмет на меня трубку кроме тебя — молись!

На этой фразе Гордеев сбрасывает вызов. А я смотрю на экран и задаюсь вопросом, что его так зацепило? Звонок мамы или тот факт, что у меня может появиться парень. Нет — защитник.

___ Дорогие читатели! Как думаете: это ревность или просто раздражение проявилось у Глеба?) Делитесь в комменатриях.)

Каким-то чудом меня не выгоняют из предстоящей постановки, но настроение от этого лучше не становится. Я постоянно ловлю на себе косые взгляды, хотя выкладываюсь на полную и даже после тренировки остаюсь, лишний час, упражняясь у станка.

Тот парень Артем продолжает играть в преследователя. Теперь он пишет мне в соцсетях, но, к счастью, не караулит у входа в театр. Его сообщения максимально странного содержания:

“Ты все еще думаешь: да или нет?”

“Мне нравятся твои ноги. Хотя взгляд нравится еще больше”.

“Долго собираешься играть со мной в кошки-мышки?”

Я не отвечаю, потом и вовсе блокирую. А в начале августа либо мой больной мозг окончательно дает сбой, либо Артём переходит в решительное наступление. Утром мы пересекаемся на автобусной остановке, когда я выхожу на улицу, двигаясь в сторону театра. Во время репетиции к нам заходит курьер с посылкой, на нем кепка, лица не видно. Но у меня складывается стойкое ощущение, что это Артем. Он так подает сигнал. Я теряюсь и даже падаю, впервые спустя столько времени. Нога адски ноет от боли, тогда как сердце неистово проклинает моего преследователя.

Надо написать на него заявление.

Когда я выхожу из гримерки, то слышу голоса девочек, среди них Лана. Они даже не стесняются говорить тише.

— Ты видела, как она упала?

— Ага, капец. И как ей не стыдно возвращаться в таком состоянии на сцену?

— Наверное, мамаша ее денег дала. Миронова просто выскочка, которую проучит однажды сцена.

Дальше я не решаюсь слушать, и так тошно.

Меня выворачивает от их высокомерия и пустоты. Сжимаю кулаки, пытаясь сдержать вспыхнувшее внутри негодование. Как же бесит эта атмосфера лицемерия и злобной зависти, царящая в кругах изнанки балета! Красиво снаружи и гнило внутри.

На улице снова замечаю Артема, от одного его вида меня потряхивает. Поэтому придаю телу ускорение и быстро запрыгиваю в такси, которое заранее вызвала. Когда мы отъезжаем, мне приходит уведомление на телефон:

“Пользователь лайкнул вашу фотографию”.

Внутри все передергивает. Этот парень вообще когда-нибудь оставит меня в покое?

Через сорок минут оказываюсь дома. Заглядываю на кухню, но там никого. Огромный особняк никогда прежде не виделся мне таким одиноким и в какой-то степени даже пугающим. Здесь и раньше-то жизнь едва чувствовалась, а теперь без Глеба, мамы и прислуги все будто замерло. Мир стоит на паузе.

Я тихо вздыхаю и поднимаюсь к себе. День выдался нервным, и сейчас мне хочется лишь одного — принять расслабляющий душ и упасть в кровать. Пройдя в ванную, я быстро раздеваюсь и включаю воду. Стоя под теплыми струями тропического душа, понемногу расслабляюсь.

“Все должно наладиться”, — твержу себе. По-другому и быть не может.

Завернувшись в полотенце, я выхожу в спальню. Меня так размаривает, что вместо того, чтобы одеться, просто плюхаюсь на кровать — усталость берет свое. Чувствую, как глаза сами собой начинают закрываться. И я не пойму, то ли это видение сна, то ли происходящее реально. Мне вдруг чудится, будто кто-то входит в спальню, останавливается напротив кровати и склоняется надо мной. Тело словно наливается свинцом, руки становятся влажными и прохладными. Я распахиваю шире глаза и вижу перед собой Артема. Он склоняет голову, с интересом разглядывая меня в одном полотенце. Затем осторожно берет мою руку и тянется к ней губами.

— Не смей!

Резко вскрикиваю, открыв глаза. Сердце бешено колотится, спину, словно покалывает тысяча иголок. Оглядываюсь. Показалось что ли? В комнате никого. Разве что ветер гуляет, шелестя занавеской.

— Сон, наверное, — шепчу себе под нос.

Но в следующий момент дверь в спальню тихо приоткрывается, и я замираю от страха, отчего-то предполагая, что там, на пороге — реальный Артем.

Поднимаюсь с кровати и озираюсь в поисках чего-нибудь, чем могла бы защититься. Мой взгляд падает на мобильный, лежащий на прикроватной тумбочке.

“Пост охраны” — напоминаю себе, дрожащими пальцами ища в телефонной книжке их номер. Господи, почему он не в быстром наборе?!

Глубокие вдохи не помогают успокоиться. Я мчусь на балкон, в надежде, что смогу за собой захлопнуть дверь, и у меня будет шанс позвонить или как минимум закричать — позвать на помощь. Тем временем шаги за моей спиной звучат более отчетливо. Они тяжелые, стремительные, будто вот-вот настигнут.

Нет! Только не Артем. Пожалуйста.

Почему это происходит со мной? Почему так страшно?!

И только я переступаю порог балкона, как мужская горячая рука хватает меня за запястье. Резко дергает, потянув на себя. Телефон выскальзывает из влажных пальцев, и не только он. Полотенце слетает на пол, оставив меня полностью обнаженной.

Я распахиваю глаза и замираю на месте.

— Что? — хриплым голосом произношу.

— Неплохо, — говорит Глеб, прожигая мое тело взглядом. Да таким горячим, возбужденным, что совсем на него не похоже. И только сейчас я понимаю — полотенце на полу, на меня ничего.

Господи! Какой стыд!

Кровь приливает к щекам, и я спешно прикрываюсь руками, пытаясь как-то подобрать полотенце с пола. Все это время Гордеев молчит, продолжая оставлять на моей коже ожоги.

— Хватит! — не выдерживаю я, трясущимися руками завязывая проклятый кусок ткани на груди.

С его губ слетает вздох, и Глеб с неохотой отворачивается. Но даже так, когда он стоит ко мне спиной, ничего не меняется. Воздуха не хватает, он сделался каким-то разряженным. Меня бросает то в жар, то в холод, сердце бешено колотится. Никогда прежде я не оказывалась в настолько постыдной ситуации.

И главное перед кем? Глебом! Человеком, который меня терпеть не может, и которого… терпеть не могу я. Хотя может все это довольно неоднозначные ощущения.

— Что тут делаешь? — сглотнув, наконец, выдаю какое-то подобие звуков.

— Вернулся к себе домой. — Помолчав, он поворачивается и добавляет. — Кажется, ты уже не выглядишь такой депрессивно умирающей. — Последняя реплика звучит с неприкрытой издевкой и раздражением. — Решила соблазнять наших садовников или твой мега парень тебя не в состоянии удовлетворить?

Если мое щеки до этого были просто алыми, то после его слов стали полыхающе пунцовыми.

— Ты так переживаешь о моей личной жизни? — стараюсь придать голосу уверенности.

Он делает шаг навстречу, сократив между нами расстояние до запредельного близко. Меня окутывает приятный аромат мха с нотками красного яблока.

— И как его зовут? — Глеб склоняет голову набок, перенося тяжесть тела на правую ногу. Он засовывает руки в карманы серых джоггеров, которые удивительно гармонично сочетаются с его широкой черной майкой. Мой взгляд невольно цепляется за массивную серебристую цепочку, изящно спадающую на его грудь.

Что ж, поездка в Канаду явно пошла ему на пользу — Глеб повзрослел, возмужал, а его кожа приобрела притягательный бронзовый оттенок. Мой приемный брат выглядит таким уверенным, сильным, почти хищным. И от этого по телу пробегает непонятная волнующая дрожь.

— Кого?

— Садовника, перед которым ты едва не растеклась лужицей, — мне кажется, словно Глеб хотел сказать что-то другое, но предпочел колкость.

— Ты не ответил, — я скрещиваю руки на груди.

— А с каких пор я должен отвечать? Забыла, — он жестом показывает на мою комнату. — Тут все принадлежит мне. Ты здесь на птичьих правах. Жду не дождусь, когда матушка это поймет и выгонит тебя.

— Наверное, если бы я повредила не ногу, а шею, ты был бы счастлив, — с обидой произношу, поджимая губы. Не знаю почему, но мне хочется разреветься.

Жизнь в семье — это поддержка. Так пишут в книгах. Так снимают в фильмах и сериалах. Об этом поют в песнях и слагают в стихах. Только в моей семье о таком слове никто не слышал.

Если меня однажды не станет, разве кто-то заметит это?

Я отворачиваюсь, затем молча обхожу Глеба и иду к двери. Открываю ее, жестом намекая, чтобы он убирался.

И Гордеев уходит, правда, перед тем, как покинуть мою спальню, снова останавливается запредельно близко. Секунды две может больше, внимательно смотрит на меня, словно пытается разглядеть душу.

— Не говори ерунды, — вдруг выдает он.

Его ответ вводит меня в ступор, и я в очередной раз задаюсь вопросом: не изменилось ли что-то между нами? А если да, то давно ли?!

Следующие две недели Артем то ли не появляется в моем поле зрения, то ли старательно прячется. Это вводит меня в состояние вечной жертвы, которая за каждым углом пытается углядеть опасность. Я настолько напряжена, что не могу толком сосредоточиться на тренировках и постоянно допускаю ошибки.

— Не правильно!

— Куда ты смотришь, Миронова?

— Не та атмосфера!

Анатолий Аркадьевич замечает мои промахи на каждой репетиции. Он довольно требовательный и суровый, не только к танцорам кордебалета, но и к себе.

— Дарья, тебе стоит больше тренироваться. Я не вижу тебя на сцене, — в один из вечеров сказал мне хореограф. Услышать такое после похвалы, которая сыпалась на меня на протяжении долгих лет, подобно пинку в спину. Мало того, что нога подводит, так еще и эмоции дают сбой.

Не понимаю, что со мной происходит. Я будто проигрываю сама себе и это ужасно.

После замечания, я начинаю с еще большим упорством заниматься. Уделяю балету каждый свободный час, сбивая ноги до крови. Порой настолько устаю, что отключаюсь прямо в зале, не в силах доползти до своей спальни. Наверное, не будь во главе этого кошмарного желания доказать маме, что я ее достойна, бросила бы все.

Жизнь никогда прежде не казалась мне настолько тяжелой и однотонной.

День приезда мамы становится для меня очередной катастрофой. Она появляется на репетиции и видит, как мне делают замечания, хотя это не главное. Она видит, что у ее дочки не главная роль. Я так и замираю в центре сцены, не в состоянии отвести от этой женщины глаз. А она лишь заправляет прядь волос за ухо, в типичной манере прокручивая кольцо на пальце.

После репетиции мчусь домой, словно сумасшедшая. Другая бы мама подождала своего ребенка, но моя уехала спустя пять минут пребывания в зале. Видимо, такой балет ей не интересен.

Пока еду, думаю, как убедить ее поверить в меня снова, дать шанс доказать, что мама не ошиблась.

Однако в холле все мои аргументы теряются, когда Глеб неожиданно перегораживает дорогу. Я думаю обойти его, но он делает шаг в сторону, явно намекая, что пропускать не планирует. Лицо его серьезное, взгляд тяжелый, словно грозовая туча.

— Ну что еще? — я упираю руки в бока, выжидающе вздохнув.

— Давай выясним все на берегу насчет поступления.

— Давай не сейчас, — боковым зрением замечаю, как мама выходит из кухни и двигается в сторону сада.

— Потом у меня будут дела, — настаивает Глеб. И говорит он это таким раздраженным голосом, словно его бесит сам факт, что нам приходится разговаривать.

— Значит, скинешь смс-кой. Ты же научился пользоваться телефоном, — огрызаюсь в ответ. Я попыталась сделать шаг в сторону, чтобы пройти мимо Глеба, ища глазами маму, чья фигура вот-вот исчезнет с моего радара. Однако Гордеев резко перехватывает мою руку, удерживая на месте.

— Я сказал, нам надо поговорить сейчас.

Не пойму, что за требовательный тон. Раньше подобного я за приемным братом не наблюдала. Наоборот, он был скорее рад избавиться от меня, а тут отчего-то удерживает.

— А я сказала, потом.

Сталкиваюсь с его пристальным взглядом, чувствуя, как напряжение нарастает между нами. Мы напоминаем два несущихся друг на друга корабля, которым не суждено избежать столкновения. А после только катастрофа, раненное сердце и слезы. С другой стороны, Глеб держит меня пусть и сильно, но не причиняет боли.

— Глеб, пожалуйста, — тихо произношу, стараясь освободить руку. — Я ждала ее три месяца, знаю, ты меня ненавидишь и тебе в целом плевать на мои чувства, но… Дай мне пройти.

Время замирает, а вместе с ним и мое сердце. Я замечаю, как выражение лица Глеба меняется, становится мягче, хотя раздражение и злость никуда не уходят. Иначе ведь никак.

С явной неохотой Гордеев все-таки разжимает руку и позволяет мне уйти. Он провожает меня взглядом, и я ловлю себя на мысли, что хочу оглянуться. Узнать, что за тайны скрывают его глаза, открыть книгу, на которой висит замок вот уже который год, но не делаю этого. Мама важнее.

Догоняю ее уже в коридоре, ведущем в сад. Равняюсь с ней, делаю несколько глубоких вдохов, чтобы привести дыхание в норму.

— Мам, давно ты прилетела? Надо было сказать, я бы…

Она останавливается, смотрит на свое кольцо, усыпанное камешками. Сколько себя помню, мама всегда его носила, вроде бы оно особенное.

— Зачем ты позоришься, Дарья?

— Что? — глухо произношу.

— Твоя жизнь в балетной эстраде закончилась в тот день, когда ты упала на сцене и завалила аттестацию.

— Нет, — грубее обычного говорю ей.

— Ты просто позоришь себя, — она качает головой, а губы сводятся в тонкую линию.

— Мне нужно пару месяцев, и я смогу восстановиться. Затем получу соло-партию, — сжимаю кулаки, чувствуя, как внутри закипает обида.

— Не смеши меня, — мама строго смотрит, и я замечаю в ее глазах холод. Она и раньше не отличалась мягкостью, но сейчас будто сделалась абсолютно чужим человеком. — Я вложила время, деньги, свою фамилию, в конце концов, не в ту, которая имеет возможность для промахов.

Я чувствую, как комок подступает к горлу. Ладони покрываются влагой, сердце заходится в груди, а к глазам подступают слезы.

— Это ведь не специально… — мои оправдания звучат так унизительно, что мне самой слушать их стыдно.

— Твоя техника дала сбой.

— Но ведь балет не только техника, — по щеке катится слеза. Черт! — Это танец души, и всегда балетмейстеры говорили, что я лучше всех сочетаю эти качества.

Шаг и мама оказывается напротив меня. Ее тонкие пальцы касаются моего подбородка, а во взгляде такая ненависть, словно я совершила убийство.

— Когда я забрала тебя из детского дома, то никогда не говорила, что дам возможность ошибаться. — Чеканит она ледяным тоном, будто политик, который озвучивает свою позицию на телепередаче.

После ее слов во мне будто что-то надламывается. Наверное, это сила воли, которая прежде не давала сдаться и упасть в пропасть.

— Я никогда не просила забирать меня, — отвожу взгляд, из последних сил сдерживаясь, чтобы не зарыдать. Мир вокруг рушиться, крупица за крупицей, оседая угольками у моих ног.

— Может, в самом деле, мне не стоило этого делать, — разочарованно говорит мама. Она разжимает пальцы, отпуская меня, и бросает на прощание взгляд, в котором нет ни капли жалости. Скорее в нем, в самом деле, жажда исправить ошибки. Вернее одну в виде меня. Затем разворачивается и, прежде чем уйти, добивает последней репликой:

— Ты мне больше не нужна, так что освободи ту комнату, она не для тебя, — сказав это, мама уходит, оставляя меня тонуть в болоте собственной жизни.

Одной… Вечно одной.

Трясущимися руками я вываливаю вещи из шкафа: их так много, но почему-то мне не хочется ничего из этих тряпок брать с собой. Да и куда брать? За душой ни гроша. Друзей нет. Возможности кому-то пожаловаться и спросить совета — тоже. Но одно знаю точно — не останусь здесь.

Раз для мамы я ошибка, неправильный выбор, уйду, да и она сама меня попросила на выход. Тем более я слышала, как прислуга обсуждала новую девочку. Кажется, у нас в семье ожидается очередное пополнение. Будущая прима балета, а если нет, мама вонзит ей кол в сердце и пойдет искать новую порцию в свою коллекцию сломленных кукол.

Открываю рюкзак, запихиваю туда свитер, сменное белье и джинсы. Поднимаюсь с пола, еще раз заглядываю себя в зеркало и вижу там совсем не ту Дарью, которая была в детском доме. Мое отражение сейчас напоминает призрака, яростно нуждающегося в возможности исчезнуть.

Некогда пряди с серебристым отливом потускнели, а губы такие бледные, что на них даже смотреть тошно. Моя фигура как тростинка, которую легко разломить на две части — настолько я худая.

По щеке снова катится слеза, но я тут же смахиваю ее, не хватало еще разреветься белугой. Ком в горле и так мешает свободно дышать, в груди разливается тянущая боль от осознания моей ущербности. Нет, это другое чувство и имя ему — ненужность.

Тебя выбросили за борт, Дарья. Ты тут больше не нужна. А была ли когда-то нужна?

Застегнув молнию, закидываю рюкзак на плечи и стремительно покидаю спальню. Здесь ничего нет, что могло бы вызвать улыбку или ностальгию. Разве что Глеб, с которым мы так и не подружились, хотя даже он будет рад моему уходу.

Не знаю, куду иду, и что буду делать дальше. Страх перед неизвестностью заставляет сердце биться чаще. Но у меня нет выбора, наверное, его никогда не было.

— В путешествие собралась? — позади раздается голос, тот самый, который я узнаю из тысячи — у Гордеева он какой-то особенный, словно принадлежит известному музыканту.

— Да, — отвечаю, не глядя и ускоряю шаг.

Однако напротив дверей, ведущих в зал для тренировок, где я провела большую часть своей сознательной жизнь, меня за запястье дергает Глеб — заставляет остановиться.

— Ну что еще? Поглумиться хочешь? — наши взгляды встречаются, и я едва сдерживаюсь, чтобы не дать волю слезам. — Ты выиграл.

— Какая легкая победа, — с деланным высокомерием произносит Гордеев, выгибая правую бровь.

— Только не говори, что будешь скучать, — не знаю, зачем я язвлю ему. Может хоть это отвлечет от состояния хаоса, которое поселилось в моей душе.

— Кто же еще так отвратительно будет танцевать балет в нашем доме, — он тоже язвит, ничего нового.

Вот только в этот раз у меня в груди что-то щелкает. Задираю подбородок и ловлю себя на мысли, что когда покину отчий дом, все вокруг тут же забудут о призраке по имени Дарья. В том числе и Глеб. Но мне этого совсем не хочется… Не хочется быть забытой, словно я кусок бумаги, который смяли и кинули в урну.

Он должен хоть что-то помнить обо мне.

— Да? Тогда я должна это исправить, — эмоции бьют через край, когда я нащупываю ручку и поворачиваю ее. — Пошли.

— Что? — он непонимающе смотрит, явно не ожидал такого поворота. Я ведь и сама не ожидала.

— Докажу тебе, что балет — это танец души, и он не отвратительный! Заходи!

Неожиданно Гордеев принимает правила моей игры и входит в тренировочный зал. Я скидываю рюкзак на пол и иду к умной колонке, чтобы включить музыку.

Вмиг зал наполняется классической мелодией. Я становлюсь в позицию, смотря прямо на Глеба. Он стоит в центре, засунув руки в карманы своих спортивных брюк, слегка склонив голову на бок. Я не могу понять, что означает его взгляд, снова закрытая книга.

Несколько секунд мечусь в сомнениях. Зачем я это делаю? Почему он должен запомнить меня? Кто мы вообще друг другу? И передо мной вдруг появляется образ не взрослого Глеба, а ребенка. Мальчишка в белой широкой рубашке, под которую задувает противный морозный ветер. Его каштановые волосы рассыпались по макушке, и он то и дело их убирает со лба.

Он ненавидит меня. Я таю обиду на него. Мы не семья. Мы никогда не смогли бы стать ей.

Но я докажу тебе, чего стою, что ты ошибался на мой счет всю жизнь.

Взмахиваю руками, закрывая глаза. Позволяю музыкальным ритмам проникнуть вглубь сердца, коснуться его, взять за руку и повести по тропе танца. Секунда-другая и мое тело откликается, затем начинает двигаться, плавно, чувственно, но при этом вкладывая в шаги и движения нечто большее, чем просто танец. Я кружусь, взлетаю, словно пытаясь сорваться с невидимых оков. Каждый пируэт, каждое гранд же — крик души, вырывающийся наружу.

“Ты — чужая”

“Ты должна была остаться в детском доме”

“Ничего не достается просто так, без боли и слез. Это не сказка, Дашка”

Его слова, подобно пощечинам, бьют, оставляя раны. Они звучат в моей голове так давно, что кажется, пропитали меня собой.

Но сегодня буду говорить я. Кричать. Ругаться. Показывать на дверь. Это мой последний танец и наш финальный разговор.

Я двигаюсь стремительно, теряя былую легкость и воздушность. Это горький, надрывный танец, в котором полыхает буря эмоций. Я отдаюсь ему полностью, позволяя страсти и ненависти вести меня вперед.

И, несмотря на то, что мои глаза закрыты, все равно ощущаю, как Гордеев наблюдает за мной, прикованный к месту. Его взгляд жжет спину, он напоминает прикосновения, правда не теплые, а холодные, как суровая зима где-то на Крайнем Севере.

Каждый взмах моих рук, резкий поворот головы — это вызов, брошенный не только ему, но и целому миру, а может, и самой себе. Я так устала быть сильной. Бороться. Я просто хочу остановиться, жить как все: ходить на свидания, завести друзей, обсуждать с подругами в чате новые вещи и фильмы.

Распахнув глаза, останавливаюсь прямо напротив Глеба и отчего-то замираю.

Он смотрит на меня по-другому, словно только что купол вокруг его мира пустился трещинами. Рука Гордеева поднимается, я не успеваю сориентироваться, когда мужская ладонь ложится на мою тонкую талию.

Вздрагиваю от неожиданной близости, ведь он с таким напором притягивает меня к себе. Мы будто два магнита которые наконец-то повернули нужными сторонами друг к другу. У меня перехватывает дыхание от того, что я вижу во взгляде Глеба — страсть. Обуреваемую. Дикую. Не похожую ни на что, о чем пишут в книгах.

И не произнося ни слова, Глеб резким движением привлекает меня к себе, а в следующий миг его губы впиваются в мои в исступленном, жадном поцелуе.