Всё началось с того, что Славик Барышев кинул гайкой в кошку, которая грелась на подоконнике первого этажа. Гайка была маленькая, даже удивительно, как она могла разбить стекло.

Радостно взвизгивая, осколки посыпались на асфальт.

Натренированным взглядом Слава оглядел замерших на месте прохожих и, не раздумывая, бросился в сторону женщины с продуктовой сумкой. Женщина присела, развела руки, стараясь задержать Славика. Сумка, встретившись с его животом, шлёпнулась на панель.

Славик бежал очень быстро, но всё же со скоростью меньшей, чем скорость звука, и поэтому совершенно отчётливо слышал за спиной крик женщины:

– Держи его! Пять десятков яиц разбил!

Славик нырнул в проходной двор, выскочил на соседнюю улицу, вбежал в садик и остановился. Никто не гнался за ним. На всякий случай он прошёл в дальний угол сада, к летней эстраде, и уселся на скамейку. Вид у него сделался серьёзный, даже немного задумчивый. Со стороны могло показаться, что на скамейке сидит человек, отдыхающий от своих, несомненно полезных и добрых, дел. Наверное, за такого человека и приняла Славика молодая женщина, сидевшая на той же скамейке. Она несколько раз взглянула на него и очень вежливо попросила:

– Мальчик, ты не можешь две минуты посмотреть за ребёнком? Я пойду поищу сына.

– Пожалуйста, – согласился Славик. – Хоть десять минут.

– Большое спасибо! – обрадовалась женщина, подвигая к Славику детскую коляску. – Ты не бойся, он кричать не будет, он спит.

– А я не боюсь. Чего мне бояться! – сказал Славик.

Женщина ушла. Славик упёрся подбородком в холодную ручку коляски и снова задумался. Ему было о чём поразмыслить. Прежде всего о Юрке. Они шли вместе, и Юрка Карасик, его друг, остался на месте преступления. Славика он, конечно, не выдаст, но его могут отвести домой, и Юркина мать сразу догадается, кто был с её сыном. Она немедленно доложит обо всём матери Славика. Его мать – учительница. Поэтому она ужасно честная. Она немедленно помчится платить за стекло и разыскивать женщину с продуктовой сумкой.

На этом месте размышления Славика прервал вопль младенца, возникший сразу, без всякой подготовки. Впечатление было такое, будто младенец взорвался.

«Ну и голосок, – подумал Славик. – Как у „скорой помощи“!»

Он растерянно огляделся. Женщины нигде не было видно.

– Ну ты! – сказал Славик, наклоняясь к младенцу. – Тихо ты! Агу, агу… Замолчи! Чего орёшь? Тебя же никто не трогает. Агу, говорят тебе!

Младенец взвыл с такой силой, как будто только что проглотил паровозный гудок. Славик с отчаянием взглянул в ту сторону, куда ушла женщина, и увидел Юрку. Тот подходил к скамейке, удивлённо округляя глаза.

– Откуда ты его взял? – спросил Юрка.

– Да тут одна попросила…

– А что, неплохая маскировочка, – согласился Юрка. – Если они за мной следят и придут сюда, то никто даже на тебя и не подумает.

– А чего он орёт, ты не знаешь?

– Голодный, наверное. Они всегда голодные.

– У меня полбублика осталось, дать ему бублика?

– Не надо, – сказал Юрка. – Ещё подавится. Дай ему соску. Вон он её выплюнул!

Только сейчас Славик заметил соску, валявшуюся на одеяле. Он подобрал её и сунул в широко открытый рот младенца. Тот мгновенно умолк, будто его выключили. Лицо его сразу подобрело. Он уставился на Славика прозрачными голубыми глазками и зачмокал.

– Ну говори, чего там было? – спросил Славик.

– Ты когда убежал, они все сразу в меня вцепились. Стали кричать, что я твой товарищ и чтобы я их к тебе домой отвёл. А я говорю: «Откуда вы знаете, что он мой товарищ? Я его вообще первый раз вижу. Мы с ним случайно рядом шли». Тогда они спрашивают: «Из какой он школы?» Я говорю: «Откуда я знаю из какой?» Тут подошла продавщица из углового магазина и говорит: «А я его сквозь витрину видела, как он бежал. Это сын Владимира Барышева, диктора с телевидения».

Из-за отца Славику приходилось страдать не впервые. Отца знали чуть ли не все в городе. Но из этого у Славика выходили одни неприятности. Тем, кто не имел таких знаменитых отцов, жить было куда спокойнее. Им никогда не говорили, например: «Как тебе не стыдно, а ещё сын шофёра». Или – «Ай-яй-яй, а ещё сын водопроводчика…» А Славика все почему-то стыдили его отцом, словно тот был не простым диктором, а каким-нибудь знаменитым артистом вроде Тарапуньки или Штепселя. «Ай-яй-яй, – говорили Славику, – а ещё отец на телевидении работает. Просто странно, откуда у такого отца такой сын».

Славик пробовал отмалчиваться – не помогало. Один раз он попытался применить против врага его же оружие. Когда сосед по лестнице застал его верхом на перилах и начал своё обычное «ай-яй-яй…», Славик спросил:

– А у вас отец кто был?

– Мой отец был рабочим, – с гордостью ответил сосед.

– Ай-яй-яй, а ещё сын рабочего! – сказал Славик и загрохотал вниз по ступеням.

Сосед не погнался за ним. Он поднялся на один этаж и позвонил в квартиру Славика. Он звонил долго. Славик наблюдал за ним снизу и тихо смеялся. Он знал, что дома сейчас никого нет. Но сосед оказался человеком настойчивым и пришёл ещё раз, вечером. Мама извинилась перед ним за грубость сына. Потом она заставила извиниться сына. Потом Славику пришлось извиняться перед мамой за то, что она извинялась. А в воскресенье он остался без кино.

Сегодня Славик пострадал из-за любви. Продавщица влюбилась во Владимира Барышева по телевизору. Всякий раз, завидев его, она бросала покупателей и прилипала к стеклу витрины. Конечно, вместе с отцом она не один раз видела и Славика.

Славик вздохнул: от судьбы не уйдёшь.

– И зачем только ты в стекло бросил? – сказал Юрка.

– Да не в стекло, а в кошку. Я её уже сто лет ненавижу! Чего она целый день там сидит? Когда утром в школу иду, мне всегда спать хочется… А она там спит себе спокойненько! Когда из школы иду, мне уроки делать не хочется. А она опять спит, никаких ей уроков делать не надо. Надоела она мне – и всё!

В эту минуту к скамейке подбежала запыхавшаяся женщина, волоча за собой мальчика лет четырёх.

– Вот видишь, – говорила она ему, указывая на Славика, – хороший мальчик сидит и нянчит твою сестрёнку. Этот мальчик всегда слушается свою маму и не убегает от неё. Верно, мальчик, ты слушаешься свою маму?

– Это я? – спросил Славик.

– Да, ты ведь слушаешься? – повторила женщина и подмигнула Славику.

– Да, я всегда её слушаюсь, – заявил Славик. – Каждый день.

– Вот видишь, – сказала женщина сыну, – видишь, как ведут себя хорошие мальчики.

Она поблагодарила Славика и ушла, толкая впереди себя коляску. Сын её плёлся рядом с ней и время от времени оборачивался, чтобы показать Славику язык.

– Теперь они домой к нам придут, жаловаться будут, – уныло сказал Славик. – Прямо не знаю, что делать.

– А мне тоже домой не хочется, – сказал Юрка, вздыхая.

– А тебе-то что? Не ты же стекло разбил.

– Да я вчера пылесос включал…

– Ну и что?! – сказал Славик. – Пылесос, что ли, нельзя включить? Ничего тебе не будет. Ещё похвалят за то, что в комнате убирал.

– Да я не убирал, я им мух ловил. Им здорово мух ловить. Только поднесёшь, она – раз! – и туда всасывается!

– Ну и подумаешь!.. Никто же не видел?

– Никто.

– Чего же ты боишься?

– Да я его уронил, там что-то пыхнуло… Теперь не работает.

– А ты его поставь на прежнее место. Мама подумает, что он сам перегорел.

– Да у него ещё крышка раскололась…

– Вот это уже хуже… – протянул Славик.

– Это ещё не хуже, – сказал Юрка. – Пылесос-то соседский. Вот что хуже.

Славик свистнул. На минуту он даже забыл свои неприятности.

– Вот это да! – сказал он. – Чего же ты теперь будешь делать?

– Откуда я знаю, чего делать, – грустно проговорил Юрка. – Ты же сам знаешь – мне всегда не везёт. Это уж я с детства такой. Главное, сначала всё хорошо было. Я их сначала на столе ловил. Специально сладкой воды налил на стол. Они прилетят, а я их – раз! – и засасываю. А потом я хотел одну прямо на лету засосать… А он как грохнется! Сначала крышка отлетела, а потом уже пыхнуло…

Славик на минуту задумался.

– У тебя мама вчера когда работала? – спросил он.

– Вечером.

– Так, может, она ничего ещё не знает! У меня дома три рубля накоплено. Пойдём в мастерскую и починим… Может, его за рубль починят. Тогда она вообще не узнает.

– Как же она не узнает, если, когда пыхнуло, весь свет в квартире перегорел.

– Значит, она ещё вчера про пылесос узнала?!

– Откуда я знаю, – уныло проговорил Юрка. – Я от страха у бабушки ночевал.

Славик неодобрительно посмотрел на Юрку и покачал головой.

– Вот это зря, – сказал он. – Теперь тебе ещё больше попадёт. Может, она тебя всю ночь искала?!

– Ну да, – ответил Юрка, – она сразу же бабушке позвонила, когда с работы пришла.

– Так вот почему ты сегодня в школу без тетрадок пришёл! – догадался Славик. – Чего же ты Майе Владимировне не объяснил, когда она тебе двойку за домашнее ставила?

– А чего объяснять… – сказал Юрка. – Всё равно не поверят.

– Вообще-то, обидно, – посочувствовал Славик. – Из-за какой-то мухи…

– Ясно, из-за мухи, – грустно сказал Юрка. – Из-за кого же ещё?!

Славик и Юрка замолчали. Они сидели и думали о своих несчастьях, о том, как всё-таки не важно устроена жизнь, потому что ни один солдат не имеет столько командиров, сколько их у самого обыкновенного школьника. Дома распоряжаются родители. В школе – учителя. Но и во дворе, на улице, в трамваях и троллейбусах их тоже не оставляют в покое. Все учат их, следят за ними, чтобы они не бегали, не прыгали, не сорили, не шумели, не били стёкол, не попадали под машины, не дрались, не чавкали, не вытирали рукавами носы, не катались на перилах и вообще не делали ничего, что хочется. Мир вокруг был переполнен учителями. Правда, кое-что они разрешали. Разрешалось быть вежливым, опрятным, послушным, ласковым, тихим, скромным, прилежным. Разрешалось не бить младших и не лазать по деревьям. Можно было делать всё, чего как раз не хотелось. Жить было трудно.

– Знаешь, Славик, – со вздохом сказал Юрка, – мне даже во сне всё время снится, будто я от кого-нибудь убегаю или прячусь. Знаешь, как во сне трудно убегать. Ноги переставляются медленно-медленно, и будто воздух мешает бежать. Меня во сне все догоняют. Только когда догонят, я сразу просыпаюсь от страха. Один раз за мной Майя Владимировна гналась с ножницами – хотела голову отстричь за то, что я урок не выучил. Я забежал на чердак и – на крышу. А она тоже – на крышу. Я бегаю по крыше и кричу: «Как вам не стыдно по крышам лазать, вы же учительница». А она за мной бегает и молчит, только улыбается. Потом догнала, как щёлкнет ножницами!.. А я как заору – и проснулся. Лежу и соображаю: было это на самом деле или не было. И сразу вспомнил, что я как раз русский не выучил. Тогда я потихоньку встал, пошёл на кухню и от страха с одного раза выучил. Даже один параграф лишний.

– Во сне – это ерунда, – сказал Славик. – А вот чего нам теперь делать? Тебе-то ещё хорошо. Ты хоть у бабушки можешь пожить. А вот мне жить совсем негде.

Славик и Юрка опять замолчали. Они сидели на скамье и с тоской смотрели на копавшихся в песке ребятишек. Двое из них затеяли ссору из-за песочного куличика. Они поссорились минутку, а потом началась ужасная драка. Ребятишки сидя черпали песок совками и по очереди посыпали друг друга, тихо и горько плача. Так бы они, наверное, и засыпались насовсем, если бы их не разняли матери.

Эта маленькая ссора подсказала Славику третий выход.

– Юрка, – сказал он, – а давай и мы подерёмся!

– Как подерёмся?

– А так. Изобьём друг друга, чтобы синяки были и кровь текла.

Юрка с опаской посмотрел на Славика и чуть отодвинулся.

– Это зачем? – спросил он.

– А затем. Придём домой и скажем, что на нас напали хулиганы. Вид у нас будет избитый, нас и пожалеют. Тебе за пылесос ничего не будет, а мне за стекло.

– Н-не знаю… – с сомнением протянул Юрка.

– Давай! Знаешь как здорово получится!

– А мы по-настоящему будем драться или вроде бокса?

– Конечно по-настоящему! Главное, чтобы синяки были и кровь…

– Да я с тобой драться совсем не хочу.

– И я с тобой не хочу, так ведь нужно…

– Ну давай, – неохотно согласился Юрка. – А где мы будем драться?

– Вон там, – сказал Славик, показывая в сторону летней эстрады. – С той стороны дырка есть, можно залезть под сцену – никто не увидит.

Под сценой было темно и сыро. Сквозь щели в полу проникали косые лучики солнца. Стоять можно было, только пригнувшись. Для хорошей драки не хватало ни простора, ни света.

– А кто будет первый бить? – спросил Юрка.

– А всё равно. Пускай я, – охотно согласился Славик.

– Нет, уж лучше я, – сказал Юрка.

– Почему ты? Я же первый придумал?!

– Ну и пускай, – сказал Юрка. – Раз я не придумал, тогда я вообще драться не буду.

– Тогда бей ты, – решительно сказал Славик. – Вот сюда бей, тут сразу синяк получается.

Славик ткнул пальцем в свой лоб – чуть повыше левой брови.

Юрка нерешительно замахнулся, шагнул вперёд и остановился.

– Не могу, – сказал он. – У меня против тебя злости нет.

– А ты вспомни чего-ни-будь, – посоветовал Славик. – Ну, помнишь, я твою самописку сломал?

– Ну, драться ещё из-за самописки…

– А чернила тебе пролил на коленку!..

– Так ты же нечаянно.

– Какое тебе дело – чаянно или нечаянно?! Бей давай!

– Так я же знаю, что нечаянно.

– А вот я нарочно, – сказал Славик.

– Как это нарочно? – нахмурился Юрка.

– А вот так – взял и пролил. Тебе ведь дома попало?

– Попало.

– Вот я и хотел, чтобы попало.

– Значит, тебе мало, что мне всегда и так не везёт? Тебе мало, что мне всегда попадает? Ты ещё нарочно делаешь, – сказал Юрка с горечью, но без всякой злости.

– Конечно нарочно, – улыбаясь, подтвердил Славик.

Тут в Юрке зашевелилось что-то нехорошее. Ему и так не везло в жизни. Сто человек по сто раз могли бросаться тряпками в классе. Ничего с ними не случалось. Но если один раз бросал тряпку Юрка, то она обязательно летела на входившего в класс учителя. Тысяча человек могли по тысяче раз благополучно съезжать по перилам. Но для Юрки всегда находился гвоздь, который располосовывал его штаны. Миллион человек могли по миллиону раз пинать мяч, получая от этого только удовольствие. Но если в футбол начинал играть Юрка, то мяч с первого же удара сбивал шляпу с какого-нибудь прохожего.

Нет, напрасно улыбался Славик.

Юрка почувствовал вдруг, что ему уже хочется стукнуть Славика.

«Сейчас я ему попаду, – подумал Юрка. – Я ему попаду как раз в то место, где синяк сразу получается». Юрка наметил точку чуть повыше левой брови, размахнулся и… Ну что тут можно сказать? Только то, что десять миллионов человек могли бы десять миллионов раз попасть Славику по лбу с расстояния в полметра… Не смог только Юрка. Он вскрикнул и присел на корточки, морщась от боли. Балка, о которую он ушиб руку, когда размахивался, была бетонная.

– Больно? – сочувственно спросил Славик.

– Иди ты к чёрту! – простонал Юрка.

– Ты подуй, – посоветовал Славик. – Или приложи земли, тогда не так больно. Уж лучше бы ты головой стукнулся, хоть бы синяк был. А так всё зря.

– Тебе ещё головой надо?! – заорал Юрка не своим голосом.

Юрка вскочил и тут же трахнулся о низкий настил, на этот раз головой. Он взвыл не от боли даже, а от обиды и выбежал наружу.

– Юрка, подожди, мы же ещё не подрались! – закричал Славик.

Но Юрка, не обращая на Славика внимания, шёл по дорожке парка.

Славику стало совсем тоскливо. Вдвоём страдать было всё-таки полегче. Славик посмотрел на часы, висевшие на столбе. Было уже четыре. «Нет, лучше всё-таки идти домой», – подумал Славик и тут же увидел Галку Сафонову. Она медленно брела по дорожке и смотрела в небо.

– Ты чего тут разгуливаешь? – спросил Славик.

– А ты чего разгуливаешь?

– А я просто стою, – сказал Славик.

– А я просто хожу.

– А чего ты домой не идёшь?

– А ты чего не идёшь?

– Гуляю, – сказал Славик. – Погода хорошая.

– Ну и я гуляю.

Галка прошла мимо Славика, добрела до конца дорожки и повернула обратно.

– Всё гуляешь? – спросил Славик.

– Всё гуляю.

– Ну и гуляй, – сказал Славик. – А я домой пойду.

– Ну и иди, мне всё равно.

Когда Галка через несколько минут вернулась, Славик всё ещё стоял на дорожке.

– А я думала, что ты уже дома, – сказала Галка.

– Индюк думал, думал и в суп попал, – ответил Славик.

На это остроумное заявление Галка ничего не ответила, что было совсем на неё не похоже. Она посмотрела на Славика грустным взглядом, и Славик не понял, грустно ли ей вообще или просто потому, что он такой глупый.

Как бы то ни было, выглядела Галка довольно странно, и Славик вдруг подумал, что ей по какой-то причине тоже нельзя возвращаться домой.

– А я, может, совсем домой не пойду, – заявил Славик.

Галка оживилась. Теперь она смотрела на Славика с интересом.

– Почему?

– А ты никому не скажешь?

Галка помотала головой.

– Это, конечно, нечаянно. Просто не повезло… – сказал Славик и рассказал всё от начала до конца.

– Стекло – ерунда, – вздохнула Галка, – у меня хуже… Я папины часы сварила.

– Зачем?! – изумился Славик.

– Это не нарочно. Просто я рассеянная. Вчера папа с мамой ушли в театр, а я есть захотела. Стала яйца всмятку варить. Их нужно варить по часам – три минуты. А у папы есть часы, он их никогда не носит, только гостям показывает, потому что они какие-то старинные Они такие – как яйцо. Я их взяла и стою около плиты, жду, когда вода закипит. Она закипела, а тут как раз телефон зазвонил. Я бросила в воду яйцо и побежала. Это звонила мама во время антракта. Она меня спрашивает: «Ты не скучаешь?» Я говорю: «Нет». Она спрашивает: «Ты чего делаешь?» Я говорю: «Яйцо варю всмятку, ты меня не отвлекай, а то у меня всё переварится». А сама смотрю на часы – сколько минут прошло. А в руке у меня не часы, а яйцо. Я как брошусь на кухню, а в кастрюле не яйцо, а часы…

– Вот это да! – восхитился Славик. – И они совсем испортились?

– Не знаю.

– Ну хоть тикают?

– Нет, там внутри что-то булькает. Я их обратно положила. Только всё равно папа сегодня заметил, их как раз сегодня заводить нужно.

– Попало здорово?

– Нет ещё. Он их заводил, когда я уже в школу ушла.

– Ага, – сказал Славик, – теперь понятно, почему тебе гулять захотелось. Ты просто домой идти боишься.

– Ничего я не боюсь. У меня сегодня папа в рейс улетает, он только через два дня вернётся.

– А когда улетает?

– В семь часов.

– Так ты до семи будешь гулять?

– До скольких захочу, до стольких и буду, – сказала Галка. – И ничего я не боюсь. Я же стёкол не разбивала.

– Ты-то не разбивала, – подтвердил Славик. – Только стекло можно вставить, а вот часикам – крышка. Уж лучше бы ты их не варила, а жарила – тогда бы хоть внутри не булькало.

– А твоё какое дело?!

– Никакое, – сказал Славик. – Ты уж лучше сейчас домой иди, а то тебе один раз сегодня влетит – от мамы, а другой раз, когда отец вернётся. Получится, что два раза влетит вместо одного.

Галка задумалась. Пожалуй, Славик говорил верно. Непонятно только, почему у него голос такой, будто ему приятно, что ей влетит.

– А ты чего радуешься? Тебе, что ли, не влетит? – спросила Галка.

– Я не радуюсь, – сказал Славик. – Я и сам не знаю… Только мне как будто приятно, что не одному мне сегодня попадёт, а и ещё двоим из нашего класса. Мне даже теперь не так обидно.

– Почему ещё двоим попадёт? Мне, тебе, а кто третий?

– Юрке Карасику.

– А-а-а, Карасику… – спокойно сказала Галка. – Ну, это не считается. Ему же всегда не везёт.

– Тебе, может быть, не считается, – возразил Славик, а у него пылесос сломался.

– А у него всегда чего-нибудь ломается, – сказала Галка. – Давай лучше придумаем, что нам делать.

– Ничего я не могу придумать, – вздохнул Славик. Пойдём Юрку найдём, может быть, он что-нибудь придумал.

Галка пожала плечами:

– Раз уж мы не можем, так он и вовсе не сможет.

– Почему?.. – сказал Славик. – Он же не глупый, а просто невезучий. Для себя он не может, а для нас вдруг и придумает.

Юрку они нашли в дальнем углу парка. Он стоял, приподнявшись на цыпочки, и тёрся лбом о ногу женщины, стоявшей на постаменте. Женщина, сжимая в руках весло, задумчиво глядела в небо. У неё не было одного уха.

– Чего он делает? – шёпотом спросила Галка.

– Наверное, шишку лечит, – тоже шёпотом отозвался Славик. – Он головой о пол стукнулся.

Юрка услышал их шипение. Он обернулся и, увидев Славика, нахмурился.

– Чего ты за мной ходишь?! – сурово спросил Юрка. – Я же тебе сказал – не ходи за мной.

– Брось ты злиться, – мирно сказал Славик. – Я же не виноват, что ты обо всё головой стукаешься. Пока ты шишку лечил, мы с Галкой думали, как тебя спасти…

– А ты ей уже всё разболтал! – возмутился Юрка.

– Ей можно, потому что ей тоже домой нельзя. Она часы сварила.

Сообщение про часы Юрка воспринял как неуместную шутку. Он скривил рот, что выражало крайнюю степень презрения, отвернулся и снова надавил лбом на ногу женщины. И тут случилось то, что могло случиться только с Юркой.

Славик и Галка услышали шорох и увидели, как нога медленно отделяется от тела женщины с веслом.

– Юрка, смывайся! – крикнул Славик, и они вместе с Галкой бросились к выходу из парка. Юрка побежал следом, поминутно оглядываясь.

Юрка всё больше отставал от Галки и Славика. Славик обернулся и замедлил шаги, поджидая приятеля.

– Быстрей, быстрей! – приплясывая на месте, приговаривал он.

– Я не могу быстрей, она меня по ноге стукнула, – подхрамывая к Славику, сообщил Юрка.

Галка тоже остановилась и крикнула издали:

– Да чего вы удираете?! Никто за вами не гонится.

Славик и Юрка пошли шагом. Юрка всё оглядывался на статую, словно боялся, что она спрыгнет с постамента и поскачет за ним на одной ноге.

– И чего тебе надо было её трогать? – спросил Славик. – Небось она подороже пылесоса стоит.

– Я ей ещё вторую ногу отломаю! Пусть не разваливается, – со злостью сказал Юрка. – А ты думаешь, никто не узнает?

– Не бойся, никто же не видел.

– У них ищейки есть. Приведут ищейку, она по следу найдёт.

– Не найдёт, – успокоила их Галка. – Я в одной книжке читала: нужно сесть в трамвай и проехать несколько остановок. Тогда ищейка след потеряет. У кого на трамвай деньги есть? У меня – пять копеек.

Ребята зашарили по карманам. Славик нашёл две копейки, Юрка не нашёл ничего.

– Всего семь, а нужно восемнадцать, – сказал Славик. – Девять туда и девять обратно.

Галка покачала головой, удивляясь мальчишечьей глупости.

– Нужно шесть, – сказала она. – Три туда и три обратно. Мы ведь с тобой ничего не ломали. Ищейка нас искать не будет. Пускай он поедет, а мы обождём.

Они подвели Юрку к трамвайной остановке, и тот уехал заметать следы. Галка и Славик уселись на скамье и принялись думать изо всех сил. Они думали каждый за себя, и друг за друга, и за Юрку, но ничего у них не получалось. А время шло. Было пять часов. Галкин отец находился уже по дороге в аэропорт. В семь часов он сядет за штурвал своего Ил-18 и улетит в Иркутск, за несколько тысяч километров, но и такое большое расстояние не спасёт Галку. Теперь километры стали очень короткими. Отец вернётся через два дня, и Галке придётся расплачиваться за часы и за то, что она не призналась сразу.

Некоторые из её класса завидовали тому, что у неё отец лётчик. Возможно, они думали, что Галка летает на самолётах, сколько ей захочется. Но это было не так. Дети космонавтов не летают в космос, а дети сапожников не получают каждый день новые сапоги.

Время шло… Мать Славика уже вернулась из школы. Уже Юркина мать ехала домой после работы.

Время шло, и чем больше его уходило, тем меньше, конечно, оставалось, чтобы придумать хоть что-нибудь.

Когда Юрка слез наконец с трамвая и подошёл к Галке и Славику, то он понял по их лицам, что ничего утешительного они ему не скажут.

– Я всю дорогу думал, – сказал Юрка. – Ничего не получается. А вы небось только за себя думали…

Галка взглянула на Юрку и ничего не ответила. Славик сказал:

– Ты очень долго не приезжал. Я про тебя совсем забыл.

И вдруг Галка проговорила очень тихо:

– Ой, я, кажется, придумала.

– Для меня? – спросил Юрка.

– Для меня? – спросил Славик.

– Для всех.

– А что? – вместе спросили Славик и Юрка.

– Мы сделаем забастовку. Я в одной книжке читала… Мы их совсем перестанем слушаться.

– Ещё хуже будет, – безнадёжным голосом сказал Славик. – И так нам всё время ни за что попадает, а если мы совсем слушаться перестанем… Ты соображаешь, что с нами сделают?!

– Ничего не сделают! – уверенно сказала Галка. – Нужно только совсем-совсем не слушаться. Никого! Ни маму, ни папу. Сначала они будут сердиться, а потом испугаются. Вы сами подумайте: что они нам могут сделать? В тюрьму не посадят – мы же не преступники. Пускай нас будут ругать, а мы будем молчать и опять не слушаться. А если нас будут бить – нужно только немного потерпеть и опять не слушаться.

– Меня не бьют, – сказал Славик. – Меня только словами…

– И меня не бьют, – сообщила Галка. – А тебя, Юра?

– Бывает, – вздохнул Юрка. – Не очень бьёт, а только по затылку как даст! Мне, вообще-то, не больно.

– А ты её ещё больше не слушайся, – посоветовала Галка. – Я тоже не буду. И Славик не будет. Давайте попробуем. Хоть одну недельку, вот увидите, как хорошо получится. Главное, чтобы они привыкли, что с нами никак не справиться. Тогда вообще можно делать, что хочешь. Почему мы всех боимся?! Что мы, хуже всех, что ли? Урок не выучить боимся, стекло разбить боимся. Если они стекло разобьют нечаянно, они же нас не боятся. Они же нас не слушаются! Почему мы их должны слушаться?!

Сначала Славик и Юрка подумали, что Галка просто с ума сошла. Конечно, они понимали, что если выполнять все родительские распоряжения и советы, то тогда вообще лучше не жить. Конечно, они понимали, что родителей можно не слушаться, через раз или через два на третий. Но не подчиняться совсем!..

– Ты сегодня нормальная или нет? – спросил Славик. – Так же нельзя, потому что…

– Почему? – спросила Галка.

– Потому что нельзя.

– А почему нельзя?

– Да я не знаю… – сказал Славик. – Потому, что никто так не делает.

Чем ближе Славик подходил к дому, тем меньше в нём оставалось храбрости. Там, в садике, после Галкиных рассуждений всё показалось не таким уж трудным делом. Правда, пришлось долго уговаривать Юрку. Юрке привычнее было бы убегать или прятаться от матери, но не воевать с ней в открытую. Если бы не Галка, то честного слова из Юрки так бы и не вытянули.

– Ну да, – отбивался Юрка, – а она как даст по шее…

– Люди пытки терпели, а ты один раз по шее не можешь вытерпеть!

– А если не один раз?

– Ну, пускай хоть три раза. Какая разница?

– Это тебе нет разницы. А мне разница есть, – уверял Юрка.

– Ну и потерпишь немножко. Зато потом будешь делать всё, что захочется.

– А она тогда… – сказал Юрка и умолк, соображая, что же будет «тогда».

– Что тогда? – спросила Галка. – Вот ты попробуй придумать, что ты со мной сделаешь, если я твоя дочь и тебя не слушаюсь.

– Выпорю, – сказал Юрка.

– Но ведь тебя не порют?

– Нет пока.

– Тогда думай ещё.

– Учительнице пожалуюсь.

– А я и учительницу не буду слушаться.

– В школу не пущу.

– А я скажу: «Вот и хорошо!»

– Тогда я… – сказал Юрка. – Я… не знаю.

– И я не знаю. И он не знает, – сказала Галка, указывая на Славика. – И никто не знает. Потому что ничего с нами сделать нельзя.

– Нет, – сказал Юрка. – Ничего не получится. Всё равно она сильнее.

– А слон ещё сильнее, – рассердилась Галка. – Только не человек слону подчиняется, а слон человеку. А ты просто трус! Верно, Славик?

– Да, в общем… – сказал Славик. – Немножко трус, немножко нет.

– Значит, я трус? – спросил Юрка.

– Трус, – подтвердила Галка.

– Я?!

– Ты, ты, ты!

– Так вот, – сказал Юрка, – ты ещё узнаешь, какой я трус! Я не только маму не буду слушаться. Я хоть завуча не послушаюсь! Хоть самого директора! Я ещё десять пылесосов сломаю! Я… – крикнул Юрка и задумался: что бы ещё ему такое сломать.

– Вот и хорошо, – мирно сказала Галка. – Теперь мы все трое договорились.

Войдя в дом, Славик услышал разговор на площадке третьего этажа. Один голос он узнал сразу – мамин. Кому принадлежали остальные голоса, догадаться было нетрудно.

– Вы, пожалуйста, извините, – говорила мама. – Я его накажу. Я, конечно, понимаю, как вам неприятно…

– Главное, я и охнуть не успела, – вставил женский голос. – Посмотрела в сумку, а там прямо кисель. Еле сумку отмыла. Ах ты, думаю, негодяй!

– Он не негодяй… – пыталась возразить мама, но ей не дал договорить мужской голос.

– А вы, гражданка, за него не заступайтесь. Если каждый, понимаете, будет по стёклам швырять… Что из этого получится?

– Я ещё раз прошу у вас прощения, – сказала мама.

– Прощением, понимаете, окно не застеклишь, – пробубнил мужской голос.

– Если я мало заплатила, вы скажите, пожалуйста, – проговорила мама тоном, в котором раскаяния было уже гораздо меньше.

– Не в том дело, что мало или много, а в том, гражданка, как детей надо воспитывать. Между прочим, им воспитание лучше всего через заднее место вкладывать.

– У нас с вами разные взгляды на воспитание, – нетерпеливо сказала мама.

– Оно и видно, – заметил мужчина и начал не спеша спускаться по лестнице.

Славик спрятался за дверью, ведущей в подвал. Сквозь щель он увидел пострадавших. Они прошли мимо, беседуя.

– Хорошо, девушка мне подсказала, – говорила женщина. – Отец, говорит, у него по телевизору выступает.

– У таких вот хулиганы и вырастают, – говорил мужчина.

– Культурные… – вздыхала женщина. – Хуже нет с этими культурными…

На третьем этаже щёлкнул замок. Славик понял, что мама всё слышала. Это значит, что за «культурных» ему тоже придётся расплачиваться. Впрочем, теперь это не имело значения.

Поднявшись наверх, Славик нажал кнопку звонка и долго не отпускал её. Звонок гремел в квартире, возвещая о том, что в дом вернулся совсем другой человек, не тот, что вышел из неё сегодня утром.

Дверь открылась сразу.

– Проходи, – сказала мама очень спокойно.

«Сейчас начинать не слушаться или подождать? – подумал Славик. – Если сейчас, то не нужно входить. Но если я не войду, то как же я буду не слушаться дальше?»

Славик вошёл и остановился посреди прихожей.

– Ну, как дела? Что нового в школе? – спросила мама. По её тону можно было подумать, что она ещё ничего не знает. Но Славика маминым тоном не обманешь. Она всегда говорит ровным учительским голосом. И в своей школе со своими учениками говорит она так же спокойно, даже если на них сердится. Она считает, что криком ничего не добьёшься.

– Так что же нового в школе? – повторила мама.

– Ничего, – сказал Славик.

– А что нового на улице?

– На какой улице? – спросил Славик.

– На Красноармейской, – сказала мама.

– А ты сама, что ли, не знаешь…

– Знаю. Но я предпочла бы узнать это от тебя! Я не уважаю людей, которые совершают безобразные поступки. Но ещё больше я не уважаю людей, которые боятся нести ответственность за эти поступки.

– Ничего я не боюсь, – сказал Славик.

– Вот как? – Мама сдвинула брови и сурово посмотрела на Славика. – Тогда где же ты пропадал целых три часа?

Славик молчал.

– Ты зачем стекло разбил?

– Я не нарочно.

– Камнем ты тоже бросил не нарочно?

– Нет, не камнем! – возмутился Славик. – Они всё врут! Не камнем, а гайкой!

– Я не вижу разницы.

– А я вижу, – сказал Славик. – Камень – каменный, а гайка – железная.

– Я не вижу разницы в том, чем ты разбил стекло, – как будто ничего не заметив, проговорила мама ледяным голосом. – Важно то, что ты его разбил.

– А мне не важно.

Мама внимательно оглядела Славика с головы до ног. Она словно старалась понять, её ли сын стоит перед нею.

– Что с тобой? – спросила она. – Ты заболел?

«Ага, действует! – подумал Славик. – Уже про болезнь заговорила, уже про стекло, наверное, не будет…»

– Нет, я не заболел, – ответил Славик и впервые смело взглянул в глаза маме. – Я себя совсем хорошо чувствую.

Теперь мама смотрела на Славика уже растерянно. В том, как вёл себя её сын, было какое-то непонятное ей нарушение порядка. Этот порядок давно уже был установлен в семье Барышевых. Да и не только у Барышевых, но и в других семьях всякое преступление наказывалось, а за наказанием следовало извинение, а уж за извинением – прощение. Мало кто из родителей наказывает своих детей, радуясь. Главное для них удовольствие – это прощать. Но Славик, кажется, и не собирался просить прощения. Он стоял перед мамой, и вид у него был такой невиноватый, что мама забеспокоилась. Она взяла из рук сына портфель, положила его на стул, затем молча повела Славика в комнату и усадила на диван.

– Держи пять минут, – сказала она, подавая Славику термометр.

«Действует, действует! – холодея от радости, снова подумал Славик. – Галка молодец. Она всё придумала правильно!»

Термометр показал нормальную температуру.

– В чём дело, Слава? Ты объяснишь, может быть?

– А чего объяснять… Просто я не хочу тебя слушаться. Вот и всё.

– Как ты сказал?

– Как слышала. Я тебя больше не слушаюсь. Никогда.

– А ну марш! На кухню! – тихо сказала мама. – Я тебе покажу, что значит не слушаться!

– Не пойду, – сказал Славик. – Сама марш, если тебе нужно.

Славик ожидал, что мама сейчас рассердится по-настоящему. Он даже немного испугался своих слов. Но про себя он твёрдо решил не сдаваться, не отступать, потому что отступать было уже некуда.

Мама почему-то не рассердилась. Она с каким-то испугом посмотрела на Славика и быстро вышла из комнаты. Славик слышал, как она в коридоре подошла к телефону и набрала номер. Затем донёсся её встревоженный голос. Она говорила со знакомым доктором. Доктор, наверное, упрямился, потому что она несколько раз повторила: «Пожалуйста, срочно, очень прошу вас». Затем она вернулась в комнату и села за стол, поглядывая на сына с испугом и как будто с жалостью.

– Не нужно мне никакого доктора, – сказал Славик. – Я же просто тебя не слушаюсь. Это ведь не болезнь.

– Хорошо, хорошо, – торопливо проговорила мама. – Я всё понимаю. Ты только сиди спокойно. Сейчас придёт дядя Миша, ты его хорошо знаешь. Он тебя немножко посмотрит… Ничего страшного.

Вскоре в прихожей раздался звонок. Мама выбежала встречать дядю Мишу, который долго возился и топал ногами возле вешалки. Затем топот смолк, и послышался мамин шёпот.

Дядя Миша вошёл в комнату, потирая руки, и загудел с порога:

– Угу, угу… Так-так… Ну-ка признавайся, Вячеслав, что с нами случилось?

– С вами? – переспросил Славик. – А я не знаю, что с вами случилось.

Дядя Миша и мама переглянулись.

– Я лучше выйду, не буду мешать, – сказала мама.

– Тогда скажи, что с тобой случилось? – спросил дядя Миша, когда они остались одни. – Впрочем, можешь не говорить. Открой рот.

– Не открою.

– Открой рот и скажи «а-а-а», – строго повторил дядя Миша.

– Бе-е-е… – сказал Славик.

Дядя Миша изумлённо посмотрел на Славика и присел возле него.

– Ты что, не узнаёшь меня?

– Ну да, не узнаю. Конечно узнаю, – сказал Славик.

– Тогда почему же ты меня не слушаешься?

– А я теперь никого не слушаюсь, – сообщил Славик.

– Гм-гм, – прогудел дядя Миша. – Это почему же?

– Просто надоело.

– Ну а просьбу ты мою можешь выполнить? Не приказ, а просьбу?

– Пожалуйста, – согласился Славик.

– Покажи язык.

Славик высунул язык так, что чуть не достал им до носа дяди Миши.

– Прекрасно, – сказал дядя Миша. – Теперь дай руку. Это тоже просьба.

Дядя Миша взял руку Славика и замер, поглядывая на секундную стрелку своих часов.

– Так, – удовлетворённо сказал он. – Ну а ещё одну мою просьбу ты можешь выполнить?

– Какую?

– Перестань дурака валять! – закричал дядя Миша. – Прекратить эти фокусы, пока я тебе… пока я тебя…

– А чего вы мне сделаете? – с вызовом спросил Славик.

– А вот что! – грозно сказал дядя Миша. – Я тебе… гм… действительно… Что же я тебе…

Услышав громкие голоса, в комнату вошла мама. Вид у неё был встревоженный. Она вопросительно посмотрела на дядю Мишу.

– Всё в порядке, – сказал дядя Миша. – Эта болезнь легко излечима. Компресс по мере надобности. Вот сюда. – И дядя Миша указал рукой на то, что находилось у Славика пониже спины.

– Но с ним никогда такого не было! – почти шёпотом проговорила мама.

– Всего когда-то не было, – сказал дядя Миша. – И нас с вами не было, и даже медицины не было. Впрочем, медицина тут ни при чём. Пусть принимает раза три в день по моему рецепту – быстро поправится. А теперь прошу прощения, меня ждут больные… – Дядя Миша покосился на Славика. – Настоящие.

Проводив дядю Мишу, мама решительными шагами вошла в комнату.

– А теперь я хочу знать, что всё это означает? – сказала мама. – Может быть, это у тебя какая-то новая игра? Мне не нравится эта игра. Или ты сейчас же объяснишь, в чём дело, или… – Мама задумалась на секунду. – Или тебе будет хуже!

– А что будет хуже? – спросил Славик.

– Узнаешь.

– А я и хочу узнать, – сказал Славик. – Ты скажи.

– Вячеслав, это уже настоящее издевательство! Ещё минуту назад я могла бы тебя простить. Но теперь можешь не ждать пощады.

– А я и не жду, – сказал Славик, глядя на маму ясными глазами. – И совсем я ни над кем не издеваюсь. Я же тебе объяснил: я просто не хочу тебя слушаться. Это ещё не значит – издеваться.

– Как это понимать: не хочу слушаться? Ты понимаешь, что говоришь? Кого же ты будешь слушаться?

– А никого.

– Ну что ж, – сказала мама, – если ты хочешь воевать – пожалуйста. Я сумею тебя заставить. В школе я справляюсь и не с такими, как ты.

– В школе ты справляешься потому, что они тебя слушаются, – объяснил Славик. – А если бы они тебя не слушали, то ты бы не справлялась.

– Довольно! – твёрдо сказала мама. – Мне надоело слушать чепуху. Два месяца ты не пойдёшь ни в кино, ни в зоопарк. Это за стекло. Два месяца ты не имеешь права подходить к телевизору. Это за твоё сегодняшнее поведение. Кроме того, ты пойдёшь к человеку, у которого ты разбил стекло, и извинишься перед ним. Понятно?

– Если я в кино не пойду, это ещё не значит, что я слушаюсь, – сказал Славик. – Просто у меня денег нет, вот и всё. А извиняться я не буду. Пускай он сам извиняется.

– Кроме того, – сказала мама таким тоном, будто и не слышала слов сына, – ты немедленно садишься делать уроки.

– Не сяду.

Мама молча взяла портфель Славика, раскрыла его, достала дневник. Она прочитала, какие уроки нужно выучить на завтра, вынула из портфеля учебники, разложила их на столе вместе с тетрадями.

– Садись.

– Не сяду.

– Сядешь. – Мама взяла Славика за руку, подвела к столу и усадила на стул.

– Ну и что, – сказал Славик. – Просто ты сильнее, вот и всё. А учить я не буду. Буду просто сидеть.

– Не будешь учить – не пойдёшь в школу.

– Пожалуйста, – сказал Славик. – Мне дома даже лучше сидеть. Ты в школу уйдёшь, а я телевизор включу.

– Ты прав, – спокойно сказала мама, – ты пойдёшь в школу и будешь получать двойки.

– Ну и пускай.

– Затем тебя выгонят из школы.

– Ну и пускай.

– Ты будешь слоняться по улицам и попадёшь в шайку преступников. Они доведут тебя до преступления.

– Не доведут, – сообщил Славик. – Я и преступников не буду слушаться. Я никого не буду слушаться. Нам надоело, что все над нами командуют.

– Кому это нам? – с изумлением спросила мама.

– А всем ребятам.

– Ах вот как! У вас, выходит, целая организация?

– Никакой организации нет. Чего ты меня всё время спрашиваешь! Я больше отвечать не буду.

– Ну что ж, – сказала мама. – Обождём папу. Посмотрим, как ты с ним будешь разговаривать. Он с тобой церемониться не станет. Он тебе покажет…

– Чего покажет?

– Узнаешь чего, – загадочно сказала мама и ушла в другую комнату.

И Славик понял, что первый бой он выиграл. Впервые в жизни он понял, что если твёрдо стоять на своём, то можно добиться чего угодно. Конечно, в кино он теперь попадёт не скоро. Ну что ж… Мир вокруг переполнен взрослыми, и они пока что сильнее. Славик не будет делать всего, что хочется. Но он НИКОГДА не будет делать и того, чего ему не хочется.

«А как там у Галки и Юрки? – подумал Славик. – Может быть, они струсили? Особенно Юрка. У него мать не учительница. Она с ним церемониться не станет».

Славик вздохнул и стал рисовать очки какому-то великому учёному, смотревшему на него со страницы учебника истории.

Мама очень любила Галку.

Поэтому Галка её не боялась.

Папа, наверное, любил Галку меньше. Он говорил, что мама её балует.

Мама говорила: «Когда же побаловать, если не сейчас?» – и всегда за неё заступалась.

Поэтому Галка не боялась и папу.

Вообще говоря, она не боялась никого. Если бы не часы, то она и дальше продолжала бы жить так же бесстрашно. Но за часы, наверное, влетит.

Этого Галка не могла допустить. Если влетит один раз, то может и второй. А потом родителям это понравится… Им только дай волю – будет попадать за каждую мелочь! Нет, родителей распускать нельзя. Если они тебя любят, то пускай любят себе на здоровье, но не вмешиваются в твою личную жизнь.

Всё же на всякий случай Галка дождалась, пока папа уедет в аэропорт. Она знала, что с мамой справиться будет нетрудно, а что выкинет папа – ещё неизвестно.

В шесть часов вечера Галка открыла дверь своим ключом.

– Вот и я, – сказала она, – здравствуй, мамочка! Папа уехал?

– Уехал, – грустно сказала мама. – Он очень сердился. Я просто не знаю, что теперь делать. Зачем ты налила воды в часы? Разве ты не знаешь, как папа ими дорожит?

– Я не наливала. Она сама налилась.

– Ты говоришь неправду, – сказала мама. – Папа ушёл расстроенный, а у него сегодня рейс на Хабаровск… Ты лучше честно расскажи, как всё было.

– Мамочка, но ведь часы от этого не починятся…

– Часы уже ни от чего не починятся, – сказала мама. – Я носила их в мастерскую – их нигде не берут, они очень старинные. Часам уже не поможешь.

– Понимаешь, мамочка, ты сама виновата, – сказала Галка. – Если бы не звонила из театра, то ничего бы не было.

Мама подумала немного и согласилась, что она тоже виновата.

– Но что же теперь делать? – вздохнула она. – Вот послезавтра прилетит папа… Я попробую ему объяснить… А ты, пожалуйста, попроси прощения, только повежливее.

– Не бойся, мамочка, – радостно сказала Галка. – Я уже всё придумала. Ты понимаешь, я решила вас больше не слушаться.

– Не понимаю. Что это значит?

– Ну, очень просто. Вот вы мне будете что-нибудь говорить, а я буду делать не так, как вы говорите, а так, как мне хочется.

– Это ещё зачем? – растерянно спросила мама. – Разве мы тебя когда-нибудь учили плохому?

– Нет, мамочка, ты ничего не понимаешь, – сказала Галка. – Совсем дело не в плохом и не в хорошем. А главное, что я буду жить, как сама хочу.

– Ты и так живёшь как хочешь. Разве мы тебе мешаем?

Галка подошла к маме и обняла её за шею.

– Ты опять не понимаешь, мамочка. Это значит: если мне чего-нибудь не хочется делать, я и не буду – вот и всё.

– Ну и не делай, – сказала мама, в свою очередь обнимая Галку. – Разве я заставляла тебя когда-нибудь делать что-нибудь плохое?

– Нет, ты опять не понимаешь. Вот, например, я не захотела идти в школу – и не пошла…

– Как же так – не ходить в школу? – изумлённо спросила мама, выпуская дочь из объятий. – Зачем?

– Ни за чем, – пояснила Галка. – Просто потому, что мне так хочется.

– Но должен же в этом быть какой-то смысл! Или ты просто шутишь?

– Я не шучу, мамочка.

– Галочка, – сказала мама, – я ничего не понимаю.

– Мамочка, – ответила Галка, – я же тебе всё объяснила. Мне надоело всех слушать, всех взрослых, что они мне говорят, – как будто они умнее всех. Если бы ты уронила часы в воду, ты бы только расстроилась, и всё. И ни от кого тебе бы не попало. А я вот тоже расстроилась, но мне ведь ещё и попадёт от папы. А я не хочу, чтобы мне попадало. Я хочу перестать его бояться. И я теперь его не боюсь. И никто мне ничего не сделает! И пускай меня хоть в тюрьму посадят!

– Господи, какая тюрьма? – простонала мама. – Ты ещё чего-нибудь натворила?

– Не натворила, – успокоила Галка маму. – А если натворю, то всё равно никого бояться не буду.

– Галочка, ты выведешь меня из себя!

– Мамочка, я тебя не вывожу, я не нарочно.

– Но я всё-таки могу выйти из себя!

– Выходи, если тебе хочется, – сказала Галка. – Всё равно ты мне теперь ничего не можешь сделать.

– Я и не собиралась ничего с тобой делать. Но теперь, кажется, сделаю.

– Что, мамочка? – спросила Галка.

– Я… – сказала мама. – Я тебе… Я тебя… Впрочем, я подожду, пока вернётся папа. Тогда увидишь…

И мама ушла на кухню. Она молола мясо и чуть не смолола свой собственный палец; она разбила яйцо и вылила его в помойное ведро, а скорлупу бросила в чашку с фаршем. Она была сама не своя, потому что всё время думала о дочери. И никак не придумывалось у неё никакого наказания, разве что бить, но о том, чтобы бить Галочку, не могло быть и речи.

Приготовив ужин, мама заглянула в Галкину комнату.

– А есть ты тоже не будешь?

– Конечно буду, мамочка, – отозвалась Галка. – Я такая голодная!

Они вместе поужинали. И всё было как обычно. И мама, поглядывая на Галку, не находила в ней никаких перемен: дочка ела с аппетитом и выглядела весёлой. К концу ужина мама совершенно успокоилась.

– Спасибо, – сказала Галка, как обычно.

– На здоровье, – как обычно, ответила мама. – Ну а теперь – за уроки.

– Мамочка, я же тебе говорила… Я теперь не буду делать, если мне не хочется.

– Но ведь раньше ты… ты всегда делала…

– Мамочка, ведь уроки делать никому не хочется. Мне и раньше не хотелось, только я слушалась. А теперь-то я ведь не слушаюсь, ты разве забыла?

– Но ты же пошла ужинать. Я тебя позвала – и ты пошла… Я думала, ты шутила.

– Ой, мамочка, – сказала Галка, – до чего же ты непонятливая. Ужинать мне как раз хотелось. Это совсем другое дело.

Мама поднялась из-за стола с растерянным видом. Она смотрела Галке в лицо, но не находила в нём ни злости, ни какого-то особенного нахальства. Девочка говорила то, что думала, и делала то, что говорила.

– Тогда… – сказала мама тихим голосом. – Тогда это просто нечестно. Я даже не сержусь на тебя. Я вижу, что ты меня совсем не любишь… Я не сержусь, я просто очень обиделась.

– Как это я тебя не люблю! – возмутилась Галка. – Я тебя больше всех люблю. Это совсем другое. Я сказала, что уроки не люблю, а не тебя вовсе.

– Это одно и то же, – грустно сказала мама и ушла в свою комнату расстраиваться и думать о том, что произошло с её дочерью и как это исправить.

Юрка стоял перед закрытой дверью и прислушивался к тому, что делается в квартире. Там было тихо. Это ему не нравилось. Это означало, что мама и соседка не обсуждали, как обычно, на кухне свои заботы, а сидели молча по своим комнатам. Так было всегда, когда они ссорились. А из-за чего они поссорились в этот раз – совершенно ясно. Пылесос-то был совсем новенький.

Юрка стоял, не решаясь позвонить, и думал, что сказать в своё оправдание. Он думал об этом всю дорогу, вплоть до последней ступеньки, но вот и последняя ступенька осталась позади, а в голове его по-прежнему было пусто, как в космосе.

Как жаль, что нельзя вернуть вчерашний день и прожить его заново!

Сквозь лестничное окно был виден пустой двор и ворота дома. Машинально, ни на что уже не надеясь, Юрка загадал: если войдёт мужчина – всё обойдётся, если женщина… О том, что будет, если войдёт женщина, Юрка не хотел даже думать, он ждал мужчину.

Долго ждать не пришлось. Вошли две женщины.

«Две – не считается, я загадывал на одного человека», – быстро сообразил Юрка и снова уставился в окно.

Вошла девочка.

«Дети – не в счёт, я загадывал на взрослого», – вывернулся Юрка и на этот раз.

Вбежал мальчик.

«А почему дети не в счёт? Мальчик ведь не женщина, значит он мужчина», – подумал Юрка, но пока он раздумывал, вошла ещё одна женщина.

«Нужно считать из трёх, – решил Юрка. – Счёт: один – один. Теперь важно, кто войдёт третьим».

Третьей опять оказалась женщина. Только она не вошла. Она вышла из двери, перед которой стоял Юрка.

Вертя в руках ключ от почтового ящика, соседка уставилась на остолбеневшего Юрку с таким видом, будто хотела воскликнуть: «Батюшки, кто к нам пришёл! Сколько лет, сколько зим!»

– Ну входи, входи, – сказала соседка, сразу позабыв про газеты.

Юрка прошмыгнул мимо неё в переднюю и принялся стаскивать с себя пальто.

– И штаны заодно снимай, – сказала соседка, – чего время-то зря терять, всё равно придётся.

Юрка со страхом взглянул на дверь своей комнаты. Оттуда не доносилось ни звука.

– Дома, – успокоила его соседка. – Дома, дома… – Она тоже взглянула на дверь и повысила голос: – Только она от стыда теперь за дверь прячется!

При последних соседкиных словах дверь распахнулась. С порога комнаты мама смотрела на Юрку и, казалось, совершенно не замечала соседку. Юрка быстро глянул в угол под вешалкой, где обычно стояла коробка с пылесосом. Там ничего не было.

– Ну… – сказала мама металлическим голосом. – Ты куда смотришь?! Ты почему туда смотришь?!

– Правильно смотрит, – сообщила соседка. – Как раз туда и смотрит, куда надо.

По-прежнему не обращая на соседку внимания, мама солдатским шагом приблизилась к Юрке и коротким подзатыльником направила его в сторону комнаты. Проходя мимо соседки, мама сказала, глядя почему-то на электросчётчик:

– Как-нибудь без посторонних разберёмся…

– А мне чтобы завтра пылесос был, – сказала соседка. – Только новый, мне чиненого не надо. Чтобы был пылесос, а потом разбирайтесь как хотите! А не хотите – могу и в суд подать.

– Хоть в десять судов! – снова сообщила мама электросчётчику и с треском захлопнула дверь комнаты.

Юрка стоял ни жив ни мёртв. Все Галкины рассуждения мгновенно вылетели у него из памяти. Он даже не думал о том, слушаться ему маму или нет. Ему было не до таких мыслей. Он ждал казни и хотел, чтобы она поскорее началась и поскорее кончилась. Но Юркина мама не торопилась. Она любила делать всё по порядку.

– Ты где пропадал всю ночь? – спросила мама, хотя прекрасно знала, что Юрка не «пропадал», а ночевал у бабушки.

– Я был у бабушки.

– Чего ж тебе дома не спится? У бабушки для тебя постель что, мёдом намазана?

Юрка промолчал, хотя мог бы возразить, что спать на постели, вымазанной мёдом, не такое уж удовольствие.

– Говори! – приказала мама, и Юрка получил второй подзатыльник.

– Не намазана.

– А зачем ты туда пошёл, если не намазана?

Юрка промолчал. Он ждал, когда дело дойдёт до главного.

– А что мать с работы пришла усталая и с ума сходит, где её сын, тебе дела нет?

– Есть, – сказал Юрка, пытаясь хоть чем-нибудь угодить матери, но сделал только ещё хуже.

– Врёшь, обормот, – сказала мама. – Тебе до матери дела нет, пусть она хоть лопнет! – И третий подзатыльник заставил Юрку покачнуться, потому что, когда мама начинала жалеть себя, рука её становилась тяжелее.

– Почему ты пошёл к бабушке? Отвечай, когда спрашивают!

– Я боялся.

– Чего ты боялся?

– Боялся, что попадёт.

– Ага, значит, ты знаешь, что заслужил. Мне только интересно за что?

– Ты сама знаешь.

– Отвечай, когда спрашивают!

– За пылесос…

– А что ты сделал с пылесосом?

– Ты сама знаешь… – пробубнил Юрка, уклоняясь от четвёртого подзатыльника.

– Чей это пылесос, наш?

– Не наш.

– А ты видел когда-нибудь, чтобы я брала чужие вещи?

– Не видел.

– А ты сам как думаешь, можно брать чужие вещи?

– Нельзя.

– А почему ты взял?

Юрка вздохнул. Что толку отвечать на эти вопросы? Отвечай не отвечай, всё равно ничего хорошего не получится. Разве можно объяснить, как интересно засасывать мух пылесосом? Ведь муха страшно хитрая. И глаза у неё устроены так, что могут смотреть во все стороны одновременно. Муха видит, конечно, как подбирается к ней блестящий наконечник шланга, но воображает, что ещё успеет удрать. Она потирает лапки и, быть может, смеётся неслышным мушиным смехом. И как раз в этот момент её начинает засасывать. Она пытается взлететь, но уже не может. Мощный поток воздуха уволакивает её в гудящее брюхо пылесоса, и только тогда она понимает, что смешного-то было мало.

Но разве можно объяснить всё это матери?

– Я тебя спрашиваю: для чего ты брал пылесос?

– Я хотел в комнате убрать. Очень грязно было, – сказал Юрка, стараясь снять с себя хотя бы часть вины.

Но когда имеешь дело с родителями, ничего нельзя угадать заранее. Хочешь сделать лучше – получается хуже.

– Значит, вот как! – возмутилась мама. – Он ещё недоволен! Он, видите ли, в грязи живёт, обормот несчастный. Мать его, видите ли, в грязи заставляет жить. Мать у него неряха! Мать по семь часов в парикмахерской у кресла выстаивает, потом как дура по магазинам бегает, и за это ещё её неряхой зовут!

Юрка понял, что совершил ошибку. Он хотел исправиться и сказал:

– Не было грязно. Было чисто. Я хотел ещё чище сделать.

Но он ничего не исправил. Мысли мамы уже приняли новое направление. Она взяла Юрку за шиворот и придавила его книзу, будто хотела ткнуть носом в пол.

– Здесь тебе грязно? Смотри! Здесь тебе грязно, я спрашиваю?

– Не-е-ет…

Мама подтолкнула Юрку к буфету, послюнила палец, провела им по дверце и поднесла палец к самому Юркиному носу.

– Может быть, тебе здесь грязно?

– Не здесь.

– А где?

– Нигде.

– Тогда зачем ты пылесос брал?

– Не знаю, – сказал Юрка, покорно принимая пятый подзатыльник.

– А сколько пылесос стоит, ты знаешь?

– Я не нарочно, – сказал Юрка. – Честное слово.

– Ты знаешь, что он сорок рублей стоит?

Юрка больше не хотел ошибаться и потому промолчал. Но мама уже направилась по новой дороге, и заставить её свернуть было невозможно.

– Повтори: сорок рублей!

– Сорок рублей… – послушно отозвался Юрка.

– А ты знаешь, что мне за эти деньги полмесяца работать?

– Знаю.

– Так о чём же ты думал, идол? – устало спросила мать и села на диван, сложив на коленях руки. – Ты скажи, где я возьму денег, если мне их завтра отдавать нужно? Да ещё я с ней поругалась, теперь она у меня эти деньги из души вынет. Пойди попроси у неё прощения. Может, она обождёт месяца два. За два месяца я соберу.

– Я сейчас! – обрадовался Юрка и бросился к двери, понимая, что дело подходит к концу.

Но, как всегда, Юрке не повезло. Кто бы мог подумать, что за дверью поджидает его очередное несчастье? Он с размаху толкнул дверь, но она приоткрылась совсем чуть-чуть, наткнувшись на что-то твёрдое.

Юрка снова толкнул, и на этот раз дверь открылась полностью. Он выглянул в коридор и увидел соседку, которая стояла, приложив ладони ко лбу, и тихо стонала.

– Извините, пожалуйста, – пролепетал Юрка.

Соседка качнулась несколько раз и прислонилась спиной к стене.

– Убил… – сказала она чистым и ясным голосом. – Совсем убил меня, фараон. Уйди с моих глаз, нет тебе прощения.

– Я за пылесос извиняюсь, – пояснил Юрка.

– Паразит! Фараон!

На затылке своём Юрка ощутил тёплое дыхание мамы. Он не видел её, но чувствовал, что она стоит сзади, что она не собирается больше его ругать, и от этого всего к Юрке прихлынула внезапная смелость.

– Сами вы фараон! – заорал он. – Не подслушивайте, тогда и головой не будете стукаться!

Соседка, изумившись небывалой Юркиной храбрости, отняла от лица руки.

– Это что же, – тихо спросила она, глядя поверх Юркиной головы, – детей на меня натравливать?

Мама выступила вперёд и прикрыла собой Юрку.

– А вы ребёнка не трожьте, если сами виноваты, – сказала она. – Нечего свой нос в щёлку совать.

– А чужие вещи можно ломать?!

– Не беспокойтесь, вам за них заплатят!

– А я говорю: чужие вещи можно ломать?!

– А я говорю: вам заплатят!

Вот тут бы Юрке и смыться потихоньку в комнату, переждать этот шум, и всё уладилось бы само собой. Но Юрка тут же вообразил, что они с мамой заодно и что в эту минуту мама никак не может обойтись без его помощи. Он хотел заступиться за маму! Он бросился вперёд и крикнул:

– А вы мою маму не троньте! Уходите лучше в свою комнату!

Юрка оглянулся на маму, ожидая, что она бросится в атаку вместе с ним. Но ведь сказано: никогда нельзя знать наперёд, как поступят родители. Мама не бросилась в атаку. Вместо этого она взяла Юрку за шиворот и, награждая его подзатыльниками, стала вталкивать в комнату, приговаривая:

– А ты не лезь, когда взрослые разговаривают! Не вмешивайся! Не суйся не в своё дело!

Дверь за Юркой захлопнулась. Мама осталась в коридоре. Юрка слышал голоса её и соседки, которые то звучали порознь, то соединялись, и тогда нельзя было разобрать слов, а доносилось только бормотание и взвизгивание, словно от испортившегося водопровода. Затем шум начал стихать, превратился в тихое жужжание, потом – в шелест, и наконец стало совсем тихо.

Юрка выглянул в коридор. Там никого не было. Юрка по стенке прокрался к углу, заглянул в кухню. Соседка сидела за столом, прижимая ко лбу мокрую тряпку. Мама сидела напротив, сочувственно смотрела на соседку и кивала в такт её словам. Речь шла о нём.

– Ладно уж, я чиненый возьму, – говорила соседка, – а вам я скажу: главное, что у вас к нему строгости мало. Покричать мы все умеем. А настоящая строгость требует, чтобы постоянно…

– Как же я могу постоянно, – вздыхая, сказала мама. – Если я вечером работаю, он же один целый день. Да по правде сказать, он других и не хуже. Вот только с пылесосом, конечно, нехорошо получилось…

– Сегодня – пылесос, завтра дома из ружья начнёт стрелять…

– Да у нас ведь ружья нет.

– Найдёт, – уверенно сказала соседка. – Они, если надо, что хочешь найдут. Мы лучше давайте вот что сделаем… Уж я для вас как соседка… Буду за ним присматривать, пока он один остаётся. А вы ему накажите, чтобы он меня, значит, слушался. Так оно для всех лучше будет.

Мама задумалась.

«Не соглашайся! – взмолился про себя Юрка. – Ну не соглашайся же! Я уж лучше на „отлично“ буду учиться! Ведь она мне жизни не даст!»

– Ну что ж… – сказала мама. – Если вам не затруднительно…

Юрка понял, что немедленно, сию же секунду он должен что-то сделать. Ещё мгновение – и они договорятся, и тогда не будет ему покоя ни днём ни ночью. Он огляделся и увидел велосипед, с незапамятных времён висевший на стенке на двух гвоздях. Велосипед был старый и ломаный. Говорили, что он остался от прежних жильцов, но снять его почему-то никто не решался, и соседка аккуратно перевешивала его при каждом ремонте.

Юрка ухватился за колесо, рванул его на себя и бросился в комнату. За спиной у него раздался скрежет, потом что-то грохнуло и зазвенело, будто на пол уронили стопку тарелок. Одновременно послышались крики и торопливые шаги.

Юрка запер дверь на ключ и застыл возле неё, соображая, откуда мог взяться этот стеклянный звон.

А звону-то было откуда взяться. Юркино проклятое счастье и на этот раз сделало своё дело. Велосипед, вместо того чтобы свалиться на пол, сорвался с одного гвоздя и закачался на втором, словно маятник. На первом же качке он сбил зеркало, висевшее поблизости на стене.

– Господи! – услышал Юрка соседкин крик. – Что я говорила!

Вслед за тем задёргалась дверная ручка, и голос соседки заполнил Юркины уши:

– Ты зачем зеркало разбил, фараон!? Открой сейчас же!

«Какое зеркало? – с испугом подумал Юрка. – При чём тут зеркало?» Но тут же он вспомнил, что зеркало висело рядом с велосипедом, понял, что случилось, и понял также, что терять ему уже нечего.

– Я ещё из ружья стрелять буду! – заорал Юрка. – Открывайте сами, если вам нужно!

– Открой! Не откроешь – хуже будет! – послышался голос матери.

– Хуже не будет! – снова заорал Юрка. – Пускай хуже будет!

И как бы в подтверждение Юркиных слов, в коридоре снова послышался грохот и испуганные крики соседки и мамы. Это велосипед, которому надоело качаться на одном гвозде, упал на пол.

На другой день Славик пришёл в школу рано.

Встал он, как всегда, в восемь часов. Мама уже ушла на работу. На кухонном столе стоял завтрак, а к стакану с молоком была прислонена записка: «Слава, папа хотел поговорить с тобой утром. Разбуди его, когда встанешь».

«Как бы не так!» – подумал Славик, сообразив, что отец вчера вернулся домой поздно и времени на воспитание сына у него уже не хватило.

По привычке Славик взялся было за кран, но вода полилась с таким плеском, что кран тут же пришлось закрыть, чтобы не проснулся папа. Уж лучше ходить немытым, чем с утра выслушивать всякие неприятные слова. Конечно, не сегодня, так завтра разговаривать с отцом придётся. И всё же такие дела лучше откладывать на потом.

Славик выпил стакан молока, сунул в портфель кусок булки с колбасой и на цыпочках пошёл к двери. Он старался идти тихо, но чем больше старался, тем сильнее скрипел под ногами пол.

Славик уже добрался до двери и взялся за ручку, когда из отцовской комнаты послышался сонный, совсем не дикторский голос:

– Ты уже встал? Ну-ка загляни на минутку.

– Я ещё не встал, – крикнул Славик и выскочил на лестницу.

Славик нёсся вниз со стремительностью кошки, убегающей от волкодава. Он уже грохотал каблуками на последнем пролёте, когда на их этаже у перил возникла фигура отца в трусах и майке.

– Вернись, хуже будет! – пригрозил отец.

Но Славик уже не слышал его. Он даже не увидел, как на площадку вышла соседка и отец в ту же секунду съёжился и скользнул в дверь, будто втянутый сквозняком.

Вот почему, когда Славик подошёл к школе, там ещё никого не было.

Славик походил немного возле подъезда. Скоро стали появляться первые ученики – те, что жили подальше от школы. Боясь опоздать, они выходили с запасом и потому приходили раньше всех. Затем приходили те, кто жил посерёдке. А самыми последними, с куском булки во рту, мчались через дорогу те, кто жил прямо напротив школы.

Славик ходил возле школы туда и обратно, поглядывая в обе стороны улицы, но ни Галки, ни Юрки всё ещё не было.

«Струсили, – решил Славик. – Они ещё вчера струсили. Это только я один такой храбрый как дурачок».

До звонка оставалось минуты две. Пришло время «булочников». Они посыпались из дома напротив, дожёвывая на ходу свои завтраки. Одного из них Славик увидел, едва тот выскочил из парадной. Это был Генка Стрельцов из их класса. Перебегая дорогу, он успел натянуть пальто только до половины, но тут же принялся это пальто стаскивать, ибо уже нацелился головой в школьную дверь, как стрелок в яблоко. Изо рта у него торчал кусок булки.

– Ахы хохо хахых, – крикнул Генка, пробегая мимо.

«А ты чего стоишь?» – так прозвучали бы эти слова, имей Генка время прожевать или хотя бы выплюнуть то, что было у него во рту.

Славик хотел спросить, не заходил ли Генка вчера к Юрке Карасику, но того уже не было. Лишь маленький смерчик пыли крутился на месте, где только что Генка промчался.

Прозвенел звонок, и Славик понял, что его предали. Но только он так подумал и уже взялся за ручку двери, как услышал Галкин голос:

– Славик, стой, подожди!

По тротуару, огибая угол школьной ограды, бежали Галка и Юрка.

– Скорей! – крикнул Славик. – Скорей, уже звонок был!

Галка и Юрка подбежали и остановились, отдуваясь.

– Скорей! – повторил Славик. – И так уже опоздали.

– А мы не потому бежали, чтобы успеть. Мы потому бежали, чтобы ты не ходил, – сказала Галка. – Мы нарочно хотели опоздать.

– Это почему ещё нарочно?

– А так, – сказала Галка. – Теперь уже всё равно. Теперь нам какая разница? Захотели и опоздали.

– Значит, вы на самом деле, как вчера договорились? – спросил Славик, поглядывая на уныло переминавшегося с ноги на ногу Юрку.

– А ты как думаешь! – Галка повернулась к Юрке. – Верно, Карасик?

Юрка промычал что-то. Он вроде не протестовал, но как будто и не соглашался.

– А я думал, вы струсили. – И Славик почувствовал, как прибавляется у него храбрости, потому что теперь он был уже не один.

– Мы тебе все расскажем, только давай отойдём отсюда, – предложила Галка.

– Ты же теперь никого не боишься, – сказал Славик. – Почему надо отходить.

– Я-то не боюсь. Зато он боится, – кивнула Галка на Юрку.

– Хорошо вам не бояться, – пробубнил Юрка, когда они отошли за угол. – А мне знаете как попало…

– Вот и хорошо, – сказал Славик.

– Тебе, может, и хорошо…

– Конечно хорошо. Когда человека бьют, он закаляется. А потом ему уже ничего не страшно.

– Вот ты и закаляйся, – посоветовал Юрка. – А я уже закалённый.

– Здорово попало? – спросил Славик.

– А думаешь, нет? Это только рассуждать легко, а ты попробуй пылесос сломать, да ещё зеркало разбить.

– Ты и зеркало разбил? – засмеялся Славик. – Ну ты даёшь!

Смех этот не понравился Юрке:

– Ничего тут смешного нет. Зеркало я не нарочно разбил. Я его нечаянно зацепил. Я даже от испуга в комнате заперся. А вот потом…

– А что потом? – спросил Славик. И уже заранее лицо его расплылось в улыбке, ибо всё, что происходило с Юркой, было смешно для всех, кроме самого Юрки.

– А потом, – сказал Юрка, – она стала дверь дёргать. Так сильно дёргает – я думал, замок сломается. И всё время кричит: «Открой!» Я бы даже сам открыл, только боялся, что ещё хуже будет. Если она меня до этого по затылку настукала, то тогда вообще бы не знаю, что она сделала. Я стою около двери и не знаю, что делать. А она ещё сильнее дёргает. А около двери был шнур какой-то, прямо на стуле лежал. Я взял и шнуром ручку двери прикрутил. Со страха даже и не сообразил, какой это шнур…

Юрка замолчал и опустил голову. Он переживал всё заново и, может быть, ожидал, что ему посоветуют. Но Славик хихикнул, понимая, что сейчас начнётся самое главное.

– А дальше?

– А дальше они вдвоём с соседкой как дёрнут! Замок сломался… Дверь как дёрнется! И шнур как дёрнется!..

– А от чего шнур был? – нетерпеливо спросил Славик, видя, что Юрка собирается замолчать.

– От приёмника, от чего же ещё… – сказал Юрка.

– Разбился?

– Приёмник? Нет, он даже не упал, только с места съехал.

– Чего же ты тогда панику поднимаешь? – разочарованно сказал Славик.

– А приёмник этажерку толкнул.

– Значит, этажерка упала?

– Ну да.

– Ну вот, – с удовлетворением сказал Славик. – Так бы и говорил.

– А этажерке ничего не сделалось, она деревянная.

– Тогда чего ты нам голову морочишь!

– Потому что на этажерке часы стояли, – сказал Юрка.

– Так, значит, часы разбились?

– Ну да, они на диван упали, – сказал Юрка. – Ничего им не сделалось.

– Ну вот, так и знал, – разочарованно сказал Славик. – Всегда ты что-то напутаешь.

– А тебе нужно, чтобы они разбились? – с обидой спросил Юрка.

– Ничего мне не нужно. – Славик снова хихикнул, представив разгром в Юркиной комнате, – зачем мне это нужно? Ты дальше говори.

– А дальше она за мной стала бегать по комнате, а я от неё всякими вещами загораживался, чтобы она меня не поймала. Вот тут я приёмник и свалил…

– Разбился?!

– А ты как думал, – сказал Юрка. – Он ведь не железный.

– Чего же ты тогда говорил, будто приёмник целый?

– Сначала он и был целый, это уж потом стал не целый.

– Ага, – со вздохом облегчения сказал Славик, – значит, приёмник всё-таки разбился. Ну так я и знал. Всегда с тобой что-нибудь случается. Удивительно, что ещё часы целы остались.

Юрка вздохнул.

– Нет, не остались, – сказал он. – Приёмник сначала на них упал, а потом на пол.

– Вот это да! – с восхищением сказал Славик. – Ну ты даёшь! А она здорово сердилась?

– Не знаю. Я опять к бабушке убежал. Мне теперь домой лучше не ходить.

Галка, которая слушала Юркин рассказ уже дважды, решила, что теперь самое время его утешить.

– Наоборот, – сказала она. – Как раз всё наоборот, иди и никого не бойся. Тебе теперь бояться нечего – хуже не будет. Если бы я столько наломала, я бы вообще ничего не боялась.

– Вот ты и наломай, – посоветовал Юрка. – А мне хватит. И так из-за тебя на урок опоздал. Теперь ещё от Майи Владимировны попадёт.

– А то, что мы уговорились, тебе не важно? Это знаешь, как называется? Предательство!

– Ещё я и предатель?! – возмутился Юрка. – Пылесос кто сломал? Я?

– Пылесос не в счёт, ты его до уговора сломал.

– А зеркало? А приёмник? А часы?

– Мы же не ломать уговаривались, а просто никому не подчиняться. Я своё обещание выполнила: я вчера весь вечер маму не слушалась. А ты, Славик?

– У меня порядок, – с гордостью сказал Славик. – Уроки не выучены, сегодня за мной папа в трусах по лестнице бегал… Я слово держу.

– А я, что ли, не держу?! – заорал Юрка. – Вам ещё мало, вам ещё что-нибудь сломать?!

– Пока держишь, – сказала Галка. – Но тут главное – до самого конца не трусить. Вот мы сейчас на пол-урока опоздали… Давайте пойдём в класс и докажем, что мы никого не боимся!

– У меня портфель дома остался, – упрямился Юрка.

– Вот и хорошо, – сказала Галка. – Значит, ты ходишь с портфелем, только если хочешь.

– А я сегодня как раз с портфелем хотел, – сопротивлялся Юрка, но Галка и Славик стали его уговаривать, и в уговорах этих так часто произносились слова «смелость», «предательство», «честь» и «трусость», что Юрка только горестно сплюнул и поплёлся вслед за ребятами к дверям школы.

Возле класса они немного поспорили, кому входить первым. Славик и Галка подталкивали к дверям Юрку, а тот упирался изо всех сил. В конце концов Майя Владимировна услышала их возню и открыла дверь.

– Вот так новости! – сказала она. – Являются к половине урока, да ещё втроём. Вы почему опоздали?

Учительница спрашивала всех троих, но смотрела почему-то на Юрку. Юрка ковырял носком ботинка пол и проклинал себя за то, что поддался Галкиным уговорам. А в классе уже хихикали и тоже смотрели на Юрку, словно он был в чём-то измазан или вообще стоял голый. В этом не было ничего необычного. В классе умели порадоваться происшествиям. А происшествия с Юркой доставляли всем особенное удовольствие.

– Не бойся, Карась, – донёсся шёпот из класса.

Как раз в эту секунду Юрка думал, что ответить. Услышав шёпот, он машинально ухватился за эти слова, как за подсказку.

– Я не боюсь, – тихо сказал Юрка.

– Чего ты не боишься? – спросила Майя Владимировна, которая не слышала шёпота.

– Я… ничего… – ответил Юрка, и в ту же секунду до него дошёл смысл сказанного. Он попытался исправить положение и торопливо проговорил: – Нет, я не так… я как раз боюсь… Я хотел…

Но было уже поздно. В классе уже хохотали на разные голоса, и остряки, пользуясь случаем, выкрикивали свои остроумные шутки:

– Храбрый карась!

– Бесстрашный карась!

– Пузатый карась!

– Карась упал в грязь!

Майя Владимировна обернулась, и остряки замолчали, но веселье так и плясало на их лицах; они знали свои права – улыбаться-то ещё никому не запрещается.

– Проходите и садитесь, – сказала Майя Владимировна. – Мы ещё с вами поговорим.

Почему-то Майя Владимировна не пошла к столу, а направилась в дальний угол класса и села на заднюю парту. И только сейчас ребята заметили, что у стола стоит какой-то парень и смотрит на них.

– Так… – сказал парень. – Значит, так… Садитесь, пожалуйста.

Опоздавшие уселись на свои места и уставились на парня как на чудо.

– Практикант… студент… – зашипели им со всех сторон, торопясь поделиться новостью. Шёпот был такой громкий, что не услышать его мог только глухой. Практикант, конечно, услышал. Он сделался ещё серьёзнее. Видно было, что это маленькое происшествие помешало ему, может быть, сбило его с мысли, и сейчас он изо всех сил думал и никак не мог придумать каких-то нужных и умных слов.

– Значит, так… – сказал практикант, надел очки и заглянул зачем-то в классный журнал. – Вот видите – вы опоздали на урок…

Не видеть этого мог только слепой. По классу лёгким ветерком прокатился шёпот.

– Тихо! – сказала Майя Владимировна с задней парты.

– Да-да, тихо, пожалуйста, – послушно повторил практикант и снял очки.

Класс хихикал – беззвучно, сдерживая дыхание, только животы мелко дрожали. А практикант всё никак не мог собрать свои мысли. И чем больше он напрягался, тем дальше разлетались от него эти мысли.

– Вот вы опоздали… – повторил практикант. – А опаздывать нехорошо.

Это было бесспорно, как дважды два – четыре. Придраться было не к чему. Но животы учеников почему-то продолжали трястись, и Майя Владимировна решила прийти на помощь.

– Вячеслав Андреевич, – сказала она, – у меня к вам большая просьба. За последние дни я им дала много нового материала и довольно мало спрашивала. Если вы не возражаете, опросите несколько человек по последнему заданию.

– Да-да, конечно! – обрадовался практикант. – Именно это я и хотел сделать.

Практикант уставился в журнал, но, видно, мысли его всё ещё не могли свернуть с наезженной колеи, и он, как слепой конь, упорно продолжал двигаться в сторону пропасти.

– А вот кто-нибудь из опоздавших, – сказал он. – Как их фамилии?

– Карасик, Сафонова, Барышев, – подсказала Майя Владимировна.

– Карасик.

Класс радостно взвыл. Майя Владимировна заёрзала на своей парте, но ничего не сказала.

– А почему вы смеётесь? – простодушно спросил практикант. – Вы находите что-нибудь смешное в этой фамилии?

– Ага, очень, конечно, – с готовностью подхватил класс, хотя дело было не в фамилии, а просто смеяться над Юркой было легко и приятно.

– А вы знаете, нехорошо смеяться над фамилией человека, – заявил практикант голосом, исполненным любви к людям. – Мало ли какие бывают фамилии, происходящие от названий различных животных. Я, например, знаю человека по фамилии Щукин, но мне это совершенно не смешно.

Бедный, доверчивый практикант. Он проводил первый в своей жизни урок. Он был как наездник, который учился езде по книгам и вдруг сел на горячего скакуна. Он знал, что нельзя чересчур натягивать повод и нельзя отпускать его, но не умел ещё это делать. Если бы он мог услышать, о чём думает сейчас Майя Владимировна, то услышал бы стон или даже вопль: «Остановись! Не отвлекайся! Начинай спрашивать!» Но Майя Владимировна молчала, а практикант был человеком искренним, но неумелым. Когда-нибудь он научится и станет хорошим учителем… Но пока он не научился.

– Да, совершенно не смешно, – повторил практикант.

– А бывает ещё Окунев, – подсказал кто-то невинным тоном.

– Бывает, – согласился практикант. – Видите – ведь не смешно?

Никто и не смеялся. Все отнеслись к делу совершенно серьёзно.

– Сомов, – послышалось из класса.

– Да-да, – сказал практикант.

– Плотвин.

– Да, – сказал практикант.

– Лещёв.

– Пескарёв.

А время шло. Драгоценное время урока проходило в приятной беседе, и никто никого не спрашивал по последнему заданию. Кончились рыбы – начались звери.

– Львов.

– Медведев.

– Мышкин.

– Кошкин.

– Козлов.

– Ослов.

Из-за Ослова немного поспорили, но всё же согласились, что такая фамилия может быть. Затем перешли к птицам.

– Журавлёв.

– Соколов.

– Птицын.

– Синицын.

– Воробьёв.

Практикант начал понемногу понимать, в чём дело. Он уже не кивал и не поддакивал, а только разводил в сторону руками, как неумелый пловец. Но распоясавшийся класс продолжал своё путешествие по зоопарку.

– Жеребцов.

– Коровин.

– Козин.

– Оленев.

– Лосев.

– Хватит! – не выдержала наконец Майя Владимировна.

Наступила тишина. Все были согласны, что, пожалуй, хватит. Десять минут урока вылетели в трубу, как дым. Это не так уж и плохо.

Практикант перевёл дух и обратился к Юрке, по-прежнему стоявшему за своей партой.

– Иди к доске, Карасик, что же ты стоишь?

– Я не выучил.

– Почему?

Юрка молчал. Не хватало ещё объяснять, почему он не выучил.

– Может быть, ты болел?

Юрка молча наклонил голову, показывая: может быть, да, а может быть, и нет.

– Ну хорошо, садись, – сказал практикант, который никому не хотел причинять зла в день своего первого урока. – Тогда Сафонова.

Галка встала и набрала в грудь воздуха. Она ещё раздумывала, говорить правду или нет, но практикант сам понёсся ей навстречу:

– Ты тоже не выучила?

– Тоже.

– Почему?

Галка помедлила секунду, и этого было достаточно, чтобы бедный практикант успел вырыть на своём пути ещё одну яму.

– Говори смело, – посоветовал он. – Всегда лучше сказать правду, какой бы неприятной она ни была.

– Не хотела учить, – сказала Галка.

Волна удивлённого шёпота прокатилась по классу. Все знали, что Галка не из робких, но такого от неё никто не ожидал. Кому нужна эта правда? Правда – она единственная. А соврать можно сто раз и всё по-разному.

– То есть как не хотела? – не понял практикант. – Ты хочешь сказать, не успела или не справилась?

– Да нет, – сказала Галка. – У меня время было. Я просто не хотела.

Практикант снова схватился за свои очки. Протирая их, он растерянно поглядывал на Майю Владимировну, которая тоже была удивлена, но почему-то не вмешивалась.

– Как же можно не хотеть учиться?! – изумился практикант. – Мы все учимся. Всю жизнь.

– А я не хочу, – сказала Галка. – А захочу, тогда и буду.

– Но когда ты захочешь, может быть, будет уже поздно, – жалобно сказал практикант.

– Учиться никогда не поздно, – ответила Галка и села без разрешения.

В классе стояла совершенная тишина. Никто не шевелился, не смеялся, не сопел, не кашлял. Кое-кто даже не дышал. Неизвестно, чем бы всё это кончилось, если бы в следующую секунду не грянул звонок. Практикант надел очки, глубоко вздохнул и в ту же секунду исчез, словно растаял.

– Все выходят на перемену. Карасик, Сафонова и Барышев остаются, – сказала Майя Владимировна.

Без обычной толкотни и шума ребята вышли из класса. Все были так растеряны, что один мальчик даже уступил дорогу одной девочке.

– Ну а теперь объясните, что это значит? – спросила учительница.

– Только вы не сердитесь, Майя Владимировна, – сказала Галка. – Это вовсе не хулиганство. Просто мы так решили.

– Что вы решили?

– Не выполнять никаких приказаний.

– Кто это – мы? Ты тоже, Барышев? Ты тоже ничего не выучил?

– Ага, – откровенно сказал Славик.

– И ты, Карасик?

– Я? – спросил Юрка. – Я… Почему я?.. Я ничего… – Юрка виновато переступил с ноги на ногу и тут же получил незаметный щипок от Галки и лёгкий пинок от Славика.

Но Майя Владимировна всё же заметила раскол в рядах противника.

– А мне кажется, что Карасик не принимал таких странных решений. Ведь так, Карасик?

Юрка обдумывал ответ, и словно две чаши весов колебались перед ним. На одной чаше лежал уговор и, значит, верность, на другой лежала измена и, значит, спокойная жизнь. Неизвестно, какой бес тянул Юрку Карасика за язык, но сказал он совсем не то, что хотел.

– Принимал, – виновато сказал Юрка.

– Ну что ж, – как будто с облегчением сказала Майя Владимировна, – придётся вызывать ваших родителей.

– А родители уже знают, – сообщила Галка. – Мы их тоже не слушаемся.

В глазах Майи Владимировны появилось нечто вроде любопытства.

– Никого? Ни маму, ни папу?

– Пока только маму, – сказала Галка. – Папа ещё не знает.

– Это у вас как – на время или на всю жизнь?

– На всю жизнь.

– А у тебя, Барышев?

– Ладно, – согласился Славик, видя, что учительница как будто и не сердится, – у меня тоже на всю жизнь.

– Ну а у тебя, Карасик?

«Нужно мне это очень – на всю жизнь», – подумал Юрка, но тут же получил незаметный щипок от Славика и лёгкий пинок от Галки.

– На всю жизнь, – уныло сказал Юрка.

– Ну и прекрасно, – сказала Майя Владимировна. – Теперь я хоть знаю, с кем имею дело. Только вы смотрите: если уж решили, то не отступайте. Терпеть не могу людей, которые каждый день меняют свои решения.

Ребята молча удивились. Странно было слушать от учительницы такие слова. Если бы она рассердилась, стала грозить или влепила бы им в дневники по двойке за поведение, всё было бы понятно. А тут как раз ничего понятного не было. Скорее всего, Майя Владимировна придумала что-нибудь зловредное и просто пока не хотела об этом говорить, чтобы они ничего не знали заранее.

– А теперь вот что, – сказала Майя Владимировна совсем другим голосом. – Вы можете ходить на руках, сидеть на голове и думать ногами, если вам так хочется. Правда, у меня ещё не было таких учеников, но жизнь идёт вперёд, и всегда появляется что-то новое. Так вот, когда вы сидите на голове и думаете ногами, то от этого нет вреда никому, кроме вас самих. Но когда ваше поведение причиняет вред другим, мне это не может нравиться. Сегодня вы сорвали урок. Вы помешали своим товарищам, хотя это им очень понравилось. Но вы помешали ещё одному человеку – Вячеславу Андреевичу. Он студент. У него сегодня был зачётный урок. Из-за вас он не получит зачёта. Из института его, конечно, не отчислят, но стипендии он лишится на шесть месяцев.

– А вы скажите, что это мы виноваты, – предложил Славик.

– Кому сказать?

– Там, в институте.

– Это не поможет.

– Мы же не знали.

– От этого ему легче не станет.

– Тогда мы соберём деньги, – заявила Галка.

– Где же вы их соберёте?

– Я попрошу у мамы, Барышев тоже попросит. Ну и Карасик тоже попросит, – сказала Галка уже с сомнением.

– Ну что ж, попросите, попросите… – произнесла Майя Владимировна как-то загадочно. Она встала и уже своим обычным тоном спросила: – На следующий урок остаётесь или нет? Вы ведь теперь свободные люди…

– Посмотрим, – пробормотал Славик.

– Ну, смотрите, – согласилась Майя Владимировна и вышла из класса.

Ребята переглянулись. Поведение учительницы им не понравилось. Не было ни крика, ни шума. Их не уговаривали и не грозили, даже посоветовали не отступать, будто они придумали что-то очень нужное и полезное. Может быть, Майя Владимировна пошла прямо к директору? Но тогда бы она так и сказала. Да и не ходила она к директору, всегда сама справлялась.

– Чего это она, не поняла, что ли? – спросил Славик. – Она нам что, на уроки не ходить разрешает?

– А вот подожди ещё… Вот увидишь… – туманно сказал Юрка и набросился на Галку: – А ты за меня не говори! Деньги ещё она попросит! Проси сама, а я ничего просить не буду. Я и так, может, на тысячу наломал.

Но Галка и сама уже поняла, что сказала глупость. Как и положено в таких случаях, рассердилась она не на себя.

– Молчи уж! – сказала она. – Никто тебя ломать не заставлял. Карась невезучий!

Юрка открыл рот и стал действительно похож на карася, которого вытащили на воздух. Юрка был возмущён. Многое он хотел сказать в эту минуту. Многое, о чём успел он задуматься за свою короткую жизнь. Почему охотно бьют слабых? Почему с удовольствием смеются над чужими несчастьями? Не от этого ли родилась горькая профессия клоуна, который на всю жизнь обречён получать подзатыльники и пинки, на радость уважаемой публике?

Юрка хотел высказать все эти мысли; но мыслей было значительно больше, чем слов; слов было настолько мало, что Юрка произнёс только одно, самое главное:

– Дура! – И тут же добавил: – А я с вами больше не знаюсь.

Галка тоже открыла рот, и, наверное, Юрка услышал бы что-нибудь не менее остроумное, но дверь распахнулась, и в класс ворвались ребята. Они окружили Славика, Галку и Юрку. Они разглядывали их с удивлением и любопытством, как новеньких. Они хихикали и подталкивали друг друга, но никто не говорил ничего, словно ребята хотели сначала убедиться, что это те самые Славик, Галка и Юрка, которые затеяли такое необычное и увлекательное приключение.

– Чего вам теперь будет? – спросил наконец Сергей Кабанов, который был из породы двоечников и поэтому больше всех интересовался наказаниями.

– Ничего не будет, – ответила Галка.

– Кончай заливать, – возразил Кабанов. – Она, наверное, к директору побежала.

– А ты кончай хрюкать, Кабан, – отозвался Славик. – Никуда она не побежала.

– За Кабана – в ухо, – предупредил Кабанов, но его тут же оттеснили, потому что всем было интересно узнать, что произошло дальше.

Славик и Галка, поглядывая на насупившегося Юрку, всё рассказали.

Наступила тишина. Все думали. Все думали, что сказать по поводу такого неслыханного события.

– Вы что, чокнулись? – сказал наконец Генка Стрельцов. – Да вы знаете, что вам за это сделают?

– Ну чего?

– Да из школы выгонят!

– А мы этого не боимся, – сказала Галка. – Мы теперь никого не боимся.

– А тогда они вас… – сказал Генка и задумался. Он думал с минуту, но ничего ужаснее придумать не мог.

– Ничего ты не придумаешь, – сказала Галка. – Это ведь только кажется страшно. А когда начнёшь, то уже ничего не страшно.

– А Карась тоже с вами?

– А с кем же ещё! – заявил Славик, который в будущей тяжёлой борьбе не хотел оставаться без друга.

А Юрка Карасик и сам не знал, с кем он. Он хотел сказать «нет», но заметил вдруг, что ребята смотрят на него с интересом, что никто не смеётся дурацким смехом, и даже в слове «карась» прозвучало вдруг небывалое уважение. И Юрка не сказал «нет».

Папа Славика был человеком грозным.

Правда, на экране телевизора лицо его выглядело весёлым и добрым. Когда он читал сводку погоды, то даже голос его был таким приятным, словно он обещал зрителям, что завтра с неба будет капать не дождь, а варенье. Но Славик знал, что у папы два лица: для телевизора и для дома.

Дома папа был беспощаден и суров. Он не допустит, говорил папа, чтобы из его сына вырос слюнтяй и недоучка. А если сын не будет его слушаться, то он его заставит, он ему покажет, он его научит! Всё это папа произносил голосом неумолимым и страшным.

– Ты у меня смотри! – восклицал папа. – Я тебе не мама, я с тобой церемониться не буду!

Славик молча ждал, что будет дальше.

– Ну, что молчишь? – спрашивал папа.

– А что мне говорить?

– Но ты понял, что я тебе сказал?

– Понял.

– Ну, то-то, – говорил папа, хватал пальто и мчался на студию.

А заставлять, показывать и учить Славика приходилось маме.

Тихонько открыв дверь, Славик вошёл в квартиру и прислушался. Было тихо. На кухне, на газовой плите стояли укрытые полотенцами кастрюли с едой. Значит, мама после школы успела забежать домой, сготовить обед и умчалась на очередное собрание.

От еды Славик отказываться не собирался. Тем более что на второе были голубцы. Голубцы есть – это вам не уроки учить. Славик съел три голубца, но посуду после себя мыть не стал. Посуду мыть – это вам не голубцы есть.

Затем Славик достал из портфеля книжку, которую одолжил ему на один вечер Генка Стрельцов, и направился в комнату. Часть этой книжки он сумел прочитать на последнем уроке. Славик как раз дошёл до места, где один второклассник вступил в схватку с тремя бандитами и уже успел обезоружить двоих, но тут раздался звонок, и пришлось отрываться на самом интересном месте.

Славик открыл дверь в свою комнату и увидел папу. Тот спал на диване с учебником английского языка на груди. Лицо у папы было вполне мирное, как в телевизоре. Но не успел Славик дать задний ход, как папа шевельнулся, открыл глаза, заметил Славика, и сразу лицо его приняло домашнее выражение.

– Тебя-то я и ждал, – сказал папа и сел, спустив ноги с дивана. – А ну, говори немедленно, что это за фокусы.

– Никаких фокусов нет, – сказал Славик.

– Молчать! Отвечай как следует!

– Молчать или отвечать? – спросил Славик.

– Ну-ну, – грозно сказал папа, – ты у меня смотри! Я тебе не мама, я с тобой церемониться не буду!

– А что мне говорить?

– Сам знаешь!

– Не знаю.

– Может быть, тебе напомнить? – ещё более грозно сказал папа.

– Как хочешь.

– Хорошо, – сказал папа голосом совершенно ужасным, похожим на рычание льва. – Я тебе напомню. Но учти: теперь уже не жди никакой пощады.

Папа обождал немного, словно хотел дать Славику время опомниться и попросить пощады. Славик не попросил. Он знал: чем страшнее рычит папа, тем меньше нужно его бояться. Наверное, все силы уходили у него на рычание, а для настоящей расправы их уже не оставалось.

– Ррр… – повторил папа. – Я так и знал: ты растёшь слюнтяем и трусом! Мало того что ты хулиганишь на улице, ты ещё, как последний воришка, бегаешь от людей. Но, чёрт побери, я выбью из тебя эту трусость! Я заставлю тебя вырасти порядочным человеком! Советую задуматься над моими словами.

Славик задумался. Нетрудно было сообразить, что папины обвинения сильно отличались от маминых. Мама хотела, чтобы сын вообще не бил стёкол и не сшибал с ног прохожих. Папа, очевидно, допускал, что такое может случиться, но при этом требовал, чтобы сын не убегал от расплаты.

– А ты сам бы не убежал? – спросил Славик.

– Никогда! – с гордостью заявил папа. – Не думай, что я в детстве был таким уж тихим ребёнком… Я тоже позволял себе иногда… гм… пошалить. Но я всегда… Я хочу сказать: никогда не пытался… гм… Короче говоря, ты понял меня?

– А я бы тоже не убегал, если бы знал, что она меня видела, – сказал Славик.

– Кто видел?

– Продавщица.

– Какая продавщица?

– Которая в тебя влюбилась.

– Что?! – загремел папа. – Что ещё за новости! Откуда ты взял эту глупость?!

– Никакая не глупость, – сказал Славик. – Про это все знают. Когда ты мимо магазина идёшь, она всегда на тебя смотрит как дурочка.

– Бред какой-то! – возмутился папа. – Кто тебе сказал такую чушь?

– Не чушь, – продолжал Славик стоять на своём. – У неё за стеклом твоя фотография.

– За каким стеклом?

– На витрине, где колбаса лежит. Она обратной стороной приклеена – днём не разобрать. А вечером, когда за прилавком свет горит, она просвечивает.

– Это какая-то чепуха, – сказал папа и задумался. По лицу его было видно, что он недоволен. Непонятно только, чем недоволен. Тем, что фотография вообще висела в магазине, или тем, что была она в колбасном отделе, а не в каком-нибудь другом. Впрочем, всё это для Славки было не важно. Важно было, что приближалось время папе идти на студию, а разговор ещё не дошёл до главного.

– Но откуда она могла взять мою фотографию? – недоумевал папа. – Я не актёр, а только диктор, и мои фотографии не продаются в киосках!

– Мама тоже так говорила, – сообщил Славик.

– Что?! – закричал папа, но в то же мгновение успокоился и сказал спокойным дикторским голосом: – Славик, ты, может быть, иногда и позволяешь себе некоторые… гм… глупости… Но я всегда знал, что ты мужик откровенный. Скажи мне, что говорила мама?

– Она сначала тоже говорила: «Откуда там его фотография?»

– А ты что ответил?

– А она не мне говорила, а по телефону.

– Кому?

– Какой-то своей знакомой, – ответил Славик, отметив про себя, что на этот раз никто ему не сказал о том, как нехорошо подслушивать.

– Только этого не хватало! – возмутился папа. – А что она ещё говорила?

– А ещё говорила, что она была в магазине и всё рассмотрела.

– Что же она там рассмотрела?

– Фотография вырезана из телевизионной программы. Помнишь, там тебя печатали?

Папа вздохнул с облегчением. С лица его сошло телевизионное выражение и появилось домашнее. Он сурово взглянул на Славика и прорычал:

– Я-то помню! А вот ты помнишь, что подслушивать чужой разговор бессовестно?

– Ты же сам меня спрашивал.

– Ты не вали с больной головы на здоровую! Я тебя спрашивал про твои фокусы. А ты мне морочишь голову с какой-то продавщицей!

– Так это она адрес сказала, где ты живёшь. Я бы и не убегал, если бы знал, что она скажет. Чего убегать, если всё равно домой придут?

– Кому сказала? При чём тут мой адрес?

– А этому дяденьке, у которого я стекло разбил.

– Откуда же она мой адрес узнала?

– Мама тоже так говорила.

– Когда говорила?

– Вчера вечером. По телефону.

Папа схватился за голову и зашагал по комнате. Он дважды прошёл из угла в угол, остановился у окна, побарабанил пальцами по подоконнику и повернулся к Славику с таким видом, словно готов был разорвать его на куски.

– А что она ещё говорила?! – рявкнул папа.

– Сначала она говорила про адрес. Потом оказалось, что продавщица не адрес сказала, а только фамилию. Адрес они на студии узнали, когда туда позвонили.

– Значит, ты снова подслушивал! – загремел папа. – Да ещё теперь на студии станет известно про твои фокусы. Ты знаешь, что я с тобой сделаю?!

Этого Славик не знал. Зато он знал, что папино время подходит к концу. Он взглянул на часы. Перехватив взгляд, папа посмотрел туда же. Стрелка приближалась к четырём. Пора было бежать на студию. На воспитание сына оставалось всего лишь минуты три, и папа решил уложиться в оставшееся время.

– Ты на самом деле отказываешься нам подчиняться?! – крикнул он, пытаясь засунуть ноги в ботинки.

– Да, – ответил Славик.

– Ерунда! Я из тебя вытряхну эту дурь! – сказал папа и заметался по комнате в поисках пиджака. – А ну, подойди ко мне.

Подойти к папе было довольно трудно, ибо он всё время бегал по комнате. Славик сказал:

– Не подойду.

– Нет, подойдёшь!

– Нет, не подойду!

Папа снова взглянул на часы. Оставалось ещё полторы минуты. Папа лихорадочно думал, что бы ещё приказать сыну.

– Немедленно марш на кухню! – крикнул папа, натягивая пиджак.

– Зачем? – спросил Славик.

– Принеси мне стакан воды!

– Не принесу! – сказал Славик.

– Включи свет!

– Не включу!

– Телевизор!

– Нет!

– Приёмник!

– Нет!

– Вот чёрт! Пропади ты пропадом! – крикнул папа уже не Славику, а галстуку, который никак не хотел завязываться.

– Не пропаду! – храбро ответил Славик, и в это время часы на стене начали бить свои законные четыре удара.

– Ты у меня смотри! – воскликнул папа, выскакивая в переднюю. – Я тебе не мама, я с тобой церемониться не буду!

Славик вышел за ним следом. Папа пытался надеть пальто, не снимая его с вешалки. Это ему не удавалось. Папа боролся с пальто и рычал:

– Ну что молчишь?!

– А что мне говорить? – спросил Славик.

– Но ты понял, что я тебе сказал?

– Понял.

– Вот то-то! – крикнул папа, дёрнул пальто и оторвал вешалку. Надевая пальто на ходу, папа открыл дверь и выскочил наружу.

– Смотри у меня! Я тебе не мама! – донеслось до Славика уже с лестницы, и на сегодня всё кончилось.

А через час Славик снова встретился с папой. Тот глянул на него с голубого экрана, улыбнулся ему и сказал приятным дикторским голосом:

– Добрый вечер, товарищи. Студия телевидения начинает свои вечерние передачи.

Галкина мама немного преувеличивала, когда сказала, что папа «очень» расстроился из-за часов. «Очень» папа никогда не расстраивался. Это бывает только с нервными людьми. Но нервным людям не доверяют водить пассажирские самолёты. Даже грузовые и то не доверяют. А Галкин папа водил четырёхмоторный Ил-18. Иногда он улетал на сутки, а иногда и на несколько дней. Из дальних рейсов папа привозил подарки, от которых в школе завистники слезами плакали. За один только зуб кашалота Серёга Кабанов предлагал Галке велосипед без заднего колеса и почти новенький скелет лягушки.

Зуб лежал на Галкином столе. Прекрасный, желтоватый, громадный зуб. Нормальному человеку одного такого зуба на всю бы жизнь хватило. Но это было ещё не всё. Там же стояла стеклянная банка с заспиртованным осьминогом, самым настоящим, только очень маленьким.

За осьминога Галке ничего не давали. Все понимали, что он просто бесценный. За него можно было отдать всю школу вместе с учителями, а может быть, и с самим директором.

Вот почему Галке нравились дальние рейсы.

А маме эти рейсы не нравились, хотя она тоже получала подарки. Мама хотела, чтобы в доме было поменьше подарков и побольше папы.

Но сегодня Галка не ждала никаких подарков. И от этого ей было даже немного легче. Отец ей ничего, и она ему ничего. Или, как бы это лучше сказать: он ей ничего, а она ему чего… В общем, так: Галка без подарка, а отец без часов.

Когда Галка пришла домой, папы ещё не было. Мама вышла ей навстречу, грустно взглянула на неё, сказала: «Еда в кухне, на столе» – и ушла в свою комнату.

Галка возила ложкой в тарелке с домашней лапшой, и мысли её тоже были тягучие и скучные, как лапша. Мама ходит расстроенная. В квартире тихо и как-то уныло. Скоро приедет папа. Мама сразу ему пожалуется. И в квартире опять будет тихо. И папа снова улетит в рейс…

И Галке уже начало казаться, что зря она затеяла всю эту историю. Но тут она вспомнила, с каким восторгом смотрели на неё в школе ребята, когда она храбро разговаривала с практикантом, и ей стало легче.

Но сразу же она снова подумала о маме, и ей стало тяжелее.

Тогда она стала думать о Славике и Юрке, которых она так здорово выручила, и ей опять стало легче.

Так она сидела за столом, неохотно ела лапшу, думала то о ребятах, то о себе, то о маме, и ей становилось то легче, то тяжелее.

Когда раздался звонок, Галка не побежала папе навстречу, как обычно, а осталась сидеть за столом.

Послышались торопливые мамины шаги. Щёлкнул замок. По очереди чмокнули два поцелуя.

– Всё хорошо? – спросила мама.

– Как обычно, – ответил папа. – Галка дома?

– Дома, – сказала мама и вздохнула.

– Что-нибудь случилось? – спросил папа и тут же вспомнил: – Ах да, часы. Жалко, конечно. Ну, ты не расстраивайся. Ведь не нарочно она это сделала.

– Мне с тобой нужно поговорить, – шёпотом сказала мама. – Идём в комнату.

Снова стало тихо. За закрытой дверью, словно вдалеке, шелестел мамин голос. Папа молчал. Потом послышался его голос:

– Это несерьёзно.

Мама в ответ опять зашелестела что-то быстро и настойчиво. Папа сказал:

– Ну хорошо, давай её сюда.

Мама вышла в коридор и, не заглядывая в кухню, позвала Галку.

Папа сидел на тахте, на нормальной тахте, но она казалась маленькой, почти кукольной по сравнению с папой. Мама села рядом с ним, сложила на коленях руки и сразу тоже стала маленькой, словно внезапно превратилась в девочку.

– Здравствуй, – сказал папа.

– Здравствуй, как прошёл полёт?

– Нормально. А как у тебя дела?

– Нормально.

Уголки папиных губ дрогнули, и лицо его сразу стало таким знакомым, домашним, таким папиным, что Галке захотелось броситься к нему, обнять, извиниться или сделать ещё что-нибудь, отчего всё станет по-прежнему. Так бы оно, возможно, и случилось. Но рядом сидела мама. Она смотрела на Галку трагическим взглядом. Она была сейчас совсем не такой, как папа. И перед ней почему-то извиняться не хотелось. Галка осталась на месте.

– Ну вот что, – сказал папа. – Часы мы вспоминать не будем. Мама мне всё рассказала. Бывает и на старуху проруха, а ты у нас пока не совсем старая. Часы, конечно, жалко: с ними ещё мой прадед по морям плавал. Прадеда они пережили, деда пережили, отца пережили, меня уж не переживут. Может, оно и к лучшему… Но вот мама мне сказала, что ты тут бунт устроила?

– Я бунт не устраивала.

– Ну вот, – папа обернулся к маме, – я же говорил.

– Галочка, – сказала мама, – вчера ты мне заявила, что отказываешься меня слушаться. Неужели ты будешь это отрицать?

– Я не отрицаю.

– Значит, это правда? – спросил папа.

– Правда.

– Ну так это и называется бунт. А зачем тебе это нужно?

Галка промолчала.

– Чего ты требуешь? Ведь просто так никто не бунтует.

– Она сама не знает, что ей нужно, – сказала мама. – Она хочет, чтобы перед ней на цыпочках ходили.

– Это мы с тобой так думаем, – сказал папа, – а интересно, что она думает. Или, может, вообще всё это чепуха и разговора не стоит, а, Галка?

Папа говорил спокойно и дружелюбно, как всегда. А Галке было не по себе. Не то чтобы она чувствовала себя глупой, но умной тоже не чувствовала.

– Ну ладно, – сказал папа, – что было, то прошло.

– Но она отказывается делать уроки! – воскликнула мама.

– А это почему? – спросил папа. – Не хочешь нас слушаться – не слушайся, пожалуйста…

– Что ты говоришь! – Мама от волнения даже привстала.

– А что, – сказал папа. – Даже интересно посмотреть, что из этого получится. Только не понимаю, при чём тут уроки. Уроки ведь от нас не зависят, они сами по себе, а, Галка?

Самое неприятное для Галки было в том, что папа не удивлялся. Он даже как будто соглашался с тем, что Галка может поступать, как ей вздумается. Только он хотел понять – зачем? И на этот вопрос нужно либо ответить, либо просто признаться, что всё это глупость. Но признаваться в своих глупостях не так-то легко. Пожалуй, даже трудно. А иногда и вовсе невозможно.

– А мы так договорились, – сказала Галка. – И я не хочу быть обманщицей. Это нечестно.

– Вы договорились не делать уроки, никого не слушать и вообще вести себя так, как вам хочется? – спросил папа.

– Да.

– А с кем, если не секрет, ты договорилась?

– С Барышевым и Карасиком.

– Ну, тогда понятно, – сказал папа. – Если договорились – ничего не поделаешь. А как у них, получается?

Папа говорил серьёзно. Так серьёзно, как говорят люди, когда они изо всех сил сдерживаются, чтобы не рассмеяться. Галке это не нравилось. Выходило, будто они со Славиком и Юркой затеяли такую чепуху, на которую и сердиться не стоило. Если бы не мама, то Галке было бы совсем худо. Но мама вела себя так, как надо. Она вздыхала, покачивала головой, и в глазах её было недоумение и даже страх.

– У них получается, и у меня получается, – сказала Галка.

– Но зачем вам это нужно? – не выдержала мама.

– А ты знаешь, это не всегда легко объяснить, – сказал папа, и в голосе его звучало сочувствие к нелёгкой Галкиной доле. – Мы спрашиваем её одну, а ей, оказывается, приходится отвечать за троих. Когда уговариваются трое, да ещё на такое серьёзное дело, да ещё у них получается – тут и отступать как-то неловко. Верно, Галка?

Галка промолчала. Не хватало ещё поддакивать, если над тобой посмеиваются. Может быть, правда, и не посмеиваются, но уж лучше думать, что так оно и есть. Ведь по лицу папы угадать ничего не возможно. Но лучше думать про худшее. Тогда и жить легче. Тогда и вина меньше, а может быть, и нет её вовсе.

– Мы вот тоже уговорились, – продолжал папа, – весь экипаж – задание выполнять только на отлично. Пока получается. А если хоть один раз выйдет не отлично, а просто хорошо – ведь смеяться будут. Скажут: «Обещание берёте, а не выполняете». Тут уж волей-неволей тяни на отлично.

– Не смешивай понятия, – строго сказала мама. – Вы уговариваетесь на хорошее дело…

– А они на плохое, – возразил папа. – Над нами будут смеяться, если у нас хуже получится, а над ними – если лучше.

При этих словах папа подмигнул маме левым, ближним к ней глазом. Но глаз этот был ближним и к Галке. Она заметила отцовские фокусы. А мама заметила, что Галка заметила, и сказала неумолимым и обиженным голосом:

– Я не вижу здесь повода для шуток.

– Я не шучу, – ответил папа. – Я просто уважаю чужие уговоры. А теперь я хотел бы пообедать.

Мама поднялась с обиженным видом. Она выпрямилась и зашагала к двери, неприступная, словно солдат на параде.

Из кухни послышалось звяканье посуды.

Папа снял свой форменный китель, повесил его в шкаф. Пока он пристраивал китель на плечики, Галка осторожно переступила с ноги на ногу. Пол скрипнул, и лицо Галки стало виноватым, словно она сделала что-то недозволенное.

– А всё же что произошло с часами? – спросил папа, не оборачиваясь.

– Сварила, – ответила Галка быстро – она ждала этого вопроса.

Как всегда, папе не потребовалось ничего объяснять. Он всё понял сразу.

– Вкрутую? – спросил он серьёзно.

– Хотела всмятку.

– Понятно, – сказал папа. – А потом решила: семь бед – один ответ? Так?

– А что?

– А ничего, – сказал папа. – Только мама, по-моему, очень расстроена.

– И я тоже расстроена.

– Ещё бы, – согласился папа. – Но ведь мама-то совсем ни при чём. Стоит ли её наказывать?

Галка вздохнула, но решила промолчать. Отступать вот так, сразу, ей не хотелось.

– Еда на столе, – донеслось из кухни.

– Ты обедала? – спросил папа.

– Обедала.

– Может, ещё раз, за компанию?

– Я обедала, – повторила Галка, злясь на себя за то, что ей хочется быть суровой.

Папа вышел из комнаты.

Некоторое время из кухни доносились только «обеденные» звуки: то ложка звякнет о тарелку, то кастрюля грохнет о плиту. Но вот послышался приглушённый мамин голос. Она говорила быстро и длинно. Папа отвечал спокойно и коротко, но слов разобрать было невозможно.

Галка прокралась в коридор.

– Я тебя не понимаю, – услышала она мамин голос. – Ты ведёшь себя так, словно это не твой ребёнок.

– А как я должен себя вести? – спросил папа.

– Нужно что-нибудь с ней сделать.

– Что?

– Я не знаю, но меня очень волнует её теперешнее поведение. Конечно, если тебе безразлично…

– Мне не безразлично. Просто я не вижу повода для паники. Эта забава быстро ей надоест. Главное, чтобы она сама убедилась, что это бессмысленно.

– А я вижу повод для паники, – сказала мама. – Ты посмотри, как она изменилась. У неё почти не осталось подруг. Всё время носится с мальчишками. Я не удивлюсь, если узнаю, что она гоняет с ними футбольный мяч.

– Чем же тебе не нравятся мальчишки?

– Не знаю, – сказала мама. – Но я знаю, что она моя дочь. Она девочка, а не мальчишка. Она должна следить за собой, а не приходить домой с изодранными коленками. Должна она, в конце концов, быть в какой-то мере женственной?

«Ого!» – подумала Галка. Мамины слова о женственности чрезвычайно её заинтересовали. Галка продвинулась поближе к кухне, но в это время мама встала и закрыла дверь.

«На самом интересном месте», – отметила про себя Галка и принялась размышлять о том, женственная она или нет. Решить это оказалось не так просто.

Галка вернулась в комнату и встала перед зеркалом. Там отразилась длинноногая девчонка в школьном коричневом платье. На ногах этой девчонки были чулки, и никаких царапин на коленках не было видно. «Кажется, женственная», – подумала Галка.

Она раскинула руки в стороны и повернулась на одной ноге, словно балерина. Она улыбнулась своему отражению и увидела синие от чернил зубы. «Неужели не женственная?» Галка крутнулась ещё раз. Длинная коса, которой так гордилась мама, хлестнула Галку по лицу. Галка ухватила косу за хвост, обернула её вокруг шеи. Получился меховой воротник. «Нет, всё-таки женственная!» – решила Галка и быстро отошла от зеркала, чтобы ещё раз не передумать.

Женственной походкой приблизилась Галка к кухонной двери и приложила к ней своё женственное ухо. Говорили уже не о ней.

– Конечно, разве ты можешь понять, что такое быть женой лётчика, – сказала мама.

– Не могу, никогда не был замужем. – По тону отца Галка поняла, что он улыбается.

– Оставь свои авиационные шутки, – сказала мама. – Конечно, не тебе приходится сидеть дома одному и ждать. По два дня ждать, по пять дней…

– И по неделе, если погода нелётная, – уточнил папа.

– Да, и по неделе!

– Может быть, мы прекратим этот разговор? – спросил папа. – Мне ещё далеко до пенсии.

– А мне надоело всё время ждать!

– Есть выход, – сказал папа.

– Не вижу.

– Поступай на работу.

– Вот как! По-твоему, я бездельничаю?

– Я этого не говорил. Я знаю, что дома работы хватает. Но если тебе надоело сидеть дома, выход только один.

– Конечно, ты всегда прав, а я всегда виновата.

– Но я же тебя ни в чём не обвиняю, – сказал папа спокойно.

– Не кричи на меня! – немедленно отозвалась мама.

В кухне стало тихо. Там над чем-то задумались. Задумалась и Галка. Когда говорила мама, Галка была за маму. Когда папа ей отвечал, Галка была за папу. Они оба были правы и всё же ссорились, и Галка понимала, что эта негромкая ссора началась из-за неё.

Послышался звук отодвигаемой табуретки. Галка неженственно метнулась в коридор и застыла у двери.

Из кухни вышел папа. Он направился в комнату, достал из шкафа китель и надел его. Затем взял свой портфель, вышел в коридор, и в этот момент из кухни выглянула мама. Лицо у неё было растерянное.

– Ты уже уходишь? – косясь на Галку, спросила она фальшивым голосом.

– Я совсем забыл: у нас сегодня собрание, – ответил папа голосом не менее фальшивым.

– Постарайся долго не задерживаться, – сказала мама голосом фальшивым до предела и удалилась в спальню.

Папа, без обычной улыбки, кивнул Галке и захлопнул за собой дверь. Галка осталась одна в пустом коридоре. Она уже жалела, что подслушала разговор на кухне. Лучше бы она ничего не знала. И тогда ей не было бы неловко за родителей, которые только что не очень умело делали вид, будто ничего не случилось.

А ещё больше ей было неловко за себя, ибо она понимала, что это она заставила их разговаривать фальшивыми голосами.

Второй день Юрка Карасик спасался у бабушки. Это были очень длинные дни. Он слонялся по комнате или подолгу стоял у окна, разглядывая улицу. Ему не хотелось ни читать, ни слушать радио. Не хотелось ни есть, ни гулять. Он маялся, и, глядя на него, маялась бабушка.

У бабушки был аквариум. Там плавали золотые рыбки. Но это были не те рыбки, которые могли совершить чудо, хотя Юрка и пробовал с ними договориться. Беззвучно шевеля губами, притворяясь сам перед собой, будто шутит, он попросил у них пылесос, зеркало, часы и приёмник. Но рыбки ничего не хотели знать. Они плавали у поверхности, беззвучно разевали рты, глотая пузырьки воздуха, и ни одна из них не заговорила человеческим голосом.

– Ты чего там гримасничаешь? – спросила бабушка.

– Я не гримасничаю.

– Ох, шёл бы ты лучше домой. И у меня, на тебя глядя, душа болит, и мать неспокойна. Вчера – уж ты спать лёг – звонила. Кричит на меня, говорит – я тебя укрываю.

– Разве она на тебя тоже кричит? – спросил Юрка. – Ведь ты ей мама.

– Так и что же, что мама. Тебе она тоже мама, а ей от тебя – одно горе. Ты её обижаешь, а она меня. Нынче дети умней отца с матерью. А я, когда росла, не то что кричать, пискнуть не смела. Нас у отца, твоего прадеда, было двенадцать человек. Я – старшая, мне больше всех и доставалось.

– А за что? – спросил Юрка.

– А за всё. Помню, один раз материны туфли надела, уж так мне хотелось по деревне в новых туфлях пройтись… И ведь даже не запачкала их, не испортила… Домой вернулась, а меня отец как начал с руки на руку перекладывать: то по одному уху, то по другому, я и качаюсь, словно маятник. А убежать или, там, спрятаться – избави бог! Да и куда убежишь?

– В детский дом! – сказал Юрка, удивляясь бабушкиной недогадливости.

– Не было тогда детских домов. Да и обычая бегать не было. Бьют – терпи. У нас в роду все битые, один ты небитый растёшь.

– Ну да, – возразил Юрка, – она меня всегда по затылку бьёт.

– Это не бьёт, а считай – гладит.

– И ты маму била?

– А тебе зачем знать?! – рассердилась бабушка. – Давно было. Не помню. А била, так за дело. Иди лучше погуляй, чем вопросничать.

– Не хочется.

– С Фоксиком пойди, сосед просил, он сегодня за город уехал. Ты иди в садик, а я к маме схожу. Без телефона мы с ней лучше поладим.

Пока бабушка одевалась, Юрка пошёл на кухню за Фоксиком. Тот лежал под столом, положив голову на передние лапы, и смотрел на Юрку грустными чёрными глазками. Короткий хвост Фоксика чуть дрогнул в знак того, что он узнал Юрку. Маленький, с курчавой шерстью, задумчивый и смирный на вид, Фоксик был похож на игрушечного. Но это только на вид. Внутри Фоксика сидел настоящий чёрт. Когда он выходил во двор, то кошки разбегались от него с такой поспешностью, словно он был начинён динамитом. Большие собаки, услышав предостерегающее ворчание Фоксика, не торопились подойти поближе к нему для знакомства. Он не боялся ни собак, ни автомашин, ни трамваев. Не боялся он и людей, но терпел их присутствие, если они не лезли к нему со своими ласками. Люди обижались на это – и совершенно напрасно. Будь они на месте Фоксика, им бы тоже не понравилось, если бы каждый прохожий старался их погладить. Фокстерьер ведь не кошка. И если у людей не хватает понятия отличить фокса от кошки, то и нечего приставать со своими нежностями.

К Юрке Фоксик относился неплохо по двум причинам: Юрка охотно играл с ним в прятки; от Юрки не пахло табаком, вином, одеколоном, сапожной ваксой и прочими совершенно невыносимыми для Фоксика запахами.

– Фоксик, гулять пойдёшь? – спросил Юрка.

Фоксик поднялся, неторопливо, с достоинством потянулся и внимательно посмотрел Юрке в глаза, проверяя, не шутка ли это.

– Гулять! – повторил Юрка.

Фоксик прошёл в переднюю и уселся возле гвоздя, на котором висели его поводок и ошейник. Он терпеливо ждал, пока Юрка застегнёт пряжку ошейника и пристегнёт поводок.

– Ты его не спускай, – посоветовала бабушка. – Он хоть и мал, а такой скандал может учинить – не обрадуешься. И по улицам не ходи, иди сразу в садик.

Но Юрка не пошёл в садик. Сдерживая на поводке Фоксика, рвавшегося во все подворотни в поисках кошек, Юрка тайком шёл за бабушкой. Зачем он так делал – и сам не знал. Он проводил бабушку до своей парадной, забежал во двор и увидел, как в окнах их комнаты зажёгся свет. Значит, мама была дома. Почему-то Юрке стало от этого веселее. Он постоял ещё немного во дворе и побежал в садик.

Несмотря на запрещение, Юрка спустил Фоксика с поводка, как только они оказались в дальнем углу. Это был тот самый угол, где стояла с веслом одноногая и одноухая женщина. Туда редко заглядывали люди, и Фоксик мог носиться здесь сколько угодно, распутывая кошачьи и собачьи следы.

Юрка нашёл палку, и они с Фоксиком принялись играть в игру, которая одинаково нравится и собакам и людям. Юрка швырял палку подальше, а Фоксик приносил её и клал к Юркиным ногам. Юрка смотрел на игру с человечьей точки зрения. Ему было приятно, что у него такой умный пёс. Фоксик смотрел на всё глазами собаки. Ему тоже было приятно, что у него такой умный хозяин. Они оба были довольны друг другом.

Внезапно Фоксик насторожился. Принеся палку, он не подал её Юрке, а улёгся на неё и придавил передними лапами. Юрка взглянул туда, куда смотрел Фоксик. Он увидел двух женщин, а впереди них, гордо вскинув рыжие лисьи морды, выступали две большие овчарки колли. Всё это выглядело так торжественно, что Юрка почувствовал себя совсем ничтожным со своим маленьким фоксом.

Колли увидели фокса, напряглись и загарцевали, натягивая поводки. Но женщины, увлечённые разговором, ничего ещё не заметили.

Где-то в глубине маленького курчавого тела фокса родился стонущий звук. Фокс изнывал от желания вступить в бой. Ему так редко приходилось драться, что было бы просто глупо упустить такой исключительный случай. Но под передними лапами фокса лежала палка. Он не раздумывал бы ни секунды, не будь этой палки, которую нельзя оставлять без присмотра. Но он понимал, что невозможно драться с палкой в зубах, и потому стонал, как в бессилии стонет боец, у которого связаны руки. Юрка пристегнул поводок. Фокс даже не шелохнулся. Он смотрел на овчарок, и глаза его, казалось, молили, чтобы те подошли поближе. Овчарки заскулили и рванулись к фоксу, и тут женщины заметили Юрку.

– Какой славный фокстерьер, – сказала одна из женщин. – Просто прелесть. Кто мать?

Юрка немного удивился, но ответил:

– Моя мама работает в парикмахерской.

Женщина засмеялась.

– Я не про твоих родителей спрашиваю. У твоего фокстерьера должна быть родословная. Есть у него родословная?

– Есть, – сказал Юрка, хотя и не знал, что такое родословная. У Фоксика было всё, что нужно, – в этом Юрка не сомневался.

– А может быть, он беспородный? – сказала вторая женщина.

– Нет, – возразила первая, – посмотрите на морду. Настоящий фокс. А какие уши! – Она протянула руку, словно хотела дотронуться до ушей. Её колли тут же рванулся к Фоксику. И Фоксик не выдержал.

Бедняга-колли не успел ничего понять. Песок, вырвавшийся из-под ног Фоксика, хлестнул Юрку по ногам, поводок лопнул, и колли увидел на своём левом боку фокса ещё прежде, чем ощутил боль от укуса. Колли завертелся на месте, пытаясь стряхнуть врага, но когда это ему удалось, он тут же обнаружил фокса на правом боку. Колли взвыл от негодования. Женщины разом закричали. Второй колли, рыча, бросился на помощь своему приятелю. И только Фоксик не издал ни звука. Рот его был забит чужой шерстью, он занимался делом и разговаривать ему было некогда.

Рычащий, хрипящий бело-рыжий клубок покатился по дорожке. Потом от него отделилось что-то белое, а когда он совсем распался, то обнаружилось, что Фоксик стоит в стороне, а два рыжих приятеля грызут друг друга.

Юрка бросился к Фоксику, чтобы оттащить его подальше, но Фоксик наморщил нос и показал маленькие белые зубы.

«Ррр… – сказал он. – Теперь не лезь! Разве не видишь, что не всё ещё кончено».

Женщины суетливо бегали вокруг собак, пытаясь поймать их за ошейники и растащить в стороны. Они кричали «назад» и «ко мне», но колли не слушали их и грызлись с таким ожесточением, словно ненавидели друг друга уже тысячи лет.

Наконец одной из женщин удалось оттащить своего пса. Второй тут же вскочил на ноги, и оба они, сразу остыв, смотрели друг на друга с недоумением.

«Так это ты?! – спрашивал, казалось, один. – Так это мы с тобой дрались?»

«Я и сам удивляюсь! – отвечал другой. – Из-за чего же всё это вышло?»

Но Фоксик, который прекрасно помнил, из-за чего всё вышло, ещё не считал дело законченным. В три прыжка набрав скорость, как маленький истребитель, он взвился в воздух и снова повис на боку второго колли. И тут произошло чудо, если, конечно, считать чудом победу мужества над силой. Колли несколько раз волчком повернулся на месте, взвыл и бросился прочь, унося на себе Фоксика. Размахивая поводком, за ним побежала хозяйка.

Юрка стоял в растерянности. Ещё несколько секунд назад он думал только о Фоксике, о том, чтобы тот хотя бы остался жив. Но сейчас, глядя на клочья рыжей шерсти, свисавшие с бока овчарки, Юрка по привычке чувствовал себя виноватым. Вместо того чтобы бежать за Фоксиком, он стоял и покорно слушал хозяйку второго колли.

– Ты зачем водишь собаку без намордника! – кричала она. – Разве ты не знаешь, что это запрещается?!

– Ваша тоже без намордника… – попытался возразить Юрка.

– Наши ещё в жизни никого не тронули! А твоего бандита нужно в клетке держать! Вот сейчас позову милиционера, и тебя оштрафуют!

Женщина ругала Юрку, размахивая свободной рукой. Другой рукой она удерживала колли, который хрипел и извивался в своём ошейнике, стараясь дотянуться до Юрки. А Юрка стоял съёжившись и боялся пошевельнуться, потому что уже ясно представлял себе, как здоровенные клыки овчарки впиваются в его ногу.

В это время на аллее появился парень. Ещё издали он увидел испуганного мальчишку, рассерженную женщину и большую собаку, которая рвалась к мальчишке изо всех сил.

Парень прибавил шагу. Он аккуратно обошёл собаку, встал рядом с Юркой и спросил женщину:

– Что случилось?

Колли, перед которым стояли уже два врага, заметался ещё яростнее.

– Вы возьмите его двумя руками, а то сорвётся, – предупредил парень.

– Он ещё в жизни никого не тронул!

– Мне не хочется быть первым, – сказал парень. – Так что же случилось?

– А случилось то, что его теперь нужно на прививки водить! – раздражённо сказала женщина, показывая на колли.

– А при чём тут мальчик?

Женщина взглянула на Юрку, и в глазах её появилось тоскливое выражение человека, которому не дали доругаться.

– А, да что вы понимаете… – сказала она, повернулась и пошла по дорожке к выходу. Она прошла несколько шагов и вдруг стегнула своего колли концом поводка по спине и проговорила чуть ли не со слезами: – А ты, дурак, не лезь к фокстерьерам! Не лезь никогда больше!

Колли заложил уши и, виновато поглядывая на хозяйку, затрусил с ней рядом.

– Кажется, была драка, – понял парень. – А где фокстерьер?

Только сейчас Юрка сообразил, что Фоксика нет и что если он пропадёт, то Юрке не расплатиться с бабушкиным соседом до конца жизни. Но едва он успел так подумать, как увидел Фоксика, который неторопливо, с видом победителя возвращался обратно. Не обращая внимания на парня, Фоксик подошёл к палке и улёгся на неё. Весь вид его говорил о том, что случившемуся он не придаёт никакого значения, что гонять овчарок для него привычное дело, а вот что палка цела – это хорошо, потому что это было его главной заботой.

– Всё ясно, – сказал парень, – только неясно, как ему удалось справиться с таким зверем.

– С двумя! – гордо сказал Юрка. – Тут было две таких собаки.

Похвалить собаку – всё равно что похвалить её хозяина. Юрка готов был разделить с Фоксиком его славу. Он уже собрался рассказать парню всё с самого начала, но тот внимательно оглядел его и сказал:

– А ведь я тебя знаю.

Тогда и Юрка вгляделся в него и узнал практиканта, который вёл урок у них в классе.

– Ты – Карасик, – сказал парень.

– Нет, это не я, – быстро ответил Юрка. Он всегда боялся разговаривать с людьми, перед которыми чувствовал себя виноватым.

– Ну, как хочешь. – Парень медленно, будто с сожалением повернулся и пошёл прочь. Что-то было несчастливое в этом парне, как и в самом Юрке. Юрка не мог понять что, но это было.

– Подождите! – крикнул Юрка. – Я Карасик.

Парень вернулся и встал рядом. Он улыбнулся, но как-то невесело, и Юрка вдруг ощутил, что между ними протянулась какая-то ниточка, что теперь они уже не могут разойтись просто так, а должны поговорить о чём-то очень важном для них обоих.

– Эх и здорово они дрались, – неуверенно сказал Юрка и понял, что говорит не то.

– Расскажи, – согласился практикант, но видно было, что думает он сейчас совсем не о собачьей драке.

– Да нет, это я так… – сказал Юрка. – Всё равно собака не моя. Я просто с ней гуляю.

– Соседская?

– Не наших соседей, а бабушкиных. Я сейчас у бабушки живу.

– А родители что, уехали?

– У меня нет родителей.

– Как это нет?

– Мама есть, а папы нет.

– Умер?

Когда кто-нибудь узнавал, что у Юрки нет папы, то прежде всего ему приходило в голову, что тот умер. Мама всегда говорила Юрке, чтобы он так и отвечал: да, умер. Но Юрка чувствовал себя виноватым перед практикантом, и говорить неправду сейчас ему не хотелось. Он сказал:

– Нет, он нас бросил.

После этих слов практикант смутился и перестал задавать вопросы. Склонив голову набок, он принялся внимательно разглядывать Фоксика. Затем взгляд его остановился на одноногой статуе. Он улыбнулся, но опять как-то грустно.

– Забавная фигура, – сказал он. – Интересно, как она умудрилась потерять ногу?

И опять Юрке не захотелось врать. Сознательно отдавая себя в руки этого человека, он сказал правду:

– Она не потеряла, я её сам сломал.

Практикант не удивился. Он поверил сразу, и в том заключалось самое приятное для Юрки. Ведь не так уж и часто к Юрке относились серьёзно.

– А зачем? – спросил практикант.

– Я не нарочно. Просто я невезучий. Я до неё только дотронулся, а она отвалилась.

Практикант понимающе кивнул.

– Это бывает, – сказал он. – Только почему мы стоим? Давай посидим на скамейке.

Они сели на скамью. Фоксик перенёс к Юркиным ногам палку и снова улёгся на неё.

– Значит, ты невезучий? – задумчиво сказал практикант. – Я и не знал, что бывают невезучие дети. Я думал, это случается только со взрослыми.

– Ещё как бывает, – сообщил Юрка. – А ещё хуже, если не везёт, а другие смеются. Ну чего тут смешного? Если бы с ними так…

– Смешного мало, – согласился практикант. – Тебя как зовут?

– Юра.

– Меня – Вячеслав.

– Я помню, – сказал Юрка. – Вячеслав Андреевич – нам Майя Владимировна говорила.

– Попало вам тогда за урок?

– Не очень. А у вас деньги отобрали?

– Какие деньги?

– Стипендию. Нам Майя Владимировна говорила…

– Ах вот оно что… Насчёт стипендии не знаю. Если разрешат ещё один зачётный урок… Если он опять не сорвётся… Тут много всяких «если». Ты мне лучше расскажи, вы тогда нарочно всё подготовили?

– Что подготовили?

– Ну, фамилии звериные… Отвечать отказывались. Зачем у вас всё это было? Ты понимаешь – мне очень важно знать… Я понимаю: если учитель чувствует себя неуверенно, ребята сразу замечают. А я тогда немного растерялся… Целый месяц готовился к уроку, а всё равно растерялся. Вы это заметили?

– Я ничего не заметил, – вполне искренне ответил Юрка.

– Ну как же? Ведь ты первый отказался отвечать.

– А я на самом деле не выучил.

– А остальные?

– Они тоже не выучили.

– Странное совпадение, – сказал Вячеслав Андреевич. – А ты меня не обманываешь?

– Честное слово! Кого вы спрашивали, все не выучили. А что вы придёте, мы даже не знали.

– Почему же тогда ребята без конца смеялись, разговаривали? Разве вы на всех уроках ведёте себя так? Например, у Майи Владимировны?

– Нет, она не разрешает смеяться, – сказал Юрка.

– Вот в том-то и дело, – грустно сказал Вячеслав Андреевич. – А я разрешил? Ведь так?

Юрка задумался. Он помнил этот урок, вернее, ту половину его, на которой он присутствовал. И он хорошо помнил, что ребята шумели и смеялись без всякого разрешения.

– Нет, не так, – уверенно сказал Юрка.

– Нет, разрешил. Я и сам не знаю, с какого момента, но разрешил. – Вячеслав Андреевич встал, прошёлся вдоль скамьи и снова сел. – Я просил Майю Владимировну не помогать мне во время урока. Я хотел справиться сам. И вот что получилось. Значит, всё верно, значит, всё правильно…

Последние слова Вячеслав Андреевич произнёс так, будто разговаривал сам с собой, но, поймав недоуменный взгляд Юрки, пояснил:

– Правильно, что сам виноват.

– Ничего вы не виноваты, – возразил Юрка. – Это мы виноваты. Только мы не нарочно. А вам надо было выгонять, кто шумит.

Вячеслав Андреевич улыбнулся, на этот раз веселее.

– Всех сорок человек выгоню, а с кем же урок буду вести?

– Зачем всех? У нас физкультурник знаете какой строгий? Он всегда одного или двух выгоняет. Зато остальные сразу успокаиваются.

– Да? Это неплохая мысль. Надо будет попробовать, – сказал Вячеслав Андреевич. – Только, понимаешь, я не люблю людей выгонять. Мне это неприятно, да и им тоже, наверное.

– Ну да, – возразил Юрка, – у нас Кабанова Серёгу чуть не каждый день выгоняют, а ему всё равно, даже нравится.

– Жалко, что я этого не знал раньше, – вздохнул Вячеслав Андреевич. – Тогда я бы его выгнал с самого начала. Он ведь больше всех шумел, да?

– Нет, он тихий. Он незаметно под партой ногами пинается. Или под руку поддаст, а в тетради – клякса. Про него все учителя знают. Они не на него смотрят, а под парту: чего он там ногами делает.

– Да, опасный человек Серёга, – согласился Вячеслав Андреевич. – А тебе, Юра, домой не пора? Может быть, я тебя задерживаю?

– А мне домой нельзя, – уныло сказал Юрка. – Я опять к бабушке.

– Почему тебе домой нельзя?

Юрка задумался. Ему хотелось рассказать всё Вячеславу Андреевичу, но рассказать так, чтобы стало ясно, что никакой Юркиной вины тут нет, чтобы Вячеслав Андреевич удивился тому, сколько бед может свалиться на одного человека; удивился, и ахнул, и возмутился бы такой несправедливостью.

Вячеслав Андреевич не торопил Юрку. Он опять встал и прохаживался вдоль скамьи. Фоксик внимательно следил за ним и потихоньку всё больше подгребал под себя палку.

– Это из-за мухи, – сказал наконец Юрка.

Впервые Юркин собеседник не улыбнулся, лицо его было сочувственным и серьёзным. Рассказывать было легко, и Юрка выложил всё до конца.

– Да, выходит, мы с тобой оба невезучие, – сказал Вячеслав Андреевич.

– Выходит, – ответил Юрка. – Только я – больше.

– Ты – больше, – подтвердил Вячеслав Андреевич. – Потому что в моём невезении я сам виноват…

– Нет, мы тоже виноваты! – великодушно сказал Юрка.

– Ну и вы немного… А вот в твоих несчастьях… – Вячеслав Андреевич замолчал и внимательно взглянул на Юрку, словно ждал от него подсказки.

– Муха… – неуверенно сказал Юрка. – И я… тоже… немножко…

– Пожалуй, и ты немножко, – согласился Вячеслав Андреевич. – Но дело сейчас в другом. Ты ведь не можешь всю жизнь ночевать у бабушки? Вернуться к маме всё равно придётся.

– Если бы я только будильник сломал… – тоскливо сказал Юрка. – Он дешёвый.

– Знаешь что? – сказал Вячеслав Андреевич. – По-моему, я смогу тебе помочь. У меня брат работает в телевизионной мастерской…

– А в пылесосной у вас никого нет? – оживился Юрка.

– В пылесосной нет. Но это не важно. Телевизионщики могут починить приёмник. Думаю, что они и с пылесосом управятся. Там ребята такие: если захотят – из дыма дрова сделают.

– У меня денег нет.

– Если за деньги, то это не помощь. Я поговорю с братом. А ты приходи завтра на это место. В пять часов. Договорились?

– А вы не шутите? – спросил Юрка, всё ещё не веря неожиданному счастью.

– Нет, – сказал Вячеслав Андреевич, – я ведь тоже невезучий, я тебя понимаю. А теперь идём, мне пора.

Юрка взял Фоксика на поводок, и они с Вячеславом Андреевичем направились к выходу. На душе у Юрки было легко, он шёл весело и без нужды покрикивал на Фоксика, который чертил носом по дорожке, принюхиваясь к каким-то ему одному понятным запахам.

У ворот сада, прощаясь, они пожали друг другу руки.

– До завтра, – сказал Вячеслав Андреевич. – В пять часов.

– В пять часов… – повторил Юрка.

Вячеслав Андреевич зашагал по тротуару. Юрка смотрел ему вслед, и у него не проходило ощущение, что он не сказал чего-то очень важного этому человеку. Это «чего-то» вертелось на кончике языка, но было неуловимо и никак не хотело обращаться в слова. А когда всё же Юрка понял, чего он не сделал, то Вячеслава Андреевича уже не было видно.

Юрка сорвался с места и бросился к автобусной остановке. Автобус уже отъезжал. На подножке висели пассажиры, и двери были открыты. Юрка увидел только затылок Вячеслава Андреевича.

– Вячеслав Андреевич, а вы приходите к нам ещё! – крикнул Юрка. – Я ребятам скажу, мы будем сидеть тихо!

Вячеслав Андреевич обернулся. Он тоже крикнул:

– Завтра в пять!.. – И было неясно, понял он Юркины слова или нет.

Когда Юрка вернулся, бабушка была уже дома.

– Ты куда запропал? – сказала она. – Я уж тебя искать собиралась. Иди домой, мать требует.

– Бабушка, можно я у тебя до завтра останусь?! – взмолился Юрка. – Мне завтра в пять часов нужно встретиться с одним человеком. Она же меня не пустит!

– А тебе кто важнее, мать или человек какой-то?!

– Бабушка, ты же не понимаешь! Это очень важно!

– Конечно, где уж мне понимать… Совсем дура стала.

– Да ты не дура, – с отчаянием сказал Юрка. – Ну кто тебе говорит, что ты дура! Хочешь, я тебе за хлебом схожу? Хочешь, полы вымою? Ты пойми, мне обязательно нужно встретиться.

– Пол вымоешь?! – изумилась бабушка. – Ну, тогда, значит, тебе и на самом деле приспичило. Ночуй, мне не жалко. А что я матери скажу?

– Я сам скажу.

– Ох, парень, – вздохнула бабушка. – Где твоё «сам» раньше-то было? Ну, беги в булочную, с полом и без тебя управятся.

На следующий день, когда Юрка пришёл в школу, никто не спросил его, почему он пропустил занятия. Только Славик поинтересовался, довольно, впрочем, равнодушно:

– Ты чего вчера не был?

– Так… – ответил Юрка, и Славик удовлетворился этим ответом.

Учителя тоже ни о чём не спрашивали Юрку, но он замечал, что они иногда как-то странно поглядывали на него, на Галку и на Славика. Юрке это не нравилось.

Галка тоже выглядела сегодня задумчивой. Она сидела, уткнув нос в парту, и ни на что не обращала внимания. И только у Славика был, как обычно, вид уверенный и спокойный.

До конца второго урока не случилось никаких происшествий. Юрка понемногу успокоился. Он уже стал подсчитывать, сколько осталось времени до пяти, когда они встретятся с Вячеславом Андреевичем.

Но на третьем уроке начались неприятности. Третьим уроком была физкультура. Учитель физкультуры относился к своему предмету с большим уважением. Он терпеть не мог учеников, которые отлынивали от занятий, ссылаясь на всякие болезни. Когда он видел справки об освобождении от физкультуры, у него делалось такое лицо, будто он съел ложку горчицы.

– Зачем вам эти справки?! – возмущался он. – От чего вы освобождаетесь? От того, чтобы стать здоровыми и ловкими? От того, чтобы быстро бегать и далеко плавать? Вы знаете Стэнли Мэтьюза? В сорок семь лет он ещё играл в футбол за сборную Англии! А вы знаете, что с вами будет в сорок семь лет? При таком отношении к физкультуре в сорок семь вы разжиреете, по лестницам будете ползать, пыхтя, как бегемоты, а играть сможете разве что в домино! Нет, я сделаю из вас здоровых людей!

Последние слова звучали как угроза.

Но никто не хотел задумываться над тем, что будет с ним в сорок семь лет. Сорок семь – это немыслимый возраст. Тут никак не дождёшься, когда исполнится хотя бы пятнадцать, а тебе толкуют что-то про сорок семь. Чудовищная цифра! Такого вообще, наверное, никогда не будет.

Лишь предусмотрительный Генка Стрельцов заметил однажды, что к тому времени не придётся думать о своём здоровье, потому что учёные изобретут атомное сердце и капроновые мозги. Физкультурник сердито ответил, что, судя по Генкиным словам, такие мозги уже есть. Генка обиделся. Ребята посмеялись, но от справок по-прежнему никто не отказывался.

Юрке физкультура нравилась. У него неплохо получались упражнения на турнике и кольцах. Прыгал он хорошо. Ну а уж бегал – лучше всех в классе. Возможно, было так потому, что жизнь приучила его убегать и скрываться от разных неприятностей и для этого дала Юрке быстрые ноги… Но это уже не важно. Всё равно делать то, что у тебя хорошо выходит, – приятно.

Урок начался разминкой. Затем стали делать упражнения на гимнастической стенке. Большинство ребят, вцепившись руками в перекладины стенки, корчились на ней беспомощные, как мухи в паутине. Генка Стрельцов повис на одной руке и старался ногой почесать ухо, изображая из себя обезьяну. Но за этим тоже скрывалась беспомощность, ибо больше Генка ничего не умел. И только один Юрка мог вытянуть вперёд ноги и держать их горизонтально.

Физкультурник похвалил Юрку и сдёрнул со стены Генку, предупредив, что в следующий раз отправит его в коридор.

Потом на полу разложили маты, поставили перед ними стойки с протянутой между ними верёвкой – и начались прыжки в высоту.

Первым в очереди стоял Сергей Кабанов. Он разогнался из самого дальнего угла зала. Он нёсся уверенно и тяжело, словно готов был сокрушить и стойки, и всё, что находилось за ними. Но, подбежав к тоненькой верёвочке, он внезапно остановился, потоптался на месте и направился обратно. Ребята засмеялись.

– Смелее, – посоветовал физкультурник, – не раздумывай, а просто прыгай.

Серёга повторил разбег. На этот раз он прыгнул и грохнулся на маты, словно мешок с песком, унеся на ногах верёвку. Все опять засмеялись, а Серёга почему-то оскорбился. Но обижаться на всех бессмысленно, и потому Серёга выбрал того, кто смеялся охотней, и сказал ему, проходя мимо:

– После урока имеешь…

Веселее всех смеялся Славик.

Но скоро очередь дошла и до Славика. Он уже приготовился к разбегу, когда услышал мстительный шёпот Серёги:

– Слабо не прыгнуть, слабо… Тебе же всё равно, ты никого не боишься.

– От слабака слышу, – ответил Славик, не оборачиваясь.

– Барышев, мы долго будем ждать? – крикнул физкультурник от стоек.

– Долго, – ответил Славик.

– Что? – переспросил физкультурник, думая, что ослышался.

– Я не буду прыгать.

– Почему?

– Не хочу.

– Тогда иди за дверь.

И Славик направился к двери. Он шёл, чувствуя на своей спине восхищённые взгляды. Но когда он прикрыл дверь и заглянул в щёлку, то увидел, что прыжки продолжаются как ни в чём не бывало, и Славик впервые в жизни подумал о том, что люди мало ценят своих героев.

Впрочем, Славик не собирался геройствовать в одиночку. Когда приготовился прыгать Юрка, Славик сложил губы трубочкой, втиснул их в щель и прогудел:

– Карась – трус…

Юрка вздрогнул. Он хорошо помнил уговор. Но почему по этому уговору он не должен прыгать? Ему хотелось прыгать, потому что он умел это делать. И всё же больше всего Юрке не хотелось быть трусом. Он давно уже устал быть трусом.

Юрка застыл на месте, переминаясь с ноги на ногу.

– Ну, Карасик…

Юрка стоял.

– Высота мала? Потом поднимем.

Но Юрка думал сейчас о другой высоте.

– Не мала.

– Так прыгай, не задерживай других.

Юрка отошёл в сторону.

– В чём дело, Карасик? У тебя нога болит?

– Не болит.

– Так в чём же дело?

– Я не хочу прыгать.

Физкультурник любил Юрку, но раздумывал он недолго. Он не знал, что сейчас происходило с Карасиком, но знал, что всегда должен поступать справедливо.

– За дверь.

Юрка вышел, не ощущая ни радости, ни гордости от своей смелости.

– Ну чего ты ко мне пристал?! – с раздражением сказал он Славику.

– А что, я тут один должен стоять?

– А почему я должен всё делать, как ты?

– Мы же уговорились…

– А если уговорились, так иди и ты жить к бабушке. Сам-то дома живёшь.

– А у меня нет бабушки, – беспечно сказал Славик. – Я бы запросто пошёл. Я ведь не такой трусливый…

– Когда я струсил?! – возмутился Юрка. – Я всё для вас делаю. Не хочу даже, а всё равно делаю! И меня ещё обзывают! Ты уж больно храбрый – через верёвочку побоялся прыгнуть!

– Я не боялся, а не хотел, – холодно сказал Славик.

– А я хотел!

– Ну и прыгал бы, кто тебе мешал?

– Ты! – сказал Юрка.

Юрка со Славиком давно считались друзьями. Так думали все. Да и они привыкли так думать. Тянулась их дружба из класса в класс, но если спросить любого из них, почему они дружат, вряд ли кто-нибудь смог бы ответить. Ну, вместе приходят… Вместе уходят… Иногда ссорятся, но никогда не дерутся. Разве этого мало? Что ещё надо? Ещё недавно Юрка не задумывался над этим. И только сейчас, стоя у двери спортзала, Юрка подумал, что в дружбе этой чего-то не хватает. Он чувствовал себя правым в споре со Славиком. Но Славик не мог его понять. И Юрка смутно ощущал: не в том, что не мог, а в том, что не хотел понять, – главная вина Славика.

Юрка и Славик не успели рассориться окончательно. Дверь отворилась – и из спортзала вышла Галка.

Славик обрадовался.

– Видал? – сказал он Юрке. – Её небось уговаривать не надо! Только тебя всегда надо уговаривать.

Но и у Галки вид был далеко не геройский.

– А ты зачем ушла? – спросил Юрка. – Тебя же никто не просил!

– Ну да, потом сами бы сказали, что я предательница.

– Никто бы ничего тебе не сказал!

– Ты за других не говори, – возразил Славик. – Ведь это она всё придумала.

– А я и не говорю, что не я придумала, – хмуро сказала Галка. – Пойдём в класс, чего тут стоять.

Придя в класс, ребята увидели там Майю Владимировну. Она сидела за столом, перед ней лежали две стопки тетрадей.

– С физкультуры выгнали? – спросила Майя Владимировна.

– С физкультуры, – ответил Славик.

– По той же причине?

– По той же, – откровенно ответил Славик.

– Ну а дальше что? Так и будем жить?

Никто ей не ответил.

– Трудно вам придётся, ребята, – сказала Майя Владимировна.

И опять никто не ответил.

– Главное, что трудности-то все ненужные.

Юрка был согласен с Майей Владимировной. Ему даже казалось, что и Галка сейчас не стала спорить. Только у Славика был такой вид, будто он знал что-то, чего не знали другие.

– Ну что ж, молчите, если вам хочется, – сказала Майя Владимировна. – Набирайтесь терпения, молчать вам придётся долго. Я сказала всем учителям, они вас спрашивать не будут. С родителями вашими я тоже поговорила. Оказывается, вы на самом деле стойкие люди.

– Когда вы говорили? – не вытерпел Юрка.

– Сегодня. Как раз твоей мамы, Юра, я не застала. Она сегодня в утреннюю смену работает.

– А с моей мамой разговаривали? – спросила Галка.

– Да.

Снова наступило молчание. Майя Владимировна взглянула на Славика, словно ожидая, что и он сейчас спросит. Но Славик ничего не спросил.

– Ну ладно, – сказала Майя Владимировна. – Вы про поход уже знаете? Вам ребята сказали?

– Нет, не говорили, – ответил Юрка.

– Позавчера было собрание, на которое вы не остались. На нём решили провести летом двухнедельный поход на лодках по Карельскому перешейку. И на том же собрании решили вас в поход не брать – всех троих.

– Это вы им так сказали? – спросил Славик.

– Нет, они сами. Я как раз посоветовала вас взять, но они не согласились.

– А мы что, хуже всех? – спросил Славик.

– Да уж не знаю, – сказала Майя Владимировна. – Вы теперь люди самостоятельные, вы сами думайте. Может быть, вы захотите отдельный поход устроить втроём, кто вас знает. Раз вы ни с кем не считаетесь, то и с вами так же.

– Ну и пускай, – ответил Славик.

– Пускай так пускай, – согласилась Майя Владимировна и, раскрыв тетрадь, уткнулась в неё.

Славик подмигнул ребятам и кивком показал на дверь.

– Поход какой-то придумали, – сказал Славик, когда они вышли в коридор. – Нужен нам этот поход! Верно? Захотим – ещё не такой поход устроим!

– Какой? – спросил Юрка.

– А какой захотим!

– Ты скажи – какой?

– А хоть никакой! – заявил Славик. – Мы и без похода проживём! Что, мы им кланяться будем: возьмите, пожалуйста, так?

– Ты лучше помолчи, Барышев! – с раздражением сказала Галка. – Никто тебя кланяться не заставляет!

– А ты чего злишься? Завидно стало?

– Ну и завидно!

– Иди тогда прощения проси.

– Никуда я не пойду!

– Ну и правильно, – сказал Славик. – Мы им ещё покажем!

– Да чего ты всё – покажем, покажем! – возмутился Юрка. – Тогда показывай!

– Идём, Кабана найдём, тогда увидишь, покажу или нет.

Серёгу Кабанова они нашли во время перемены в столовой. Он сидел на подоконнике и ел пирожок с творогом. Губы у Серёги были масляные, он жмурился от удовольствия и выглядел таким беззаботным, что Славику сразу захотелось вырвать у него пирожок и ткнуть им Серёге в нос, чтобы творог размазался по лицу. Но Серёга был сильнее Славика. Поэтому Славик только презрительно сощурился и поманил его в угол.

Серёга сполз с подоконника, вытер о штаны руки и, дожёвывая пирожок, пошёл к ребятам.

– Чего – трое на одного? – спросил Серёга. – Я и троим врежу, не испугаюсь. Идём только отсюда, больно народу много.

– Врезал один такой, – сказал Славик. – Не бойся, мы тебя бить не будем.

Серёга заулыбался. Сама мысль о том, что его могут бить, показалась ему смешной. Конечно, человека четыре или пять могли бы… Но не трое! Даже двое: Галка в расчёт не шла.

– А чего тогда надо? – спросил Серёга.

– Есть один вопрос. Ты был на собрании?

– Ну, был.

– Там говорили, чтобы нас в поход не брать?

– Говорили, – ухмыльнулся Серёга.

– И ты говорил?

– И я.

– Ты?! – сказал Славик таким тоном, словно перед ним стоял не здоровенный Сергей Кабанов, а букашка, которую можно было прихлопнуть одним щелчком. – Да кто ты такой?

– А кто? – нахмурился Серёга.

– Ты же сам первый двоечник!

Лицо Серёги разгладилось. Вместо того чтобы обидеться, он снова ухмыльнулся и победоносно оглядел всех троих.

– Ну и что? – сказал он. – Двойки – совсем другое дело. С двойками вас бы тоже взяли. Двойки тут ни при чём.

– При чём, – сказал Славик. – Тебя из класса больше всех выгоняют. Не тебе про нас говорить. Ты сам хуже всех!

– Да уж не хуже вас, – спокойно сказал Серёга. – Даже в десять раз лучше.

В тоне, каким говорил Серёга, чувствовались уверенность и превосходство.

– Почему это ты лучше? Докажи. – Славик обернулся к Галке и Юрке, будто приглашая их поглядеть, какая сейчас начнётся потеха.

Но Серёга ничуть не смутился.

– В походе надо самим готовить – раз! Дрова для костра собирать – два! Помогать друг другу – три! А если кто ногу сломает, его, может, на руках придётся нести… А вы для этого дела не годитесь. Понял? В школе – одно дело, а там другое…

– А ты годишься? – ехидно спросил Славик.

– А я гожусь, – уверенно ответил Серёга. – Я ни от чего не отказываюсь. А вы, может, и там будете отказываться. За вас работать – дураков нет. Кто-нибудь тонуть будет, а вы и спасать не пойдёте.

– Да мы бы ещё скорей тебя спасли!

– Докажи!

– Тут и доказывать нечего, и так ясно, что ты двоечник!

– Я двоечник, – согласился Серёга. – Только меня взяли, а вас нет.

– Да нас ещё вперёд тебя возьмут! Только мы сами не хотим!

Серёга только ухмыльнулся в ответ на эти слова. По лицам Юрки и Галки было видно, что им не очень-то нравится вся эта история.

– Тогда чего разговаривать, – сказал Серёга, злорадно улыбаясь. – Всё ясно. Мы так и знали, что вы не захотите. Привет.

Серёга отодвинул Славика рукой и направился к двери, нахально раскачиваясь на ходу. Славик, зло стиснув зубы, смотрел ему вслед. Потом Славик схватил автомат и длинной очередью прошёлся поперёк Серёгиной спины. Серёга упал. Славик отшвырнул автомат и, не глядя на остолбеневших ребят, спокойно прошёл мимо неподвижного Серёги и скрылся за дверью. Так поступил Славик мысленно. На самом же деле он остался на месте и услышал огорчённый вздох Юрки и слова Галки Сафоновой.

– Ну и не надо, – сказала Галка, но в голосе её почему-то слышались слёзы.

Возвращаясь домой из школы, Славик готовился к бою. Он не знал, о чём Майя Владимировна говорила с его родителями, но, конечно, ничего хорошего она не сказала. Теперь к домашним провинностям прибавятся ещё и школьные. Дома разразится настоящая буря. Снова будет рычать папа. Снова мама размеренным и спокойным голосом будет вбивать в голову Славика правила поведения. На этот раз придётся потруднее. Но он выдержит всё и не отступит. Героями не рождаются. Ими становятся в борьбе.

Так думал Славик.

Но ничего этого не случилось.

– Пришёл? – сказала мама. – Вот и хорошо, мы тебя давно уже ждём.

«Сейчас начнётся», – подумал Славик и взглянул на папу, потому что тот всегда начинал рычать первым. Но вид у папы был не сердитый, а скорее озабоченный.

– Давай поторапливаться, – сказал папа маме.

– Мы уезжаем, – сказал папа Славику, – дней на десять. Как ты на это смотришь?

Славик никак не смотрел. Ещё вчера ни о каком отъезде не было и речи.

– Просто так. Прогуляться. Проветриться. Отдохнуть от забот. Надоело работать, – сообщил папа, заметив недоуменный взгляд Славика.

– Разве у тебя отпуск? – спросил Славик.

– Какой там отпуск! – воскликнул папа. – У нас с мамой отпуск летом. Мы уезжаем потому, что нам так захотелось. Разве не могут люди поступать так, как им хочется?

Только сейчас Славик заметил два чемодана, стоящие на полу в передней.

Папа подхватил чемоданы и, кивнув Славику, вышел на лестницу.

– Поторопись, пожалуйста, – крикнул он маме. – У нас ещё столько дел до отъезда.

Мама позвала Славика на кухню.

– Вот тебе деньги, – сказала она, раскладывая на столе рублёвки. – Можешь ходить в столовую в нашем доме, а можешь в любую другую – как хочешь. Можешь купить на все деньги мороженого, можешь папирос – твоё дело…

– А я никогда не курю, – мрачно сказал Славик.

– Это тоже твоё дело. Поступай как знаешь. До свидания, – сказала мама и ушла.

Всё произошло так быстро, что Славик так и не понял, куда они уезжают, зачем уезжают и что вообще всё это значит. С одной стороны, иметь деньги и полную свободу не так уж и плохо. С другой – родители не имеют права бросать своих детей и уезжать так внезапно. Деньги – это одно дело, а живой человек – совсем другое.

Размышления Славика прервал телефонный звонок. Спрашивали маму.

– Она уехала, – ответил Славик.

– Как уехала? У неё сегодня родительское собрание.

– Она уехала, – повторил Славик. – На десять дней.

– Куда?

– Не знаю.

– Простите, с кем я говорю?

– Это её сын.

– Как же ты не знаешь, куда уехала твоя мама! Может быть, ты вовсе не сын, а посторонний?

– Я не посторонний, – обиделся Славик.

– Тогда ты должен знать, почему твоя мама уехала.

– Ей так захотелось, – сказал Славик, вспомнив папины наставления.

– Что значит захотелось?! У неё же уроки!

– Я ничего не знаю, – сказал Славик.

– Да, это чувствуется, – сказали на другом конце провода и повесили трубку.

Не успел Славик отойти, как телефон зазвонил снова.

– Слава, это ты? – услышал Славик папин голос. – Понимаешь, в чём дело, мы забыли билеты…

– Тут маме звонили, – сказал Славик. – У неё сегодня родительское собрание.

– Это не важно, – отмахнулся папа. – Маме давно уже надоели эти собрания, она не хочет на них ходить. Ты лучше поищи билеты, я обожду у телефона.

Славик положил трубку на стол и направился в кухню. Деньги лежали на прежнем месте, билетов не было. Не оказалось их и в комнате на письменном столе и в другой комнате – на обеденном. Славик вернулся к телефону.

– Нигде нет.

– Посмотри как следует.

Славик осмотрел подоконники, буфет, залез под кровать, под тахту, обшарил ванную.

– Не нашёл.

– Посмотри в моём коричневом костюме.

Славик достал из пиджака два картонных прямоугольничка.

– Нашёл, – сказал он в трубку. – Что же ты сразу не сказал?

– Я и сам забыл, – ответил папа. – Забегался. Ты понимаешь, у нас ещё столько дел… Мы не успеем заехать домой. Привези билеты в телецентр, я сейчас там. Доезжай на метро до площади, дальше – на автобусе. Да ты знаешь. Только поторопись.

Папа повесил трубку.

Телецентр находился в другом конце города. Славик добрался туда только через час. Он думал, что папа будет ждать его на улице, но перед зданием телецентра никого не было. С трудом Славик открыл тяжёлую дверь. Он протиснулся в щель; дверь поддала его сзади, и Славик очутился перед столом вахтёра.

– Ты к кому, мальчик? – спросил вахтёр.

– Я к папе.

– Пропуск есть?

– Нету.

– Без пропуска не разрешается.

– Но мне очень нужно. Папа забыл билеты на поезд, он просил привезти.

– Это не моё дело, кто что забыл, – строго сказал вахтёр. – Без пропуска нельзя.

– Да вы, наверное, знаете моего папу. Он здесь работает, он диктор.

– Фамилия?

– Барышев.

– Товарища Барышева я знаю. А тебя не знаю и не пущу.

– Он же опоздает на поезд.

– А мне какое дело, – сказал вахтёр и отвернулся.

Славик, насупившись, смотрел на вахтёра. В эту минуту Славик проклинал его и удивлялся тому, как такие бессовестные люди могут жить на земле. Неужели непонятно, что из-за этого глупого упрямства пропадут билеты и папа с мамой никуда не смогут уехать!

Но вахтёру, кажется, было ничего не понятно. Он стоял отвернувшись, не желая ничего ни слушать, ни отвечать, ни вникать в чужие заботы.

– Тогда вы передайте ему билеты, – попросил Славик, стараясь говорить самым вежливым голосом, на который был способен.

– Ничего я передавать не буду.

– Разве вам трудно передать? – спросил Славик, растрачивая последние крупицы вежливости.

– Не трудно, – равнодушно сказал вахтёр. – Просто не хочу.

Терпение Славика кончилось. Мгновенным и точным движением он выхватил из кобуры вахтёра пистолет и крикнул:

– Руки вверх!

Вахтёр побледнел и медленно поднял руки, с ужасом тараща глаза на Славика.

– В угол! – приказал Славик.

Вахтёр попятился и забился в дальний угол.

– С места не сходить! – сказал Славик и бросился наверх по широкой лестнице. За спиной он услышал крик вахтёра и ещё какие-то крики. Славик бежал по длинному коридору, а из боковых дверей выскакивали люди, пытаясь преградить ему дорогу. Славик направлял на них пистолет, и люди исчезали мгновенно, словно куклы за ширмой.

В конце коридора Славик увидел папу. Славик отдал ему билеты, развернулся, проделал тот же путь и, швырнув пистолет вахтёру, выскочил на улицу.

Но это всё было мысленно. А на самом деле Славик потоптался на месте, повернулся и протиснулся в дверь, которая тут же захлопнулась.

В растерянности стоял Славик на широкой площадке перед дверью, зажав в кулаке билеты. Поведение вахтёра было непонятно и мерзко. Вахтёр был враг, и с ним следовало поступить как с врагом, но Славик понимал, что это ему не по силам, и ему было горько от своей беспомощности.

В эту минуту распахнулась дверь, и враг появился на площадке.

– А вообще-то, Барышев уже уехал, – сказал он. – Был и уехал. Велел тебе записку передать, если придёшь.

На бумажке, которую враг протянул Славику, было написано:

«Славик, мы с мамой не могли тебя дождаться, времени мало, а нам ещё надо заехать к дяде Мише. Привези билеты к дяде Мише. Папа».

– Чего же вы сразу не сказали?!

– А не хотел, – равнодушно ответил вахтёр. – Хочу – говорю, не хочу – не говорю. Ясно?

Славику ясно было только одно: времени терять нельзя. Он бросился вниз по ступеням. Всю дорогу до автобусной остановки Славик бежал и на бегу придумывал, как он пожалуется на вахтёра папе, а тот выгонит вахтёра с работы.

Между тем, как только Славик повернулся к вахтёру спиной, лицо того утратило равнодушное выражение. На губах его появилась не улыбка, нет – вахтёры никогда не улыбаются на работе, – но нечто вроде одной десятой улыбки скользнуло по его губам, а для вахтёров это равносильно безудержному хохоту. Он покачал головой, сказал: «Беда с ними, с теперешними детьми», – и скрылся за дверью.

Дядя Миша жил довольно далеко от телецентра. Два автобуса, метро и трамвай – вот сколько было до дяди Миши. Славик не знал, когда уходит поезд, потому торопился изо всех сил.

После звонка дверь долго не открывалась. Кто-то копошился за ней, кашлял, гремел замками. Наконец дверь отворилась, и дядя Миша возник на пороге.

– Папа у вас? – отдуваясь, спросил Славик.

– Здравствуй, Слава, – сказал дядя Миша, давая тем самым понять, что люди сначала здороваются, а уж потом задают вопросы.

– Здравствуйте. Папа здесь? – повторил Славик, нетерпеливо переступая с ноги на ногу.

– Да ты заходи, заходи, – пригласил дядя Миша. – Раздевайся, поговорим.

– Мне некогда. Папа у вас?

– А зачем тебе папа?

– Он забыл билеты.

– Какие билеты?

– На поезд.

– На какой поезд?

Славик протянул дяде Мише билеты.

– Действительно билеты… – задумчиво сказал дядя Миша, разглядывая картонные прямоугольники. – И действительно на поезд…

– Так папа у вас? – в четвёртый раз спросил Славик, нетерпеливо переступая с ноги на ногу.

– У кого, у меня? – переспросил дядя Миша.

– Ну да, у вас? – нервничая всё больше, сказал Славик.

– Да как сказать… – задумчиво протянул дядя Миша. – Он здесь был, но ушёл.

– Тогда зачем вы меня всё время спрашиваете! – разозлился Славик. – Сказали бы сразу!

– Такой уж у меня характер, – вздохнул дядя Миша. – Привык жить не торопясь. Врачам, Слава, торопиться нельзя. А я врач, и тебе это известно…

Да, Славику известно, что дядя Миша врач. Сейчас Славику нужно было узнать совсем другое.

– Куда они поехали?

– Кто?

– Папа и мама.

– Ах так, значит, мама ещё с папой? – удивился дядя Миша.

– С папой… – сквозь зубы сказал Славик.

– С чьим папой?

– С моим, – ответил Славик, схватил дядю Мишу за ноги и выбросил его сквозь окно прямо на асфальтовую мостовую.

Но, упав с четвёртого этажа, дядя Миша не получил даже маленькой царапины. Он по-прежнему стоял перед Славиком и улыбался ему вполне добродушно, как старому знакомому.

– Да, они в самом деле были вместе, – сообщил дядя Миша. – Очень жалко, что ты их не застал. Что же теперь делать?

– Вы знаете, куда они поехали?

– Я? – спросил дядя Миша.

После этого вопроса Славику снова захотелось выбросить дядю Мишу в окно. Он никак не мог понять, почему тот упрямится и не хочет просто и ясно ответить, куда уехали папа с мамой. Ведь время идёт. Поезд ждать не будет.

– Куда они поехали? – повторил Славик.

– Куда поехали… – раздумывая, повторил дядя Миша. – Так… Значит, они просили тебе передать, что поехали к Майе Владимировне… Значит… Они поехали к Майе Владимировне! – радостно сообщил дядя Миша. – Мне, конечно, нужно было бы тебе сказать об этом сразу, но я не люблю торопиться. Так мне больше нравится. А я привык жить так, как мне нравится.

– А теперь они из-за вас опоздают!

– Ну, это уже не важно. Важно то, что я поступаю, как мне нравится.

Выйдя от дяди Миши, Славик остановился возле парадной, раздумывая, как ему теперь добираться до Майи Владимировны. Вся эта история с билетами начинала казаться ему подозрительной. Зачем родителям ехать к Майе Владимировне, если она только сегодня была у них? Почему маме и папе понадобилось срочно уехать? Нет, всё это неспроста. Меньше всего Славику хотелось видеть сейчас Майю Владимировну. Может быть, он и не поехал бы к ней, если бы не билеты. Но к билетам Славик, как и все остальные люди, относился с большим почтением. Эти маленькие кусочки картона имеют над людьми непонятную и великую власть. Люди уважают их и боятся. «А мы не забыли билеты?» – это дома. «А ты не оставил билеты?» – это на вокзале. «Граждане провожающие, проверьте, не остались ли у вас билеты отъезжающих!» – это голос из репродуктора на перроне. Билеты… Билеты! БИЛЕТЫ!!! Можно потерять чемодан, шляпу или даже пальто… Билеты терять нельзя! Это же БИЛЕТЫ! И глубоко ошибаются те, кто думает, что билеты служат людям. Нет, всё как раз наоборот. Билет и без пассажира билет, но пассажир без билета уже не пассажир. Он неведомо что. Потому-то и относятся к билетам так бережно и почтительно. Потому и хранят их, как Кощееву смерть, за семью замками: кладут билеты в паспорт, а паспорт – во внутренний карман, а карман застёгивают на пуговицу и зашпиливают булавкой. Ведь это же БИЛЕТ!

А билеты были у Славика.

И Славик направился к Майе Владимировне.

– A-а, Барышев, – сказала Майя Владимировна, открывая дверь, – я догадываюсь, зачем ты пришёл. Ты ищешь родителей?

Славик вздохнул с облегчением. Наконец-то встретился человек, который понял всё сразу и не стал задавать ненужные вопросы. Майя Владимировна оказалась лучше, чем думал о ней Славик.

– Ага, – ответил Славик, – они забыли билеты. Они у вас?

– Нет. Они только что были и ушли.

– Опять ушли! – возмутился Славик. – Что они – нарочно? Не буду я их больше искать.

– Это твоё дело, – сказала Майя Владимировна. – Ты ведь теперь поступаешь только так, как тебе хочется.

Только сейчас почувствовал Славик, как он устал. Устал не от того, что много ходил и ездил, а от бесполезности всех его стараний. Ему хотелось бросить всё и уйти. Но билеты… Билеты шевелились в его кармане, они требовали, они просто кричали о том, что их ждут сейчас на каком-то вокзале. Славик не боялся ни отца, ни матери, не боялся даже Майи Владимировны, но билеты оказались сильнее его.

– А вы не знаете, куда они поехали? – спросил Славик.

– Знаю.

– Скажите, пожалуйста.

– Не скажу.

Славик даже попятился от удивления. Что это ещё за фокусы? Если бы так ответила какая-нибудь девчонка, тогда понятно: девчонки любят иногда покапризничать. Особенно если от них зависишь. Но какие капризы могут быть у учителей? Учителя должны быть выдержанными. Они как раз и созданы для того, чтобы спокойно переносить чужие капризы. Они не имеют права злиться, обижаться, кричать на детей. Их дело – железная выдержка и справедливость. За это им дано право ставить двойки и выгонять из класса. Хватит с них и этого. А слова «не скажу», «не могу», «не хочу» – слова совсем не учительские. Майя Владимировна не имеет права на такие слова.

– Да-да, не скажу, – повторила Майя Владимировна, заметив удивление Славика. – Ты уж меня лучше не спрашивай.

И снова – в четвёртый раз за сегодняшний день – Славик почувствовал, что не может простить такого к себе отношения. Он вынул из кармана небольшую мину и положил её на столик, стоявший в передней. Майя Владимировна побледнела. Ноги её подкосились, и она села на пол. Дрожащим голосом она стала лепетать какие-то извинения, но Славик её не слушал. Мина должна была взорваться через десять секунд. У Славика только-только хватало времени, чтобы выйти из квартиры.

И он вышел. И Майя Владимировна закрыла за ним дверь, сказав ему вслед «до свидания». Тем самым она давала понять, что люди сначала прощаются, а потом уж уходят. Несмотря на мину, Славик не хотел ссориться до конца, потому что с Майей Владимировной ему придётся встретиться ещё не один раз. Он тоже сказал «до свидания».

Снова Славик стоял у парадной, снова думал, что же он ещё может сделать, но на этот раз ничто не могло помочь, потому что след родителей оборвался в квартире Майи Владимировны.

Славик перешёл на другую сторону улицы и побрёл к дому.

Прежде чем зайти в парадную, он посмотрел на окна своей квартиры. Там горел свет.

– Вот он! – зарычал папа, открывая дверь. – Из-за него мы не смогли уехать. Ты где пропадал?

Папины слова были по меньшей мере несправедливы. Не для того Славик носился по городу как угорелый и выслушивал всякие глупости, чтобы его ещё за это ругали. Славик старался честно. Он не виноват, что ему всё время мешали.

– Они все с ума, наверное, сошли, а я виноват? Всегда я виноват, да? Не знаешь ничего, а кричишь… – сказал Славик.

– Кто с ума сошёл?

– Вахтёр, которому ты записку оставил.

– По-моему, он вполне нормальный, я давно его знаю.

– Ничего ты не знаешь, – сказал Славик. – Он мне даже не сказал сразу, что вы уехали. И записку отдал, может, через полчаса.

– Чепуха какая-то! – Папа пожал плечами. – Почему же он сразу не сказал?

– Он говорит: не хотел – и всё.

– А-а-а… – протянул папа. – Тогда понятно. Раз не хотел, тогда ничего не поделаешь. Он у нас такой: хочет – сделает, не хочет – нет. По-моему, это нормально, как ты считаешь? – Папа повернулся к маме.

– Совершенно справедливо, – подтвердила мама. – Как раз тебе, Вячеслав, это должно быть понятно.

– Но ты всё же прочитал записку? – спросил папа.

– Прочитал.

– Почему же ты не приехал к дяде Мише?

– Я приехал, а вы уже уехали.

– Мы уехали потому, что не могли тебя дождаться. А нам ещё надо было повидать Майю Владимировну. Почему ты сразу же не поехал за нами?

– Он меня всё время спрашивал: чей папа? чья мама? А сам не говорил, куда вы уехали.

– Да, дядя Миша тоже любит поступать по-своему. Это вполне могло случиться.

То, о чём Славик начал догадываться после разговора с дядей Мишей, стало теперь для него совершенно ясно: никуда родители уезжать не собирались. Всё это было придумано для воспитания. Все отвечали Славику так, как отвечал он папе и маме.

– Ты думаешь, я не понимаю? – сказал Славик. – Я понимаю – вы всё нарочно придумали. Вы просто договорились. Я знаю, раньше Майя Владимировна мне бы никогда так отвечать не стала.

– Когда «раньше», Слава? – спросила мама.

– Ну, раньше…

– Раньше чего?

– Ты сама знаешь.

– Гм, – сказал папа. – У нашего сына есть по крайней мере одно положительное качество: он не дурак. Это обнадёживает.

– И где билеты, ты специально не говорил! – торжествуя, сказал Славик.

– Гм, – опять сказал папа, – тебе, кажется, понравилась эта игра? Не беспокойся, теперь мы каждый день будем играть в такие игры. Посмотрим, кому раньше надоест. Если уж хочешь знать до конца, то знай, что билеты эти никуда не годятся. Они старые. Но это ещё цветочки. Ягодки будут дальше. Мы с мамой ещё не такие штуки начнём выкидывать.

– А я теперь билеты не повезу, – сказал Славик.

– При чём тут билеты! – воскликнул папа. – Можно придумать что-нибудь поинтереснее.

– По-моему, с него на сегодня достаточно, – сказала мама. – Иди спать, Вячеслав.

Славик собирался было по привычке сказать «не пойду», но спать ему так хотелось, что сопротивляться было глупо. Он добрёл до кровати, разделся, залез под одеяло, и сразу комната затуманилась и начала плавно кружиться перед его глазами. Последнее, что ещё успел расслышать Славик, были слова, донёсшиеся из коридора.

– Кажется, мы чего-то недодумали, – сказал папа.

– Можешь меня не примешивать, – ответила мама. – Это всё твои выдумки.

– Ничего, я ещё кое-что придумал, – сказал папа. – Пойдём на кухню.

Славик сонно подумал, что надо бы встать и подслушать, о чём они будут разговаривать на кухне, но он был не в силах не только встать, но даже пошевелиться. В следующую секунду перед его глазами почему-то возник трамвай, который бесшумно катился по рельсам прямо на него. Славик пытался бежать, но ноги его скользили по земле, не находя опоры, а водитель, похожий на дядю Мишу, кричал: «Не хочу!» – и направлял трамвай прямо на Славика.

После разговора с Серёгой Кабановым Галка на следующий урок не пошла. Ещё до звонка она собрала свои вещи и ушла из школы. Она обиделась. Но виноват был вовсе не Серёга. Он двоечник и нахал – с него спросу нет. Галка обиделась на всех остальных ребят. Как раз те, кто восхищался её, Юркиной и Славкиной храбростью, кто охотно хихикал и тем самым подзадоривал их на дальнейшие подвиги, исключили её из похода. Ведь не в походе даже и дело. Получалось так, будто она хуже всех и даже Серёга – двоечник и нахал – имеет право над ней смеяться.

Галка брела по залитой солнцем улице; навстречу ей шли весёлые, беззаботные люди, но это всё были чужие люди, а Галке сейчас нужен был друг.

Друг – это человек, который всегда с тобой заодно. Он поступает так же, как ты, и потому ты всегда можешь считать себя правым в своих поступках. Такого человека у Галки не было. Славик и Юрка в счёт не шли, они были не друзья, а сообщники. Оставалась мама. Но мама сейчас никак не годилась в друзья.

Как и положено в таких случаях, Галка подумала о том, что неплохо было бы уехать на край света и там как-нибудь прославиться. Она представляла себе, что вернётся через год и пройдёт по улицам в унтах и меховой лётной куртке, как у папы. Почему в унтах и куртке – она и сама не знала. Как-то уж так повелось, что в меховых одеяниях есть что-то героическое.

Галка подошла к двери, достала ключ и вдруг совершенно отчётливо представила себе, что сейчас навстречу ей, как раньше, выйдет в коридор мама, возьмёт у неё портфель, улыбнётся и от этого всё станет по-прежнему. Галка нарочно долго клацала ключом в скважине, но когда она открыла дверь, в коридоре никого не было.

Мама лежала в постели в своей комнате. Она не повернула головы к дочери, только покосилась в её сторону.

– Ты заболела?

– Немного, – сказала мама. – Доктор велел лежать.

– У тебя даже доктор был?

– Был.

– А что он сказал?

– То, что обычно, – с неохотой сказала мама.

– А где папа?

– Его вызвали. Возможно, ему сегодня придётся лететь.

Галка переступила с ноги на ногу. Она не знала, как себя вести.

– Тебе что-нибудь нужно? – спросила Галка.

– Нет, спасибо. – Мамино «спасибо» прозвучало так, будто Галка уступила ей место в трамвае.

– Может быть, сходить за лекарством?

– У меня всё есть, – сказала мама. – Если ты захочешь кушать, посмотри на кухне. Сегодня я не смогла ничего приготовить.

Мамины слова звучали спокойно и ровно, будто говорящие часы. Она лежала неподвижно и смотрела не на Галку, а в потолок. Мама была как кукла, и это мешало Галке подойти к ней.

Галка повернулась и пошла к двери. Сама того не замечая, она шла на цыпочках.

– Галя… – позвала мама.

Галка с готовностью обернулась.

– У нас сегодня была Майя Владимировна…

– Я знаю, она мне говорила.

– Ну и прекрасно, – сказала мама и закрыла глаза.

Галка постояла немного и вышла, прикрыв за собой дверь неплотно, чтобы было слышно, если позовёт мама. На кухне стояли остатки вчерашнего обеда. Галка поковырялась вилкой в салате. Есть ей не хотелось.

В квартире стояла недобрая тишина. За стеной глухо бубнило соседское радио. На подоконник шлёпнулся и засеменил лапками по железу жирный голубь. Он был отвратительно беззаботен, и Галка посмотрела на него с неприязнью.

Галка потихоньку подошла к маминой двери и заглянула в щёлку. Мама лежала в той же позе и смотрела в потолок. Губы её шевелились, будто она подсчитывала что-то про себя.

Галка не решилась войти к ней и снова ушла на кухню. Она постаралась придумать, что бы такое сделать для мамы, отчего она улыбнётся и заговорит своим голосом, но в голову Галке почему-то лезли всякие дурацкие мысли, вроде: надеть новогоднюю маску или подползти к кровати на четвереньках, а ничего толкового не придумывалось.

Взгляд Галки остановился на банке с кофе, стоявшей на столе. Пожалуй, это было то, что нужно. Она сварит маме кофе, принесёт и поставит на стул перед кроватью. Она сделает это молча, как будто ничего не случилось, а просто она ухаживает за больным человеком.

Галка налила воды в кофейник, насыпала туда кофе и поставила на огонь. Затем она достала чистый стакан, положила в него сахар и принялась ждать, когда кофе вскипит. Тут же она вспомнила, что если делать всё по правилам, то надо вскипятить и молоко. Она налила молока в кастрюлю и включила вторую горелку. К тому времени кофейник начал тихо потрескивать, и Галка встала возле него в полной боевой готовности. Кофейник разговаривал всё громче. Галка не спускала с него глаз, зная вздорный характер кофе.

Но первым всё же взбунтовалось молоко. Оно вымахнуло из кастрюли белой пузырящейся шапкой. Услышав шипение, Галка повернулась к кастрюле и стала дуть на молоко, но шапка росла всё быстрее, и, прежде чем Галка догадалась выключить горелку, вокруг кастрюли образовалось белое облако. Галка повернула кран, и облако медленно стало оседать на плиту, вновь превращаясь в обыкновенное молоко. Сладко запахло горелым. Галка кинулась за тряпкой. Но кофе тоже не дремал. Из кофейника, подняв крышку, выплеснулось коричневое облако. Галка бросилась к кофейнику. Ручка оказалась горячей. Галка отдёрнула руку. Кофейник повалился набок. На полу рядом с белой лужей образовалась чёрная. Одной ногой Галка стояла в белой луже, другой в чёрной, и слёзы, накопленные за день, текли по её лицу.

– Галя, – послышался мамин голос.

Галка медленно пошла в мамину комнату и остановилась на пороге.

– Что там происходит? – спросила мама.

– Я хотела… хотела… – проговорила Галка, – хотела тебе кофе…

– Иди сюда. Садись, – сказала мама.

Галка присела на край кровати.

– Убежало? – спросила мама.

– Д-да… – всхлипывая, ответила Галка.

– Ну и пусть бежит, – сказала мама, улыбнулась и тоже заплакала.

Юрка пришёл в садик задолго до пяти часов. Вячеслава Андреевича ещё не было. Юрка посидел на скамейке минут пять, но ему показалось, что прошёл целый час. Он побежал к выходу – взглянуть на часы, висевшие на другой стороне улицы. Одна сторона часов показывала четыре, другая – пять. Конечно, Юрка немедленно решил, что правильная сторона вторая. Он помчался обратно. У скамьи по-прежнему никого не было. Юрка уселся на неё с твёрдым намерением не сходить с места, чтобы не пропустить Вячеслава Андреевича. Но сидеть спокойно было просто невозможно. Через несколько минут Юрка снова был у выхода.

Так он бегал почти целый час.

Вячеслав Андреевич пришёл ровно в пять.

– Ну, как дела? – спросил Вячеслав Андреевич. – Опять дома не ночевал?

– Опять. Я уже думал, что вы не придёте.

– Напрасно думал.

– Я очень боялся, что вы не придёте. Теперь только вы можете меня спасти.

– Спасают погибающих, – улыбнулся Вячеслав Андреевич. – А ты ещё не совсем погиб. Я договорился насчёт приёмника и пылесоса. Часы, извини, починить они не берутся.

– Да часы и не надо, – сказал Юрка, холодея от счастья.

– Ну что ж, тогда пойдём забирать твои игрушки.

Радость Юркина сразу уменьшилась наполовину. Он помрачнел.

– Ты чего? – спросил Вячеслав Андреевич.

– Домой идти боюсь. Там мама.

– Так ведь всё равно придётся.

– Придётся… – вздохнул Юрка. – Я даже не знаю, что мне теперь будет.

– Идём-идём, со мной тебе полегче будет, всё-таки – посторонний человек…

– Нет, не легче. Она не любит, когда посторонние вмешиваются. Ещё, может, и вам попадёт…

– Ну что ж, – сказал Вячеслав Андреевич, – будем бороться до конца. Вперёд!

Мать открыла дверь. Увидев Вячеслава Андреевича, молча посторонилась. Юрка боком прошёл в переднюю. Вслед за ним вошёл Вячеслав Андреевич с видом смущённым, как будто и он был в чём-то виноват.

– Здравствуйте, – сказал Вячеслав Андреевич.

– Здрасте, – сказала мама, искоса оглядела гостя, и тут же на ум ей пришло вполне законное подозрение.

– Жаловаться пришли? – спросила она. – Жалуйтесь. Только я ничего слушать не хочу. Забирайте его! Делайте с ним что хотите! У меня больше на него сил нет.

– Мама, – сказал Юрка голосом самым тонким, каким только мог, – это Вячеслав Андреевич. Он приёмник починит…

Мать повернулась к Юрке и закричала:

– Так ты ещё мастера привёл! Ты зачем мастера привёл? Где я тебе деньги возьму на мастера?

– Я не мастер, – сказал Вячеслав Андреевич, – я учитель. Вернее, почти учитель.

На слово «почти» мать не обратила внимания. Она твёрдо знала, что учитель напрасно в дом не придёт. Ещё ни один учитель не принёс в её дом доброго известия. Все приходили жаловаться на Юрку и просили «принять меры».

– Всё равно, хоть и учитель, – заявила мать, – я больше с ним никаких дел иметь не хочу. Пусть идёт куда хочет, делает что хочет! Или забирайте его в интернат, или в тюрьму – куда хотите. Мне до него дела нет.

– Я вас понимаю, – сказал Вячеслав Андреевич. – Вы сейчас расстроены и говорите сгоряча. Не думаю, чтобы вы на самом деле хотели отдать его в интернат.

– А хоть бы и сгоряча! – вскинулась мать. – Вам-то что за дело! Вы их учите, а меня уже выучили!

Юрка видел, что мать находится в состоянии, малопригодном для мирных переговоров. Сейчас она будет кричать, что ей всё равно, а вечером начнёт плакать, жалея себя и людей, которых напрасно обидела. Он боялся, что Вячеслав Андреевич уйдёт. Раз он пришёл помочь, то вовсе не обязан выслушивать всякие лишние слова.

А мать продолжала атаковать Вячеслава Андреевича:

– Если вы учитель, то учите его, чтобы он мать слушал! По чужим домам не ночевал! Жаловаться все могут, а что с этого толку! Вы мне на него жалуетесь, а я кому буду – Господу Богу?

Вид у Вячеслава Андреевича становился понемногу всё более унылым. Так же как и тогда в классе, он ждал, казалось, звонка, чтобы отступить с честью. Мать заметила его смущение. Это смягчило её. Голос её звучал потише. Вместо того чтобы ударить напоследок изо всех орудий, она сказала с некоторым даже удовлетворением:

– Вот так-то! А вы говорите…

Вячеслав Андреевич стоял оглушённый.

– Да я ничего и не говорю, – сказал он наконец, – я тут ни при чём. Вы меня не так поняли. Мы с вашим сыном встретились случайно. Он мне рассказал, что у вас тут несчастье случилось: приёмник сломался и прочее. Вот я и решил помочь.

– Чего-то мне непонятно. – Мама подозрительно взглянула на Вячеслава Андреевича. – Вы учитель или просто подработать пришли?

– Мама, ты ничего не понимаешь! – завопил Юрка. – Он всё бесплатно починит!

Юрка думал, что мама теперь-то уж всё поймёт и обрадуется. Но ведь известно: никогда нельзя знать, чего ждать от родителей. Всё вышло как раз наоборот. Мать насупилась, лицо её стало отчуждённым и строптивым.

– С чего это бесплатно? – сухо спросила она. – За какие такие наши заслуги? Вроде милостыни, что ли? Нам милостыней не надо.

Вячеслав Андреевич беспомощно взглянул на Юрку. Юрка страдальчески сморщил лицо. Всем видом своим он умолял Вячеслава Андреевича потерпеть ещё немного. Мать заметила этот молчаливый разговор. Наверное, она поняла, что между гостем и её сыном есть что-то такое, чего она ещё не знает.

– Да вы проходите в комнату, – неожиданно сказала она. – Чего в коридоре стоять. Извините только – у нас не прибрано.

– Ничего-ничего, это не важно, – торопливо ответил Вячеслав Андреевич.

Мама усадила гостя за стол и сама села напротив. Юрка на всякий случай устроился поближе к двери.

– Вы извините, – сказала мама, всё более успокаиваясь, – у нас только две женщины живут – я да соседка. А тут, бывает, цыгане ходят. Так мы не каждому открываем.

Вячеслав Андреевич заёрзал на стуле. Видно, сравнение с цыганом ему не понравилось.

– Мама! – трагическим шёпотом зашипел из своего угла Юрка.

– Да я не про него, – сказала мама. – Он на цыгана не похож. Они чёрные.

Наступило молчание. Искусством беседы с гостями Юркина мама не владела.

– Видите ли, – проговорил наконец Вячеслав Андреевич, – мы с вашим сыном знакомы недавно. Я ещё не учитель, я сам учусь на пятом курсе. Но я был у них в классе на практике. А потом мы с ним случайно встретились на улице, и он мне рассказал, что у вас кое-что поломалось…

– Ничего себе кое-что! – сказала мама, грозно глядя на Юрку. – И как понимать – поломалось? Само, что ли? Об этом он говорил?

– Да-да, – торопливо сказал Вячеслав Андреевич, – он сказал, что сам и всё прочее… И говорил, что не нарочно…

– У них нарочно от нечаянно не отличишь!

– Пожалуй, – согласился Вячеслав Андреевич, понимая, что чем меньше он будет спорить с Юркиной мамой, тем лучше будет для общего дела.

– Так вы, значит, решили за него заступиться?

– Не совсем так. Просто я имею возможность отремонтировать эти вещи.

– Я понимаю, – вздохнула мама, – на учёбу тоже деньги нужны. Днём небось учитесь, а вечером подрабатываете? Только у меня сейчас денег нет.

– Мне денег не нужно.

– А мне бесплатно не нужно. – Лицо матери приняло обиженное выражение. – За всякий труд нужно платить. С какой стати вы будете себя обижать?

– Я не сам, знакомые сделают.

– А хоть бы и знакомые, – упорствовала мама. – Они-то с какой стати будут надсаживаться?

– Они не будут надсаживаться, – терпеливо разъяснял Вячеслав Андреевич, удивляясь, что нужно затратить столько усилий, чтобы сделать добро людям. – Я попрошу, и они сделают для меня.

– Они – для вас, а вы почему?

– Да просто так, – сказал Вячеслав Андреевич с лёгким раздражением. – Разве вы никому не помогаете? Например, своим товарищам по работе?

– Конечно, – согласилась мама. – И подменяю, если нужно, и ещё… Только мы ведь вместе работаем… А вам чем же уж мы так понравились?

– Да просто так, – сказал Вячеслав Андреевич с ещё большим раздражением. – Мы поговорили с Юрой, по-моему, он неплохой парень. Почему же не помочь человеку, если можно.

– Да уж мой Юра не хуже других, – неожиданно согласилась мама. – Хоть и одна его воспитывала. У него ведь отец умер…

«Зачем она врёт? – с тоской подумал Юрка. – При чём тут отец? Ведь Вячеслав Андреевич всё знает!» Юрка взглядом попросил Вячеслава Андреевича, чтобы тот не выдавал его. Но Вячеслав Андреевич понял всё и так. Он сделал вид, что ничего нового не услышал.

– Да, мне Юра говорил, – сказал он.

Мать строго взглянула на Юрку.

– Да, уж врать он не мастер, – сказала она. – Хотя и рано ещё ему понимать о таких делах.

– Так как же? – деловым тоном спросил Вячеслав Андреевич. – Можно забирать вещи?

– Да уж не знаю, – сказала мама. – Как-то всё это вдруг получилось. Даже не знаю. Пылесос, конечно, хорошо бы починить, он соседский… Да не знаю…

Но видно, деловой тон гостя кое в чём убедил её. Кое в чём… А кое в чём она ещё сомневалась.

– Чайку не выпьете? – предложила она. – У меня варенье есть алычовое, сестра из Донбасса прислала.

– Спасибо. Я сладкого не люблю.

– Это, конечно, кто что любит… – согласилась мать. – А вы, значит, в институте учитесь? Трудно небось?

– Как и всем, – сказал Вячеслав Андреевич.

– В каком же институте?

– В педагогическом.

Юрка краснел в своём углу, понимая нехитрые материнские ходы. Мать боялась доверять вещи незнакомому человеку. Она и хотела поверить и не могла. Она вела себя так, словно её каждый день обворовывали, и Юрке было за неё стыдно.

– Так… – задумчиво протянула мама. – Значит, в педагогическом. Учителем будете… – Неожиданно мама повернулась к Юрке и воскликнула: – Господи, на кухне-то у меня чайник! Юра, беги выключи!

Юрка исчез за дверью. Мать тут же поднялась со стула и сказала гостю извиняющимся тоном:

– Пойду сама посмотрю. Знаете, как им доверять, вместо выключить ещё включит чего-нибудь.

Юрка стоял перед газовой плитой, на которой не было никакого чайника. Мама торопливо вошла в кухню, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной.

– Ну что ты ещё придумал на мою голову! – сказала она тоном скорее жалобным, чем сердитым. – А если он унесёт и не принесёт? Откуда ты его знаешь?!

– Что ты говоришь! – зашипел Юрка. – Он же учитель!

– Так он и сам говорит, что ещё не учитель. Он у вас что, на уроках был?

– Был, – зашипел Юрка ещё громче. – Его Майя Владимировна знает! Тебе бы только всех подозревать!

– Чего особенного? – Мама возразила без всякой, впрочем, уверенности. – Разве спросить нельзя?

– Эх ты, и не стыдно тебе! – сказал Юрка.

– Чего же мне стыдно, – вяло возразила мама и неожиданно рассердилась. – Ты ещё меня будешь стыдить! Сам стыдись, идол! Из-за тебя ведь всё! Я ещё с тобой разделаюсь! Будешь у меня по бабушкам бегать!

Но Юрка понимал уже, что никто с ним не разделается, что всё налаживается. Мамин гнев, как угасающий костёр, пыхал последними огоньками, да и то не потому, что ей хотелось сердиться, а просто потому, что неприлично было успокаиваться вот так, сразу.

Через десять минут Юрка и Вячеслав Андреевич уже стояли на лестничной площадке. Юрка держал пылесос, Вячеслав Андреевич – приёмник. Мать стояла на пороге – успокоенная и почти счастливая.

– Большое вам спасибо! – говорила она. – Не знаю, как вас благодарить!

– Пока не за что, – ответил Вячеслав Андреевич.

– Да уж нет! Извините, есть за что, – сказала мать и вдруг, словно вспомнив что-то, всплеснула руками и скрылась.

– Юра, иди на минуточку, чего скажу, – послышался её голос из глубины квартиры.

Юрка взглянул на Вячеслава Андреевича, пожал плечами: сами, мол, понимаете – разные капризы бывают у женщин. Он поставил пылесос на площадку и снова вошёл в квартиру.

– На, возьми, отдай ему, может быть, человеку выпить захочется, – зашептала мама, суя Юрке скомканную трёшку. – Мне самой неудобно.

– Мама, ты понимаешь, что говоришь?! Он же учитель!

Мать сразу сникла, застыдилась и неловко отступила назад.

– Тогда скажи ему, пускай ко мне в парикмахерскую приходит. Я его обслуживать буду бесплатно. Надо же человека как-то отблагодарить…

– Да ничего ему не надо! – возмутился Юрка.

– Много ты понимаешь, – сказала мама. – Иди, не задерживай человека.

В воскресенье Славик долго не хотел просыпаться. Он несколько раз открывал глаза, но тут же засыпал снова, всем телом ощущая, как это хорошо: лежать, отдыхать, не двигаться. После вчерашней беготни болели мускулы, но боль эта была приятна тем, что, повернувшись на другой бок, можно было её успокоить – и тогда телу становилось легко, словно оно совсем ничего не весило.

Солнечные лучи путешествовали по комнате; они медленно ползли по обоям перед лицом Славика, и даже сквозь веки он ощущал свет и тепло.

Славик дремал и сонно думал, что вот сейчас его придут будить, но он даже не пошевельнётся и притворится, что ничего не слышит. Папа, конечно, церемониться не станет. Он сдёрнет одеяло. Но если подтянуть колени к груди, сжаться в комок, то будет совсем не холодно и можно поспать ещё несколько минут без одеяла.

Но никто не приходил будить Славика. В квартире стояла полная тишина. Спать можно было совершенно спокойно. Когда Славик это понял, то сон у него почему-то быстро прошёл, и он встал.

Залитая солнцем комната казалась особенно нарядной. Славик стоял посреди комнаты в трусах, потягивался, ощущая, как уходит из него сон и на смену ему приходит светлое утреннее настроение, как у человека, с которым накануне случилось что-то хорошее.

Да и на самом деле, вчерашний день вышел довольно удачным. Конечно, пришлось побегать с не нужными никому билетами. Но зато победа над родителями не вызывала сомнений. Они так ничего и не смогли сделать со Славиком. Больше им не удастся разыгрывать эти истории с билетами.

Правда, борьба с родителями требовала довольно много усилий. Но зато – победа! Это тоже кое-чего стоит.

Славик вышел в коридор, заглянул в другую комнату, на кухню. Никого не было. «Опять они что-то затеяли», – подумал Славик и тут же услышал звонок телефона. Славик снял трубку.

– Ты уже встал? – спросил папин голос.

– Встал, – сказал Славик.

– Ну и хорошо. Я звоню с вокзала. Мы уезжаем.

– Понятно, – сказал Славик и дрыгнул ногой от восторга. – Вы забыли билеты?

– Нет, – сухо сказал папа. – Билеты у нас. Мы уезжаем на дачу к дяде Мише. Вернёмся вечером.

– А что мне делать? – спросил Славик, ожидая, что сейчас ему дадут какое-нибудь поручение вроде вчерашнего.

– Что хочешь, – сказал папа.

В трубке раздались гудки отбоя. Славик повертел в руках трубку, оглядел её, словно в ней должен был скрываться секрет очередной родительской хитрости.

Раздумьям Славика помешал новый звонок, на этот раз в передней. Славик заметался по комнате в поисках штанов. Их не было ни на стуле, где он вчера их оставил, ни в шкафу. Снова раздался звонок. Славик на цыпочках подошёл к двери:

– Кто там?

– Это я, – послышался Юркин голос.

Славик открыл дверь. На площадке стоял Юрка. Вид у него был какой-то странный. Но Славику сейчас было не до Юркиного вида.

– Здоро́во! – сказал Славик. – У меня штаны куда-то пропали. Помогай искать.

Вдвоём они обшарили обе комнаты и кухню, но ничего не нашли. Юрка старался даже больше Славика. Он ползал по полу на животе, вытирая пыль и заглядывая во все щели. Когда он попытался залезть на шкаф, Славик остановил его.

– Брось ты, они же сами убежать не могли. Я знаю, их в письменном столе заперли.

– Так ты надень другие, – посоветовал Юрка.

– Другие тоже заперли. Это они нарочно, чтобы я гулять не ходил. А сами в гости уехали.

– А я думал, мы с тобой гулять пойдём, – с сожалением сказал Юрка.

– А вот возьму и без штанов пойду! Им назло! – рассердился Славик.

– В милицию заберут, – вздохнул Юрка.

– Пускай забирают!

– Вообще-то, конечно…

– Что «конечно»?! Тебе интересно, чтобы меня в милицию забрали?!

– Да нет, – сказал Юрка, – это я так. Ты сам смотри. Сегодня они штаны заперли, а завтра ещё что-нибудь придумают.

– Они вчера придумали, да ничего не получилось, – с гордостью сказал Славик. – Рассказать?

– Давай, – согласился Юрка.

Юрка слушал безо всякого интереса. Казалось, он не слушал, а думал в это время о чём-то, что было гораздо важнее истории Славика.

– Вообще-то, здорово… – вяло сказал Юрка, когда Славик кончил. – Значит, ты с ними ещё не помирился?

– Ни за что! – заявил Славик. – Они у меня узнают, как штаны прятать!

– А хочешь, я тебе свои принесу? – предложил Юрка.

Славик обрадовался.

– Ты молодчик! – сказал он. – Давай неси. Назло им гулять пойдём!

Юрка вернулся через десять минут. Он протянул Славику газетный свёрток, аккуратно обмотанный бечёвкой. Славик бросил свёрток на пол, наступил на него ногой и разорвал бечёвку.

– А у тебя что, мамы дома нет? – спросил Славик, натягивая первую штанину.

– Дома… – смущённо ответил Юрка.

– Как же она тебе штаны дала? – спросил Славик, натягивая вторую штанину.

– Дала… и всё.

Славик застыл на месте. Только сейчас он понял, что означал этот аккуратный свёрток. Самому Юрке ни за что бы так не завернуть. Значит…

– Ты помирился! – сказал Славик таким тоном, каким человеку говорят: «Ты предатель!»

– Я? – спросил Юрка. – Почему? Что, она мне штаны дать не может?

– Не может, – твёрдо сказал Славик. – Я знаю: ты помирился.

– А что, я с ней всё время должен ссориться? – буркнул Юрка. – Она что, фашист какой-нибудь?

– А уговор? – грозно спросил Славик.

Юрка промолчал, хотя мог бы сказать, что уговора этого ему не очень-то и хотелось.

– Ах так? – сказал Славик зловещим голосом. – Тогда не нужны мне твои штаны! Держи!

Славик стянул штаны и швырнул их Юрке. Юрка молча повернулся и пошёл к двери. Но Славик в ту же секунду понял, что он не хочет отпустить Юрку просто так. Нужно, чтобы Юрка полностью рассчитался за своё предательство. Юрку следовало казнить, и Славик уже придумал, как это сделать.

– Стой! – приказал он. – Давай штаны. Ты сейчас пойдёшь со мной.

Юрка послушно вернулся.

По улице Славик шёл молча. Само собой разумелось, что Юрка должен был идти за ним. Они подошли к дому Галки.

– Обожди тут, – сказал Славик.

И снова Юрка его послушался.

Через несколько минут Славик вернулся с Галкой.

– Вот, видала предателя, – сказал Славик, указывая на Юрку. – Думает, наверное, пускай они одни стараются. И даже нас не предупредил! Я предлагаю его исключить, или пускай прощения просит.

– Откуда исключить? – спросила Галка.

– Из нашего уговора. Нам изменников не нужно!

Галка ничего не сказала. Казалось, она не слишком сердилась на Юрку.

– Он же предатель, – повторил Славик, удивляясь, что Галка не возмущается вместе с ним.

Юрка стерпел и на этот раз. Он был рад, что всё наладилось у него дома. Он хотел, чтобы так же было и дома у Славика.

– Славик, – задумчиво сказала Галка, – а ты ещё долго будешь… ну, как мы уговорились?

– Сколько нужно, столько и буду!

– А сколько нужно? Я вот сама придумала, а не знаю, сколько нужно?

– До победы!

– А когда будет победа?

– Когда ему штаны отдадут, – не выдержал Юрка.

– Молчи, предатель! – сказал Славик.

Юрка снова стерпел. Он привык, что Славик всегда оказывался правым в их спорах. Славик умел посмеяться над Юркой, а Юрке это никогда не удавалось. Возможно, Славик был умнее его. Возможно, так и должно быть: из двух друзей один всегда умнее и имеет право смеяться. И обижаться нельзя. Нужно уметь понимать шутки.

– А когда будет победа? – повторила Галка.

– Когда ты всех перестанешь бояться, как я, – твёрдо сказал Славик.

– Моя мама уже два раза плакала, – сказала Галка. – А сейчас она болеет. Это – победа?

– Понятно! Ты тоже струсила! Испугалась, что в поход не возьмут?

– Я бы пошла в поход. Верно, Юра?

– Верно, – сказал Юрка и сам удивился тому, что голос его звучал почти так же твёрдо, как у Славика.

– Значит, вы оба предатели, – спокойно сказал Славик. – Только ты – больше, потому что сама придумала и сама струсила.

– Да я не струсила. Совсем не потому…

– Молчи, предательница! – сказал Славик и выстрелил в Галку. Галка упала как подкошенная. И на этот раз Юрка, хоть он и не заметил Галкиной смерти, не вытерпел. За себя он сражаться не мог. Но заступиться за Галку имел право.

– Ты чего всех обзываешь! Мало того что надо мной смеёшься, ещё и к другим лезешь! А ну, снимай штаны! Сейчас снимай! – заорал Юрка так, что прохожие обернулись на его крик.

– Юра, ты чего? – испуганно сказала Галка.

– А ничего! – заорал Юрка ещё громче. – Потому что он в моих штанах ходит. Пускай сейчас отдаст!

На несколько секунд Славик растерялся. Но только на несколько секунд. Он усмехнулся, презрительно сплюнул под ноги Юрке и Галке, повернулся и пошёл прочь.

Юрка и Галка смотрели ему вслед. Гордо, не оборачиваясь, уходил от них Славик. Чужие штаны были ему как раз впору.

Галка и Юрка молчали. Уходил друг. И они не знали, хорошо это или плохо.

Может мне кто объяснить: почему так спать хочется, если вставать нужно? В воскресенье, например, я могу хоть в семь часов встать, хоть даже в шесть. В воскресенье я уже с пяти начинаю ворочаться и одеяло с ноги на ногу перекладывать. И есть жутко хочется. Лежу, лежу, потом встану и потихоньку иду на кухню, там на столе всегда что-нибудь от ужина остаётся. А если нет, то можно в холодильник слазать. Только без звука – мать жутко не любит, когда кусочничают. Без звука – это запросто. Нужно одной рукой прижать дверцу, другой осторожно оттянуть ручку, а потом медленно открывать. Закрывать – наоборот: сначала ручку оттянуть, потом дверцу прижать, а после отпустить ручку, чтобы не щёлкнула.

В холодильнике всегда пожевать что-нибудь найдётся, потому что у нас в посёлке магазин плохо работает. Продавцы всё время меняются, продукты привозят как вздумается: то нет-нет, то полно. А потом опять нет. Поэтому, когда привозят что-нибудь выдающееся, копчёную колбасу например, мама покупает сразу кило три и недели две, кроме как за хлебом, в магазин не ходит.

Картошка у нас своя, молоко тоже. Но не буду же я в пять утра картошку варить. Возьму отрежу кусок колбасы, лягу и съем без хлеба.

Но вставать легко только в воскресенье. А в будний день, когда нужно в школу, спать жутко хочется.

Отец с матерью уходят к семи, этого я даже не слышу. На столе, как раз рядом с моей кроватью, мама оставляет будильник. В восемь часов этот будильник как даст звонок, я аж подскакиваю. Но если подскакиваешь, это ещё не значит, что проснулся. Я ведь обратно падаю, на подушку. И тут я начинаю досыпать по минуткам.

Так было раньше.

А недавно отец составил для меня расписание.

Отец у меня ужасно считать любит. Если нужно чего-нибудь по дому сделать, пускай самое простое – например, стекло вставить, – он сначала раму раз пять измерит, нарисует её на бумаге, все размеры проставит. Потом стекло начинает мерить и расчерчивать. Площадь зачем-то вычисляет до одной тысячной. Всё стекло расчертит. Полдня на это уходит. А когда разрежет стекло и вставит, получается криво. Тогда он начинает математически доказывать, что рама перекошена, а он ни при чём.

Отец у меня вроде изобретателя. А работает он на тракторе «Беларусь». У этого трактора спереди нож, как у бульдозера, только поменьше. А сзади – ковш, как у экскаватора. Этот трактор может и дорогу расчистить, и песок сгребать в кучу, и канавы копать. В общем, механизмов на нём навешено много, но отец для трактора всё время что-нибудь новое изобретает. Один раз изобрёл захват, чтобы столбы для проводов брать с земли и в ямы устанавливать. За это ему премию выписали. Но не успел он премию получить, как захват сломался, да ещё вместе с ковшом. За это его премии лишили, неделю он трактор ремонтировал, и ещё мама ему выдала так, что он два дня в нашей с Людкой комнате ночевал.

Но изобретает отец только вечером и когда выпивши. Днём он просто работает.

Он и расписание для меня изобрёл вечером. Я точно помню, как раз в тот день получка была.

Сидели мы на кухне, ужинали. Только мы поужинали, отец говорит:

– Витёк, давай карандаш и бумагу.

– Зачем? – спрашиваю.

– Расчёт сделать. Расчёт твоей жизни. Много времени зря тратишь, вхолостую она у тебя вертится.

Я говорю:

– А у меня времени хватит. Куда мне его девать?

– Это тебе теперь так кажется. А вот будет тебе сорок восемь, как мне, тогда узнаешь, хватит или не хватит. Я тебе сейчас математически докажу.

Мама внимательно так посмотрела на отца и спрашивает:

– Небось в столовую заходил? Портвейн пил разливной?

– Ну да ещё…

– Что ж тогда тебя на арифметику потянуло?

– Да не пил я портвейна!

– Завтра ведь всё равно узнаю!

– Завтра… – сказал отец, – завтра, завтра не сегодня, так лентяи говорят. Тащи, Витёк, принадлежности.

Принёс я ему. Он говорит:

– Считай и записывай. Значит, так… Один умножь на триста шестьдесят пять.

Я говорю:

– Это трудно. Мы ещё высшую математику не проходили.

– Ты не остри, а записывай. Дели теперь на двадцать четыре.

– Разделил.

– Теперь ещё на тридцать дели. Сколько получается?

– Пятьсот семь тысячных.

– Вот так, – с удовольствием сказал отец. – Если в сутки ты проспишь только один час лишний, то… Умножаем на триста шестьдесят пять – это часы… делим на двадцать четыре – сутки… делим на тридцать – месяцы. Сколько там?

– Пятьсот семь тысячных.

– Вот. Пятьсот семь тысячных! Считай – полмесяца в год псу под хвост ты выбрасываешь, если спишь лишний час. Считай, что эти полмесяца ты не живёшь, они у тебя из твоей жизни вычеркнуты. А за всю жизнь года три набежит.

Мама убирала со стола и не обращала внимания на нашу арифметику. Но когда она услышала, что один час превратился в три года, то заинтересовалась. Она присела возле отца и заглянула в бумажку.

– Вычислил-то правильно?

– Ага… – сказал отец. – Поняла теперь? Математически можно учесть абсолютно всё.

– Давай тогда мою задачку реши, – попросила мама.

Отец обрадовался, заулыбался. Мама на его математику всегда – ноль внимания. А тут – сама просит!

– Ну, ну… – говорит отец. – Каковы условия задачи?

– Таковы…

Мать усмехнулась, и я сразу понял, что сейчас она ему выдаст. А отец ничего не заметил, потому что портвейн он, конечно, по дороге всё-таки выпил.

– Вот мои условия, – сказала мама. – Сначала ты двенадцать умножь на два.

– Двадцать четыре, – бодро ответил отец.

– Нет, ты запиши.

– Запишем, – согласился отец и вывел на бумаге двадцать четыре.

– Теперь так… Если считать от двадцати лет и посейчас… Это будет тридцать. Умножай всё на тридцать.

– Семьсот двадцать.

– А теперь умножай ещё на рупь пятьдесят.

– На один и пять десятых? – спросил отец.

– Нет, на рупь пятьдесят, – твёрдо сказала мать.

– Одна тысяча восемьдесят рублей.

– Вот тебе и арифметика, – сказала мама. – Вот тебе и портвейн с получки. Тысячу восемьдесят рублей ты только на этом из семьи вынул за все годы. А если считать между получками, да праздники, да Ваську Соломонова, да остальных забулдыг, которых ты поишь… Тут на три умножить – ещё и мало. Ну, пускай на три… Тут я и сама вычислю. Три тысячи двести сорок рублей – с ума сойти! Дом можно купить!

– Дом у тебя есть, – возразил отец.

– Значит, на другое бы что полезное пошло!

– Мопед «Рига», например, – намекнул я, – всего сто девяносто рубчиков.

– Всего! – возмутился отец. – Ты их заработай сначала, сто девяносто!

– Ты же обещал.

– Обещал – будет.

– Когда?

– Своевременно.

– Когда помру?

Отец посмотрел на меня с какой-то, мне показалось, обидой. И меня сразу будто кольнуло. Зря я, наверное, вякнул насчёт мопеда. Получается, что все мы против него одного. Как будто он нам вредитель. И всегда во всём виноват. А тут ещё Людка! Сидела всё время тихо, только глаза таращила, а теперь сообразила:

– А сапожки всего пятьдесят стоят.

Людка старше меня на три года, но я её как хочу зажимаю.

– Ты сиди, – говорю, – повариха. За эти сапожки ты ещё сто раз перекувырнёшься.

Людка на меня не смотрит, а обращается к маме. Тянет таким капризным голосом, будто у неё соску отняли.

– Мам, – говорит она, – Витьке, значит, мопед можно, а мне даже сапожки нельзя?

– И думать не мечтай! – отвечает мама. – Пятьдесят рублей! С ума совсем посходили! И за десятку поносишь, не развалишься.

– А Витьке…

– И Витьке ничего не будет. Велосипед есть – и хватит. Тоже ещё моду взяли – с пелёнок на моторе ездить.

До чего же у Людки характер подлый! Сказала про сапожки – и сиди молчи, знает, что всё равно купят. Так нет, обязательно нужно ещё про мопед вякнуть. Это она чтобы не ей одной плохо было.

Двинул я Людку ногой под столом и говорю:

– Между прочим, Кольке купили, а у него отец меньше зарабатывает.

– Он меньше и пропивает. – Тут мама посмотрела на отца.

– А ну вас к чёрту! – рассердился отец. – Всё вы на деньги переводите!

Отец вылез из-за стола и ушёл в комнату.

Мне отца вроде бы опять жалко стало. Что на него все набрасываются?! Отец у нас нормальный, не хуже, чем у других. Даже ещё получше: ни с кем не ссорится, нас с Людкой никогда пальцем не тронул. Он и с мамой не ругается, а только слушает. И на вино для себя он мало тратит. Просто он добрый. Когда у него деньги есть, за ним целый хвост таскается, а он всех угощает.

Отца мне, конечно, жалко, но и мопед купить тоже было бы не вредно. «Рига» – классный мопед, почти как мотоцикл. Мы с Колькой на нём вдвоём по асфальту на полсотни зашпариваем.

Вылез я из-за стола и пошёл к отцу в комнату – выяснять насчёт мопеда. Я, конечно, не дурак, чтобы сразу к нему приставать, если он только что рассердился. Я говорю:

– Пап, а насчёт этого лишнего часа ты здорово придумал. Может, мне и правда на час раньше вставать?

Отцу если хорошее что скажешь, он сразу верит.

– Ага, – говорит, – понял всё-таки?

– Понял.

– Значит, варит у тебя котелок, – говорит отец. – Знаешь, Витёк, я ведь на тебя надеюсь. Уж ты-то школу не бросишь после восьмого, как Людка? Будешь дальше учиться? Правда, десятилетки в нашем совхозе нет, но ведь до Приморска на автобусе всего двадцать минут.

– На мопеде пятнадцать минут, – говорю я.

– Вас понял, перехожу на приём, – засмеялся отец.

– А когда будет приём? – спросил я.

– Летом, – сказал отец. – Летом что-нибудь сообразим. У меня премия наклёвывается, и мать маленько потрясём. Ты только год закончи получше, без троек.

– У нас не заржавеет, – сказал я. – А на час раньше я могу хоть с завтрашнего дня вставать.

Отец посмотрел на меня и вдруг задумался:

– А что ты с этим часом делать будешь?

– Так ты же сам говорил?!

– Говорить-то говорил. А сейчас вот подумал: к чему тебе этот час в твоём детском возрасте?

– Вообще-то, ни к чему, – говорю я. – Уроки у меня всегда с вечера сделаны.

– А хочешь, я тебе, наоборот, так рассчитаю, что ты будешь полчаса лишних спать?

Я жутко обрадовался. Но обрадовался внутри. Снаружи ничего не показал. В таких делах человека лучше всего на «слабо» брать. Против «слабо» никто устоять не может – ни большие, ни маленькие. Ну, может, только самые маленькие, грудные, которые ещё ничего не понимают…

Я говорю отцу:

– На полчаса у тебя ничего не получится. Минут на пять разве…

– Давай бумагу, – говорит отец.

Я дал.

Отец посмотрел на меня с хитрецой. Жутко у него вид был довольный, будто он мне уже мопед купил.

– Думаешь, наверное, я буду считать, сколько там тебе лишних секунд можно поспать? – говорит он. – Нет, товарищ начальник. Мы будем считать с точки зрения: сколько тебе на дело потребуется. Вот ты проснулся… Сколько тебе нужно на одевание? Пять минут, десять?

– Ну, пять, – говорю, – а может, и десять.

Отец снял с руки часы и положил их на стол.

– Снимай штаны. И рубашку снимай, и ботинки. Ложись на кушетку.

«Вот ещё, – думаю, – интересно. В комнате свет горит. По телевизору оперу какую-то показывают… А я как полоумный должен штаны снимать и ложиться».

Хотел я сказать, что не нужно мне никаких лишних минут, но вспомнил про мопед и не стал спорить. Разделся, покидал одежду на стул и лёг.

– Да не так, – говорит отец. – Ты стул рядом поставь. Штаны на спинку повесь так, чтобы в них ноги сами прыгнули. И рубашку сложи, чтобы не искать, где рукава, где ворот. Ботинки рядышком поставь около стула, расшнуруй их как следует. Вот теперь ложись. А теперь пошёл!

Я вскочил, стал одеваться. Отец на часы смотрит, даже звук в телевизоре выключил, чтобы считать не мешал. Я штаны натягиваю и смотрю, как на экране артисты рот разевают, будто рыбы.

– Девяносто секунд, – говорит отец. – Полторы минуты – вот сколько тебе на одевание требуется. Давай дальше.

– Умываться, что ли?

– А ты в школу грязный ходишь или как?

– Да нет, – говорю я. – Сейчас-то умываться или ты так рассчитаешь?

– Умывайся.

Пошёл я на кухню. Там мать у плиты ещё возится, корове запарку готовит. Я сунулся к рукомойнику, а она спрашивает:

– Что это тебя с вечера на умывание потянуло?

– А что, нельзя?

– Да так… – усмехнулась мать. – Впервые замечаю.

– Мало ли что впервые бывает, – говорю я. – У нас вон в магазине мопеды привезли, тоже впервые…

– О мопеде ты и не мечтай. Пойди лучше корове пойло отнеси.

– Некогда, – говорю, – я математикой занимаюсь. Пускай Людка отнесёт.

– Ей тоже некогда, – сердито говорит мать, – она в носу ковыряет.

Людка, конечно, в носу не ковыряла, но сидела у окна и лбом в стекло упёрлась, как статуя. Мечтала, наверное, о сапожках или о женихе своём лохматом. Она недавно курсы какие-то закончила кулинарные и теперь целыми днями на диване валяется – мечтает: куда её на работу направят? Делать она ничего не делает, но замечаний жутко не любит, потому что считает себя страшно взрослой.

– И не стыдно тебе, мама, – говорит Людка. – Я же тебя не оскорбляю!

Мать как шваркнет тряпкой о плиту:

– Ах вот как! Ещё бы тебе меня оскорблять! А что у матери руки отваливаются, а ты пальцем не шевельнёшь – это как понимать?

Я увидел, что такое дело начинается, и стал потихоньку выползать из кухни. Матери под горячую руку лучше не попадаться, тогда уж мопед может точно сгореть.

– Что ты так долго? – спросил отец. – Три минуты. Неужели и зубы чистил?

– Нет, – говорю, – это Людке там сейчас зубы чистят. А я с мамой разговаривал. Ты скинь две минуты.

– Две много. Одну скину. Дальше поехали.

– Учебники собирать? Тетради?

– Ноль минут тебе на это дело. Всё должно быть с вечера собрано. Теперь – завтракать.

Только я подумал, как это я сейчас буду завтракать, если недавно поужинал, из-за двери послышался шум. Слов полностью не слыхать, но кое-что разобрать можно. Мать на Людку кричит: «Кобыла ленивая!» – а Людка что-то насчёт того, что из дому уйдёт.

Отец молчит, слушает. Потом спрашивает:

– Что они там не поделили?

– Людка ведро корове не понесла.

– А почему не понесла?

– Что ты, Людку не знаешь?

Отец вздохнул:

– Что с ней творится – не пойму. Как она на эти курсы поездила – не узнать девку. Грубит, своевольничает… Ни лаской её не взять, ни сказкой, ни с какого боку не подойти.

Я говорю:

– Курсы тут ни при чём. Знаешь, она из-за чего психует? Она со своим женихом лохматым поссорилась.

– Это с кем же?

– Женькой Спиридоновым.

– До жениха-то ему – как мне до министра!

– А всё равно из-за него.

– Ну а родители тут при чём?

– Пап, – говорю я, – почему ты меня спрашиваешь?

Отец почему-то вдруг разозлился:

– А кого же мне спрашивать, как не вас?! Ты вон тоже через год лохмотья на башке отрастишь и будешь на меня поплёвывать. Может, ты и сейчас… Может, ты говоришь одно, а сам думаешь: дурак у меня отец, несёт всякую ахинею про часы да минуты… А мне его слова – фьють. Все вы теперь одинаковые! Думаешь ведь, скажи честно? Думаешь, что я глупее тебя?

Тут и я разозлился. Я взял и заорал:

– Нет, не думаю!

Отец посмотрел на меня с удивлением и вдруг засмеялся:

– Хорошо ты на меня заорал. Очень искренне. Теперь верю, что не думаешь.

Злость у меня ещё не прошла, я и говорю:

– Тогда я на тебя всегда орать буду.

Отец смеётся:

– Ладно, не пыхти. Проехали уже. Давай расчёты кончать. Пятнадцать минут тебе на завтрак хватит?

– Хватит!

– Ну и до школы – десять минут, если волоком тащиться. Десять плюс пятнадцать… А там две и полторы минуты… Считай – полчаса. Ставь будильник на половину девятого и дрыхни полчаса лишних. Вот что значит расчёт и организация времени. Понял?

– Понял, – говорю, – только мама всё равно будильник на восемь поставит.

– Это мы уладим, – говорит отец. – Давай звук вруби, будем телевизор смотреть.

По телевизору уже показывали фигурное катание. Не люблю я его смотреть. Катаются и катаются. То ли дело – хоккей. Сидишь и ждёшь, когда шайбу забьют. Самое интересное, когда шайбу эту повторяют: медленно-медленно – игроки будто плавают или по Луне ходят. А то – о борт кого-нибудь треснут. Или подерутся. Тогда совсем хорошо. А фигурное интересно, только когда падают. Но падают они редко.

Надоело мне это фигурное до смерти. Но приходится смотреть, раз показывают.

Ждал я, ждал, когда кто-нибудь упадёт, да так и не дождался. Пошёл спать.

Прохожу через кухню. Людка и мама сидят за столом. У Людки глаза зарёванные, но вид довольный. И мать на неё смотрит как-то так, что мне не понравилось. То есть смотрит она хорошо, и вот это как раз плохо. Вид у неё был такой, будто они о чём-то договорились. А о чём Людка может договориться – известно.

Выревела, кажется, Людка свои сапожки.

Если Людке сапожки, то я без мопеда.

Осенью у нас жутко скучно.

Идёшь в школу – темно не темно, а так: серость какая-то. На уроках посидишь, выйдешь – светло не светло, а так: видно, что скоро темнеть начнёт. Дома посидишь за уроками – трах! – снова темно, пора телевизор включать. Телевизор посмотришь – уже спать пора.

Осенью сидишь и только думаешь: скорей бы зима пришла!

А зимой у нас тоже скучно. На улице делать нечего, потому что темно, одно остаётся – уроки. От уроков, по-моему, никто ещё не развеселился – задают жутко много. Отец, например, с работы приходит в четыре, а я сижу. Мать приходит в пять, а я всё сижу. Если всё учить как полагается, то и телевизор не посмотришь.

Умник нам объяснял, что времена года меняются потому, что земная ось наклонена. Если её выпрямить, то у нас будет всегда лето, а на полюсах – зима круглый год, а на экваторе – сплошные тропики. Но сейчас, сказал Умник, выпрямить её нельзя потому, что в других странах климат тоже изменится, а это не всем понравится. Одни страны будут тянуть в свою сторону, а другие – в свою, и ничего не получится. Выпрямить можно только тогда, когда будет коммунизм на всём земном шаре.

Вот такой у нас Умник умный. Его даже учителя боятся, потому что он всегда знает чего-нибудь такое, чего они сами не знают. Умник всё время чего-нибудь читает. Даже когда ест или уроки делает. Слева у него лежит книжка, а справа учебник. Для книжки у него есть специальная обложка, которую можно переставлять с одной книги на другую. Эту обложку он содрал с хрестоматии по литературе. Если мать зайдёт посмотреть, как он занимается, у него – полный порядок: учебник, тетрадка и «хрестоматия». Мать уйдёт – он свою «хрестоматию» открывает. Зато уроки Умник запоминает с одного раза и двойки получает только тогда, когда ему попадётся интересная книжка и он не успеет учебник перелистать.

Зимой у нас только Умник не скучает, а остальным вроде и делать нечего. Катка нет, кино нет, гор тоже нет, а по ровному месту на лыжах кататься неинтересно.

Мать мне говорит:

– У тебя одна забота – учиться. Ни о чём другом думать тебе не надо.

А я возражаю:

– Ты попробуй хоть один раз выучить, что нам на день задают.

– У меня своих дел хватает.

– Тогда не говори.

Отец наш разговор слышал и утерпеть, конечно, не мог.

– В любом деле главное – организация труда, – сказал он. – Хоть даже и в учёбе. А если ты не справляешься, то, значит, не умеешь сосредоточиться. Смотришь в книгу, а видишь фигу.

– Может, попробуешь? Может, на спор?

– Давай, – сказал отец. – Два часа – и всем твоим урокам крышка.

– Хватит тебе чудить, – сказала мать. – Не мешал бы заниматься парню.

– Ничего, мам, – говорю я, – историю и химию я уже выучил. Пускай теперь он поучит. А потом будут ему ещё алгебра и физика.

Показал я отцу параграфы, он забрал учебники и ушёл в кухню.

Когда я решил задачки по алгебре и выучил физику, было уже семь часов. Я заглянул в кухню. Отец сидел в расстёгнутой рубахе и ерошил пятернёй волосы.

– Прибавь ещё полчасика, – попросил он. – Вообще-то, я выучил, только вот значки эти химические я начисто позабыл.

– У тебя ещё алгебра и физика, – напомнил я.

– Вот и давай их сюда.

Я принёс ему задачник по алгебре и учебник по физике, а сам пошёл смотреть телевизор. Там уже сидели Людка с матерью. Мать держала на коленях стопку тарелок, вытирала их по очереди полотенцем и не глядя ставила на стол.

Показывали, конечно, фигурное катание. Выступали мужчины. Мужчин я ещё смотреть могу, потому что они иногда падают. Я сел на диван и стал ждать, когда кто-нибудь из них грохнется. Ждать пришлось долго. Наконец один упал – и Людка с матерью охнули. Но он, конечно, тут же вскочил, и всё моё удовольствие продолжалось одну секунду.

Людка вздохнула:

– Мам, а он красивый, верно?

– Мальчик ещё совсем… – отозвалась мать.

– А всё равно красивый…

Я наклонился к Людке:

– Замуж за него хочешь?

– Дурак, – ответила Людка не оборачиваясь.

Мать посмотрела на меня, но ничего не сказала, только вздохнула.

А я пошёл на кухню, к отцу.

– Что, уже? – спросил отец.

– Уже три часа прошло.

– Да я бы раньше мог, вот формулы подзабыл…

– А вообще-то, ты уже проспорил.

– Ладно, – сказал отец, – давай проверяй.

Одна задачка по алгебре с ответом у отца не сходилась. Я сверил со своим решением и нашёл ошибку.

– Троечка, – сказал я.

– А четвёрку нельзя? – неуверенно спросил отец.

– Мы с вами не на базаре, – ответил я ему словами нашего математика.

По химии отец засыпался сразу. Он написал реакцию, но объяснить её не смог.

– Двойка!

– Но я же всё написал! – возмутился отец.

– Ты не написал, а списал из учебника.

– Да позабыл я эти чёртовы значки!

– Ты запоминаешь ме-ха-ни-чес-ки, – ответил я ему словами нашей химички. – А мне нужны зна-ни-я. Давай по истории.

Про восстание Степана Разина отец рассказал общими словами, как в учебнике написано. Я его слушаю и киваю головой, как наша историчка, будто соглашаюсь и даже мне нравится, как он отвечает. Кончил он, а я ему – трах!

– Год начала восстания?

– Тысяча шестьсот… там ещё с чем-то…

– С чем?

– Да разве так это важно?

– Основные исторические даты вы должны знать назубок, – ответил я ему словами нашей исторички. – В каком году восстание было подавлено?

– Ну… тоже около этого.

– Около чего?

– Тысяча шестьсот с копейками.

– Мне нужна точная дата, Мурашов! – сказал я.

– А чёрт её знает, – махнул рукой отец. – Помню, ещё кино какое-то было, тоже вроде про него…

– Кино тут ни при чём, – спокойно сказал я. – Ты бы мне ещё песню спел, какую вы с гостями поёте: про Стеньку Разина и как он обнявшись с княжной сидит. Двойка, Мурашов. Давай физику.

– Физику я не успел.

– Почему же другие успели, Мурашов? – спросил я его словами нашего физика.

– Ладно, – засмеялся отец, – кончай трепаться. Сдаюсь. Неужели у вас эти даты требуют с такой точностью?

– В этом и дело, – сказал я. – Если без дат, то ещё жить можно было бы. Эта история вся в датах, места на ней нет живого от этих дат. Понял теперь, какая у меня лёгкая жизнь?

– Понял, понял, – сказал отец. – Я же не возражаю, что проспорил. Чего теперь возьмёшь-то с меня?

Только я хотел намекнуть отцу насчёт мопеда, как в кухню пришла мать.

При ней лучше про мопед не вякать, и я ничего не сказал.

– Ну, кто кого победил? – спросила мать.

– Он меня, – сказал отец.

– Не выучил?

– Да и ты бы не выучила.

– Я дура, – сказала мать, – с меня и спросу нет. А ты у нас изобретатель…

Терпеть не могу, когда отец с матерью вот так разговаривают. Они не то чтобы ссорятся, а так: мать его поддевает всё время, а он отбивается. Я уж знаю: ещё два-три слова – и мать про портвейн начнёт. Надоел мне этот портвейн – хоть бы сгорела эта столовая!

Я решил мать отвлечь и спросил:

– А у вас там кто победил?

– Наш на третьем месте, – вздохнула мать. – А по мне, он лучше этих, заграничных.

– Тебя бы туда судьёй, – сказал отец.

– Судьёй не судьёй, а будь моя воля, я бы всех наших балбесов заставила заниматься. По крайней мере красиво, не то что головой по мячу лупить.

– Интересно, – говорю я, – как бы это ты заставила? Я, например, с ума ещё не сошёл, чтобы ласточкой по льду ездить. И между прочим, для этого ещё тренер нужен, и площадка, и одежда, и коньки специальные. Может, ты их достанешь?

– На это у вас своё начальство есть. Директор у вас новый – вон мужик здоровый какой, он пускай и достаёт. Только чудной он у вас какой-то…

– Ты же с человеком ни «здрасте», ни «до свиданья», – сказал отец. – Откуда у тебя такое мнение?

– А как же ещё? Ни жены, ни детей… Это в его-то годы. Дома – стол да две табуретки. Сам дрова колет, обедать в столовку ходит, словно командировочный.

– И про жену уже всё известно, – сказал отец. – Как только вы успеваете?

– Чего же неизвестно? Где она, жена? Кто её видел?

– Да тебе-то какое дело?

– Без жены – значит временный человек. Вон уже с Альбертом Петровичем успел поскандалить.

– Он не скандалил, а требовал. Это разница.

– А кто он такой, чтобы требовать? Альберт Петрович тут всему хозяин, как он скажет, так всё и будет.

– Какой такой хозяин! – возмутился отец. – Он директор совхоза, а не хозяин. И правильно с него человек требовал. Пристройка к школе нужна: у ребят ни спортзала нет, ни другого какого помещения. Верно я говорю, Витёк?

– Верно, – отвечаю, – у нас даже пионерской комнаты нет.

– А нужна она тебе, эта комната? – спросила мать.

– Рыжие мы, что ли?

– Зачем же она вам нужна?

– Да так…

– То-то и оно, что так. Тоже мне, пионеры нашлись…

– Ты-то чего в этом понимаешь!

– Понимаю. Мы в войну пионерами были, так из госпиталей не вылазили. А вы больше по чужим яблоням пионеры.

– Чего войну вспоминать, – вздохнул отец. – У них теперь другие дела.

– Какие? – спросила мать и посмотрела на меня.

– Такие, – ответил я.

Мать засмеялась:

– Оба вы пионеры. Что один, что другой. Шли бы лучше в комнату.

И мы с отцом пошли в комнату.

Спорить с матерью мне не хотелось. У нас не только пионерской комнаты, у нас много чего не было.

Директор преподавал нам немецкий. Вообще, он хоть и директор, но не очень зверствовал. Только требовал, чтобы мы старались говорить по-немецки как можно больше. Сначала было трудновато, но потом я заметил, что домашние задания я стал щёлкать как семечки, хотя язык мне учить неинтересно и учу я его только для отметки.

Но вообще-то, директор у нас чудной, это точно.

Первый урок он с нами не занимался, а только разговаривал – это когда мы с Колькой камни ворочали.

На второй урок он пришёл с большим чемоданом и сказал:

– Ну, признавайтесь по-честному, что для вас интереснее: языком заниматься или кино смотреть?

Все, конечно, закричали, что кино.

– Хорошо, будем смотреть кино.

Открыл он чемодан, а там узкоплёночный аппарат.

– Окна чем-нибудь занавесьте.

Батон быстро сообразил, что к чему, слетал в учительскую, принёс оттуда две скатерти. Запыхался даже от радости, что сегодня спрашивать не будут.

Пока Батон бегал, директор установил аппарат в проходе между партами и повесил на доску экран.

И мы стали смотреть кино.

Кино было жутко интересное, только мы ничего не понимали. Там были индейцы и были белые. Все они скакали на лошадях и стреляли то в воздух, то друг в друга. Куда увезли сундук с золотыми монетами и где его спрятали, мы не поняли. Зачем один индеец привязал к столбу белую девушку и за что одна индейская девушка застрелила белого из ружья, мы тоже не поняли.

Кино было не звуковое, но внизу были подписи на немецком языке.

Я слышал, как Батон просто извивался на своей парте.

– Иван Сергеевич, вы нам переводите.

– Забыл очки, – ответил директор. – А вообще-то, текст должен быть вам по силам.

Надписи я прочитывать успевал, но почти совсем не мог понять смысла. Я так напрягался, что у меня в голове звон какой-то пошёл. К концу я уже начал что-то соображать; там были хорошие индейцы и хорошие белые; они сражались с плохими белыми и плохими индейцами. Но за что они сражались, я сообразить не успел. Как только один белый стал спускаться в пропасть по канату, а какой-то индеец начал этот канат перепиливать ножом, лента кончилась.

– Конец первой серии, – сказал директор.

– А когда вторая? – спросил Батон.

– Когда вы расскажете содержание первой.

Целый день я потом думал про это кино, и надписи, которые я успел запомнить, мельтешили у меня перед глазами. И немецкие слова, которые я знал, но забыл, стали всплывать у меня в голове, словно пузырики со дна. Конечно, я не так много слов вспомнил, но всё-таки понял, что сундук с золотом спрятали на дне пропасти.

Остальные тоже, оказывается, вспоминали.

На следующий день мы уже могли примерно рассказать содержание. Все вместе, конечно: один одно слово сообразил, а другой – другое. Девчонки, например, насчёт любви всё сообразили со страшной силой. Оказывается, индеец девушку к столбу привязал, чтобы она за него замуж вышла. А индейская девушка в белого из ружья пальнула, чтобы он на ней не женился.

Когда мы всё это рассказали, директор показал нам вторую серию, но уже не на уроке, а после. Вторую серию мы лучше поняли.

Директор нам стал показывать фильмы почти каждую субботу. И всё на немецком языке. А когда мы его попросили показать на русском, он сказал:

– Выбирайте – на немецком, но со стрельбой, или на русском, но зато ни одного выстрела.

Тут и спрашивать не надо, что мы выбрали, – хоть на африканском, только про шпионов давайте.

А на уроках директор требовал, чтобы отвечали только на немецком. Если какое слово забыл, он отметку не снижал и подсказывал. В третьей четверти мы уже прилично стали шпрехать, один только Батон хлопал ушами, потому что запоминал очень плохо. Он говорил, что когда по-русски читает, то всё представляет, про что читает. Прочтёт, например, слово «лошадь» – и видит лошадь с хвостом и с копытами. А когда по-немецки читает, то в глазах у него представляются не предметы, а какие-то червячки прыгают, без всякого смысла.

Но всё-таки троечки Батон получал, потому что он хитрый и умел как-то на Ивана Сергеевича действовать, представлялся, будто он неспособный, но зато жутко откровенный.

Иван Сергеевич его спросит:

– Ну, почему ты опять ничего не знаешь?

Батон вздохнёт и ответит:

– Потому что я неспособный.

– Что значит неспособный?

– Ну, дурак я, – поясняет Батон.

Все, конечно, начинают хохотать.

Один Батон не смеётся и стоит грустный, и вид у него такой, будто он триста лет ничего не ел.

А директор уже ручкой нацелился, чтобы Батону двойку влепить. Но посмотрит он на батонскую физиономию и опустит руку.

– Ну, Мелков, смотри. Уж в следующий раз…

А в следующий раз Батон пару слов выучит – и директор жутко обрадуется и поставит ему тройку.

В школе мы директора видели мало. Но и дома он тоже не сидел. Когда у него не было уроков, он всё время куда-то уезжал. Говорили – хлопотал насчёт денег и материалов, чтобы школу перестраивать. Но уж когда он к нам в класс заходил, мы даже догадаться не могли, что с нами через минуту будет.

К нам учителя из Приморска приезжают, только одна Мария Михайловна здесь живёт. И с другими учителями всё было ясно: придёт, спросит, поставит сколько-то там отметок, выкинет Батона из класса, если тот разболтается, объяснит урок и домой уедет. А директор – никогда заранее не знаешь, что сделает.

Как он нас каток заставил построить – это смех один.

Пришёл один раз и говорит:

– Был я на днях в Камышовке, заходил в школу…

Мы молчим. Камышовка так Камышовка… Школа там совсем маленькая, при рыбхозе. Ребята воображают, что они короли моря, потому что там в каждом доме лодка с мотором. По бухте они к нам плавают, а по берегу мы их не пускаем – даём банок, чтобы не воображали.

– Ребят тамошних знаете? – спрашивает директор.

– Знаем, – говорю я, – только они нас ещё лучше знают – сколько банок от нас получили.

– Каких банок?

– Разных. По шее, по горбу – вообще куда попадёт.

– Ишь ты… – удивился директор. – Я и не знал, что теперь это банками называется. Знаю, что банка – скамья в лодке, ещё банка – отмель в море, ещё банка – скажем, консервная; оказывается, есть и такая банка. И за что же вы их «банками» угощаете?

– Сами знают.

– А всё же?

– Воображают много.

– Ясно, – сказал директор. – Мне тоже показалось, что они хвастуны.

– А чего они хвастались, Иван Сергеевич? – спрашивает Батон.

– Да ничего особенного. Теперь-то мне понятно, в чём дело.

– А в чём дело?

– Да и говорить не стоит.

– Нет, вы скажите, раз начали.

– Ну, сказали… Подождите, как же они сказали? Примерно так: трое на одного вы храбрые, а если ровно на ровно, то они вас. Как же это? Ага! Разметелят!..

– Разметелят?! Так и сказали? – взвился Батон.

– Точно так.

– А вот мы после уроков туда сбегаем.

– Да они, Мелков, не «банки» имели в виду, – сказал директор. – Они говорили про хоккей – команда на команду.

Тут уж я не выдержал:

– А в шайбу им вообще с нами не светит!

– Да? – спросил директор с каким-то сомнением. – Так, может быть, их пригласить?

– А где играть будем?

– Вы же играете на улице.

– На улице плохо укатано. Если матч, то лёд нужен, – говорю я.

– Лёд, конечно, лучше, но где же его взять?

– Льда у нас целое море, – говорю я. – Расчистить надо.

– Этот лёд не годится, – сказал директор. – Сегодня расчистите, а завтра дунет с берега и угонит ваш каток. Или – к берегу подопрёт, поломает вашу площадку.

Это он верно сказал, лёд у нас всё время гуляет.

– Да и залить недолго, – говорю я.

– А воду где взять?

– Протянуть от водопровода. Только шланг нужно достать.

Директор покачал головой:

– Не знаю, не знаю… Я здесь человек новый. Даже не представляю, к кому обратиться.

– На водокачке попросим шланг!

– А дадут?

– Неужели не дадут! – сказал я. – Вон у Кольки отец – слесарь, он у них всё время там ремонтирует. Колька, поговоришь с отцом?

– Можно, – сказал Колька.

– А ты думаешь, получится? – спросил Кольку директор.

– Получится, – ответил Колька, и все в классе уже знали: если Колька так сказал, то шланг будет.

Но директора наш шланг не очень обрадовал. Он сидел какой-то унылый и всё сомневался. А мы его как дурачки уговаривали.

– Земля сейчас мёрзлая, – говорит директор, – вам площадку не выровнять.

– У меня отец на тракторе, – сказал я, – ему на десять минут работы.

– А он согласится?

– Не знаете вы моего отца, – говорю я.

Вид у директора был такой, будто он совсем и не хотел, чтобы каток сделали. Даже отговаривал.

– Дни сейчас короткие, – говорил он. – Пока уроки выучите, темно будет. Какой интерес в темноте кататься?

– Можно свет провести.

– А как?

– Четыре столба нужно вкопать, – сказал Умник. – Там метров двести примерно.

– Нам столбов не достать, – сказал директор.

– А у коровника линию как раз меняют. Нам и старые годятся.

– А провода?

– Тоже можно оттуда взять.

– Да? – с сомнением спросил директор.

– Да, – сказал Умник.

– А кто линию потянет?

– Мой отец, – сказал Умник. – Он, вообще-то, электрик…

– Не знаю, не знаю… – сомневался директор.

– Иван Сергеевич, можете не сомневаться, – сказал я. – У нас слово – олово. Через воскресенье всё будет готово.

– Ну ладно, – нехотя сказал директор. – Уговорили. Давайте строить. Звонить, что ли, в Камышовку?

Заливали каток мы сами.

А через воскресенье пришли к нам камышовские – и мы их разделали 16: 6.

После игры я сказал Сашке, камышовскому капитану:

– Ну, кто кого разделал?

– А мы и так знали, что вы сильнее, – ответил Сашка. – Вот летом на лодках вы к нам не суйтесь. А про хоккей мы ничего не говорим. У нас народу мало, запасных нет.

– Чего же тогда хвалились?

– Мы и не хвалились.

– Ври, нам директор сказал.

– Чего сказал?

– Что вы нас грозились разделать.

Сашка посмотрел на меня как на полоумного и говорит:

– Это вы грозились. Это он нам сказал, а не вам!

– Да мы-то сами слышали, – говорю я.

– И мы сами слышали, – говорит Сашка. – Зуб даю! Мы даже каток начали делать, только не успели. Это у вас тут бульдозеры, а у нас всё надо руками.

– А чего он к вам приходил?

– Он же у нас немецкий ведёт, – сказал Сашка.

Я смотрю на Сашку и ничего не понимаю. Думаю, может, он заговаривается от расстройства, что они проиграли.

– Это он у нас ведёт!

– И у нас тоже. У нас учителей не хватает. А в будущем году мы к вам перейдём.

– Этого ещё не хватало, – возмутился я. – Только ты всё врёшь!

– А ты у него спроси.

Иван Сергеевич сидел на краю поля. Он постелил полушубок на камень, как раз на тот, который я с поля выволакивал, и сидел в одном свитере. Ему было жарко, потому что нашу встречу он судил без коньков, а носиться ему приходилось по всему полю.

На поле катались девчонки. Они притащили радиолу, воткнули её в розетку на столбе и теперь наслаждались от восторга.

Сверху светила лампа, падал лёгкий снежок – и вообще всё было как на катке в Приморске, только бесплатно.

– Ну что, Мурашов, хорошее дело сделали? – спросил меня директор, когда я подошёл.

– Мы-то? – сказал я. – Конечно, нормально.

– Вы-то? – переспросил директор. – Вы-то пока ничего не сделали. Это всё отцы ваши.

– Но поле-то мы заливали!

– Разве что заливали…

– Иван Сергеич, – спросил я, – кто кого вызывал? Они нас или мы их?

– Это уже другой вопрос, – ответил директор. Он посмотрел на меня, засмеялся и повторил: – Это уже совсем другой вопрос, Мурашов.

У нашего будильника что-то со звонком не в порядке. Он звонит не подряд, а с перерывами: вякнет – помолчит, снова вякнет – будто хрюкает. Отец говорит – похоже на сверчка, а по-моему, хрюкает или квакает.

Когда отец составил для меня расписание и будильник стали заводить на половину девятого, я понял, что полчаса – это жутко большой срок.

Раньше я вставал в восемь и, полусонный, тыкался по углам – искал то носки, то учебники. Теперь, когда всё собрано с вечера, даже полчаса слишком много. Теперь я встаю по своему расписанию. Я его отработал на опыте: пару раз пришёл в школу раньше, пару раз опоздал, но зато сейчас ни одна минута у меня не пропадает и ни одной нет лишней.

Встаю я теперь так, как, например, сегодня.

Вот будильник хрюкнул, я подскочил и увидел, что стрелки стоят на половине девятого. Ботинки стоят у кровати, брюки разложены на стуле около кровати, и я подумал, что пять минут всегда выгадать можно.

Я отвернулся к стенке и заснул. Но заснул так, что и во сне помнил – нужно проснуться через пять минут. Я вообще умею так спать, что сам сплю, а сам в это же время думаю. Могу думать о чём хотите, но тут нужно думать о том, прошло пять минут или нет.

Когда мне показалось, что прошло, я снова проснулся и посмотрел на будильник. Прошло целых семь минут. Я подумал, что на завтрак пятнадцать минут будет жирно, и решил поспать ещё три минуты для круглого счёта.

Снова проснулся я уже без пятнадцати девять. Так получилось потому, что спал я не бессмысленно, а во сне прибавлял себе лишние минуты и рассчитал, что можно не умываться и не завтракать.

Если часы показывают без пятнадцати девять, то больше одной минуты спать уже нельзя.

Так я и сделал: проспал ровно одну минуту и встал без четырнадцати девять.

За четыре минуты я успел одеться, выпить стакан молока, завести будильник и положить его на Людкину кровать ей под самое ухо. Она этого очень не любит и называет дурацкой шуткой. А я считаю, что дрыхнуть целый день только потому, что она окончила кулинарные курсы, будет слишком жирно. Я вот пойду сейчас в школу, и, может быть, мне закатают двойку, а она будет спать и видеть во сне пирожные. Или своего лохматого жениха. Нет, не пройдёт у неё этот номер.

И насчёт сапожек мы ещё посмотрим.

По дороге в школу я успел забежать за Колькой. Он живёт теперь в пятиэтажном доме. У нас построили два таких дома на самом берегу залива. Колька ещё прошлой осенью туда переселился. У них квартира на пятом этаже. Они всё никак не могут решить, довольны этой квартирой или нет. Мать недовольна, что картошку негде хранить, зато довольна, что ванная есть, – в ней стирать удобно. Колькиному отцу на ванную наплевать: он париться любит и ходит в баню. Зато ему нравится, что не надо с дровами возиться и есть водопровод.

А Кольке на всё наплевать – на ванную, на дрова и на картошку. Ему нравится на пятом этаже. У них окна выходят на залив, и всё далеко видно: острова в море, все проливы, бухты, иностранные корабли, которые ползут по фарватеру. Особенно ему нравится сидеть у окна вечером.

Другие сидят телевизор смотрят, а Колька – в окно уставится. Что он там высматривает – не знаю. Я спросил его как-то:

– Ты что, моряком хочешь быть?

– Не-а…

– А кем же?

Колька молчит.

Колька вообще много не разговаривает. Я, например, если увижу, что кто-нибудь из ребят что-нибудь не так делает, сразу начинаю орать: «Эй ты, у тебя голова или морковка, соображать можешь или нет?!» Ору я всегда за дело, но на меня обижаются. Я миллион слов скажу, но ребята только ушами шлёпают, а Колька скажет два слова – и его слушают.

Не знаю, почему так получается. Я ведь сильней Кольки, и рост у меня больше, и отметки лучше, да и вообще ум у меня быстрее соображает. Но мне же ещё Кольку в пример ставят, говорят: «Хороший у тебя друг!»

Да, хороший у меня друг. Очень хороший. Даже слишком хороший!

Когда я подошёл к дому, Колька уже спустился вниз. Он держал в руке большую сосульку и смотрел сквозь неё на солнце.

– За островами море уже чистое, – сказал Колька. – Весь лёд угнало.

– Ещё вчера, – сказал я.

– А в бухте ещё есть.

– Ну и что?

– А то, – сказал Колька, – что нужно лодку готовить. За зиму она рассохлась начисто.

Ключ от лодки нам обещали ещё зимой. Раньше мы её, конечно, и так брали, без ключа. Теперь будет законно, с разрешением. Только на это разрешение десять запрещений: к острову Мощный не плавать, из бухты не выползать, с лодки не купаться, к камням не причаливать и, конечно, не тонуть. Кроме того, лодку зашпаклевать и покрасить.

– Мураш, – сказал Колька, – давай мотанём сегодня с уроков.

– Зачем?

– Лодку посмотрим, в мастерскую сходим. Может, вару достанем.

– Мне сейчас мотать нельзя, – сказал я. – Мопед зарабатываю. Мне даже опаздывать нельзя.

– Опаздывать, конечно, нельзя, – согласился Колька. – Я же тебе не предлагаю опаздывать. Когда опаздываешь, это сразу заметно. А вот если целый день промотать, то могут и не заметить.

– А могут и заметить.

– Трусливый ты больно стал из-за этого мопеда.

– Тебе хорошо – у тебя есть.

– Да бери его, пожалуйста, не жалко.

– Мне свой нужен, – сказал я. – Идёшь ты в школу или нет?

– Неужели я один буду мотать?

В общем, из-за этих разговоров нам пришлось в школу бежать бегом, и мы еле успели обогнать в коридоре Марию Михайловну и заскочить в класс раньше её.

Мы сели, Мария Михайловна начала урок.

На первом уроке я всегда почему-то плохо соображаю. Мария Михайловна нас чему-то учит, а я будто ничего не слышу. Крутятся у меня в голове разные мысли: про мопед, про лодку. Одна мысль за другую цепляется, только они не вперёд идут, а назад. Вспомнил, например, свой сегодняшний сон…

Мне вообще сны снятся – с ума сойти можно. Самое главное, что я во сне всегда знаю, что это сон, и всё равно переживаю.

Сегодня мне снилось, что Колька пошёл мои зубы лечить.

Будто я ему говорю:

– У меня зуб заболел.

Он говорит:

– Иди лечи.

– Боюсь – сверлить будут.

– Тогда давай я пойду.

– У меня же от этого зуб не пройдёт, – говорю я.

– А я твой буду лечить.

– Тогда другое дело, – говорю я.

Самое главное, во сне мне не показалось странным, что Кольке будут мой зуб сверлить. Наоборот, я думаю: сверлить будут ему, мне больно не будет, а зуб вылечится.

И Колька пошёл. И я видел, как ему сверлили зуб здоровенным сверлом, и понимал, что всё это вижу во сне. Но во сне я всё-таки знал, что лечат мой зуб. Будто сверлится он у Кольки, а залечивается у меня.

И докторша говорит мне, а не Кольке:

– Теперь можешь сплюнуть.

И я сплюнул, только уже не во сне. И между прочим, на подушку.

В нашем доме, на другой половине, живёт ветеринар, Павел Григорьевич. Он специалист по лошадям и коровам. Но в людях тоже разбирается. Я его спросил про свои сны.

– А бывает, что ты во сне падаешь? – говорит он.

– Бывает, – отвечаю, – только до земли не долетаю, всегда раньше просыпаюсь.

– А что убегаешь, бывает?

– Бывает.

– Тогда так, – говорит Пал Григорьич. – То, что ты падаешь, значит – ты человек нормальный. Во сне все, бывает, падают. И я тоже. Это у нас от древности осталось, когда люди ещё жили на деревьях. Боялись они упасть, думали об этом, вот и до сих пор нам это снится. Что ты убегаешь – тоже естественно. Врёшь, наверное, много, хулиганишь, безобразничаешь. Вот и бегаешь от всех во сне за то, что наяву натворил. Но вообще-то, плюнь ты на эти сны. Нечего голову себе забивать. Я и сам толком не знаю, что они означают. Когда я учился в техникуме, ещё до войны, считалось, что нормальный сон должен быть без сновидений. Теперь, наоборот, пишут, что для нервной системы сновидения необходимы. Давай подождём: может, года через три сны опять отменят. Тогда снова будем разбираться.

Так ничего мне Пал Григорьич и не объяснил. Только я точно знаю, что никому из моих знакомых такие сны, как кино, не снятся.

И ещё вот что у меня плохо – думаю много.

Сижу на уроке, про сны думаю и не заметил, как Мария Михайловна на меня нацелилась.

– Мурашов, о чём ты задумался?

Колька мне локтем под бок. Я вскочил:

– Чего?

Ребята гогочут, как гуси.

– О чём думаешь, Мурашов?

Я молчу.

– Садись. И слушай, пожалуйста, повнимательней. Осталось вам терпеть недолго, чуть больше месяца.

Я сел.

И опять стал думать.

Думал о Марии Михайловне. Она тётка хорошая. Только очень старая. Ей лет двести, наверное. Но матери она на меня не пожалуется, потому что ей до нашего дома не дойти. То есть она дойдёт, конечно, но просто не пойдёт. Так что мопед мне всё-таки светит.

– Мурашов.

Я снова встаю. Даже злость на себя берёт. Почему я не могу не думать?!

В марте у нас было два интересных события: в класс пришёл новенький, а нашего директора оштрафовали на десять рублей.

Сначала – про директора.

Сперва мы не знали, что он такой заядлый рыбак. А потом смотрим – как воскресенье, так он топает на лёд с ящиком и пешнёй.

Нас, конечно, на лёд не пускают. Причин – целый миллион: нас и унести может, мы и в тумане заблудимся, мы и обморозимся. Объяснят всё очень подробно: что вдали от берегов море чистое, что оттуда волна под лёд идёт, что лёд от этой волны может лопнуть и его погонит ветром.

Это нам так взрослые говорят.

Сами же делают как раз наоборот: туман не туман, мороз не мороз, а по воскресеньям половина посёлка сидит на льду. И дотемна никто не уходит, хоть бомбы на них бросай.

В тот раз человек пятнадцать унесло.

Пока они сообразили, пока подбежали к краю, там уже метров сто чистой воды.

Если кто в марте не плавал – может попробовать. Но у нас таких храбрых не нашлось. Сидят на ящиках, дрожат и клятвы дают: больше на рыбалку – никогда!

А дядя Костя, батонский отец, до того испугался, что стал всякие обещания давать: будто сына никогда пальцем не тронет и Евдокимычу долг вернёт, если живой останется.

Хорошо, день был ясный, их заметили. Позвонили в порт. Оттуда выслали буксирчик и всех сняли.

На льдине они клятвы давали, а когда к причалу подошли, то некоторые стали прыгать на причал и давай драпать, чтобы за спасение не платить.

Дядя Костя как раз первым прыгнул. Только убегать было бесполезно, потому что у нас все всех знают. Кто удрал, тому потом штраф на дом прислали.

Наш директор, конечно, не убегал и честно заплатил за свою жизнь десятку.

А в посёлке целую неделю почему-то про одного него только и говорили. Что он чудной и из-за этого мог погибнуть. Про остальных слова не сказали. Как будто если дядю Костю унесло, то это нормально, а если директора, то это жутко интересно и даже приятно.

Но Иван Сергеевич на это дело чихал и в следующее воскресенье опять сидел на льду.

Новенького он привёл сам.

– Вот, – говорит, – вам пополнение. Думаю, что этого хлопца вы уже видели.

– Видели, – отвечают из класса. – Знаем.

– Ну а кто не знает, сообщаю – зовут Илларионом, фамилия Желудёв.

Иллариона этого мы уже дня три в посёлке видели и всё удивлялись: почему он в школу не ходит. Знали, что он из города и что его отец приехал в совхоз главным инженером. Ни с кем Илларион ещё не разговаривал, ну и мы первыми тоже не лезли.

– Желудёв, где тебя посадить?

– А всё равно.

– Раз всё равно – садись на первую парту. А то эти мазурики первых парт не любят. Им-то не всё равно. Может, и тебе не всё равно, говори прямо?

– Всё равно, – отвечает новенький.

– Тогда садись.

– Иван Сергеевич, – снова вылезает Батон, – это вы про нас сказали «мазурики»?

– Про вас, конечно. А кто же вы ещё?

– А он, – кивает Батон на новенького, – значит, не мазурик?

– А к доске хочешь? – спрашивает директор.

– Нет, – говорит Батон.

– Тогда молчи.

Пока новенький прошёл от двери до своей парты, наследил, как лягушка. На ногах у него не сапоги, а ботиночки. У нас весной по улице в ботиночках не пройдёшь, разве только рано утром, когда подморозит. А Илларион этот прямо по лужам, наверное, шлёпал.

Посмотрел директор на эти следы, но ничего не сказал. Не дурак же новенький, сам понимает. Но Батон опять вылез.

– Что-то у нас в классе сегодня сыро…

– Мелков, – говорит директор, – Желудёв у нас новичок. А ты хозяин. Только плохой хозяин.

– Да я только хотел… – говорит Батон.

– Знаю, что ты хотел, – перебил его директор. – Опять ты к доске хотел.

– Нет, я не то хотел.

– Хорошо. Тогда иди сюда и расскажи нам, что ты хотел. Разумеется, по-немецки.

Выполз Батон к доске, стоит, хлопает ушами.

– Вы этого не задавали!

– А теперь задаю. Словарный запас у тебя достаточный. Итак: «Я хочу рассказать…»

Мы сидим тихо. Интересно, как Батончик будет выкручиваться. Батону тройку по немецкому ставят только потому, чтобы его на второй год не оставлять.

– Их… – быстро сказал Батон и умолк.

– Ну?..

– Их виль? – спросил Батон. – Так, Иван Сергеевич?

– Так. «Я хочу…» Дальше.

– …шпрехен…

– Шпрехен – разговаривать, а не рассказывать.

Батон задумался и стал потихоньку чесаться спиной о доску.

– Ерцелен, – подсказал директор.

– Ерцелен, – согласился Батон и снова затих.

– О чём же? – спросил директор.

– А о чём, Иван Сергеевич?

– Вот я и спрашиваю – о чём?

Батон молчал. Мы-то знали, что думает он сейчас совсем не о немецких словах. Всё равно ему их не вспомнить, потому что нельзя вспомнить того, чего не знаешь. Батон соображал, как закончить побыстрей всю эту историю.

Глаза у Батона были грустные, как у тёлки. И вдруг я увидел, что он что-то надумал.

– Вспомнил, Иван Сергеевич, – обрадовался Батон.

– Давай! Скажи нам хоть что-нибудь.

– Их либе дих![4] – выпалил Батон, глядя прямо на директора.

Мы прямо под парты поползли от смеха. Директор тоже захохотал. Он навалился на стол грудью и трясётся от смеха. Даже авторучка его со стола упала. Глядя на него, мы ещё сильней хохочем. А Батон стоит у доски с таким видом, будто ничего не сказал. Батончик – он хитрый. Он всё соображает…

– Это ты и хотел мне сообщить? – спрашивает директор и вытирает глаза платком. – Ладно, иди садись. Двойку я тебе пока ставить не буду, потому что этого я и на самом деле не задавал.

Батон сел на место, и всё стало нормально. Директор стал спрашивать домашнее задание, а мы с Колькой принялись соображать, где и как нам достать вару. Нужно не меньше ведра. В магазине вар не продавали. Получалось, что достать – это значит украсть. Например, на стройке коровника.

Воровать мы не хотели.

– Пойдём к Евдокимычу, – предложил Колька.

Евдокимыч – наш бывший школьный завхоз. Сейчас он на пенсии и столярничает у себя дома. У него полно всякого инструмента. Со всего посёлка к нему ходят одалживать кто фуганок, кто бензопилу, а чаще всего – деньги. Инструменты ему возвращают, если не поломают, а деньги – не всегда. Батонский отец, например, так и не отдал.

Но до Евдокимыча мы в тот день не добрались. Так уж получилось, будто все нам нарочно мешали.

Только мы вышли из класса после уроков, навстречу – Мария Михайловна.

– Мурашов, можно с тобой поговорить одну минуту?

– Пожалуйста, – говорю.

Мария Михайловна берёт меня за руку, как ребёнка, и ведёт в пустой класс.

– Мурашов, – говорит она, – может быть, тебе мой вопрос покажется странным, но ты постарайся ответить. Ученики в вашем классе, разумеется, разные. Ведут они себя тоже по-разному. Но твоё поведение, на мой взгляд, отличается от поведения остальных.

– А разве я плохо себя веду?

– Я бы этого не сказала, – говорит Мария Михайловна и как-то странно на меня смотрит. – Поэтому и вопрос мой тебя может удивить. Я хочу спросить тебя вот о чём: не пишешь ли ты стихи?

Я чуть не присел от удивления:

– Какие стихи?

– Ну… стихи… своего сочинения. Сам не сочиняешь?

– Не-ет… А почему вы подумали?

– Потому что вид у тебя, я бы сказала, отрешённый. Сидишь ты в классе, а находишься совсем в другом месте. О чём же ты тогда думаешь? Ну вот сегодня, например?

Я молчу.

Мария Михайловна вздохнула:

– Странный вы народ. Я вот вспоминаю свою молодость. Мы такими скрытными не были. У нас в коллективе каждый о каждом всё знал. Мы и от учителей не скрывали. Мне и сейчас, например, ни от кого скрывать нечего. Хочешь знать, о чём я сейчас думаю?

Я решил, что так она меня скорее отпустит, и сказал:

– Хочу.

– Я думаю о тебе. О том, почему, когда мы с тобой разговариваем, у тебя на лице такая тоска. Тебе не интересно? Скажи. Мне просто хотелось бы услышать откровенное слово.

Мария – тётка не вредная. Но она жутко любит разговаривать с учениками после уроков. Если бы она на уроке разговаривала, то тогда – пожалуйста, меньше спрашивать будет. Но она всегда – после уроков. Про мать расспрашивает, про отца, чего хочешь, к чему стремишься. Она никогда не кричит и не злится… Но вопросов у неё – десять тысяч, и каждый раз – всё новые. И чем больше она спрашивает, тем меньше ей ребята рассказывают.

Сегодня вот про стихи почему-то спросила.

Я стою и думаю, что Колька сейчас во дворе школы нога об ногу чешет от нетерпения. И я решил сказать Марии Михайловне откровенное слово:

– Мы со Стукаловым будем чинить лодку. И нам сейчас нужно идти за варом. Вот о чём я думаю, Мария Михайловна.

Мария стала сразу грустная, и я понял, что сейчас она меня отпустит.

– А я тебе мешаю, – сказала она. – Что ж, это можно понять. Ты даже по-своему прав. Беда только в том, что и я тоже права. Разумеется, моя беда. Иди, Мурашов.

Я выскочил во двор.

– Чего она тебя? – спросил Колька.

– Про стихи спрашивала и про что думаю.

– А меня, – говорит Колька, – она тоже недавно спрашивала. Про то, кем я буду, когда вырасту.

– А ты сам знаешь?

– Нет, – говорит Колька. – Но ей я сказал, что лётчиком. Здорово она тогда обрадовалась.

– Почему?

– У неё муж был лётчик. Погиб в войну.

– У неё – лётчик?! У такой старой?

– Тогда она не старая была.

– А ты в самом деле хочешь на лётчика учиться?

– Я же тебе говорил – не знаю! – И опять Колька смотрит на меня задумчиво.

Я спрашиваю:

– Зачем же ты тогда про лётчика трепался?

– Значит, нужно было. Мы идём к Евдокимычу или нет?

Живёт Евдокимыч на самом берегу бухты, как раз у водокачки. Дом у него небольшой, но с залива его издалека видно. Когда в залив уплываешь, другие дома будто прячутся – какой за деревьями, какой за пригорком. А этот дом словно даже видней становится. Покрашен он белой краской и стоит у самой воды. Издалека похоже, что чайка плывёт у берега.

Летом Евдокимыч с женой уходит жить в пристройку, а дом сдаёт дачникам. За это его многие в посёлке не любят и зовут кулаком. Но деньги у него всё-таки занимают. Раз даёт, говорят, – значит есть. И даже как будто недовольны, что он даёт.

– А вдруг он нам вару не даст?

– Нет, так и не даст.

– Может, и есть… Только он же кулак.

– А ты знаешь, что такое «кулак»?

– Ну, были раньше бандиты такие.

– Так он бандит?

– Я в смысле жадности…

– Так он жадный?

– Вроде нет.

– Что же ты тогда болтаешь?

– Просто вспомнил, – говорю. – Спросить, что ли, нельзя? Он же не слышит.

– Я про тебя тоже могу наговорить. Ты тоже не услышишь.

– Про меня говорить нечего.

– А про него?

Я ничего не ответил. Колька такой человек – если упрётся, его трактором не свернёшь. Наверное, уж я не глупее его. Но ссориться мне с ним сейчас не хотелось. У нас было общее дело – отремонтировать лодку, чтобы на ней можно было плавать. А плавать в заливе – это не просто шлёпать вёслами по воде. Здесь нужно, чтобы всё было в порядке.

Лично я утонуть не боюсь. Это мать боится, что я утону. А для меня просто смешно даже думать о таком деле. Тонут только дураки и те, кто растеряется. А я ещё не растерялся ни разу и ни разу не утонул.

До водокачки нам осталось уже немного, когда из проулочка выполз к нам навстречу Женька Спиридонов.

– Стой, Мураш, есть один разговор.

Женька стоял перед нами такой, как есть, – главный в посёлке красавец. Брюки у него снизу раклёшены и хлюстают по ботинкам. На штанинах болтаются цепочки. Куртка нейлоновая. Но главная Женькина красота – причёсочка.

Волосы у него длинные, расползлись по плечам и по спине. Если он головой мотнёт, чтобы причёсочку свою поправить, волосы его эти по спине – хлясь! Точь-в-точь как лошадь хвостом машет, когда слепней отгоняет.

Женькины родители эту причёску не любят. Отец на него кричит:

– Тебе в бане мочалки не надо! Можешь своими лохмотьями спину тереть!

Но Женька не поддаётся. Ему эти лохмотья дороже, наверное, жизни.

Вот такой у нашей Людки жених. Хотя никакой он ещё, конечно, не жених, потому что кончил нашу восьмилетку только в прошлом году. Учиться дальше нигде не стал и сейчас болтается около пилорамы. На работу его не оформляют по возрасту, но какие-то там палочки подносить разрешают.

А вечером Женька надевает нейлоновую курточку и со своими дружками ходит по улицам или толчётся возле клуба. На верёвочке через шею у него висит гитара с наклейкой. Женька лупит по струнам и получается у него «чух-чух», вроде как насос на водокачке работает. А дружки его поют. Только слов не понять, получается какое-то «бала-бала».

Один раз наша мать шла с работы и увидела с Женькой Людку. Женька её одной рукой обнял за плечи, другой на гитаре барабанит. Я-то их так уже видел. Людка сияет вся и хихикает. Но мать их увидела в первый раз. Людке она пообещала оторвать голову, а Женьке – руки.

Когда Женька меня остановил, я думал, что он про Людку будет спрашивать. А он говорит:

– Мураш, будь другом, купи сигарет.

– Нам некогда, – говорю я. – Сам, что ли, не можешь?

– Не могу. Мать в магазине сказала, чтобы мне не продавали.

– Мне-то и подавно не продадут.

– А ты скажи, что для отца.

Посмотрел я на Кольку, тот ничего не говорит. Посмотрел на Женьку. Мне-то до него вообще дела мало. Но я просто удивился, что он так вежливо попросил. У клуба он горланит на весь посёлок, а тут – «будь другом».

– Ладно, – говорю, – давай деньги.

Женька заулыбался и положил мне руку на плечо, как будто я Людка.

– Весь смысл, Мураш, в том, что у меня и денег нет. Но я же отдам – зуб даю. Купи «Памир», он всего десять копеек стоит.

Когда мы с Колькой зашли в магазин, там было всего человека четыре.

Но кто в нашем магазине не покупал, не знает, что для нас это просто жуткая очередь.

Я наш магазин терпеть не могу. У нас так покупают, что помереть можно, пока дождёшься.

Встали мы с Колькой последними и слушаем, как покупают.

– Что-то у тебя, Клавочка, на полках сегодня будто и пусто?

– А то же, что и всегда. Тебе чего надо?

– Да и не знаю. Колбаски нет ли?

– Нету сегодня. Кладовщик заболел, на базе отпускать некому.

– Это который кладовщик? Степаныч, что ли?

– Ну!

– Господи… Вот беда с человеком какая… Да… Так, так… Нет, значит, колбасы?

– Нету.

– Чего же у тебя купить?

– Бери тушёнку.

– Да тушёнки мне вроде бы и не надо. А в каких банках, железных или стеклянных?

Мы с Колькой стоим на три человека дальше неё и то видим, что в стеклянных. Эти стеклянные банки под самым её носом.

– В стеклянных, – терпеливо отвечает тётя Клава. Я просто удивляюсь, откуда у неё такое терпение.

– Нет, в стеклянных не надо. Мой в стеклянных не любит. Взять, что ли, сахару… Сахар есть?

Сахар, конечно, есть. Он тоже на видном месте. Да и вообще не бывает, чтобы в нашем магазине не было сахару.

– Есть. Тебе какого?

– Песку. Полкило, что ли…

Тётя Клава отвешивает полкило сахарного песку в кулёчке. Только она завернула эти полкило, ей говорят:

– А пожалуй, ещё полкило свешай.

Тётя Клава вешает. Колька стоит спокойно, а у меня уже спина вспотела от нетерпения. Но делать-то нечего. Стою. Слушаю.

– Эти яблоки почём?

– Рубль сорок.

– А сладкие?

– Не знаю, не пробовала.

– Ну, давай килограмм, покрупней которые. Свезу своему в больницу.

Тётя Клава перестаёт вешать яблоки и спрашивает:

– А где он у тебя лежит?

– Да в Приморске.

– Ну, там хорошо. Больница новая. Была уже у него?

– Была. Он-то уже ходит, так мы с ним на колидоре виделись. Насмотрелась я там – не приведи господи. Двери-то все на колидор из палат открыты… Идёшь – и всё видать: кто с гирей на ноге лежит, кого уколами колют… Не приведи господи!

– Больница, она и есть больница, – вздыхает тётя Клава.

– И не говори… Я тебе скажу, Клавочка, по мне, если помирать, так лучше сразу, без больницы.

– Тебе-то чего помирать!

– Это я так, к слову.

– Ну-ну, – говорит тётя Клава. – Так сколько, говоришь, тебе яблок?

– Давай килограмм. Покрупней только.

Я стою и думаю: хоть бы сказал кто, чтобы побыстрее. Только знаю, что никто ничего не скажет. Кольке, наверное, тоже надоело. Он отошёл к стенке и читает плакат – как мух уничтожать. А я стою…

– Ещё чего?

– Селёдочки свешай, пожирней. Вон ту и ту.

– Эту?

– Нет, Клавочка, вон ту.

– Ту, что ли?

– Ну да, эту. И ту, поперёк которая.

Колька читает уже другой плакат: как птиц охранять. А я стою. В кулаке у меня гривенник. Ладонь от этого гривенника уже мокрая. Стою и злюсь на Женьку, на себя, на яблоки и даже на селёдку. Взял бы сейчас эту селёдку – и мордой её об камень!

Наконец они рассчитались – и я подвинулся на одного человека. Только на одного! А впереди ещё два. И покупали они так же, ещё и похуже.

Подошла всё-таки и моя очередь.

– Тебе что? – спрашивает тётя Клава.

А я молчу. Забыл уже, зачем пришёл. Вертятся у меня в голове селёдочки пожирней и яблочки покрупней.

– Сигарет пачку, «Памир».

Тётя Клава положила на прилавок пачку «Памира», посмотрела на меня и вдруг – цап её обратно.

– Курить уже начал?

– Да я отцу.

– Он «Беломор» курит, – говорит тётя Клава. – В жизни он «Памира» у меня не брал. А тебе совестно курить с таких лет.

– Тётя Клава, я не курю. Честно.

– Кому же берёшь тогда?

– Отцу.

– Опять врёшь.

– Вам жалко, что ли?

– Жалко, – говорит тётя Клава. – И не тяни из меня душу. Иди гуляй. А то ещё матери скажу. Она тебе устроит «Памир». И что за молодёжь такая растёт! Это ж только удивляться надо. Может быть, тебе ещё и вина отпустить?

Мне бы лучше промолчать, а не вякать. Но я ещё пока стоял, разозлился. А тут ещё мне про молодёжь начали говорить. Тысячу раз я про эту молодёжь слышал. Никакая я не молодёжь. Я Виктор Мурашов. Я за себя отвечаю, а не за молодёжь какую-то. Молодёжь разная бывает, а я не разный. Я всегда одинаковый. И не люблю, когда надо мной ехидничают. Вот я и не промолчал.

– Отпустите, – говорю, – вина. Только в долг, а то денег нет.

– Ну, Витька, всё, – говорит тётя Клава. – Как только мать увижу – скажу.

Вышли мы с Колькой из магазина. За углом Женька стоит.

– Что так долго?

– Если долго, иди сам покупай, – отвечаю.

– Ладно, давай «Памир».

– Не дали мне никакого «Памира». Возьми свои деньги.

Сунул я Женьке десять копеек, и пошли мы с Колькой к Евдокимычу. Идём, а Колька вдруг как захохочет.

– Мураш, а ты зачем ему десять копеек отдал?

– Не нужны мне его десять копеек.

Колька ещё сильней хохочет.

– Они же твои, десять копеек. У него ведь денег не было.

Только тут я сообразил, что от злости отдал Женьке свой гривенник. Тут мне ещё обидней стало, не из-за денег, а из-за того, что вроде я опять дурачок.

– А ты-то что радуешься? – спрашиваю я Кольку.

– Я не радуюсь. Смешно просто.

– Умный ты очень.

Колька перестал смеяться, но ничего не сказал.

– Или строишь из себя умного.

– Не заводись, Мураш, – говорит Колька. – Если тебе обидно, я тут ни при чём.

– А ты не воображай, что если лодка твоя, то я буду перед тобой на коленках ползать!

– При чём тут лодка? Я тебе говорил про лодку?

Колька спросил очень спокойно. Из-за этого-то я часто и злюсь, что он такой спокойный. Получается, что я всегда не прав, а он прав. Пускай бы мы поровну ошибались, а то получается, что только я один.

Но у Кольки мозги как-то совсем иначе работают, чем у меня.

– Мы будем лодку чинить? – спрашивает Колька.

– Не знаю.

– Но мы договаривались?

– Ну договаривались.

– Тогда идём к Евдокимычу. И кончай психовать. Мне ведь всё равно не обидно.

– Могу и пообидней придумать.

– Придумай!

– Дурак!

Колька засмеялся.

И было понятно, что дурак-то как раз я сам.

Больше я ничего не сказал Кольке. Просто я подошёл к берегу бухты и вышел на лёд. Там ещё оставалось немного льда. Такой – как каша. Провалиться на нём – раз плюнуть. Сам не знаю, зачем мне это нужно было, только я протопал почти до самой промоины. Когда я повернул обратно, то увидел, что Колька стоит на берегу. В руках у него была жердина. Испугался, значит, собрался спасать.

Но я не провалился и вышел обратно.

– Дурак! – сказал Колька.

Теперь засмеялся я. Мне было совсем не обидно.

А когда мы пришли к Евдокимычу, то дома его не застали.

Пионервожатый у нас на все старшие классы один – Лёха Сысоев. Работает он на спасательной станции. Зимой там особенно делать нечего, вот ему и дали такое общественное поручение.

Вообще-то, Лёха парень не вредный. Если кто из наших зайдёт летом на спасательную, то он обязательно прокатит на полуглиссере, даже за штурвал даст подержаться. Но спасательная – в Приморске, и поэтому Лёху мы видим редко. Вообще-то, он должен приезжать каждую субботу. Но вся беда в том, что Лёха – охотник. Только у нас начинается учебный год – объявляют охоту на уток. Тут уж ни в субботу, ни в воскресенье Лёху не увидишь. Потом – охота на тетерева. Вот уж первая четверть кончается, первый снег выпал – самая охота на зайца.

А в декабре лёд встаёт в бухте…

Главная беда в том, что Лёха ещё и рыбак. В декабре-январе он ловит плотву и окуня, в феврале – налима, в марте и апреле опять начинают брать плотва и окунь, да ещё корюшка.

Зато в мае, когда лёд подтает, Лёха приезжает к нам каждую субботу, и тогда пионерская работа идёт со страшной силой.

Сегодня мы с Колькой подошли к школе, а Лёха уже стоит возле крыльца.

– Здоро́во, давно не виделись – говорит он.

– Как рыбка? – спросил я.

Лёха махнул рукой:

– Какая тебе рыбка! Не видал, что ли: ледокол прошёл, лёд поломал? Ты вот что, Мурашов… Или нет, лучше – Стукалов… На, возьми, спиши на доску. – Лёха протянул Кольке какую-то бумажку. – И чтобы все в галстуках были!

– А кто не взял? – спросил Колька.

– Пускай сбегают в перемену. А я по этому вопросу сейчас в контору схожу.

– По какому вопросу? – спросил я.

– Там всё написано.

Через плечо Кольки я прочитал:

«Сегодня после уроков состоится собрание класса на тему: „Чем я могу помочь своему совхозу?“»

После уроков Лёха пришёл в класс, сел за учительский стол и показал на доску, где было написано объявление.

– Ну, придумали чего-нибудь?

Все молчали.

– Давайте, давайте, – сказал Лёха. – А то мы с вами здорово всё подзапустили.

– А ты почему всю зиму не приходил? – спросил Батон.

– Почему, почему… Дела были.

– Охотился?

– Было дело.

– И окуней ловил? – спросил Батон.

– Ну, ловил. Сейчас-то речь не об этом. Вы давайте выступайте по делу.

– А зайцев много убил? – поинтересовался Батон.

Лёха заулыбался.

– Пять штук, – сказал он. – Один до того здоровый – загонял меня совсем. Я его в первый день не взял, пришлось в лесу ночевать.

– Зажарили? – спросил Батон.

– Да уж не выбросили.

– А мама в духовке тушит. Тушёный – вкуснее, – сообщила Наташка.

– Можно и тушить, – согласился Лёха. – Только ты бы, Кудрова, лучше на тему выступала.

– На какую тему?

– Она на доске написана.

– Я ещё не думала.

– Ну так думай. И остальные думайте.

Все замолчали и стали думать. Я тоже думал. Мне хотелось выручить Лёху. Я вообще уважаю охотников и рыбаков, а Лёха ведь ещё и с аквалангом плавает на своей спасательной. Но вот с пионерской работой у него не получается.

– Лёха, – предложил я, – ты скажи нам, чего надо, а мы сделаем.

В дверь заглянул Иван Сергеевич.

– Очень интересно, – сказал он, поглядев на доску. – А можно мне с вами посидеть?

Лёха вскочил.

– Садитесь сюда.

– Спасибо, – сказал директор, но сел на заднюю парту.

Глядя через наши головы на директора, Лёха сказал:

– Вот такая у нас тема…

– Считайте, что меня здесь нет, – ответил Иван Сергеевич.

– Как же нет, когда вы здесь, – выскочил Батон.

– Это только кажется, Мелков. А чтобы ты поверил, я больше не произнесу ни одного слова.

– А если произнесёте?

Директор промолчал. Все рассмеялись. Лёха фыркнул было, но тут же сделал серьёзное лицо.

– Я, конечно, понимаю, что у вас конец года и всякое такое, – сказал он. – Но если мы этот пункт не выполним, то он над нами повиснет.

– А откуда он взялся? – спросил я.

– Вы же сами в начале года принимали обязательства. Там было и про помощь совхозу.

– А ещё чего там было?

– Ты разве не помнишь?

Я посмотрел на директора. Он внимательно слушал.

– Да помню, – сказал я. – Просто думал, может, забыл кто.

Лёха нахмурился.

– В общем, у меня там записано, – сказал он. – Остальное вы вроде бы выполнили.

Но я точно знал, что ничего мы не выполняли, потому что Лёха не был у нас с самой осени, а без него мы про все пункты забыли. Но Лёху выдавать я не стал. Мне совсем не хотелось, чтобы ему за нас влетело. На одном отыграться всегда легче.

– Было бы лето, – сказал Умник, – можно бы прополоть чего-нибудь.

– Поймаешь вас летом, – вздохнул Лёха. – Надо сейчас выполнять.

– А может, не надо? – опять спросил я. – Ты зачеркни этот пункт, запиши чего-нибудь другое.

– Вы сами принимали. О чём же вы тогда думали?

– Да мы и не думали, – сказал я.

– Ты, Мурашов, за себя говори, – вылезла Наташка.

– Давай выскажись, – ответил я. – Все ждут не дождутся твоего умного слова.

– И скажу! У нас все как-то сами по себе. Мальчишки только и знают что свой хоккей! А девочки… – Наташка умолкла.

– Ну, что девочки?

– Ничего.

– Давай наоборот, – предложил я. – Вы будете в шайбу играть, а мы в куклы.

– Мурашов, – сказал Лёха, – хватит тебе трепаться.

– А чего ещё делать?

– Предложения давайте.

Но предложений ни у кого не было. Батон повернулся и посмотрел на директора; остальные тоже завертели головой. А директор сидел спокойненько. Вид у него был такой серьёзный, будто мы говорили жутко умные вещи.

– Ладно, – сказал Лёха, – видно, что к собранию вы не подготовились. Я, конечно, тоже виноват, но ведь и вы не маленькие. Давайте на сегодня закончим, а к следующей субботе вы подготовьте предложения.

Лёха встал, посмотрел на доску, на директора, вздохнул и тихо, чуть не на цыпочках, вышел из класса.

Все молчали. Целых двести лет, наверное, молчали. А потом стали орать. И всё про Лёху. Что вожатый он плохой. Что редко бывает. Что из-за него работа не ведётся. Я слушал, слушал и тоже заорал:

– Работать вам захотелось?! А кто мешает? Руки у всех есть, валяйте работайте. А если человек ушёл, то орать про него – совесть надо иметь.

– Значит, у тебя одного совесть есть? – спросила Наташка.

– Значит, так. Да вот у Кольки ещё. Он тоже молчит.

Тут, конечно, все набросились на меня. Но мне на это чихать, я привык.

– Иван Сергеевич, давайте нам другого вожатого! – заорал Батон.

– Он ведь спасателем работает? – спросил Иван Сергеевич.

– Ага.

– Значит, моторы знает – и подвесные, и стационарные. Это раз. Имеет права судоводителя. Это два. Умеет обращаться с аквалангом. Это три. Да разве можно такого вожатого отпускать?

– Но ведь обязательства мы не выполнили, – сказала Наташка.

– Зато собрание провели. Наверное, одного собрания тут мало.

– А чего ещё надо? – спросил Батон.

Директор усмехнулся:

– Наверное, два собрания. Или три. Или – сто. Сто собраний на тему: как помочь совхозу? А в совхозе можно провести двести собраний на тему: как помочь школе? Вот и будем в расчёте.

В воскресенье мы с Колькой пошли на берег посмотреть лодку.

На улице нам попался Батон.

– Вы куда?

– К пирсу.

– Я с вами. Подождите минутку. Я в магазин сбегаю, меня за подсолнечным маслом послали.

– Некогда ждать, – сказал я.

– А что – море убежит? – спросил Батон.

– Время убежит, – сказал я.

– Подумаешь, время… – сказал Батон. – Заработался ты, Мураш, совсем. Времени тебе не хватает. Прямо генерал!

– Может, ты будешь нашу лодку смолить?

– А что, – сказал Батон, – и буду. Всё равно делать нечего. Могу и в магазин не ходить.

Батон огляделся.

Во дворе дома, около которого мы стояли, был пацан. Я даже не знал, как его зовут, знал только, что их фамилия Журавлёвы. Пацан сидел возле собаки, которая развалилась на спине около будки. Он чесал ей пузо и шептал что-то на ухо.

– Эй, Серёга, – позвал Батон. – Иди сюда.

Пацан вышел на улицу:

– Я не Серёга, я Саша.

– Я и говорю – Саша, – сказал Батон. – В каком классе?

– В третьем.

– Молодец. Отличник, – сказал Батон. – На тебе рубль. Беги в магазин, купи бутылку подсолнечного масла. Отнесёшь его вон в тот дом, где колонка рядом.

– Не-а… – застеснялся пацан.

– Тогда – семь раз в глаз! Ну! Беги быстро.

Пацан посмотрел на Батона снизу вверх и поплёлся к магазину.

– Пропадёт твой рубль, – сказал Колька.

– Ну да! Пацанов этих уговорить трудно, а когда уговоришь, всё сделают. Пошли на берег.

В бухточке, на мелководье, возле трубы, вбитой в дно, болталась дюралевая «казанка». У нас в посёлке ни у кого такой не было.

– Дачники, что ли, уже приехали? – сказал я.

– Это директорская, – сказал Батон. – Он ещё и мотор купил «Вихрь». Твой же отец из Приморска на прицепе привёз.

– Сам знаю, – сказал я.

– Тогда чего же про дачников спрашиваешь?

– Много ты в чужих лодках разбираешься, – сказал я, потому что «казанка» мне жутко понравилась.

Такую бы лодку я выменял хоть на мопед, хоть на что угодно. С «Вихрем» она пойдёт километров на сорок. Если бы меня спросили: «Что ты хочешь в жизни?» – я бы сказал: «„Казанку“ с „Вихрем“».

А наша лодка лежала кверху дном, далеко от воды. Её вытащили осенью по самой большой воде, да ещё по каткам отволокли подальше. Она давно уже обтаяла и обсохла. Краска за зиму облупилась. Из щелей торчали мохрыжки пакли. Это воробьи паклю раздёргали на свои гнёзда.

Батон пнул в борт ногой, потом залез на днище и попрыгал.

– Смолить надо, – сказал он, – а то потонем.

– Кто потонет? – спросил я.

– Мы.

– А ты тут при чём?

– А у нас вар есть. Целых два куска.

Я же говорил, что Батончик жутко хитрый. Ведь не стал он к нам проситься или уговаривать. Догадался просто, что у нас вару нет. Если мы вар возьмём, то и Батона придётся брать. А я уже как-то привык думать, что мы с Колькой вдвоём будем плавать. Но если мы вар у Батона не возьмём, то, может, мы вообще плавать не будем? Прямо не знал я, что делать с батонским варом.

– Мы, вообще-то, с Евдокимычем договаривались насчёт вара, – сказал я.

– А у него нет, – ответил Батон.

– Ты почему знаешь?

– Мой батя у него последний забрал, как раз вчера.

– Так вам же самим нужно, – сказал Колька.

– Утащу. Он ещё достанет.

– Попадёт, – сказал Колька.

Батон только усмехнулся:

– Мало мне так, что ли, попадает?

Это верно. Батон и в школе в каждую дыру суётся. А уж дома от него никому житья нет. Валенки поставит сушить – сожжёт. За водой пойдёт – ведро в колодце утопит. Опыты всякие изобретает. Корове, например, выкрасил рога белилами. Отец стал рога скипидаром отмывать, а корове запах, что ли, не понравился, она ему как врежет под зад. Отец, конечно, после того Батону врезал. Но ему хоть бы что – привык. И родители его тоже привыкли, они и бьют его как-то мимоходом. Отец или мать ему поддадут, а он только головой мотнёт. А назавтра опять что-нибудь придумает.

В общем, ясно, что не сегодня, так завтра, не за вар, так ещё за что-нибудь Батона лупить будут. Пускай уж лучше – за вар.

– Ладно, – говорю, – сейчас можешь принести?

– А что, – говорит Батон. – Они же на работе. Только пакли у нас нет.

– Паклю я принесу, – сказал Колька. – А ты, Мураш, ищи банку побольше.

Пока они ходили, я сбегал на свалку и принёс оттуда жестяную банку из-под солидола. Потом наломал сухой ольхи и сложил её около лодки.

Первым прибежал Батон. Он нёс вар прямо в руках, прижав его к груди, как дрова носят. Поэтому курточка у Батона немножко подсмолилась. Но на этой курточке было уже столько пятен от батонских опытов, что смолы было почти незаметно.

Колька принёс паклю и две конопатки. Батон стал разжигать костёр, а мы начали забивать паклю в щели. Работа эта неинтересная. Интереснее стало потом, когда смолить начали.

– Дайте мне, – попросил Батон. – Я умею, я видел, как батя смолит.

Батон взял палку, обмотал один конец паклей и обвязал бечёвкой.

– Р-разойдись! – крикнул Батон. – А то брызну!

Вар давно уже нагрелся, даже булькал.

Батон сунул палку в банку, покрутил её там и провёл палкой вдоль щели лодки. На днище лодки остался чёрный мазок, но ещё больше вару стекло вниз, поперёк досок.

– Много набираешь, – сказал Колька.

– Почему много? – спросил Батон. – Нормально набираю. Все так делают.

Я-то как раз не думаю, что все так делают. Потому что, когда Батон уставился на Кольку, он забыл про палку и опустил её вниз. Смола потекла с палки, и струйка попала за голенище батонского резинового сапога. Смола текла по штанине вниз, а мы ничего не замечали. И Батон тоже ничего сначала не замечал. Мы все смотрели на лодку. Вдруг я увидел, что Батон вдохнул воздух и замер, вытаращив глаза. Потом он подпрыгнул на месте, будто его лошадь снизу лягнула. Потом он заболтал ногой и заорал:

– Ай-ай-ай! Ой, кто меня укусил?! Ой, кусается!

Батон брякнулся на спину:

– Ой, стяни сапог! Стяни сапог, говорю!

Я сначала ничего не понял. А Колька сразу сообразил. Он сдёрнул сапог с батонской ноги, и я увидел ручеёк смолы на штанине.

Батон вскочил и помчался по берегу. Он бежал очень быстро. Одна нога у него оставалась в сапоге – и потому он хромал. Только он с такой скоростью хромал, как будто его за шкирку трясли. Я бы, наверное, и до десяти не досчитал, а Батон уже скрылся в дальних кустах.

Но мы с Колькой, конечно, ничего не считали. Мы с Колькой ржали как сумасшедшие. Меня даже пополам согнуло от смеха. Мы понимали, конечно, что больно Батону. Если кто горячей смолы не пробовал, пускай сунет в неё хоть кончик пальца. Но Батон так быстро хромал, что мы чуть на землю не попадали. У меня внутри всё ослабло от этого смеха. Чувствую, что стоять не могу, ноги дрожат. Я даже на лодку сел. А Колька на меня пальцем показывает и ещё сильнее хохочет. Я не понял сначала, чего он на меня показывает, тоже на него показываю и заливаюсь. А сел я как раз на то место, которое Батон смолой мазнул. Она ещё горячая была, но через штаны я не сразу почувствовал. И Колька ничего не говорит, только рукой машет, чтобы я с лодки слез, и хохочет. А я не понимаю, думаю, что он над Батоном смеётся, и тоже смеюсь.

В общем, смеялся я, пока мне сзади будто кто-то нож воткнул в это место. Я как подпрыгнул. Наверное, не хуже Батона. А сзади ещё сильнее жигануло. Я рванул по берегу. Меня жжёт, а я бегу – от своих штанов убежать хочу.

До кустов я добежал быстро, быстрей, наверное, Батона. Только легче мне от этого не стало. Вар этот разогревается медленно, зато и остывает медленно. Может, он уже и остыл немного, но я этого не замечаю, пру по кустам, как лось, только ветки хрустят. Зачем бегу – сам не знаю. Но это уже потом стало понятно. А тогда ничего понятно не было.

Если бы я не упал, то бежал, может быть, до самого Приморска. Но я за что-то зацепился и упал. Упал – и штаны у меня отлипли, и сразу легче стало. Только тут я догадался, что делать. Оттянул штанину, чтобы до кожи не доставала, и лежу, боюсь шевельнуться – жду, пока остынет.

Делать мне нечего, и я думаю. Думаю про штаны – как сделать, чтобы мать не заметила. Ей не объяснишь, что всё нечаянно получилось. Если бы я сгорел в этой смоле, она всё равно сказала бы, что нарочно. Она всегда в пример себя приводит, что с ней никогда такого не случается. В прошлую зиму мы с Колькой стали прыгать с сарая в сугроб. Под снегом лежала какая-то железяка – и я порезал валенок.

Мать меня стала ругать:

– Почему-то у меня валенки не режутся. Четвёртый год хожу.

Я стал объяснять:

– Мы с крыши прыгали.

– Почему-то я с крыши не прыгаю.

Как я ей могу объяснить, почему она с крыши не прыгает. Пускай прыгает, если хочет, я не запрещаю.

Теперь она мне будет говорить, что она на смолу почему-то не садится. Как будто я на неё хотел сесть. Если бы Батон рот не разинул, я бы и не сел никуда. А теперь получается, что я вроде Батона. Интересно: ещё видел кто-нибудь, как я по берегу бежал? Надо Кольке сказать, чтобы не говорил никому. Колька опять умнее всех получается – ничего с ним не случилось.

Лежу я, про всё это думаю и оттягиваю рукой штанину. Над моей головой что-то зашевелилось. Посмотрел – синица сидит на ветке. Смотрит на меня как на дурачка, даже голову вывернула. Плюнул я в синицу, она улетела. Только мне от этого не легче. Сзади горит всё и чешется. А лежать уже стало холодно.

Я стал потихоньку отпускать штанину. Ничего. Вроде уже негорячая. Встал я и не знаю, куда идти. Назад – Колька обхохочется. Домой – нельзя, нужно попробовать сначала штанину отчистить.

Пошёл вперёд, сам не знаю куда. Слышу, в кустах кто-то пыхтит. Наверное, как раз на Батона вышел. Смотрю, точно – Батон сидит у ручья, опустил туда ногу и кряхтит.

Он меня увидел:

– Мураш, я здесь. Давай сюда.

Это Батон подумал, что я пришёл его искать. Я не против, пускай думает.

– Больно? – спрашиваю.

– Теперь уже не очень, – говорит Батон. – Когда больно, разве соображаешь… Я сначала подумал, что мне в сапог кто-то забрался. Вроде крысы. Как грызнёт – я и побежал. Небось и ты бы побежал.

Я стою так, чтобы Батон моей смолы не заметил. Говорю:

– Тебе сразу надо было в воду. Залив-то рядом. А ты побежал на край света.

– Умный ты, Мураш, – отвечает Батон. – Давай я тебе в сапог вару плесну, а потом посмотрим.

– Ты себе лучше плесни, – говорю я. – В другой сапог. Тогда ровно хромать будешь. Давай вылезай, пойдём работать.

Батон вылез из ручья. Штанина у него засучена, а на ноге здоровое красное пятно.

– Пузырь будет, – говорит Батон. – Мне теперь сапог не надеть – больно. Лучше я босиком пойду.

Батон стянул второй сапог, и мы пошли назад, к лодке. Я иду сзади и потихоньку от Батона штанину оттягиваю, чтобы по больному месту не царапала.

Когда мы пришли, Колька уже почти половину щелей залил. Увидел нас и спрашивает:

– Долго вы ещё бегать будете? Или за вас дядя должен работать?

Я говорю:

– Нужно же было найти человека. Может, он там помирает.

– Значит, ты за Батоном побежал?

– А за кем же ещё?

Колька как заржёт.

– А чего? Чего? – спрашивает Батон. – Ты чего смеёшься?

– Ничего, – говорит Колька. – Ты у него спроси.

– Ну чего? Чего? – спрашивает у меня Батон.

– Не знаю, – говорю, – может, ему смешно, что я штаны немного заляпал? Мне-то наплевать и на штаны, и на смех его.

Мне было, конечно, больно, потому что штаны тёрли по обожжённому месту. Но я спокойненько повернулся и показал Батону прилипшую смолу.

– Это ерунда, – говорит Батон. – Мне вот на голую кожу попало, прямо горит всё. Хорошо, что Мураш за мной прибежал, а то бы я там целый день сидел.

Колька опять засмеялся. А я быстренько говорю:

– Давай с лодкой кончать, а то вар остынет.

Колька смотрит на меня, а на ряшке на его – прямо сто кило смеха.

Я быстренько вырвал у него квач и сунул его в банку.

Батон, конечно, работать не стал. Он был босиком, а земля ещё не прогрелась. Поэтому Батон слонялся вокруг лодки и поджимал то одну ногу, то другую. А я, по-моему, в тот день вёл себя как настоящий герой. Наклоняться мне было больно, штаны тёрли жутко. Но я даже не пискнул и работал, хотя на смолу эту мне смотреть было противно. Я ещё нарочно смеялся по любому поводу – такая у меня была в тот день сила воли. Я, конечно, понимал, что смех мой – дурацкий. Но под конец работы, кажется, даже Колька поверил, что я побежал за Батоном, а вовсе не потому, что обжёгся.

Нам оставалось домазать совсем немного, когда пришёл батонский отец.

Он шёл по берегу со стороны школы, и мы увидели его ещё издали.

– Батон, смывайся, – шепнул я.

Батон только плечами пожал:

– Чего смываться-то? Домой всё равно приду. Пускай уж лучше сейчас.

Батонский отец подошёл к нам и встал. Стоит молча, смотрит, как мы мажем. На Батона не смотрит.

– Здравствуйте, дядя Костя, – сказали мы с Колькой.

– Здоро́во, молодёжь, – ответил батонский отец.

Мы снова мажем. Молча. Дядя Костя тоже молчит и наблюдает. Может, он ждёт, что мы про вар первыми скажем? Тогда сто лет будет ждать. Мы мажем, и всё.

Слышим, дядя Костя засопел. Сейчас выскажется.

– Молодёжь-то, молодёжь… – говорит дядя Костя. – А где вы вару достали?

Мы молчим. Батон стоит по другую сторону лодки, и вид у него такой, будто он не здесь, а где-то в Америке.

– Ты принёс? – спрашивает дядя Костя.

– Я, – отвечает Батон.

– А кто тебе разрешил?

– А никто, – говорит Батон.

– Ну иди сюда, – говорит дядя Костя.

– А зачем? – спрашивает Батон.

Дядя Костя молча пошёл вокруг лодки. Батон тоже пошёл вокруг лодки.

– Стой, Вовка! – приказывает отец.

– А чего? – спрашивает Батон.

– Я тебе покажу чего!

Дядя Костя пошёл быстрей, Батон тоже пошёл побыстрей.

Так они сделали два круга.

Дядя Костя остановился. Батон тоже остановился. Дяде Косте, конечно, неудобно перед нами за собственным сыном бегать. Он снова зовёт:

– Последний раз говорю: иди сюда.

– А ты драться будешь? – спрашивает Батон.

Дядя Костя молчит, сопит только.

Батон начал медленно подвигаться к нему. Сам сгорбился, на отца не смотрит, вид у него такой, будто он жутко боится. Мы смотрим на Батона и видим, что он нам подмигивает.

– Дядя Костя, – говорит Колька, – мы вар отдадим, мы достанем.

– Это само собой, – согласился дядя Костя.

Подошёл Батон к отцу, а тот – хрясь его по затылку.

– Ой-ой-ой! – закричал Батон. Кричал он спокойным таким голосом, будто отвечал урок.

Дядя Костя повернулся и пошёл. Шёл он неторопливо и важно, и вид у него, даже со спины, был какой-то гордый.

А Батон мотнул головой и улыбнулся.

– Вот так, – сказал он, – теперь можно и вар не отдавать. Вы смолите, а я немножко побегаю – что-то холодно стало.

Мы с Колькой стали работать и скоро доделали то, что осталось.

В понедельник у нас был очень интересный урок литературы. Не целый урок, а только половина: вторую половину мы нормально занимались. Зато в первую половину мы чуть со смеху не лопнули.

А получилось всё, конечно, из-за меня. Из-за того, что я Наташку Кудрову по макушке стукнул.

Наташка ко мне всё время пристаёт. Ну, не так пристаёт, конечно, как ребята, – ко мне в посёлке из наших никто не пристанет, потому что им же хуже будет. Наташка пристаёт ко мне как-то странно, я даже точно объяснить не могу.

Ну, например. Сидит она на своей парте сзади меня. У доски кто-нибудь отвечает. А Наташка начинает пальцами барабанить. Меня она не трогает, а стучит по своей парте, прямо за моей спиной. Никому, наверное, и не слышно, а мне слышно. Она такт отбивает, как будто на барабане играет. Сначала мне будто бы всё равно. Сижу и слушаю, что там у доски говорят. Но постепенно Наташкин барабан мне всё больше и больше начинает лезть в уши. Я стараюсь её стук не слушать, но получается как раз наоборот. Через минуту я уже не слышу, как урок отвечают, а слышу только, как она барабанит.

Я говорю не оборачиваясь:

– Перестань!

Она перестаёт. А потом опять начинает.

Главное, что её никто не слышит, кроме меня. А у меня слух уже такой становится, что я даже слышу, как она пальцами шевелит, а не то что по парте стучит.

Я опять говорю:

– Перестань, в перемену получишь.

Она снова перестаёт на минуту, а потом – опять дальше поехали.

Если я ещё раз не скажу, она будет барабанить хоть до конца урока. Но если я скажу в третий раз, то больше уже никакого барабана не слышно. Как будто она специально ждёт, пока я три раза скажу.

А после этого она сидит жутко довольная, как будто её вареньем намазали. Я просто спиной чувствую, что она довольная, хотя и не смотрю на неё.

Зачем ей это нужно, не понимаю. Если бы я понимал, то, может быть, и перестал бы её стук слышать. А так – не могу. Но и бить её тоже будто не за что. Она же по своей парте стучит, а не по моей. И жаловаться на неё нельзя. У нас в классе если кто пожалуется, потом лучше на улицу не выходи.

Но в понедельник я всё-таки не вытерпел.

Потому что она новую штуку придумала.

У неё с парты карандаш упал. Не знаю, нарочно она его свалила или просто так получилось. Но поднимать она карандаш не стала, наоборот, закатила ногой под парту и начинает его там подошвой катать.

Карандаш гранёный. И я слышу: р-рык-р-рык, ррык-р-рык.

Самое главное, что слышу только один я. Остальные сидят и слушают, как Мария Михайловна урок объясняет.

Я говорю:

– Перестань.

Она перестала.

А через минуту опять: ррык-ррык, ррык-ррык.

Но тут уж я не стал говорить ни во второй, ни в третий раз. Обернулся и ляпнул ей по макушке.

Мария Михайловна замолчала и посмотрела на меня с удивлением.

– Мурашов, ты что?

– Ничего, – говорю.

– Чем тебе помешала Кудрова?

– Ничем.

– Тогда за что ты её ударил?

– Просто так.

Мария Михайловна сняла очки и положила их на стол. Потом вздохнула. Потом говорит:

– Просто так… Мурашов… Да и не только Мурашов, я ко всем обращаюсь. Я вас всех спрашиваю: как можно просто так ударить девочку? Разве может мальчик ударить девочку? Вообще ударить, не говоря уж о том, что просто так.

Мы сидим молчим. Почему же не может? Очень даже может. Особенно если заслужила.

А Мария Михайловна покачала головой и говорит:

– Эх вы, молодые люди… Неужели вы не представляете, какую большую роль играют девочки в вашей жизни?

Мальчишки захихикали. Девчонки выпрямились за партами и на нас поглядывают так, будто мы полные идиоты.

А я думаю: вот ещё не знал, что они в моей жизни роль играют. Интересно, какую? Что-то не замечал. В моей жизни – пускай бы их хоть совсем не было.

Вовка Батон спрашивает подлым таким голосом:

– Мария Михайловна, расскажите, пожалуйста, какую?

Мальчишки опять хихикают.

Мария Михайловна посмотрела внимательно на Батона.

– Хорошо, Мелков, расскажу. Ты замечал когда-нибудь, что тебе неудобно ходить при девочках в грязной одежде?

– Почему? – отвечает Батон. – Вот у меня штаны все в мелу испачканы. А я хожу.

– Ну ты, Мелков, вообще человек особенный, – говорит Мария Михайловна. – С тобой мы вряд ли договоримся. А остальные ребята, если подумают, то, наверное, вспомнят, что при девочках их поведение меняется. Им хочется быть более подтянутыми, более опрятными, более сильными и смелыми.

– Что же получается, Мария Михайловна? – опять влезает Батон. – Значит, если девчонка рядом стоит, то у меня мускулов прибавляется?

– Я совсем не о том, – говорит Мария Михайловна. – Я о том, что вы и сами часто не замечаете, как девочки на вас влияют. Они и одежду свою держат в порядке, и ходят по-человечески, а не как вы – ногами по земле шаркаете. А вы, может быть, невольно им подражаете. И от этого становитесь лучше.

– Мы подражаем? – спрашивает Батон.

– Да, – отвечает Мария Михайловна.

– Ха! – Батон больше ничего не мог сказать. Вид у него был уже не дурашливый, а просто бестолковый. Будто ему сказали, что сейчас он в девчонку превратится.

– Мелков, конечно, со мной не согласен, – говорит Мария Михайловна. – А остальные тоже не согласны?

Мы молчим. И вдруг вылезает новенький:

– А я согласен.

Я чуть не подпрыгнул от удивления. Всего второй день человек в классе сидит и уже вякает.

А Мария Михайловна жутко обрадовалась:

– Я так и знала: найдётся хоть один ученик, который не постесняется признать правду. Только что-то я тебя раньше не видела. Ты новенький?

– Новенький.

– Откуда приехал?

– Из Ленинграда.

– Тогда понятно, – говорит Мария Михайловна. – Ленинград – это город высокой культуры.

– А наш посёлок, значит, низкой культуры? – спрашивает Батон.

– Когда говорят о городе, – отвечает Мария Михайловна, – то прежде всего имеют в виду его жителей. Если вы позволяете себе бить девочек по голове, то, очевидно, вы – люди низкой культуры.

Я сижу и вижу, что все смотрят на меня. Смотрят как на человека низкой культуры. А Илларион этот Желудёв, выходит, человек высокой культуры. Я подумал, что раз у меня такая плохая культура, то нужно бы этому Иллариону после уроков пару раз врезать. Но вслух я этого не сказал.

Я спросил Иллариона:

– А в твоём прекрасном Ленинграде девочек не трогают?

– Трогают, – отвечает Илларион. – Но я считаю, что это нечестно. Мы вообще к ним несправедливо относимся.

Тут девчонки загалдели все разом:

– Они вообще много воображают!

– И обзываются!

– И в футбол нас не принимают!

– Ещё бы вас в футбол принимать! – возмутился Батон.

– Не хуже тебя сыграем, – отвечает Наташка Кудрова.

– Тихо, тихо, – говорит Мария Михайловна. – Не надо так кричать. Я надеюсь, что мальчики всё-таки кое-что поняли.

– Ничего они не поняли, – говорит Наташка. – Я, знаете, Мария Михайловна, просто мечтаю, чтобы девочек принимали в секцию бокса. Тогда пусть бы попробовали мальчишки руками размахивать.

Пока весь этот крик шёл, я сидел и думал. Сначала – про Наташку: зачем она пальцами барабанит и карандаш катает? Может, это у неё месть такая за то, что её в секцию бокса не принимают? Но при чём тут я? В секции я не занимаюсь, и вообще у нас нет такой секции. Наташку я никогда не трогал и только сегодня первый раз стукнул, да и то легонько. В моей жизни она роли никакой не играет, и что ей от меня нужно, непонятно.

Потом я стал думать про новенького. Может, он и в самом деле считает, что к девчонкам мы относимся несправедливо. Но вякать при всём классе у него права нет. Потому что вышло, как будто у нас все ребята дураки, а он один умный. И ещё потому, что он новенький. Он ничего про нас не знает. Он даже сапог ещё себе не купил, в ботинках по лужам шлёпает, а уже вякает.

Я говорю Кольке:

– Дадим Иллариону после уроков?

– Не стоит, – отвечает Колька.

А Илларион этот, хоть он и высокой культуры, как будто почувствовал: не успели мы после звонка портфели собрать, а его уже нет.

Вышли мы с Колькой на крыльцо, смотрим, куда он делся. За нами выходит Наташка. Остановилась возле нас и стоит.

Я спрашиваю:

– Ну, чего встала?

Она говорит:

– Ничего, – и улыбается, как матрёшка.

Я говорю:

– Знаешь что, Кудрова, хоть ты в моей жизни роли не играешь, но если ты ещё будешь карандаши катать, то я уж тебя не пожалею.

– Попроси как следует, тогда не буду.

– Что это значит: «как следует»?

– Догадайся!

– Почему это я должен догадываться и просить?

– Ничего ты не должен, – говорит Наташка.

– Ну и иди отсюда.

Улыбаться Наташка перестала и смотрит на меня так, что прямо в глазах у неё написано, что я человек низкой культуры.

– Буду катать, – говорит Наташка.

– Получишь.

– Хоть убей, всё равно буду, – говорит Наташка.

Колька слушает, и я вижу, что он ничего не понимает.

– Какие карандаши?

– Ты тоже не слышал?

– Нет, – говорит Колька.

– Она карандаши катает под партой. Специально так, чтобы мне одному только слышно было.

Наташка засмеялась.

Потом она спрыгнула с крыльца и побежала по улице.

Я стою и не понимаю, что это ей вдруг так весело стало. Смотрю, как она бежит по улице, и вдруг увидел Иллариона. Он уже ушёл далеко. А не заметили мы его сразу потому, что он шёл вдоль забора, где не так грязно. Там он на свои ботинки не два пуда грязи наберёт, а на полпуда меньше.

– Вон человек высокой культуры, – показываю я Кольке.

Бежать мы за ним не стали. Просто пошли побыстрей. Нам всё равно, мы идём прямо по лужам. А Илларион выбирает места, где посуше. То прямо идёт, то вбок прыгнет – ходом коня.

Но вот Илларион вышел на асфальт и зашагал нормально.

В общем, догнали мы его у самого пятиэтажного дома, как раз где Колька живёт и Илларион тоже, потому что им там дали трёхкомнатную квартиру.

– Стой, – говорю я, – дело есть.

Илларион остановился у самой парадной. Посмотрел на нас спокойно. Я даже подумал, что не удирал он от нас, а просто ушёл пораньше, да и всё.

– Какое дело?

– Насчёт высокой культуры, – говорю я. – И насчёт низкой тоже.

– А я тут при чём? – спрашивает Илларион. – Я про культуру ничего не говорил. А за свои слова про девчонок я отвечаю. Могу и сейчас повторить.

– Тут не в девчонках дело. Дело как раз в ребятах. Ты нашего класса не знаешь. Ты вообще ещё никого не знаешь. Откуда ты взял, что мы несправедливые? У тебя есть право целый класс обвинять?

– Никого я не обвинял, – отвечает Илларион. – Сказал, что думаю.

– Сейчас я тебе тоже скажу, что думаю, – говорю я. – Давай только отойдём отсюда.

Илларион посмотрел на меня, подумал – как-то очень спокойно, будто и не понимает, что он сейчас получит.

– Драться я не буду.

– Да и мы драться не будем, – говорю я. – Дадим тебе по паре банок – и пойдёшь домой к маме.

– Вы, может, и дадите, а я не могу.

– И не надо, – говорю я. – Мы ведь тебя зовём, чтобы тебе отвесить, а не чтобы ты нам. Или у тебя коленки слабые от высокой культуры?

– Мне запрещено драться.

– Мама запретила или папа?

– Я боксом занимался в Ленинграде. И у меня разряд.

Колька засмеялся:

– Да ты нас не пугай.

– Я не пугаю. Просто боксёрам запрещено драться. Вы меня можете бить, а я вас нет.

– Ты правда, что ли, боксёр? – спрашивает Колька.

– У меня юношеский разряд.

– Покажи значок.

– Он дома.

– Что же нам с тобой делать? – спрашиваю я.

– Не знаю, – говорит Илларион.

Я стою и думаю, что всё получается как-то странно. На вид Илларион такой, что и не пару, а десять банок выдержит. С таким даже приятно подраться. Особенно мне. Потому что из наших ребят со мной никто один на один не справится. Но если Илларион вправду боксёр, то он должен быть сильнее меня. А выходит, что он как будто слабее девчонки. Та хоть сдачи может дать.

Для проверки я всё-таки ткнул Иллариона кулаком в грудь. Вполсилы. Но попал я не в грудь, а в ладонь, которую Илларион успел подставить.

Он ничего не сказал. Побледнел только.

Я говорю:

– Колька, а он и вправду боксёр.

Только я это сказал, из парадной выходит женщина. Смотрит на нас и улыбается, как будто мы ей самая родная родня.

Я сразу догадался, что это мать Иллариона.

Она говорит:

– Здравствуйте, мальчики. Ларик, я вижу, у тебя уже здесь друзья появились?

Я думаю: пожалуется или нет? Если пожалуется, то лучше ему было в наш посёлок не приезжать.

– Это из нашего класса, – говорит Илларион.

– Вот и хорошо! – Она как будто ещё больше обрадовалась. – Идёмте к нам все вместе обедать. У нас как раз всё готово.

Мы с Колькой стоим и даже сказать ничего не можем от удивления. Что это мы к незнакомым обедать пойдём? Особенно после того, как я Иллариону хотел банок надавать.

Наконец я сообразил.

– У нас тоже всё готово, – говорю. – Мы домой пойдём.

Но она нам даже дорогу загородила. Прямо толкает нас в парадную.

– Ларик, что же ты стоишь, приглашай своих друзей.

Илларион говорит тихонько, чтобы она не услышала:

– Идите, она вас всё равно не отпустит.

И мы пошли, вот что удивительно. Потом я, когда этот случай вспоминал, подумал, что пошли мы просто от удивления. Мы ждали, что она за Иллариона будет заступаться или он сам будет ей жаловаться, а нас в гости позвали.

Правда, она нас ещё за руки тянула.

Квартира у них такая же, как у Кольки, только вся заново обклеенная и на одну комнату больше. В передней было так чисто, что я долго искал, куда бы поставить портфель, и засунул его за ящик под вешалкой.

Мы с Колькой сразу заметили боксёрские перчатки, которые висели на стене. Значит, не врал Илларион.

– Вас как зовут, мальчики?

Мы сказали.

– А меня Валентина Павловна. Идите на кухню, мойте руки, и пойдём в столовую.

Я говорю:

– В столовой сейчас перерыв.

Она засмеялась:

– Проходите в эту комнату. Ларик, покажи мальчикам, где мыло, полотенце и всё остальное.

Идём мы на кухню, а у меня ноги как будто сами к двери поворачивают – удрать хочется. Просто сам удивляюсь – до чего мне неудобно.

Илларион идёт впереди, и вид у него тоже не очень-то весёлый. Ткнул он пальцем в боковую дверь и говорит:

– Здесь уборная.

А я весь какой-то нервный. Как будто внутри у меня что-то натянулось. Вроде бы и сказать что-то надо, а чего, не знаю. Заглянул за дверь и говорю:

– Хорошая уборная.

Колька засмеялся. Илларион тоже прыснул. И всем нам стало полегче.

Но оказалось, что лёгкость эта временная.

Пока Илларион показывал нам свой разрядный значок и грамоты от спортшколы, пока мы примеряли его перчатки, всё было ничего. Я даже подумал, что зря мы собирались надавать ему банок. Может быть, он не хуже нас, только у него мозги в другую сторону работают.

Но потом Валентина Павловна позвала нас обедать.

На столе была белая скатерть. Это мне сразу не понравилось. У нас белую скатерть мать накрывает, только когда гости. Пока гости не придут, мне даже к столу подходить не разрешают, хотя потом гости всё равно эту скатерть заляпают.

Мы сели, и я вижу, что Колька потихоньку отодвигается вместе со стулом, чтобы скатерть коленками не запачкать.

Валентина Павловна начинает разливать суп, а я вижу, что на столе стоит лишняя тарелка. Ну, думаю, сейчас главный инженер придёт, только этого ещё не хватало.

Валентина Павловна кричит:

– Наташка!

И из комнаты, в которой мы не были, выходит эта самая Наташка.

– Наташа, – говорит Валентина Павловна, – сестра Ларика. А это Витя и Коля – друзья Ларика.

Я вообще на девчонок внимания не обращаю. И на эту Наташ… То есть я хочу сказать, что до этой Наташи мне тоже дела никакого нет. Она стоит себе и меня разглядывает – меня почему-то одного, а на Кольку не смотрит. А я на неё смотрю и чувствую, будто у меня внутри холодок какой-то. Причёска у неё вроде как у Женьки Спиридонова, только у неё получаются не лохмотья, а нормально. Причёска мне тоже до лампочки. Мне вообще всё равно, кто как одевается. А уставился я на неё потому, что на ней был пояс. Широкий кожаный пояс с двумя рядами дырочек и заклёпками. О таком поясе я мечтаю уже сто лет, ещё с прошлого года. Мне этот пояс для ножа нужен – для рыбацкого ножа в ножнах, который я нашёл около причала.

Наташа усмехнулась, дёрнула подбородком и спрашивает:

– Ты чего на меня так смотришь, Витя?

Сказала она это так, будто она не девчонка, а моя мама.

А я почему-то растерялся и говорю:

– Здравствуйте.

Все засмеялись. Наташа говорит:

– Привет, Витя.

И все опять засмеялись, и даже Колька.

Валентина Павловна говорит:

– Наташка, не дури.

Наташа пожала плечами и села за стол. Пояса мне уже не видно, и я перестал на неё смотреть.

Пока ели суп, я только об одном и думал: как бы на скатерть не капнуть. Лицом прямо в тарелку влез, чтобы от тарелки до рта ближе было.

На второе были оладьи.

Валентина Павловна поставила на стол вазочки с вареньем, со сметаной и с маслом.

– Ребята, кто с чем хочет, берите сами.

Наташа говорит:

– Витя с вареньем любит, да, Витя?

Я на неё не смотрю.

– Спасибо, я наелся, больше не хочу.

Наташа – опять:

– Витя, не спорь с мамой. Она у вас с осени преподавать будет.

– И у вас, между прочим, тоже, – говорит Валентина Павловна.

– Представляю, какие ты мне отметки будешь ставить.

– Какие заслужишь, – говорит Валентина Павловна. – Сегодня, например, за поведение ты больше двойки не заслуживаешь.

– Разве я плохо себя веду?

– Неважно, – говорит Валентина Павловна.

– А в чём?

– Сама знаешь.

Наташа замолчала. А я сижу и соображаю. Почему Валентина Павловна будет у нас преподавать, мне не понятно. Но Наташе она сказала «у вас тоже». Значит, Наташа будет учиться в нашей школе. Можно постараться у неё пояс на что-нибудь выменять.

После обеда мы с Колькой сразу заторопились.

Валентина Павловна проводила нас до двери, а Ларик спустился вниз.

– Твоя сестра будет в нашем классе учиться?

– Нет, она в девятый переходит.

– У нас же нет девятого.

– С осени здесь будет десятилетка. Вы разве не знали?

– Нет, – говорю, – не знали. А твоя мама учительница?

– Русский язык и литература, – отвечает Ларик.

– А как же Мария Михайловна?

– Она на пенсию уходит. Разве вы и про это не знали?

– Не знали, – говорю. – Это ведь ты всё знаешь. А мы мало знаем.

Тут Колька говорит:

– А где твой портфель?

Смотрю – нет портфеля. Так я торопился уйти, что портфель у них дома забыл.

Побежал назад, позвонил. Дверь открыла Валентина Павловна. В руках у неё мой портфель.

– Спасибо, – говорю, – до свидания.

– Пожалуйста, – говорит Валентина Павловна. – Подожди, не беги. Есть у меня один к тебе вопрос. За что вы Ларика бить собирались?

– А вы откуда знаете?

Валентина Павловна засмеялась:

– Я же на вас из окна целых пять минут смотрела.

– Да нет, мы так просто, – говорю я.

– Я хочу тебя предупредить: Ларик с вами драться не будет.

– Я знаю. До свидания.

Я сбежал по лестнице. Внизу Колька разговаривал с Лариком. Когда я подошёл, Колька говорил:

– Завтра после уроков приходи на берег. Там лодка смолёная. Найдёшь.

– Приду, – сказал Ларик и протянул Кольке руку.

Потом он протянул руку мне. Я сунул ему ладонь, и он ушёл.

– Ты ещё, может, весь класс позовёшь? – говорю я Кольке.

– Не нужно было тогда к ним заходить.

– Вот бы и не заходил.

– А ты зачем пошёл?

– Сам не знаю, – говорю.

– Вот и я не знаю, – говорит Колька. – Я пока за столом сидел, вспотел даже. Но Ларик ведь не виноват, он нас не звал.

– Какой ещё Ларик? Илларион, что ли?

– Не строй из себя дурачка, – говорит Колька. – Обыкновенный Ларик. Наташин брат. Понял теперь?

– При чём тут Наташа?

– Значит, при чём, – говорит Колька.

Когда Колька ушёл, я ещё долго стоял на месте и думал о Наташе. То есть не о ней, конечно, а о её поясе. Я прямо уже видел, как мой нож в ножнах висит на этом поясе. А пояс висит, конечно, на мне.

Весной, хотя день длинный, его не хватает. Всё время что-то надо.

Учиться, например, надо. Весной мы отметки исправляем, чтобы к концу года они получше были. Тройки – на четвёрки, четвёрки – на пятёрки. Один только Батон ухитрился тройку на двойку исправить. Приставал, приставал к учительнице географии, она его вызвала, а он, оказывается, не тот параграф выучил.

Кроме учёбы, нашему классу разные дела подбрасывают. Восьмой не трогают, он выпускной. Шестые и пятые – мелюзга. И получается, будто мы одни во всей школе.

Три дня, например, после уроков мы разбирали кирпич и доски, складывали их в штабеля, переносили мешки с цементом в сарай.

Получилось это так.

Один раз в конце урока Иван Сергеевич подозвал всех к окну и показал на двор.

– Угадайте, что там лежит?

Ничего нового мы не увидели. Лежали там мешки с цементом, груды кирпича и доски.

– А чего? – сказал Батон. – Ну, кирпич… Уже два дня валяется.

– В том-то и дело, что валяется. А валяется там, друзья, спортивный зал, четыре классных помещения и столовая.

– А им лишь бы сгрузить, – сказал Батон. – А что валяется – наплевать.

– Это верно, – согласился директор.

– Дождь пойдёт – пропадёт цемент.

– И это верно.

– В сарай бы сложить.

– Хорошо бы, – сказал директор. – Только как? Собрание, что ли, провести на тему: как доставить цемент в сарай?

– Перенести.

– Ну тогда собрание на тему: кто бы перенёс?

– Это мы запросто, – сказал Батон.

– Собрание? – спросил директор.

– Да чего вы всё про собрание! Перенесём запросто.

– Об этом я не подумал, – сказал директор.

Вот так мы и поработали.

А мешочки, между прочим, по пятьдесят килограммов. По одному их только директор и физрук носили, а мы по четверо, на носилках.

Дома весной тоже дела хватает.

Отец затеял крышу перекрывать резиновым шифером.

Мать ему говорит:

– Зудит у тебя, что ли? Крыша ещё не старая.

Но отец у меня жутко любит всё переделывать.

– Современный материал, сто лет простоит.

– Мы сто лет не проживём. Обдерёшь ты сейчас крышу, а если дождь?

– Мы с Витьком за два вечера сделаем. Правда, Витёк?

Это значит, что мне ещё два дня на крыше сидеть.

У отца своё «надо», у матери – своё.

– Вы бы лучше огород под картошку вскопали.

– Пора кончать с огородом, – говорит отец. – Нам картошки десять мешков – за глаза. По осени – купить. И с коровой пора кончать. Горбишься ты с ней всю зиму: то хлебом, то картошкой подкармливаешь. Покупай лучше молоко в совхозе. По деньгам если посчитать – то же и выйдет. Живут же в городе без огорода – не умирают.

– А где их взять, деньги?

– Заработаем.

– Ты сначала заработай. А то только и слышишь: «Дай, дай!» Этой сапожки, этому мопед. И у тебя вроде желания имеются…

– Имеются, – говорит отец. – Давно пора подвесной мотор купить.

– Где же ты на всё это деньги возьмёшь?

– Так корову-то мы продадим.

– А навоз я с твоего мотора буду брать?

– Огорода не будет, так и навоз не нужен. Посади там лучок всякий, редиску, огурцы – и хватит.

– Понятно, – говорит мать. – О закуске ты беспокоишься. Если уж ты так переломиться боишься, то мы и сами вскопаем. Верно, Витёк?

Я стою и думаю: за кого же мне сейчас быть? Огород не копать – это очень хорошо. Но тогда получается, что я против матери. Если копать, то я против отца. Он долго сердиться не умеет, а мать надолго запомнит. Не видать мне тогда мопеда, потому что деньги всегда у неё, а отцу она выдаёт только на баню и на папиросы.

– Ладно, – говорю, – вскопаем.

– Вот так, – говорит мать. – А у меня тоже желания имеются. Сейчас стиральные машины привезли, в кредит продают.

– А мне-то что, – пожимает отец плечами. – Давай покупай. Будем жить как в сказке. Знаешь: «Жил старик со своею старухой у синего моря»? И была у старухи стиральная машина…

– И куплю, – говорит мать. – У меня и деньги есть.

– Где ж ты взяла?

– А накопила.

Людка весь этот разговор слушала молча, а тут как взвоет:

– А сапожки?!

Я молчу, а сам соображаю: мопед ведь тоже можно в кредит купить. Если каждый месяц по десятке выплачивать, то это не так заметно.

Молча взял я лопату и пошёл в огород.

Минут через десять пришёл отец.

– Давай, – говорит, – для матери стиральную машину выкапывать. Но это уж точно – в последний раз.

– Ты и в прошлом году так говорил.

Отец рассердился:

– А ты не лезь, когда старшие спорят. Твоё дело – молчать.

– И копать, – говорю.

– Правильно, и копать, если мать приказывает.

– А нам в школе объясняли, что у нас все равны. Что-то незаметно, что все равны. Колька будет на мопеде кататься, а я буду копать.

Отец засмеялся:

– Я своих слов обратно не беру. Будет тебе мопед, если без троек кончишь.

– В кредит?

– Быстро ты соображаешь, – ответил отец. – Идея-то не твоя. Но идея хорошая. Я думаю, можно и мопед, и мотор купить. И даже машину ей. Рублей по тридцать в месяц придётся выплачивать. А картошка у нас своя и молоко своё… Может, и права мать: не стоит в этом году корову продавать?

– А в будущем? – спрашиваю я.

– Продам, – говорит отец. – И картошку сажать не будем. Если, конечно, матери цветной телевизор не потребуется, тебе – «жигули», а Людке – шуба меховая.

Ещё три вечера мы с отцом копали. А Колька, оказывается, на мопеде не катался, его в тот же день, что и меня, выгнали на огород.

Вот так и получается, что день длинный, а времени не хватает. Только через неделю покрасили лодку. Иллариона Колька больше не звал, и он не приходил. Работали мы вдвоём, потому что Батон заболел. Он тоже огород вскапывал. Батон долго работать не может, ему нужно, чтобы всё быстро было. Так торопился, что натёр себе на ладони мозоль. А потом взял и прогрыз эту мозоль. Грязь, может, попала с земли, и рука у него распухла. Его повезли в Приморск и там сделали ему уколы и перевязали руку. Как он в Приморске уколы терпел – не знаю. Зато знаю, как здесь.

Вечером Батон пришёл к нам во двор и ходит около дома. Я его увидел:

– Ты чего?

– Я не к тебе, я к Пал Григорьичу.

– Зачем он тебе?

– А вот, – говорит Батон и вынимает из кармана запаянные стеклянные пузырьки. – Велели каждый вечер уколы делать, а то, говорят, заражение будет. Мне уколы и мне же ещё пузырьки носить! Просто нахальство какое-то! Может, их выбросить? А может, Пал Григорьича дома нет?

А мне жутко интересно стало посмотреть, как Батон уколы терпит.

– Нет, – говорю, – нет, Батончик, он как раз дома. Идём вместе?

Зашли мы к Пал Григорьичу, Батон ему пузырьки показывает.

– Знаю, – говорит Пал Григорьич, – мне уже звонили. Давай сюда ампулы.

Пал Григорьич достал из шкафчика большой шприц, туда, наверное, целый стакан войдёт.

Батон как заверещит:

– А там был не такой, не такой!

– Это для лошадей, – говорит Пал Григорьич. – Хочу просто, чтобы ты знал: будешь ещё мозоли грызть, буду таким колоть. А пока можно человеческим.

Достал Пал Григорьич другой шприц, поменьше.

– Может, это для взрослых? – спрашивает Батон. – А для детей у вас нету?

– Как колоть, так вы дети, а грубиянничать – взрослые. Спускай штаны.

– А зачем? – спрашивает Батон.

– Долго я ещё с тобой буду разговаривать?

– У меня не расстёгивается.

– Ничего, сейчас расстегнётся.

Пал Григорьич подтянул Батона к себе, расстегнул ему пояс и положил Батона на диван. Потом вынул шприц из кипятильника, отломал у ампулы головку и стал набирать лекарство. Батон лежит на животе. Глаза у него круглые, как у совы, и он ногой дёргает.

– Не шевелись, – говорит Пал Григорьич. – Не так уж и страшно.

– У-у… – отвечает Батон. И ещё раз: – У-у-у…

– От этого не умирают, – говорит Пал Григорьич да как воткнёт шприц. Даже я зажмурился.

Батон как дёрнется.

– Тпррру! Сатана! – говорит Пал Григорьич и смеётся. – Вставай. Придёшь завтра в то же время.

Вышли мы с Батоном на крыльцо. Он трёт рукой по штанине.

– Как же, приду ещё… Чуть меня насквозь не проткнул.

На другой день Батон на укол не пошёл. Пал Григорьич заходил к ним домой, но Батон его ещё издали заметил и спрятался в сарае. И на следующий день он опять спрятался, и никто не мог его найти, пока Пал Григорьич спать не ляжет. Два дня он от Пал Григорьича бегал, а потом рука стала заживать. Но работать Батон не мог. Мы красили лодку, а он ходил вокруг и хвастался, что ещё неделю может не ходить в школу.

С Илларионом в эти дни мы не разговаривали. Мне он не больно-то нужен, а Колька тоже по два раза звать не будет. Вообще-то, у меня был один вопрос, но первый спрашивать я не стал. Илларион тоже ничего не говорил. На уроках он больше не выскакивал, сидел тихо. Зато девчонки вокруг него извивались как ужи. Только и слышно:

– Ларик, иди сюда, что скажу.

– Ларик, у тебя ластик есть?

– Ух, Ларик…

– Ах, Ларик…

Если бы Илларион стал с ними шептаться, я бы в жизни на него больше не посмотрел. Но он молчал. Девчонкам говорил только «да» или «нет». И за это я почти простил ему высокую культуру и то, что он не стал с нами драться, а его мать кормила нас обедом. Но девчонки так и бегали около Иллариона. Чем больше он молчал, тем сильней они бегали. Это прямо все замечали. Только Наташка Кудрова сказала мне:

– Воображает много Ларик твой.

– Почему это мой?

– Потому что противный. Пускай лучше уезжает.

– Ты ведь тоже противная, – сказал я, – но ты-то ведь не уезжаешь.

– Эх ты, Мурашов, – ответила Наташка почему-то шёпотом. – Была бы я мальчишкой… Всё бы в жизни отдала, чтобы хоть на один день стать мальчишкой!

– И что бы ты сделала?

– Надавала бы тебе!

Тут я просто разозлился:

– Ну что ты ко мне пристаёшь?! Я же к тебе не подхожу, это ты ко мне всё время лезешь. Иди вон к Иллариону, он культурный.

– Я к тебе пристаю?! – возмутилась Наташка. – Это ты ко мне пристаёшь! Ты меня ударил, а я тебя не трогала!

– Не ударил, а дал разок по макушке. Не будешь карандаши катать.

– А вот буду, – говорит Наташка. – Буду, пока школу не окончим.

Посмотрел я на Наташку. Глаза у неё злые, а сама чуть не плачет, будто карандаш этот ей дороже всего на свете. Тут мне смешно стало: из наших ребят никто со мной справиться не может, а я какого-то карандаша испугался. И сразу я перестал об этом карандаше думать и ждать, что после звонка Наташка опять примется за своё дело.

– Катай, – говорю, – мне не жалко. Я разрешаю.

На уроке Наташка прислала мне записку:

«Мурашов, ты – нахал. С тобой в жизни ни одна девчонка никогда дружить не будет».

Я нарисовал на записке фигу и передал её обратно.

С этого дня Наташка больше карандаш не катала и по парте не барабанила.

Совсем немного оставалось уже до конца занятий.

Мы с отцом перекрыли крышу и посадили картошку. На огороде нам немного помогла Людка. Может, её совесть заела, а может, ей надоело лежать на диване и ждать, когда ей подберут работу получше.

Людка вскопала уже почти полгрядки под огурцы, когда у дальнего конца ограды замаячил Женька Спиридонов. Он затряс своими лохмотьями и замахал руками. Наверное, они уже помирились, потому что у Людки сразу подвернулась нога и она сказала, что не может больше копать.

Я следил за Людкой и видел, что она хромала только до конца огорода, а потом перестала.

Я думал, что отец ничего не заметил, но он сказал:

– Одно спасение для этого тунеядца – армия. Там его научат.

– А ты её не пускай, – сказал я.

– Вас удержишь… – ответил отец. – Нельзя же её на привязи держать, большая уже.

– И меня ты тоже не будешь держать?

– Иди, я и один посажу.

– Да это я так… – говорю. – Просто узнать хотел…

Отец засмеялся и хлопнул меня по спине:

– Учти, Витёк, я на тебя надеюсь. Ни за что не бросай школу. Теперь время такое – без образования и за баранку не сядешь.

Вот так мы с отцом сажали картошку, Людка топталась около клуба со своим лохматым, Батон болел, Колька тоже работал на участке, а наша лодка лежала на берегу.

Только в самом конце недели мы с Колькой освободились немного.

Пошли мы на берег. Идём мимо батонского дома, видим, у калитки стоит дядя Костя и разговаривает с Пал Григорьичем.

– Сегодня уж я его на ключ запер, – говорит дядя Костя. – Пришёл с работы – нету. Главное, подлец, зимнюю раму выставил и удрал в окно. Я всё насквозь обошёл, нигде не найти. Ты уж извини, Пал Григорьич. Придёт ночевать – я его надраю.

– Отёк не увеличивается?

– Да будто поменьше стал.

Тут дядя Костя заметил нас:

– Вы моего Вовку не встречали?

– Нет, – говорим.

– Увидите, скажите: отец велел немедля домой бежать.

Пришли мы на берег. Вечер был тихий. На нас сразу налетели комары. Первые комары – они злые, как собаки на привязи. Не знаю, может, комары про людей то же самое думают, потому что передавили мы их штук сто, пока немного привыкли. Может, для нас они – паразиты, а для себя – просто герои. Мы насколько больше их, а они не боятся. Я даже стал следить за одним комаром. Он мне на руку сел и топчется, выбирает место, куда жало воткнуть. Я ладонь на него и говорю:

– Сейчас шлёпну.

А он на меня ноль внимания. Я говорю:

– Последнее предупреждение.

А он уже нацелился жалом, как Пал Григорьич на Батона. Тут я ему и врезал.

– Кончай чудить, – говорит Колька. – Пока ты с ним разговаривал, тебя десять штук укусить успели. Давай лодку перевернём.

Подсунули мы руки под борт, а мне по ладони что-то как даст. Я отскочил и гляжу на руку – кто это меня укусил? Колька смотрит на меня, ничего не понимает. Вдруг и Колька как отскочит и тоже стал руку разглядывать.

А из-под лодки:

– Бу-бу-бу-бу…

Колька говорит:

– Меня кто-то в руку клюнул.

– И меня тоже.

А из-под лодки опять:

– Бе-бе-бе-бе…

Колька говорит:

– Индюк, что ли, с фермы удрал? Только как он под лодку залез?

– Может, подкопался?

Обошли мы лодку кругом. Подкопа нет. А из-под лодки снова:

– Хи-хи-хи-хи…

Тут мы уж сразу поняли. Залезли на лодку и стали по днищу топать. Внутри со дна грязь, конечно, посыпалась, песок.

Из-под лодки кричат:

– С ума, что ли, сошли?

– Тогда вылезай.

Лодка чуть шевельнулась, но поднять её Батон не смог. Мы её стали переворачивать – тяжело. Еле вдвоём перевернули. Батон сидел на земле и тёр кулаками глаза.

– Дурачки вы, что ли?

– А ты не клюйся, – говорит Колька.

Я спрашиваю:

– Ты как туда залез?

– Мне Ларик помог.

– А где он?

– Домой побежал. Он мне поесть принесёт, я с утра голодный. Отец меня искал?

– Искал. Велел домой бежать.

– Ещё чего не хватало, – говорит Батон. – Пускай он мне лучше банок надаёт. Рука уже зажила почти, а им бы только колоть. Теперь тепло, я могу хоть неделю сидеть.

– Тогда ищи другую лодку, – говорит Колька. – Эту мы сейчас в воду стащим.

Мы с Колькой взялись за борта и стали тянуть. Дёргали, дёргали, но лодка не двигается. Мы назад двигаемся – ноги в песок уходят. Батон тоже уцепился за борт левой рукой, но лодка вперёд не идёт, только чуть шевелится. Мы устали и сели отдыхать. Смотрим, идёт Илларион, несёт какую-то банку и кусок булки.

– Мама в городе, – говорит он Батону. – Дома нет ничего, только консервы. Вот – камбала в томате.

– Консервы тоже годятся, – говорит Батон. – Мы и консервы зарубаем. У кого нож есть?

Ножа ни у кого не нашлось.

– Принести? – спрашивает Илларион.

– Без ножа разберёмся, – отвечает Батон. – Чего ходить, время терять.

Батон отыскал на берегу осколок камня и постукал по донышку банки. На донышке появились вмятины.

– Поддаётся, – обрадовался Батон.

Он постукал по второму донышку – опять вмятины.

– А теперь мы её по центру, – сказал Батон и врезал камнем по банке сверху.

Донышко прогнулось, и банка стала похожа на блюдце, но на банке не появилось ни одной трещины.

– Теперь мы её с боков обстукаем, – сказал Батон.

Он поставил банку на ребро и замолотил по ней камнем. Скоро банка стала похожа на кубик. Батон ссадил палец об угол этого кубика и начал злиться.

– Ну чего ржёте? – сказал он. – С утра небось налопались, вам можно смеяться.

Батон поднял банку с земли и огляделся.

– Я тебя добью, – сказал он банке, подошёл к здоровенному камню и изо всей силы ляпнул банку о верхушку.

Банка стала похожа на шляпу. Но из неё не вылезло ни одной крошки.

– Зараза! – сказал Батон и поддал её ногой.

Банка скатилась в воду. Она лежала на дне такая чистенькая и сверкала, как блесна.

– Ещё блестишь, паразитка! – заорал Батон.

Он достал банку из воды и бегом понёсся к валуну. Аккуратно поставил её на самую макушку, долго смотрел на неё, прищурив глаза и покачиваясь.

Затем вывернул из песка камень поменьше, но тоже приличный. Я потом пробовал поднять этот камень, но еле от земли оторвал. Не знаю, откуда у Батона столько силы взялось!

– Ы-ы-хх! – сказал Батон и поднял камень над головой. Он выпустил камень – и тот упал прямо на банку и притиснул её к валуну.

Мне сначала показалось, будто что-то взорвалось.

Во все стороны полетели какие-то куски и коричневые брызги. Один кусок засадил мне в ухо, да так, что я сразу перестал смеяться.

Батон стоял возле валуна, весь заляпанный коричневыми пятнами.

А возле его ног лежала банка. Теперь она была похожа на блин.

– А консервы-то были тухлые, – сказал Батон. – Потому она и взорвалась.

Пока Батон ел булку, мы лежали на песке и отдыхали от смеха, а потом взялись за лодку.

Вчетвером мы протащили лодку на метр и снова выдохлись. А на море как раз отлив и до воды шагов сто. Так нам её неделю тащить.

– Давай, давай, тащи, чего встал, – командует Колька. – Нельзя её больше на берегу держать, совсем рассохнется.

Колька жутко упрямый. Если он возьмётся за какое-нибудь дело, то не остановится, пока не сделает. А я чувствую, что нам тут до утра ковыряться.

– Давай, – говорю, – головой сообразим. Руками нам её не стащить.

– Что тут соображать, – говорит Колька. – Катки нужны. Они тут на берегу лежали. Только их в шторм унесло. Давай тяни. Пойдёт помаленьку.

– А может – завтра? Завтра я отца попрошу, он её трактором дёрнет.

– Завтра воскресенье.

– Ну тогда в понедельник.

Колька ничего не ответил. Взялся за лодку, тянет один, даже лицо стало красное. Мы тоже взялись – ещё метр.

Вдруг Батон пригнулся и спрятался за лодку. Я смотрю, по берегу идёт директор и прямо к нам.

– Куда собрались? На рыбалку?

Мы молчим.

– Дайте сначала ей намокнуть, а то потонете. Ей нужно теперь на воде постоять дня три. А ты, Мелков, вылезай. Ты ведь на законном основании в школу не ходишь?

– На законном, – отвечает Батон.

– Тогда почему прячешься?

– Да я вас боюсь, – говорит Батон.

– Да врёшь, не боишься ты меня. Знаю я, кого ты боишься. Ну-ка, покажи руку.

Батон протянул руку. Директор внимательно её осмотрел и говорит:

– На этот раз живой остался. Будешь ещё мозоли кусать?

– Я лучше работать не буду, – отвечает Батон. – Тогда и мозолей не будет.

– А я как раз вам собираюсь работу предложить.

– Какую?

– Давайте сперва ваше дело закончим. А ну-ка!

Взялся Иван Сергеевич за корму двумя руками и сразу приподнял лодку. Директор у нас жутко здоровый. Говорят, он раньше был моряком. Рассказывают, что на груди у него выколот якорь и поэтому он ходит мыться в баньку к Евдокимычу, а не в общую – стесняется свой якорь всем показывать. А может, и врут. Мой отец, например, ездит мыться в Приморск, потому что у нас парной нет.

Пока я думал, есть у нашего директора якорь или нет, лодка от меня уехала метров на десять. Он её почти один толкал, остальные так, за борта держались.

Работы оказалось всего на пять минут. Потом мы поднялись наверх и сели отдыхать на камушках.

– Дело это добровольное, – говорит Иван Сергеевич, – заставлять никого не буду. Но вся надежда на вас. Восьмой класс трогать не стоит, он у нас в этом году выпускной. Значит, вы у нас сейчас как бы старшие. А дело такое – нужно спасать рыбу. Согласны?

– Конечно согласны, – говорит Илларион.

– Ну-ну, Желудёв, – говорит директор, – ты, я вижу, освоился. Нравятся тебе наши ребята?

– Нравятся.

– Чем же они тебе нравятся?

– Дружные, – отвечает Илларион и смотрит на меня.

– Положим, не всегда, – говорит директор. – Ну а какую рыбу ты собираешься спасать и как?

– Не знаю.

Иван Сергеевич чиркнул спичкой, прикурил, посмотрел на Иллариона, на нас.

– Торфяной залив знаете?

– Знаем.

– В этом году разлив был большой потому, что зима снежная. Залило даже луга, которые раньше не заливало. На эти луга зашёл малёк из залива. Это мне в рыбхозе сказали. А вчера я туда сам на моторке ходил, смотрел. Вода сошла, а малёк остался в низинах. Сейчас они пересыхают – и малёк гибнет. Его там десятки тысяч. Рыбхоз просит нас помочь этому мальку. Они дают нам два баркаса, а я вас туда на своей моторке отбуксирую. Согласны?

– А когда? – спрашивает Батон.

– Завтра как раз воскресенье.

– Я согласен, – говорит Батон. – Всё лучше, чем от уколов бегать. А какой там малёк, крупный?

– Да разный.

– Уху можно варить?

Директор захохотал, подавился дымом и стал кашлять. Я Батона пнул по ноге, чтобы не вякал. Этот Батончик всегда есть хочет. Дома поест три раза, на переменах что-то жуёт – и всё голодный. Как будто у него в животе дыра и всё куда-то проваливается.

– Чего пинаешься! – возмутился Батон. – Я, может, из вредного малька хотел варить, может из щучьего!

– А щука как раз рыба не вредная, – говорит Иван Сергеевич. – Напрасно её так обижают.

– Ну да, – не согласился Батон, – жрёт всех подряд.

– Она в основном больных рыб хватает и слабых. От неё пользы больше, чем вреда. Вообще в природе мало кто только один вред приносит. Все на своём месте, все кому-то нужны. Ты, Мелков, по воронам из рогатки пуляешь, а какой тебе от вороны вред?

– Каркает, – говорит Батон.

– Яйца птичьи ворует, – добавил Колька.

– Больше об этом говорят, чем ворует, – сказал Иван Сергеевич. – Зато лес очищает от всякой дряни лучше любого мусорщика.

Батон шлёпнул у себя на щеке комара и спрашивает:

– Комары тоже, скажете, полезные?

– Это как посмотреть, – отвечает Иван Сергеевич. – Проделали такой опыт. Перевели комаров в одной местности – рыбы не стало. Малёк-то комариными личинками кормится.

– Комара тоже будем спасать? – спрашивает Батон.

Но насчёт комаров Батон выяснить не успел.

С бухты донеслось гудение мотора. Прямо к нам шёл маленький караван: полуглиссер, а за ним два баркаса на буксире.

За штурвалом полуглиссера сидел Лёха.

Не доходя немного до берега, Лёха чуть отвернул в сторону и сбросил в воду буксирный конец. Баркасы, словно полешки, один за одним ткнулись в берег. Лёха дал задний ход и остановился метрах в пяти от берега.

– Привет! – крикнул он.

– Привет! – сказал Иван Сергеевич. – Что нового?

– Вы насчёт чего?

– Всё насчёт того.

– Дело движется вперёд…

– А конкретнее?

– Начальник упирается, говорит: «Возьму я над ними шефство, они сразу грабить начнут».

– Правильно говорит, – засмеялся Иван Сергеевич. – Ты на него жми.

– Я и жму. Я ему не сказал, что уходить собираюсь. Пускай сначала договор про шефство подпишет, а уж там мы с ним барахла наберём!

– Завтра-то пойдёшь с нами?

– Завтра же воскресенье, Иван Сергеевич, – сказал Лёха. – Завтра рыбачки́ косяком пойдут. А некоторые – с бутылкой. Они как выпьют, для них тонуть – любимое дело. Завтра я патрулирую.

Лёха запустил мотор, отошёл от берега и дал полный газ. Полуглиссер медленно вылез из воды и пошёл, пошёл! Он касался воды только кормой, да и то чуть-чуть. Нос приподнялся, и Лёха сидел высоко над водой, будто летел.

И впервые в жизни я подумал о своём будущем. В эту минуту я точно решил, что не буду никем другим, а только спасателем.

– Вот на этих баркасах и пойдём, – сказал Иван Сергеевич.

– А куда он уходить собирается? – спросил Батон.

– К нам. Будет у нас в школе вожатым.

– Он и так у нас вожатый.

– Он будет работать постоянно, – сказал Иван Сергеевич. – Работать, а не в гости ходить.

– А какое барахло? – спросил Батон.

– Разное.

– Ну как называется?

– А ты умеешь молчать? – спросил Иван Сергеевич. – Чтобы – никому?

– Запросто, – сказал Батон.

Иван Сергеевич нагнулся к Батону и шепнул что-то ему на ухо.

Батон захлопал глазами. Иван Сергеевич засмеялся и встал.

– Зачальте баркасы, – сказал он. – Ребятам скажите: сбор завтра в восемь.

– Чего он тебе шептал? – спросил я, когда Иван Сергеевич ушёл.

Батон пожал плечами:

– Секрет.

– А вот мы тебе сейчас устроим секрет, – сказал я.

– Да он же сказал: «Секрет»! – заорал Батон. – Не секрет, а слово такое «секрет»! Сказал он так: «Секрет», понятно тебе?!

Когда я пришёл домой, то сразу понял: что-то случилось.

Мать стирала бельё, но лицо у неё было красное не от стирки, я уж её знаю. Отец сидел за столом, курил и смотрел на Людку.

А Людка ревела так, что у неё слёзы даже по шее текли.

Сначала я подумал, что она получила направление на работу. Наверное, её направили на Северный полюс – варить щи белым медведям. Иначе чего так реветь? А может, она ревёт просто потому, что её направили. Может, она думала, что она всю жизнь будет на диване валяться.

Но всё оказалось не так. Она ревела из-за своего лохматого жениха. Ну и из-за того, конечно, что мать её пилила.

– Ещё раз тебя с ним увижу – домой можешь не приходить, – сказала мать. – У самой-то у тебя глаза есть, уши есть? Сама-то хоть немного соображаешь? Или ты у нас совсем дура?! Все люди как люди, кто работает, кто учится. А этот…

– А кому он что сделал? Ты скажи! – завопила Людка.

– То-то и оно, что никому. Ни себе, ни людям.

– Сама же ты говорила, что пастух нужен! Говорила? – завопила Людка ещё громче.

– Ну говорила. Так я думала пенсионера какого или инвалида… Ну сама поразмысли: даже они не желают, хоть и самое это их дело. О молодёжи и говорить нечего – все поголовно учатся, кто на механизаторов, кто в институте. А тут – на тебе, нашёлся благодетель. Парню семнадцатый год, ему самое время на ноги становиться, а он – коровам хвосты крутить!

Тут я окончательно понял, в чём дело.

У нас в посёлке коровы не у всех, но штук двадцать наберётся. И каждый год хозяйки с пастухом мучаются. Двести рублей в месяц предлагают, а всё равно никто не идёт. Как будто и нет такой профессии – пастух.

Я вот, например, никогда пастуха не видел. В совхозе у нас стадо большое, а пастуха нет. Есть электрическая установка. Обнесут луг проволокой, пустят по ней ток – коровы к этой проволоке на сто метров не подходят. Даже те, которых током не било, не подходят. Наверное, они умеют друг другу рассказывать. Я это серьёзно думаю, а не для смеха. По телевизору я смотрел передачу «Язык животных». Оказывается, все между собой разговаривают – волк с волком, слон со слоном и даже у рыб есть свои сигналы, тоже чего-то бормочут между собой.

Про коров там не говорили, но это и так ясно. Для нас, может быть, просто «му-у», а на их языке это значит: «Машка, ты к этой проволоке не ходи, а то тебе током врежет».

А что коровы умней многих дачников – факт.

В наш посёлок приезжают на лето дачники с ребятами. Бывают ребята ничего, а бывают такие, что воображают: раз они из города, то всё знают. Таких мы сразу ведём к проволоке. Если человек много о себе воображает, то его подначить ничего не стоит.

Ему только скажешь:

– Видишь – проволочка тоненькая, а двумя руками не согнёшь.

– Ну да, не согну.

– Не согнёшь. Знаешь, какая это проволока?

– Ну какая?

– Ракетная.

– Какая это ещё ракетная?

– А вот ракетная, и всё.

– В ракете проволоки нет.

– А ты согни, тогда увидишь.

Он идёт к проволоке, а мы изо всех сил стараемся не засмеяться. Если засмеёшься, всё пропадёт. А удержаться очень трудно, потому что наперёд знаешь, как всё будет.

Подходит он к ограде, протягивает руку и – прыжок. Кто на метр скачет, а кто и на два. Главное, все поначалу думают, что их укусил кто-то. А те, у кого ладони потеют, могут и на три метра отпрыгнуть, потому что через мокрую кожу ток лучше проходит.

Это у нас любимая игра. Жалко только, что с одним человеком два раза не сыграешь. Можно было бы всё лето играть.

Иллариона я ещё приведу к этой ограде.

Ну а пока я понял: Женька Людкин нанялся пастухом. Мать и раньше его не терпела, а теперь у неё последнее терпение лопнуло.

– Чтобы я в жизни ему корову доверила! – сказала мать. – Я лучше ей руками травы нарву. У твоего пастуха она не то что доиться – мычать перестанет.

– Да не мой он! Чего вы ко мне пристали! – ревёт Людка. – Уйду от вас навсегда!

– Может, хватит на сегодня? – говорит отец. – У меня от ваших женских проблем голова трещит.

– С похмелья она у тебя трещит!..

– Так… – говорит отец, – значит, за меня примешься? Какое же такое похмелье, если я уже неделю в рот ничего не брал?!

Мать на это ничего не ответила, а накинулась на меня:

– А ты где шлялся?

Когда мать чем-то расстроена, то у неё все кругом виноваты и возражать бесполезно.

Я сказал коротко и спокойно:

– Мы сталкивали на воду лодку.

– Ты бы лучше по дому что сделал. Нужна эта лодка…

– Нужна. На ней можно ездить за сеном на остров.

Мать взглянула на меня. Что-то ей ещё хотелось сказать, но она не сказала, а поставила на стол сковороду с картошкой:

– Ешь садись.

Вот так, двумя словами, я её успокоил. Если бы я начал с ней спорить, то она стала бы вспоминать про меня всё плохое с самого рождения. А так получилось, будто я проявляю заботу о доме, хотя на сено мне чихать, а лодка нужна нам для рыбалки.

Я ел остывшую картошку и думал о том, что я уже не маленький и мои слова тоже кое-что значат. Ведь из-за того, что я так сказал, вот что получилось.

Мать перестала ссориться с Людкой.

Людка перестала реветь.

Отец перестал мучиться, на них глядя. И включил телевизор.

А я спокойно ел и слушал не ругань, а концерт эстрадных артистов.

Я решил, что теперь всегда буду так поступать. Ведь ничего не стоит мне сказать эти несколько слов. Пускай ей будет приятно. А сено? Так всё равно за сеном меня погонят на остров. Лучше я добровольно поеду. Лучше я буду каждый день говорить, что мечтаю поехать за сеном; что на футбол, рыбалку и телевизор мне наплевать, а вот сено каждый день во сне вижу.

Так я решил в тот вечер.

А утром проверил.

Когда я встал в семь часов, то еда была уже на столе.

Я спросил:

– Мам, когда мы за сеном поедем?

– Какое сейчас сено, – сказала мать и заулыбалась. – Поедем в июне. А сейчас иди гуляй. Не всё ж тебе уроки учить и в огороде копаться.

– Гулять мне некогда. Мы сегодня идём мальков спасать.

– Хорошее дело. Еды тебе собрать с собой?

– Давай.

И мать полезла не в подпол за картошкой, а в холодильник за колбасой.

А я сказал себе: «Дурак ты был раньше, Мурашов, а то был бы у тебя мопед ещё в пятом классе».

Когда я пришёл к причалу, там уже стояли два баркаса, а директор пристраивал мотор на свою лодку. Помогал ему один Колька. Остальные ребята гоняли по берегу в футбол. Я с ходу врезался в кучу, отнял мяч и повёл его к ближним воротам. Там стояла Наташка Кудрова. Не знаю, зачем её там поставили; наверное, просто ребят не хватило.

Наташка присела, руки расставила, смотрит не на мяч, а на меня. Лицо у неё прямо зверское стало, до того ей хочется этот мяч взять. А я бегу и смеюсь, прямо хохочу так, что чуть мяч не потерял. Но бегаю я быстрее всех: если вперёд ушёл, то догнать меня не может никто, хоть я и с мячом. Я подбежал к воротам и остановился. Около меня никого нет, все сзади.

Я спрашиваю:

– Карандаши будешь катать?

Она молчит, только ещё сильней пригнулась.

Я посмотрел в правый угол и махнул ногой поверх мяча.

Наташка прыгнула направо – и бряк на пузо. Лежит и смотрит: где же мяч.

Тут я посмотрел в левый угол и опять замахнулся. Наташка переползла налево. А я опять замахнулся направо. Но, видно, Наташка устала по песку ползать. Мяч мимо неё прокатился, она даже не пошевелилась.

Тут подбежали ребята. Кто на меня кричит, что это нечестно, а кто на Наташку, что она «дырка». Счёт у них был один—один, и, значит, я кому-то этот мяч выиграл.

Я говорю:

– Сами виноваты, нашли кого в ворота поставить.

А мне отвечают:

– Мы разделились поровну и по силам. А ты влез и всю игру испортил.

Я смотрю – кто это вякает? Оказывается – Ларик. И ещё в сапогах новых. Все ребята уж кто в тапочках, кто босиком, а он сапоги напялил, когда не надо.

А Наташка сидела в воротах и ревела. Девчонки её уговаривали:

– Не обращай ты на него внимания… Мурашова, что ли, не знаешь…

Мне даже обидно стало – сама пропустила и сама ревёт. Как будто я виноват. Не лезь в ворота, если не умеешь. Я так и сказал:

– Не умеет стоять – пускай не лезет. Тоже мне – вратарь! Я ещё ни разу не видел, чтобы вратарь ревел, если гол пропустит. Значит, вратарь такой.

И вдруг слышу:

– А я видел.

Обернулся – сзади меня стоит директор.

– Видел, – говорит, – и не один раз, как вратари – взрослые мужчины – плакали в раздевалке после игры.

– Раздевалку по телевизору не показывают, – отвечаю я.

– А я не по телевизору и видел. Ты, Мурашов, у нас человек железный. Тебе непонятно, что иногда и простые вещи можно переживать очень сильно. Ты, Наташа, первый раз в воротах стояла?

– Первый…

– А ты, Мурашов?

– Я сто раз стоял.

– Ну, становись в сто первый.

– А кто бить будет?

– Я попробую.

Снимает наш директор сапоги, носки, засучивает брюки и выходит на поле. Ребята вокруг столпились, девчонки тоже подошли. А мне в ворота не очень-то вставать хочется. Умеет он бить или нет, я не знаю. Зато знаю, что если наш директор за что берётся, то у него всё получается. Может, у него хитрость какая есть? Но не вставать тоже нельзя – весь класс на меня смотрит и все ждут, как я пропускать буду. И я решил не пропускать. Пускай разобьюсь насмерть или хоть руку сломаю, но не пропущу ни одного.

– Только не с пенальти, – говорю, – бейте штрафные.

– Договорились.

Откатил Иван Сергеевич мяч подальше, остановил его и отошёл на два шага. Я смотрю – в какой угол он глядеть будет. А он не то что в угол, даже на меня не поглядел. Два шага сделал и ляпнул. Всё получилось очень быстро. Я хотел прыгнуть, схватить и упасть. Но пока я хотел, мяч уже проскочил в ворота. Я не то что упасть – руку не успел протянуть.

Ребята завыли, девчонки закричали – все страшно обрадовались. Не знаю, чего им так уж приятно было. Мне так совсем не приятно. Ворота у нас без сетки, мне ещё за мячом целый километр пришлось бежать.

– Ещё? – спрашивает директор.

– Ещё.

– Может, подальше отойти?

– Не надо, – говорю, а сам думаю: «Пускай мне в жизни больше в футбол не играть, пускай мне мопед не купят – только бы этот мяч взять». Ведь вижу я, что Наташка стоит и заливается, будто и не ревела минуту назад.

Директор опять ляпнул. На этот раз он в угол не попал. Мяч пролетел близко от меня. Но он так быстро летел, что даже воздух около него шипел. Я выставил руки и почувствовал ветер от мяча. Но больше ничего я не почувствовал, потому что снова мяч уже катился за воротами.

И опять все жутко обрадовались, будто директор не мне забил, а каким-нибудь бразильцам.

Я снова сбегал за мячом.

– Давайте ещё!

– Хватит, – говорит директор. – Поплыли, ребята. А ты, Мурашов, садись в мой катер.

Так мы и поплыли: ребята в баркасах, а я, как король, в директорском катере. Он сидит за мотором, а я на средней скамье и к нему не поворачиваюсь. Катер идёт не быстро, потому что у нас на буксире два баркаса, но мотор ревёт – будь здоров! Это даже хорошо – неохота мне сейчас ни с кем разговаривать. Непонятно только, зачем он меня на свой катер посадил.

Вдруг слышу, сзади кричат:

– Мурашов!

Я обернулся. Директор правит, а сам смотрит на меня с такой улыбочкой:

– Ну, как самочувствие?

Я ору, будто не расслышал:

– Чего?

– Как самочувствие?

А я опять:

– Чего?

– Понял теперь, что плохо играешь?

– Чего?

– Кудрова-то, может, не хуже тебя играет!

Тут уж я не выдержал и заорал:

– Ну да ещё! Скажете тоже!..

Директор засмеялся и крикнул:

– Значит, понял!

Я ору:

– Чего понял? Ничего я не говорил!

– Ты не тогда понял, когда говорил.

– А когда?

– Когда отмалчивался! – крикнул директор и прибавил оборотов.

Потом я узнал, что ребята сзади весь разговор слышали. Я просто забыл, что на воде всегда так бывает: двое на катере орут, не слышат друг друга из-за мотора, а кто в стороне немного, слышит и мотор, и все их слова до единого.

Плыли мы, наверное, целый час. Если бы мне директор голов не забивал, я попросил бы у него порулить, потому что погода стояла тихая, волны не было никакой. Я видел, как из-под борта лодки разбегаются мелкие плотвицы и окуни. Я думал про нашу лодку и про то, что до конца занятий осталось всего несколько дней. Значит, мы скоро поедем с Колькой рыбачить. А Иллариона мы с собой не возьмём. Разве только он поедет с Наташей. Ведь пояс её мне позарез нужен. И как только вспомнил я про пояс, мне жутко захотелось увидеть Наташу.

Из залива мы заплыли в речку, высадились на берег, и все сразу побежали смотреть мальков. На луговине было три таких озерка, очень мелких, но малёк в них кишел как пшено. Там его были тучи.

Батон сразу залез в воду и стал орать, что они голодные, потому что присасываются к его ногам и щекочут. Потом он зашёл поглубже, провалился по колено в тину и заорал, что его затягивает.

Я посмотрел на директора. Тот неторопливо раздевался и спокойно смотрел, как Батон извивается посреди озера.

– Раздевайтесь и вы, – сказал директор, – жарко будет.

Затем он зашёл в озерко и выдернул Батона из грязи.

Но мы смотрели не как он Батона спасал. Мы смотрели на него самого, потому что ещё никогда не видели нашего директора в трусах. Никакого якоря у него на груди не оказалось. Зато на плечах, на спине, на руках были шрамы. Мощные такие шрамы, как будто их провели плугом. Мясо срослось неровно, и на самих шрамах были ещё какие-то бугры и рубцы.

Директор поставил Батона на берег и шлёпнул его по мокрому заду. А мы всё глазели.

– Ну что, будем работать? – спросил директор.

– Иван Сергеевич, это вас на войне? – спросил Батон.

– В основном в госпитале, – ответил директор. – А ты будешь сегодня работать или только тонуть?

– Буду, буду, – заторопился Батон. – Я ещё вчера обещал.

Директор расставил нас по местам, и мы начали работать.

Нужно было прокопать между озерцами канавки, но так, чтобы оставить между ними перемычки. И ещё одну канавку – к реке. А потом разрушить перемычки, тогда вода из озерков пойдёт в реку, а с ней уйдут и мальки.

Я свой участок копал вместе с Колькой. Земля была сырая, много корней – настоящая целина. Самый трудный участок достался, конечно, нам. А всё из-за Кольки. Иван Сергеевич считает, что Кольке можно доверить любое дело. Вот и доверил. А заодно и мне доверил, раз мы всегда вместе работаем.

У меня от этого доверия плечо через час заболело. А Колька копает.

Я говорю:

– Отдохнём?

– А другие отдыхают?

Я огляделся. Вроде все копают. Даже девчонки. Даже культурный Илларион копает. Один Батон разгуливает по лугу.

– Мелков, ты почему не работаешь? – спрашивает Иван Сергеевич.

– Рука болит. Копнул один раз, она сразу заболела. Не верите?

– Верю. Даже ни на секунду не сомневаюсь, – говорит директор. – А есть ты хочешь?

– Ой, давно уже! – обрадовался Батон. – Скоро обедать будем, да?

– Это от тебя зависит. Бери у меня в катере крупу, вари на всех кашу.

– А котёл?

– Там же.

– А дрова?

– В лесу.

– Так далеко же, Иван Сергеевич.

– А я тебя не тороплю.

– А как я буду рубить с такой рукой?

– Знаешь, Мелков, – говорит Иван Сергеевич, – иди отсюда скорей и не мешай другим работать.

– А можно, я ещё кого-нибудь возьму?

– Бери.

Я говорю Кольке:

– Сходить, что ли? Батончик один не справится.

– Иди, – отвечает Колька. – Только, Мураш, я тебе вот чего сказать хотел… Знаешь… Ты к Наташе не приставай.

– Да я её с того дня не видел!

– К Наташе Кудровой.

– К Наташке?! Ты что, чокнулся? Это она ко мне пристаёт! Да чихать я на неё хотел восемь раз!

– Вот и не приставай больше.

И Колька снова стал копать. Я смотрю на него и ничего не понимаю.

– Ты что, культурный стал, как Илларион? Какое тебе до неё дело?

Колька молчит и копает.

– А к другим мне приставать можно?

Колька копает и молчит. Тут подошёл Батон и позвал меня за дровами. Идём мы к лесу, я спрашиваю:

– Батончик, ты не знаешь, чего это Колька за Наташку заступается?

– За Кудрову?

– Ну да.

Батон посмотрел на меня да как заржёт:

– Ой, не могу! Ну ты даёшь!

– Дурачок ты, Батонский, – говорю я.

– Нет, не дурачок, – отвечает Батон. – Это вы так думаете, что я дурачок. А я за вами всё замечаю. Ты знаешь, что он её в Приморск на мопеде возил?

– Ну и что? – говорю. – Он и меня возил.

– Вы-то просто катались, а её он в кино возил!

– А какая разница?

Батончик опять заржал:

– Подрастёшь, узнаешь какая.

– И так знаю, – говорю я. – Только ты всё врёшь.

– А пускай хоть вру, – согласился Батон. – Мне сейчас главное – пожрать. У меня от голода даже спина чешется. Мы сейчас, пока варим, пожрём, а потом ещё со всеми, да?

Нарубили мы с Батоном сухой ольхи. То есть не мы оба рубили, а я один. А Батон в это время всё рассказывал, в каком месте у него от голода чешется. Я даже не выдержал, отдал ему колбасу, которая у меня в кармане лежала. Он кусанул её один раз – половины нет. Я смотрю: у него по горлу комок опускается, как у змеи, когда она мышь проглотит.

– Хе-хе хахахит?[5] – спрашивает Батон.

– Не надо, – говорю, – ешь всю.

Но зато, как варить, Батон соображает здорово.

Когда мы вернулись на берег, я только костёр разжёг. Всё остальное делал Батон. Меня не подпускал.

Полез он в сумку к Ивану Сергеевичу и обрадовался.

– Мураш, топлёное масло есть! Ну и каша будет мощная!

Батон полизал масло и сказал, что оно не горчит. Потом засыпал крупу и поставил котёл на огонь. Юлил он возле этого котла, как змей. То прибавит огонь, то убавит, то помешает, то попробует. Он мешал веткой и облизывал эту ветку через каждую минуту. Я тоже хотел попробовать, но он меня оттолкнул.

Каша у него сначала булькала, потом фыркнула, потом пыхтеть начала. Тут Батон её с огня снял, укутал чехлом от мотора и сказал:

– Теперь пускай отдохнёт.

В это время нас позвал Иван Сергеевич.

– Ты иди, я кашу покараулю, – сказал Батон.

Я подошёл к Кольке и увидел, что он за нас обоих выполнил норму. Мне это не очень понравилось. Получалось, будто я какой-то пенсионер. Но я мысленно пообещал, что, когда мы поплывём на рыбалку, грести буду я.

– Рушь перемычки! – крикнул Иван Сергеевич.

Ребята кинулись как сумасшедшие. Там и копнуть надо по три раза, но каждому самому хотелось пустить воду.

И пошёл наш малёк!

Раньше я думал, что его просто много. А теперь оказалось, что его сто миллионов или миллиард миллиардов. Они так рванулись, будто им впереди бочку с вареньем поставили. Просто удивительно, как они своим малявским мозгом сообразили, что сейчас выплывут на свежую воду. Я даже подумал, что они не глупее коров. А может быть, у них тоже есть свои учёные и свои учителя, которые говорят им, что делать и куда плыть.

Когда вода сошла, в углублениях озерков малька осталось ещё порядочно. Это были, наверное, самые глупые или их учитель удрал в одиночку. Этих мы тоже спасли. Вычерпали их вёдрами и перенесли в речку.

– Шабаш, – сказал Иван Сергеевич, – пойдём кашу есть.

Когда мы подошли, Батон подвинулся поближе к котлу. Наверное, ему не понравилось, что нас так много.

– Иван Сергеевич, – сказал он, – а я масло нашёл…

– Да? – удивился директор. – Кто же его потерял?

– А у вас в сумке.

– Тогда вали его в кашу.

Батон плюхнул масло в котёл, размешал его палкой, и от этого масла пошёл такой запах, что у меня в животе чего-то зашевелилось и зацарапалось. Тут я поверил, что у Батона от голода спина чешется.

Иван Сергеевич достал из сумки мешок, тряхнул его и высыпал на газету кучу ложек. Все набросились на ложки, как звери. Батон сунул в эту кучу свою больную руку, но ложек уже не было.

– А чем я буду есть? – жалобно спросил он.

Иван Сергеевич отдал ему свою ложку.

– А вы? – спросил Батон.

– А я – остатки.

– Хитрый вы, остатков всегда больше.

Возле котла было тесно. Каша горячая, глотать её не так-то просто, а тут ещё мне кто-то сзади в ухо дует. Я обернулся – Илларион. Дул он, конечно, не на меня, он кашу на ложке остужал. Но всё-таки я ему сказал:

– Ты там потише дуй.

– А что будет?

– А то будет. Дуну так, что рассыплешься.

– Слушай, Мураш, – сказал Илларион, – я ведь тебя не боюсь. Мне только непонятно, чего ты ко мне цепляешься.

– Нужен ты мне, – говорю я. – Не нужны мне ни папа твой, ни мама, ни… Никто вообще. Очень вы все высокой культуры. Если вы такие культурные, чего же сестра твоя на воскресник не вышла?

– Какая сестра, Наташка?

– А я помню, что ли, как там её зовут…

– Она уехала.

– Наташа уехала?! – говорю я. – Зачем?!

– Она год будет в городе заканчивать.

– И не приедет сюда совсем?

– Летом приедет, если в турпоход не уйдёт.

Я даже растерялся. При чём тут турпоход какой-то?

– Зачем, – говорю, – ей поход? У нас и без походов тут неплохо.

– А тебе она зачем? – спрашивает Илларион.

– Мне – ни за чем, – говорю, – просто так спросил.

А про себя я подумал, что неважно всё получается. Уйдёт она в поход, всё лето я её не увижу… За это время у неё пояс кто-нибудь выменяет или стащит. Мне даже как-то скучно стало. Да ещё, пока мы разговаривали, ребята всю кашу съели. Один только Батон ещё жевал – у него за щеками было много каши набито.

– Ну, братцы, хорошо поработали, – сказал Иван Сергеевич. – Что лопатами, что ложками.

– Хы хыхо хе хах хохе[6], – отозвался Батон.

Батона один я понимаю, когда он жуёт. Иван Сергеевич, конечно, не понял, но сказал:

– Повару объявляется благодарность. Только придётся ему ещё котёл и ложки вымыть.

– Хехо ха хахохо[7], – согласился Батон.

– Вот и действуй, – сказал Иван Сергеевич. – А теперь я вам вот что должен сообщить: мы сегодня не одно дело сделали, а целых два. Угадайте, какое второе?

Все молчали. Не считать же за дело, что мы кашу съели.

– Мы с вами луг осушили, – сказал Иван Сергеевич. – За малька вам ничего не будет, кроме благодарности. А вот за осушение совхоз вам начислит по одному рабочему дню и даже деньги заплатит.

– А сколько?

– Это осенью будет видно. Может, по три рубля, а то и по пять.

– Это каждому?

– А как хотите. Можно каждому в отдельности, можно всем вместе. В одиночку каждый может себе килограмма по два конфет купить, а вместе – что-нибудь поинтереснее.

Стали мы считать – по пятёрке на человека, конечно. Получилось сто тридцать рублей. Можно купить для футбольных ворот сетки, которых у нас сто лет нету, пяток мячей и несколько пар бутс. Про бутсы я больше всех кричал, потому что знал: парочка обязательно мне достанется как лучшему игроку.

Девчонки стали спорить. Им хотелось купить магнитофон для танцев, чтобы записать современную музыку, а не крутить на проигрывателе всякое старьё.

Между прочим, проигрыватель в школе новенький, с выносными динамиками. Орёт так, что в заливе волна поднимается. Чего им ещё новее – не знаю. Это же не мопед. Вот на старых мопедах действительно только пацаны катаются.

Но девчонки упёрлись. Говорят, что не хотят покупать для нас бутсы за свои деньги.

Я не выдержал.

– Тихо, тихо, – говорю, – вы не за деньги работали и вообще ни за что. Вы даже не знали, что вам деньги дадут. Если так, то лучше вообще ничего не получать, чем орать «наши деньги».

– Мурашов, пожалуй, прав, – сказал Иван Сергеевич.

– Если бесплатно, мы согласны. – Это Наташка вылезла, специально, чтобы со мной поспорить. – Но если будем покупать, то почему всё мальчишкам, а нам ничего?

– И Кудрова вроде права, – снова сказал Иван Сергеевич. – Только вот что. Сетку на ворота покупать не стоит. Я возьму у рыбаков старый невод, разрежем его, обошьём – выйдет не хуже. На мячи и на магнитофоны у школы деньги есть. Просто мы немного забегались с нашим новым строительством – и было нам не до этого. А что касается бутс, то поверьте старому футболисту: бутсы вас играть не научат. Начинать играть в бутсах даже вредно, нужно сначала подучиться.

– Вы что, футболистом были? – спросил Илларион.

– Да.

– И моряком? – спросил я.

– Был.

– А кем ещё? – спросил Батон.

– А ещё я был ребёнком. Только поэтому, Мелков, я тебе иногда кое-что прощаю.

Последний день занятий!

Ура!

Я уже с утра знал все свои отметки – троек нет!

Ура!

Ура!

«До чего же у нас хорошие учителя! – думал я в тот день. – До чего они добрые, умные, красивые и вообще!»

Мопеды в магазине ещё есть!

Ура!

Учителя тоже ходили по школе весёлыми, улыбались и не обращали внимания на наши глупости. Наверное, мы им надоели не меньше, чем они нам. Нет, я неверно говорю. Учителя у нас самые добрые, умные, красивые и вообще! Нам не они надоели, а уроки! Уроки нам надоели, а не они!

Говорят, что в последний день сидишь как на иголках. Это ерунда! Иголки – чепуха! Я сидел так, будто подо мной сто ежей и все ползают.

Нас ничего не спрашивали и ничего нам не объясняли!

Ура!

Только Мария Михайловна была в тот день грустная. Она с нами прощалась.

– Я буду к вам заходить, если вы не против, – сказала она.

– Не против! – орали мы. – Заходите каждый день!

– И пожалуйста, читайте на каникулах побольше, – просила она. – Пушкина читайте, Гоголя, Чехова. Не увлекайтесь войной и приключениями.

А мы были в тот день жутко добрыми.

– Будем читать! – орали мы. – Каждый день!

Физрук нам сказал:

– Кроме футбола и прочего, занялись бы вы, гаврики, гимнастикой по радио.

– Будем заниматься! – пообещали мы. – Каждый день!

Иван Сергеевич сказал Батону:

– А ты, Мелков, занялся бы летом немецким. Тройка твоя, в общем-то, условная.

– Будет заниматься! – ответили мы. – Мы проследим! Каждый день будет!

В общем, целый день мы орали, а зачем пришли в школу – не знаю.

Настроение у меня в этот день было хорошее, просто замечательное. Я, как и все, орал, бегал, прыгал, шутил и смеялся. После большой перемены настроение стало ещё лучше, потому что мне сказали одну очень важную вещь. Но тут я сразу перестал орать и смеяться. Я не бегал и не прыгал, а ходил спокойно; не шутил сам и не смеялся, когда шутили ребята. Я не хотел, чтобы все заметили, что у меня хорошее настроение. Почему так – не знаю. Почему, когда я чего-нибудь очень хочу и вдруг получается, как я хочу, то я всегда делаю вид, что мне до этого дела нет? Ведь никто не может влезть ко мне в мозги и узнать, о чём я думаю. Но мне всё равно было неудобно, что я обрадовался, и страшно, что другие это заметят.

А сказал мне эту вещь Ларик. Он подошёл ко мне на большой перемене:

– Тебе привет, Мурашов.

– От кого ещё? – спросил я.

Когда я это спросил, то уже почти догадался от кого. Не от папы же своего, главного инженера, может мне передать привет Ларик. Я понял, от кого он может передать.

– От Наташки.

Дальше уже говорил как будто не я. То есть язык во рту болтался мой, но говорил он совсем не то, что я думал:

– От какой ещё Наташи?

– От моей сестры.

– Ну и что? – спросил я и пожал плечами, как будто я уже сто лет получаю от неё приветы.

– Ничего… – сказал Ларик. – Она прислала маме письмо. Там в конце написано: «Привет Вите».

– Почему ты думаешь, что мне?

– Другого Вити она здесь не знает.

– А зачем мне привет? – сказал я. – Не видал я приветов, что ли.

Всё, ну всё я говорил не так, как думал! Я ведь сразу вспомнил, что и тогда, у них дома, она сказала: «Привет, Витя». А теперь написала: «Привет Вите». Значит, она меня запомнила и думала про меня в своём городе высокой культуры, где одних мопедов, может быть, миллион. Кольке, например, она ничего не передала, а мы ведь рядом сидели…

– Она после экзаменов к нам приезжает, – сказал Ларик. – У них поход отменился.

Я ответил:

– Мне-то что… Пускай отменился.

Я выбежал на крыльцо. Там стоял Колька. Я толкнул его с разбегу, и он ласточкой полетел через три ступеньки. Колька не обиделся. В этот день у всех было такое настроение, что все толкались и бегали. Колька полез обратно и хотел стащить меня за ногу. Но я уже стал серьёзным. Я, вообще-то, не боюсь ничего. Но тут вдруг испугался, что все заметят, как я обрадовался.

– Стой, Колька, – сказал я. – Дело есть. Давай сегодня на лодке поедем прямо после уроков.

– У нас ничего ещё не собрано.

– А мы просто прокатимся, попробуем.

– Можно, – согласился Колька. – Батону сказать?

Я подумал немного и понял, что я сейчас жутко добрый. Мне хотелось, чтобы в этот день всем было хорошо. Мне даже жалко стало, что Мария Михайловна уходит на пенсию, хотя она тут совсем ни при чём.

– Я сам скажу!

– А Ларику?

Тут я подумал немного подольше.

– Мы же обещали…

«Не мы обещали, – вспомнил я, – а ты обещал». Но раз я сегодня такой добрый, то пускай прокатится разочек вдоль берега.

– Ладно, скажи, – согласился я.

Колька вздохнул.

– Мураш, – сказал он, – я не про сейчас, а вообще… Когда поедем на два или три дня… Можно тогда и Наташу взять?

Я смотрю на Кольку и ничего не понимаю. И он – про Наташу. Неужели сам догадался, что я давно уже об этом думал? «Вот это Колька! – подумал я. – Вот это друг настоящий!»

– Можно, – небрежно сказал я. – Жалко, что ли…

Колька обрадовался.

– А правда… – заулыбался он. – Она ведь и обед может сварить…

– Сварит, конечно, – говорю я.

– И грести она может.

– Может, конечно, раз в турпоходы ходит.

– Какие походы? – спрашивает Колька.

– Говорят же тебе – туристские.

– Да в жизни она в походы не ходила, – говорит Колька.

– Ты-то откуда знаешь?

– Знаю. И ты тоже знаешь.

И тут в моей голове будто какой-то винт повернули и всё стало ясно.

– Ты про какую Наташу говоришь? – спросил я.

– Про Кудрову.

– Про Наташку?!

– Ну да.

– Это зачем ещё она нам нужна?!

– Ты же сам говорил… Обед варить…

– Да на что мне её обед. Я сам не хуже сварю! Или Батон сварит, у него здорово получается. А Наташка тут при чём?

Колька помрачнел сразу и засопел:

– А ты про какую Наташку говорил?

– Ни про какую. Это я так просто… Думаю: какую-нибудь девчонку можно взять. Только не Наташку.

– Не хуже она твоей!

– Какой ещё моей?

– Сестры Ларика!

– Я тебе что-нибудь говорил про сестру Ларика?

– А я и сам не дурак, – говорит Колька.

– Вот как раз ты дурак и есть!

– Ну и пускай, – говорит Колька. – А лодка моя!

Таких вещей я от Кольки никогда не слышал. Мы могли ссориться и обижаться друг на друга, но никогда не говорили «моё» или «твоё». У нас всё было общее. Даже в голову нам не приходило делиться. Кому что нужно, тот берёт, и всё. Я так удивился Колькиным словам, что даже не знал, что ответить.

Колька молча повернулся и ушёл в школу. И я тут же дал себе честное слово, что никогда даже не прикоснусь к этой лодке, пускай мне дают хоть сто миллионов.

До конца уроков мы с Колькой не разговаривали. Я видел, что на переменах он подходил к Наташке. О чём они там толковали – не знаю.

А после уроков Колька сам подошёл ко мне.

– Мураш, – сказал он, – ты не злись, она не поедет.

– А мне-то что, – ответил я. – Твоя лодка…

– Она меня спрашивала – поедешь ты или нет?

– А ей-то какое дело?

– Она хочет, чтобы если ехать, так всем вместе. В общем, ей обязательно нужно, чтобы ты был.

– А ты не спросил, зачем я ей нужен?

– Не спросил.

– Тогда я тебе скажу. Она терпеть меня не может! Она мне отомстить хочет. Поганку какую-нибудь мне в кашу сунет и – привет. Вот зачем я ей нужен.

– А ты точно знаешь? – спросил Колька.

– Точно, конечно.

Колька сразу повеселел.

– Ну тогда ладно… – говорит он. – Ты, Мураш, не злись. Насчёт лодки я просто так сказал. Мы же её вместе красили и смолили. Она общая. А поганку она тебе не сунет. Она не такая.

– Конечно не сунет, раз не поедет, – говорю я.

– Нет, она поедет, если ты поедешь.

– Очень мне это нужно, – говорю я. – Я буду поганки есть, а вам – кино бесплатное?

– Да сейчас и поганки-то ещё не растут, – отвечает Колька.

– Ещё что-нибудь найдёт.

– Не найдёт.

– Слушай, Колька, – говорю я, – а зачем она тебе нужна?

На этот простой вопрос Колька не сумел мне ответить.

Когда мы шли домой, я думал о том, что всё кругом устроено как-то неправильно. Например, если какой-нибудь человек хочет видеть другого человека, так тот обязательно уезжает. А кого он видеть не хочет, тот остаётся, да ещё пристаёт к этому человеку. Вот я, например… Неужели я такой плохой, что меня нужно поганками травить? Я думаю, что если ненавидишь какого человека, то не обращай на него внимания, как будто его и на земле нет.

Если по-честному, то ведь не я пристаю к Наташке, а она ко мне.

Что я ей такого сделал?

Конечно, я могу придавить её одним пальцем…

Но всё-таки интересно – что я ей такого сделал?

– Колька, – спросил я, – а когда у восьмых классов экзамены кончаются?

– Не знаю. А тебе зачем?

И на этот простой вопрос я тоже ответить ему не сумел.

Когда я вернулся из школы, все были дома. Сначала я даже не удивился, потому что настроение у меня было воскресное и мне казалось, что у остальных тоже сегодня нерабочий день. Потом я сообразил, что отец с матерью отпросились с работы. С чего бы это?

На отце была надета белая рубашка и галстук, который он раз в сто лет носит. Отец был весёлый, просто сиял, будто его изнутри подсвечивали. А мать надела свою новую заграничную кофту, как для гостей. Я сначала так и решил, что сейчас гости придут.

– Вот и Витёк пришёл, – сказал отец, – теперь все вместе.

И тогда я подумал, что ведь этот праздник из-за меня. Мне стало даже как-то неловко. Ведь даже Людка напялила из-за меня свои драгоценные брюки в полоску. От этих брюк она стала как будто выше, взрослее и красивее. Про Людкину красоту я подумал как-то нечаянно – какая может быть красота у родной сестры… Сестра она мне, да и всё. Но всё-таки было в Людке тогда что-то особенное.

А главное, смотрели они на меня как-то так, будто знают что-то страшно интересное, а я ещё ничего не знаю.

«Мопед! – подумал я, и по спине у меня забегали мурашки. – Мопед, конечно, спрятан в сарае. Сейчас меня поведут к сараю, отец выкатит мопед и скажет: „Вот так, Витёк… Мы-то, брат, этого в нашем детстве и не нюхали“».

Отец сказал, улыбаясь:

– Вот так, Витёк, жизнь, оказывается, на месте не стоит, идёт всё-таки…

Я молчу, жду, когда меня поведут к сараю.

– Ещё один работник в нашей семье появился, – сказал отец.

Мне опять стало неловко, и я говорю:

– Я ещё не работник.

– Ничего, – успокоил меня отец, – придёт и твоё время.

– Да ты не тяни, – сказала мать, – говори толком.

– А чего тут тянуть? Поздравляй, Витёк, Людмилу Васильевну…

Людка вскочила и прошлась по комнате, виляя задом, словно артистка. А сама вся сияет. Подошла ко мне и говорит:

– Можешь меня поцеловать, я разрешаю.

Я стою, голова у меня словно котёл, а в этом котле будто каша ворочается – ничего не соображаю. Вижу только, что на ногах у Людки новые сапожки.

– Совсем задурили парня, – сказала мать. – Ничего в простоте объяснить не могут. Назначение она получила, будет работать в нашей столовой. А могли бы к чёрту на рога услать.

– Не то говоришь, мать, не то, – сказал отец. – Дело в том, что человек на ноги стал. Это как второе рождение. Понял, Витёк, какой день сегодня у нас?

А я стою и чувствую, что сейчас разревусь. Не ревел ведь никогда, разве в детстве только, да и то не помню. Но тут стало мне так обидно, что пришлось всю свою силу воли истратить, чтобы не зареветь. Не из-за них, из-за себя, из-за того, что я такой дурак и вообразил, будто все только обо мне и думают. Но они не поняли, что у меня сейчас в голове. Ждут, что я скажу. А мне говорить нечего.

– А ты почему такой невесёлый сегодня? – спрашивает отец.

Нет, всё-таки сила воли у меня есть. Я себя сдержал и говорю совершенно спокойно:

– А чего мне радоваться? Кончила она курсы, а теперь поступила на работу – всё нормально.

Отец будто даже обиделся:

– Никак не пойму, что вы за народ! И что это за слово такое – «нормально»? У вас всегда всё нормально! Заболел – нормально; выздоровел – нормально; помер – тоже нормально. Поступи хоть раз ненормально – поздравь сестру.

– Поздравляю, – сказал я.

– Ну и ладно… – Отец вздохнул. – Ты, наверное, есть хочешь?

– Не хочу.

– Жаль, жаль. – Лицо у отца стало жутко хитрое. Он мне подмигнул. – А мы тут было собрались… В Приморск поедем, в ресторане будем обедать.

Мать тоже вздохнула, но лицо у неё было довольное.

– Выдумал тоже с этим рестораном… Давайте я вам пирог спеку, не хуже будет, чем в ресторане. Чего там хорошего?

– А ты была в нём когда?

– А хоть бы и не была.

– Вот и пойдём. Не всё молодёжи по ресторанам ходить. Мы с тобой тоже ещё не старые.

– К шести мы как раз успеем, – сказала Людка. – Там в шесть часов музыка начинается.

– А ты откуда знаешь? – спросила мать.

– Они всё знают, – сказал отец. – Ну как, Витёк, теперь аппетит есть?

– Я не пойду.

– В ресторан?! – изумился отец.

– В ресторан.

– Почему?

– У нас сегодня собрание.

– Какое собрание?

– Такое. У нас сегодня учебный год закончился.

– Вот ёлки-моталки, – огорчился отец. – А мы на радостях совсем про тебя забыли.

И тут мне снова захотелось реветь, потому что отец сказал как раз то, о чём я в эту минуту думал. Но и на этот раз я сдержался. Я сунул руку в карман и ущипнул себя за ногу. Мне стало больно, и это помогло.

– Какие отметки-то? – спросила мать.

– Нормальные.

– Тройки есть?

– Нет.

– Витёк у нас молодец, – сказал отец. – Обещал – сделал. Ну-ка выйдем, Витёк, во двор.

Вышли мы из дома. Отец сел на ступеньку крыльца, закурил. Вид у него был виноватый.

– Ты вот что… – сказал отец. – Ты не очень… Людмила – она постарше тебя… Гляди, скоро замуж выйдет. Знаешь ведь, как теперь молодёжь женится: раз, два – и в дамках. И наплюй ты на эти сапожки. Они ей сейчас вот как нужны! У других есть, а она их не хуже. А мы с тобой два мужика и сами знаем, что нам нужно. Обещания своего я не забыл. Тем более, что ты своё слово сдержал, а я нет. Но ты, Витёк, пойми: мать я в принципе уговорил, но ведь не можем мы пополам разорваться. Ты, конечно, можешь сказать: денег, мол, нет, а сами в ресторан наметились. Так вот, если хочешь знать, то вина я больше не пью. Разве что сегодня, в последний раз. Пускай будет у нас общий праздник. Мать тоже не грех немного побаловать, не всё ей у плиты париться. Понял ты меня?

Я его понял. Я видел, что он переживает из-за того, что не сдержал своего слова. А вот меня отец вовсе не понял. Наплевать мне было тогда на мопед. Я обиделся, что они про меня забыли, даже не вспомнили, что у меня сегодня последний день занятий. А оттого что отец начал оправдываться, мне стало обидно и за него тоже. Он так меня уговаривал, будто боялся, что я помру, если мне не купят мопеда.

– А хочешь – не пойдём в ресторан, посидим дома. Дома тоже неплохо.

Но я видел, что ему жутко хочется отвести нас всех в ресторан. Такое было у него настроение – хотелось ему, чтобы всем кругом было хорошо.

– Я не могу, а вы идите, – сказал я.

– Хочешь, я поговорю с Иваном Сергеевичем? Отпустит он тебя.

– Не надо. Очень важное собрание, – сказал я и в третий раз чуть не заревел, потому что собрание я придумал.

Когда они уехали в Приморск, я долго ходил по пустому дому.

Я думал, почему у всех всё получается просто, а у меня всё время какие-то неприятности.

У Батона, например, отметки в сто раз хуже моих; отец его, дядя Костя, перед Батоном не извиняется – он его просто лупит. А неприятностей у Батона нет. Отряхнётся от дяди-Костиной трёпки и снова ходит весёлый.

А Колька, например, говорит в десять раз меньше меня, но слушают его в десять раз лучше. Со мной всё время спорят или обижаются.

Дома было тихо и скучно. Мне хотелось, чтобы зашёл кто-нибудь – Колька или хоть Батон. Но никто не приходил. Тогда я снова обиделся и решил: даже если придут, никого не пущу.

Я запер дверь на ключ и стал ждать, когда постучат. Так прошло ещё часа два. Никто не стучал.

Тогда я лёг на кровать и заревел.

Колька зашёл за мной рано утром, когда у нас все ещё спали. Он постучал в окно. Я вылез.

– Мураш, – сказал Колька, – я вчера никак не мог. Мы с отцом квартиру обклеивали. Идём быстрее, ребята уже на берегу.

В руках у Кольки были вёсла, удочка и банка с червями.

– Ты вчера не мог, а я сегодня не могу.

– Не пускают?

– Буду я их спрашивать… – сказал я.

– Тогда непонятно.

– Тебе много чего непонятно!

– Не хочешь, что ли?

– Может, и так.

– Почему?

Я промолчал. Поехать мне, конечно, хотелось, но я всё ещё злился на всех и на себя тоже.

– Из-за ребят? – спросил Колька.

– Плевать мне на них!

Колька положил на землю вёсла, удочку и сел на камень.

– Подожду, – сказал он.

– Нечего и ждать, – ответил я. – Без меня обойдётесь. Даже ещё лучше будет.

– Мураш, – сказал Колька, – чего ты всё время психуешь? Всё тебе не нравится. А я ничего не понимаю. Может, я виноват?

– Ты никогда не виноват, – сказал я, а про себя решил, что если Колька ещё раз меня позовёт, то я пойду.

Колька встал. Он посмотрел на меня, и я впервые увидел у него злое лицо.

– Тогда – на!.. – Колька с размаху пнул ногой банку. Она покатилась, земля вывалилась из неё вместе с червями.

Этого я не ждал. Я даже растерялся. Я стоял и смотрел, как уходит от меня Колька. Шёл он не к берегу, а к дому.

– Ты-то чего психуешь? – крикнул я.

Колька не обернулся. И мне показалось, что если я сейчас не сделаю что-нибудь, то останусь один во всём мире.

Я быстро собрал червей, поднял вёсла и удочку и догнал Кольку.

– Ребята ведь не виноваты… – сказал я.

Колька повернулся ко мне:

– Тебе же на всех наплевать!

– Это ещё неизвестно, – сказал я.

Наташку я увидел издали. Она сидела в лодке на берегу и болтала в воде ногами.

– А ну, слезь с борта, я за тобой нырять не собираюсь!

Я орал справедливо. Мы собирались в море. Это не мальков спасать по лужам. В море всё другое – и волны, и ветер. А в лодке должен быть один капитан, а не сто.

Наташка, хоть она и вредная, всё-таки выросла здесь, у моря, и это хорошо понимала. Она сразу послушалась, села на скамью и затихла.

– Батон, обвяжи два камня, – сказал я.

Батон вылез из лодки и пошёл искать на берегу камни.

– Илларион, ты у нас боксёр. У тебя мышцы. Садись на вёсла. Каким концом их вставлять, знаешь?

– Знаю, – ответил Илларион.

Одному Кольке я ничего не приказывал, потому что он всё знал не хуже меня. Колька или я сядем на вёсла, когда будет ветер. А сейчас, пока тихо, пускай гребут слабаки вроде Иллариона.

А я, раз я стал капитаном, буду на них орать и командовать. Но орать – это ещё не самая трудная работа. Самое тяжёлое дело я должен взять на себя. Правда, особенно тяжёлого сейчас ничего не было, но было одно не очень приятное.

В нашей бухте очень мелко и много камней. Если на вёслах плыть, сто раз за камни заденешь. Поэтому нужно одному слезть в воду и провести лодку за цепь между камней, пока не выйдешь на глубину. Вот это я уже сделал сам.

Вода была холодная. Но это ещё не главная неприятность. Из-за того что в лодке сидела Наташка, мне пришлось лезть в воду в трусах. Из-за этой же Наташки я не мог выжать трусы и штаны надел прямо на мокрое. Жутко было неприятно сидеть в этой сырости. Я чувствовал себя так, будто в холодной луже сижу. Чтобы согреться, я снова стал помаленьку орать.

– Куда гребёшь!

– А куда надо? – спросил Илларион.

– На гряду.

– А где гряда?

– Вон камни торчат, видишь? Давай к ним.

У этих камней мы всегда с Колькой окуней ловили. Они приходили туда охотиться за мальком. Когда окунь бьёт малька, ему что хочешь подсовывай, всё берёт.

Но до гряды было ещё пока далеко. Илларион грёб теперь правильно, орать было не на кого, и я опять начал мёрзнуть. Всё получалось не так, как я думал. Ведь мы с Колькой собирались на дальние острова и, может быть, добраться до Мощного. У него весь берег зарос камышом, а в этом камыше миллион щук. Но куда мы могли поплыть с этой командой? Да и зачем им дальние острова? Разве только Батон соображал немного в этом деле. А Илларион сидел в своих новеньких сапогах, в новенькой курточке, около него лежала новенькая удочка; был он весь такой, будто его вынули из магазинной витрины. Таких рыбаков в книжках рисуют, а как они ловят, я давно знаю. У них это не дело и не работа, а вроде прогулки: на солнышке посидеть да удочкой помахать. Мы с Колькой, может, сто километров с блесной проедем, пока одну щуку поймаем. А им всё равно – лишь бы поплавок на воде болтался.

Ну, про Наташку и говорить нечего. Она всё время вертела головой, ахала и болтала всякие глупости:

– Ой, какое море прозрачное!

– Ой, какое солнце сегодня тёплое!

– Ой, смотрите – рыба плеснула.

Она так удивлялась, будто видела это в первый раз в жизни. А Колька смотрел на неё так, словно она говорила жутко умные вещи. Сам он молчал, но всё время кивал головой, и мне стало обидно за него, за то, что он как будто поглупел в эту минуту.

– Море – это вода, – сказал я. – Только её очень много. А солнце – это звезда, самая обыкновенная. Чего это ты сегодня так раскудахталась?

– Ты, Мурашов, скучный, как старик, – ответила Наташка. – Море – это корабли и белые паруса…

– Где ты видела паруса?

– А вот видела! Это ты ничего не видишь. Для тебя парус – просто белая тряпка.

– А для тебя?

– Ты не поймёшь.

Но я, конечно, всё понял. Парус тут ни при чём. При чём был я. Такой занудный, грубый, тупой Мурашов. Я ничего не смыслю в красоте. Вот что она хотела сказать этим парусом. Но это была неправда.

Один раз мы плыли с отцом с острова. Лодка была загружена сеном, а волна балла три. Брызги летели через борт. Мы оба были мокрые, но тогда мне не было холодно. Мы гребли изо всех сил и старались, чтобы лодку не поставило бортом к волне. Волны накатывались какие-то жёлтые, с белой пеной. Я честно скажу, что боялся. Одна волна через борт и – привет. Я боялся, а мне хотелось смеяться. Всё море было в барашках, все волны гнались за нами. Но это была настоящая красота, потому что было настоящее трудное дело. А тихую красоту я не люблю и ахать из-за того, что солнце круглое, не обязан.

Объяснить всё это Наташке я не мог и не хотел. Раз она думает про меня так, я таким и буду.

И всё-таки мне было обидно. И я снова заорал на Иллариона:

– Ты живой или нет?! Шевели вёслами!

Илларион захлопал вёслами по воде, но лодка быстрей от этого не пошла. Вообще-то, быстрей и не нужно было – лишняя минута никакой роли не играет. Но в это утро я с самого начала нервничал, а когда я нервничаю, то спокойно сидеть не могу. Мне нужно или орать, или бегать, или чего-нибудь делать руками.

Я отнял у Иллариона вёсла и стал грести сам.

До гряды было уже недалеко, минут двадцать всего. Грёб я спокойно и мощно. Лодка сразу пошла быстрей, даже вода запела у носа. За кормой вытянулись две ровные линии «блинчиков» от вёсел. Вот это было, наверное, красиво – молча и просто.

Лодку я поставил у края гряды. Батон опустил камень с носа, а Колька с кормы. Колька проделал всё тихо, а Батон бултыхнул камень, будто с обрыва. Я ничего ему не сказал, посмотрел только, и он всё понял.

Я собрал свою удочку. Такой удочки нет ни у кого из наших ребят. Три колена бамбуковых, а четвёртое, нижнее, сделано из дюралевой лыжной палки. Длина у неё – шесть метров. Мне её подарил один дачник. Я ему за неё всё лето червей копал. И ещё он научил меня, как лучше всего окуней ловить. Нужно к леске привязывать не крючок, а маленькую блесенку с крючком. На крючок нацепить кусочек червя. Поплавок блесну под водой качает, а окунь думает, что это малёк червяка хватает. Окуни жутко завистливые, они терпеть не могут, если кто-нибудь при них чего-нибудь ест. А уж мальку такого нахальства они никогда не прощают. Бросаются на него, как звери, и тут им от меня приходит привет. На эту блесну я больше всех окуней ловлю. Но с моей удочкой нужна небольшая волна, чтобы блесна под водой дёргалась. А было тихо. Вода спокойная, как в колодце. И тишина. Водокачку нашу слышно так, будто она рядом. Когда так тихо, то и сидеть надо спокойно. Рыба ведь из-под воды тоже видит и слышит. А нас в лодке пять человек. Разве может быть так, чтобы никто не пошевелился?

Первой скучно стало Наташке.

– А кого мы ловим? – зашептала она.

– Окуней, – тоже шёпотом ответил Колька.

– А я тоже хочу.

– Тихо ты, – прошипел я.

– A у меня удочки нет.

– Возьми мою, – предложил Колька.

У Кольки была всего одна удочка. И я удивился не тому, что Наташка её взяла – при её нахальстве это нормально, – а тому, что Колька её отдал. Уж если я рыбак неплохой, то Колька на этот счёт совсем сумасшедший. Он может день просидеть с удочкой, даже когда не клюёт. За хорошим крючком он по сто раз нырнёт, пока не отцепит. Если клюёт, может по пояс в воде стоять двести лет. А тут отдал удочку и не пискнул.

Но это было только начало. Потом мне за Кольку даже стыдно стало, как он перед Наташкой вывинчивался.

Уж я-то девчонок знаю как дважды два. Все они не любят лягушек, мышей и червяков. Если показать девчонке лягушку, через минуту она будет уже где-то возле Луны. Наташка была такая же, как все, ничуть не лучше.

– Фу, гадость какая, – сказала Наташка, когда Колька передал ей банку с червями.

Колька насадил червя на крючок.

– Ой, он шевелится!

– Лучше клевать будет, – сказал Колька.

– А ему не больно?

На этот вопрос Колька ответить не сумел.

– А почему он такой длинный?

– Откуси, – не вытерпел я.

Наташка сразу позеленела, а я засмеялся. Я представил себе, как она кусает этого червяка. Наверное, она тоже представила, потому что даже не смогла ничего ответить.

Батон на носу захохотал и выронил в воду удочку. Пока он её доставал, нашумели прилично. Теперь надо ещё полчаса без звука сидеть, пока подойдёт рыба. Странно ещё, что Илларион пока ничего не натворил. Он сидел смирно и не обращал ни на кого внимания. Наверное, ему очень хотелось поймать первому.

А я смотрел и удивлялся – до чего может дойти человек. Это я про Кольку. Он сидел рядом с Наташкой и объяснял ей, когда нужно подсекать и когда тащить. Вид у Кольки был такой, будто он ей стихи читал. Наташка кивала головой, но ничего, конечно, не понимала. Зато я теперь понимал всё. Наташка не умела ни грести, ни ловить рыбу, ни играть в футбол, но она была для Кольки важнее, чем я.

Вот как всё было плохо для меня в тот день. А ведь я его так ждал!

Даже первую рыбину поймал не я, а Илларион. На свою игрушечную удочку он вытянул окуня. Окунь был небольшой, но Илларион обрадовался так, будто у него на крючке сто рублей висели.

– Смотрите! Смотрите! – заорал он. – Это как называется?

– Окунь, – ответил Колька.

– Какой красивый! – сказала Наташка.

– Ещё штук двадцать таких – и можно жарить, – отозвался Батон. – Ребята, у кого чего пожевать есть?

– Бутерброд с сыром будешь? – спросил Илларион.

– А у тебя с чем ещё есть?

– С колбасой.

– Могу и с сыром, и с колбасой.

Илларион достал из пакета бутерброды и раздал всем. Я не взял.

– Мухах, хохеху хе хлюхох[8], – спросил Батон.

– Вы бы ещё тут танцы устроили, – сказал я. – От вас она на сто километров разбегается.

– Ну да, – отозвался Колька. – Окунь шума не боится. Просто не подошёл ещё.

Это я и без него знал, что окунь не подошёл. Но ведь и Колька знал, что на одной лодке впятером не рыбачат.

– Домой, что ли, поплывём? – предложил я.

И тут у меня клюнуло. Сразу было видно, что это не илларионский малёк. Поплавок косо ушёл под воду – так быстро, что я чуть не прозевал. Я подсёк. Конец удилища пригнулся к самой воде. Рыба внизу ходила кругами, её никак было не оторвать ото дна. Да я и не тянул напропалую. Просто держал жилку внатяг: устанет – сам поднимется. Рыба прижимала прилично, я знал, что там сидит неплохая штучка. Она не дёргала, а просто давила вниз. Так ходит на крючке только крупный окунь.

Понемногу он стал подаваться наверх.

– Подсачок, – спокойно сказал я.

Но Колька и без меня знал, что делать. Он уже опустил в воду подсачок, хотя рыбины ещё не было видно.

Я видел, как в глубине сверкнуло белое брюхо.

Жилку потянуло под лодку.

Я перевесился через борт, окунул удочку в воду. Медленно, постепенно я выводил его из-под лодки. Больше всего я боялся, что он наведёт леску на якорную верёвку. Тогда – привет.

Мне очень не хотелось, чтобы этот первый окунь сорвался. Я волновался. Но чем больше я волновался, тем спокойнее становился. Я смотрел под воду, но видел, что все побросали удочки и следят за мной.

– Выньте удочки, – негромко сказал я. – Сейчас запутается.

Но все сидели и смотрели на меня так, будто я тащил из-под воды бомбу. Все, кроме Кольки. Хоть он и извивался перед Наташкой, но рыбачить ещё не разучился. Правой рукой он держал подсачок, а левой сгрёб удочки и сунул их Иллариону.

Из-под лодки я окуня всё-таки вывел. Он увидел лодку и снова рванулся в глубину, но уже слабее. Теперь можно было с ним особенно не церемониться.

Я потянул. Окунь поднялся, хватанул воздуху и закувыркался возле борта.

Колька поддел его подсачком.

Я положил удочку, отцепил окуня и бросил его на дно лодки. Он лежал спокойно, только шевелил жабрами. Плавники на его животе мелко дрожали.

– Вот это да! – крикнул Батон.

– Я таких никогда не видел! – сказал Илларион.

– Ему, наверное, больно, – вздохнула Наташка.

– Такие по одиночке не ходят, – сказал Колька. – Наверное, подошла стая. Давай лови, Наташа.

А Илларион всё сидел с удочками в руках и разглядывал окуня.

– И таких здесь можно ловить каждый день? – спросил он.

– Если есть лодка, – сказал я.

Илларион вздохнул:

– Я попрошу отца, чтобы он купил.

– Да, – сказал я, – без своей лодки здесь делать нечего.

Подул небольшой ветерок. На воде появилась рябь. И сразу недалеко от лодки появились на воде круги. Окунь бултыхался и чмокал на самой поверхности – стая гоняла малька.

Пока Колька разбирался с удочками, которые запутал Илларион, я поймал ещё четыре штуки – поменьше.

Потом стало клевать у всех, даже у Наташки. Колька насаживал ей червей, снимал рыбу, а она только удилищем махала. Мне было противно на них смотреть. Было непонятно, как может нравиться такая рыбалка! Наташка боялась червяков, боялась уколоться о рыбу. Когда мой окунь запрыгал и подкатился к её ногам, она заорала так, будто её змея ужалила. Когда у неё клюнул приличный окунь, она рванула удочку так, что половина жилки вместе с поплавком и крючком осталась на дне. Будь это моя удочка, я бы Наташке голову оторвал. Но Колька даже не сказал ничего. Он поставил запасной поплавок и норвежский крючок, как будто Наташке было не всё равно: на норвежский крючок ловить или на кусок проволоки.

А стая подошла приличная. Я вытащил ещё восемь штук, один был даже побольше первого. У Иллариона клюнуло что-то такое, отчего его удочка пополам разлетелась. Теперь он сидел и смотрел, как клевало у Батона.

А потом клёв прекратился сразу у всех. Так бывает, когда стая уходит.

– Пошли домой, – сказал я.

– Может быть, поищем ещё? – спросил Колька.

– Тебе-то зачем искать? Ты всё равно не ловишь.

– Я ему свою удочку отдам, – сказала Наташка.

– Как? – спросил я. – Свою?!

– Мурашов, не придирайся. Такой сегодня день хороший, а тебе обязательно всё нужно испортить!

– Для кого хороший?

– Для меня, для всех.

– А для меня так себе, – сказал я. – Сейчас бы у нас полная лодка рыбы была…

– Если бы что? – спросила Наташка.

– Если бы то…

Со стороны моря послышался звон мотора. Я увидел белую дюральку. Она почти наполовину вылезла из воды и шла километров на сорок. Это мог быть только Иван Сергеевич.

Он тоже заметил нас и повернул. Не доходя до нас метров сто, он заглушил мотор, чтобы не распугать рыбу.

– Как дела? – крикнул он издали.

– Иван Сергеевич, – заорал Батон, – плывите сюда, клюёт мощно!

Дюралька на вёслах подошла к нам.

– Как успехи?

– Окунь, – ответил я.

– Местный?

– Морской.

– Ого! – сказал Иван Сергеевич. – Стая?

– Была стая.

Дюралька стукнулась о наш борт. Иван Сергеевич заглянул в лодку.

– Молодцы! – сказал он. – Кто больше всех отличился?

– Мурашов, конечно, – сказала Наташка.

– А я думал – Стукалов. Он ведь у вас главный рыбак.

– Был, – сказал я. – А у вас что?

– Я у острова был, – ответил Иван Сергеевич. – Я сегодня окуня не искал.

На дне дюральки лежали две щуки килограмма по полтора.

– Щуки в этом году много, – сказал Иван Сергеевич. – Лови не хочу.

– Что же вы больше не поймали?

– А зачем она мне? И эту-то кому-нибудь отдать придётся. Я рыбу не люблю.

– Давайте нам, – сказал Батон.

– Берите.

Щуки полетели через борт и шлёпнулись на дно нашей лодки.

– Вам хорошо на моторе, – позавидовал Батон. – Вы и к островам можете, и куда хочешь.

– На моторе, конечно, лучше, – согласился Иван Сергеевич. – На моторе окуня хорошо искать. Где чайки кружатся, там – малёк, а где малёк, там и окунь. Ну, счастливо вам ловить.

– А мы больше не будем, – сказал я.

– Тогда давайте я вас отбуксирую.

Мы подали Ивану Сергеевичу буксирный конец, и он дотянул нас до самого берега.

– Так, говоришь, лучше на моторе? – спросил Иван Сергеевич у Батона, когда мы вылезли на берег.

– Ясное дело, – сказал Батон. – У нас мотор тоже есть. Да разве отец когда даст…

– Правильно, что не даёт. На моторе вы скорей потонете.

– Ну да… Дела-то – бензин залил и пошёл. Он ведь сам крутится.

– Ну садись, поехали. Посмотрим, как он сам крутится.

Дюралька сидит мелко; они влезли в лодку у самого берега; Иван Сергеевич оттолкнулся веслом, отплыли на глубину, остановились.

– Давай! – говорит Иван Сергеевич.

Батон дёрнул за стартёр раз, другой – мотор молчит.

– Бензин подкачай.

– А где? – спрашивает Батон.

– Вот здесь.

Батон взял шланг в руки и не знает, что с ним делать. А там есть такая груша резиновая, её нужно нажать раза три-четыре.

– У нас не такой мотор, – говорит Батон.

Иван Сергеевич подкачал бензин:

– Поехали?

Батон опять дёрнул несколько раз, сам запыхтел, а мотор молчит.

– Воздушную заслонку прикрой.

– Какую?

– Вот кнопка.

Батон нажал на кнопку одной рукой и дёрнул изо всех сил. Мотор откинулся в лодку и встал на стопор. Винт вылез из воды. Эти моторы так устроены, чтобы откидываться. Если за камень заденет, то винт останется целым.

– Что-то он сам не крутится, – говорит Иван Сергеевич. – Ну а был бы ты далеко от берега. Да волна… Уже три раза бы перевернулся.

– Потому что мотор у вас такой – тут три руки нужно, а две не хватает.

Иван Сергеевич подгрёб к берегу:

– Кто ещё хочет? Желудёв?

– Я не умею, – отвечает Илларион.

– Мурашов?

– Можно, – говорю я.

Сел я в лодку. Отгреблись немного. Иван Сергеевич поставил лодку к берегу носом и смотрит на меня.

– Заводи.

Но эти хитрости у нас не проходят. На берег я не полезу.

– Разверните лодку, – говорю я.

– А зачем её разворачивать? Заводи на холостых, потом вывернешь.

– Тоже можно, – говорю я и не подаю вида, что не сообразил сразу.

Я снял мотор со стопора, опустил винт в воду, ещё раз подкачал бензин. Потом упёрся в мотор левой рукой, нажал большим пальцем кнопку. На Ивана Сергеевича не смотрю, знаю, что всё делаю правильно.

Дёрнул.

Мотор взвыл, будто его режут.

Я сбросил обороты до самых малых, включил передний ход и вывернул мотор насколько можно вбок. Мы развернулись почти на месте. Носом я нацелился на гряду, у которой мы раньше стояли, и стал понемногу прибавлять обороты.

Сначала дюралька как будто присела, но потом стала понемногу выходить на поверхность. Я дал полный газ, и мы понеслись. Лодка скользила по самому верху, нос поднялся над водой, и брызги разлетались где-то уже от самой середины; они падали далеко за кормой, там, где расходились усы пены. Мне казалось, что мы летим. Мне хотелось смеяться, но я сжал губы и внимательно смотрел вперёд.

Камни приближались так быстро, будто их бросили нам навстречу. Я начал плавный разворот. Лодка накренилась и понеслась вдоль гряды.

– Ближе нельзя! – крикнул Иван Сергеевич. – Сбавь обороты!

– Пожалуйста!

Гряду я обошёл на средних, а потом опять дал полный газ. Мы пёрли прямо на берег. Так подходят к причалу гонщики, я не раз их видел по телевизору. Иван Сергеевич смотрел вперёд и ко мне не поворачивался. До берега оставалось метров сто, но я не сбавлял скорости. Иван Сергеевич, не оглядываясь, протянул руку к рукоятке газа. И в ту же секунду я полностью сбросил газ. Лодка сразу осела, затормозилась и тихо подошла к берегу.

Это был высший класс!

– Мураш, ты даёшь! – заорал Батон.

– Вот это было красиво! – сказал Илларион, и я подумал, что он всё-таки парень ничего.

Наташка стояла открыв рот. Она думала, наверное, что я сейчас чуть в берег не врезался.

– Красиво… – согласился Иван Сергеевич. – Даже слишком. А почему тебя к камням потянуло? Разве чистой воды мало?

– Потому что там управлять надо, а не просто за ручку держаться.

– А если бы…

– А «бы»-то не было, – ответил я.

– А это, Мурашов, один раз в жизни бывает, – сказал Иван Сергеевич. – Ты знаешь, есть три стадии в жизни рулевого. Первая – он ничего не умеет и всего боится. Вторая – он кое-что умеет и ничего не боится. Третья – он умеет всё, но управляет осторожно. Почти все аварии случаются во второй стадии. Ты в ней как раз и находишься. Но я думаю, со временем из тебя рулевой получится.

– Со временем… – сказал я. – С каким временем? Со временем нам всё обещают. Я ведь сейчас живу, а не в будущем. А сейчас нам не то что мотор, лодку не доверяют.

– У вас же есть лодка.

– Это пока. А начнётся всякое там сено, или грибы, или ягоды, или охота… Тогда лодки не увидишь.

– Да… – сказал Иван Сергеевич. – С родителями, конечно, не поспоришь.

– Почему? – возразил я. – Спорить можно. Только бесполезно.

– И это верно, – согласился Иван Сергеевич. – А жалко… Не у всех есть море. Между прочим, камышовские вас опять вызывают.

– В футбол, что ли?

– Нет. По гребле. Говорят – на километр сто метров фору дают.

– Нам?! – заорал Батон. – А мы им – банок!

Я смотрю на директора и думаю – опять он хитрит. Нам говорит про камышовских, а им, наверное, про нас сказал, что мы их вызываем.

Он видит, что я на него так смотрю, сразу сообразил.

– Нет, Мурашов, на этот раз не так. Камышовские всё хоккей позабыть не могут. Я слышал, как они совещались. Насчёт силы физической они не спорят – вы сильнее. Хоккей – тоже ясно. В футбол им команду не собрать. А вот по гребле они не сомневаются: сто метров фору на километр.

– Это ещё неизвестно, – сказал Колька.

Директор посмотрел почему-то на меня и спросил:

– Может быть, и в самом деле неизвестно, Мурашов?

– У них – лодки, – сказал я, – а у нас – брёвна, только что не тонут, а хода нет никакого.

– Это дело поправимое. Идёмте.

– Куда?

– Ко мне. Есть один разговор.

Дома у директора мне понравилось, потому что там было пусто.

У нас, пока вокруг стола обойдёшь, сто раз зацепишься: то за тумбочку с зеркалом, то за горку с чашками и бокалами, то за телевизор или приёмник, то за стулья.

У директора были только лавка, два стула, стол, кровать – всё ещё, наверное, от старого хозяина осталось. Новые были только полки с книгами – во всю стену, как в библиотеке. А на других стенах висели карты и фотографии. На всех фотографиях была снята одна женщина, но по-разному: и просто так, и верхом на коне, и около вертолёта, и возле костра с чашкой и ложкой в руках.

Иван Сергеевич придвинул к столу лавку и велел нам сесть.

– Так вот, насчёт лодок… – сказал он. – Я-то здесь человек новый и ничем вам помочь не могу. Но есть один знакомый…

Директор замолчал и посмотрел на Батона; знал, что Батон первым рот раскроет.

– Какой знакомый? – спросил Батон.

– Вы его тоже знаете.

– А кто? – быстро спросил Батон.

Мы засмеялись: такой уж вид был у Батона, будто умрёт он, если не узнает раньше всех.

– Ну чего, чего? – уставился на нас Батон. – Опять «секрет», да?

– Сейчас он должен прийти, – сказал Иван Сергеевич.

– Ну а кто, Иван Сергеевич, ну кто? – заныл Батон.

– Зовут его Алексей Степанович, – сказал директор.

Батон задумался.

– Не знаю такого, – сказал он.

– А вы? – спросил директор.

Мы тоже не знали.

На крыльце кто-то затопал, рванул дверь, и в дом ввалился Лёха.

– Привет! – сказал он.

– Принёс? – спросил Иван Сергеевич.

– Нашёл, – сказал Лёха.

– Ну, показывай.

Лёха достал из кармана лист бумаги, сложенный в несколько раз, и развернул его на столе.

Мы увидели цветной плакат: по синей воде плыл белый катер; чудной какой-то катер, сделанный из двух лодок, а между лодками – площадка, а на ней – каюта с круглыми иллюминаторами.

На носу одной лодки стояла девушка и, прикрыв глаза ладонью, смотрела вперёд. Девушка была похожа на Наташу.

На корме другой лодки, свесив ноги за борт, сидел парень; на меня он был не похож.

– Законная лодка, – сказал Батон. – Заграничная, да?

– Я такую видел в киножурнале, – сказал Илларион. – Это катамаран[9].

– Крейсерский катамаран, – сказал директор. – Ходит на моторе и под парусом. Держит волну шесть – семь баллов. Очень остойчив. Принимает на борт восемь – десять человек, а ребят – человек пятнадцать.

– Каких ребят? – спросил я.

– Разных. Например, таких, как ты.

– А где он есть, этот катамаран?

– Пока нигде. Но он может быть.

– У нас?

– У вас.

– Купите? – спросил Батон. – А когда, Иван Сергеевич?

– Вам бы только покупать, – сказал Лёха. – Сами сделаете.

– А из чего? – спросил я.

– Надо мозгами пошевелить.

– А за сколько примерно его сделать можно?

– Годика полтора повкалываем.

– Через год мы уже школу кончим, – протянул Батон.

– Не кончите, об этом я позабочусь, – сказал Иван Сергеевич.

– Двоек наставите? – спросил Батон.

– Десятилетка у нас будет.

– А если я после восьмого уйду? – спросил Батон.

– А если тебя капитаном назначат? – спросил директор.

– Ладно, – согласился Батон. – Тогда давайте. Только вы не назначите.

– А назначать не я буду, это уж вы сами. Ваш флот, вы и хозяева.

– Какой флот? – спросил я.

– Ну как же! Катамаран, «казанка» с мотором, три гребные лодки, одна парусная, плот для морского боя… Разве это не флот?

Директор смотрит на нас, видит, что мы сидим как очумелые. Я хоть и давно знаю, что он чудной, и то удивился.

– «Казанку» мы тоже сделаем?

– Она уже есть, – сказал Иван Сергеевич, – если, конечно, вы меня примете.

– И рулить дадите? – спросил Батон.

– Ну конечно.

– Когда научишься, – сказал Лёха.

– Это само собой разумеется, – сказал директор. – Каждый должен пройти курсы и получить права рулевого. Это обязательно для всех членов нашего морского клуба.

– Какого клуба? – спросил я.

– Который будет, – сказал директор. – Вот смотрите… – Директор взял лист бумаги и начал чертить. – Где-то, примерно так, располагается причал. Так – наблюдательный пост и вышка. Тут сарайчик для инструмента, материала, оборудования и прочего. Вот только где выбрать место для лагеря?

– Какого лагеря? – снова не утерпел я.

– Палаточного, постоянного лагеря, который будет стоять рядом с причалом, – сказал директор. – Что с тобой, Мурашов, сегодня? Лагерь этот с постоянным дежурным или, точнее, вахтой. Он будет нашей базой и штабом. Отсюда мы будем ходить в походы.

Тут я спросил уже нарочно:

– В какие походы?

– А это вы его спросите. – Иван Сергеевич кивнул на Лёху. – Он здешние места лучше меня знает. Так, Алексей Степанович?

Батон захихикал.

– Ты чего, Мелков?

– А я не знал, что он Алексей Степанович. Я думал, он Лёха.

– Ну что ж, – сказал Иван Сергеевич, – а меня тогда зови просто – Ваня.

Мы захохотали. Один Лёха не засмеялся.

– Иван Сергеевич, – сказал он, – а мне начальник характеристику плохую написал – чтобы я, значит, не уходил. А шефский договор, – тут Лёха заулыбался, – он позавчера подписал.

– Ну и ладно, – сказал Иван Сергеевич. – Мы ведь с тобой будем работать, а не с характеристикой. Давайте лучше подумаем, где палатки поставить.

– Чего ставить? – спросил я. – Палаток-то нет.

Иван Сергеевич положил карандаш на стол и почесал подбородок.

– Виноват, – сказал он, – кажется, я немного увлёкся. Палаток действительно пока нет.

Я сижу и чувствую, что голова у меня начинает гудеть. Развесил я уши насчёт катамаранов, лодок и морского клуба. У нас же не только палаток, у нас пока ничего нет. Конечно, свои палаточки на берегу иметь неплохо, но на дороге ведь они не валяются.

А Иван Сергеевич опять:

– Неужели мы с вами ничего не придумаем? Смешно говорить, из-за каких-то палаток всё дело стало.

И вдруг Наташка говорит:

– Иван Сергеевич, а сколько они стоят?

– По сорок три рубля.

– У нас же деньги заработаны, вы сами говорили.

– Насчёт этих денег я не знаю, – нахмурился директор. – Деньги ваши, но, может, не все согласны их на палатки тратить.

– За девочек я ручаюсь, – сказала Наташка.

– А за нас и ручаться не надо, – сказал я. – И так ясно.

– Ну а я за директора совхоза ручаюсь, – сказал Иван Сергеевич. – Это вы хорошо придумали, как деньги истратить. Вот только с лодками у нас пока дело неважное. Лодки надо иметь свои, чтобы вы могли брать их в любое время. А вот где мы их достанем, мне пока неизвестно.

– Лодки можно сделать, – сказал Колька.

– Думаешь, справимся? – засомневался директор.

Я сидел и видел, что директор наш опять начинает чудить. Только что уговаривал строить этот катамаран, а теперь сомневается насчёт лодок. Или он забывает, что минуту назад говорил?

– Тогда как же мы с катамараном справимся? – спросил я.

Директор засмеялся:

– А Мурашов прав. Какой может быть катамаран, если мы лодки не осилим. Тем более что столярное дело у вас всегда было на высоте. Вот если бы Евдокимыча уговорить, чтобы он руководить взялся… Ну, это я беру на себя. Теперь как будто всё ясно. Осталось только название придумать нашему клубу.

– Чего называть, если ещё нет ничего, – сказал я.

– Мурашову всегда всё нужно испортить, – сказала Наташка. – Неправда, что ничего нет. У нас уже есть мечта. Давайте так и назовём – «Мечта».

– Вот ты и плавай на мечте, – сказал я, – а я лучше буду на лодке плавать.

Илларион – лучший друг и любимец девчонок – вступился, конечно, за Наташку.

– Название неплохое, – сказал он. – А можно ещё «Альбатрос». Это такая морская птица.

Батон заёрзал на лавке и захихикал.

– Ты что скажешь, Мелков? – спросил Иван Сергеевич.

– Лучше всего назвать «Евдокимыч», – ответил Батон. – Тогда Евдокимыч нам всё сделает за неделю. Вы знаете, сколько он лодок построил?

– Да ты у нас дипломат, – усмехнулся Иван Сергеевич. – А ты, Стукалов, что скажешь?

– Можно «Мечта», – сказал Колька.

Я посмотрел на Кольку и засмеялся безжалостным смехом.

– Ты что, Мурашов? – спросил Иван Сергеевич.

– Он знает – что.

И тут я увидел, что Колька краснеет. Раньше я никогда такого не замечал, а может, он краснеть научился только в этом году. Щёки и шея у него стали будто их свёклой натёрли.

– Мурашов, – сказал Иван Сергеевич, – между прочим, твоего предложения никто пока не слышал.

– Тут и думать нечего – «Катамаран»!

Это у меня само вырвалось, потому что я случайно взглянул на плакат и ещё раз подумал, что девушка жутко похожа на Наташу.

– Не так и плохо, – согласился Иван Сергеевич. – Давайте сделаем это слово паролем. Все приказы и поручения под паролем «катамаран» выполняются безоговорочно и в первую очередь. Согласны?

– Гут, – сказал Батон. – Зер гут[10], Иван Сергеевич.

Директор засмеялся:

– А тройка, Мелков, у тебя всё равно условная. Давайте, морячки, в честь такого события уху сварим из ваших окуней. Идёт?

– Зер-зер гут! – заорал Батон.

– Тогда – за дело. Желудёв – за водой, Стукалов – лук чистить, Кудрова – картошку, я плиту затоплю, а Мурашов рыбу выпотрошит.

– Иван Сергеевич, не люблю я потрошить, – сказал я. – Давайте я что-нибудь другое сделаю.

– Катамаран! – отозвался директор.

– Ну и пожалуйста, – сказал я и пошёл за рыбой.

Рыба висела на заборе в подсачке. Возле неё уже собрались кошки со всего посёлка. Они тёрлись о забор, выгибали спины и мурлыкали.

Я шуганул кошек, вывалил рыбу на траву и крикнул:

– Иван Сергеевич, где кастрюля?

– Возьми на кухне.

– Катамаран! – заорал я.

И через полминуты сам директор нашей школы принёс мне кастрюлю.

Иван Сергеевич посоветовал нам про клуб помалкивать и вообще держать всё в секрете.

Я спросил его:

– А зачем?

– Чтобы побольше ребят собрать.

– Если они знать не будут, так и не придут, – сказал я.

– Всё как раз наоборот, Мурашов.

И точно. Когда у нас около школы объявление висело про кружок баянистов, то ни один человек не пришёл записываться. А сейчас без всякого объявления нас только и спрашивали:

– Какой там у вас ещё клуб?

– Вы чего строить собираетесь?

– Правда, что вы с аквалангом будете плавать?

И всякие другие глупости. Но точно никто ничего не знал.

На эти вопросы я только рычал:

– Катамар-р-ран!

Батон хихикал, и по его виду было понятно, что он что-то знает.

Колька, как всегда, молчал.

Но всё-таки мне непонятно, откуда они узнали. Могла, конечно, Наташка распустить язык, а мог и Илларион рассказать девчонкам.

Нашим девчонкам Илларион всё больше нравился. Наверное, у них уже очередь установилась, чтобы с ним поговорить. Одна только Наташка фыркала и говорила, что он противный. И всё почему-то мне про это сообщала. А мне всё равно, кто там ей нравится или не нравится. Я сказал:

– У тебя все противные, потому что ты сама вредная.

– Я вредная?! – возмутилась Наташка. – А может, мне совсем другой человек нравится!

– Вот и иди к этому человеку, – сказал я.

– А вот ты не знаешь, как его зовут.

– А мне неинтересно.

– А ты угадай.

– И не подумаю.

– Ну на какую букву?

– На букву «ы», – сказал я.

– Дурак! – обиделась Наташка.

А я засмеялся, потому что она разозлилась, а мне хоть бы что.

Место для лагеря мы выбрали в бухточке, недалеко от дома директора. Там весь берег зарос молодыми соснами, домов не видно, а видно только море и острова.

Мы решили никому не говорить, пока не поставим палатки. Нам хотелось, чтобы ребята увидели всё готовенькое и заплакали бы от зависти.

Но ведь глаза никому не закроешь. Все видели, что мы готовим колышки и носим на берег сено.

Первым сообразил Умник.

– Лагерь строите? – спросил он.

– Скоро узнаешь.

– Я и так знаю. Колья – для палаток, а сено – под палатки. Только где вы палатки возьмёте?

– Раз ты всё знаешь, то догадайся.

– Школа купила? Тогда почему вы одни работаете?

– Работать любим, – сказал я.

– Нет, Мураш, – ответил Умник, – это ты для себя стараешься. Не могу только понять, откуда у тебя палатка.

– Смотри, ребята, – сказал я. – Умник первый раз в жизни ошибся.

– Может, сказать ему? – предложил Илларион. – Его деньги тут тоже есть.

Я посмотрел на Иллариона жутким взглядом и показал потихоньку кулак, но было уже поздно.

– Всё ясно, – усмехнулся Умник. – Это – за осушение луга.

– А ты против? – спросил я.

– Почему? В десять раз лучше, чем для тебя бутсы покупать. А почему вы остальным не сказали?

– Зато ты теперь скажешь.

– А почему я должен молчать?

– Может, ему банок дать? – спросил я.

– Катамаран! – ответил Батон.

Мы навалились на Умника, прижали его к земле так, что он даже говорить не мог. Он молчал, а мы ему объясняли, что есть такое слово – сюрприз. Это когда неожиданно людям делают что-то приятное. Оттого что неожиданно, получается в миллион раз приятнее. Правда, бывают и неприятные сюрпризы. Вот Умник такой и получит, если вякнет кому-нибудь про палатки.

Когда мы Умника отпустили, он сразу ушёл. Мы думали, что он пошёл по посёлку трепаться, но он вернулся минут через десять. В руках у него была книжка «Справочник туриста».

– «Место для установки палатки следует окопать канавкой, чтобы под неё не подтекала дождевая вода», – прочитал он.

– Молодец. Будешь у нас главным учёным по канавкам, – сказал я и взялся за лопату.

За палатками Иван Сергеевич с Лёхой поплыли на «казанке». Когда они вернулись, никаких палаток я в лодке не увидел. Они поставили лодку на прикол, а сами, засучив брюки, вышли на берег с пустыми руками.

– Уже нет? – спросил я.

Иван Сергеевич посмотрел на меня и пожал плечами.

– Нормально, – сказал он.

– Купили?

– Нормально.

– Что нормально? – спросил я.

– Всё нормально, – ответил директор, и оба засмеялись.

А я видел, что в лодке ничего нет, и смех этот мне не понравился.

– Ничего нет смешного, – сказал я. – Как бы теперь над нами не стали смеяться.

– Да купили, купили, – сказал директор. – Просто захотелось поговорить с тобой на твоём языке. Я же не знал, что ты его сам не понимаешь. Мы решили их сегодня не ставить, а завтра, с утра пораньше, пока все спят. Сюрприз так сюрприз.

– А где они?

– В лодке лежат, в багажном ящике. Кто у вас легче всех встаёт?

– Я, – сказал Батон. – Я раньше отца встаю, а то он, как проснётся, сразу начинает мне работу придумывать. Я всегда раньше удираю. Я ведь поэтому и голодный утром.

– Ну, держи ключ.

– А вас будить?

– Разве вы сами не справитесь? – сказал Иван Сергеевич. – Вы уж давайте самостоятельно. Об одном вас только прошу! На моторе без меня не выходите. Вам ещё рано. Договорились?

– Я его даже пальцем не трону, – сказал Батон.

– Ты здесь не один, – ответил Иван Сергеевич и посмотрел на меня.

А я о моторе даже не думал. Мне хотелось, чтобы побыстрей наступило утро и можно было бы ставить палатки. Но когда Иван Сергеевич ушёл, то я просто глаз не мог оторвать от «казанки». Мотор висел на корме; море было как стёклышко; ключ у Батона. Ну кто его просил говорить про мотор?

И пока ещё у меня была сила воли, я побыстрей ушёл с берега.

На ночь я открыл окно, чтобы утром Батон не перебудил весь дом. Людка с открытым окном спать не любит, комаров боится. Но в этот раз она ничего не сказала. Она молча лежала на кровати и смотрела в потолок. А я ворочался и никак не мог уснуть, потому что в голове у меня вертелись палатки, и лодки, и катера с девушками на носу.

– Вить, – сказала Людка, – ты не спишь?

– Нет.

– Ты сегодня Женю нигде не видел?

– Не видел.

Людка вздохнула и замолчала. А потом я услышал, что она плачет.

– Ты чего?

– Он уехал.

– Куда?

– Не знаю, – всхлипнула Людка. – Только он совсем уехал.

– Почему ты думаешь, что насовсем?

– Он гитару взял. И отец заявление подал в милицию, чтобы его искали.

В комнате зазвенел комар. Сел он, конечно, на Людку, потому что комары всегда садятся на тех, кто их боится.

Людка шлёпнула себе по щеке.

– Один—ноль, – сказал я.

Людка заревела ещё сильней. Мне стало её жалко. Не из-за Женьки, конечно, а из-за неё самой: мало того что у неё жених удрал, так её ещё и комары кусают.

– Закрыть окно? – спросил я.

Людка ничего не ответила. Я повернулся к стенке и снова увидел палатки и катера. Я почти уже засыпал, когда Людка начала снова:

– Вить…

– Чего?

– Почему вы все против меня?

– Кто против тебя?

– Все. И ты, и мама, и папа… Ведь он вам ничего плохого не сделал…

– Хорошего тоже ничего, – сказал я.

– А если я его люблю?!

– Замуж за него, что ли, хочешь?

– Дурак!

– А тогда что значит «люблю»?

– Ты никогда не поймёшь!

В комнату влетело ещё несколько комаров, Людка укрылась с головой и больше не разговаривала.

Я накрыл голову подушкой. Тут меня комары не достанут. А любовь эта мне – как щучке зонтик. Неужели я ещё буду за кем-то бегать, переживать или под ручку ходить! Нет, я совсем по-другому устроен. Мотор «Вихрь»! Двадцать пять лошадиных сил! Сорок километров скорость! Вот это любовь!

Когда мы поставили палатки, весь берег стал какой-то другой. Раньше это был просто берег и просто море, а теперь всё стало так, будто мы высадились на необитаемый остров.

Жёлтые палатки прямо горели под солнцем. Часа два мы ползали вокруг них, переставляли колышки, выравнивая каждую морщинку. Мы натянули их туго, без единой складки.

Батон залез внутрь и заорал:

– Ой, я отсюда не уйду, я здесь буду жить!

Внутри было светло и чисто. На боковых стенках – кармашки, на задних – маленькие окна, затянутые марлей от комаров. Тут и правда можно было прожить всё лето.

Мы посидели понемногу в каждой палатке, но долго усидеть не могли, потому что всем хотелось что-нибудь делать ещё. А Батон – тот вообще вертелся, как червяк на крючке. Он набирал в рот воды, брызгал на каждую палатку: проверял, протекает или нет. Капли скатывались с крыши, ни одного пятнышка не оставалось.

– Водоотталкивающая пропитка, – сказал Умник. – А потом всё равно будет протекать.

– Ты-то откуда знаешь?!

Умник ткнул пальцем в «Справочник туриста»:

– На будущий год снова нужно пропитывать.

Мы с Батоном переглянулись и уже собирались дать Умнику банок, чтобы не каркал, но потом раздумали. Очень уж хорошее было у всех настроение.

Мы думали, первыми прибегут ребята. Но раньше всех пришёл батонский отец, дядя Костя. Мы увидели его издали, но убегать Батону было уже поздно, и он на животе уполз за дальнюю палатку.

Дядя Костя посмотрел на палатки одним глазом, будто они сто лет тут стояли.

– Вовку моего не видели? – спросил он.

– А разве его дома нет? – спросил я с железным спокойствием.

Дядя Костя помолчал, пожевал губами, вздохнул:

– Вы когда мне вар отдадите? Или к отцу твоему идти?

– У меня сейчас нет, – сказал я.

– Это не моё дело.

– Дядя Костя, можно, мы – деньгами? – спросил Колька.

– Можно. Давайте пятёрку.

– У нас сейчас нет, мы соберём.

– Когда?

– Я попрошу у отца, – сказал Илларион.

– Вот это дело, – согласился дядя Костя. – У твоего отца деньги есть. Значит, на той неделе.

Дядя Костя повернулся и ушёл, раскачиваясь и загребая песок ногами.

– А у Евдокимыча даром взял! – зашипел Батон из-за палатки. – Не отдавайте ему ничего.

– Раз брали, нужно отдать, – сказал Колька. – Мураш, у тебя есть деньги?

– Откуда?

– Ладно, я у матери попрошу. Давай пополам, Ларик. Мне отец обещал лодку насовсем отдать. Он новую покупает.

– А эту куда?

– Сюда, – сказал Колька. – Куда же ещё?

– Вам с Лариком на двоих? – спросил я.

– На всех, – сказал Колька. – Не понятно, что ли? Возьми ключ, перегони её сюда.

Когда я привёл к лагерю лодку, на берегу было уже полно ребят. Они бегали из палатки в палатку, дёргали за оттяжки и орали так, будто никогда в жизни палаток не видели. В одну палатку по самую крышу набились девчонки.

– Чур, это наша! – кричали они.

Батон носился по берегу, весь красный, на всех орал, но его никто не слушал.

– А ну, кончай базар! – крикнул я, но меня тоже никто не послушал.

– Батон, – сказал я, – гони к Ивану Сергеевичу.

Когда Батон привёл директора, все вылезли из палаток и стали спрашивать его, когда мы пойдём в поход.

– Давайте сядем поговорим, – сказал Иван Сергеевич. – Я смотрю, все уже к походу готовы…

– Готовы! – закричали со всех сторон.

– На чём мы пойдём?

– На лодках!

– На каких?

– Найдём!

– Ищите, – сказал Иван Сергеевич.

Ребята помаленьку замолчали, стали соображать. Лодок, конечно, ни у кого не было. А у кого они были дома, тем их всё равно не дадут.

– Нам нужны свои лодки, – сказал Иван Сергеевич. – И они у нас будут. Желудёв, расскажи ребятам о наших планах.

Илларион говорил, наверное, сто часов. Особенно много расписывал он про девчонок: что у нас у всех будут одинаковые права и что они тоже будут учиться управлять мотором и парусами. Не знаю, откуда он взял про права, но девчонкам это жутко понравилось – и в этот день они влюбились в него все до единой.

Сказал он и про катамаран. Насчёт катамарана не все поняли, но само слово ребятам очень понравилось.

Наконец сто часов кончились, и Илларион замолчал.

– По всему выходит, что начинать нужно с работы, а не с похода, – сказал Иван Сергеевич. – Кто не согласен?

Несогласные, конечно, были, я видел, как некоторые скривились; они мечтали, наверное, сразу – на полюс или в Америку; но вслух никто ничего не сказал.

– Тогда давайте выберем начальника штаба.

– Вы! – крикнул Батон.

– Я тут ни при чём, – сказал Иван Сергеевич. – Это ваш клуб.

– Желудёва, – сказал кто-то из девчонок.

Я точно знал, что должны выбрать меня. Никто из ребят лучше меня не гребёт; никто лучше не играет в футбол; у меня рост сто семьдесят; я семь раз подтягиваюсь на перекладине и могу нырнуть под водой метров на двадцать…

Но про меня никто не сказал ни одного слова. И начальником штаба выбрали Кольку.

– Теперь завхоза, – сказал Иван Сергеевич. – По-морскому – боцмана.

– Я! – крикнул Батон.

Директор засмеялся:

– А правда, Мелков у нас человек хозяйственный. Может, подойдёт?

– Подойдёт! – закричали все. – Только ему продукты нельзя доверять.

– Не больше вас ем, – обиделся Батон. – Просто у меня четырёх зубов нет, я из-за этого быстро глотаю.

Батона выбрали единогласно.

Потом выбрали в штаб. В него выбрали даже девчонок, но я туда не попал.

– А теперь давайте назначим вахтенных на сегодня, – сказал Иван Сергеевич. – С этой минуты при лагере должны постоянно дежурить два вахтенных. От ночных дежурств освобождаются те, кому дома не разрешат.

– Мурашова… – вякнул кто-то. – Он у нас самый сильный.

– Не буду, – сказал я.

– Почему? – спросил Умник. – Тебя дома не отпустят?

– Меня хоть на сто лет отпустят, – сказал я.

– Тогда почему ты отказываешься?

– Не хочу, и всё!

– Мурашов, ка-та-ма-ран! – сказал Иван Сергеевич.

Я молчал. Директор посмотрел на меня и почесал подбородок.

– Кроме того, предлагаю назначить Мурашова командиром первой шлюпки, – сказал он.

– Которой нет? – спросил я.

– Мураш, ты же знаешь, что есть, – сказал Колька. – Ты сам её пригнал. Катамаран, Мураш!

– А кто ещё вахтенный? – спросил я.

– Давай я, – предложил Батон. – Мне домой чего-то неохота сегодня.

– А мне всё равно, – сказал я.

Но мне было совсем не всё равно.

Я решил, что отдежурю и уйду из клуба.

Я не стал дожидаться, кого они там ещё выберут, и ушёл домой до вечера.

Вернулся я прямо к началу вахты, к десяти часам. Принёс два ватника: для себя и для Батона.

Батон сидел у палаток на каких-то досках, прикрытых толем. Больше на берегу никого не было.

– Поесть принёс? – спросил Батон.

У меня было с собой три куска хлеба с маслом и кусок колбасы, которые мать дала мне на дежурство. Ещё я принёс старый чайник, заварку и сахар.

– Подожди, чай вскипятим, – сказал я.

– Нет, – ответил Батон, – чай пускай потом. Давай еду.

– А где все? – спросил я.

– Хах хахи́, – прошамкал Батон. – Хаха хохахи хохих хахём[11].

Пока Батон не дожуёт, разговаривать с ним невозможно. Я прошёлся вокруг палаток, поправил растяжки. Зачем я это делал, не знаю, ведь я железно решил больше в лагерь не приходить.

– Вот теперь можно чайку, – сказал Батон.

Он растянулся на досках и хлопал себя по животу, словно король.

– Может, мне ещё за дровами сходить? – спросил я.

– Ты чего злишься, Мураш? Что вместо тебя Кольку выбрали?

– Почему вместо меня?

– Вообще-то, тебя нужно было начальником штаба.

Я ничего не ответил. Только подумал, что Батон жутко хороший парень. Зря я раньше не хотел, чтобы он с нами на лодке плавал.

Батон потянулся, зевнул и сказал сонным голосом:

– А вообще-то, Колька, наверное, лучше…

– Ты же только что говорил!.. – Я до того возмутился, что даже дышать стало трудно.

– Мало ли что говорил, – сказал Батон. – Колька всё-таки справедливый.

– А я несправедливый?!

– Ты тоже, – согласился Батон.

– Тогда почему Кольку?

– Да так просто… Как-то лучше… Орёшь больно много.

Нет, подумал я, Батон жуткий трепач. Его к лодке на километр нельзя было подпускать.

Батон поплёлся в кусты, принёс сушняку, разжёг костёр. Над водой потянул синий дым. Было тихо, и казалось, что мы совсем одни на всём побережье. У меня было такое настроение, как будто я никогда больше не увижу ни этой бухты, ни палаток, ни даже своей школы.

Мне стало так себя жалко, что даже на Батона я перестал злиться.

– Откуда доски? – спросил я Батона.

– А это для лодки. Ребята принесли от Евдокимыча. Он нам одолжил. А летом мы в совхозе отработаем и ему отдадим.

– Приходил Евдокимыч?

– Притащили, – фыркнул Батон. – Чуть ли не на руках принесли. Он даже ругался.

– Ну и что?

– Будет руководить. Мы обещали его в пионеры принять.

– Опять треплешься?

– Честно, – сказал Батон. – Девчонки ему галстук повязали и стали кричать, что он сразу помолодел. Он сначала сердился, а потом стал рассказывать, какой он был в молодости. А потом говорит: «Забирайте доски». Эти доски специально для лодки, он их два года сушил.

– А директор чего?

– Он с нами недолго был. Уехал с Лёхой в Приморск. Они у шефов чего-то будут выпрашивать для нашего клуба.

– Вовка, – сказал я, – а я ведь из клуба уйду.

– Ну и зря, самое интересное только начинается.

– Всё равно уйду.

– Куда уйдёшь? Мы ведь все здесь. Один будешь?

– Не знаю!

– Из-за того, что не выбрали?

– Не из-за этого.

Очень трудно было объяснить Батону, почему мне нужно уйти. В школе, например, там каждый сам за себя. Там я с любым поодиночке справлюсь. На одного крикну, другому просто скажу, третьего стукну… На меня хоть и обижаются и даже отпускают глупые шуточки, но почти всегда выходит по-моему. А вот когда выбирали начальника штаба, все были как будто вместе, а я один. Хоть они ничего не говорили, но я это чувствовал. Одному мне со всеми не справиться, и, значит, нужно уходить. Ведь если так дело пойдёт дальше, то надо мной даже Наташка начнёт командовать. У меня тоже есть гордость, даже побольше, чем у других. И не в том даже дело, что меня не выбрали. Я не могу быть один против всех. И не потому не могу, что вообще не могу, а потому, что сам не хочу.

Мы сидели с Батоном у костра, пока не зашло солнце, а когда стало прохладно, разошлись по разным палаткам.

Мы договорились спать по очереди. Первая была батонская. Но уснуть он не мог. Я слышал, как он шуршал в своей палатке.

Минут через десять Батон вполз ко мне:

– Мураш, не могу я один.

– Боишься, что ли?

– Вроде не боюсь. Только там что-то шуршит и у палатки кто-то ползает. А ещё кто-то топает…

– Пойди посмотри.

– Пойдём вместе.

Возле батонской палатки сидела кошка. Она нас увидела и замурлыкала.

– Это она топала? – спросил я.

Батон насупился.

– Киса, киса, – сказал он ласковым голосом, – иди сюда, я тебе молочка дам.

Услышав батонский голос, кошка полезла на сосну.

Мы вернулись в палатку, легли на один ватник, а вторым укрылись. Никто больше не топал. Было так тихо, что даже в голове звенело.

– Мураш, – прошептал Батон, – а мне отец завтра надаёт банок.

– Ты же привык.

– Привык-то привык, а всё равно надоело, – сказал Батон сонным голосом.

Рядом с палаткой засвиристел сверчок. Чтобы не заснуть, я стал считать его трели, но от этого как раз стали слипаться глаза.

– Вовка, – сказал я, – а может, мне не уходить из клуба?

Батон не ответил. Он сопел и что-то жевал во сне. Я закрыл глаза, на минуту задремал и сразу проснулся…

…И уже взошло солнце. В палатке всё стало жёлтым. Батон ночью стянул с меня ватник, и сейчас мне было холодно. На стенках палатки сидели пузатые комары. Насосались они за ночь нашей крови и теперь летать им было ни к чему.

Я выполз наружу. Солнце уже поднялось над соснами, и я определил время – часов семь.

Может, это смешно, но я никогда не видел такого моря и такого берега.

Обе лодки привалились друг к дружке и стояли как припаянные к воде. На моторе сидела чайка. Острова почему-то плавали в воздухе. Песок был жёлтым почти как палатки. Вода застыла ровней стекла; в ней отражалось небо с длинными розовыми облаками.

Сто лет я тут прожил, но только почему-то сегодня мне всё это жутко понравилось. «Красиво», – сказала бы, наверное, Наташка.

Я подошёл к воде, чтобы умыться, опустил руку и всё сразу испортил. От моей руки побежали волны; облака стали изгибаться на поверхности; чайка поднялась в воздух и заверещала так, будто её режут.

«Тебе обязательно нужно всё испортить», – сказала бы, наверное, Наташка.

Я набрал в ладони воды и плеснул в лицо. Потом обтёр шею. Наверное, это на меня так подействовала красота, потому что умываться холодной водой удовольствия мало.

Я принёс сушняку, разжёг костёр и хотел вскипятить чаю. Тут я услышал, что кто-то хрупает по песку. Я обернулся. Против солнца было видно плохо, но я разглядел, что идёт какая-то девушка. Мне сразу стало неинтересно. Я встал на колени и начал раздувать костёр. Слышу, она подошла и остановилась. Но мне-то не важно, остановилась она или нет, я дую в костёр. В горло попал дым, я стал кашлять. Она засмеялась. И когда она засмеялась, я перестал кашлять и оглянулся.

Я увидел Наташу.

Она стояла прямо передо мной и смеялась. В руке у неё было полотенце. Я почему-то подумал, что она сейчас шлёпнет меня этим полотенцем. Я сел на песок и смотрел на неё снизу вверх.

– Ты здесь ночевал? – спросила она.

Я мотнул головой.

– А ты откуда?

Я молчал. Я просто не мог поверить, что она меня не узнала. Ведь я-то её помнил. Я даже думал о ней и один раз видел во сне.

Она снова засмеялась.

– Ты ещё не проснулся?

– Проснулся, – сказал я хриплым голосом.

– Тогда скажи что-нибудь.

– А что? – спросил я.

– Что хочешь.

Я спросил первое, что пришло в голову:

– Ты когда приехала?

– Вчера. А ты откуда знаешь, что я приехала?

– Знаю, – сказал я.

– А ты откуда приехал?

– Я не приехал?

– Пришёл?

– Не пришёл.

И она ещё раз засмеялась. Я сидел как дурак. Все слова вылетели у меня из головы. Я всё думал, почему она меня не узнаёт, неужели потому, что у меня другая рубашка. Но я-то её узнал сразу, а ведь у неё тоже было другое платье. Наташа подошла к палаткам, заглянула внутрь. Батон задёргал ногами, но не проснулся.

– Где ваша группа? – спросила Наташа.

– У нас нет группы, – сказал я.

Наташа посмотрела на меня и пожала плечами.

– Всё-таки ты ещё не проснулся, – сказала она. – Первый раз такого туриста вижу.

– Мы не туристы, – сказал я. – Ты что, не помнишь меня?

Наташа внимательно посмотрела на меня и помотала головой:

– Нет.

– Я же у вас дома был!

– В городе?

– Здесь. Ты мне ещё привет передавала.

– Какой привет?

– «Привет Вите».

– А-а-а, – сказала Наташа, – кажется, вспомнила. Так ты – Витя?

– Ну да! – обрадовался я.

Наташа прищурилась и посмотрела на меня с усмешкой:

– Теперь точно вспомнила. Ты варенье любишь?

Ну что мне было делать? Если бы мне кто другой сказал про варенье, я бы вколотил его в песок по самые уши.

Я встал и пошёл в кусты за сушняком.

Когда я вернулся, Наташа стояла по колено в воде и что-то разглядывала на дне.

– Сколько здесь маленьких рыб! – сказала она. – Как они называются?

Я молчал.

– У вас так хорошо… Я сегодня с шести часов хожу по берегу. Я проснулась от солнца…

Я молчал.

– Витя, – спросила Наташа, – ты что, на меня обиделся?

– Нет, – буркнул я.

– Ты, наверное, с Лариком дружишь?

– Сто раз в день, – сказал я.

На этот раз Наташа засмеялась как-то хорошо, и мне расхотелось злиться. Но о чём с ней говорить, я не знал. Я ведь с девчон… ну, с девочками разговариваю раз в триста лет. Опыта в этом деле у меня нет никакого.

– Ты в какой перешёл? – спросила Наташа.

– А что?

– Ничего, просто так.

– Ну, в восьмой.

– А-а-а, – сказала Наташа, – я так и думала.

– Чего ты думала?

– Да что ты в седьмом.

– Я уже в восьмом.

– Ну это всё равно, – сказала Наташа.

Наташа вышла из воды и села на песок. Теперь она сидела, а я стоял и придумывал, что сказать ещё, чтобы она не ушла.

И я придумал. Знал, что нельзя этого делать, но уж очень мне хотелось её удивить.

– Хочешь на моторе прокатиться?

– А ты умеешь? – спросила Наташа.

– Попробую.

Я подошёл к палатке и за ноги выдернул оттуда Батона. Он брыкался и не хотел открывать глаза.

– Дай ключ, – сказал я.

Батон дрыгнул ногой, намотал на голову ватник и растянулся на песке. Я вытащил у него из кармана ключ.

– Садись, – сказал я Наташе. – Держись как следует.

Мотор завёлся со второго рывка. Я развернул «казанку» на месте и дал полный газ. Берег сразу будто прыгнул назад.

Я держался недалеко от берега – так больше чувствуется скорость. Валуны на берегу мелькали мимо, как семечки.

Наташа сидела на передней скамье. Она сложила на коленях руки и смотрела вперёд.

Не знаю, о чём она думала в эту минуту, но, уж наверное, не о том, что я не могу жить без варенья.

А главный фокус был впереди.

Выйдя из бухты, мы понеслись прямо на гряду. Издали она казалась маленькой чёрной полоской, но полоска эта на глазах вырастала и поднималась над водой. Вот она распалась на отдельные камни. Камушки были приличные, некоторые – побольше палатки.

Наташа повернулась ко мне.

– Там камни! – крикнула она.

Я показал на свои уши:

– Не слышу!

До гряды оставалось метров двести.

– Камни, Витя, камни!

Я помотал головой и показал на мотор: ничего, мол, не слышно.

До гряды оставалось метров сто.

Наташа схватилась руками за борта.

– С ума сошёл! – закричала она.

До гряды оставалось метров пятьдесят.

И тут я плавно и круто вывернул мотор. Лодка заскользила, сильно накренившись на борт. За кормой потянулась пенистая дуга волны.

Мы промчались мимо камней, и почти сразу наша волна стала их накрывать.

А через секунду лодка снова шла ровно, как по струнке, и гряда начала быстро уменьшаться.

Наташа снова обернулась ко мне.

Я засмеялся.

Она покачала головой точь-в-точь как моя мама и улыбнулась, но как-то не очень весело.

Я сбавил газ до среднего, чтобы можно было разговаривать.

– Ещё хочешь?

– Нет, пока хватит, – сказала Наташа. – У вас все так ездят?

– Можно и почище, – сказал я. – Сегодня не так интересно, волны нет. Ты приходи, когда волна будет. Вот тогда…

Что будет на волне, я рассказать не успел, потому что мы уже подходили к лагерю. Я взглянул на берег и сразу сбавил обороты до самых малых.

На берегу рядом с Батоном стояли Иван Сергеевич и Лёха.

Подошёл я по высшему классу: перевёл на холостые, потом дал задний ход и остановился точно у кола.

Но спасти это меня уже не могло.

– Спасибо, – сказала Наташа. – Мне домой пора.

Иван Сергеевич молча смотрел на нас. Лицо у него было не зверское, но и не очень радостное.

– Как покатались? – спросил он Наташу.

– Ой, здорово! – сказала Наташа. – Никогда даже не думала…

– Ты Желудёва? – спросил Иван Сергеевич.

– Желудёва Наташа.

– На мать очень похожа, – сказал Иван Сергеевич. – Ну, как тебе понравился рулевой?

– Какой рулевой?

– А вот этот, – Иван Сергеевич показал на меня.

– Хороший мальчик, – серьёзно сказала Наташа.

Я чуть не взвыл. Я взял лодку без разрешения! Меня могут попереть из лагеря, хотя теперь я совсем уже не хотел уходить! Но ей этого мало! Я ещё для неё – мальчик!

Наташа попрощалась со всеми и ушла.

– Что ж, Мурашов, – сказал Иван Сергеевич, глядя Наташе вслед, – в определённом смысле я тебя понимаю…

За спиной Ивана Сергеевича Батон таращил глаза, дёргал себя за волосы, строил плаксивые рожи – показывал мне, что я должен рыдать и просить прощения. Вообще-то, я мог бы и попросить. Чужие лодки, да ещё моторные, без спросу брать не положено. За это от любого в посёлке я получил бы по шее, да ещё дома мать меня бы сто лет пилила.

Но я был уверен, что просить бесполезно, особенно если Иван Сергеевич видел мои фокусы у гряды.

– …Но только в определённом, – сказал Иван Сергеевич. – Ты знаешь, что лодка не трактор – на тормоза не нажмёшь.

«Знаю, – подумал я, – всё я знаю. Знаю даже, что сейчас вы меня напополам словами распилите, а потом выгоните из клуба. Выгоняйте уж лучше сразу».

Но Иван Сергеевич больше ничего не сказал. Он повернулся и ушёл с берега.

– Ну, накатался? – сказал Лёха. – Рулевой! Фига ты, а не рулевой. Ты соображаешь, что такое гряда?! Ведь ты убить мог девчонку!

Я молчал. Спорить тут было не о чем – подводных камней у гряды хватает.

– Ты соображаешь, что у тебя в руках двадцать пять лошадей?!

И опять всё было правильно, и сказать нечего.

– Был бы я не вожатый, дал бы тебе сейчас раза два, чтобы на всю жизнь запомнил.

– И так запомнил, – буркнул я.

– До завтра, – сказал Лёха. – А завтра опять начнёшь. Это у тебя характер такой, Мурашов, – против всех идти. Всех не победишь, Мурашов.

– Алексей Степанович, – сказал Батон подлым таким голосом, – вы его простите, он больше не будет.

– В том-то и дело, что будет. – Лёха повернулся ко мне. – Ну?

– Не буду, – сказал я.

– К мотору не прикасаться!

– Не прикоснусь. Только меня всё равно Иван Сергеевич выгонит.

– Он-то не выгонит, – сказал Лёха, – для этого теперь штаб имеется. Вот поставить тебя перед ребятами… Ты же у нас победитель всех. Вот тебе про всё и вспомнят.

– Не надо, – сказал я. – Лучше сразу выгоняйте.

– Ладно, – сказал Лёха, – пока воздержимся. Только учти: чуть что – я против тебя первый проголосую. А что это за девчонку ты катал? Симпатичная девчонка. Твоя, что ли?

Батон захихикал. Рукой до Батона мне было не дотянуться, но ногой я всё-таки его достал, и он замолк.

– Почему это моя?! – ответил я. – Ничья она. Государственная.

Первую лодку мы построили за восемь дней.

Евдокимыч сказал, что он пальцем не шевельнёт; мы всё должны делать сами, а он будет только руководить. Но утерпеть он не мог, всё время бегал от одного к другому, выхватывал инструменты, кричал, что мы безрукие и лучше он всё сделает сам.

Сто раз на дню он говорил, что не может видеть, как мы переводим материал, что плюнет сейчас на всё и уйдёт. Но мы к этому привыкли. Так же он кричал на уроках столярного дела.

Мы с Колькой обстругивали доски рубанком. Ещё двое ребят делали с Евдокимычем каркас лодки. Девчонки чинили старые пробковые спасательные нагрудники.

Иван Сергеевич и Лёха привезли из Приморска кучу всякого барахла: брезент, верёвки, канаты, блоки, старую парусину, два спасательных круга. Всё это надо было разобрать, почистить, покрасить.

Мы приходили на берег с утра и уходили вечером.

Те, кому не было работы на берегу, рыскали по посёлку – высматривали, где можно поживиться материалом. Тут здорово поработал Батон. У него просто чутьё какое-то на всякий мусор. Ну, конечно, мусор – это в совхозе так называется, а для нас это были очень полезные вещи.

Например, ломали старый сарай: зацепили тросом, дёрнули трактором. Доски бы сожгли, а Батон тут как тут. Из этого сарая набрали досок для настилки причала.

Возле гаражей валялись старые покрышки. Батон первым сообразил, что их можно развесить по бокам причала, чтобы лодки не тёрлись о сваи.

Батон так старался, что даже перестарался.

Один раз он принёс маленький двухлапый якорь. Все удивились, откуда он его выкопал, потому что якорь был почти новый.

– Секрет, – сказал Батон. – Тайна двух океанов.

Тайна раскрылась на другой день.

В обеденный перерыв пришёл дядя Костя. Он молча обошёл вокруг палаток, отыскал якорь, присел на него и закурил. Уходить он как будто не собирался. Мы послали Умника в посёлок предупредить Батона. Но Батон явился совсем с другой стороны. Он пришёл по берегу и приволок здоровенный красный буй.

Я побежал к нему навстречу, но было уже поздно. Дядя Костя вышел из-за палатки.

– Иди сюда, – сказал он.

– А зачем? – спросил Батон.

Все бросили работу и смотрели на них.

– Иди, иди.

Батон подошёл, заранее втянув голову в плечи. Дядя Костя врезал ему по шее.

– Тогда оставь якорь, – быстро сказал Батон.

Дядя Костя взвалил якорь на плечо и зашагал к дому.

– Ты же его бесплатно на дне нашёл! – заорал Батон.

Дядя Костя даже не обернулся.

Лёха был тут. Когда дядя Костя стал уходить, Лёха позвал его:

– Дядя Костя, постой.

Дядя Костя обернулся.

– Я ведь тебя знаю, – сказал Лёха.

– И я тебя знаю. Ну и что?

– А то, что доберусь я до твоих сеток. Ведь запрещено это.

– А ты докажи.

– Я и доказывать не буду. Найду – порежу.

– На то ты и инспектор, – согласился дядя Костя. – Вовка, ну – домой!

– Не пойду! – ответил Батон.

– Придёшь, никуда не денешься.

Дядя Костя сплюнул себе под ноги и зашагал к дому. А Батон вдруг заорал на нас:

– Ну чего глазеете! Работать надо, а не глазеть!

За восемь дней мы закончили первую лодку, построили причал, а Наташи я ни разу больше не видел. Я подумал, что, может, она приходит рано утром, как в тот раз, и просился на вахту вне очереди. Но теперь все хотели дежурить и никто мне своей вахты не отдал. Конечно, я мог остаться на ночь и так, но мне казалось, что всем будет ясно, из-за чего я остался. А что им ясно, если мне самому неясно? Вот с Колькой, например, всё понятно. Когда Наташка Кудрова на берегу, то он начинает криво строгать, потому что один глаз у него смотрит на верстак, а другой на неё. Ну а мне Наташа зачем нужна? Раньше я думал – из-за пояса. Теперь вроде не из-за пояса. А зачем тогда? Жил я без неё пятьсот лет и ещё могу прожить тысячу.

Ну а если она придёт, то пускай приходит, это её дело. Только тогда побыстрей, а то время зря тянет, а я ничего не знаю. А чего я не знаю, этого я опять не знаю. Чепуха какая-то, мысли дурацкие!

Когда мы спустили на воду первую лодку, она помаленьку стала тонуть.

Мы жутко расстроились. Но Евдокимыч только посмеивался. Он велел положить в лодку камней, чтобы она совсем затонула.

– Ей нужно замокнуть, – сказал Евдокимыч. – А вы думали: тяп-ляп – и поплыли? Пускай полежит недельку на дне.

– А нам что делать? – спросил Батон.

– А вы отдохните.

– А вторую можно начать? – спросил Колька.

– Досок нет, – сказал Евдокимыч. – Вот будет время, съезжу в лесхоз; может, подберу чего. А пока гуляйте.

Но просто так гулять никому не хотелось. Мы так и сказали Ивану Сергеевичу. Или пускай даёт нам работу, или пойдём в поход.

– Или в поход? – спросил Иван Сергеевич. – Согласен. Вы уже давно его заслужили. Вот только лодок у нас маловато, нужно ещё две.

Пришлось опять идти к Евдокимычу.

– Грабите, – сказал Евдокимыч. – Уговора такого не было.

– А вы знаете, как мы придумали нашу лодку назвать? – спросил Батон.

– Ну?

– «Евдокимыч».

– Это в честь чего?

– Потому что вы у нас главный руководитель.

– Главный-то у вас Иван Сергеевич.

– Это в школе, а на берегу – вы. Он вроде рядового матроса. Так он нам говорил. А вы – золотые руки.

– Это тоже он говорил?

– Ну да, – сказал Батон.

Батон нахально смотрел в глаза Евдокимычу и плёл всякую ерунду насчёт того, как хорошо было в школе, когда Евдокимыч был директором.

– Ведь знаю, что врёшь, – крякнул Евдокимыч.

Мы все заорали, что не врёт. Мы смотрели на Евдокимыча честными глазами и говорили, что таких людей нет на земном шаре.

– Знаю, что врёте, – сказал Евдокимыч, – но врёте приятно. Берите, вот вам ключ.

Третью лодку мы выпросили у рыбаков.

Недалеко от пирса стояла мачта с голубым флагом. На флаге были нарисованы якорь и буква «К» – «Катамаран», название нашего клуба.

Палаток на берегу уже не было, мы их свернули и забрали с собой.

Мы вышли на трёх лодках. Я плыл на передней, самой большой. У меня было четыре гребца и два пассажира – все ребята. Девчонки отвоевали себе целую лодку, а командиром назначили Наташку Кудрову. В эту лодку сел и директор.

– Мы вас обгоним, Мурашов, – сказала Наташка.

– У нас не гонки, а поход, – ответил я, но Наташка не успокоилась.

– Мурашов, почему ты со мной такой грубый?

– Я со всеми грубый.

– А со мной больше всех.

– Значит, заслуживаешь больше всех.

– Знаешь, Мурашов, – сказала Наташка как-то очень грустно, – иногда я тебя просто ненавижу. Если бы ты был получше, я могла бы с тобой дружить.

– А зачем мне это нужно? – спросил я.

– А кого ты на «казанке» катал? – спросила Наташка.

– Никого.

– Не ври.

– Иди тогда всем расскажи!

– Я никому не говорила, даже девочкам.

– И Кольке не говорила?

– При чём тут Колька? – удивилась Наташка.

– А ты не знаешь?

Наташка посмотрела на меня как на полоумного и вдруг засмеялась:

– Ой, не могу! Ты думаешь… Да совсем он мне не нужен, твой Колька. Мне совсем другой человек нравится. Угадай, на какую букву?

– На твёрдый знак, – сказал я.

Наташка перестала смеяться, и лицо у неё сделалось злое.

– Да, – сказала она, – на твёрдый знак. На самый твёрдый, на каменный, на железный, на дурацкий знак.

В эту секунду скомандовали садиться в лодки, и Наташка убежала. До пирса было десять шагов, а она помчалась как угорелая – чуть в воду не свалилась. Чудная эта Наташка! Никак не пойму, чего она ко мне пристаёт?

Наши лодки плыли одна за другой – след в след. Я сидел на корме; мне полагалось командовать, но ребята гребли нормально – и орать без толку не хотелось.

Море было совсем тихое. На воде плавали облака, но не розовые, как тогда, а белые. Прямо по этим облакам носился на «казанке» Лёха и резал их на куски. Он то уплывал вперёд, то возвращался, то кружил возле нас, словно коршун.

Мы хотели сразу плыть на Мощный. Но Иван Сергеевич сказал, что это пока пробный поход, всего на два дня. Нужно посмотреть, что и как у нас получается. Между собой мы договорились: за нарушение дисциплины на воде – по пятнадцать банок. На берегу – по пять. Это за мелкие нарушения. А за серьёзные – общее собрание и – на мыло. Можно на месяц, а можно и на всё лето.

До ближнего острова было километра четыре. С берега он казался совсем рядом, но по воде мы шлёпали с полчаса, пока он стал приближаться.

Острова у нас почти сплошь из камня. У берегов – целые каменные завалы, не везде и пристанешь.

Мы плыли вдоль острова, пока не нашли бухточку, а в ней пляж – маленький, как лысина у Евдокимыча.

Когда стали разгружаться, ко мне подошёл Колька:

– Мураш, Батона дядя Костя не отпустил, он без спроса удрал.

– Ну и правильно, – сказал я.

– Я не про то. Когда все будут еду складывать в общую кучу, ему положить нечего.

– Поделимся.

– Давай сейчас, а то ему неудобно.

– Какая разница? Всё равно всё общее.

– Разница есть, – сказал Колька. – Ты, Мураш, то умный, а то совсем ничего не соображаешь.

Я посмотрел на Батона. Он бегал по берегу, помогая вытаскивать вещи из лодок, подавал рюкзак, но у него никаких вещей не было, даже удочки.

– А зачем еду раскладывать?.. – сказал я. – Возьми мой рюкзак и отдай ему. Мне-то всё равно, мне удобно.

– Ты генерал, чтобы твой рюкзак носить?

– Не генерал, – сказал я, – а меня дежурным оставляют у лодок. Всё равно нести кому-то придётся.

– А-а-а… – сказал Колька.

– Бе-е-е… – ответил я.

С Колькой разговаривал я спокойно, но сам жутко радовался. Очень редко мне удаётся победить Кольку, когда мы спорим.

Колька отнёс мой рюкзак Батону, и тот сразу взвалил его на плечи.

Возле бухточки палатки поставить было нельзя: сплошной ельник и камни. Ребята разобрали вещи и пошли вглубь острова.

Ко мне подошёл Лёха:

– Зачаль как следует лодки. Разобьём лагерь – тебя кто-нибудь сменит.

– Зачем чалить? Я же здесь, они никуда не денутся.

– Спорить не будем, – сказал Лёха. – Такой порядок. Вам понятно, матрос Мурашов?

– Чего тут непонятного…

Лёха ткнул пальцем в сторону «казанки».

– Услышу мотор – всё! Сажаю тебя в лодку и везу домой. Насовсем.

– Ты на меня не кричи, – сказал я. – На матросов кричать не полагается. Ты командуй спокойно.

Лёха вздохнул:

– Витька, я просто тебя предупреждаю: если кто из вас утонет, Ивану Сергеевичу – тюрьма.

– Не утонет. Ты же спасатель.

– У меня не сто глаз, – сказал Лёха. – Действуй. Возьми сапоги в «казанке».

Когда Лёха ушёл, я надел высокие сапоги, вытолкнул лодки на воду и заякорил так, чтобы они не бились о дно.

В «казанке» лежал бинокль. Я взял его, вылез на берег и присел на камень. В заливе поднялся небольшой ветерок, но здесь было тихо. Я слышал стук водокачки, где-то в посёлке затрещал пускач трактора; в заливе шёл небольшой буксир – его динамик на всё море орал песню про «королеву красоты»; все звуки были слышны отдельно.

Где-то далеко затарахтела моторка. Я нашёл её в бинокль, она шла в залив. Кто в ней сидел, было не разобрать.

Я повесил бинокль на грудь и обошёл бухточку. На берегу всегда можно найти что-нибудь интересное. Я читал, что на кораблях матросы никогда не плюют за борт. Им не запрещается, а просто примета такая. Но на всякий мусор примета, наверное, не действует – валят в море всё, как в помойку.

После шторма на берегу полно всяких ящиков, досок, банок из-под сока, полиэтиленовых бутылок – чаще всего с иностранными надписями. Может, у иностранцев мусора больше, а может, они только в своё море не плюют, а в наше им можно.

Шторма давно не было. Я нашёл только пару больших пенопластовых поплавков от сетей. У меня в сарае и так гора этого пенопласта, на сто лет хватит для удочек.

Когда я вернулся к лодкам, моторка была уже недалеко от нашего берега. Я глянул в бинокль и узнал дядю Костю. Он заглушил мотор и медленно грёб вдоль пролива, поглядывая в мою сторону. Меня он, конечно, не видел – всё-таки с километр до него было.

Дядя Костя поднял руку, что-то блеснуло на солнце и плюхнулось в воду. Затем дядя Костя погрёб ещё медленнее.

«Ищет сети кошкой, – понял я. – Испугался, что мы в эту сторону поплыли. Наверное, запомнил Лёхино обещание».

Я повернул в ту сторону, куда ушли все. Ничего не услышал; наверное, ушли далеко. Если сейчас придёт Лёха, то дяди-Костиным сетям – привет. Главное – сам он их показал. Лёха бы ещё триста лет искал эти сети кошкой по всему проливу. А мне не хотелось, чтобы пришёл Лёха. На сети мне плевать! Я про Батона подумал, что тогда ему дома совсем жизни не будет.

Я снова навёл бинокль на моторку и… не увидел дяди Кости. Лодка как-то странно огрузла на корму, задрала нос; мотор висел на корме, а дяди Кости не было.

Я пригляделся и увидел две руки, вцепившиеся в корму моторки. Под кормой маячила голова в кепке. Лодка как-то странно дёргалась, а голова то приподнималась над водой, то погружалась по самую кепку.

«Сеть, что ли, отцепляет?» – подумал я, но тут же сообразил, что там глубина метров десять.

Дядя Костя тонул. Он подтягивался на руках, и тогда из воды показывались его плечи. Но его словно кто-то тянул под воду, и я снова видел только руки и кепочку.

Якоря выбирать я не стал, а просто перерезал ножом верёвки. Мотор был ещё тёплый и завёлся сразу. Я дал полный газ, «казанка» вылетела из бухты.

Дядя Костя тонул молча. Когда я заглушил мотор, то не услышал ни звука. Только волны чмокали под кормой моторки.

Наверное, дядя Костя совсем ослаб. Он уже не подтягивался на руках, а просто висел, вцепившись в корму. Голова его запрокинулась, ушла под воду, и только белое лицо, будто отдельно, плавало на поверхности.

Из своей «казанки» я схватил дядю Костю за руку.

– Не трожь… – прохрипел он. – Нырни… отрежь сеть… за сапог зацепило.

Я стягивал сапоги, брюки, и всё у меня не расстёгивалось, всё цеплялось…

Я плюхнулся в воду, вынырнул, схватился рукой за борт «казанки», подтянулся и достал нож.

– Не запутайся… Оба утонем.

Под водой я открыл глаза – и сразу их резануло, будто в них песку бросили. Видно было плохо: вода в заливе уже цвела. Я таращился изо всех сил. Прямо перед носом увидел дяди-Костины сапоги, но тут у меня не хватило воздуху – и я вынырнул.

Дядя Костя ничего уже не говорил, только булькал. Я вдохнул и снова нырнул.

На этот раз мне удалось разглядеть верхний подбор[12] – он зацепился за лямку сапога. И ещё перед глазами мелькнуло рыбье брюхо, оно белело в ячее возле самой ноги.

Я ударил ножом по подбору. Ноги дяди Кости рванулись вверх.

Когда я вынырнул, дядя Костя уже закинул руки в лодку и отдыхал на воде.

– Помоги.

Я перелез в его лодку, вцепился в воротник ватника. Дядя Костя с трудом перевалился через борт. Он сел на скамью, вода лилась с него, как из бочки.

– У тебя закурить нет? – спросил дядя Костя, когда отдышался.

– Нет, – сказал я и полез в свою лодку одеваться.

Дядя Костя улыбнулся. Улыбочка у него получилась такая – как у покойника.

– Оступился я, – сказал он. – Мне бы её выпустить, а я держу, как дурак… Она меня и сдёрнула. У меня там на концах каменюки по пуду. Спасибо, ты увидел.

Я посмотрел в сторону берега. Со стороны бухты к нам на вёслах шла лодка. Можно было без бинокля понять, что там сидят Иван Сергеевич и Лёха.

Дядя Костя тоже повернулся в ту сторону:

– Вы чего приплыли сюда?

– У нас поход.

– И Вовка с вами?

– С нами.

– Ну и хорошо, – сказал дядя Костя. – А ты про сетки не говори. Скажи, что, мол, просто подплыл узнать, кто да что.

Дядя Костя подёргал за шнур, запустил мотор – и привет. А я, конечно, остался. Я сидел на скамье и смотрел, как быстро приближается лодка.

Лёха был жутко злой. Он даже не остановился, а всадил носом «казанке» прямо в борт.

– Ну, Мурашов, всё!

Иван Сергеевич тоже смотрел на меня как на зверя.

– Иван Сергеевич, вы на вёслах обратно дойдёте? – спросил Лёха. – Я его домой отвезу.

– Что случилось, Мурашов? – спросил Иван Сергеевич.

– Ничего, – ответил я.

– Тогда зачем ты поплыл? Мы услышали мотор, прибежали на берег. Думали – что-то случилось. Кто тут с тобой был?

Я молчал.

Лёха дотянулся до бинокля, навёл его на моторку.

– Мелков, дядя Костя… – сказал он.

– Зачем он тебе понадобился? – спросил Иван Сергеевич.

– Браконьерил он тут, наверное. А Мурашов ему помогал, – ответил за меня Лёха.

И тут я заревел. Я сидел на скамье и ревел как младенец, только не голосом, а просто у меня текли слёзы.

– Тут что-то не просто, – сказал Иван Сергеевич. – Витя, успокойся. Ты нам объясни, мы поймём.

– Он тонул, – всхлипнул я.

– Тонул?! Дядя Костя тонул?! – удивился Лёха. – С чего это?..

– У него тут сетки… Он зацепился…

Лёха растерянно оглянулся. Он увидел мой нож и взял его в руки.

– Отрезал?

– Ну да.

– Чего же ты сразу не сказал?

– Ты бы их вытащил.

– И сейчас вытащу, – сказал Лёха. – Витька, я перед тобой извиняюсь, но сетки я вытащу.

– А потом он на Батоне отыграется, – сказал я. – Ба-тон-то с нами…

– Лёша, может быть, мы с сетками потом разберёмся, – сказал Иван Сергеевич, – Виктор Мурашов, ты на нас не сердись.

– Чего мне сердиться?..

– В общем, ты хороший товарищ…

– А раньше был нехороший?

Лёха засмеялся:

– Вот теперь это Мурашов. Ожил.

– Да, по-моему, он и рулевой неплохой, – сказал Иван Сергеевич. – Возьми-ка нас на буксир, Мурашов.

Иван Сергеевич кинул мне буксир. Я завязал его на корме и завёл мотор.

Я сидел в «казанке» один. Рукоятка мотора дрожала в моей руке. Но если кто-то подумает, что в эту минуту я жутко радовался, то это не так.

Мне было и приятно, и легко, и снова хотелось реветь – всё вместе.

В Усть-Каменской школе занимались весь июнь.

В тот год зима была слишком холодной даже для этих краёв. В январе морозы доходили до шестидесяти. Жгучий, тяжёлый туман висел над бревенчатым городом. По ночам скулили, царапали двери собаки, просясь в сени. Лопались и свивались в кольца возле столбов телефонные провода. По утрам, грея моторы, натужно ревели самолёты, но, порычав и посердившись, оставались на посадочной площадке, не осмеливаясь подняться в промороженное, белёсое небо.

Занятий в школе не было целый месяц.

Теперь же, навёрстывая упущенное за зиму, приходилось Юрке с Петькой заниматься в июне, да ещё во вторую смену.

Юрка и Петька, удрав с уроков, ходили встречать первый пароход. Димка не ходил. Есть у Димки в таких делах какое-то особенное чутьё, которое подсказывает ему, когда всё сойдёт гладко, а когда – нет.

И в прошлый, и в позапрошлый год Димка ходил встречать пароход, а в этот не пошёл.

Но именно в этот год пришёл на урок директор и сделал перекличку. И как об этом догадался Димка и догадался ли, или всё вышло само по себе, – Юрка с Петькой не знают. Во всяком случае, сейчас они завидуют Димкиной беззаботности, и, подойдя к школе, невольно замедляют шаги.

– Да бросьте вы, – говорит Димка, – ничего не будет.

– Тебе уж наверняка не будет… – мрачнеет Петька. – Не мог предупредить…

– Да я не знал. Честно – не знал…

– Непонятный ты человек, Димка, – вздыхает Юрка, думая о предстоящей расправе. – Не поймёшь, когда врёшь, а когда – правду…

Димка смеётся.

Четыре урока просидели Юрка с Петькой, поглядывая на дверь, прислушиваясь к шагам в скрипучем коридоре. А перед пятым, который вместо уехавшей учительницы физики проводил директор, стало на душе у Петьки особенно скучно.

Представил он себе, как придёт домой… Мать торопливо нарежет хлеба, поставит перед ним тарелку с ухой. Поболтает Петька ложкой в тарелке, спросит, не нужно ли принести воды. Сходит к колодцу за водой, в магазин – за сахаром. Вернувшись, возьмёт топор, пойдёт в сараюшку и будет колоть дрова. Набросает этих дров целую гору. И по молчаливой Петькиной услужливости поймёт мать, что опять у него неприятности в школе.

– Тебя, мам, директор просил зайти… – скажет Петька.

Тогда сразу изменится, станет некрасивым и злым лицо матери, будет она кричать, накричавшись – заплачет. И будет маленький Сенька – Петькин брат – смотреть на неё испуганными глазами.

В такие минуты хотелось Петьке, чтобы случилось с ним какое-нибудь несчастье. Например, хорошо было бы умереть. Не насовсем, конечно, а как-нибудь так, на несколько дней. И чтобы при этом всё видеть и слышать. Будут приходить люди, жалеть его, говорить о том, какой он хороший парень и как рано умер. А главное, будут говорить о том, что были к нему несправедливы. Придёт, конечно, директор и тоже признает свою вину перед всеми. А Петька будет лежать, гордый и неподвижный, и встанет лишь в самую последнюю минуту. Тогда все обрадуются и будут плакать от счастья. Но ничего с Петькой не случалось. И мать, наплакавшись, надевала новое платье и уходила в школу объясняться.

Наверное, так будет и сегодня.

Шумно грохнули крышки парт, по-особенному чётко и быстро поднялся класс, когда на пороге показался директор. Как всегда, он чуть задержался у входа, оглядывая ребят выпуклыми чёрными глазами, и поморщился, услышав чересчур громкое, чересчур дружное «здрасс!..».

Преувеличенная почтительность учеников раздражала директора, но он никак не мог от неё избавиться и в конце концов привык к ней, привык к тому, что ученики не смотрят ему в глаза, будто всё время ждут от него какой-нибудь неприятности.

Он был очень толстым человеком, как говорили – от какой-то болезни, и, по неписаному закону, как большинство толстых людей, был человеком добрым. Он искренне огорчился, узнав, что Димка Полуянов зовёт его за глаза «пузырём», вызвал Димку и долго объяснял ему, что смеяться над физическими недостатками нечестно и даже позорно. Димка охотно пообещал, что больше не будет, но прозвище осталось и продолжало гулять по школе.

Каждый раз, возвращаясь после разговора с директором, успокоенная, но ещё сердитая мать говорила Петьке:

– Дураки вы все – ты и Димка твой! Золотой он человек, умный… А вы смеётесь… Разве это смех – над чужим несчастьем! – И, конфузливо улыбаясь, вдруг добавляла: – А всё же он полный… ужасно полный…

В этот раз директор пришёл не один.

– С сегодняшнего дня у вас новый учитель физики – Виктор Николаевич Рябцев. Виктор Николаевич будет также вашим классным руководителем, – сказал директор, глядя почему-то на Петьку, и, кивнув учителю, вышел из класса.

А Петька, не успев порадоваться тому, что история с пароходом, кажется, сошла с рук, снова похолодел, глядя на красивые светло-серые ботинки учителя.

– Итак, друзья, давайте знакомиться. Меня зовут Виктор Николаевич.

Учитель говорил, хмуря брови, стараясь казаться уверенным и взрослым. Но все видели, что он очень молод – наверное, только что кончил институт, – и, может быть, начинал сейчас свой первый самостоятельный урок. И, мгновенно оценив эту напускную строгость, ребята заулыбались открыто и весело.

Не улыбнулась только аккуратная девочка Соня, сидевшая на первой парте. Она достала тетрадь и, зачеркнув фамилию старой учительницы, написала на первой странице: «Преподаватель физики – Виктор Николаевич Рябцев».

Учитель открыл журнал:

– Аленов Юрий.

– Я… – сказал Юрка, не поднимая глаз на учителя.

– Исаев Пётр.

Петька поднялся с места медленно, так медленно, что учитель успел выкликнуть второй раз:

– Исаев Петя… Его нет сегодня?

– Я здесь.

Виктор Николаевич взглянул на Петьку, увидел уголок тельняшки, чёрный жёсткий чубик и сразу вспомнил вчерашнюю встречу на берегу.

Они смутились оба – ученик и учитель.

И, как тогда на берегу, Виктор Николаевич почувствовал, что начинает краснеть, и попытался овладеть собой. «Это нелепо – краснеть перед классом… перед мальчишкой», – подумал он и… покраснел ещё больше. Он встал и, пытаясь скрыть смущение, словно в задумчивости, подошёл к окну. Но это тоже было нелепо, потому что Петька продолжал стоять столбом и, поняв своим ребячьим чутьём состояние учителя, смотрел на него уже без страха, даже с усмешкой.

Из ребят только Юрка знал, в чём тут дело. Он сидел сгорбившись, опустив глаза, надеясь, что его не узнают.

– Садись! Что же ты стоишь! – резко сказал Виктор Николаевич.

– Вы мне не разрешали садиться, – вежливо ответил Петька.

За этой вежливостью скрывались торжество и непонятное учителю злорадство.

И внезапно Виктор Николаевич почувствовал неприязнь к этому мальчишке, который держался независимо и дерзко, но в то же время так, что замечание сделать было не за что. Учитель понимал, что от умения поладить именно с такими вот мальчишками зависит его авторитет и дружба с классом. Он был готов любить всех и хотел, чтобы все любили его. Он шёл на первый урок взволнованный и радостный. Но его оттолкнули. И это было очень обидно.

Виктор Николаевич торопливо закончил перекличку и начал урок. Но до самого звонка он чувствовал на себе неприязненный Петькин взгляд и поэтому сбивался и, нервничая, стирал мел ладонью, хотя тряпка лежала рядом.

После звонка в коридоре его догнала аккуратная девочка Соня.

– Виктор Николаевич, – сказала она, глядя на учителя круглыми честными глазами, – вчера Петя Исаев и Юра Аленов ушли с двух последних уроков…

– А почему ты мне об этом говоришь?

– Вы же наш классный руководитель. Нашей прежней учительнице я всегда сообщала о том, что делается в классе.

– Прежней учительнице… – растерянно повторил Виктор Николаевич.

– Да, – твёрдо сказала девочка Соня. – Она уехала потому, что у неё была холодная квартира. Я знаю, где вы живёте; я видела вас вчера. У вас тоже холодная квартира…

– Вот что, – решительно сказал Виктор Николаевич, – я попрошу тебя больше никогда не делать подобных сообщений. Никогда! Ни мне, ни кому-нибудь другому… понимаешь?

– Понимаю, – кивнула Соня, – но почему?..

– Потому, что это нечестно! Потому, что это непорядочно! Когда я учился в школе… Знаешь, что мы делали с такими учениками? Мы их… В общем, плохо им было! – выпалил Виктор Николаевич.

– Меня будут бить, если узнают, – покорно сказала Соня. – Но ведь никто не знает…

Виктор Николаевич взглянул на Соню, и на мгновение у него мелькнула мысль, что она над ним издевается. Но лицо её было серьёзно. Нет, конечно, она говорила то, что думала.

– Что же ты хочешь? – спросил он.

– Я – ничего, – ответила Соня. – Но прежняя учительница…

– Я думаю, что ты неправильно понимала свою учительницу, – перебил Виктор Николаевич. – Ты просто ошиблась. Иди домой и подумай о том, что в классе учатся твои друзья. Ты только представь на минуту, что они – твои друзья. Ты сама всё поймёшь…

Виктор Николаевич вошёл в учительскую и закрыл за собой дверь. А девочка Соня посмотрела ему вслед с недоумением.

«…На западе равнина круто обрывалась у Великого моря.

Из-за горизонта, из призрачных и пустынных далей приходили к острову смирные зелёные волны. Но у берега, ощутив под собой дно, волны зверели, становились на дыбы, свивались в упругие тугие валы. Вздрагивали скалы, принимая привычную тяжесть. Между камнями, покрытыми зелёным и бурым пухом, в расселины, в трещины врывались лохматые струи; они сталкивались, шипя, вздымались в воздух, чтобы через мгновение упасть обратно.

На дне, подчиняясь медлительному и суровому ритму волн, плавно покачивались стебли водорослей. Словно от ветра пригибались и снова распрямлялись лепестки бледных морских цветов, похожих на распустившиеся астры.

Изо дня в день море вылизывало землю и всё, что могло унести, уже унесло с собой, и поэтому даже у берега вода была прозрачна и наполнена светом, как небо перед восходом солнца. Когда море было спокойным, из глубины выплывали пёстрые пучеглазые рыбы. Они шевелили кисейными плавниками, лениво тыкались носом в камни, словно проверяли, стоит ли по-прежнему над водой этот остров. Потолкавшись у берега, они уплывали в море, погружались в глубину, пересекая косые, шевелящиеся полосы света.

Там, в бархатном илистом мраке, лежали на дне гранёные колонны с вырезанными на них письменами и знаками; узорчатые решётки ограждали исполинские лестницы, вырубленные на склонах подводных гор; горбились золочёные купола храмов, похожие на остроконечные шлемы.

Если бы обитатели глубин умели думать, они удивились бы мозаичным стенам, составленным из кусочков разноцветного камня, просторным дворцам, открытым для ветров и солнца, медным жертвенным чашам, боевым палицам, вырезанным из слоновой кости, изображению Великого Змея, раскинувшего свои крылья над морем.

Всё это было сделано когда-то руками людей.

И всё это поглотило море.

Лишь каменный всадник по-прежнему стоял тысячи лет, не замечая, что всё вокруг изменилось и на уцелевшем клочке земли нет больше тех, кому он указал путь той ночью, когда рушились горы и звёзды падали с неба на землю.

Раньше здесь была страна, лежавшая на двух островах.

На островах росли цветы и травы, неизвестные ныне. Там были деревья с высокими гибкими, как хлысты, стволами; на них зрели плоды, дающие питьё, пищу и целебную мазь.

Зерно, брошенное в землю, через полгода отдавало тысячу зёрен, и люди никогда не знали голода.

В густых лесах жили стада диких слонов, но они не нападали на людей, а приходили к их жилищам и становились их слугами.

И те, кто первым увидел эту землю, поразились её щедрости, красоте, богатству и сказали: „Будем жить здесь“.

Они построили дворцы, вырыли каналы, воздвигли город, ставший их столицей, и назвали его Атлантидой в честь Великого моря, по которому они сюда приплыли.

И когда они рыли землю, то в глубине находили столбы и плиты, отёсанные человеком, извлекали доски, покрытые письменами, и догадывались, что не они были первыми на этой земле, но не понимали, куда ушли жившие здесь до них.

Ещё откопали они каменное изваяние: человека, стоящего во весь рост, с одной рукой, протянутой к небу, а другой повёрнутой так, будто он сыпал что-то из горсти на землю. Глаза его были закрыты, а на одежде высечены знаки двух лун и крылатый змей, заслоняющий солнце. Люди, не понимая этих рисунков, оставили изваяние стоять там, где его нашли, – на склоне горы, с которой были видны и остров, и окружающее его море.

Сделав всё необходимое, они стали жить, не заботясь о будущем, потому что плодородная земля снабжала их всем в изобилии. Предание говорит, что жители Атлантиды были счастливы…

Они проводили время в развлечениях: женщины украшали себя золотом и орихалком – чудесным металлом, который с наступлением ночи начинал светиться тусклым таинственным блеском; мужчины достигли такого совершенства в воинских упражнениях и защищались так искусно, что, состязаясь боевым оружием, не могли нанести друг другу даже царапины; дети атлантов не страшились прыгать в воду с самых высоких скал; смеясь и играя, они заплывали далеко в море – туда, где кувыркались в воде весёлые горбатые рыбы.

Наконец настало время, когда атланты достигли такого успеха в науке, в искусстве украшения своих жилищ, что, казалось, превзошли невозможное. Они предсказывали движение звёзд и направление ветра. Они вырезали из камня оконные решётки, тонкие как паутина; они научились извлекать краски из цветов и металл из земли. Из садов Правителя Атлантиды даже при лёгком ветре доносился нежный и тихий звон. Если ветер усиливался, то сады звучали громче, заглушая грохот прибоя; над городом, разрастаясь, вставала грозная мелодия, и тогда казалось, будто поют и земля, и воздух. Это была песня садов, где все травы, кусты и деревья были сделаны из чистого золота и орихалка.

Так жили атланты.

И ещё много времени прошло, прежде чем они узнали о неизбежном, и тогда к ним пришёл страх…»

* * *

– Юра, ложись спать!

– Я сейчас, папа.

Голос отца ленивый, дремотный. Юрка знает: стоит посидеть тихонько несколько секунд, и отец снова заснёт. Вчера он провёл в воздухе восемь часов, мотаясь над тайгой на своей «шаврушке»[13], и теперь проспит, наверное, до полудня. Раньше Юрке было немного обидно, что отец работает не на больших машинах и никогда не поднимается выше тысячи метров. Садится на петляющие таёжные реки – от берега до берега можно камнем добросить, – на глухие озёра, на Енисей, на каменистые пятачки в дальних станках.

Но в прошлом году при посадке «шаврушка» напоролась брюхом на топляк, и весь отряд искал отца больше суток. Тогда Юрка впервые понял, что эти невысокие стрекочущие полёты «с правом выбора посадочной площадки с воздуха» куда опаснее, чем полёты на двухмоторных рейсовых Илах. И с тех пор он стал замечать, что отец иногда, придя домой, засыпает над ужином, а ночью часто разговаривает во сне.

– Юра!

– Сейчас, мам.

Но от матери не отвяжешься так просто. Она встаёт, надевает халат и выходит из спальни. На пороге останавливается, жмурится, ослеплённая солнцем.

Два часа ночи. В конце улицы поднимается оранжевый шар. Облака и дымки над трубами выкрашены в алый цвет. В неярком утреннем свете всё кажется угловатым и резким. От собаки, спящей посреди улицы, тянется непомерно длинная лохматая тень.

С Енисея доносится дурашливый крик гагары.

Юрке не хочется спать. Он, будто нечаянно, сдвигает локтем портфель, закрывая лежащую сбоку тетрадь, и просит:

– Ещё полчаса, мам.

– Ложись сейчас же! Завтра опять не добудишься. Неужели тебе дня не хватает?

– Мне к завтра сочинение… – хитрит Юрка, – я скоро кончу.

– Не в первую смену… успеешь…

Несколько минут они спорят шёпотом, боясь разбудить отца. Потом Юрка покоряется, начинает раздеваться. Когда мать уходит, он встаёт с постели, вытаскивает из-под портфеля голубую тетрадку и ложится снова.

Тетрадь исписана мелким неразборчивым почерком, многие слова перечёркнуты, сверху надписаны новые. Юрка читает тетрадь второй день, читает, как ребус, угадывая, подбирая слова, складывая их из пляшущих закорючек.

Ни Димке, ни Петьке он пока ничего не сказал, рассчитывая удивить их сразу, когда прочитает всё.

Загадочно и странно то, что написано в тетради. Непонятно, как очутилась тетрадь у их дома, кто написал всё это. И очень хочется знать, где находится страна с красивым, как будто знакомым именем – Атлантида.

Юрка – мечтатель и завистник. Он завидует коршунам, которые часами парят в небе без единого взмаха. Эти глупые птицы не понимают, какое им дано счастье – летать над землёй. Они могут летать в дальние страны, над большими городами, горами, джунглями, могут увидеть всё, о чём Юрка читал только в книгах. Но коршуны никуда не летят, а кружатся на одном месте и, даже когда заметят добычу, спускаются вниз как-то лениво.

Юрка завидует шкиперам дощатых смолистых барж. Хоть и медленно, но всё же движутся, не стоят на месте пузатые караваны, расползаются по рекам, доходят до самого моря. Но шкипера – небритые, босые – сушат на крышах своих будок бязевые рубашки, курят и, кажется, тоже не понимают своего счастья.

Юрка завидует всему, что движется, летает, грохочет, по рельсам, пылит на дорогах, завидует всем героям и путешественникам, а то, что он видит кругом, кажется ему обыкновенным и скучным.

– Мне уже скоро тринадцать лет, – говорит он отцу. – Всю жизнь я живу в Усть-Каменске.

Отец хохочет, и тогда Юрка обижается. Даже отец не понимает, как это было бы здорово – просыпаться каждый день в новом городе!

Засыпая, он видит лазурные волны и дома, из окон которых выплывают рыбы.

Голубая тетрадь попала в надёжные руки.

Когда у Юрки появлялось желание помечтать, он шёл на пристань.

Юрке всегда позарез нужны слушатели. Но слушатели тоже любят говорить о себе. Они только и ждут конца твоей фразы, чтобы вставить: «Ну, это что! А вот я… А вот у меня…» И хотя Юрка совершенно точно знает, что именно он – не собеседник! – сейчас может сказать самое главное, приходится уступать. Иначе – невежливо.

А язык распухает от невысказанных слов.

«Скучные человечки, – с тоской думает Юрка, – всё о себе да о себе… Кому это интересно?»

И бредёт на пристань, к Павлу.

Павел – странный. Иногда он такой взрослый, что к нему не подступишься, особенно на виду у людей. Юрка знает: Павел хочет казаться старше. Все, по мнению Юрки, хотят казаться старше, чем они есть на самом деле. Но в своей комнатке на дебаркадере Павел другой. Он показывает приёмы борьбы самбо или поёт песни под гитару. Его песни мало понятны Юрке: о девушках, ожидающих на берегу, или:

Но Павел умел слушать. И это – главное.

Матрос, стоявший у перил дебаркадера, в ответ на приветствие спросил:

– Опять пришёл?

– Опять, – сказал Юрка.

– Если ещё раз увижу на дебаркадере с вашими удочками – поломаю и в воду брошу. Хо́дите… палубу топчете.

– Павел Алексеевич дома? – спросил Юрка.

– На что он тебе? Он тебе друг? – Матросу явно было скучно.

– Не знаю, – ответил Юрка.

– Ага… – глубокомысленно и лениво сказал матрос. – А что же ты знаешь?

Юрка начал злиться.

– Где Павел Алексеевич? – повторил он.

– Тренируется. – Матрос кивнул в сторону Тунгуски, но тут же спохватился. – Так что ты знаешь? Значит, ничего не знаешь. А ведь в школе учишься! Так вот, учти: удочки поломаю – раз! Поскольку я не рыжий – за сопляков палубу драить…

Юрка смерил глазами расстояние до трапа.

– Я знаю, – сказал он, – вы не рыжий. Вы лысый.

Матрос, который даже в столовой не снимал шапки, замер с открытым ртом. Но он не успел сделать и шага. Юрка, замирая от ужаса и восторга, уже мчался по берегу. А вслед ему неслись слова, которые взрослые никогда не должны говорить детям.

Остались позади последние дома посёлка. На откосе, словно матрёшки в сарафанах, стояли треугольные щиты мигалок с фонарными головами. Высоко проплывали облака – густые, плотные. В нагромождении округлых башен, клубков, человечьих профилей, отражавшихся в воде, виделись Юрке очертания города.

Там жили рослые, смуглокожие и сильные люди. Они говорили звонкими голосами, носили белые одежды и плавали между островами по голубым проливам.

Оранжевые витые раковины, вынесенные волнами на берег, тысячелетиями хранили в себе шум прибоя.

По ночам трубили слоны в лесах.

Звенели золотые сады Правителя.

На мраморных лестницах, опираясь на копья, стояли стражи.

Удивительная страна! В ней всё было совершенно, всё подчинялось людям и служило им.

Солнце близилось к горизонту. Предзакатный ветер прошумел в елях; от берегов, обгоняя друг друга, помчались по воде полосы ряби. Юрка поднялся наверх, уселся на краю каменистого обрыва.

По реке заходили частые крутые всплески. Ветер, усиливаясь, срывал гребешки, гнал против течения комки белой пены. Из-за поворота показалась ветка[14]. На дне её, вытянув ноги, положив на колени форменную фуражку, сидел начальник пристани. Он плыл вдоль берега, отталкиваясь веслом, потом повернул к середине. Лодка пошла боком к волне, и даже с берега было слышно, как звонко, будто по пустой бочке, бьёт вода в её тонкие борта. Теперь стало видно, что волны не такие уж маленькие: на середине реки, когда лодка ныряла вниз, они скрывали её невысокие борта, и тогда казалось, что человек сидит прямо в воде.

Доплыв до другого берега, начальник пристани повернул обратно. Он словно нарочно выбирал места, где волна была выше и круче. На середине он перестал грести, поставил ветку боком к волне и поплыл по течению, пошевеливая опущенным в воду веслом. Юрка, видя, как поднимаются у бортов гребни всплесков, передёрнул плечами. Ему стало зябко при мысли о том, что брызги попадают на сидящего в лодке.

Начальник пристани колобродил по реке с полчаса. Наконец он пристал к берегу ниже того места, где сидел Юрка, вылез из лодки, вытащил из кармана кисет и принялся набивать трубку.

– Здравствуй, Пал Алексеич, – негромко сказал Юрка.

Начальник пристани вздрогнул и выронил спички. Он обернулся с виноватой улыбкой на лице, но, увидев Юрку, насупился.

– Видел? – спросил он, пнув сапогом лодку.

– Видел, – подтвердил Юрка. – Волна сегодня приличная.

Начальник пристани подозрительно взглянул на него и, втягивая щёки, усиленно засопел, раскуривая трубку. Морщась от дыма, он яростно сосал мундштук, но трубка не разгоралась. Он не умел курить трубку – это было ясно.

– Ты чего тут сидишь?

Юрка съехал на ногах по откосу, подошёл ближе.

– Да я так… – сказал он. – В общем, посоветоваться надо. Ты знаешь чего-нибудь про Атлантиду?

– Атлантиду? – Павел подумал немного. – Это, наверное, справочник по Атлантическому океану. Вроде лоции. Рифы там указаны, течения… А то есть ещё эфемериды…

– Страна?

– Какая там страна! Таблицы. По ним вычисляют положения звёзд. Название, правда, красивое. А так – одни цифры.

– Нет, Атлантида – страна. Знаешь, Пал Алексеич, какая страна? Хочешь, я тебе расскажу? Я никому не говорил, а тебе расскажу.

– Давай, – согласился Павел.

И Юрка рассказал.

Он рассказал то, что прочитал в тетради, и то, что уже сам успел придумать. Окончив говорить, он посмотрел на Павла, ожидая удивления и восторга.

– Может быть, это всё выдумано? – сказал Павел.

– Как же выдумано! – чуть не крикнул Юрка. – Это такая страна! Там даже солнце почти никогда не заходит!

– Чудак-человек. У нас за полярным кругом солнце по полгода светит, а где ж там пальмы?

– Это было давно, – упрямо сказал Юрка. – Она утонула. И не обязательно за полярным кругом.

– В тетради не написано, где она?

– Нет.

– Может быть, это здесь было? – В голосе Павла слышался смешок и снисходительность взрослого.

Но Юрка в таких делах не признавал шуток. Он даже не заметил откровенной улыбки Павла.

– А ты знаешь, – обрадовался он, – я тоже думал: может, здесь?

И оттого что Юрка не принял шутки, Павлу стало неловко.

– Может, – неожиданно подтвердил он и так же неожиданно нашёл объяснение. – Я тебе скажу, Юра: раньше здесь был совсем другой климат. И пальмы были, и мамонты. Я читал… А ещё раньше было море. Где мы сейчас стоим – это дно моря. Даже не море – океан. В океане, наверное, были острова, на островах жили… обезьяны. То есть сначала – обезьяны, а потом люди, – спохватился он, заметив подозрительный взгляд Юрки. – Я слышал, что где-то в тундре, под вечной мерзлотой, нашли целый посёлок, а во льду – замороженного человека, очень древнего…

– А бивень… помнишь? Бивень нашли у нас в огороде! – заторопился Юрка. – И костяную фигурку! Только голова обломана.

– Помню, – ответил Павел и внезапно почувствовал, что уже пройдена та грань, когда можно обернуть всё шуткой. А ещё подумал, что если сейчас он откажется от своих слов, то обидит Юрку на всю жизнь.

Павел продолжал рассказывать.

И тогда встали из пепла города Помпея и Геркуланум. Поднялись со дна морей гружённые дублонами испанские каравеллы. Анды, стряхнув с себя пыль обвалов, обнажили города перуанских инков.

Павел далеко не всё знал и не всё помнил. Они вспоминали вместе, вспоминали прочитанное и услышанное. Это были обрывки книг. А может быть – снов. Ведь человеку никогда не снится будущее, а только – прошлое. И это прошлое, приукрашенное фантазией, засверкало небывалыми красками. Всё было мраморное, золотое, вечное.

Но так уж всегда получалось, что им редко удавалось договорить до конца. Наступил вечер.

– Иди домой, – опомнился Павел. – Влетит. Да и мне пора.

– Ничего, – сказал Юрка, – меня не бьют. Меня словами воспитывают. Только словами – хуже. Других выпорют – и всё. А меня – словами.

– Конечно хуже, – согласился Павел. – Словами человека до чего хочешь можно довести. Ты не говори, что меня здесь видел…

– Не понимают они! – горячо сказал Юрка. – Если у тебя – мечта, так что ж особенного!

– Не понимают, – вздохнул Павел. – Я уже три рапорта написал. Не пускают.

Не один Юрка, многие знали о том, что начальник пристани мечтает о больших плаваниях. Трубка, лоция Баренцева моря, которую он знал наизусть, и якорёк, выколотый на руке, не сделали его моряком, но он был неукротим в своей тяге к морю.

Рапорты в Управление возвращались обратно с обидными резолюциями. Он писал новые.

Матросы пристани посмеивались, видя, как он болтался в волну на плёсе, вырабатывая устойчивость против морской болезни. А он, дождавшись сильного ветра, выходил снова.

– Так ты не говори, что видел меня, – повторил Павел.

– Я не скажу.

– Ну, будь здоров. На пристань с удочкой приходи! Я скажу, чтобы тебя пускали! – крикнул Павел уже с реки.

– Ладно! – ответил Юрка и, вспомнив матроса, засмеялся. Нет, дорога на пристань теперь закрыта.

Насвистывая, Юрка зашагал по берегу.

Солнце уже село. Над горизонтом неподвижно висели раскалённые облака.

Дома́ сгрудились над берегом, словно бежали и остановились у обрыва в испуге. В просвете между домами виднеется искрящаяся полоска – кусочек Енисея. Окна класса распахнуты настежь. С реки слышатся гудки. Идут плоты, баржи. Не оставляя за собой волны, буравят воду наливные самоходки. Колёсные буксиры молотят плицами по облакам, разбивая их вдребезги. И всё мимо, мимо… В Игарку, в Дудинку – к морю.

По улицам бродят пьяные от жары собаки.

Небывалое лето пришло в Усть-Каменск!

Петькина парта у окна. Солнце печёт ему затылок, слова учителя доносятся будто издалека. Гораздо лучше слышно, как тоненько и сварливо визжит пила на лесопилке.

Впереди, рядом с Димкой, сидит Юрка Аленов. Петьке не видно его лица, но по напряжённой Юркиной спине и по тому, как он вздрагивает, когда учитель повышает голос, Петька угадывает: Аленов читает. Книга прижата снизу к крышке парты, сквозь щель видно две-три строчки – потом всё придётся перечитывать заново. Но, как видно, это не смущает Юрку. Он всегда умеет выбрать книги, которые интересно читать даже по строчкам.

Петька вздыхает и начинает шарить по карманам. В карманах пусто. Вчера мать стирала брюки и выгребла всё подчистую.

Петька обводит взглядом потолок. Он гладкий, белый, ни одной трещинки. Скучно!

Не глядя, привычным движением он протягивает руку и дёргает за ленту, вплетённую в косу соседки. Это Соня. Прежняя учительница посадила её рядом с Петькой, чтобы она на него влияла. Но Соня не может влиять на Петьку, она боится его. Она отодвигается молча и, по-прежнему глядя прямо на учителя, начинает заплетать косу.

Скучно!!

Наконец, не выдержав, Петька привстаёт и заглядывает через Юркино плечо. Что он там читает?

– Исаев…

«Ну конечно! Стоит пошевелиться – и уже готово!»

Другим тоже делают замечания, но Петьке кажется, что ему чаще. Ещё кажется, что его фамилию учитель произносит со злорадством, чётко разделяя слоги: «И-са-ев!» Когда приходится отвечать, то Петька говорит нарочито грубоватым тоном. Всё в Викторе Николаевиче вызывает у Петьки неприязнь: то, что он украдкой поглядывает в план урока, лежащий на столе, и очки, которые учитель надевает, когда волнуется, и манера говорить – очень правильно и чётко. Петька не сумел бы объяснить, почему то или иное ему не нравится. Вот не нравится – и всё!

Виктор Николаевич давно заметил эту неприязнь. Он человек прямой, и проще всего ему было бы отозвать Петьку в сторонку и спросить: «Слушай, Исаев, ты чего злишься?» Тем более что ему мешают работать косые Петькины взгляды, он чувствует их даже спиной. Но Виктор Николаевич уверен, что в ответ получит грубость, и потому не спрашивает. Он завидует старым учителям, у которых всё получается просто. А у него не получается. И к урокам он готовится особенно тщательно… Но всё же сорвётся иногда с языка не то слово, а он не умеет сделать вид, что это в порядке вещей, что так и нужно. Это большое искусство – владеть собой, когда тридцать человек смотрят на тебя. А такие, как Исаев, замечают всё. Нужно постоянно следить за собой. И за ними нужно следить.

– Исаев! – Виктор Николаевич назвал Петькину фамилию машинально, просто потому, что он в этот момент думал о нём.

Петька поднимается за партой – оскорблённый и торжествующий:

– Чего «Исаев»? – В голосе его вызов. Но учитель не принимает вызова.

– Извини. Я оговорился. Аленов, повтори, что я объяснил.

Юрка вскакивает. С колен его сползает и плюхается на пол тетрадь.

– Вы объясняли… Вы объясняли, что вы оговорились!

Класс – в восторге. Класс корчится от смеха. Смеются откровенно и щедро – вовсе не потому, что так уж смешно. Просто есть повод посмеяться. Даже учитель старается подавить улыбку: губы его дрожат, глаза становятся круглыми и весёлыми. Ведь сегодня – последний день занятий.

– Что там у тебя, Аленов, под партой? Давай сюда.

– У меня? Ничего нет. – Юрка подвигает ногой тетрадь поближе к Димке.

– Полуянов, подними и дай мне.

Димка в нерешительности смотрит то на учителя, то на Юрку. Наконец он делает выбор и протягивает руку под парту.

– Виктор Николаевич… – Юрка почти умоляет. – Вы поймите!.. Это нельзя показывать. Никому! Честное слово!

– Что там у тебя?

– Тетрадь.

– Хорошо, – говорит учитель, – я не буду читать твою тетрадь. Но пусть до звонка она полежит у меня на столе.

Нет, Юрка не хочет! Он боится. Взрослые слишком благоразумны и рассудительны. Они понимают много и вместе с тем мало. То, что ты строил всю жизнь, они могут разрушить одной улыбкой или одним словом. Нет, Юрка не хочет!

А Димка уже тянет руку… Тогда Петька, нырнув под парту, хватает тетрадь и прячет её в карман. Учитель так и не разглядел ничего: мелькнуло голубое и скрылось.

– Исаев, дай сюда.

– Я не отдам.

– Почему?

– Это не моё.

– Исаев… – Учитель говорит спокойно, но уже не улыбается. – Слушай, Исаев. Вас тридцать человек в классе… Если меня не будет слушаться один, то не будут и остальные. Мне просто не справиться одному. Ты должен отдать тетрадь.

– А вы… когда учились в школе… вы бы отдали?

– Я бы отдал. И ты должен отдать.

– Нет.

– Почему?

– Это не моё.

По классу прокатывается сдержанный смешок. Учитель краснеет.

– Исаев, выйди из класса.

– За что?

– Выйди, или уйду я!

«…или уйду я!» – эти слова безотказно действуют даже на самых строптивых. Но не на Исаева.

– А за что?!

Притихший класс испуганно и почтительно смотрит на Петьку.

– Если ты сейчас же не выйдешь, – медленно говорит учитель, – то я буду требовать исключения.

Теперь уже и Петька понимает, что перегнул. Но подчиниться просто так тоже невозможно… Поэтому он выходит из-за парты, направляется к двери, но на пороге задерживается.

– Я вам ничего не сделал, вы не имеете права кричать, – говорит он, хотя Виктор Николаевич вовсе не кричал. Наоборот, голос учителя неестественно спокоен.

Петька закрывает дверь, и учитель слышит, как он, удаляясь, нарочито громко стучит каблуками по полу.

– Полуянов, пожалуйста, догони Исаева, скажи ему, чтобы он после урока пришёл в кабинет директора.

Димка вылетает из класса. Остальные насторожённо следят за учителем: что же теперь будет? Ничего. Только рука Виктора Николаевича, протянутая к доске, чуть дрожит: линия, которая должна быть прямой, получается криво. Виктор Николаевич стирает её, снова чертит, опять стирает. Наконец всё в порядке.

– Итак, мы говорили о том, что на каждого человека давит столб воздуха весом более десяти тысяч килограммов. Почему же его не расплющивает такое давление?..

После урока Виктор Николаевич и Петька идут к директору. Петька шагает сзади – руки за спиной, – как арестант. Виктор Николаевич немного остыл и уже жалеет, что не постарался справиться сам. Получается, будто он совсем беспомощен. Но слово сказано.

– Можно к вам, Платон Яковлевич?

– Угу… – говорит директор, не отрываясь от бумаг, но, заметив Петьку, добавляет: – Входите, пожалуйста, Виктор Николаевич.

Учитель не знает, с чего начать разговор. Жаловаться на Исаева? Рассказать о встрече на берегу? О том, что они давно уже почти враги – он и мальчишка? Нелепо!.. И учитель говорит:

– Платон Яковлевич, Исаев сегодня сорвал урок… Я не знаю, что с ним делать.

– Опять Исаев! – Мохнатые брови директора ползут вверх, изгибаются, как гусеницы. – Что же, Исаев, выгнать тебя в конце учебного года?

– Я ничего не сделал, – глухо отвечает Петька.

– А всё-таки?..

– Я не отдал ему тетрадь.

– Кому это «ему»? – повышает голос директор.

– Учителю.

– У учителя есть имя!

Петька молчит.

– Что за тетрадь?

– Не знаю.

– Это твоя тетрадь?

– Нет.

– Чья же?

– Одного ученика.

– Какого ученика?

Петька молчит.

– Почему у тебя оказалась чужая тетрадь?

Петька молчит. Он смотрит директору прямо в глаза и, конечно, не подозревает, что он – именно Пётр Исаев – нравится директору больше, чем любой из учеников усть-каменской школы. Но директор не имеет права любить одних больше, чем других. Поэтому он говорит по-прежнему строго:

– Ты знаешь, Исаев, что будет, если я на педсовете поставлю вопрос о твоём исключении?

Петька молчит.

– Я думаю, что исключать не нужно. Он исправится. Ты ведь исправишься, Исаев? – произносит Виктор Николаевич и чувствует, что слова его казённы и неуместны. Непримиримая правда живёт в этом мальчишке, и он несёт эту ребячью правду наперекор всему, до конца верный своему «я». Он ошибается, но не лжёт.

«Его нужно не исправить, а направить», – думает Виктор Николаевич. И впервые смотрит на Петьку даже с некоторым дружелюбием. Но Петька ещё не научился угадывать чужие мысли и понимать взгляды. Он понимает слова. И от этих слов, оттого, что за него заступился учитель, который привёл его на расправу, в груди Петьки лопается какая-то струнка.

– Я не исправлюсь, – говорит он, не сдерживаясь более. – Я никогда не исправлюсь! Уйду из школы и буду работать! Я не хочу быть каким-нибудь интеллигентом!

– Значит, ты не хочешь быть интеллигентом, – медленно и сурово говорит директор. – Хорошо!

Он достаёт лист бумаги и карандаш, кладёт на стол.

– Садись сюда. Пиши.

– Что писать? – недоуменно спрашивает Петька.

– Пиши: «Я не хочу быть интеллигентом».

Петька растерян. Разве существует какое-то особое наказание за то, что человек не хочет быть интеллигентом?

– Пиши!

Петька с опаской берёт карандаш, присаживается на край стула и выводит: «Не хочу быть ин…» – здесь он задумывается, но ненадолго. Мотнув головой, решительно дописывает: «…тилегентом».

– Ясно, – говорит директор. – А грамотным, просто грамотным человеком ты тоже не хочешь быть? В одном слове – три ошибки!

Петька изумлён совершенно искренне. Он даже забывает, что говорит с директором.

– Три?! Платон Яковлевич, честно?..

Директор усмехается. Он видит Петькину растерянность, но не хочет насладиться его позором.

– Иди, Исаев. И помни: прежде чем написать или сделать что-нибудь, надо думать. А ещё помни, что разговор – этот – последний. Понял?

– Понял.

У двери Петька задерживается и, сознавая, что всё кончилось, спрашивает уже из озорства:

– Маме сказать, чтобы в школу пришла?

– Брысь! – Директор хлопает по столу, и Петька, счастливый, вылетает за дверь.

– Вот вам Исаев, – говорит директор, прислушиваясь к перестуку Петькиных каблуков. – Видели? Прикрикнешь – смеётся, пожалеешь – обидится. Знаете почему? Отец у него погиб на лесосплаве… Мать целый день занята. Да ещё брат маленький… Мальчишка в доме – хозяин. Работы хватает: дрова возит из тайги, посуду моет, иногда и обед сварит. Но ведь всё же – мальчишка… Надоест, вырвется из дома и куролесит: там нашумит, тут надерзит. Стали говорить: «Хулиган». А потом так и пошло: что ни сделает – хулиган. Говорили, говорили, а он и поверил, что правда – хулиган. Вот теперь и доказывает. В прошлом году он на плоту чуть не до Игарки уплыл. На мать обиделся. Хотел сам себе на жизнь зарабатывать. А по-моему, всё у него от гордости. Готов со всем светом на кулачках… Вы никогда не задумывались над тем, чем сильнее всего можно обидеть мальчишку? Превосходством. И снисходительностью. Мы, взрослые, почему-то стесняемся разговаривать с ними как равный с равным. Мы имеем право на гордость, самолюбие, любовь и ненависть… А они – нет? Они всё понимают и чувствуют как мы, только меньше знают. Их честность – это честность без оговорок. Они беспощадны к тому, что им не нравится. Они строят себе свой мир и не любят насмешек. Только очень искренний и простой человек может быть принят ими как равный. Обмануть их невозможно. Я всегда оцениваю себя по тому, как ко мне относятся дети. И я был бы счастлив, если бы кто-нибудь из моих учеников пригласил меня играть в футбол. Тот же Исаев… Он всегда не прав, но всегда честен. Вы ещё очень молодой учитель, Виктор Николаевич… Я знаю, что Исаев порой просто невыносим… Но сейчас – совсем о другом. Я понимаю, что пока вам трудно. Помочь вам – моя обязанность. Но я могу дать только единственный и главный совет: держитесь всегда так, чтобы ваши ученики приглашали вас играть в футбол. Извините меня, это не лекция. Это – я сам.

– Я хочу, чтобы им всем было лучше… – отвечает Виктор Николаевич после раздумья. – А они не понимают… Скажите, Платон Яковлевич, – долго так будет?

Директор смеётся. Он такой большой и грузный, что в такт смеху начинает вздрагивать стол и лампа на нём, и в чернильнице ходят фиолетовые волны. И только теперь Виктор Николаевич верит, что слова директора – не лекция.

А Петькин путь прям как стрела: по коридору, с разбегу в дверь и – каникулы.

Юрка и Димка ждут у ворот.

– Исключили?

– Ну да! Поговорили просто. На свою тетрадь.

– Петька… – растроганно говорит Юрка. – Я отдам тебе два патрона шестнадцатого калибра. Ты у меня просил – помнишь?

– А чего у тебя в тетрадке?

Юрка раздумывает несколько секунд:

– Ладно. Я никому не говорил, а вам скажу. Айда на берег!

Возбуждённые и радостные, они мчатся по улице, потом – по берегу. Они швыряют портфели с откоса и скатываются вниз в облаках пыли. Они перестали быть учениками. Впереди – лето!

«С севера к Атлантиде подступали высокие горы. После захода солнца долго, будто остывая, розовели их вершины. Горы нависли над страной. Они пугали людей своей молчаливостью и казались безжизненными. Только те, кому не было места внизу, уходили в горы. Так поступали приговорённые к смерти, если им удавалось бежать. В горы ушли однажды двадцать рабов, назначенные в жертву ненасытному Солнцу. Солнце было богом атлантов, Луна – братом бога. Но рабы не хотели умирать во славу чужих богов. Ночью они задушили обоих стражей и ушли в горы.

Они шли всю ночь и к утру забрались так высоко, что с любого открытого места в городе можно было видеть чёрные точки, ползущие по камням… потом – по снегу… потом… Потом они исчезли. Их не стали преследовать, ибо знали – оттуда никто не возвращается.

А Солнце получило других.

В этой прекрасной и богатой стране было много рабов. От поколений рабов, завезённых первыми атлантами, произошли новые поколения. Многие из детей, родившись рабами, не знали об этом, пока не вырастали, пока раскалённое клеймо не касалось их спин, и тогда они начинали работать наравне с остальными.

Иногда корабли привозили новых: широкогрудых, с чёрно-лиловой кожей, с курчавыми волосами – из страны, где за душными лесами лежали раскалённые пески, или – гордых, с золотистой кожей, с глазами чёрными и блестящими, как влажные сливы, – они были с островов моря, лежащего на востоке, за узким проливом.

Многие из них были так же стройны, мускулисты и красивы, как свободные жители Атлантиды. Но жили они в пещерах, выкопанных прямо в земле, и только наиболее искусным из них разрешали строить хижины. Среди них были оружейники, изготовлявшие мечи, которыми перерубали медные полосы толщиной в руку; были резчики, вырезавшие цветы из кости; камнетёсы, пригонявшие громадные плиты так, что между ними нельзя было просунуть волос; были кузнецы, которые ковали ошейники и цепи для самих себя.

И среди них не было ни одного, кому не снилась бы родина. Одни помнили её сами. Те же, что родились здесь, узнавали о ней из колыбельных песен. Ночью рабы были свободны. Сны уносили их далеко в море: они плыли вдоль знакомых берегов, волны подхватывали их лодки и выбрасывали на родную землю. Они подолгу лежали на влажном песке, вдыхая запах соли, видели зеленовато-голубую кромку леса и столбы дыма, поднимавшиеся над деревьями. Там были их хижины. Они вставали и шли к дому, не оглядываясь, уверенно, потому что снова были свободны.

А утром их поднимали окрики стражей, и они опять принимались рыть землю, рубить камень, таскать воду в сосудах из шкур, и Солнце – неутомимое, беспощадное божество – не мигая, смотрело на них сверху и жгло их спины.

Рабы выполняли все тяжёлые работы, и потому труд свободных атлантов был лёгким и радостным. И в своих песнях атланты прославляли себя самым мудрым и великим племенем на земле, ибо верили, что только великий народ может покорять другие народы.

Но однажды появился среди них истинно великий и мудрый. И он был раб.

Он родился здесь, на острове Азорида. Он был строен и гибок, и мышцы его были крепче слоновой кости. Он был рабом, но высоко держал голову, и его господин – жрец храма Солнца – если бы не был стар, то не взял бы его к себе в дом, ибо раб, который смотрит в глаза своему господину, – плохой раб. Но жрец был стар и плохо видел, он был доволен.

Раб заменял ему глаза и уши. Когда жрец, напрягая зрение, рисовал священные письмена или расположение светил на небе, раб стоял сзади, покорный, готовый к услугам.

Он слушал споры своего господина с другими жрецами, но никто не замечал, как порой улыбка скользила по губам раба. Жрецы часто говорили вздор.

За десять лет, прожитых у служителя Солнца, раб узнал больше, чем его господин за всю жизнь.

Он изучил множество наречий и первым прочёл письмена, высеченные на плитах теми, кто жил на этой земле прежде атлантов. Он был первым, кто раскрыл тайну каменного человека, стоявшего с рукой, поднятой к небу, а другой протянутой так, будто он сыпал что-то из горсти на землю.

Так он узнал о неизбежном.

Письмена говорили об исчезнувших народах, которые жили здесь до атлантов. Трижды селились на этой земле люди, и трижды наступал день, когда вскипало море, содрогалась земля и громадные волны обрушивались на берег. Сверху падал град из камней, пепел и лился чёрный горячий дождь.

Люди пытались спастись в домах, в пещерах, но дома рушились, своды пещер смыкались – вещи восставали против людей и переставали им повиноваться.

Письмена говорили, что в это время крылатый змей поднимался с гор, закрывал солнце и день обращался в ночь.

А потом приходила волна, заслонявшая небо. Она докатывалась до подножия гор и всё, что встречала на своём пути, уносила в море.

И тогда боги, живущие под землёй, в гневе колебали горы, земля лопалась, дыша огнём, целые острова с городами, лесами и со всем, что было на них, скрывались под водой. И ещё долго не было света и не наступал день.

Те, кому удалось остаться в живых, в ужасе бежали прочь, через море, которое по ночам освещали две луны. И последние из них оставили эти письмена и каменное изваяние бога, обрушившего на них свой гнев.

Письмена говорили, что путь их лежал на запад. А ещё было написано, что всех, кто поселится на этой земле, постигнет такая же участь.

И раб, ужаснувшись тому, что узнал, нарушил закон и первый заговорил со своим господином.

– Ещё не поздно, – сказал он. – Море спокойно. Мы можем уйти. Ты должен освободить мой народ – на новой земле вы найдёте новых рабов.

Старый жрец окаменел от изумления, а когда он пришёл в себя и увидел, что раб не лжёт, его охватил великий гнев.

– Ты превзошёл меня. Это так, – сказал он тихо, но в голосе его слышалось шипение змеи. – Ты узнал то, что не дано знать мне – служителю бога. Это так. Но никто больше не узнает об этом. Ты – раб. Ты болтлив. Ты умрёшь сегодня.

На звук гонга вбежали воины, но раб расшвырял их и ушёл. В эту минуту он был силён, как стадо слонов, ибо понимал, что теперь его жизнь, как никогда, нужна народу. Он был раб, но в сердце его жила любовь к людям. Эта любовь придала ему силу. Он ушёл в горы, а позади него, на тропе, остались лежать десять храбрейших воинов Атлантиды.

С наступлением темноты он спустился вниз, тайком пробрался к жилищам рабов и всю ночь пробыл там. А перед рассветом ушёл, теперь уже надолго.

С тех пор страх поселился в стране атлантов. Они пели прежние песни и смеялись, делая вид, что ничего не случилось, что они ничего не знают: стоит ли придавать значение угрозам раба! Но они видели суда жрецов и правителя, стоящие наготове в гаванях, и когда они смеялись, то в их глазах не было веселья. Вместе со страхом росло возмущение против жрецов, грозивших смертью каждому, кто покинет эту обречённую землю; и чтобы заглушить недовольство, жрецы устраивали празднества и чаще обычного приносили жертвы Солнцу. А те, чьи дома стояли у подножия горы, слышали глухие удары, доносящиеся из-под земли. Иногда им слышался звон металла о камень, иногда – шум обвала. Они думали, что это боги, живущие под землёй, пробивают себе дорогу, и в страхе покинули свои жилища.

Но под горой в пещере жил человек. У него не всегда было вдоволь еды, он часто страдал от жажды, но день и ночь рубил камень. Он торопился, потому что, единственный из всех, уже слышал подземный гул и понимал, что конец близок.

И однажды днём он вернулся.

Он прошёл через весь город, но никто не посмел прикоснуться к нему, потому что он пришёл оттуда, откуда никто не возвращается. Толпа следовала за ним по пятам. Он остановился на берегу. Внизу было море.

– Уже скоро… – устало сказал он. – Я вижу – вы не вняли мудрости живших здесь до вас – вы остались. Но не ради вас, а ради моего народа, на который вы надели цепи, я сделал это… Придёт день… вздрогнет земля… море хлынет на берег… обрушатся скалы… Так было трижды, и так будет снова. Так говорят письмена… И тогда на склоне горы встанет каменный всадник… Он укажет дорогу тем, кто останется в живых… А ушедшие на восход погибнут, ибо там закипит море… Так говорят письмена.

Его слушали молча, ужасаясь его словам. Он был раб, и жизнь его не стоила горсти песка, но никто не посмел прикоснуться к нему.

Юноша, натянувший тетиву лука, опустил своё оружие. Но тетива выскользнула из его рук. Стрела задела ногу раба; из раны полилась кровь. Когда люди увидели кровь, они очнулись и внезапно поняли, что перед ними стоит обыкновенный человек – раб, нарушивший закон трижды.

И они молча, с лицами, искажёнными злобой, бросились на него. Теперь каждый протягивал к нему руки, словно его смерть могла избавить от страха перед неизбежным, будто он, а не сами они обрекли себя на смерть, поселившись здесь.

Те же, что были из его племени, остались неподвижными. Они не могли помочь ему. Они тоже были рабы, и у них не было оружия.

Внизу было море. Вода, пенясь, облизывала камни. Сверху волны казались маленькими, как рябь на песке.

И он прыгнул в море.

Шум прибоя заглушил всплеск. Стоявшие впереди увидели, как показалась над водой чёрная голова и, ныряя, покачиваясь, стала удаляться от берега.

Пришёл вечер. Плоское большое солнце коснулось горизонта. Его лучи скользнули по поверхности моря. И пока не наступила ночь, в багровых всплесках мерцала чёрная точка. Она то скрывалась за гребнем, то появлялась снова и становилась всё меньше.

В той стороне, куда плыл человек, не было земли, а только – море.

Потом наступила ночь…»

* * *

Юрка отложил тетрадь.

– А дальше? – нетерпеливо спросил Петька. – Он спасся?

– Не знаю. Здесь больше ничего не написано.

С минуту они молчали. Юрка ждал вопросов; он знал, что вопросы будут.

– Откуда у тебя эта тетрадь?

– Просто нашёл. На улице. Я сам думал – откуда она? Может быть, её потерял какой-нибудь писатель?

– Какие у нас писатели! – засмеялся Димка. – Чего им тут делать? Комарьё считать?

– Да, – задумчиво сказал Юрка, – пожалуй, у нас только и можно – комаров считать. А здорово всё это: остров… море. Живут себе!.. Наверное, там круглый год можно купаться. Знаете, ребята, я, ещё когда до вас прочитал, подумал: всё-таки раньше не так было. Ну, в древности… Люди какие-то были… благородные, что ли, смелые. Вот прыгнул человек со скалы и поплыл…

– Хорошо бы туда с пулемётом! – сказал Димка. – Они на тебя с копьями, а ты их метров на двести подпустил и – очередь. А когда победишь, то станешь у них вроде царём.

– Из тебя, Димка, хороший царь получится, – уверенно сказал Петька. – Я раньше всё думал: на кого ты похож? А потом догадался – на царя.

– Да нет, – смутился Димка, – я совсем не так… Я думал: рабов можно было бы освободить и сделать у них вроде коммунизма.

Снова помолчали ребята. Они дружили давно. Часто спорили. Иногда ссорились. Но сейчас почти одинаковые мысли были у них. Впрочем, даже не мысли, скорее картинки: яркие, разноцветные, но чем-то похожие друг на друга. Из всего этого складывалось что-то красивое, мужественное, непохожее на теперешнюю жизнь.

Когда-то давно поднялась над морем страна Атлантида, потом снова ушла в море, загадав людям загадку на тысячу лет. О ней слагались легенды и песни, и многим из них тоже тысячи лет. Такова судьба древнего. Оно прекрасно всегда, ибо человеку свойственно мечтать о прекрасном.

– Может, остров и сейчас стоит где-нибудь? – сказал наконец Петька. – Не нашли ещё.

– Нужно разыскать, кто потерял тетрадку, – предложил Димка. – Он, наверное, знает. Только сначала – переписать. Перепишешь, Юра?

– Я-то перепишу, – сказал Юрка. И даже привстал от волнения. – Но вы ещё ничего не знаете!.. Самого главного!

И он рассказал о замороженном человеке и об океане, который ушёл отсюда много лет назад. Возбуждаясь всё более, он говорил, размахивая руками, и наконец, когда кончились все слова, остановился. Он сам верил тому, что говорил. И вера эта передалась ребятам, потому что они хотели этого. Атлантида придвинулась так близко, что нужно было протянуть руку и прикоснуться к ней.

Впереди лежала дорога новых открытий и невиданной славы.

На острове Азорида у подножия утёса стояла палатка, залатанная мешковиной. Солнечные пятна расцветили её бока. Она была похожа на шкуру леопарда. Дырявый круг с надписью «САХ…» висел на сучке дерева. И конечно, над костром – котелок, из которого выплёскивалось на угли бурое варево.

Путешественники отличаются от прочих людей тем, что они открывают новые земли. Кроме того, они всегда голодны. Они много едят. Правда, иногда они умирают от недостатка пищи, но это бывает только в пустынях. А здесь – тайга. Здесь рыба ловится на червя, на муху, на хлеб и на тухлое мясо. Если мясо свежее, то ловится и на свежее. Здесь бродят непуганые лоси, а на кедрах сидят глухари. Как же тут умереть с голода!

Дома путешественники едят из чистых тарелок, брезгливо вылавливают лук из супа и лепят хлебные шарики. Здесь они, обжигаясь, глотают смесь из рыбьих разварившихся костей, угольков и подгоревшей крупы. Хлеб облеплен иголками хвои, в похлёбке муравьи, вместо скатерти мешок… Песок скрипит на зубах. Но вкусно! Неслыханно вкусно!

Здесь уха пахнет дымом, а дым – ухой! Дырявая палатка с хвойным колючим полом – это твой дом. Так пусть же пойдёт дождь, чтобы можно было залезть внутрь и, слушая, как барабанят по полотну капли, наслаждаться тем, что над головой есть крыша! Это совсем не тот дождь, что развозит грязь на улицах.

И вода из реки, в которой плавают зеленоватые пылинки, – её пьёшь пригоршнями – это не вода из крана.

И варёный лук в супе – это не тот лук!

Остров Азорида впервые услышал стук топора. Рубили ветки, тесали колья. Петька привёз охапку еловых лап. Трудились на совесть. Даже Димка, который не очень любил работать, притащил две сухие лесины для костра. Остров исходили вдоль и поперёк, но не нашли ни мамонтовых бивней, ни медных щитов.

Может быть, развалины древних городов лежали рядом, за ближними холмами? Юрка представлял, как он увидит потрескавшуюся каменную лестницу, поросшую травой. По ней он спустится вниз, в подземелье.

Таинственный свет падает на груду оружия, сваленного в беспорядке, на сундуки, окованные железными полосами… Но Юрка проходит мимо, ему не нужны сокровища. А в дальнем углу пещеры, на мраморном постаменте, сидит бог, похожий на старого индейца. Он сделан из чистого золота. Юрка дотронется рукой до изваяния, и оно бесшумно повернётся. Сдвинутся каменные плиты, и откроется новая лестница, ступеньки которой ведут вглубь, в темноту. А там…

– Ты думаешь, она придёт?

Юрка в недоумении посмотрел на Петьку:

– Кто придёт?

– Ну, она… Лена.

– Откуда я знаю? А зачем она тебе?

– Так… Интересно, как она сюда попала.

– Зачем она тебе? – повторил Юрка. – Она же… слепая.

– «Слепая»!.. – Петька презрительно посмотрел на друга. – Дурак ты – вот и всё! Мы же её убить могли!

– Ну и иди к ней! – рассердился Юрка. – Что-то ты больно раскомандовался. Бери лодку и – пожалуйста…

– Ну и пойду!

Петька, захватив вёсла, спустился к реке. Поглядывая наверх, он долго громыхал уключинами. Ему не хотелось ехать одному, он не очень-то представлял, что за разговор может получиться с этой девочкой. Ведь пень-то действительно был здоровый… и «тёлку» она, наверное, не забыла. Петька ещё раз взглянул наверх. Юрка отвернулся и засвистел «Широка страна моя родная». Тогда Петька рывком столкнул лодку на воду и прыгнул в неё.

Переплыв протоку, он поднялся на берег. Узкая тропа вела в тайгу. На проплешинах сырой земли – отпечатки маленьких каблуков. Петька прошёл метров сто и остановился, увидев Лену. Она шла довольно быстро, – видно, дорога была ей хорошо знакома. Внезапно она остановилась и, чуть приподняв голову, прислушалась. Петька тоже насторожился – услышал шумное дыхание. Не сразу он понял, что это было его дыхание.

– Кто здесь?

– Это я… – помолчав, ответил Петька. – Помнишь, мы были позавчера?

– Вы из Усть-Каменска?

– Ага.

– А зачем вы сюда приехали?

– Мы здесь так… ищем… А ты?

– Мы тоже ищем. Мы ищем нефть. Я из лагеря.

Девочка подошла ближе.

Петька пытливо вглядывался в её лицо. У неё были серые глаза – совсем не слепые! – большие и чистые, только смотрели они не на него, а немного в сторону.

– Нефть? А мы и без нефти… как-нибудь! Пойдём к нам, – неожиданно предложил Петька.

– Это далеко?

– Да вон остров, видишь? То есть я говорю: близко… – спохватился Петька. – Метров триста… Через протоку.

– Пойдём. Только ненадолго. Если я ухожу надолго, за мной всегда приходят.

Оглядываясь, Петька двинулся к берегу. Девочка – за ним. И снова Петьку поразило её спокойствие. Она шла так уверенно, будто не было ветвей, протянувших лапы поперёк тропы, будто не было впереди крутого спуска, где она могла свалиться. У Петьки даже мелькнула мысль, что она притворяется слепой.

– Ты не бойся, – сказала Лена, когда Петька остановился, поджидая её. – Я хорошо знаю дорогу. Сейчас будет ветка, я за неё всегда держусь, когда спускаюсь на берег.

– Здесь – сосна, – поправил Петька. – Это корень от сосны. Он из земли вылез.

– Я думала, ветка, – сказала Лена.

Когда они подплыли к острову, Димка и Юрка с удивлением уставились на них сверху. Петька в нерешительности стоял около лодки, не зная, протянуть ли девочке руку… Наконец он протянул ей весло. Ведь весло – не рука. Они поднялись к палатке.

– Вот… Димка и Юрка… – сказал Петька, махнув рукой в сторону друзей. Димка в крайнем недоумении вздёрнул плечами до ушей. Петька погрозил ему кулаком.

– А что вы здесь делаете? – спросила Лена.

Теперь уж Юрка сделал страшное лицо и замотал головой, глядя на Петьку. Тайна есть тайна!

– Мы так просто… путешествуем.

Лена засмеялась.

– Разве путешествуют просто так? Вот Сергей Михайлович путешествует, Тоня… Они ищут нефть. А вы – просто так?

«Слепая – и смеётся, – подумал Юрка. – Неужели ей не обидно, что она слепая?»

– Кто ищет нефть, – спросил он, увильнув от прямого ответа, – какая Тоня?

– Из нашего лагеря. У нас – экспедиция. Мой отец тоже работает, только мы ненадолго. Мы осенью уедем в Одессу, к профессору Филатову. А когда я поправлюсь, вернёмся.

– Ты разве больная? – спросил Димка.

– Я слепая. А профессор Филатов лечит слепых.

О своей слепоте девочка говорила так, будто это была легкоизлечимая болезнь. Димка покачал головой, но сомнений вслух не высказал.

– От него ещё никто не уехал, чтобы не поправиться, – продолжала Лена. – К нему со всей страны едут, и он один всех лечит.

– Здо́рово! – сказал Юрка. На самом деле ему вовсе не казалось, что это так уж здорово. Не может же один профессор вылечить всех.

Но, видно, крепко верила девочка в профессора Филатова. Она разговаривала так просто и улыбалась так легко, как не улыбаются несчастные люди. И как-то само собой получилось, что ребята перестали всматриваться в её лицо, исчезло ощущение неловкости, а когда сняли котелок с костра, то пригласили и Лену. Она не отговаривалась, только сказала:

– У меня нет ложки.

Две алюминиевые ложки со звоном столкнулись перед её лицом. Немного погодя нерешительно брякнула о них третья, Димкина. Она взяла Димкину.

– Хорошо здесь, – сказал Юрка, поглядывая в быстро пустеющий котелок. – Жалко только, что нас на один день – больше не отпускают. Давайте, ребята, отправимся дня на два-три, заплывём тогда подальше, походим по тайге, берега осмотрим как следует. Пойдём левым берегом, он высокий, с него всё видно.

– На левом без нас уже ходили, – сказал Димка. – Там и в прошлом году меряли чего-то, вышку поставили.

– Нет там никакой вышки.

– Вышка есть, – вмешалась Лена. – Это геодезический знак. Она у Сергей Михалыча на карте тоже есть, он говорил.

– Айда на скалу! – предложил Петька. – Посмотрим, заодно маршрут выберем: куда плыть.

Ребята взглянули на Лену: брать её с собой или оставить здесь? Подъём крутой – ещё случится что-нибудь.

Лена положила на траву ложку. Она не отказалась бы лезть на скалу и куда угодно, она пошла бы с ребятами в тайгу, поплыла бы через реку… У неё давно уже не было друзей. Дети её возраста держались с ней осторожно. Никто не задевал её, никто с ней не спорил. Но это как раз и было обиднее любой обиды. Она не чувствовала себя равной среди них.

Она знала, что сейчас ребята смотрят на неё. И о чём они думают, она тоже знала.

– Вы меня отвезёте обратно? – тихо спросила Лена.

И ребятам, чьи мысли она угадала так точно, стало неловко.

– Зачем? Пойдём с нами! – горячо возразил Юрка.

– Скала пустяковая…

– Мы тебе поможем!

– Я вам помешаю, – уже веселее сказала Лена.

– Да брось ты ломаться! – выпалил Петька. – Что ты – маленькая?

Трудно было придумать что-нибудь умнее грубоватых Петькиных слов. Впрочем, он ничего не придумывал, такой уж он был, Пётр Исаев… Он просто сказал ей это, как равной. И, уже не стесняясь, они взяли её за руки и потащили вверх по склону утёса. Раза два она ударилась ногой об обломки камней, через которые перепрыгивали ребята, но не поморщилась, а засмеялась.

– Вон вышка, на холме! – торжествующе крикнул Димка. – Говорил я вам: на том берегу всё исхожено.

Они уселись на каменистой площадке.

Со стороны реки утёс обрывался отвесной стеной. На краю, на глыбе гранита наклонившаяся сосна судорожно вцепилась корнями в камень.

– Здесь высоко? – спросила Лена.

Димка лёг на живот, свесив голову вниз:

– Не очень. Так себе…

– А ты прыгни, – предложил Петька, – тогда и узнаешь: очень или не очень.

– Сам попробуй. Чего других подзадориваешь!

– Ну и прыгну, если нужно!

– А если не нужно?.. – ехидно спросил Димка.

Петька покосился на Лену:

– Я-то прыгну…

– Живот заболит, – сказал Димка. – Прыгнул один такой…

Всё могло кончиться иначе, если бы не Лена. Поспорили бы, кто прыгнет, а кто нет, и спустились бы вниз. Но рядом была Лена…

Мальчишки! Даже не очень храбрые, даже чуточку трусливые, вспомните, какими смелыми становитесь вы, когда рядом есть человек, который может удивляться, восхищаться вами, может оценить вашу храбрость. Разве вы поступили бы иначе, чем Петька?

Он молча разделся. Подошёл к краю. Бронзовый мальчик в лучах солнца стоял на краю пропасти. Это было красиво! Почти как там, в голубой тетради…

Притихший Димка понял, что дело нешуточное. Но он ничего не сказал. Сказал Юрка:

– Петь, может, там камни…

– Считай до трёх!

– Раз… два… три!

Петька по-прежнему стоял на краю!

– Ты очень быстро, – сказал он, – я ещё не выбрал место.

Лена уже не улыбалась. Она слышала плеск воды далеко внизу. Утёс был высоким – метров двенадцать.

– Раз… два… два с половиной… два с четвертью…

Петька оттолкнулся изо всех сил и полетел ногами вперёд. Ему нужно было прыгнуть как можно дальше, чтобы не попасть на камни.

Вытянув шею, Лена прислушалась. Снизу прилетел шум всплеска. Ребята увидели: в облаке пены и пузырьков Петька скрылся под водой. Потом они увидели светлое пятно, которое, извиваясь, маячило, казалось, у самого дна. Когда пузыри унесло, стало видно, что Петька, по-лягушечьи дрыгая ногами, плывёт под водой от берега. Но Лена не видела этого.

– Где он? – спросила она.

– Порядок! – ответил Юрка. – Сейчас вынырнет.

Петька вынырнул метрах в двадцати от берега. Хлопая по воде руками, взбивая пену, он поплыл к острову. Ребята, захватив его одежду, сбежали вниз. Петьку снесло течением, и он еле успел выбраться на самый край острова.

– А вода холодная! – крикнул он издали. – Как зимой!

Лена, которую второпях позабыли на скале, спускалась сама.

– Что же вы её бросили! – сказал Петька, натягивая штаны прямо на мокрые трусы. – Подожди, – крикнул он Лене, – я сейчас!

Петька побежал ей навстречу. Она подала ему руку и что-то сказала. Он ответил. Потом они поговорили ещё немного и спустились вниз.

– А я не знала, что вы ищете страну, я думала: вы просто так, – сказала Лена, продолжая разговор с Петькой. – Где эта страна?

Юрка укоризненно взглянул на Петьку, но промолчал.

– Ну и рассказал! – буркнул Петька, поймав его взгляд. – Ну и что? Я ещё не то расскажу… И тетрадку прочитаю. Может, запретите? Дай тетрадку, Юрка!

– Почему это – ты? Тогда я сам прочитаю! Твоя тетрадь, да?

– Тетрадка общая. Дай сюда!

– Вот! – ответил Юрка, складывая фигу. – Видел? Я её нашёл, а не ты!

Сейчас это был совсем незнакомый Юрка – решительный и грозный, как наседка. Петька понял, что Юрка не уступит, и сдался.

– Лена, – сказал Юрка, доставая тетрадь, – об этом никто даже не знает. Но тебе мы скажем. Только ты никому не рассказывай. Ладно?

– Она не расскажет… – вставил Димка. – Только подружке: два слова на ушко… По секрету – всему свету.

– У меня нет подруги, – просто ответила Лена.

И Димка понял, что слова, которые годятся для всех, не подходят для этой девочки.

– Лена, – сказал Юрка, – мы ещё ничего не нашли. Мы не знаем, где эта страна. Может быть, её здесь и нет. Я тебе лучше прочитаю…

И Юрка стал читать с выражением, как читают по радио. Страница за страницей, снова шли атланты своим путём – от расцвета к гибели. Петька внимательно следил за лицом Лены. Она хмурилась, если Юрка запинался, и Петька начинал ёрзать на месте: ему казалось, что он прочитал бы гораздо лучше. Когда же раб остановился у края скалы, то Лена откинулась назад, словно тоже увидела перед собой пропасть.

Тогда Петька, изнемогая от зависти, вскочил на ноги, схватил обломок камня и изо всей силы треснул им о ствол дерева.

– Чего ты? – спросил Юрка, закрывая тетрадь.

– Ничего… Моё дело…

– А пальмы на что похожи? – спросила Лена.

– Они вроде сосны: листья на макушке, а наверху живут обезьяны, – пояснил Юрка.

– Я уже забыла, какая сосна. Где мы раньше жили, было много ёлок. Если я представляю какое-нибудь дерево, то мне кажется, что это ёлка. У неё шишки красные и зелёные…

– Зелёные – летом, – сказал Петька, – а осенью – коричневые. Тебе уже домой нужно?

– Мне не нужно… Только меня уже давно ждут. Вы меня отвезёте?

– Сейчас отвезу, – заторопился Юрка.

– Вот! – сказал Петька, складывая фигу. – Пойдём, Лена.

– Ты же ездил! А мне тоже погрести хочется!

– Вот!.. – повторил Петька.

И Юрка уступил. В конце концов, не он, а Петька прыгнул со скалы.

Лодка пересекла протоку. Петька высадил Лену на берег.

– Приходите к нам в лагерь, – пригласила она на прощанье. – Вот по этой тропке… Она идёт прямо к лагерю. Придёте?

– Придём, – ответил Петька. Он оттолкнул лодку и уже с реки крикнул: – Обязательно придём! Только все вместе…

– Я и зову всех вместе, а не тебя одного, – засмеялась Лена.

Но Петька уже не слышал её. Он грёб к острову. Вода с шипеньем разбегалась от носа лодки. И так ладно лежали в ладонях рукоятки вёсел, так приятно было ощущать упругое сопротивление воды, что он грёб всё быстрее и быстрее, и лодка, подойдя к берегу, вылетела на него с разгона чуть ли не наполовину.

По-прежнему оставалась неоткрытой страна Атлантида.

Она лежала где-то рядом, на земле, которая раньше была дном моря, а теперь поросла тайгой. Стоит только забраться поглубже в тайгу, и можно найти то, что до сих пор не нашли другие. Не нашли потому, что не искали, или были слишком ленивы, или не умели мечтать.

В двухдневное плавание ребят не отпустили. Даже пригрозили, что совсем запретят всякие путешествия, если они хоть раз не вернутся к вечеру. Они долго уговаривали родителей, но те были неумолимы. Родители тоже не умели мечтать.

И снова плыли ребята по знакомым местам к острову, на котором осталась дырявая палатка. На этот раз они высадились на берег в том месте, где впервые увидели Лену. Тропа с отпечатками маленьких каблуков привела их к поляне. Они осторожно выглянули из кустов.

На дальнем конце поляны стояли две палатки. Рядом с ними – балок[15] на полозьях, прицепленный к трактору. Людей не было. Возле балка сам по себе крутился движок. Сам по себе тянулся из-за палаток дым. Какой-то прибор на треноге равнодушно уставился стеклянным глазом в небо. Во всём чувствовалось спокойствие, бездумье и лень. Лишь работяга-движок трясся и отплёвывался колечками дыма, словно негодовал, что его заставили работать в такую жару.

Ребята не сразу заметили человека, который лежал на поляне возле зелёного ящичка и курил.

Потом с просеки на поляну вышли ещё двое. Они несли большую катушку, с которой сматывался провод, и двигались молча, не оглядываясь, как будто им было всё равно, что сзади них растягивался и ложился на траву провод. Юрка, не любивший простых объяснений, тут же придумал: наверное, они провинились в чём-нибудь и в наказание их заставили таскать по лесу эту катушку – без цели, без смысла; а чтобы они не убежали, конец провода привязали к дереву.

Впрочем, когда двое подошли ближе, стало видно, что они очень устали.

Возле пикета[16], воткнутого в землю, они осторожно поставили круглую коробочку величиной с банку из-под консервов и присоединили к ней провод.

Человек, лежавший возле зелёного ящика, подошёл к ним и сказал что-то. В ответ один из них показал на часы. Человек вернулся к ящику и, сказав несколько слов в телефонную трубку, махнул рукой: «Давай, тяни дальше!» Двое, ступая тем же тяжёлым и размеренным шагом, скрылись в лесу.

Спустя несколько минут через поляну быстро прошла девушка в майке, в брюках, заправленных в сапоги, и скрылась в балке. Увидев её, человек у телефона оживился: теперь он уже не лежал, а, стоя на коленях, горячо доказывал что-то в трубку. Окончив разговор, он подбежал к балку, но сразу вернулся и снова принялся доказывать.

Кажется, затевалось что-то интересное.

Девушка, выскочив из балка, побежала по просеке вдоль линии. Время от времени она наклонялась и осматривала что-то.

Двое рабочих вышли из леса с пустой катушкой. Навстречу им, с другого конца поляны, вышли ещё двое с такой же катушкой. Откуда-то из тайги прибежал парень в брезентовой куртке, нырнул в балок, и тотчас же из балка вышли ещё двое и разошлись по линии в разные стороны. Парень в куртке торопливо зашагал обратно.

Теперь всё пришло в движение. Казалось, над поляной раскручивалась гигантская спираль, захватывая всё бо́льшие участки тайги, будоража людей, заставляя их двигаться быстрее, подчиняя их ритму, в котором давно уже потерялось ворчливое стрекотанье движка. Движок не поспевал за людьми. Спираль раскручивалась, и в центре её теперь был человек с телефоном.

Движение покоряло, захватывало, и ребята, сидевшие на траве в своём убежище, давно уже поднялись на ноги. Им тоже хотелось бежать куда-нибудь, что-то тянуть, что-то делать.

И вдруг всё остановилось. Замолк движок. Ребята с удивлением переглянулись; им казалось нелепым, что напряжение, с которым работали люди, могло кончиться просто так.

Человек у телефона смотрел в сторону балка, у которого собрались теперь почти все рабочие. Из балка высунулась чья-то голова.

– Готово?

Вопрос прозвучал негромко. Но над поляной стояла такая тишина, что можно было расслышать шёпот.

– Готово.

– Давай!

Человек у телефона выпрямился. Затем коротко рубанул воздух ладонью и крикнул:

– Огонь!

Где-то вдали лопнул громадный, туго натянутый барабан. Лёгкий, еле заметный толчок потряс почву. Грохот взрыва раскатился по лесу, и птицы взвились с деревьев вертикально вверх, будто ими выстрелили из рогатки.

Ребята сдвинулись теснее, ожидая, что за первым взрывом последует второй, может быть ещё ближе и оглушительнее.

Но всё было спокойно.

Снова застрекотал движок.

Человек у телефона, закуривая, чиркнул спичкой.

Осмелев, ребята вылезли из кустов и подошли к девушке в майке.

– Где тут Лена? – деловым тоном спросил Петька, второпях забыв поздороваться.

Более догадливый Димка высунул голову из-за его плеча:

– Здрасте!

– Здравствуйте, – засмеялась девушка, – лучше поздно, чем никогда. Сергей Михайлович, – крикнула она, – здесь делегация к Лене!

Из балка вышел человек в серой парусиновой куртке. Волосы у него тоже были серые – пополам с сединой. На круглом лице – большой, удивительно добрый нос, в руке – карандаш и очки.

– Вот так встреча! – сказал он, уставившись на Петькину тельняшку. – Как дела, матрос? Давно мы с тобой не виделись.

И Петька, всегда готовый встопорщиться, как ёрш на крючке, улыбнулся. Он тоже узнал того, кто приехал с первым пароходом и ругал себя «барбосом».

– Ничего дела… – ответил он. – А где Лена?

– Ах Лена… – протянул Сергей Михайлович так, словно раздумывал, стоило ли сообщать ребятам такую тайну. – Лена скоро придёт, она купаться пошла. Будете ждать?

– Подождём, пожалуй, – ответил за всех Петька.

– Ждите. А я пойду дело докончу. Потом потолкуем; нужно проверить, что вы за люди. Ладно?

Сергей Михайлович вошёл в палатку, и сейчас же оттуда вылетели и шлёпнулись на траву три складных стула.

– Садитесь, мальчики, – пригласила девушка.

Ребята из вежливости посидели немного на стульях, но потом встали.

– Правильно, – засмеялась девушка, – я их тоже не люблю. На траве лучше. Вы из Усть-Каменска, мальчики?

– Ага.

– Лена про вас рассказывала. Кто из вас Петька?

– Я… А что?

– Ничего. Про тебя тоже рассказывала.

– Правда, что вы нефть ищете? – спросил Димка.

– Правда. Только не нефть, а нефтеносные пласты. Там может и не быть нефти.

– Понятно, – сказал Юрка. – А зачем искать, если там ничего нет?

– Мы не всегда можем точно определить, есть ли в этом месте нефть, но по тому, как залегают пласты под землёй, можно узнать, где она может быть, а где её наверняка нет. Потом геологи пробурят скважину и узнают точно.

– А вы разве не геологи?

– Мы геофизики. Как бы вам объяснить…

– Чего тут объяснять, Тоня! – крикнул Сергей Михайлович из палатки. – «Гео» – «земля», «физика» – «природа». Ходим по земле, видим под землёй. Спим тоже на земле. Всё ясно.

– Почти так… – улыбнулась Тоня. – Но в нашем ведении не только земля, а и небо, и океаны, и землетрясения…

– Бывают такие землетрясения, – сказал Юрка, – что проваливаются целые города, даже страны. Бывают?

– Страны – не знаю, не слыхала. Да и города не проваливаются, а разрушаются. Может ещё затопить, если город на берегу моря…

Ребята переглянулись.

– Вы долго будете искать нефть? – спросил Димка.

– До весны, – сказала Тоня.

– Всю жизнь! – сказал Сергей Михайлович, выходя из палатки. – И другим ещё останется. Вы не представляете, хлопцы, как мало мы знаем о том, что делается у нас под ногами. В небо летят ракеты… Телескопы направляются на звёзды, до которых свет идёт тысячи лет… Даже самолёты и те поднимаются на двадцать километров. Человечество стремится вверх! А по земле мы ползаем, как мухи по глобусу. Самая глубокая шахта – несколько километров. На такую же глубину опустился человек под воду. Это ничтожно! До Марса шестьдесят миллионов километров, но я уверен, что на Марсе человек будет раньше, чем опустится на шестьдесят километров под землю.

– Самолёты тоже нужны, – возразил Петька. – Особенно реактивные.

– Конечно, – засмеялся Сергей Михайлович, – разве я говорю, что не нужны? Ты ведь, наверное, лётчиком будешь?

Петька вздохнул.

– А мне, хлопцы, хочется… только вы не поверите… Мне хочется топнуть ногой изо всей силы и, как в сказке, провалиться под землю – не очень глубоко – километров на сто.

– Не очень… – подтвердил Димка. Ребята рассмеялись.

– Да! На сто! Но только чтобы обязательно вернуться обратно. Иначе нет смысла. Я должен рассказать, что там внутри. Ведь никто толком не знает этого…

– А правда, что внутри земли, в самом центре – шар из чистого золота? – спросил Димка. – Говорят, только оно расплавленное…

– Золото – ерунда, – отмахнулся Сергей Михайлович.

Плеск воды заставил ребят обернуться. По ручью, шлёпая босыми ногами, брела Лена.

– Ленушка, иди сюда, к тебе гости пришли.

Очень хорошо и ласково сказал Сергей Михайлович это «Ленушка».

– Никто так не умеет находить необыкновенные вещи, как Ленушка, – сказал Сергей Михайлович, беря девочку под руку. – Она прирождённый следопыт. Вверх по ручью они вместе с Тоней нашли ванну, выдолбленную в камне. Там вполне тёплая вода и можно купаться. Кроме того, она всегда знает, где мои очки.

– А где ваши очки? – смеясь, спросила Лена.

– А правда, где? – Сергей Михайлович похлопал свободной рукой по карманам куртки. – Наверное, в палатке.

Очки он держал в другой руке. Дужкой они упирались Лене в бок. Она потянула за дужку.

– Так и знал!

Сергей Михайлович выглядел очень рассерженным. Лена смеялась.

Ребята так и не поняли: игра это или на самом деле Сергей Михайлович всегда терял очки. Но они видели, как покорно нагнулся Сергей Михайлович, когда Лена потянулась надеть ему очки, и поняли, что он добрый и любит Лену.

– Папа скоро придёт? – спросила Лена.

– Наверное, завтра, Ленушка. А мы тут с ребятами разговорились… Они золотом интересуются.

– Расскажите им про цунами, дядя Серёжа.

И Сергей Михайлович рассказал о цунами – волне, которая приходит из океана и смывает целые города. Эту волну, которая возникает при землетрясениях под водой, почти незаметно вдали от суши. Но она способна пересечь океан. Когда волна подходит к берегу и попадает на мелководье, она вырастает до сорока метров в вышину. Она смывает на своём пути всё… И если берег пологий, вода забирается далеко на сушу – бешеный поток, под его ударами рушатся самые крепкие постройки. Отступая, вода уносит людей и обломки в океан.

– А потом находят эти города? – спросил Юрка.

– Конечно, – сказал Сергей Михайлович. – Только не города, а то, что от них осталось. Города приходится строить заново.

– Главное – найти… – туманно сказал Димка.

– Чего их искать! – удивился Сергей Михайлович. – Они на карте есть.

– А которых на карте нет?.. – допытывался Димка.

– Раз на карте нет – значит вообще нет.

– Дядя Серёжа, – сказала Лена, – я вас всё хотела спросить: в Одессе бывает цунами?

– Нет, Ленушка, – мягко ответил Сергей Михайлович, – в закрытых морях не бывает цунами. Чёрное море – закрытое.

Из тайги донёсся треск сучьев. Трое мужчин, заросших, облепленных пухом, вышли на поляну.

– Чёртова паутина! – сказал один. – По всему лесу летает. Здравствуйте, товарищ начальник.

– Здравствуй, Лёша. Как дела?

Лёша махнул рукой с таким видом, будто дела – хуже некуда.

– Участок закончили…

– Молодцы! А что ты такой сердитый?

– Да паутина же! Пока шли, все глаза позалепило.

Лёша снял шапку, сосульками рассыпались густые волосы. Из-под бровей блеснули глаза – совсем молодые. Он выглядел очень солидно со своей бородой, но лет ему было не больше тридцати.

– Будем лагерь переносить? – спросил он.

– Дня через три. А где Строганова потеряли?

– Там он, со всем барахлом остался, – ответил Лёша и повторил громче: – Слышишь, Лена, батька твой имущество караулит. Тебе привет прислал.

Пока, сняв куртки, пришедшие плескались у ручья, Сергей Михайлович снова подошёл к ребятам.

– Ну, Ленушка, скоро будешь прощаться со своими приятелями. Через три дня перебираемся на новое место.

– Вы далеко уходите? – спросил Петька.

– Километров на пятнадцать.

– Вы придёте к нам? – спросила Лена.

– Не знаю… – покачал головой Петька. – Если бы дня на два-три… За один день не успеть. Мы лучше завтра зайдём. Можно? – Он взглянул на Сергея Михайловича.

– Можно. Обязательно можно. А пока давайте закусим. Как там у тебя, Антонина?

– Кипит, – отозвалась Тоня.

На маленьком столике у палатки в алюминиевых чашках дымился борщ. В котле лениво булькала картошка с тушёнкой. Поели и борща, и картошки.

– Вот как мы живём, – приговаривал Сергей Михайлович. – И первое, и второе…

– А бывает – ни первого, ни второго, – откликнулся Лёша. – Аж кишки в животе громыхают, как пустая посуда.

– Бывает, – согласился Сергей Михайлович. – Вот, хлопцы, жалко, что уходим, мы бы из них, – он кивнул на ребят, – геофизиков сделали. Есть у них в лицах что-то бродяжье. Только они, кажется, в лётчики собираются… А уж если на земле что-нибудь открывать, то не меньше, чем алмазы или золото, так? А ведь золото, хлопцы, это металл прошлого.

– Никакого золота нам не нужно, – заявил Петька.

А Юрка добавил:

– Главное – чтобы была романтика.

Сергей Михайлович внимательно посмотрел на него.

– Да, это главное, – сказал он, помолчав, и спросил негромко: – Лёша, как ты думаешь, есть у нас романтика?

– Я этой романтики сегодня полные сапоги набрал, – засмеялся Лёша. – Иду, а там, понимаешь, промоина… Ну я и влез чуть не по уши.

– Такой-то романтики везде достаточно, – улыбнулся Сергей Михайлович. – А я думаю: романтики нет.

– Как нет! – изумилась Тоня.

– А так… Есть люди – разные: мечтатели, мужественные, добрые… Есть нытики, трусливые, просто слабые. И разные люди по-разному видят одно и то же. Помню, ещё студентом, я видел кота, которого привезли на дачу. У него были изумлённые, по-человечески изумлённые глаза. До этого он жил в комнате. А здесь всё было большое и светлое… Небо, и солнце, и пушистые деревья… Новые звуки. Необычные запахи. И конечно, если кошки умеют думать, он думал тогда, что это страшно интересно – жить на свете. А потом привык. Через неделю кот уже бегал воровать к соседям в погреб и не оглядывался по сторонам. Бывают и люди, которые очень быстро привыкают к тому, что видят вокруг себя. И только тот, кто всю жизнь смотрит на мир так, будто увидел его впервые, кто никогда и ни к чему не остаётся равнодушным, тот каждый день открывает новое и удивительное. Для него романтика всюду, потому что он сам романтик.

– Что же, по-вашему, выходит? – спросил Лёша. – Где человек ни работает, какая у него профессия – это не важно? Важно, какой он сам.

– В общем – да.

Лёша улыбнулся и подмигнул ребятам.

– Сергей Михайлыч, – нараспев сказал он. – Уважаемый товарищ начальник… Короче, так: ведь бывают специальности, ну, скажем, героические. Вроде лётчиков или сапёров. Не за тот рычажок дёрнул и – крышка. А бывают обыкновенные, вроде нашей. Есть разница?

– Уволю я тебя, Лёша, за такие слова, – пригрозил Сергей Михайлович.

– Да нет, без смеха… Вы отвечайте.

– Что нам спорить? Давай лучше у хлопцев спросим. Нравится тебе наша специальность? – обратился Сергей Михайлович к Юрке.

– Конечно нравится, – сказал Юрка. – У вас совсем другое дело… Как раз у лётчиков обыкновенная, а у вас – нет. Я же знаю: у меня самого отец лётчик. Для него летать – ерунда. Он по восемь часов летает.

– Понятно, понятно, – поддакнул Сергей Михайлович. – И в туман летать не любит?

– Не любит. Но летает, если нужно.

– И сильного ветра не любит?

– Да…

– И садиться на полянки вместо аэродрома ему совсем не нравится?

– Не нравится, – подтвердил Юрка, не понимая, куда клонится разговор.

– А садится?

– Конечно. Но ведь это же так… работа.

Петька, который уже давно елозил по траве, вскочил на ноги.

– Работа, работа! – крикнул он. – А реактивные!.. Быстрее звука! Тоже – работа?

– Про реактивные я не говорю, я про обыкновенные.

– А хоть и обыкновенные! Полетай на морозе в открытой кабине!

– Да чего ты мне рассказываешь! – возмутился Юрка. – Получше тебя знаю.

– А знаешь, так молчи!

– Не замолчу.

– Нет, замолчишь!

Петька сделал шаг к Юрке. Юрка выставил вперёд плечо.

– Бей его! – развеселился Лёша. – Если так не переспорить – бей по зубам. Сразу поймёт. Кулак всё объяснит.

Вид у спорщиков был грозный. Чересчур грозный, чтобы можно было не смеяться. Вслед за Лёшей рассмеялись и все остальные.

Петька и Юрка снова уселись на траву, потому что драться, когда все смеются, не имеет смысла.

– Странное дело, – сказал Сергей Михайлович. – Одному не нравится летать в туман, а он летает. Другой считает свою специальность обыкновенной, но не вылезает из тайги шестой год. Третий говорит, что летать – ерунда, а четвёртый готов защищать лётчиков… кулаками. Спросим пятого. Ты как думаешь, Лена?

– А я… – не сразу ответила Лена. – Я сама не знаю… Я бы пошла работать всё равно куда… – Она не договорила и ушла в палатку.

– Вот и выходит, что я барбос… – растерянно сказал Сергей Михайлович. – Какая глупость! – Он встал и тоже направился в палатку.

Так окончился спор о профессиях и о романтике, которая то ли есть, то ли нет, но которую все почему-то ищут за тридевять земель.

Когда ребята прощались, Сергей Михайлович сказал Юрке:

– Спорили, спорили, и выходит – зря? Так и не решили, какая профессия интересней… Верно, Юра?

Юрка взглянул на Сергея Михайловича, вздохнул и сказал:

– Знаете, Сергей Михайлович… Только вы не обижайтесь. Вы хитрый. – И побежал вдогонку за ребятами.