Александр Накул

2

Тем временем по тихим улочкам трёх колоний продолжали ползать мрачные слухи. Никто не мог понять, с чего вдруг пришла беда.

Жили как жили, пережёвывали слухи из далёких столиц и были уверены, что большевики урок усвоили, будут засылать шпионов и диверсантов, но атаковать солдатами не рискнут. Но тут внезапно на Вторые Польские Республики напали немцы, с которыми ещё вчера были в союзниках.

Сперва казалось, что армия устоит. Немцев сдерживали где-то на западе, правительство обещало бомбить Берлин и в ближайшее время перейти границу… Но потом раз – и эти же самые немцы появились здесь же, на городских улицах. А польский гарнизон, который так сверкал на балах и парадах, загнали сначала в крепость, а потом куда-то за мост, в Тересполь, где они и сгинули.

Администрация в стране была теперь оккупационная, польского не знала и не понимала местных дел. Чиновники из колонии Нарутовича тоже мало что понимали. Единственное, что знал каждый, – его сосед тоже продолжает состоять на службе и выполнять обязанности, как при старом режиме. Власть пришла новая, но город стоит на прежнем месте, и кто-то должен заведовать всеми делами.

И каждый понимал, что всё это ненадолго. Что если рано или поздно начнётся чистка? А куда податься, если вдруг тебя вычислят? Это совершенно непонятно никому из жителей колонии Нарутовича.

От родственников с запада не было ни слуху ни духу. И удивляться тут нечему. С тех пор как война началась, почта ходит через пень-колоду, а гражданские телефонные провода перерезаны с того дня, как эти недоумки отступали из крепости. Связь голосом теперь только у немцев, но они чужих не пускают…

Генеральша Крашевская жевала губами, просматривала старые письма и делала вид, что она просто бездетная богатая старуха, которой ни до чего нет дела. Её деньги были в сохранности. Но утрата влияния испугала и её. Это было особенно заметно по тому, как часто она теперь репетировала свои похороны. 3

Очередная репетиция похорон выпала на влажный, но ещё по-летнему тёплый сентябрьский день. Из открытых окон кухни валил ароматный дым и доносилось ворчание шляхетного повара Алеся Бзур-Верещаки. А перед домами уже ожидал катафалк, запряжённый на старинный манер вороной лошадкой. Кучер в таком же чёрном и лоснящемся цилиндре прохаживался рядом. У кучера был такой серьёзный вид, словно это он тут хозяин и это его сейчас повезут хоронить.

Слуги расступились, пропуская похоронную команду. Дюжие помощники топали в особняк, оставляя пахучие следы на чёрно-белой шахматной плитке пола. Хозяйка уже в открытом гробу, сложила руки на груди и прикрыла глаза.

Бзур-Верещака высунулся в окно и, пока голубцы томятся, начинал давать советы. Помощники, даже не прислушиваясь, выносят гроб и водружают его в кузов. Украшенные фигурной ковкой борта катафалка удивительно гармонировали с таким же стилем ковки на ближайших оградах.

Пока помощники возвращаются за крышкой, которая всё равно не понадобится, на похоронный экипаж забираются горничная, долговязый кузен Андрусь и сама Целестина.

Всё, все расселись. Можно трогаться! Горничная Ивонка достала белоснежный платочек и начала вытирать под правым глазом.

Бзур-Верещака оставался за старшего. Он в доме не только повар, а ещё и за дворецкого. Потомку литвинских рыцарей приказано проследить, чтобы, пока все хоронят, бедные гимназисты и наглые бродяги не нагрянули в дом, почуяв дармовую поминальную трапезу.

А катафалк уже миновал Госбанк и оказался на площади перед Управой Воеводства. К костёлу не поворачивали – ксёндз Фабиан, при всём уважении к пани генеральше, попросил не привозить ему больше фальшивых покойников.

Так что погребальный поезд должен повернуть в другую сторону и двинуться по грунтовке вдоль железной дороги. Возле гимназии имени Траугутта, где учится Целестина, они делали поворот и дальше ехали уже по мощёной дороге – до самого католического кладбища. Того самого, большого и престижного, что напротив нарядных особнячков еврейской Колонии Варбурга.

Там карета останавливалась перед запертыми воротами. Уже привыкший к этим визитам сторож выходил к ним, снимал картуз, но не открывал кованых створок, а только крестился.

Катафалк как ни в чём не бывало разворачивался и вёз генеральшу обратно. Весь этот путь Крашевская проводила в гробу, не шевелясь, с серьёзным бледным лицом и в парадном траурном платье. Так что случайный прохожий наверняка решил бы, что она и вправду мёртвая.

Наконец, её гроб вносили в столовую и ставили на пол. Пани генеральша чинно поднималась, одёргивала юбку, садилась к столу и начинала с аппетитом есть кутью из пшеничных зёрен, мака, орехов и мёда.

А Бзур-Верещака объяснял ошалевшей похоронной команде, что кутья – это уникальное блюдо, его готовят на поминки только в Кресах Всходних. Потому что это не католическое кушанье, а православное и пришло из Греции. Уже много позже, когда многие из местной шляхты отошли от раскола и сделались добрыми католиками, кутью стали есть и на поминках Церкви Вселенской и Католической…

Целестина тоже с удовольствием уплетала кутью и размышляла, как сделать так, чтобы есть её почаще. Кутья была настолько вкусная, что её не могли испортить даже эти утомительно подробные лекции.

Вот бы умер кто-нибудь из чиновных стариков, важных и бесполезных, которые приходили порой к бабушке решать свои унылые вопросы! Всё равно при немцах они ничего уже не решают. А так – хоть кутьи на похоронах поедим.

Например, вот эти вот охламоны из похоронной команды – они пусть и из местных свинопасов и выглядят в своих костюмах не лучше, чем деревенское пугало, – а всё равно едят кутью каждый день. Потому что прошла пусть короткая, но война и хоронили в городе много…

Однако уже ближе к ужину искушение погребальным столом проходило. Бзур-Верещака обязательно стряпал что-то настолько вкусное, что Целестина даже забывала про кутью – и не вспоминала до следующих похорон. На таких харчах она была готова жить вечно, как тибетские монахи из французских романов.

…Но в этот раз случилась заминка. Катафалк, как положено, добрался до здания банка – и остановился.

Дальше прохода не было. По улице Люблинской Унии, мимо Народного Банка и Управления Воеводством, маршировали солдаты.

4

Немецкие солдаты были как на картинках – в новенькой форме и сверкающих чёрных касках. Каски похожи на только что вымытые виноградины. Их было так много, что становилось не по себе. Целестина, конечно, не раз видела немецких солдат в городе, но они до сих пор казались ей жуткими чужаками.

За солдатами по шестиугольным плиткам мостовой катились лёгкие танкетки. Среди танкеток были заметны и польские – захваченные в крепости, с торопливо нарисованными чёрными крестами.

А на другой стороне улицы, где, как и прежде, стояли одноэтажные деревянные домики, уже собрались местные жители. Это был тот самый простой народ, который вышел из деревень, чтобы работать на городских фабриках, – в неказистых чёрных костюмах из магазина готового платья, белых кепках и лубяных лаптях вместо сандалий. На лицах отражалась странная смесь из удивления, надежды и отчаянья.

Редкие полицейские пытались оттеснить людей обратно в палисадники. Народу пришло много, как на демонстрацию. Похоже, в городе знали, что здесь происходит, и успели разобраться в этом событии куда лучше, чем те, кто жил в особняке генеральши Крашевской.

– А по какому поводу шествие? – нахмурилась Целестина. Она оглянулась в сторону Андруся, но двоюродный братец хранил молчание.

– Сегодня День святого Фоки, – проявила осведомлённость горничная Ивонка. – А ещё – память целиком умученного Фиваидского легиона.

– Что-то эти солдаты не похожи на Фиваидский легион, – заметила Целестина.

Пока бабушка лежит в гробу, Целестина могла едко шутить за двоих. И это у неё неплохо получалось.

– Они, эти немцы, новое государство строят, – предположила Ивонка. – Может, у них там новые праздники? Или новые мученики?

– А кто это на мосту? – спросила Целестина, повернувшись в сторону железной дороги. Железная дорога находилась севернее, так что было отлично видно, что там стоят другие солдаты, в совсем незнакомой форме. Несмотря на летнее время, они были в шинелях, а на голове пилотки. – Может, жандармерия?

– Красные это, – с чувством произнёс кучер и почесал затылок под цилиндром.

– Это что за армия такая? Пожарные?

– Русская это армия. Большевики. Вернулись, через двадцать-то лет! – и пожилой кучер катафалка тяжко вздохнул, вспоминая что-то своё, ещё из тех времён, когда Целестина даже не родилась.

– А почему они не стреляют? – не отставала девушка. – Я слышала, что русские – враги немцам.

– Сейчас никто не знает, кому он враг. Но немцы с ними воевать пока не хотят. Сама видишь – на Тересполь уходят.

– Что за трусость!

– Трусы эти немцы или нет, а Вторую Речь Посполиту съели. И не подавились.

Кучер был, сразу видно, человек законопослушный. Он даже называл Вторую Польскую Республику её официальным именем. Целестина с невольным уважением посмотрела на круглое лицо кучера, покрытое сетью тоненьких, как паутинки, морщин.

– Вы так много знаете! – сказала она.

– Когда хоронишь мёртвых, обязательно узнаешь что-то и про живых, – кучер вздохнул. – Я же не только репетирую, у меня и настоящие покойники есть. У нас ещё не все офицеры из крепости похоронены… А строем русским и немцам сейчас нарочно ходить приходится. Под Лембергом, знаю, никакого строя не было. Встретились там позавчера две армии: немцы и русские – и сразу забыли, что им офицеры приказывали, а вспомнили, что в газетах читали. Ну солдатики и начали друг в друга стрелять. Сперва из винтовок, потом артиллерией, а бронепоезд «Храбрец» всю эту заваруху из пулемётов поливает.

Офицеры еле-еле сумели солдат остановить, объяснили, что их армии пока ещё не воюют. Только так и дошло до генералов, что солдат распускать нельзя и что, если приходится оставлять город без боя, передавать его надо строем и по порядку. Пока солдат в строю – он всегда на виду, а отпусти его – сразу станет хуже разбойника.

Целестина почувствовала, как в груди набухает горький комок обиды. Не то чтобы она болела за немецких или русских в этой войне. Даже вроде бы родные польские солдаты не вызывали у неё сердечного трепета. Слишком уж быстро капитулировали. Но ей было обидно, что такой большой и замечательный город Брест-над-Бугом ценят настолько мало, что кидают его туда-сюда, словно зачерствевшую булочку в столовой гимназии.

А двоюродный братец по-прежнему молчал… Чтобы отвлечься, Целестина снова принялась изучать советских солдат. Она видела их раньше только на карикатурах – и теперь хотела рассмотреть получше.

Они всё прибывали и прибывали, все с восточной стороны, где вокзал. Всё новые и новые выходили к открытому участку возле городского сада. На улицу Мицкевича, по которой должен был идти бабушкин катафалк, уже и не выбраться. Получается, шансов на удачную репетицию похорон не было с самого начала.

Дорога вдоль рельсов грунтовая. А солдат невероятно много, так что пыль стояла стеной, и было непросто разглядеть даже лица.

«Но ведь мы когда-то большевиков разгромили, – подумала Целестина. – А теперь перед ними даже немцы отступают. Интересно, какая магия так усилила этих русских?»

В гимназии ей что-то рассказывали про чудо на Висле. Целестина не смогла вспомнить подробностей и решила для себя, что на этот раз чуда просто не произошло. А ещё она вспомнила из гимназии, что «наказывал Суворов: без пушек не ходить на ляхов – знал ваш норов!» Значит, русские притащат и пушки. Интересно, из этих пушек будут стрелять по гимназии?

Местные жители тоже смотрели на советских солдат и уже приветственно махали руками. Похоже, они что-то знали. Или на что-то надеялись.

Тем временем поток немецких солдат иссякал. Колонна, что тянулась мимо поворота на Мицкевича, была последней. Целестина выскочила из кареты, заглянула за поворот и увидела, что на перекрёстке с Шоссейной, где садик с астрами и георгинами, мотоциклисты поворачивают на запад, в сторону крепости.

Перед Воеводством возвышался спешно сколоченный деревянный помост – совсем низкий, не выше ящика из-под мыла. И даже там, среди безукоризненных немецких мундиров, – несколько русских шинелей. Целестина заметила, что покрой у шинелей странный, на плечах нет погон, а лица у русских кислые, словно каждый слопал целиком по лимону.

Интересно, что им не нравится? Конкуренты уходят, оставили им целый город. Население радуется. А что до ворчания в колонии имени Нарутовича – сколько бы ни ворчали чиновники на начальство, а циркуляры выполнять будут.

Тем временем русские уже начали строиться. А немецкие офицеры торопливо сбегали с постамента, рассаживались по сверкающим чёрным автомобилям – и вот они уже покатили вслед за солдатами.

Теперь настала очередь Ивонки высказать мнение:

– Форма у русских бедняцкая, – заметила она. – Как мужики одеты, офицера от денщика не отличаешь. Разве такую армию зауважают? Вот у наших панов офицеров форма была что надо. Да и у немцев ничего – им, я читала в газете, все мундиры итальянцы шьют. И пыльные эти русские все какие-то, грязные.

Лицо молодой горничной было исполнено того презрения, какое бывает у гимназисток, когда они пришли в оперу за чужой счёт.

– После марш-броска любой грязным станет, – прокомментировал кучер и закурил папироску, разглядывая передовую колонну. – Это ваши паны-офицеры крепости сдают, чтоб не запачкаться.

Колонна по четверо шла по проезжей части – а рядом, по тротуару, семенили люди в широких фуражках. Они размахивали руками, словно варшавские регулировщики, пытаясь отогнать толпу.

– Родненькие, чего ж вы там… – причитала по-русски не в меру бойкая старушка и тянула к солдатам иссохшие руки.

– Бабушка, отойдите, – сказал ей такой офицер в фуражке. – Нельзя ближе.

– Почему ж нельзя?

– А вдруг кто-то гранату кинет? Нельзя, нельзя мешать прохождению, – и мягко потащил старушку обратно к избам…

Последняя надежда проскочить с катафалком рассеялась. Солдаты уже шли мимо – и правда очень усталые, в разводах жёсткой дорожной пыли. Зато теперь их можно было хорошенько рассмотреть.

Насколько Целестина могла убедиться, в этих типовых крестьянских лицах не было ничего азиатского, что так любили подчёркивать карикатуристы. Совсем напротив – это были те самые круглые, всегда немного озабоченные лица с носом картошкой, какие она сотни раз видела и в городе, и в родной Малой Польше. Было видно, что они порядком устали и готовы устроить что угодно – парад, бойню, штурм неприступной крепости, – лишь бы их поскорее отпустили на отдых.

Находиться рядом было боязно. Целестина забралась обратно в карету. Почему-то казалось, что там – безопасней.

Уже другой человек в фуражке подбежал к ним – и тут же начал раздавать распоряжения.

– Что у вас здесь? – крикнул он не столько кучеру, сколько лошади. – Похороны? Разворачивайтесь, похороны потом. Видите – торжественное прохождение…

Целестина понимала русскую речь, но всё равно почувствовала себя не в своей тарелке. В особняке Крашевских говорили только на польском языке. А тех, кто заносил с улицы местную балачку с её украинскими словечками или, что ещё жутче, гродненский говор с его дзеканьем-цеканьем, оставляли без сладкого.

– Пан офицер не будет мне приказывать! – внезапно прогремело над головой. – Когда хочу, тогда и умру! Когда прикажу, тогда и похоронят!

Целестина обернулась. И чем больше она поворачивалась, тем больше растекался по телу холод страха, потому что она и так знала, что увидит.

Старая Анна Констанция сидела в гробу, впившись руками в вызолоченные борта. На фоне чёрного бархата траурного платья её лицо казалось особенно белым, словно маска из мрамора, а сузившиеся до чёрных щёлок глаза метали такие же чёрные молнии. Старую генеральшу трясло от бешенства, а широкие рукава были похожи на крылья летучей мыши.

Офицер поднял взгляд, увидел, как ожившая и разъярённая покойница встаёт из гроба и готовится на него прыгнуть, – и ничего не ответил, а только обмяк на землю, теряя сознание. Его фуражка покатилась на мостовую, прямо под колёса первого танка.

Он и оказался тем самым единственным офицером, пострадавшим 22 сентября 1939 года, когда в Брест вступила Красная Армия.

И это происшествие до сих пор смущает отечественных историков.

2. Из Красной Земли 1

Целестина так и не узнала, кем ей приходился долговязый, с молочно-белыми волосами, Андрусь Крашевский. Был он прямым потомком пани генеральши или тоже двоюродным – но явно пошёл не в бабушку Анну Констанцию. Смотрел на мир слишком серьёзно и ничего не понимал.

Андрусю оставался месяц до восемнадцати лет. Этой весной он окончил гимназию. А теперь сидел над кутьёй таким грустным, словно его только что вытащили из грязи, и никак не мог прожевать первую ложку.

Андрусь не мог терпеть того факта, что не успел попасть под призыв. И уже не попадёт – война закончилась.

– Ты хотел быть в крепости, вместе с призывниками? – сурово спросила ожившая пани генеральша. – Чтобы тебя поймали, как зайца?

– Я мог бы сделать хоть что-то!

– Что ты бы сделал? Тебе бы даже оружия никто не дал.

– Я бы нашёл себе дело, – процедил Андрусь.

– Ещё найдёшь.

– Война закончилась! Мы проиграли.

– Мы сидим дома и едим вкусно, – заметила старая генеральша. – Значит, не всё пока проиграли.

– Но война закончилась.

– Одна война закончилась – ещё одна будет.

– Когда? Через сто лет?

– Думаю, ближе к зиме, – пани генеральша посмотрела в окно так хмуро, словно ожидала там увидеть эту несчастливую зиму. – Когда реки встанут и грязь на дорогах замёрзнет. Или летом, когда всё высохнет… Я думаю, всё-таки летом.

– Но кто с кем воевать будет? – не унимался Андрусь. – Мы уже и так всё проиграли! Хуже, чем в Потоп! Некому воевать!

– Известно, кто, – парировала старая Крашевская. – Воевать будут немцы с русскими. К этому всё и шло.

Андрусь так и замер с ложкой в руке.

– Но они же теперь… союзники, – произнёс он.

– Не союзники, – сурово ответила генеральша. – У них сейчас общий враг. Это другое. И учти – теперь, когда наша армия кончилась, врага у них больше нет.

– И зачем им ссориться?

– Потому к этому они шли, – всё с тем же суровым спокойствием произнесла генеральша. – И им уже некуда сворачивать.

– Но за что же им воевать?

– Вот за это, – ответила пани Крашевская и обвела костлявой рукой комнату. А потом добавила, как для непонятливых: – За эту крепость и за этот город.

– Но немцы же сами его отдали!

– Сегодня отдали, а завтра опять заберут.

Они, как всегда, обедали в просторной столовой на первом этаже особняка. Шкафчики из красного дерева начищены настолько тщательно, что, когда за столом подносили ко рту серебряную ложку, можно видеть, как по лакированной глади красного дерева поднимается отражение, похожее на крошечную серебряную звёздочку.

А вот высокие, от пола до потолка, окна были заперты, несмотря на тёплую погоду. Хозяйка не хотела, чтобы в столовую летела пыль от марширующих почти по соседству советских солдат.

Покончив с кутьёй, хозяйка повернулась к воспитаннице.

– Зайдёшь ко мне после обеда.

– Да, конечно, – Целестина вдруг ощутила, что ей стало трудно глотать.

Это от волнения.

Зная характер пани генеральши, никогда не угадаешь, что тебя ждёт, когда приглашают лично встретиться. Будет это подарок, сюрприз, нагоняй – или всё это вместе и сразу…

После обеда Андрусь поднялся в свою комнату, и в доме воцарилась неожиданная тишина. Было очень боязно идти к кабинету, постучаться – и всё-таки войти через дубовую дверь с небольшим стилизованным окошком-розой из матового стекла.

Кабинет генеральши напоминал скорее лабораторию. Возле двери был небольшой секретер из чёрной сосны, всегда открытый и заваленный счетами и бумажками. Отсюда генеральша управляла финансами.

Вдоль стен, в стеклянных шкафах – книги, огромные и старинные, с готической вязью на титульном листе. Иногда на кожаных переплётах можно было найти даже след от цепочки – значит, раньше эта книга была прикована к одной из полок в монастырской библиотеке.

В других шкафах – химическое оборудование, тоже очень старинное. Даже в гимназии оно новее. Колбы, склянки, диковинный перегонный куб, похожий на диафрагму фотоаппарата, аптекарские весы, песочные часы, настолько огромные и тяжёлые, что ими можно убить человека. Такого разнообразия она не видела даже в кабинете химии родной гимназии.

Колоссальный дубовый стол возле окна тоже завален книгами и бумагами. Но это были совсем другие книги и бумаги – старинные, пожелтевшие, иногда на пергаменте. Даже приближаться к этому столу запрещалось.

Старая Анна Констанция сидела сбоку от стола, в особом кресле, куда всегда пересаживалась, чтобы передохнуть. У неё в руках был пожелтевший от времени лист бумаги. Анна Констанция, нахмурившись, читала его через очки, едва шевеля сухими губами.

Напротив неё – огромный ящик, только что с почты, даже с квитанцией на боку.

– Цеся, прошу, вскрой эту дурницу. У меня нет сил ломик искать.

Целестина быстро отыскала ломик и взялась за крышку.

От ящика едва ощутимо пахло сургучом. Но ей пришла мысль, что в таком громадном ящике можно спрятать даже тело. Если сложить ноги к шее и хорошенько утрамбовать…

Наконец, крышка отошла. И Целестина увидела, что там, внутри, на подушке из мягкого сена.

Это был огромный, почти в половину человеческого роста, кальян. По-настоящему мастерская работа!

Серебряное блюдце в форме лотоса насажено на бронзовую шахту. Под ней – колба в форме идеального хрустального шара. А стоит вся эта конструкция на четырёх эбонитово-чёрных, словно бы кошачьих, лапах.

Слишком изысканный для простого человека и слишком загадочный для власть имущего, такой кальян был бы уместен только в лаборатории мудреца-алхимика – если в теперешних Персии и Турции ещё сохранились алхимики и мудрецы.

– Хорошо. Поставь его рядом, я сама заправлю.

Целестина поднимала кальян очень бережно – нехорошо, если эта конструкция развалится прямо в руках. Но тот оказался на удивление крепким и устойчивым. Такую штуку при желании можно использовать как оружие.

Пани генеральша спрятала лист в папку – так быстро, что Целестина не успела даже увидеть, буквы какого языка на нём написаны. Потом она вдруг сорвалась с места и начала рыться в соломе, которая осталась на дне ящика. И выпрямилась с небольшой плоской бутылкой в руке. В таких бутылках продают коньяк.

Целестина готова была присягнуть на Библии, что, когда она доставала кальян, никаких бутылочек в сене не было.

– Отнеси это раввину Соловейчику, – приказала генеральша, – он в синагоге сегодня. Думаю, до вечера успеешь.

Целестина кивнула и взяла бутылочку. От дымчатого стекла веяло холодом, а что за жидкость внутри – не разглядеть.

Она была уже на пороге, когда за спиной вдруг послышалось:

– Подожди.

Целестина замерла и обернулась.

– Пусть юная пани не думает, что я её за служанку держу, – сказала генеральша. – Но бывают дела, которые можно доверить только родственникам. Как сказал один серб, даже порченая кровь – не водица.

2

Целестина решила переодеться в свою гимназическую форму. Не стоит разгуливать по городу в траурном платье, особенно если траур, как все знали, был ненастоящим. Конечно, она сначала хотела выбрать одно из платьев, но остановилась на пусть плохой, но униформе.

В городе опять новая власть, опять будут задерживать всех подозрительных. А гимназистки подозрительными не бывают. Просто ещё одна девушка из смешанной гимназии имени Траугутта или женской, которая в соседнем квартале, решила завернуть в турецкую пекарню Рашкиса на улице Мицкевича за константинопольским хлебом.

Но на улице Мицкевича всё было как и раньше, словно никто и не захватывал город. В жёлтом, с синими куполами православном соборе святого Николая заговорили колокола.

На углу стоял красноармеец – настолько обычный, что Целестина заметила его только сейчас, – и читал оставшийся от немцев плакат, набранный кириллическими буквами. Услышав колокола, он торопливо огляделся, словно опасался, что его заметят. И только потом боязливо перекрестился на собор, куда уже стекались прихожане.

Целестина знала, что среди горожан сравнительно немного людей русской веры – намного меньше, чем католиков и евреев. А вот деревни вокруг города сплошь православные. Поэтому ей всегда было немного боязно ходить мимо собора – в его византийской лепнине и синих луковицах, украшенных золотыми звёздочками, было что-то неуловимо неправильное и еретическое. Каждый раз, проходя мимо него, она ускоряла шаг и почти бегом ныряла за тяжёлую дверь парадного входа гимназии.

Но сейчас уже было поздно, и, наоборот, из смешанной гимназии выходили первые ученики. Так что Целестина на всякий случай нырнула в заулок возле пекарни. Лучше пробираться по деревянным дощечкам между угольных сараев, чем выслушивать очередные искромётные шутки от одноклассниц.

На Домбровской она выбралась без приключений, даже туфли не запачкала. Там уже было попросторней, можно отдышаться и решить, что надо идти на квартал западнее, через площадь Пилсудского. Раввин мог быть и там.

Чем ближе к площади Пилсудского, тем больше Брест-над-Бугом становился Бриском, древнейшим из еврейских городов Кресов Всходних. Всего один квартал от женской гимназии – и вот она уже в самой богатой, северной, части еврейского района.

Здешние особняки были новомодные, в том же духе, что особняки колонии Нарутовича. А за их фасадами – кривые тенистые улочки гетто, где всегда пахнет чесноком и жареным луком.

Возле еврейского центра по эмиграции толпились мужчины в светлых шляпах. Безбородые, в костюмах по варшавской моде, они даже ругались на польском и, если бы не район и синагога, были бы неотличимы от поляков. Похоже, обеспеченные евреи решили, что раз немцы ушли, значит, можно делать то, что было давно пора. И надо успеть, пока снова не стало нельзя.

Целестина невольно вспомнила местную мужскую шутку, которую почему-то знают все гимназистки: что в Бресте-над-Бугом две православные церкви, два католических костела, две синагоги и два публичных дома – потому что один для богатых, а другой для бедных.

Конечно, если порыскать на границе с Киевкой, где гетто превращается в россыпь знакомых деревенского вида домов, можно наткнуться на ещё несколько мелких “божниц”. Но они не считаются, потому что совсем для бедных. Как не считаются и другие мелкие публичные дома.

Чуть дальше, перед домом негоцианта Лазаря Калинского, стояли ломовые лошади, запряжённые в грузовую повозку. Первый шкаф уже погрузили.

Целестина подошла ближе и увидела, что юная Хеня Калинская машет рукой из окна.

– Что угодно пани? – поинтересовалась наша героиня.

– Нам надо с твоей бабушкой поговорить, – Хеня на всякий случай сказала это по-французски – но с таким правильным польским прононсом, который и в Кракове редко услышишь. – У нас могут быть вещи, которые ей интересны.

– Она мне не совсем бабушка, – ответила Целестина. – А говорить ты можешь и со мной. Бабушка занята.

– Ах да, я забыла. Её же хоронили сегодня.

– А вы куда уезжаете? Тоже на кладбище?

– Нет. В Ковель, к родственникам.

– Вы там огурцы выращивать будете?

Хеня нахмурилась.

Тересполь, крошечный городок по ту сторону Буга, прямо напротив крепости, считался огуречной и капустной столицей Второй Речи Посполитой. Консервы из солёных огурцов и квашеной капусты вывозили даже в Америку – во всяком случае, об этом говорили рекламные проспекты в бакалейных лавках.

Капустой занималась семья Гас. А вот огурцами – как раз братья Калинские. Но теперь Тересполь оказался на другой, немецкой, стороне Буга. Даже Целестине было понятно, что с тереспольскими огурцами в этом году будет беда.

– Ты что, не понимаешь, – Хене явно не хватало французского, чтобы передать переполнявшие её чувства. – Мы для русских – буржуи. Они всё у нас отберут! Надо бежать, пока они про нас не вспомнили.

– Так Ковель тоже теперь под русскими будет, – предположила Целестина. – Или под немцами? Он же тоже Кресы Всходни. Значит, там должны быть русские.

– Не важно. Там они нас искать не будут. Будет время переждать, присмотреться.

– Скажи, а правда, что однажды команда корабля по пути в Америку вскрыла жестянку огурцов от Калинских, чтобы перекусить, – а оказалось, там не огурцы, а чистый спирт?

Хеня хмыкнула.

– Мы, Калинские, не продаём плохие товары, – отчеканила она. – А что у них там, в Америке, сухой закон – так это они сами его и приняли. Мы в их рекомендациях не нуждаемся. Огурцы у нас хорошие и сами по себе.

– Огурцы у вас и правда хорошие. Поэтому у вас и покупаем. Подскажешь, как найти раввина Соловейчика?

– В Большой Синагоге он. Где ему ещё быть?

– Мало ли. Сейчас все куда-то бегут и переезжают.

3

Синагога возле площади Пилсудского – это та, что для богатых. Шестиугольная, с арочными полукруглыми окнами и кирпичной оградой – она выглядит намного значительней, чем здание городского Совета на другой стороне улицы. Что не удивительно – ведь Совет не Управа Воеводства, он вообще почти ничего не решает.

А вот евреи значили для города очень много. Доходило до того, что при городском президенте-поляке обязательно служил вице-президент из местных евреев.

Кованые ворота были заперты, но за оградой синагоги ходили местные, о чём-то переговариваясь. Сторожа поблизости не было, так что Целестина решила никого не звать. Когда гимназистка ломится в синагогу – это всегда подозрительно.

Она обошла ограду с тыла и чуть не угодила в топкую лужу. Дальше, за лужей, был дом раввина – приземистая одноэтажная деревянная хата, совсем неотличимая от тех, в которых живут местные крестьяне.

Если Хеня ничего не перепутала, в дом стучать бесполезно. Сейчас Хацкел Соловейчик наверняка на втором этаже, в библиотеке – разбирает новые книги, которые принесли недавние беженцы.

Целестина отлично помнила, какое из окон выходит из библиотеки. Но из-за проклятой лужи ей всё равно пришлось помучаться, чтобы найти подходящее место, почти у самой воды.

Лишний раз оглянулась – прямо как тот русский солдат. Осторожность не помешает. На площади перед синагогой было людно, но сюда никто не смотрел.

Целестина достала из портфеля ножик и начертила возле ног круг, описала его квадратом и начертила по углам четыре буквы еврейского алфавита: Реш, Тав, Нун, Ламед. Потом чуть пригнула ноги, подпрыгнула – и, прежде чем успела вдохнуть, внезапный порыв ветра подхватил её, поднял в воздух, пронёс над оградой и одним махом усадил на подоконник того самого окна на втором этаже синагоги. И в нос тут же ударило запахом старых книг.

Прежде чем спрыгнуть в комнату, она бросила назад короткий взгляд. Надо было убедиться, что поднявшаяся пыль стёрла магический рисунок.

Старомодные полки из тёмной сосны стояли настолько тесно, что было трудно дышать. Раввин Хацкел Соловейчик сидел возле окна, на простом деревянном ящике, какими пользуется почта. Рядом был второй такой ящик, уже вскрытый, доверху наполненный рукописями.

Даже в доме он не снимал ритуальной фиолетовой шапочки.

Услышав шум, он поднял взгляд и возмущённо поморщился на Целестину сквозь пенсне в серебряной оправе.

Раввин Хацкел был молод. В аккуратно подстриженной бороде ещё только появились первые седые пряди. И уважали его не за возраст, а за знания.

– Юная пани опять безобразничает? – сурово произнёс он по-польски. – Зачем я юную пани только научил…

– Так быстрее и проще.

– Так быстрее и проще только потому, что не все так умеют! Представляешь, если все начнут в синагогу через верхние окна залетать, как голуби в голубятню?

– Это интересная идея, – согласилась Целестина. – А входные двери – замуровать. И сказать, что, когда придёт Мошиах, эти двери сами собой размуруются…

– Цудрейтер!

– Я вашего языка не знаю.

– Я о том, что рано или поздно тебя увидят. И хорошенько отшлёпают!

– А я о том, что принесла вам вот это.

Целестина разбиралась в Каббале недостаточно, чтобы узнать, что именно в бутылочке. Но судя по тому, как подскочил раввин, как долго он просматривал её на свет, как он побежал куда-то в недра синагоги и загремел там чем-то железным – бутылочка значила побольше, чем искусство прыгать на высоту второго этажа.

Наконец, раввин Хацкел вернулся. Его фиолетовая шапочка сбилась набок, в бороде запутался клок паутины, а в чёрных глазах плясали искорки безумия.

– Вот оно – то, чего не хватало. А вот это можешь отдать бабушке.

Только теперь Целестина заметила, что в руках у Соловейчика светлый мешочек, в каких продают семечки.

Она взяла мешочек, потрясла его, принюхалась. Но не рискнула развязывать и просто спросила:

– Что это?

– Ничего серьёзного. Просто красная земля. Остатки.

– Это удобрение?

– Это намёк. Она поймёт.

– С помощью этой земли можно летать ещё выше?

– Нет. Это просто краснозём, очень хороший. Но в каком-то смысле мы все из него сделаны… Скажи, твоя бабушка – она пока не говорила про книгу «Эвен А-Штия»?

– Нет.

– Плохо, очень плохо. Спроси у бабушки, спроси ещё раз. Если получится отыскать эту книгу, всё остальное больше не будет ничего значить… но я всё равно не верю, что её смогут найти.

Целестина помолчала, а потом спросила:

– А всё же – нет ли способа убрать эту лужу под окнами?

– Сейчас не время для того, чтобы искушать мироздание ради одной лужи.

– Но ведь лужу можно убрать и без помощи Каббалы!

– Сейчас есть дела поважнее. Пока ушли немцы, надо успеть, надо всё успеть, – раввин всё никак не мог сесть, крутился на одном месте и шарил руками, словно не мог понять, что именно ему нужно. – Да, пока вот что передай бабушке. Возчик Янкиэль Седельник. Знаешь его? Он живёт на Белостокской.

– Не знаю.

– Прости, я слишком забываю, что вы нас, евреев, не различаете.

– И я, и бабушка различаем важных людей и неважных, – ответила Целестина. – Если человек важный, как пан раввин или бабушка, – нам всё равно, кто его предки. А если человек неважный, как быдло какое-то, то нам тем более всё равно, кто его предки. Так что там с этим возчиком Седельником?

– Не важно. Он вообще похоронами в основном занимается. Просто передай бабушке, что я был вынужден перевезти то, что мы делаем. Товар спрятан достаточно далеко, чтобы никто не нашёл, и достаточно близко, чтобы мы могли проверять. А там – посмотрим. Запомнила? Вот и хорошо, – раввин улыбался. – Юная пани может идти. Но – умоляю! – не через окно!

– А как же мне выйти?

– Через главную лестницу и ворота. Как и положено порядочной гимназистке.

– Я думаю, люди внизу будут удивлены.

– Я думаю, людей внизу волнует, когда откроют выезд в Палестину.

– Я думаю, будет ещё лучше, если вы построите вторую лестницу или хотя бы осушите лужу, – напомнила Целестина. – С помощью красной земли или Каббалой – как вам удобней.

– Каббалист – всё равно что счетовод, – ответил раввин. – Через руки счетовода могут проходить огромные деньги, но он не может взять себе ни монетки. Если он возьмёт, а хозяин заметит – счетовода посадят в тюрьму. Через ум каббалиста тоже проходит великое могущество. Но стоит ему начать использовать эту силу для себя – наказание ему будет ещё страшнее. Потому что его Хозяин видит всё.

– Печально, когда столько сил и денег проходит мимо, – заметила Целестина.

– Печально то, что люди нашего времени не боятся кары и запускают руку в этот поток! – произнёс раввин Хацкел с горечью ветхозаветного пророка. – Многое из чудес техники, которую ты видишь вокруг, – результат этого воровства. А значит – людей нашего времени ждёт жестокая кара. Избежать её – теперь уже невозможно.

4

Домой Целестина возвращалась уже без опаски. Почему-то ей казалось, что, даже если у неё и есть враги, им ни к чему нападать, когда дела на сегодня уже сделаны. Она уже отпирала калитку, когда заметила, что Бзур-Верещака жестикулирует из круглого окна на втором этаже.

Целестина сразу догадалась, в чём дело. В доме были нежелательные гости. Значит, входить надо через дверь кухни, сбросить там туфли и тихо-тихо, в одних чулках, проскользнуть коридором и лестницей на второй этаж. Или, как вариант, нырнуть в каморку при кухне и подсмотреть через замаскированное книжным шкафом окошечко, о чём говорят в гостиной. Что Целестина и сделала.

Бабушка сидела к ней спиной. С каждым вдохом и выдохом она пульсировала, словно чёрная грозовая туча. А напротив, прямо по центру обзора, сидел Данилюк, пан директор гимназии. Тощий, с торчащими соломенными усами, в светло-сером костюме и полосатом галстуке. Было заметно, что обстановка в доме его угнетает. Пан директор, такой грозный в своём кабинете, сидел на краешке кресла, словно робкий коммивояжёр. Шляпу он положил на колени и нервно теребил длинными, жёлтыми от сигаретного дыма пальцами. И даже золотая цепочка его часов казалась теперь фальшивой.

– Пани генеральша, – повторял он, кажется, в тысячный раз, – ваша внучка и моя ученица…

– Юная пани мне не внучка!

– Прошу прощения…

– Целестина мне не внучка, а воспитанница! Неужели пан директор не понимает разницы!

– Разве воспитанница – не почти то же самое?

– Воспитанница – важнее! Очень часто жадные старики совсем не заботятся о внуках! Но невозможно не заботиться о том, кого ты воспитываешь!

Тут Целестина заметила, что бабушкин гроб так и не успели убрать на чердак. Он по-прежнему стоял на столе в гостиной. Рядом прислонена крышка с фамильным гербом.

– Вот именно, – пан директор даже поднял указательный палец, словно надеялся удержать на нём удачный момент, – и пани, как опекун, должна понимать, насколько важно образование в нашу эпоху Санации и Реконструкции. Но сегодня Целестины опять не было на занятиях!

Даже сквозь стену было слышно, что бабушка ворчит – одним животом, словно старая кошка. А ещё можно было заметить, как сильно ей хочется перетащить сюда её новомодный кальян.

– Ну, очевидно, что её не было в гимназии! Пан директор же видел мою записку!

– Да, видел. Разумеется, если есть уважительная причина…

– Разве похороны родственника и опекуна – недостаточно уважительная причина?

– Да, я согласен, но… ведь пани и есть этот родственник! И пани пишет её уже в пятый раз!

– И в шестой напишу.

– Но…

– Никаких «но»! Пан директор, вы же сами учите детей. Было ли у вас хоть раз, чтобы у кого-то из учеников всё получалось сразу и хорошо? Нет, так не бывает! Все и во всём ошибаются в первый, а многие и во второй раз. А я – не хочу, чтобы меня хоронили с ошибками! И хочу всё отработать, всё проверить. Пока ещё я жива!

– Согласен в этом, пани жива и проживёт ещё сотню лет. Вот почему мне представляется необязательным присутствие Целестины…

Старая Анна Констанция почти зарычала.

– Пан директор думает, что это так просто – вернуться из мёртвых? – цедила она. – Пан директор такое говорит только потому, что сам никогда не делал. Пусть пан директор попробует! Видит ли пан директор этот гроб! Это хороший гроб, большой, обжитой, сделанный под мой размер, а не размер пана директора. Пан директор изволит прилечь?

– Нет, прошу вас, нет…

– Так пусть пан директор не тратит моё время и идёт вон! Лучше пану директору самому подумать о своей жизни и смерти! Как бы пану директору самому не умереть по ошибке! Как бы пану директору самому не остаться без погребения!

Данилюк вскочил, пригладил волосы, хотел что-то сказать – но тут шляпа, про которую он успел забыть, свалилась и покатилась по полу. Он бросился вдогонку, однако в последний момент сам же её нечаянно и пнул. И шляпа укатилась под стол, где стоял гроб.

Пан директор так и крякнул от неожиданности. Какое-то время он стоял и смотрел на непокорный головной убор. Потом, наконец, набрался мужества и залез под стол, подхватил шляпу, нахлобучил на голову, чтобы не убежала, и попытался двинуться назад, но перепутал направление и даже налетел на ножку. Перепуганный ещё больше, он ползком выбрался с другой стороны стола, кое-как выпрямился и заковылял в прихожую. Целестина подумала, что если бы бабушка была совсем не в настроении, то пан директор гимназии полз бы на четвереньках до самой прихожей, а может быть, и до выхода из особняка.

Какое-то время в комнате не было слышно ничего, кроме старушечьего дыхания. Потом послышался голос старой Анны Констанции:

– Пани Целестина может выходить и умываться. Скоро ужин, а у юной пани уроки не сделаны… 3. Сопротивление 1

Цеся (именно так образуется уменьшительная форма от имени «Целестина» – и никак иначе!) родилась и выросла далеко отсюда, среди чёрных лесов Малой Польши. Но за первый учебный год она уже успела полюбить Брест-над-Бугом.

Сперва о путешествии в Полесское воеводство не шло и речи. Её собирались послать в краковскую гимназию, к каким-то дальним родственникам. Отец, человек прогрессивных до опасного взглядов, сказал на прощание, что гимназия поможет ей «вырваться из идиотизма деревенской жизни».

В краковской гимназии дело, однако, не заладилось. Не прошло и недели, как дождливым, ветреным вечером, одним из тех, в которые ночь наступает раньше времени, кто-то принялся стучать ногами в дверь особнячка Крашевских.

Это была Целестина, только что с вокзала. На шляпке сверкали капли дождя, в руках – всё те же чемодан и саквояж. Ручку саквояжа обвивал, словно змея, початый круг краковской колбасы.

– Цеся, ты чего вернулась? – только и спросил отец.

– Не буду там учиться!

– Тебе учителя не нравятся? Или одноклассницы?

– Обои там в квартире некрасивые, – ответила Целестина. – Разве можно учиться с такими обоями?

– Ну ты, Цеся, и фанарэбная пани, – заметил отец. – Разве можно так привередничать? А как же национальное объединение? Угроза большевиков…

– Вот именно, – согласилась Целестина. – Мало нам большевиков, так теперь ещё и обои!

И вот родители посовещались, подумали – и отправили её к пани Крашевской в Брест-над-Бугом. Старая генеральша тоже была родственницей, только по другой линии.

Сначала Цеся немного боялась – ведь город расположен поблизости от тех самых большевиков. Вдруг они тут по улицам, как волки, бегают… Оказалось – ничего подобного. Она быстро привыкла.

Большевиков вспоминали как анекдот. Да и мало кому их было вспоминать – за годы Великой Войны город обезлюдел, и его строили почти заново.

Крепость была окутана тайной, Целестина видела её только издали. Длинные красные стены казарм тянулись через всю линию горизонта.

На главной площади было куда интересней, она вполне могла бы достойно украсить какой-нибудь немецкий вольный город. А нарядных особняков, как в колонии Нарутовича, не найти даже в Варшаве.

От роскошной площади в обрамлении трёх административных районов расходились бульвары, переходя во вспученные улочки. Тамошние одноэтажные домики были похожи на сундуки, а внутри кварталов шелестели яблони палисадников. В этих домах, особенно ближе к гетто, было определённо что-то таинственное.

А если пойти дальше по Шоссейной, то буквально через пару кварталов железной дороги город вдруг превращался в типовую деревню с курицами в огородах и коровами, которые провожают тебя сонными глазами. Здешняя жизнь была непонятной, но какой-то очень простой и незагадочной – несмотря на то, что среди жителей еврейского квартала было немало знатоков Каббалы.

Гимназистке из колонии Нарутовича делать там было нечего. Так что Целестина была там только пару раз. В шести кварталах вокруг главной площади можно было отыскать всё, что нужно девице её лет: Городской сад, симпатичные лавочки и кинематограф.

Всё это было новым, свежим и уже немного таинственным. И за эту таинственность Целестина была готова простить городу всё: и лужи на дорогах, и коз в городском саду, и даже обязанность изучать на литературе поэзию Яна Кохановского.

Дома тоже было хорошо, хотя пани Анна Констанция наводила жути. Повар и горничная забавляли даже своими недостатками.

Единственной проблемой был восемнадцатилетний Андрусь, ещё один младший родственник старой генеральши. Этот невольный сводный брат порядочно раздражал.

2

Андрусь был высоким, тощим и неуклюжим, с овальной, коротко остриженной головой, которая больше походила на камень-голыш, обкатанный водой Северного моря. Он был из тех парней, которых бы исправила военная выправка. Но вместо этого он оканчивал смешанную гимназию имени Траугутта. Ту самую, где предстояло учиться Целестине. И был очень озабочен политикой.

Он так и не решил, чем заниматься после гимназии. Целыми днями сидел в своей комнате на втором этаже, прикуривал папиросы от зелёной лампы и рассчитывал по атласу возможные военные блоки.

За ужином разговор начинался с городских новостей. Но бабушка Анна Констанция знала, к чему идёт, и вовремя умолкала, чтобы молча жевать, слушать и наблюдать, как Андрусь доходит до белого каления.

Целестина так и не поняла, как она к этому относится.

Андрусь не понимал, как можно идти на службу. Или в училище. Или поехать куда-то, поступить в университет. Или пойти в армию. Или жениться. Или что угодно ещё. Неужели неясно? Когда сейчас в мире такое творится… Неужели хоть что-то имеет значение? Ведь в любой момент может начаться война, а то что похуже.

– Пан Андрусь – военнообязанный, – произносила в ответ старая генеральша, – и достаточно здоров, чтобы служить и погибнуть.

– Я знаю.

– А я – напомнила.

– Каждый из нас что-то должен делать в это время.

– Как сказал поэт, такие дети, как наш Андрусь, – тягота, а не награда, – отвечала Анна Констанция. И продолжала жевать.

Андрусь так и сидел над нетронутой тарелкой, сжимая ложку, словно это была рукоять сабли. Да только рубить было некого.

– Как пани думает, – вдруг спрашивал он, – мы сможем заключить союз с Германией и ударить по русским?

– А кто там сейчас канцлер? – бабушка щурилась. – Помню, он чернявый такой, а фамилия нелепая, всё время забываю.

– Гитлер! – с готовностью подсказал Андрусь.

Бабушка брезгливо поморщилась.

– Ну и фамилия… Еврей, что ли?

– Нет. Из австрийцев. Радикальный националист, считает нашего маршала Пилсудского своим учителем.

– Таких радикалов сейчас, – ответила генеральша, – как говна за баней.

С Целестиной у Андруся тоже были проблемы. Не то чтобы он ревновал её к вниманию старой генеральши. Пани Анна Констанция жила своей жизнью, и добиваться её внимания было бесполезно. Просто теперь у него было с кем спорить, кого травить, с кем бороться, кого защищать, когда она этого совсем не просит.

К тому же Целестина ходила с ним в одну и ту же гимназию – смешанную, имени Траугутта. Ту самую, напротив русской церкви с синими куполами, возле которой во время репетиции похорон поворачивал похоронный кортеж.

Первого сентября 1939 года Андрусь ждал с тревогой. Родители (они у него наверняка были) хотели знать его решение насчёт образования или карьеры. А никакого решения у него не было.

После ужина Андрусь разгуливал по комнате, размахивая руками, репетируя какие-то речи. Иногда он взмахивал руками и делал выпад – словно поражая невидимых врагов.

Видимо, со временем должен был случиться скандал. Целестина уже готовилась узнать, что у него за родители.

Но первого сентября Гитлер напал на Польшу и этим спас Андруся от скандала.

В гимназию Андрусь шёл молча. Щурился на небо – не летят ли там немецкие самолёты. Но в гимназии всё было по-прежнему, даже занятия не отменили. Одноклассники на переменах убеждали друг друга в скорой победе польского оружия.

Домой Андрусь вбежал раскрасневшийся и с газетой в руках, огромной, как скатерть для праздничного стола.

– Бабушка, видите? – кричал он, подпрыгивая на полу прихожей, где чёрные и белые квадратные плитки выстроились в шахматном порядке. – Вы посмотрите, что пишут… Я же говорил!..

– Пан много чего говорил, – отрезала генеральша.

– И оказался прав. А значит, надо…

– А значит, надо молчать.

– Почему молчать? Сейчас же самое время, чтобы настоящие патриоты…

– Сейчас самое время привыкать. Привыкать к молчанию. Это не у всех сразу получается.

– Что пани Анна Констанция говорит такое?..

– Учись молчать. За неправильные разговоры скоро будут убивать, – сообщила Анна Констанция и заковыляла к себе в кабинет.

Андрусь посмотрел ей вслед с уважением. Наверное, ему подумалось, что она могла застать восстание 1863 года.

Насчёт 1863-го можно было и поспорить – не девяносто же ей лет. Хотя от Анны Констанции можно ожидать чего угодно.

Бабушка точно застала Великую Войну. И обычному человеку уже этого будет достаточно. А тут генеральша Анна Констанция – с её связями, причудами и неуживчивым характером.

Андрусь попытался не подчиниться. У него ничего не вышло. Анна Констанция знала какую-то хитрость, которая заставляла его замолкать при её появлении – и лишь бессильно таращить глаза, пока изнутри, под униформой гимназиста, его распирают свежие международные новости.

Занятия в гимназии продолжались как ни в чём не бывало. Брест-над-Бугом пока не бомбили и о войне слышали только по радио. 3

На выходных сообщили о боях под Томашувом-Мазовецким и что польская армия стратегически отступает. Уже в понедельник на переменах шептались, что всех городских немцев арестуют и запрут в концлагерь. Но из этой затеи может ничего не выйти – ведь в жёлтой лютеранской кирхе, что неподалёку от площади, спрятано секретное оружие.

Вспомнили даже, что маршал Пилсудский был из лютеран. Неясно, что из этого следовало. Но этот факт почему-то казался всем очень важным.

После уроков Андрусь пошёл обыскивать кирху. Нельзя было допустить, чтобы секретное оружие попало в руки врага.

Надо сказать, что кирха сама по себе выглядит подозрительно. Построенная в функциональном стиле, она казалась сложенной из правильных параллелограммов, а формой напоминала большой жёлтый обелиск, установленный по неизвестному поводу.

Андрусь забрался внутрь через окно второго этажа, чтобы обнаружить: внутри пусто. Обшарив все углы, он попытался выйти через парадный вход, но оказалось, что там заперто.

Ну и ладно. Андрусь решил вернуться тем же путём, которым пришёл. Поднялся на второй этаж и уже там обнаружил, что за время его отсутствия окно бесследно исчезло.

– Эй, что за шутки! – возмутился Андрусь и принялся молотить кулаками туда, где, по его расчётам, было окно.

Возможно, тут была замешана лютеранская магия. Не зря среди лютеран столько алхимиков! А может быть, они сговорились с евреями из гетто и применили магию Каббалы?

Простейший вариант просто не пришёл ему в голову. Каббала и алхимия были ни при чём. Просто плотник, нанятый магистратом, пришёл к кирхе с приставной лестницей, чтобы не выяснять, где ключи, и заклеил окно фанерой для светомаскировки.

Фанера была самая обыкновенная. Такую легко пробить даже кулаком. Но Андрусь не смог – потому что перепутал направление и вместо окна молотил по деревянным перегородкам.

Со временем даже до него дошло, что это не помогает. И решил разрушить магию молитвой. Прочитал «Отче наш» (по-польски). Не помогло. Тогда затянул «Te Deum» на латыни. Ведь молитвы на латыни куда сильнее, ангелы берут их в производство вне очереди.

Но, похоже, не блиставший в хоре Андрусь фальшивил слишком сильно. Ангелы не услышали его молитв. Зато услышал проходивший мимо обыватель Кастрициан Базыка. Сперва он просто снял картуз и перекрестился. Пение и удары продолжались, как ни в чём не бывало. Тогда обыватель Кастрициан Базыка ускорил шаг – и тут же наткнулся на жандарма.

Перепуганный Кастрициан всё сразу и выложил. Так и так, из запертой лютеранской кирхи раздаются загадочные голоса. Возможно, сатанисты устроили там шабаш с целью подрыва духовных сил народов Второй Речи Посполитой.

Дело было серьёзное. Кирху оцепила полиция. Рядом прохаживались агенты контрразведки в одинаково серых штатских пальто. А из костёла, который был буквально в соседнем квартале, по ту сторону садовых зарослей, прибежал ксёндз Фабиан – чтобы нейтрализовать оккультную угрозу.

Когда на первый этаж ворвались неизвестные, Андрусь принял их за чертей и принялся отбиваться. В итоге, с подбитым глазом и уже без форменной фуражки, его запихнули в воронок и повезли в крепость, в гарнизонную тюрьму. Именно там польские власти содержали шпионов, сатанистов и слишком буйных депутатов парламента.

Он оказался недостаточно опасен, чтобы его держали в Бригитках, поэтому пришлось довольствоваться камерой в гарнизонной тюрьме. Андрусю там не понравилось. Сначала его посадили в одну камеру с депутатом поветового совета, который оказался коммунистом, и жутко бородатым мельником из-под Вильны – этот сидел по обвинению в колдовстве.

Сознательного гимназиста вызвали на допрос прямо посередине важного спора с соседями по поводу земельной реформы. А допрашивал незнакомый полковник, толстый, с отяжелевшими от пота усами и очень усталый от всей этой беготни.

– Зачем ты это устроил? – спросил полковник, даже не поднимая голову от бумаг.

– Я с чертями сражался, – ответил Андрусь. Потом спохватился и добавил: – Я думаю, это были красные черти.

– Почему красные.

– Ну, коммунистические.

Полковник жевал губами и по-прежнему не поднимал голову.

– Это было несвоевременно, – наконец произнёс он.

– Да, я знаю. Возможно, нам надо попытаться заключить с ними…

– Проваливай!

Выходить из крепости пришлось через Северные Ворота. Главные уже были к тому времени перекрыты допотопными лёгкими танками.

Над земляными валами синхронно взмывали лопаты. Гарнизон рыл окопы и пытался что-то минировать.

Экипажа арестованным не полагалось, поэтому от крепости до колонии Нарутовича Андрусь добирался пешком, через заросли и буераки уцелевшей полосы эспланады. Над головой медленно, как шмели, проплывали грузовые самолёты. Они делали полукруг и уходили на посадку за железную дорогу. Гимназист знал – там, возле Адамково, недавно расчистили временный военный аэродром.

Андрусь так на них засмотрелся, что и не заметил, как свалился в небольшой топкий прудик, неведомым образом возникший буквально в десятке шагов от стадиона имени Пилсудского.

Домой он пришёл ещё мокрым. И сразу, с порога, рассказал Целестине о самолётах – чтобы избежать лишних вопросов.

– Это штабные архивы перевозят, – ответила Целестина. Она узнала про архивы от бабушки. А откуда это знала бабушка – как обычно, было совершенно неизвестно.

– Видишь, как много значит наш город! – радовался Андрусь. – Штабные архивы куда попало не повезут.

– Угу, – отозвалась Целестина, – теперь, когда штабные архивы в городе, нас тоже будут бомбить.

4

Бомбардировщики видели с первых дней войны, но они пока бомбили только крепость. Не хотели тратить бомбы на жилую застройку, которая и так будет захвачена.

Однако в городе хватало и других тревожных событий. Уже на следующий день по гимназии объявили, что пан директор велел всем вместо третьего урока собраться на внутреннем дворе. И сразу стало ясно: дело серьёзное. На это указывала архитектура гимназии.

Тут надо сказать, что смешанная гимназия имени Траугутта построена в форме пустого квадрата, опоясанного коридорами на первом и втором этаже. Внутри квадрата – внутренний двор, а посередине двора – не менее квадратный домик административного корпуса. На первом этаже этого домика – канцелярия, а на втором – архив и кабинет директора.

Таким образом, огромная гимназия при желании просматривается насквозь прямо из кабинета пана директора. И переделать её в казарму или тюрьму, как это делали буры в Южной Африке, можно за один вечер.

Внутренний дворик – единственное помещение в гимназии, куда можно собрать всех и сказать им что-то очень важное. Точно так же, как на прогулочный дворик в тюрьме можно, если надо, собрать всех заключённых и что-нибудь им объявить. И вот что важно – таких собраний уже давно не было.

Как объяснили Целестине девочки из местных, последний раз так собирались года четыре назад, когда умер маршал Пилсудский. Но это был человек настолько большой государственной важности, что и подумать страшно. Все мальчишки почему-то до сих пор называли его Дедушкой или Комендантом и принимались размахивать руками, стоило кому-то упомянуть его обычное имя.

За годы существования гимназии дворик уже успел обрасти молодыми деревцами и какими-то кустами местной фауны, которых нет в учебнике биологии. Так что тем, кто был из младших классов, было куда спрятаться – на всякий случай.

Перед окнами кабинета директора был балкончик. Совсем маленький, так что многие сегодня заметили его в первый раз. Туда и вышел Данилюк – в костюме, с той самой шляпой в руке, которая пыталась от него убежать в особняке генеральши. Целестина чудом удержалась, чтобы не хихикнуть.

Пан директор засуетился и в конце концов положил шляпу обратно в кабинет. Даже здесь, на высоте второго этажа, он казался удивительно маленьким.

И он заговорил. Речь была в его обычном духе. Он читал её без бумаги, без подготовки и только на середине обнаружил, что не знает, как её закончить. Сначала он говорил о том, что сбылась самая страшная из фантазий любого мальчишки – их поколение стало свидетелями войны. Конечно, до нас была ещё Великая Война – но мы родились уже после неё и не знаем, что это такое.

Потом он начал взывать к теням прошлого – Мицкевичу и Словацкому. Совсем недавно у польской нации была лишь тень надежды на восстановление своего государства, разорванного между великими державами. И классики сравнивали поляков с двумя другими народами-изгнанниками – армянами и евреями, у которых нет своей страны и которых встретишь повсюду. (Окажись тут старая Анна Констанция, она бы припомнила и третий такой народ – цыган. Но, к счастью, бабушки тут не было).

И вот всего лишь два десятка лет назад возрождается Речь Посполита. Но враги не дремлют. И сегодня немцы, предположительно подстрекаемые коммунистами, нанесли ей предательский удар.

– Бей немцев! – крикнули где-то сзади. Но голос был слишком детским, чтобы ему кто-то ответил.

А Данилюк продолжал:

– Даже если немцы победят нашу армию, что, – как торопливо добавил пан директор, – совершенно невероятно, это не будет означать поражение народа. Польский народ всё равно сохранит свою культуру, язык и религию, как делал это много лет, лишённый государства. И гимназия вам в этом поможет. Какая бы власть ни установилась в городе, мы будем хранить верность нашему языку, нашей религии, нашим идеалам. Даже если это будут коммунисты, мы останемся поляками и не склонимся перед заразой интернационализма. Пусть нас давят – мы всегда останемся сами собой. Даже если мы потеряем танки и самолёты – сама верность польской идее станет нашим сопротивлением.

Сопротивление…

Целестина почувствовала себя дурно. Она прислушалась к себе, попыталась понять почему. И вдруг поняла – и это понимание пронзило её, словно ледяная игла. Ей полагалось испытывать воодушевление. Но испытать его не получалось. И дело не в том, что пан директор выступал плохо. Его речь воодушевляла. Целестина видела, как светлеют лица в соседних рядах, а над некоторыми головами (особенно у мальчиков) даже начали трещать и прыгать синие искры.

Она догадалась, что это от напряжения. Энергия искала выхода, а выйти ей было некуда.

Пан Данилюк очень много говорил о сопротивлении. Но ни слова – о том, как оно должно происходить. Как сопротивляться-то?

Целестина уже достаточно изучила город, чтобы понимать: сопротивления здесь не получится. Конечно, тут полно топких переулков, загадочных тупиков и таинственных домиков. В Бресте есть где затаиться, даже если на дом упадёт бомба. Но сам по себе город слишком невелик, чтобы по нему можно было легко убежать от облавы. Здесь достаточно поставить по жандарму на каждый перекрёсток – и всем, кто сопротивляется, останется только затаиться.

Куда безопасней сопротивляться из леса, как это делают благородные разбойники. Но наша героиня сомневалась, получится ли такое на этих Кресах – хотя лесов тут, конечно, хватало.

Целестина ни разу не путешествовала на восток дальше Бреста и очень приблизительно представляла себе Полесское воеводство. Поэтому могла только догадываться, где и как тут можно выживать, когда ты вне закона.

Всё родное, знакомое, польское заканчивалось для неё в восточном предместье, оно же деревня Киевка. Дальше были загадочные места с непривычными православными деревнями, руинами поместий времён поэта Мицкевича и бесконечными болотами с лохматой белой осокой.

Единственное, где-то там, среди болот, в Пинске, скрывался иезуитский коллегиум… Но ведь иезуиты тем и славятся, что куда угодно проберутся – и в Китай, и в Таиланд, и в Индию. Вот, даже до Пинска добрались.

Наверное, иезуиты и будут сопротивляться…

Целестина снова прислушалась к речи. Но про иезуитов пан директор так ничего и не сказал.

5

Немцы заняли город так легко и быстро, что комендант не успел даже объявить мобилизацию. В первый день пехота держала рубежи и многие верили, что из Тересполя подойдёт подкрепление. Но к вечеру оказалось, что госпиталь переполнен, а все двенадцать лёгких танков подбиты и годятся только на баррикады.

На второй день штурмовали всерьёз. Немецкие танки вошли в город с трёх сторон: одна колонна через грунтовку к северу от крепости, вторая – с северо-востока по шоссе между Граевкой и Адамково, мимо базы ассенизаторов, а третья – прямо по Шоссейной улице, с востока.

Вокзал и северные форты взяли уже к полудню, и немецкие мотоциклы показались на площади перед уже опустевшей администрацией. Потом до вечера разворачивали на эспланаде артиллерию и бомбили крепость с бомбардировщиков.

Следующие два дня крепость жила отдельно от города. Слышались взрывы, полыхали вспышки, похожие на зарницы. А в город просачивались мобилизованные из гарнизона, в штатской одежде не по размеру и с испугом в глазах. Они прятались в подвалах и ждали, чем всё закончится.

Закончилось всё предсказуемой капитуляцией. А жизнь почти не изменилась – потому что пока не успела.

Гимназия продолжала учить, как и раньше, – потому что других распоряжений не поступило. Сразу, когда затихли выстрелы, директор Данилюк отправился в управу. А потом, как только начали ходить поезда, он поехал в Варшаву, к наместнику, выяснять, что теперь можно, а чего нельзя. А без директора – разве можно хоть что-то менять в учебной программе?

Никого из городских немцев, несмотря на слухи, так и не арестовали. А вот про тех немцев, которые пришли, было и так ясно, что они могут арестовать кого угодно. Поэтому про эту армию пока не ходило даже слухов. Все жили в ужасе поражения, словно их по уши окунули в холодную воду.

Андрусь не сильно отличался от прочих. Он тоже ходил, как сомнамбула, на негнущихся ногах и говорил хрипло, как если бы его грудь была скована льдом.

Дома он тоже молчал.

Наконец, Целестина ухитрилась его поймать и спросить, что он думает.

– Война ещё не закончилась, – пробормотал он в ответ. – Ты же понимаешь, что война ещё не закончилась?!

– Я думаю, – предположила Целестина, – тебе лучше оставаться дома. Не нужно привлекать к себе подозрения!

– Нет. Нельзя! Как раз это и будет слишком подозрительно!

Целестина кивнула. Братик явно смыслил в стратегии и конспирации. Но всё равно не мог ничего сделать против врага.

Потом стало ясно, что всё уже кончено. Все уже знали, что наступление началось, и никто не знал, на какой из возможных границ оно закончится. На всякий случай готовились к худшему.

В среду вечером вернулся директор.

Надо сказать, что даже в смешанной гимназии имени Траугутта училась очень разная молодёжь. И она тоже расслоилась – как было расслоено всё тогдашнее общество. Были совсем гордые деятели, которые после занятий сразу шли домой – и этот дом был обычно на улице Пулавского, по соседству с особняком Целестины. Они считали, что им нечего делить с местным быдлом.

Другие (в основном девочки) чинно гуляли в городском саду под сонные импровизации духового оркестра. Они собирались изучать юриспруденцию или классические науки и очень часто ходили в кино и на концерты – потому что могли себе это позволить. Целестина относила себя к этим – и немножечко к первым, в зависимости от настроения.

Третьи собирались на вокзале. Девочек среди них почти не водилось. Они застёгивали пальто на все пуговицы, смолили коротенькие папироски и собирались учиться на инженера или железнодорожника.

Тогдашний вокзал был настоящим чудом техники – там горели электрические лампы, было отличное водяное отопление, имелось окошечко телеграфного отделения. А ещё был мост, и под мостом проезжали поезда. Можно было смотреть на них сверху вниз, вдыхать копоть и думать, что когда-нибудь такой вот поезд увезёт тебя прочь отсюда в совсем другой, удивительный, мир, где найдётся место твоим способностям.

Где отдыхали четвёртые, которых не принимали даже в компанию на вокзале, – не знал никто. Наверное, подобно первым, они почти не выходили из дома, потому что им приходилось усердно учиться. Или воровали по ночам бельё, чтобы заплатить за учёбу.

Сложно сказать, кто из них был лучше. В каждом слое было что-то хорошее.

Директор вернулся поздно, когда город уже был под коммунистами. И те, кто собирался на вокзале, оказались первыми, кто его увидел. 6

Уже было темно. Вокзал полыхал десятками дуговых ламп, а на перроне и рельсах уже лежали ночные длинные тени.

Пан директор гимназии соскочил с грузового поезда – на лбу угольный след, левый рукав пиджака оторван – и зашагал по перрону, покачиваясь, как сомнамбула.

Когда пан Данилюк проходил под очередным фонарём, его опознал Юлиан Шкательберг – тот самый, белобрысый, который мечтал проектировать танки и уже придумал оригинальную конструкцию с тремя дулами.

– А, дети, – директор натужно улыбнулся. – Всё вы замечаете, дети…

И он, хромая, отправился домой – через железнодорожный мост. Ступеньки преодолеть было непросто, и иногда ему приходилось опускаться на четвереньках.

Он жил рядом, через улицу от гимназии, и добрался до дома своим ходом.

Наутро он появился снова в гимназии – умытый, причёсанный, с разглаженными усами и в новом светло-сером костюме. И объявил второй сбор – опять во дворе.

Среди перепуганных уже второй сменой власти гимназистов поползли новые слухи. Даже Юлиан Шкательберг не мог сказать, как ухитрился пан директор добраться до Бреста-над-Бугом из немецкой зоны оккупации. Не иначе – прорвался на новом, сверхзасекреченном танке. А значит, он что-то знает.

А ещё говорили, что директор разыскал в Краковском гетто шифры колдуна Твардовского. Именно с их помощью и будет проходить то самое тайное обучение.

И вот объявили второе собрание. Такое же, как первое.

Целестине было неуютно. Это слишком походило на повторяющийся сон, который того и гляди свернёт на новую дорогу и станет кошмаром.

Пан директор вышел на тот самый балкончик. Но костюм теперь был другой, и от этого стало ещё неуютней.

– Дети, – начал он, – милые дети… Мы много пережили! Мы много увидели! Рядом с нами была война. И нам невероятно повезло, что она едва нас затронула. Можете быть спокойны – война закончилась! Война больше вас не коснётся!

Целестина быстренько оглядела собравшихся. Ученики во дворике были те же. Война не успела по ним пройтись, среди собравшихся не было даже раненых. Но они тоже стали другими. Уже никто не искрился энтузиазмом.

И ещё одно отличие. Кто-то был наверху, следил за ними с крыши. Целестина не успела его разглядеть как следует. Стоило ей поднять взгляд – и незнакомец пропал. Но кто-то определённо следил за собранием с крыши. И раньше этого человека там не было.

А Данилюк продолжал. Он был настолько возбуждён, что не заметил бы человека на крыше, даже если бы тот спикировал ему на балкончик.

Казалось, речь захватила пана директора настолько, что он даже не обращал внимания на своих подопечных.

– Был сложный период. Сменялась власть. Казалось, мы станем немцами. Сейчас ясно, что этого не будет. Немцы признают своими только австрийцев – у них даже территориальное деление теперь немецкое. Польшей сейчас управляет оккупационная администрация. Продлится это, я думаю, долго.

Пан Данилюк перевёл дыхание.

– Теперь нас освободила русская армия. Это нормально. Я ещё застал времена, когда Брест был частью империи российских царей – и одной из лучших её частей! Первые бульвары, городской сад, железнодорожный узел – всё здесь появилось при царях. И вот мы снова вернулись под власть русских. И это не русские империалисты, которые сейчас водят парижские такси, а коммунисты, которые поклялись защищать интересы народа. Пусть те из вас, кто происходит из украинской, польской или даже еврейской семьи, не тревожатся – коммунисты не различают национальности. И русский, и латыш, и грузин, и еврей – каждый может стать членом Коммунистической партии и бороться за права трудящихся. А уничтожают они только врагов. Последние дни показали – у нас в городе, к счастью, достаточно коммунистов. Уничтожать у нас некого. Но многим жителям, особенно вашего возраста, будет полезно изучить теорию и записаться в пионерскую организацию. Чтобы стать ещё лучшими коммунистами и бороться за освобождение всего трудящегося человечества.

Гимназисты переглядывались. Но возражать никто не рискнул.

– И помните – у коммунистов обширный опыт подпольной работы. Что бы с вами ни случилось, куда бы вас ни забросила судьба и кто бы ни пришёл на вашу землю – мы будем продолжать учиться и жить так, как учит нас партия. В подполье, в изгнании и в любых обстоятельствах – мы и партия придём вам на помощь, свяжем вас, как невидимая сеть, которая объединяет всех трудящихся мира, весь угнетённый рабочий класс. Мы – с вами! Я – с вами!

«Беда, – подумала Целестина. – А нас он спросил, хотим ли мы быть с ним? Такой как влезет на плечи – так и будет на тебе до самой могилы кататься».

И тут же устыдилась своих мыслей. Понятно же, что пан директор не собирался издеваться над своими учениками. Данилюк верил в то, что говорил. Он определённо решил, что раз пришли коммунисты – всем надо быть за коммунистов, а поступать иначе – значит идти против истории.

А директор всё говорил и говорил:

– С сегодняшнего дня и до уточнения военно-политического положения уроки Закона Божьего в гимназии имени товарища Траугутта отменяются. Вместо них будут уроки политинформации. Прошу готовиться к ним строго по новейшим газетам… коммунистического направления. Эти газеты теперь стали легальными. Списки вам зачитают.

7

В полночь Целестина открыла глаза и поняла, что уже не уснёт. В доме происходило что-то важное. Он не видела в темноте, и звуки ночи из сада и города были самые обычные. Но Целестина чувствовала кожей – происходит что-то важное. И она должна была узнать что.

Девушка открыла дверь, выглянула из комнаты. На всём втором этаже – тишина. Только внизу, под перилами, проступило алое зарево.

Целестина шагнула ближе и увидела, что прямо в прихожей горят четыре канделябра лучших свечей, расставленных по квадрату. В середине этого квадрата стояло широкое просторное кресло. В нём сидела старая Анна Констанция с безукоризненно прямой спиной, словно королева на троне. Перед ней на небольшом столике – трубка, кисет с табаком и тот самый мешочек с красной землёй из синагоги.

А напротив неё, среди пляшущих по коридору теней, стоял Андрусь, похожий на провинившегося младшеклассника, и в чём-то пытался её убедить. Но при этом был одет в осеннюю гимназическую шинель с тёплым воротником, а у его ног на паркете стоял дорожный чемодан. Это придавало словам двоюродного брата определённый вес.

– Они всё, всё запретят, вот увидите, – говорил Андрусь. – Эти интернационалисты этого и хотят – уничтожить и унизить наши национальные флаги и символы. Теперь не просто флаг не поднимешь – теперь даже мак рисовать нельзя.

– Может, оно и к лучшему. Из маков делают опиум.

– Но не из красных.

– Можно и из красных. Только получится меньше.

– Бабушка, поймите, мы должны как-то сопротивляться.

– А что говорит по этому поводу ваш Шкательберг?

Андрусь смутился.

– При чём здесь Шкательберг? Шкательберг – полный болван, от него ничего полезного не дождёшься… Откуда вы вообще про него знаете?

– Потому и спрашиваю, что ничего про него не знаю, – очень спокойно ответила бабушка. – Если бы знала – не спрашивала.

– Шкательберг не помощник. Нам нужны надёжные люди.

– Такие люди как золото. Всем нужны, и потому встречаются редко.

– Так вот, пока коммунисты не переманили всех таких людей на свою сторону, нам и нужно создавать сопротивление! Чтобы они к нам шли, а не куда-нибудь в Испанию ехали.

– Тебе придётся подождать до конца войны. Или хотя бы до конца моих исследований.

– Но мы не можем ждать! Если я буду ждать – начнут без меня.

– Что начнут?

– Сопротивление!

– Что-то я не видела никакого сопротивления, – заметила Анна Констанция, – когда русские вошли в город. Похоже, я была для них единственной помехой.

– Потому что люди пока испуганы, не понимают, что делают.

– А я была всё равно что мёртвой, – парировала бабушка. – И всё равно их почти остановила. Так что не хочу слышать про этих «испуганных». Раз они ничего не могут – так их и называй. Тоже мне – «испуганные».

Андрусь склонил голову. Кажется, впервые за весь разговор он задумался, о чём говорит. А потом опять заговорил – быстро-быстро.

– Да, сопротивления пока нет. Но это сопротивление можно быстро создать. В городе полно настоящих польских патриотов. Да чего там – в гимназии их полно.

– Если бы в городе хватало польских патриотов, – сурово заметила старая Анна Констанция, – правительству бы не пришлось завозить в воеводство чиновников с запада и гимназисток из Малой Польши. Брест-над-Бугом – город, основанный русскими. Русские построили эту крепость. И теперь русские сюда возвращаются.

– Я что-то не помню.

– Ты не помнишь, а я помню.

– Но ведь Брест-над-Бугом исторически польский город! У нас исторически большинство жителей – католики, если евреев не считать.

– Эти католики в городе живут «исторически», – пани Анна Констанция нарочно выделила это нелепое слово, – а вот польской эта земля стала чудом. И мы даже знаем, что это было за чудо. Брестчина стала «нашей» только после чуда на Висле. Но и чудо на Висле случилось только потому, что большевики пошли дальше, чем собирались. Они слишком сильно хотели разжечь всемирную революцию. Им предлагали остановиться на линии Кресов Всходних, они были почти согласны. Они просто пошли дальше, потому что верили в другое чудо – Революцию для всего мира.

– А сейчас что будет? – Андрусь явно не был готов обсуждать чудеса.

– Ничего. Нового чуда не произойдёт – ни на Висле, ни где-то ещё. Против возможности новых чудес говорят все приметы и оракулы.

– Но наша армия…

– …Которой больше не существует.

– Но мы… смогли же сделать это чудо двадцать лет назад!

– Смогли. Но чудеса потому и чудесны, что приходят случайно и никак от людей не зависят.

Андрусь снова замолк, словно увяз в непривычно сложном разговоре. Потом заговорил снова:

– Но в гимназии у меня нет никакого будущего. А ещё – в гимназии знают о моих убеждениях. Я не могу здесь больше оставаться!

– Очень скоро не смогут и другие, – отметила бабушка, затягиваясь из дарёного кальяна. – Но сбежать на Тересполь у них уже не получится.

– А вы?

– А мне и сейчас хорошо.

Андрусь взялся за ручку чемодана.

– Я всё равно ухожу, – сказал юноша, уже ставший Целестине вместо брата. – Я всё решил. Ещё раньше. Ещё до разговора.

– Поступай как знаешь, – ответила старуха, снова затягиваясь кальяном. – Я тебе не школьный принципал. Я не собираюсь тебя здесь удерживать. Но и идти за тобой не собираюсь.

Андрусь кивнул, прижал к себе чемодан, словно любимую кошку, и выбежал через парадную дверь. Стук получился на удивление обыденным.

Через какое-то время его шаги затихли в ночи. А старая хозяйка продолжала сидеть среди канделябров.

Старуха потянулась за ближней свечой. Внимательно оглядела её, словно это был экзотический овощ. И только потом сунула свечу пламенем вниз в мешок с красной землёй. Мешок выдохнул сизым дымом.

– Не могу я с вами. Нужно ещё много сделать, – Анна Констанция помолчала и добавила: – Чтобы открылась широкая дорога…

Она протянула руку в горловину мешка и сгребла там что-то в кулак. Потом вытянула руку вперёд и тряхнула её разок. Потом ещё раз.

Она ещё раз тряхнула кулаком и разжала пальцы. На морщинистой ладони лежал свежий, словно только что сорванный, цветок алого мака.

4. Как Цеся училась летать 1

Без Андруся в особняке сделалось на удивление пусто. Целестина могла бы и заскучать, если бы сразу за его исчезновением не последовал целый ворох событий.

Особняк генеральши Крашевской и без Андруся был странным местом. Целестина заметила это сразу.

Человек, который привык к квартирам в многоэтажных домах, мог сперва обмануться и принять его за ещё один особняк в колонии Нарутовича. Но Целестина росла в двухэтажном доме – только этот дом был деревенским и, что важнее, самым обычным. С загадками, но без странностей. Так что уже с первого дня, ещё до того, как столкнулась со странным, она поняла: особняк генеральши Крашевской – особенный.

Все знают, что большие особняки кажутся снаружи очень большими – а когда попадаешь внутрь (что мало кому удаётся), то оказывается, что внутри всё те же коридоры и комнатки, что и в квартирах многоквартирных домов. Этих коридоров и комнат не очень много, и все довольно тесные.

Но особняк генеральши был устроен хитрее. Укрытый садом, он казался снаружи не очень большим. Но уже на чёрно-белых, в шахматном порядке, плитках прихожей ты начинал чувствовать, что попал в необычное место. Сразу понимаешь, что в этом доме много тайн. И тебе никогда не узнать все из них.

Да, комнаты и коридоры не очень велики. И кажутся ещё меньше, потому что заставлены мебелью из тяжёлого узорчатого дерева. Целестина знает, что дому не больше двух десятков лет, – но мебель всё равно ухитрилась состариться.

Даже сейчас, прожив в особняке почти год, Целестина не могла сказать, сколько именно в нём комнат и для чего служит каждая. И ещё что-то могло скрываться в тёмных углах тех комнат, что были вроде бы ей знакомы.

Даже собственная спальня немного смущала. Кровать была нормальной, даже без балдахина. А вот стол для занятий – из жёлтого ореха, с дубовыми накладками в виде рычащих львов. Львы были исполнены настолько виртуозно, что Целестине первое время было боязно за него садиться. За таким важным столом было впору подписывать мирный договор, а не делать уроки.

А прямо напротив кровати стоял огромный платяной шкаф из морёного дуба, роскошный и мрачный, как жук. Было больно даже думать, как непросто затащить эдакую громадину на второй этаж.

Шкаф с лёгкостью проглотил всю одежду Целестины и даже кое-что из её личных вещей. В его нафталиновых недрах не нашлось ничего таинственного. Но стоило Целестине лечь в кровать – и начинало казаться, что шкаф смотрит на неё, насмешливо и свысока. И продолжал глядеть, пока она не засыпала.

Но даже во сне шкаф не переставал на неё пялиться. Иногда Целестине снилось, что она заблудилась в лесу, долго блуждала и наконец выходила на опушку – но вместо деревни вдали или кого-нибудь из местных грибников её встречал тот самый шкаф. Наполовину увязший в земле, он стоял посреди поля с полуоткрытой дверкой.

Однажды он проплыл мимо неё по морю, суровый и значительный. А в одном сне на тему гимназии шкаф даже ухитрился проникнуть в историю польской литературы.

Ей предстояло написать сочинение о ранних годах Адама Мицкевича, до отъезда классика за границу. Листая во сне биографию великого поэта, Целестина узнала, что шкаф из её спальни прежде стоял в гостиной усадьбы Мицкевичей. Когда одному из трёх братьев чего-то хотелось, он забирался в шкаф и начинал тукаться головой. Эхо разносилось по всему деревянному дому, и домашние спешили на выручку.

Со временем шкаф пропал. В пропаже обвинили юную горничную. Горничная, вся красная, устроила истерику и убежала из поместья, не желая мириться с подобными обвинениями. Сейчас мир знает эту горничную как Марию Складовскую-Кюри.

Уже этого было достаточно для сочинения. Но потом по сюжету сна Целестина отправилась на учёбу. И по дороге в гимназию её ждал ещё один сюрприз.

Возле православной церкви святого Николая, которая напротив гимназии, стоял смутно знакомый человек в длинном чёрном пальто и с необычайно отросшими чёрными кудрями. Человеку было где-то лет сорок, но в голубых глазах по-прежнему прыгали юные молнии.

Целестина узнала его только потому, что готовилась к сочинению и успела увидеть много портретов.

– Пан… Мицкевич? – только и смогла выдавить гимназистка.

– Да, это я, – классик повернул к ней уже тронутое старостью, но по-прежнему худое и одухотворённое лицо с костлявым, длинным носом. – Вы представляете, ваш город привёл меня в поэтическое настроение. Под впечатлением от этого храма я сочинил целую балладу. Она называется «Вампир». Пани желает послушать?

К сожалению, на этом месте Целестина проснулась, и неизвестная баллада Мицкевича «Вампир» так и осталась утраченной для потомков.

Оно и понятно. Кто в наше время может знать наверняка, что именно происходит у него за шкафом? 2

Ещё с улицы Целестина заметила, что на втором этаже бабушкиного особняка есть два круглых окна. Как оказалось, они располагались прямо напротив лестницы. Снаружи окна казались самыми обыкновенными – обычная рама, обычные стёкла. А круглыми их сделали, чтобы добавить особняку арт-нуво.

Но однажды Целестина обнаружила, что с этими окнами не всё чисто. Она поднималась к себе после ужина, когда вдруг заметила, что в правом окне что-то движется.

Целестина присмотрелась. Кто-то шёл по коньку одного из двухэтажных домов на другой стороне улицы Люблинской унии. Чёрный силуэт удивительно чётко выделялся на фоне светлого летнего неба. Раз – и с лёгкостью перемахнул на соседнюю крышу. Простой человек так бы не смог.

Целестина вглядывалась во все глаза, прижавшись к стеклу носом. Но незнакомец уже уходил из поля зрения.

Девушка кинулась к соседнему окну – ничего. На том же самом месте – только чёрные силуэты крыш и равнодушное ночное небо.

Может быть, спрыгнул на землю или затаился? А может, его можно было увидеть только в окно круглой формы? А может, это не человек, а призрак? Конечно, на призрака из английского романа он не похож. Но мало ли какие бывают призраки? Особенно здесь, на болотах. И, надо сказать, этот призрак показался ей очень милым.

С переполненной подобными размышлениями головой Целестина отправилась в спальню и очнулась только в тот момент, когда налетела всем телом на тот самый шкаф. Поджимая ноги под одеяло, она всё-таки приняла решение. Целестина решила спросить у бабушки.

Бабушка приходилась ей достаточно близкой роднёй, чтобы у них была одна фамилия, и достаточно дальней, чтобы до переезда Целестина ни разу про неё не слышала.

Генеральша Крашевская была достаточно образованна, чтобы знать разгадку. И достаточно умна, чтобы не выспрашивать и не болтать лишнего.

3

На завтрак был омлет, начинённый луком, обжаренными кабачками, кусочками колбасы на исполинской чугунной сковороде и посыпанный местным, «литвинским» сыром.

– Ты знаешь правила сервировки? – вдруг спросила бабушка.

– Ну… – Целестина читала пару романов из жизни высшего общества. – Красное вино – к мясу, белое – к рыбе!

– А к яичницам?

– Не знаю…

– К яичницам – шампанское!

И действительно, Бзур-Верещака уже вносил ведёрко с тёмной бутылкой, обложенной льдом.

Холодильники тогда были великой редкостью. Практически никому из обычных людей они были не по карману. Генеральша Крашевская, пожалуй, могла себе его позволить – но у неё и в мыслях не было захламлять кухню подобной «новомодной дурницей».

Целестина подумала, что вкус, наверное, должен получиться очень специфическим. Но ей никто не предлагал и её мнения никто не спрашивал. Поэтому она решила подождать. А после первого бокала – решилась спросить:

– Бабушка, скажите, а у нас в городе есть призраки?

Пани генеральша нахмурилась. Но вилка с куском омлета продолжала движение.

– Должны быть, – ответила Анна Констанция. – В городе, говоришь?.. Скорее, они в крепости будут. Там и старый город был, и монастыри. Его перенесли сюда, когда крепость строили.

– Этот был в городе. Я видела его через круглое окно на втором этаже. Он шёл по крыше на той стороне улицы. Но когда я смотрела через другое окно, его уже не было.

– Да, через круглые окна всегда видишь больше. Именно поэтому окна обычно делают в виде прямоугольников. Нечего быдлу куда попало смотреть!

– А поэты живут на чердаках, потому что там окно круглое? – осведомилась Целестина.

– Да, возможно. Ты думаешь, этот призрак – поэт?

– Не знаю. Я просто его увидела. Скажите, что с этим мне делать?

– Никому про это не говори, – приказала генеральша.

Это было настолько неожиданно, что Целестина невольно оглядела своих соседей по столу. Она ещё не привыкла к слугам, и ей казалось: она говорит всё равно что на публике.

– Вы думаете, девочки будут надо мной смеяться? – спросила она.

Бабушка отправила в рот очередной кусок яичницы. Прожевала, запила шампанским.

– Мне нет дела до твоих девочек, – произнесла Анна Констанция, – почти так же, как им нет дела до меня. Я уверена, что ты что-то видела. Что – предстоит узнать. Но сейчас такая эпоха, когда даже нам с тобой лучше не видеть того, что видеть не положено. Пойдут слухи. Доложат в комендатуру. Вызовут на допрос. Будут спрашивать: что за призрака ты видела? Не тот ли это призрак, который, по мнению партии, бродит по Европе – хотя эта шутка с бородой ещё больше, чем у самого товарища Энгельса… Ну и подумай: зачем тебе это надо? Призраки похожи на звёзды – их наблюдают долго, внимательно и в ночной тишине. Вот что я об этом думаю.

– Но что если я его больше не увижу.

– А зачем тебе так уж его видеть? – осведомилась генеральша. – Он тебе что – понравился? Обычно люди стараются держаться подальше от призраков. Если ты, конечно, сама не полутруп.

Целестина ощутила, что у неё предательски вспыхнули щёки.

– Ну… интересно же, – только и смогла выдавить девушка.

– Соглашусь, интересно, – вилка бабушки уже подцепила очередной кусок омлета. – И я тебе помогу. 4

Обедали, как положено, в столовой, на хрустящей скатерти и сверкающими серебряными ложками. Только уселись – и мордатый, с лихими шляхетскими усами на красном от кухонного жара лице Алесь Бзур-Верещака уже вносит суп-крупник, рубленые котлеты и немыслимо длинные огурцы на закуску.

Конечно, хозяйство Крашевских было слишком невелико, чтобы содержать отдельного повара. Даже если никто из домашних не желал готовить, хватило бы и обычно приходящей кухарки, чтобы накормить всех слуг. Её хватило бы даже, чтобы приготовить на всех гостей в тот знаменательный день, когда пани генеральше будут нужны уже настоящие похороны.

Но генеральша Крашевская жила по-старинному, денег не считала и умирать не спешила. К тому же, повар её развлекал.

Целестине тоже было с ним весело. Его кухня ей тоже нравилась – это было куда вкусней, чем у родителей. Ей немного нравилось даже его ворчание.

А ещё ей понравилось происшествие этой зимы. Бзур-Верещака узнал от мясника, что в ресторане «Белая Русь» повар использует эстонский разрыхлитель, нарезает мясо вдоль волокон и стряпает ещё какую-то несуразицу, а называет это «народной кухней». Возмущённый кухмистер вспомнил, что он потомок литвинских рыцарей, и немедленно отправился в этот вертеп кулинарного разврата. Прошествовал через банкетный зал (посетители решили, что это этнографическая постановка), вошёл на кухню и потребовал к себе самого главного повара. Потому что этот повар – неправ!

…Но никакого главного повара там не оказалось. Вместо него были помощники, которые и объяснили, что главный повар на кухне упразднён. Каждый готовит теперь сам, как привык и как бог на душу положит. Чтобы получилась настоящая народная кухня.

– Это вы у красных этому научились? – сурово спросил Бзур-Верещака.

– Нет, сами придумали. Никто не жаловался пока.

Домой потомок литвинских рыцарей вернулся понурый, и даже его знаменитые усы обвисли.

– Теперь уже на кухне большевизм, – возмущался он за столом ближайшего ужина.

– В каком смысле? – спросила Целестина. – Там вся еда теперь красная?

– Там вся еда теперь партийная! – говорил он. – А это похлеще, чем проверка на кошерность. Никакого начальства, одни советы. Ты просто не понимаешь, насколько важна для большевиков – партия! Партия из большевиков состоит, и она же за них всё решает. Вообще, наш век – это век партий. Это страшно, конечно. Непонятно, с кем бороться, кто виноват. Партия решила – всё, будет делать, и никак ты этот холодец ползучий не остановишь. Она тянет к тебе руки, и, сколько их ни руби, голову не отрубишь. Просто не власть, а холодец! И в этом холодце кто угодно завязнет. Ох, горе нам, что с ними будет. Понаставят фабрик-кухонь и пустят нас всех на гуляш!

– Может быть, они так защищаются? – предположила Целестина, невольно косясь на бабушку.

Пани генеральша смотрела всё так же невозмутимо, без тени испуга – но было заметно, что она стремится не пропустить ни слова в рассуждениях шляхетного повара.

– Раз у партии нет головы – то ей и отрубить нечего, – продолжила Целестина. – Хитрая стратегия, очень эффективная, – на этом месте у неё в памяти всплыли воспоминания с урока истории. – Коммунисты научились, я думаю, у казаков. Казаки тоже нарочно гетманов из разных семей выбирали, чтобы с правящей династией никто не мог ни расправиться, ни породниться.

– А если они сюда придут? – продолжал возмущаться Бзур-Верещака. – В наш дом, на мою кухню. Да, если они сюда придут… то никто и не заметит! Сделают вид, – в его голосе уже звенели слезы, – что ничего не случилось. Будут есть что дают!

И вот неделю назад в город вошли немцы. Велели сохранять порядок. И порядок был – горожане ели то, что дают.

Когда Бзур-Верещака понял, что его пророчество сбылось, он схватился за голову – но это тоже не помогло.

А потом сбылась и вторая часть пророчества – пришли большевики. И теперь у Бзур-Верещаки был ещё один повод для ворчания и мрачных прогнозов.

– Кончат они нас, вот увидите, – бормотал он, расставляя тарелки. – Скажут, что нечего в красивых домах жить. Это, скажут, раздражает всех рабочих лесопильного завода.

Старая генеральша вместо ответа повернулась к внучке.

– Твой призрак больше не появлялся? – спросила она.

– Нет, – Целестина дула на суповую ложку. – Я думаю, призраки только ночью приходят.

– Призраки – они разные, – со знанием дела произнесла генеральша, а потом показала, чтобы ей подали ещё вишнёвой настойки. Пока сверкающий хрустальный графин путешествовал над столом, она повернулась к Целестине и спросила: – Так что там с твоими призраками?

Девушка нахмурилась.

– Ну, я его раньше видела, – произнесла она, – а теперь не вижу. Собственно, всё. Наверное, если он и появляется, то в то время, когда я не смотрю.

– Призраки просто так не приходят, – сказала бабушка. – Завтра я научу тебя, как можно его поймать.

5

Как ни странно, но молчать о призраке оказалось почти так же интересно, как было бы о нём говорить. Так что тот учебный день стал одним из самых примечательных за все годы в гимназии. Настолько странный день, что она даже не запомнила, о чём говорили на уроках.

К тому же, Цеся увидела призрака только мельком. Так что рассказывать пока было толком нечего, а сочинять не хотелось. Почему-то сочинять о призраке – казалось неуважением к бабушке.

К тому же, Цеся увидела призрака только мельком. Так что рассказывать пока было толком нечего, а сочинять не хотелось. Почему-то сочинять о призраке – казалось неуважением к бабушке.

Когда Целестина вернулась домой, дом был погружён в полумрак, а за закрытыми дверями лаборатории слышалось бульканье. Казалось, работает насос, огромный и невидимый.

Но когда Целестина вошла, никакого насоса там не было. Бабушка, как и прежде, сидела на своём кресле с распахнутым фолиантом на коленях и, прикрыв веки, посасывала кальян. От фолианта почему-то пахло сухими апельсиновыми корками.

Целестина замерла, вглядываясь в лицо генеральши, жёлтое и морщинистое, как старинный пергамент. Гимназистка уже готова была подниматься к себе в спальню, но тут старуха подняла веки и посмотрела прямо на неё зелёными, удивительно молодыми глазами.

– Так-так-так, Цеся, – произнесла Анна Констанция, карабкаясь из кресла, – так-так. Идём, Цеся.

Бабушка выпрямилась. Фолиант грохнулся на пол и захлопнулся. Старая генеральша даже не посмотрела в его сторону. Она заковыляла, проклиная отёкшие ноги, к вешалке для шляп, взяла трость, огромную широкополую шляпу и какую-то шаль.

– Идём, идём, – говорила она.

– Куда, бабушка? – спросила Целестина.

– Ты будешь учиться летать.

Девушка последовала за ней.

Навстречу вдруг в полумраке попался Бзур-Верещака – в парадном фраке, с бантом и пахнущий бергамотом. Надо сказать, в этом наряде повар и правда выглядел достойным своих шляхетных предков. И он явно торопился куда-то в город.

Целестина смутилась. Юная гимназистка как-то и не задумывалась, что у слуг бывают свои тайны и личная жизнь.

Но Анна Констанция даже не замедлила шаг.

– Что скажет пан повар? – бросила она мимоходом.

– В народе говорят: «что старый, что малый», – ответил шляхетный повар Бзур-Верещака. – Вот смотрю на вас и думаю: к женщинам это тоже подходит…

Целестина и бабушка вышли в сырой ночной сад. Какая-то невидимая ночная птица гукала в яблонях у них за спиной. А в двухэтажных деревянных домах на той стороне уже спали. Только справа горело над домами жёлтое зарево неспящей Дабровской, где аптеки, кондитерские и кино. Казалось, полупрозрачный занавес из жёлтого тюля разрезал ночной Брест пополам.

Было прохладно – куда прохладней, чем ещё несколько минут назад, когда Целестина шла домой из гимназии. Холод пришёл, пока она была в доме. Девушка зябко повела плечами.

Мимо прошмыгнул, лязгнув калиткой, Бзур-Верещака. Он явно старался ничего не заметить.

– Хорошая шаль? – спросила генеральша.

– Да. Тёплая. Спасибо. Жалко, такие выходят из моды. Шаль сейчас носят только дома – а дома и так тепло.

– Дома и по ночам можно носить что угодно, – назидательно произнесла бабушка. – В таких местах мода отправляется на покой.

Целестина улыбнулась.

– Буду знать – и стану одеваться дома, как мне нравится.

– Как по мне, так хоть голой ходи, – главное, чтобы гостей не перепугала. Они у нас все офицеры да чиновники, только и умеют, что беспорядки обнаруживать.

– А слуги?

– А слуги и не к такому привыкли… Эту шаль я шила сама, – бабушка дёрнула за край, – зашила в неё многие буквы. Хорошая штука получилась, и выглядит очень обычно.

– Буквы? – Целестина решила, что она что-то не так расслышала.

– Да. Буквы. Теперь тебе больше не нужно будет рисовать на земле квадратики, чтобы взлететь.

– Вот как… – Целестина тоже погладила рукой край шали. Шаль была такой тёплой – и такой обычной. И где-то между стежками в ней прятались буквы еврейского алфавита.

– Давай, взлетай, – бабушка отступила на шаг, словно освобождала взлётную полосу.

– Я… не умею.

– Вот и пробуй. Пока не научишься.

Целестина сделала несколько шагов и попыталась подпрыгнуть. Но только звонко стукнула подошвами о дорожку.

После прыжков из квадрата это было непривычно. Квадрат выталкивал тебя прямо в прыжок, как огромная невидимая пружина. Вся сложность была в том, чтобы правильно приземлиться.

А шаль пыталась поддержать, как вода держит пловца. Целестина ощутила поддержку – но её всё равно тянуло на дно. Придётся привыкать заново.

Сначала девушка попыталась лечь на шаль, словно на ковёр-самолёт. Та пружинила, но всё равно опускалась.

Наконец Целестина догадалась вскарабкаться на столб у калитки. Здесь, на метр выше от земли, шаль давала куда более сильную тягу.

Выпрямилась, взмахнула руками, удерживая равновесие. Прыгнула – и легко перемахнула на соседний столбик калитки.

– Ура! – прошептала Целестина. Очень тихо, чтобы соседей не разбудить.

Потом она прыгнула в сад – и легко, по изящной дуге, перелетела на яблоню. Это оказалось не сложнее, чем прыгать через ручей по камням. Конечно, всегда рискуешь сорваться и упасть. Но и на мокрых камнях тоже можно поскользнуться и рухнуть в холодную воду, которая утащит чёрт знает куда…

На яблоне было безопасней. Только высота ощущалась немного боязно. И под ногами не было надёжной опоры – только две хрупкие веточки.

Но Целестине всё равно хотелось запрыгнуть на дом. Черепичная крыша так и манила. Но сначала надо было освоить перелёт на карниз под вторым этажом. Девушка плотнее укуталась в спасительную шаль, прикинула, как окажется как раз возле того самого круглого окна, – оттолкнулась…

…И рухнула прямиком в жалобно застонавший шиповник.

– Если нужно спикировать, – назидательно произнесла бабушка, – раскидывай руки вместе с шалью в стороны. Будь как летучая мышь.

– Угу, – отозвалась из зарослей исцарапанная Цеся.

– Видела на фотографиях парашют? – продолжала бабушка, уже шаркая на пороге. – Когда пикируешь, шаль работает точно так же. Такие штуки ещё мастер Леонардо делал. Только у него они были бумажные и пирамидальные…

Цеся, пошатываясь, выбралась на дорожку. К счастью, зашитые в ткань буквы не пострадали. Свежие царапины уже саднили, но шаль поддерживала даже на ходу, и о них можно было забыть. Казалось, Цесю обхватили и ведут тёплые, заботливые, невидимые руки.

6

Целестина делала успехи.

Уже на следующий вечер она легко взмывала на крышу дома, пикировала на забор и даже ухитрялась лавировать между стволами яблонь.

Бабушка взирала с земли – сурово, но с одобрением.

Наконец девушка сделала особенно ловкий вираж и опустилась на мощёную дорожку.

– Только не вздумай на банк залетать, – сурово сказала бабушка. – Там ночью сидит сторож. Подумает, что грабители, застрелит тебя – а мне потом отвечать.

– Я одного не пойму, – Целестина пыталась удержаться на ветке, размахивая шалью, как крыльями, пока не догадалась попросту покрепче ухватиться за ствол, – почему, если магия – это так просто, ей не учат у нас в гимназии? Да мы бы с одними такими шалями могли бы войну выиграть.

– Со времён пана Твардовского, – ответила генеральша, – трудами отцов-иезуитов искусство магии потерпело на земле Речи Посполитой великий ущерб и поруху. Это у немцев даже в наше время действуют Лузентак и другие маги. Даже для самых неспособных есть Аненербе, где их кормят и выдают бумагу с чернилами. А нас, во Второй Речи Посполитой, – тьфу! Эти пни варшавского болота думали, что воевать вместо них будут усы маршала Пилсудского… Ты давай, полетай немного – а потом за уроки. Видишь, уже совсем темно становится.

Целестина вскарабкалась на тот самый левый столбик калитки, с которого начинала прошлый полёт.

Со временем она научится взлетать и с дорожки. Разбежаться – и лететь! Но пока нужен запас.

Карабкаясь, она подумала, что сможет увидеть даже трубу легендарного крематория, что на Граевке. Но быстро отбросила эту мысль. Даже тем, кто не летал по ночам, будет совершенно ясно: обзор на Граевку полностью закроют четырёхэтажные дома на Косцюшко, мимо которых она ходит в гимназию. Город сильно вырос с тех пор, когда эта труба была самой высокой его точкой. Многоэтажные доходные дома со скруглёнными балконами по углам обступали вокзал, как просители обступают приёмную министра.

Ну и ладно! Там, в по-прежнему одноэтажной и деревянной Граевке, всё равно смотреть не на что. На деревенские домики она может и просто из окна полюбоваться.

Первый прыжок, как и раньше, был над калиткой. Потом, по малой дуге, на другую сторону калитки. Перелёт на яблоню. Вскарабкалась на верхние сильные ветки. Лёгким движением перелетела на тот самый парапет.

Перелететь туда оказалось куда проще, чем на нём удержаться, так что пришлось перемахнуть обратно на яблоню. И, чуть развернув шаль, взмыла на крышу особняка.

На крыше оказалось очень удобно. Черепица держалась превосходно, и она приземлилась совершенно бесшумно. Видимо, генеральша позаботилась об удобстве полётов ещё в те незапамятные времена, когда строился особняк.

Ночной воздух овевал вспотевшее лицо и пьянил, как шампанское. Целестина вскарабкалась на конёк и огляделась.

Здание банка на другой стороне улицы Пулавского выглядело по-прежнему неприступной сумеречной громадиной. А вот вид на колонию имени Нарутовича был необычным, и можно было бы посмотреть на пёстрое разнообразие домиков – если бы сумерки уже не размазали все краски и контуры.

Целестина чуть расправила шаль и ловко спикировала на ограду соседнего дома, где жила семья пана Леппера. Ограда тоже оказалась удобной, а вот крыша смущала. Едва ли Лепперы заботились о тех, кто прыгает и летает.

Генеральша продолжала наблюдать за воспитанницей. Анна Констанция не говорила ни слова. Значит, всё шло как надо.

Целестина прыгнула снова, по-прежнему не сворачивая шаль. Шаль прекрасно держала её на лету. Девушка с лёгкостью перемахнула особняк, где Лепперы как раз отходили ко сну, и оказалась почти на площади.

Только тут она сообразила, что выбрала не то направление. Дальше была открытая площадь перед Воеводством. За ней – всё те же деревенского вида домики.

Она ещё не летала так далеко. И не была уверена, что дома на той стороне готовы к её приземлению. Это не металлическая ограда и не кирпичная синагога. Налетит на такую вот крышу – и проломит доски, а то и полдома снесёт к чёртовой бабушке…

Но Целестина недолго терзалась сомнениями, потому что на той стороне, где дома были деревянные и одноэтажные, что-то двигалось. Кто-то сперва посмотрел на неё с той стороны, пытаясь скрыться за кронами яблонь, похожих на сизые облака.

Целестина пригляделась. Потом набралась смелости, выпрямилась и помахала незнакомцу рукой. Тот, наверное, дёрнулся, а потом пополз.

Сперва Целестина подумала, что незнакомец ползёт на конёк крыши, чтобы помахать ей в ответ с самого высокого места. Но в следующее мгновение он одним прыжком перемахнул на соседний дом – по уже знакомой ей траектории.

Никаких сомнений. Это был призрак! Тот самый призрак!

Она снова его поймала!

Настоящий восторг!

Но этот восторг был пропитан ощутимой горечью. Да, это был призрак. Но она так и не узнала о нём больше…

Что же делать?

Прыгать ли через площадь?

Готова ли она прыгнуть через площадь?

А пока гимназистка размышляла и прикидывала, сжимая пальцами волшебную шаль, силуэт уже скользнул по крыше – едва заметный, как ласочка на крупе лошади. Снова толчок – и призрак одним прыжком исчез в переулках между гимназией и ликёроводочным заводом.

Этот холмистый пятачок с непонятными кирпичными домиками назывался Лупаши. Цеся училась рядом, но всё равно не могла понять, как он устроен и куда ведут все эти косые переулки, которые вдруг упирались в косые заборы.

А теперь там стало на одну тайну больше.

– Ты человек! – кричала Целестина ему вслед. – Ты не призрак, это – человек!.. Просто по крышам бегаешь!

…Как если бы кто-то, кроме ненастоящего призрака, мог её слышать.

К особняку она шагала пешком, обернувшись той самой шалью.

Генеральша стояла всё там же, у входа, похожая со стороны на валун, поросший седым мхом.

Задыхаясь от волнения, Целестина смогла сказать только:

– Я его видела! Видела!

– Угу, – отозвалась пани генеральша. – Как я и думала.

– Бабушка, кто он?

– Не знаю, – был ответ.

– Вот как… – Целестина потупила глаза.

– Но зато теперь я уверена, – продолжала старая генеральша, – что вы ещё не раз увидитесь.

5. Масоны и шептуньи старого Бреста-над-Бугом 1

Вопрос пришёл к ней на последнем повороте лестницы, когда спускалась к завтраку. Вопрос был неожиданным. Цеся прежде никогда о таком и не задумывалась. Видимо, на неё повлияли вечерние полёты, и голова заработала по-другому. И этот вопрос пронзил её, как шпага дуэлянта. Он был настолько важен, что от него было трудно дышать.

Чего там! Он был настолько важен, что его совершенно невозможно было задать даже за завтраком.

«Прилипни язык к гортани моей», – как говорили древние псалмопевцы. Целестина помнила эту фразу из уроков священной истории. Но только в то утро поняла по-настоящему, что это такое. Язык прилип к гортани настолько, что она с трудом глотала. И даже не смогла запомнить, что подавали на завтрак.

Уже потом, когда все встали и пора было идти в гимназию, Целестина не выдержала и побежала в коридор вслед за бабушкой.

Генеральша уже шагала к себе, как всегда погружённая в свои таинственные размышления. Целестина так разогналась, что чуть на неё не налетела.

– Что случилась, Цеся?

Целестина набрала побольше воздуха и буквально выдохнула вопрос:

– Скажите, бабушка, а кто наши враги?

– Война уже второй месяц идёт, – ответила генеральша. – Сначала немцы против нас, а теперь вот немцы против англичан и французов. Русские тоже что-то делают.

– Это все знают. Я про другое.

– Если интересно и хочешь узнать больше, можешь почитать об этом в газетах. Сейчас каждый щелкопёр знатоком военного дела заделался, даже и непонятно, как мы с такими Баториями и Собесскими от журналистики войну проиграли. Я тут тебе, прости, не помощник. Сама знаешь, я не разбираюсь в большой политике.

– Нет. Меня волнуют враги, у которых есть наши… возможности.

– Какие возможности?

– Например, летать.

– Наши военные тоже летают, – заметила старая генеральша, – от Варшавы до самого Адамково. И что – далеко улетели.

– Я говорю о том, что умеете вы. И теперь немного умею я.

– А… – бабушка почти улыбнулась. – Ты про тайну?

– Ну… да, – Целестина ощутила, как на щеках появился румянец.

Это слово казалось таким очевидным. Но почему-то Целестина так до него и не додумалась.

– Тайна – это знание, – произнесла генеральша, – особенное знание, не такое, как в учебниках.

– Да.

– Так чего ты боишься?

– Мало ли в чьи руки попадёт эта тайна.

Седые брови снова съехались на переносице. Видимо, этот вопрос оказался сложен и для старой Анны Констанции.

Она думала над ним напряжённо и сурово, словно над математической задачей, ответа у которой может и не быть. И наконец заговорила.

– Ты сама видишь, что тайна устроена сложно, – начала генеральша, – настолько сложно, что про это можно говорить хоть в ресторане. Всё равно в ресторане едят, а не слушают… Этим тайна похожа на другие сложные вещи. Например, на теорию относительности этого… Эйнштейна. Или на гидродинамику.

– Так и есть, – согласилась Целестина. – Но должны быть и другие… кто ею владеет.

– Есть и другие. Это неизбежно.

– И не все из них – добрые люди.

– Сложно быть добрым, когда в руке – меч.

– Как вы думаете, есть ли союзы, которые могут хотеть нас извести? Какие-нибудь масоны? Или коммунисты? Или иезуиты?

– С костёлом у нас всё хорошо, – ответила бабушка. – Отец Фабиан, конечно, не одобряет мои похороны. Видимо, жить собирается вечно. Но то, что мы делаем, – это наука. Просто очень древняя. Костёл больше не против науки.

– А коммунисты?

– А у коммунистов со знатоками тайн туго – слишком много быдла в партию напринимали.

– Я только одно пока поняла, – сказала Целестина, – что знание тайны не делает человека хорошим. Человек, вооружённый тайной, может быть и герой, и злодей. И если это злодей – то никому ничего не сделаешь.

– Власть никого не делает лучше, – ответила бабушка, – это ты можешь узнать на уроках истории. Так что иди в гимназию смело. Врагов там нет, кроме преподавателей. 2

Идти в гимназию было немного боязно. Почему-то казалось, что того и гляди из переулка или из-за колонн особняка выскочит масон или кто-то из его прислужников.

Но улица Мицкевича выглядела так же, как и в прошлую осень. Город словно и не заметил, как пришли коммунисты.

Единственное отличие – на потемневших стенах домов горели белые листочки плакатов. Это шли выборы в Народное собрание Западной Белоруссии.

В гимназии эта новость вызвала лёгкий переполох – голосовать имели право вообще все жители от восемнадцати лет, а в выпускных классах были такие. Разумеется, каждый был уверен, что его голос имеет историческое значение и что, к сожалению, все остальные сейчас такого наголосуют…

А тощая и высокая, похожая на вешалку староста Данута Бердич сообщила по большому секрету, что какие-то анархисты решили взорвать динамитом в день выборов несколько избирательных участков. И именно поэтому на выборы важно пойти всем. Выборы очень важны! Участки маловажных выборов анархисты взрывать не будут!

– А откуда у нас в городе анархисты? – удивилась Целестина. – Тут же два шага от гимназии – и уже деревня. Где же им прятаться?

– Но анархисты очень коварны!

– А, так это деревенские анархисты? Эти, как их – батьки Махно…

– Города Кресов Всходних тоже теперь развиваются! – ответила Данута и даже подняла свой длинный палец, похожий на голую осеннюю берёзу. Так что даже те, кто ничего не понял, могли убедиться – староста сказала важную вещь и её теперь не переубедить.

– Но зачем тогда ходить на выборы! Это же опасно!

– Ходить на выборы нужно, – повторила Данута. – И они всё равно не смогут взорвать все участки. Они могут взорвать один участок, два, три, несколько. А мы – не можем допустить, чтобы какие-то анархисты помешали нам сделать наш выбор! Их всё равно потом поймают, после выборов.

– А можно сделать так, чтобы их сперва поймали?

– Этого я не знаю, – честно ответила Данута. – Пан директор ничего про это не говорил. Думаю, нам это знать вообще не положено.

Но в жёлтом особняке царил прежний порядок. Генеральша не сказала ни слова по поводу этого невиданного собрания. Но все почему-то и так знали, что голосовать она не собирается. И никто из домашних тоже голосовать не пойдёт – даже если избирательный участок будет прямо у них, на первом этаже в столовой.

Целестина была в доме самой новенькой и поэтому не сдержалась. После ужина, в коридоре, когда генеральша уже плыла величаво в свои покои, девочка осмелилась спросить, почему бабушка не пойдёт и не проголосует.

– Зачем мне это? – спросила бабушка. – Чтобы, когда сменится власть, меня тоже повесили?

– За что?

– За то, что помогала установить враждебное государство.

– А разве мы и так в безопасности? – настаивала Целестина, сама удивляясь невесть откуда появившейся смелости. – Вы же вдова генерала Крашевского. Генерал – он же служит… ну, государству.

– Не просто государству, а Второй Речи Посполитой, – напомнила генеральша. – Государству, которого уже нет.

– Но особняк-то у нас есть до сих пор! Они не могут его не заметить.

– Да, мы богаты, – произнесла бабушка. – В этом есть плюсы, в этом есть минусы. Но тот, кто собирает голоса, – становится ещё и знаменитым. И вот в этом – никаких плюсов! Только минусы! А минусов нам не нужно!

3

На следующий день дорога до гимназии далась ей легче. Наверное, масоны попрятались, испугавшись предвыборной суеты.

Когда прозвенели на первую перемену, Целестина осталась над раскрытой чистой тетрадью. Она размышляла так яростно, что даже, забыв о приличиях, принялась грызть карандаш.

За последние дни она узнала слишком много. И чувствовала, что если не начнёт записывать эти знания, то скоро окончательно в них запутается.

Видимо, так и появились первые магические книги – колдуны были вынуждены записывать то, что было им открыто, иначе сошли бы с ума и так и не поднялись по лестнице мастерства.

У бабушки наверняка тоже были свои магические книги, а может, и дневник. Хотя генеральша Анна Констанция была настолько удивительна, что могла бы обходиться без них.

Но Целестине пока было далеко до бабушки. Поэтому надо было записывать.

Но с чего начать?

Может быть, просто с самого начала? С того момента, как она оказалась в городе? До этого она думала, что ведьмы уцелели только в сказках.

Итак, начнём:

6. Сложно быть добрым, когда в руке – меч 1

Ребята из младшего класса играли во дворике за гимназией. Игра была незнакомая: они где-то раздобыли диск из белого картона и кидали его друг другу по правилам, которые знали только они.

Целестина не знала правил этой игры. Она не могла понять даже, где какая команда. Но почему-то ей нравилось наблюдать за ними. Стоя у окна коридора, он чувствовала себя высоким гостем, который пришёл на игру, потому что положено.

Сами дети её не интересовали – они были слишком маленькими, и их проблемы тоже были ещё детскими. А вот игра завораживала. Когда-нибудь она попадётся на глаза американцу. И американец найдёт способ построить на ней многомиллионный бизнес. А пока в неё просто играют.

Деревянные подошвы мальчишек так и щёлкали по шестиугольным плиткам. В городе было много этой плитки, отлитой из чёрной базальтовой породы. Такой плиткой мостили даже парадную улицу Люблинской Унии. В городе эти шестиугольники звали «пинская костка», но в доме генеральши Крашевской подобное название было запрещено. Полагалось называть плитку как положено, трилинкой – в честь изобретателя, инженера Трилинского.

Картонный диск скользил над трилинкой, словно летательный аппарат из далёкого будущего.

Уроки закончились, по бульвару Мицкевича потянулась хмурая толпа в школьной форме. Но игра продолжалась, и Целестина продолжала смотреть. 2

Что-то изменилось в ритме игры. Возникла какая-то угроза. Её пока никто не заметил, но…

Они были одного возраста с теми, кто кидал диск, и вполне могли бы здесь учиться. Но их потрёпанная, поношенная одежда и свирепые, грязные лица определённо не годились для гимназии.

По ребятам, что подошли, было сразу видно, что живут они рядом, в Лупашах. В гимназию им вход закрыт, чтобы чего-нибудь не стащили, – хотя ходили слухи, что при коммунистах наступит такое равенство, что возьмутся даже за Лупаши.

А пока их учила улица. И топкие заулки Лупашей воспитали в них отборную шпану. А может быть, и наоборот – только такие, как они, и могли построить и заселить Лупаши. На мощёных и правильных центральных улицах дежурят жандармы, там в обносках не погуляешь.

Да, Лупаши были местом почти проклятым. Эти кособокие домики начинались в одном квартале от гимназии, но казались пришельцами из другого мира. Подобно Киевке, Граевке и Шпановичам, это была ещё одна деревня, которую медленно пожирал Брест-над-Бугом, – но было сложно понять, кто были крестьяне, которым пришла бы в голову фантазия поселиться в таком бестолковом месте.

Если и была здесь деревня, то только в три дома. Потому что слишком много на этой полосе вдоль железной дороги, от гимназии до католического кладбища, было каких-то непонятных холмов, впадин, остатков невысохших болот, одичавших зарослей когда-то фруктовых садов, деревянных сараев непонятного назначения. Железная дорога добавила чёрные столбы телеграфной линии и кирпичные пакгаузы. Но место было определённо проклятое. Столбы стояли вкривь и вкось, а многие из пакгаузов к тому времени уже лишились дверей и всего, что было внутри.

Где-то в этом беспорядке можно было набрести на один-другой перекошенный деревянный дом, подпёртый жердями, чтобы не развалился. В таких вот домах и вырастали лупашинские. Улиц здесь нет, потому что такому месту ни к чему улицы. Здешние жители если и работают, то только совсем рядом на ликёроводочном, чтобы далеко не ходить.

Есть что сказать и об их культуре. В отличие от учителя Миклашевича, лупашинская молодёжь была открыта всем языкам и обычаям – русским, польским, иудейским, даже украинским. Но брала из них только ругательства и болевые приёмы.

«Сейчас будет драка», – подумала Целестина. Но ошиблась.

Белый диск прочертил сложную ломаную линию и вдруг оказался как раз возле выхода из переулка. Низкорослый вихрастый блондин пустил его на другую сторону – пока диск планировал, один из лупашинских, долговязый и в кепке с дыркой, шагнул вперёд и перехватил диск. Посмотрел на него и не обнаружил ничего интересного.

А потом одним махом зашвырнул диск куда-то за глухую кирпичную стену ликёроводочного завода. Белый край мигнул – и пропал.

Гимназисты только и смогли, что проводить его взглядами.

– Всё, пацаны, – произнёс лупашинский. – Конец игры!

…Сложно быть добрым, когда в руке меч. Или хотя бы чужое имущество. 3

Повисло молчание.

Лупашинские только переглянулись. Похоже, такая наглость стала сюрпризом для них самих. Но отступить они уже не могли.

Две группки стояли друг против друга. Но всё равно не решались на драку. Одни были в форме гимназистов, вспотевшие и на своём дворе. Другие были одеты как попало, у них за спиной чужие, слишком чистые улицы. Но отступить они уже не могли.

И Целестина поняла, что сейчас – её выход.

Тяжелая рама нырнула вверх. На Целестину дохнуло сырым холодом. Она поднялась и решительно шагнула на подоконник, набрасывая на плечи ту самую шаль.

– Эй! – крикнула она, так что и те, и другие подняли головы.

Теперь надо было заставить их забыть о том, что их разделило. Не навсегда. Просто на нужное время. Она оттолкнулась от подоконника и легко перелетела на стену ликёроводочного. Потом начала карабкаться вверх, опираясь на шаль, как на страховочный батут. Она уже достаточно овладела шалью, чтобы делать такие трюки. Да, с такой шалью можно не только летать, но и с удовольствием забираться куда угодно. Пожалуй, она могла бы работать в цирке или каскадёром в кино. А может быть, даже бороться с преступностью. Хотя нет – бороться с преступностью слишком опасно.

Диск застрял между цехом и приземистым складом с окнами, закрытыми фанерой. В цеху горели лампы и кипела работа. Ликёры и водку производили при любой власти. А диск был всё такой же белый, словно ничего и не случилось.

Его уже доставал другой человек. Целестина сразу его узнала. Причём дважды.

Во-первых, это был тот самый любитель прогуляться по крышам, которого она видела через круглые окна на втором этаже бабушкиного особняка.

Во-вторых, это был Сойкин из параллельного класса, зеленоглазый и со странными, светлыми до желтизны рыжими волосами.

При виде Целестины Сойкин смутился. А потом вдруг швырнул в неё диск, словно это было какое-то оружие. Целестина легко поймала картонку. А Сойкин уже убегал, прыгая по крышам, – точь-в-точь так же, как в тот раз.

Сначала Целестина хотела лететь в погоню. Но погода была нелётная. Мохнатые, цвета грязной ваты тучи стояли низко, в любую минуту готовые брызнуть мелким холодным дождём. Могут быть и молнии. К тому же рядом – железнодорожный разъезд и северные казармы.

А Сойкина она и так увидит – завтра, в гимназии. Он может сколько угодно бегать от неё по ночам, но днём, в гимназии, никуда от неё не денется!

Целестина опять вспорхнула на стену. И гимназисты, и лупашинские были на своих местах и смотрели на неё во все глаза. Целестина продемонстрировала всем диск – так фокусник демонстрирует свои инструменты. А потом мягко запустила его вниз, к гимназистам.

Лупашинские смотрели, не трогаясь с места. Вот один гимназист поймал диск. Поколебался – и послал его соседу. Игра началась снова. Как будто и не было ничего.

Лупашинские какое-то время наблюдали, украдкой косясь на Целестину. Но она не собиралась на них нападать. Совсем напротив – уютно устроилась, свесив ноги с заводской стены.

Наконец до шпаны дошло, что ловить тут нечего. Развернулись и молча, с видом случайных зевак, двинулись вверх по улице, в сторону родных мест.

Целестина подумала, что было бы полезно оторвать им головы, в целях профилактики. А потом сообразила, что пользы от этого не будет. Оторванная голова не поумнеет и даже едва ли кого-то чему-то научит.

Если пророчество бабушки сбудется – то война скоро вернётся в город. И тогда в каждом доме будет по оторванной голове. Люди так устроены, что быстро привыкают к чудесам и расправам…

А тем временем Цесе надоело сидеть на этом импровизированным насесте. Стена была узкая и неудобная. Тот, кто её строил, явно не подумал, что на стене будут сидеть волшебные гимназистки.

Она спланировала ближе к улице, чтобы увлечённые игрой ребята не заметили, куда она делась, и чуть не наткнулась на последнего из толпы лупашинских. Этот стоял чуть поодаль, в длинном пальто и прятал лицо за воротник. Но Целестина всё равно его узнала – ведь сверху всё видно.

Это был пропавший Андрусь.

4

Какое-то время они просто молча смотрели друг на друга. Потом Андрусь шагнул к ней. Его руки скрывались в карманах пальто, но Целестина была уверена – в одной из них нож.

– Что ты здесь делаешь? – спросил Андрусь.

– Учусь и помогаю.

– Все патриоты сейчас в подполье…

– Вот пусть там и сидят без меня!

– И нам нужна твоя помощь. Коммунисты нас обкладывают. Скоро всех возьмут.

– Ты ходил к бабушке?

– Она ничего не будет делать. Скажет, что поделом. Целестина, ты должна нам помочь.

– Эй, потише, – произнёс Сойкин. Он возник тут же, словно из-под земли, и сразу развёл руки, словно рефери на боксёрском поединке. – И нечего на барышню нож готовить, особенно если она твоя родственница.

Андрусь хмыкнул, но правую руку из кармана достал.

– Да, я её родственник, – произнёс юноша, глядя сопернику прямо в глаза. – А ты кто ей будешь? Кем ты ей приходишься, раз спасать вызвался? Друг? Любимый! Соратник по борьбе? Товарищ по партии?

– Ничего подобного, я просто с ней в одной гимназии учусь, – ответил Сойкин и добавил с гордостью: – Но я не могу пройти мимо такой косности и буржуазного национализма!

– Отойди, – бросила Целестина Сойкину, – это семейное.

– Ну и что, что семья! Цеся, я не позволю им на тебе ездить! Ты взрослая и свободная.

– Я ради тебя, – сурово произнесла Целестина, – от крови отрекаться не буду. Иди на урок. С родственниками я решу.

Сойкин перевёл дыхание. Потом сказал:

– Я не думаю, что у тебя получится. Но я уважаю твою смелость, – он повернулся к Андрусю. – Говори с ней вежливо и помни: за каждую её слезинку я выбью тебе один зуб.

– Да я тебя раньше застрелю, – просто ответил Андрусь.

– А мне в тебя и стрелять не придётся, – беспечно отозвался Сойкин. Прежде чем Целестина успела ему напомнить, что драться под окнами у директора не положено, он развернулся на каблуках и зашагал прочь от гимназии.

Целестина и её патриотически настроенный родственник остались наедине.

– Что скажешь? – спросил Андрусь.

Целестина усмехнулась ему в лицо. Она вдруг поняла, что не обязана отвечать. Оттолкнулась каблуками – и взмыла вертикально вверх, словно сигнальная ракета. Андрусь так и отскочил в сторону.

– Ведьма! – кричал он. – Ведьма! Такая же ведьма, как эта старая карга!

Надо же – так о бабушке отзываться…

Впрочем, Цеся ощущала такой восторг, что не могла на него сердиться – только смотреть и с трудом сдерживать смех при виде эдакого бессилия.

Андрусь не мог отвести от неё взгляд, продолжая уже без толку размахивать руками. Гимназистке даже показалось, что сейчас он схватит камень и попытается сделать ещё одну глупость. Но вместо этого Андрусь махнул другой рукой, словно отталкивал что-то невидимое, и побежал прочь – куда-то в сторону Лупашей.

Видимо там, среди пьянства и буераков, и тлели угли Сопротивления. А могло быть и так, что это было просто ещё одной маскировкой…

Гимназистка была готова добираться домой по воздуху. Но это было слишком опасно. Советские солдаты встревожены, город им незнаком. Увидят летающую гимназистку, подумают, что это очередное испытание немецкого сверхоружия, – и устроят панику со стрельбой. В такое полувоенное время лучше всего – летать по ночам, когда небо не интересно никому, кроме астрономов.

Так что Целестина медленно спланировала в проулок за ликёроводочным заводом. Там было пусто и тихо, словно в могиле. Целестина огляделась ещё раз, убедилась, что лупашинских рядом нет и улетать от опасностей больше не нужно, и зашагала в сторону дома.

Звонкое эхо её шагов отдавалось между стен, и Цесе стало немножко не по себе. Она шагала до неприличия громко – но продолжала свой путь.

Конечно, можно было перейти на Мицкевича, но ей было нужно побыть одной и хорошенько обдумать вопросы, которые задаст бабушке. 7. Мельница пани Гарабурды 1

Это случилось всё той же осенью 1939 года.

Да, стояла осень. В города пришли холода, но снег не успел ещё выпасть. Только холодный ветер дул по голым улицам.

Было воскресенье. Занятий сегодня нет. Чем будем заниматься – пока неясно. С начала войны дни стали непредсказуемыми.

Хотя откуда быть непредсказуемым дням в доме генеральши Крашевской?

За завтраком царило непроницаемое молчание. А когда все принялись за яичницу-болтунью с холодными маринованными огурчиками, за окнами прогрохотала какая-то незнакомая военная машина – но слишком быстро, и никто её не разглядел.

Да, есть такие дни, когда ты предчувствуешь напряжение. Видимо, у Целестины начала пробуждаться та сопричастность к тайне, которую люди, к тайне не причастные, называют чутьём и предвидением.

А может быть, и не было никакого предчувствия. Просто испуг окрашивает собой весь день – и после него, и до. Слишком невыносимо понимать, что такое большое событие может случиться в любой момент, а ты про него – ни сном, ни духом.

– Сегодня, Цеся, ты идёшь к Гарабурде! – объявила старая генеральша, когда все разошлись.

– Что-что? – Цесе показалось, что мимо неё проехала тачка, груженная камнями.

Ну и название! Местное наречие, хоть и было для неё понятным, всё равно продолжало её удивлять. Слово-то какое…

– Ты должна запомнить это слово – Га-ра-бур-да! – повторила Анна Констанция.

– Это… какой-то монстр? – осмелились спросить Целестина. – Вроде гидры или мантикоры?

– Отчасти ты права. Это фамилия моей двоюродной сестры, – пояснила Анна Констанция. – Её зовут Ядвига Гарабурда. У неё мельница есть в Адамково. Ты её, кажется, пока ещё не знаешь.

Целестина порылась в памяти. Нет, ничего такого. Даже если она и видела эту Гарабурду, в памяти ничего не осталось – ни места, ни облика, ни даже надписи.

…Значит, сестра. Двоюродная. Целестина подозревала, что в городе и вокруг могут жить и другие родственники генеральши Крашевской. И, конечно, нет ничего странного, что у них другая фамилия – а вот герб может и совпадать.

Если подумать, и то, что у Цеси и Анны Констанции одна фамилия, – тоже не больше чем случайность. Удивительно, что старуха вообще осталась Крашевской после брака с целым генералом. Все знают, что женщины в браке теряют свою фамилию, а мужчины свою фамилию только позорят – так было от начала времён и так будет.

– Чего такая красная? – спросила бабушка. – Влюбилась, что ли?

– Ничего подобного! – возмутилась Целестина и покраснела ещё больше.

– Вижу, что влюбилась. Стесняться не надо. Мне тоже бывало шестнадцать лет. Дело молодое, обычное.

Гимназистка попыталась сглотнуть ком в горле. А потом заговорила – и каждое слово давалось с трудом.

– Даже если и так… то вы, бабушка, наверное, видите и знаете, кто он. И сейчас скажете, почему у нас с ним не может быть счастья.

– Ничего я не вижу, – буркнула бабушка и принялась рыться в книгах. – Мне вообще нет дела до настоящего. Прошлое – важно, будущее – ещё важнее. А на настоящее никаких сил не хватит.

– Вы думаете, мне не стоит так много думать о мальчиках?

– Я думаю, тебе стоит думать о них побольше и поумнее. И стараться всё разузнать.

– По вашему, любовь – это что-то вроде шпионажа?

– Это дело вкуса. Но я, хоть и вдова генерала, считаю, что пусть лучше шпионаж, чем война. На свидание с ним сходи, поспрашивай, выясни, что его беспокоит кроме желания. Почему люди гуляют вместе? Чтобы узнать получше друг друга. Когда парень влюбляется – или наоборот, – он видит девушку только с хорошей стороны. Потому что плохо её знает. А потом он с ней разговаривает и со временем узнаёт её совсем с другой стороны. И понимает, что влип.

– Так вот в чём смысл свиданий…

– Да, в этом весь смысл. Потому что лучше сразу узнать, что не подходите друг другу, а не через десять лет и двоих совместных детей.

– И всё-таки, что вы об этом думаете? – настаивала Целестина. – Я уверена, вы уже обо всём догадались.

– Ничего я не думаю. Стара я уже в гимназистов влюбляться. Всегда лучше, если товары потребитель, а не старая бабушка оценивает.

– Как вы думаете, мы будем счастливы?

– Думаю, что счастья вам пока не видать.

– То есть он вам не нравится?

– Цеся, ты что, с этими амурами последнюю голову потеряла? Я тебе про счастье, а ты мне про мальчишку, которого я знать не знаю.

Целестина опустила глаза и вздохнула.

– Я совсем не понимаю вас, бабушка… О чём вы?

– А ты газету почитай! Хотя бы первые две страницы. Война началась, и уже третий месяц идёт! И, насколько я вижу, идти будет ещё очень долго. А теперь подумай: какое тебе может быть счастье, если война идёт?

– Но мы же… капитулировали.

– Если говорить точно, капитулировали не мы, а правительство, – отчеканила бабушка. – Я вот лично ни перед кем не капитулировала. Но это уже не исправишь, так что дело прошлое. Лучше скажи, Цеся, вы в гимназии по истории Древний Рим уже прошли?

– Проходим. Пан Хондж нам его по Моммзену читает.

– Ну, раз проходите, то спроси у пана Хонджа, что значит «горе побеждённым». Но не сейчас спрашивай, потом. Сейчас – к пани Гарабурде. Запомнила? Не на свиданку – а к пани Гарабурде!

Целестина поднялась, но не выдержала и остановилась в дверях.

– Я хочу спросить насчёт того, чему вы хотите меня учить.

– Это чему я тебя обещала учить? – нахмурилась бабушка. – Тебя что, в гимназии недостаточно учат?

– Я говорю о тайне.

– Какой тайне?

– Ну, той, которой вы занимаетесь. Например, когда меня летать научили.

– А, это… А что таинственного в полётах? Это любая птичка умеет.

– Но за этим стоит какая-то магия?

– Можно и так сказать.

– Вы будете меня ей учить?

Бабушка надвинула очки повыше и посмотрела очень сурово.

– С чего это ты взяла?

– Ну, я читала, ведьма перед смертью должна передать своё знание наследнице.

– А я что, по-твоему, помирать собираюсь? Смерти моей хочешь?

– Никак нет, бабушка, никак нет. Вы и на ведьму местную не похожи.

– Следи за словами, Цеся, – генеральша снова склонилась над книгой. – Слово может многое.

– Так всё-таки, бабушка, что с тайной? Вы будете меня ей учить?

– Тебе так этого хочется?

– Не знаю. Но было бы полезно. Хотя я беспокоюсь, не связано ли это с Врагом Рода Человеческого.

– В ад попасть боишься?

– Не боюсь. Но зла в мире и так слишком много.

– Скоро ты увидишь, что зла в мире намного больше, чем ты думаешь, – уверенно заявила старуха, перелистывая страницу. – Но тайна тут ни при чём. Тайна – это просто часть природы. Как эта, как её… – Анна Констанция перелистнула на несколько страниц назад, – гидродинамика.

– Но в гимназии нам ничего про неё не рассказывают.

– Вам в гимназии и про гидродинамику ничего не рассказывают. А между тем плотины на реках стоят, а корабли по морям ходят. И ты, Цеся, тоже – иди-ка поскорее к пани Гарабурде. А то так ведь до вечера в дверях и простоишь.

2

Если смотреть на карту, то Адамково – не так уж далеко. Просто пересечь железную дорогу, застройку и отыскать мельницу на окраине города. Но стоит об этом задуматься – и настроение портится. На железной дороге сажа и копоть, грохочут чумазые поезда. А дальше город окончательно превращается в деревню, придётся месить грязь последними модными туфлями, которые у неё остались.

Поэтому она просто подошла к зелёному зданию казино и поймала извозчика. Забралась внутрь повозки и скомандовала:

– На мельницу пани Гарабурды. Быстро!

Но кучером оказался уже знакомый ей бородач, который управлял катафалком во время последних бабушкиных похорон. Он почти не изменился – только сменил чинный цилиндр на пролетарскую кепочку. Так что её слова не впечатлили так сильно, как ей хотелось.

Повозка тронулась.

– Скажите, паненка, ваша бабушка не планирует ещё одни похороны?

– Если и планирует, она мне про это ничего не сказала.

– Просто сейчас, когда коммунисты пришли, всё меняется.

– Вы думаете, – голос Целестины стал тише, – что коммунисты собираются нас уничтожить?

– А в управе воеводства работать кто будет? Ты, девочка, агитаторов этих не слушай, они войну проиграли и теперь только и могут, что старые глупости говорить. У нас тоже говорили, что коммунисты всех кучеров и извозчиков перестреляют, потому что лошади в деревни нужны, а вместо них привезут специальные чёрные машины, которые ездят сами, даже без шофёра. И что? Собрали нас в профсоюз, подписали бумаги – и снова на линию.

– Но офицеров в казино больше нет, – напомнила гимназистка.

– Их там и при немцах не было. Но как отстроят крепость – снова появятся. Куда ж без офицеров? Вот увидишь, гарнизон заменят, и снова будет роскошная жизнь.

– Но их заменят на русских офицеров.

– Ты, паненка, просто маленькая ещё. Русские офицеры здесь и раньше были, а жили неплохо. Я ещё помню, что при царях так и было – поляки отдельно, русские отдельно, а всё равно вместе краем управляют.

– Как бы и нас не заменили, – заметила гимназистка, – на таких же русских чиновников, письмоводителей и генеральских вдов.

– А с чего бы им тебя заменять? Ты что – враг советской власти?

– Нет, я не враг советской власти, – произнесла Целестина. – Я о том, что советской власти самой лучше с моей бабушкой не ссориться. Вы же сами знаете, на что способна пани генеральша.

Они уже перевалили через железнодорожные пути, где пахнет железом и сажей, и бойко тряслись мимо северных казарм. Здешние казармы были куда хуже, чем в крепости, – обшарпанные, с обвалившейся штукатуркой, они даже стояли вкривь и вкось, как буквы в сочинении двоечника.

Здесь ютились те горемыки, которых зачислили в городской гарнизон. До войны предполагали, а война подтвердила, – город удержать всё равно не получится, оборонять имеет смысл только крепость. И единственное, на что годится городской гарнизон, – отстреливаться на подступах к вокзалу, пока из управы Воеводства будут вывозить всё ценное.

Но даже это не пригодилось – противник пришёл не с востока, а с запада. Никто не знал, какие грузы надо вывозить, – и вывозить было всё равно некуда.

Впереди – Адамково, одноэтажные деревянные домики утонули в зелени фруктовых садов. Это совершенная деревня, только очень длинная и нигде не видно полей. Лишь возле железнодорожной насыпи стоят несколько стогов сена, чуть тёмных от копоти. Мельницы пока не видно.

Целестина откинулась на спинку и прикрыла глаза. Незнакомый район, тем более такой неинтересный, утомлял даже из повозки. Только сейчас она поняла, как сильно устала за последние дни. И теперь каждый толчок экипажа только глубже толкал её в сон.

Но тут она услышала голос – один из тех голосов, которые слышатся на границе сна и пробуждения. Голос был бабушкин. И он сказал:

– Вот умру, Цеся, – и вместо меня порядок наводить будешь!

Это было сказано так внушительно, что Цеся вздрогнула и проснулась. Потом разлепила веки – и увидела мельницу.

Мельница стояла на небольшом пригорке, а дальше уже чернел еловый лес. И казалось, что последние дома Адамково почтительно расступаются перед ней.

Чуть дальше, почти уже у самого леса, стоял двухэтажный особняк с колоннами и боковой башней. Здесь не было городской застройки, так что особняк был крупнее, чем лучшие дома колонии Нарутовича.

Интересно, это ещё городская черта? Целестина огляделась по сторонам, но не увидела никаких признаков города. Вокзал оказался так далеко, что, как ни вертелась, она не смогла разглядеть даже его шпиль.

Вообще, здесь уже не было ощущения города. Просто деревня, а посередине – господский дом. И именно из этого дома управляют всей округой.

– Вас ожидать, паненка? – осведомился извозчик.

– Подождите. Я заплачу. Деньги у меня пока ещё есть.

– Просто пани Гарабурда, если решит, на своей пролётке отправит. У неё есть лошади. А ещё у неё большой гонор.

– Охотно верю, что она пошла в сестру. Но не уверена, что у неё остались лошади. Мало ли, вдруг на военные нужды реквизировали.

Извозчик значительно кивнул.

– Про это тоже слухи ходят. Ходи осторожно!

Идти с непривычки по траве оказалось непросто. Целестина кое-как выбралась на тропинку и зашагала к мельнице.

Работа на мельнице кипела. Работники в серых куртках и таких же штанах, низкие, коренастые и с удивительно одинаковыми лицами, хлопали дверью, волокли мешки, грузили на телегу с такой же низенькой, коренастой и серой лошадкой. В их движениях был какой-то зловещий ритм, словно в кривошипно-шатунном механизме. Он словно показывал, что они не намерены общаться.

Впрочем, Целестина и не собиралась с ними разговаривать. Её путь лежал дальше, где среди вишнёвых деревьев горел белый особняк. Он напоминал панскую усадьбу с карандашных набросков польских романтиков – два крыла, а над крыльцом выступ с балконом, который опирается на две колонны дорийского стиля. Не очень большой, особняк всё равно выглядел необычно. А сейчас, когда настала власть коммунистов, и вовсе стал пришельцем из другой эпохи.

Целестина подошла к парадному входу. Дверь распахнулась прежде, чем она успела постучать, и девушку обдало солёным воздухом.

Прихожая была просторнее, чем в доме у генеральши, и оформлена в морских тонах: синие обои с тёмными силуэтами водорослей, сети вместо занавесок, над входной дверью – спасательный круг. Даже пол был вымощен квадратными плитками из незнакомого камня цвета морской волны.

А вот слуг нигде не видно. Кто же открыл дверь?

Наверное, она открылась сама собой. Целестина к такому уже привыкла.

Словно отвечая на её мысли, распахнулась одна из трёх дверей, что выходили в прихожую. За ней виднелся край комнаты, похожей на гостиную. Целестина осторожно вошла.

На кресле возле окна восседала суровая пожилая пани в шляпке по парижской моде полуторавековой давности, закутанная в бордовую шаль с витыми чёрными розами. В её лице было что-то общее с лицом генеральши Крашевской. Но было это фамильное сходство или общее для обеих старушек барское самодовольство – уже не поймёшь.

А под потолком резвились разноцветные рыбки. Сначала Целестине показалось, что они танцуют на лесках, но потом она разглядела, что рыбки и правда плавают сами по себе. А под ними, уже на поверхности потолка, дремали морские звёзды.

– А в спальне у меня актинии и небольшой спрут, – гордо сообщила пани Гарабурда. – Правда красиво?

– Очень красиво, – согласилась Целестина. – Но выглядит опасно.

– Так устроена красота.

– Если так, – заметила Целестина, – то я, получается, не очень красивая.

– Ты просто пока не видишь, насколько ты опасная, – ответила пани Гарабурда и потянулась куда-то за спинку дивана. Целестина уже приготовилась, что сейчас она достанет очередную подводную тварь. Но в руке у пани Гарабурды оказался самый обыкновенный конверт из плотного картона.

– Вот, возьми, – концерт шлёпнулся на лакированный стол.

– Это для бабушки?

– Это для тебя. Бабушке я всё уже переслала.

– С… кем? – Целестине даже стало немного обидно.

– Обычной почтой.

– Но зачем?

– Чтобы дошло. И чтобы тот, кто рискнёт заглянуть, всё равно ничего не понял. А вот про тебя – я не могу быть в этом уверена.

– Но вы же в одном городе!

– Значит, быстрее дойдёт.

– Вы живёте совсем недалеко от неё.

– Твоя бабушка-генеральша живёт достаточно далеко, чтобы ни разу не выбраться в гости. Вот и приходят гости только незваные, – пани Гарабурда повернулась в другую сторону и заглянула в окуляр перископа, чья позолоченная труба уходила прямо в потолок. Этот перископ выглядел настолько необычно, что Целестина заметила его только сейчас. Хотя чего ещё делать в эдаком морском интерьере?

– Так! – сказала пани Гарабурда. – Опять пришли. И, может быть, надолго. А значит, тебе пора. Не думаю, что тебе будет интересна наша компания.

Целестина удивилась, но конверт взяла. Потом аккуратно отступила обратно в прихожую.

Дверь в комнату с рыбками захлопнулась. Но тяжёлая парадная дверь даже не шелохнулась. Вместо неё открылась другая, боковая. За ней был небольшой проходик к уже распахнувшейся двери чёрного хода.

Интересно, как это работает? На механике или на магии?

Спустившись с заднего крыльца и огибая особняк, Целестина решила, что это магия. Потому что так проще.

Пробираться через заросший сад не хотелось, и Целестина решила вернуться прежней дорогой. Она обогнула дом и чуть не налетела на тех самых незваных гостей, которых упоминала пани Гарабурда.

На лестнице перед по-прежнему плотно сомкнутыми дубовыми дверьми парадного входа стояла небольшая группка в новых чёрных куртках, сверкающих, как нефть на воде, и картузах того же материала. У бритого налысо, который выше всех, был маузер. Рядом с ним пристроился человечек с клеёнчатым портфелем под мышкой и в круглых очках. Целестина где-то уже видела этого человека, но не могла вспомнить где.

А пани Гарабурда уже шагнула к перилам балкона, что навис над главным входом. Она взирала вниз, словно королева, которая вышла посмотреть на бунтовщиков, прежде, чем их повесят.

Люди снизу смотрели на пани Гарабурду.

Пани Гарабурда взирала на людей внизу.

И между ними не было никакого согласия.

3

Первым заговорил тот, что был в очках и с клеёнчатым портфелем. Ему приходилось задирать голову, чтобы говорить со старой пани Гарабурдой, и от этого человечек в круглых очках казался ещё ниже.

– Я уполномочен Брестским городским исполнительным комитетом… – говорил он.

– А мне какое дело? – осведомилась пани Гарабурда. Она наклонила голову набок и стала похожа на брезгливую ворону, которая не может решить: стоит ли пить из этой лужи.

– Наша особая комиссия прибыла, чтобы проинспектировать вашу усадьбу. Это ведь ваши дом, сад, мельница, другие хозяйственные постройки…

– А тебе какое дело?

– У вас большое недвижимое имущество в черте города.

– Разумеется. А у тебя такого нет и никогда не будет.

– …Согласно постановлению исполнительного комитета, это имущество подлежит национализации и переводу в народное достояние. За вами и вашими родственниками будет сохранена положенная жилплощадь.

Целестина мысленно напомнила себе, что, если дело примет серьёзный оборот, надо вмешаться – и на правах родственницы оттяпать себе один из флигелей. И пусть отсюда далеко до гимназии, но лишний флигель всё равно пригодится. Однако пока дело принимало другой оборот.

– Это мой дом, – отчеканила пани Гарабурда. – Это мой сад. Это моя мельница. А вы – воры!

– Гражданка Гарабурда! Мы вас предупреждаем! Мы при исполнении! И забираем не себе, а на нужды трудящегося народа!

– Вы враги всех честных людей. Всех, кто живёт в своём доме.

– Гражданка Гарабурда! Нас уполномочил народ!

– А мой фамильный герб утверждён самим Августом Сильным, милостью божьей королём польским и великим князем литовским.

– Почему мы должны принимать во внимание ваш герб? Уже больше двадцати лет как отменены все сословия и дворянские привилегии.

– Потому что моя инстанция повыше вашей будет. Бог дал в царство Августу Сильному три государства, Август Сильный дал моим предкам герб. А вам кто и что дал? Народ их уполномочил, вот ещё…

– Послушайте!

– Кого послушайте? Да где это видано, чтобы паны холопов слушали?! Иди к своему холопьему народу, пусть он тебя и слушает, пока не осине не вздёрнет, комиссар ты крашеный!

Уполномоченный хмыкнул и обернулся по сторонам. Он словно искал, кто занесёт в протокол это возмутительное заявление. Но вместо этого вперёд вдруг выбился высоченный парень с лужёной глоткой, какой хорошо кричать на стройке «вира» и «майна» или зачитывать на вечере в театре что-нибудь из пролетарской поэзии.

– Слушай сюда, упыриха старая! – закричал он. – Раздулась от крови народной и сидишь, как жаба на золоте! Вся Речица и Адамково слова против тебя не скажут – думаешь почему? Да потому что боятся! Все дома своей паутиной опутала, из каждого кровь последнюю пьёшь. Все тебе должны, и все знают, что по самый гроб не расплатятся. В костёле у тебя своё место, как ложа в Парижской опере, – а тут перед церквушкой муж и жена гроб на церковной паперти со своим трёхлетним дитёй сторожат, чтобы твои слуги не утащили. Март, на улицах снегом завалено, холодно так, что мыши попрятались, а поп не отпирает, потому что не хватает одного злотого на панихиду. И во всей Речице, всём Адамково ни один сукин сын не поделится. Потому что умники, отец с ассенизаторами бастовал, мать грамоте учена… А я видел, сам видел! И сам за них и заплатил – так и знай! Хоть Бога и нет, а заплатил, потому что нельзя с детьми так. Но дети тебе не нужны, едят они много, а крови в них мало. Когда же ты напьёшься, старая паучиха? Хотя нет, никогда не напьёшься. У тебя же целое хозяйство, кто-то должен пахать на тебя каждый день.

Целестина невольно отметила, что ни разу пани Гарабурду в костёле не видела. Получается, она в Троицкий костёл ездит, который дальше, в Тересполе, лишь бы лишний раз не наткнуться на родственников с улицы Пулавского…

Конечно, Тересполь теперь – в другом, наполовину враждебном государстве. Но что-то подсказывало: пани Гарабурду такая мелочь не остановит.

– Дети отвлекают от главной работы, – послышалось с балкона. – Будет лучше, если детей не будет вообще. Я своим работникам детей заводить запрещаю.

– А кто же работать будет, когда работники ваши состарятся?

– Нескоро они состарятся. И в деревнях всё равно полно молодых олухов. Вроде тебя. Которым так хочется пожить в городе.

– Вы сами всё слышали, – констатировал парень, обращаясь к остальным членам комиссии. – Эта упыриха даже не стесняется того, что пьёт кровь трудового народа.

– Всё сказал? – осведомилась Гарабурда.

– Всё. И народ меня услышал.

– А теперь поди вон, холоп, с глаз моих! – рявкнула хозяйка. – Для тебя здесь больше работы нет! Ни для тебя, ни для детей твоих, до самого седьмого колена! Все с голода подыхать будете!!

– Это вас тут не будет, – вполголоса произнёс парень и отошёл.

Уполномоченный снова выступил вперёд. Он одёрнул френч на пузатом животе и попытался говорить тише и серьёзней, как и положено человеку, который наделён властью – но получил это от народа.

– Гражданка Гарабурда, давайте вы не будете отрицать очевидное. Ну вот скажите, откуда у вас этот дом?

– Этот дом – целиком мой, до кирпичика! Все документы в порядке, могу показать. Но в руки не дам – они у тебя вонючие.

– А на какие деньги был этот дом построен? – не унимался уполномоченный.

– На мои, разумеется.

– А мы думаем, что на народные.

– Когда я покупала этот дом, – с презрением изрекла пани Гарабурда, – ваши народные бумажки тут даже не обменивались. Я купила дом на полновесные польские злотые!

– Я говорю о том, что вы купили ваш дом на деньги, добытые народным трудом и украденные вами у народа.

– Парень, ты что – совсем дурень? – осведомилась пани Гарабурда. – Вокруг себя посмотри, на эти хаты гнилые. И ответь: откуда у этого народа может быть столько денег, чтобы на такой вот дом хватило?

Председатель так и замолк перед лицом этого софизма. Парень открыл рот, чтобы ответить, но не сказал ничего, а только отошёл назад. Кажется, он брезговал находиться у неё на глазах.

– Скажите, а ваши работники, которых мы видели на мельнице, – снова начал председатель комиссии, – они по договору работают?

– Они не жалуются, – ответила пани Гарабурда.

– Не жалуются, потому что боятся тебя, старая упыриха! – крикнул из-за спины уполномоченного тот самый местный парень.

– Не жалуются, – всё тем же спокойным тоном продолжала пани Гарабурда, – потому что когда они жалуются, то не работают. А я не люблю, когда мои работники не работают.

Целестина вспомнила, как механически двигались работники у мельницы. Хотя над ними не было ни эконома, ни других надзирателей. Теперь ей стало ясно, что тут не обошлось без тайных искусств. Работники не просто работали как машины – они во многом теперь и были машинами.

А вот можно ли вернуть их в прежнее состояние – этого Целестина не знала. На эту тему ей было страшно даже задуматься. Но скорее всего – нет…

Даже если случится всемирная социалистическая революция, они будут кидать мешки теперь уже на кооперативной мельнице. Или тупо бродить вокруг этой мельницы, пока партия не подыщет для них другой работы.

– Открывайте, гражданка Гарабурда! – крикнул председатель.

Никакого ответа.

– Открывайте! Или мы сами войдём!

На балконе снова началось движение. Целестина уже приготовилась слушать очередную серию перепалки. Но вместо пани Гарабурды из-за перил выглянуло дуло пулемёта. Это был старенький, но чистый Hotchkiss wz.25, переделанный из французского образца.

В армии от него давно отказались, перешли на Ckm 1930 года. А лишние пулемёты скинули на Корпус охраны пограничья. Видимо, пани Гарабурда успела его прикупить во время последней реформы. А может, просто подобрала на одном из северных складов, когда Войско Польское уже совсем разбежалось.

Откуда бы он ни взялся – пани Гарабурда держала оружие в полном порядке и, не говоря ни единого слова, дала очередь.

4

Даже удивительно, насколько люди той эпохи были привычны к войне. Многие успели повоевать в начале двадцатых или оказаться в ополчении в сентябре 1939-го. И даже те, кто не успел, прошли военную подготовку.

Комиссия немедленно бросилась врассыпную и залегла. И Целестина тоже залегла, прямо лицом в колючую пыль. Так что первый залп прошёл вхолостую, только забросал их песком.

Целестина смекнула, что больше ей здесь не место, и начала отползать по пыльному двору, прикидывая, как добраться к воротам. Наконец, она решила подняться, чтобы отступать побыстрее, – тут же её схватила за горло сильная рука и прижала к невидимой груди, а другая рука ткнула в висок холодом пистолетного дула.

Целестина с трудом опознала того, кто её схватил. Этот детина тоже был в комиссии, но ничем не отличился и даже не подал голоса. Она даже не заметила, что у него есть оружие.

– Я застрелю её! – кричал этот человек. – Застрелю её, слышишь? Мозги выбью твоему буржуйскому отродию, слышишь!

Вместо ответа пани Гарабурда только ухмыльнулась. И начала второй обстрел. Смерчики от пуль взрывались в песке, беспощадно обозначая дугу, которая неминуемо срежет Целестину вместе с детиной, что взял её в заложники.

И детина не выдержал. Он отступил на шаг. А когда увидел, что пулемёт тоже скорректировал свою дугу, швырнул Целестину на землю и сам бросился следом, пытаясь придавить её своим тяжёлым, небритым и потным телом.

Но Целестина уже успела развернуть шаль. Одним движением набросила её на плечи, оттолкнулась левой ногой так, словно собиралась пропахать двор носом, – но вместо этого полетела. Сперва на бреющем – а потом подняла руки и взмыла вверх свечкой, как на авиационном параде.

Двор опрокинулся у неё под ногами и начал заваливаться в сторону. Даже с такой небольшой, не выше пожарной каланчи, высоты он казался чем-то искусственным, вроде ожившей диорамы в музее.

Вот детина, который пытался её поймать, совершенно очумелый, стреляет ей вслед из нагана. Но он учился по мишеням, а не по тарелочкам – и все пули свистят мимо. Рядом машут руками другие члены комиссии. А парень, который угрожал хозяйке, уже лежит, скошенный очередью, в чёрной луже собственной крови.

А с балкона особняка, который казался теперь почти кукольным домиком, продолжала строчить пани Гарабурда. Старуха даже не подняла голову в её сторону.

Вокруг старухи были сложены жёлтые коробочки с патронами, и Целестина догадалась – пани Гарабурда давно готовилась к этому штурму. 5

Целестина летела недолго. Просто сделала дугу, пока не разглядела знакомый железнодорожный переезд перед северными казармами. Туда и спланировала как можно аккуратней.

Она помнила, что война во Франции и на Балканах продолжается и что русские и немцы смотрят друг на друга через канал у Тересполя как на врагов. А значит, не время летать, особенно днём. Ребята на зенитках нервные, могут и пальнуть. Когда вводили войска, она видела советские зенитки – это были счетверённые пулемёты «Максим», похожие на космическое оружие из иллюстраций в книжках Ежи Жулавского.

Она ещё не видела их в работе. Ей хватило того, что только что случилось возле особняка пани Гарабурды.

Целестина спланировала за домики, распугав гусей, проверила, что за ней нет погони, и вдруг почувствовала, что совершенно не может идти. Полёт отнял все силы.

Да, сил у неё не было – зато остались деньги. А ещё повезло поймать извозчика и доехать с относительным комфортом.

Этот оказался молодым и разговорчивым. К тому же, он тоже жил где-то в недрах Речицы – проклятый район не собирался её отпускать. Путь был недолгим – мимо казарм, через железнодорожный разъезд и мимо городского сада. И всю дорогу возничий объяснял юной паненке, как всё в жизни устроено.

Привычная лошадь только шевелила ушами. А вот Целестине пришлось всё выслушивать. А парень не переставая чесал затылок под картузом и рассказывал, что написали в газетах по поводу грядущего коммунизма. А потом, в качестве доказательства тяжёлой жизни под угнетателями, начал рассказывать историю из жизни его предков.

Эта история случилась давно, ещё при крепостном праве. И дело было не на Речице, хоть и была она тогда ещё отдельной деревней, а в одном фольварке ближе к Барановичам…

Сама история была весьма драматична. Но Целестина всё равно в неё не поверила. События слишком дословно повторяли сюжет оперы Россини «Сорока-воровка».

Возле жёлтого дома на улице Пулавского не изменилось ничего. Даже окна ещё не зажигали.

Шахматный пол в холле дохнул холодом. Целестина невольно поёжилась.

Бабушка всё так же сидела в библиотеке, читала жуть какую огромную книгу и одновременно курила кальян, выпуская каждый раз ровно одно колечко сизого дыма.

На пороге библиотеки стоял Бзур-Верещака. Он доставал из корзины и развешивал в дверном проёме большие и круглые сиреневые соцветия, похожие на помпоны.

Шары-соцветия пахли чесноком. И Целестина определённо их где-то видела – только не могла вспомнить где.

– Свеженькие, только с рынка, – сообщил повар. – Очень хороши от незваных гостей. Я тебе в спальню тоже повешу. Будешь спать спокойно, пусть и с запашком.

Целестина не стала его расспрашивать и шагнула в библиотеку.

– Ну что там? – спросила Анна Констанция, не отрываясь от чтения.

– Пани Гарабурду… как сейчас говорят… раскулачивают, – пробормотала гимназистка.

– Много уже раскулачили?

– Только начали. Пока только стреляют.

– Обидно. В её особняке много ценного, а она этим совсем не пользуется.

– Русские оцепили дом. Я не могла ничего забрать.

– Не страшно. Значит, я заберу. Сегодня ночью.

– Бабушка! Они вас не пропустят! Я знаю, вы кого угодно погоните, но у них там точно все клапаны посрывало!

– А с чего бы мне у них разрешения спрашивать? – как ни в чём не бывало отозвалась старая генеральша. – Раз мне надо, я и сама войду.

– Как же вы войдёте?

– Цеся, я не могу научить тебя всему и сразу. А ты пока лучше иди и делай уроки. На мои уроки ты всегда успеешь.

Целестина потрясла головой и вдруг вспомнила:

– Так ничего забирать и не надо. Она вам всё по почте отправила.

– Вот видишь, Цеся, как просто становится жить, если немного подумаешь.

Уже стоя в дверях, Цеся не выдержала и спросила:

– А если русские к нам придут?

Бабушка едва заметно качнула головой.

– Зачем? – осведомилась она. – Что они здесь забыли?

– Ну, мстить.

– Насчёт мщения – допускаю. Но никак не пойму, при чём здесь русские?

– Ну, русские же отлично помнят про то, как мы всегда против них бунтовали, – сказала Целестина. – Мы это даже на родной речи проходим. «Пан Тадевуш», Суворов, Пац и Понятовский…

– Что нас, богатых поляков, очень скоро резать, грабить и громить будут – сомнения нет, – отчеканила генеральша. – Но я не могу взять в толк, при чём тут русские?

Цеся сперва не поняла вопроса. Потом вспомнила про парня из гетто. Да и те, кто претензии говорил, были явно из местных.

– Вы думаете, это… каббала? – осторожно спросила она.

– Какая тебе каббала? – возмутилась генеральша. – От жилетки рукава – вот и вся тебе каббала.

– Но пани Гарабурду… её же… – Целестина почувствовала, что задыхается и не может даже договорить.

– Ох, как тяжело с молодёжью. Ты, Цеся, представь, если думать не получается: разве пани Гарабурду за то брать пришли, что она была моей двоюродной сестрой?

– Ну… нет. К нам ведь никто не приходит.

– Вот. Думай дальше. Представь, что она была бы не Гарабурдой, а какой-нибудь русской. А занималась тем же самым. К ней бы что, не пришли? Или обид бы к ней меньше было.

– Не пришли бы, – произнесла Цеся. Задумалась, вспомнила горластого парня с Речицы и добавила: – Хотя нет. Пришли бы. Тоже пришли.

– Конечно! Коммунистам вообще нет дела – русский ты, поляк или татарин, хоть и живёшь тут со времён Витовта. Чхали они на народные говоры. Несть дли них ни еллина, ни иудея. Им для армии нужен хлеб, а не народные говоры. А теперь представляй дальше. Если бы хозяйка мельницы из местных была? Не пришли бы, думаешь?

– Но откуда у местных – мельница?

– Ты, Цеся, просто сельское хозяйство не знаешь. Спроси у Бзур-Верещаки – он-то каждый день на рынке у таких покупает, пропитался новыми нравами. Бывает так, что кому-то из селян удача приходит и он даже покупает себе мельницу. Но если кому-то из селян удача придёт – он разве будет сытнее есть и лучше одеваться? Да никогда! Он, наоборот, будет ещё больше копить, рвать, работать до полусмерти – и своих батраков заставит. Чтобы купить ещё земли, и больше стад, и мельницу. Чтобы всю деревню в кулаке держать – как её моя сестра держала. Потому что мало крестьянину сытно есть и детей пристроить – ему надо стать паном, а вокруг чтоб холопы. Такой гнобить будет по-настоящему. Он же не какой-нибудь поэт из Варшавы, который родную усадьбу только в детстве и запомнил. Он сам бывший холоп и все холопьи хитрости насквозь видит. При чём тут русский он или поляк? Батрак – не геральдическая комиссия, ему не легче оттого, что им не сын графа, а сын холопа помыкает. И как только прослышит, что коммунисты в деревне, – сразу побежит докладывать, что на мельнице завёлся кровопийца трудового народа. Так что не бойся – коммунисты всех вычистят. Такой уж у них обычай.

– А теперь как они будут жить? – удивилась Цеся. – Неужели на свободе?

– Пару дней будут думать, что на свободе. А потом увидят, что деревня опять в кулаке. Вот только кулак этот – государственный. И никуда из него не выпрыгнешь. Потому что у государства есть всё: и солдаты, и авиация, и, что самое страшное, земельное управление и архивная служба. Куда от него убежишь? И самому не сбежать, и урожай не спрятать. Очень удивятся крестьяне. Будут со слезами добрую пани Гарабурду вспоминать…

– Неудачно у них получилось.

– Ну а чего умного, Цеся, ты хотела от быдла?

Когда Целестина поднималась к себе, то оказалось, что потомок шляхты Бзур-Верещака уже развесил у неё над окном и дверью такие же пахучие шары.

Но заснула она на удивление хорошо. И уже в полусне поняла, что это не какие-то магические поделки, а попросту соцветия чеснока.

8. Всесоюзная знаменитость 1

Целестина никак не намекала, что услышала тот разговор. Но в воскресенье за завтраком она сказала, что надо узнать мнение новой власти о вещах, которые она изучает. Ведь коммунисты официально в такое не верят.

– Я думаю, коммунисты просто будут делать вид, что они нас не замечают, – сказала Анна Констанция. – Но если так тянет пройти по грани, как всегда в твоём возрасте… Сейчас есть два безопасных места, где можно чудить, – церковь и цирк. В церковь не советую, ксёндз Фабиан с чудесами не уживается. А в цирке конкуренция очень большая. С тех пор, как киноактрисы стали покупать себе замки, половина твоих сверстников мечтают о карьере в шоу-бизнесе.

– Но у нас в городе нет цирка, – заметила Целестина.

– И ещё сто лет не появится. Запомни это. Можешь даже записать, чтобы удивить будущие поколения.

– Это какой-то… закон?

– Это ещё одно бесполезное пророчество. А что касается цирка – и цирк, и театр, и кино у коммунистов записаны в одно министерство. Можешь сходить туда, поинтересоваться.

– Насколько это опасно?

– Не опаснее, чем ходить в гимназию.

Культурная комиссия разместилась в кинотеатре «Лотос», что на Почтовой улице, в тени стадиона имени Пилсудского. Это было знаменитое и очень пристойное место, все три колонии ходили смотреть кино «у Сарвера», по имени хозяина, Михаила Абрамовича Сарвера.

Сорокалетний и моложавый Сарвер был такой же легендой, как его кинотеатр. Кинотеатр он унаследовал от скромного и скучного отца, а вот легенда сложилась сама.

Всегда в костюме цвета свежих сливок и галстуке в горошек, он мог заговорить с каждым, подружиться с любым и умел развлечь не хуже, чем те фильмы, которые показывал. На девушек он смотрел так, словно раздевал их глазами, а с гимназистками возраста Цеси обязательно заговаривал и шутил.

– Так со старухами о чём, о болезнях разговаривать? – отвечал Сарвер. – А молодые, свежие девушки – освежают, как лимонад.

При этом у него были заслуги перед новым правительством. Как оказалось, штаб подпольщиков местной Коммунистической партии тоже скрывался в его кинотеатре и среди них был даже Климентий Хондж, учитель истории из их гимназии. Это было внезапно, но не неожиданно. Прятал он здесь же целых полгода дочь польского полковника, которая не желала выходить замуж.

Дефензива, конечно, пыталась его опекать. Но смогли выяснить только то, что Сарвер сожительствует с проституткой. Скажем прямо, негусто. Хозяин кинотеатра знал вообще всех сколько-нибудь пристойных девиц.

С такими заслугами Сарвер мог бы взлететь при новой власти очень высоко – но даже не пытался этого делать. Коммунисты не могли дать ему то, что он хотел больше всего, – но, к счастью, Сарвер мог добыть желаемое и сам, как делал это при прежнем режиме.

По старой привычке гимназистка проскочила через чёрный ход – именно так её одноклассники пробирались на галёрку во время вечерних сеансов для взрослых. Трещал проектор, зал был полон. Но Целестина не поддалась искушению и поднялась на второй этаж.

Там было три двери. Одна вела во всегда пустой кабинет директора. За другой – бухгалтерия. А третья, без таблички, вела в небольшой вымощенный паркетом зал, где и заседала комиссия. Было совершенно невозможно поверить, что в этом тесном здании вообще можно хоть что-нибудь спрятать.

Судя по голосам, которые доносились из-за тонких дверей зала, комиссия как раз рассматривала очередной талант. Цеся приготовилась ждать.

Наконец дверь распахнулась, и показались двое. Один был Сарвер. Как всегда возбуждённый, он размахивал шляпой. Другой рукой он полуобнимал ещё одного еврея, которого Цеся видела впервые в жизни. Этот был, низкий и понурый, с чёрной шапкой кучерявых волос и в пыльном дорожном пальто.

– Всё просто идеально! – вещал Сарвер. – Вы, мой друг Вольф, даже не представляете, в какую сметану свалились. Самый цимес в том, что советскую публику и правда перекормили фокусами с предметами, но с самой революции у них не было ни одного крупного менталиста даже вашего уровня. Публика соскучилась.

– Но что если кто-то решит, что тем же способом можно добывать секретные документы? – вопрошал человек в дорожном пальто с сильным немецким акцентом. – Я не хочу обратно в тюрьму. Я был один раз и мне не понравилось!

– Но вы же не в армию хотите, а в Госконцерт. А для них в ваших трюках нет ничего опасного или хотя бы удивительного. Всё, что вы показали, есть в книжке Якова Перельмана «Ящик загадок и фокусов». Всегда можно сказать, что любой пионер может научиться тому же, что и вы. Просто нужны литература и усилия. А их и у взрослых немного.

– Хорошо… Хорошо, – кивал человек в дорожном пальто. – Но вы же понимаете, что здесь невозможно оставаться.

– Да, разумеется, невозможно. Потому и запомните хорошенько – Гитлер приказал вас изловить тайной полиции после того, как вы на сеансе крикнули: «Я вижу красные танки в Берлине!» Это очень хорошая находка, даже сейчас, когда войны вроде бы нет. Рассказывайте это перед выступлением и кричите пророчество погромче. После такого ни у кого не будет сомнений, почему вы хотите сходу на гастроли и как можно дальше от линии фронта… И поверьте, Вольф, мне, искушённому антрепренёру, у вас есть всё, чтобы стать всесоюзной знаменитостью…

Наконец взгляд Сарвера наткнулся на Целестину. И он остановился – так, что даже поток его речи замер. Его щёки подёрнулись румянцем, а глаза жадно сверкнули.

– Паненка… Крашевская? – произнёс владелец кинотеатра. – Крайне польщён вашим визитом. Что вас привело? Какое-то амурное дело?

– Я в культурную комиссию, – ответила Целестина, – хочу показать, что умею.

– Уверен, ваши умения поразят членов комиссии. Подождите здесь, – Сарвер отпустил и побежал обратно к зальчику. – Я должен вас представить комиссии.

Дверь хлопнула, и Целестина осталась наедине с Вольфом. Тот наконец осмелился и поднял на неё глаза.

– Пан Сарвер знает что говорить, – произнёс он. – Я тоже сомневался. А теперь уже ангажемент в Жабинке имеется. Там штаб армии, их уже тошнит от самодеятельности. Я покажу им настоящую магию.

– Кстати, как ваша фамилия? – поинтересовалась Целестина. – Я хочу знать, чьё имя искать на афишах.

– Мессинг! Вольф Мессинг! Запомните, пожалуйста.

Дверь зальчика распахнулась.

– Пожалуйте, товарищ Крашевская! – послышался голос Сарвера.

Вольф Мессинг отступил и почтительно поклонился, освобождая гимназистке дорогу.

2

Зал оказался на удивление пуст. По обе стороны от двери стояли два дешёвых деревянных шкафчика, заставленных загадочными папками. Напротив, под окнами, – стол из такого же дерева, с тремя графинами.

За столом сидели трое: один с бородой, второй совсем юный, сухой и поджарый, в светлом френче, а третий без особых примет, но зато в пенсне.

– Не беспокойтесь, товарищ Крашевская, – сказал тот, что был в пенсне, – здесь все ваши друзья, и все начинали, как вы. Покажите, пожалуйста, что-нибудь из того, что вы умеете.

К немалому стыду, Целестина только сейчас поняла, что не придумала, как начать. И решила начать с самого главного. Может быть, не изящно, зато просто, по-народному. Новой власти должно понравиться.

– Это… фокусы, – Целестина попыталась сглотнуть, но в горле стоял ком, – так что можете не пугаться, я не пою.

– А вы из артистической семьи?

– Нет, самой обычной. Просто – увлекаюсь, читаю, тренируюсь. Что-то семейное, чему-то научилась.

– Постойте, постойте, – вмешался юноша в белом френче. – А вы где проживаете?

– Здесь, недалеко. На улице Пулавского.

– Эта улица уже пять месяцев как называется улицей Леваневского, – поправил её юноша, – и на этой улице проживают совсем не простые семьи. Совсем напротив – это семьи крупных чиновников панской Польши. Многие из этих семей могут быть потенциальными врагами власти советов, рабочих и крестьян.

– Да, – ответила Целестина, глядя ему прямо в глаза, – в нашей семье тоже ещё живут всякие предрассудки. Именно поэтому я стремлюсь к карьере в искусстве. Я не хочу зависеть от буржуйской среды.

– «Буржуазной», – поправил юноша, – надо говорить: «буржуазной среды». Но всё равно вы говорите правильные вещи. Мне нравится то, что вы говорите. Из вас выйдет превосходный живой пример, очень наглядная агитация… Пожалуйста, начинайте.

– Мой первый номер связан с… эффектами света.

– Очень хорошо. Второй менталист – это слишком много.

Целестина раскинула руки и направила энергию на руки и в макушку. Она обычно делала это с закрытыми глазами, но сейчас нужно было просто представить, но не пытаться направлять энергию. Она потечёт сама. А если начнёшь толкать, можно и в обморок рухнуть. Одно дело – сдавать кровь на анализ, совсем другое – быть донором.

Наконец она увидела отсветы от шариков и услышала треск. Значит, полупрозрачные алые шарики висели над раскрытыми руками и макушкой, немного покачиваясь. Интересно, а они это видят? Целестина пыталась разглядеть, отражаются ли шарики в глазах людей из комиссии – но их взгляд был непроницаем.

Наконец тот, что был с бородой, нарушил молчание и с видом знатока обратился к соседу:

– Эта штука называется «тибетские шарики». Очень популярный трюк на Востоке, ему учат в лучших дацанах. Когда я служил в Улан-Удэ, то видел этот трюк в исполнении Башкеева. Весьма впечатляет, особенно в темноте, – потом он повернулся к Целестине и заулыбался: – Прекрасно, хорошая координация. Покажете ещё что-нибудь?

– Я могу попробовать вызвать духа земли, – произнесла Целестина, силясь не потерять внимание.

– Не утруждайте себя, чревовещатель у нас уже есть. Что-нибудь более эффектное, в духе ваших шариков.

– Сейчас, я только подготовлюсь.

Сперва нужно было убрать шарики. Представить, что энергия уходит обратно в руки и там растворяется. А если уходит туго – просто расслабить руки и дать ей туда проскользнуть.

Шарики реагировали на это по-разному. Иногда они тускнели, иногда уменьшались в размерах, пока не исчезали в цветной вспышке. Но в этот раз Целестина переволновалась, и шарики сперва просто дрожали – а потом вдруг полопались, словно мыльные пузыри.

Целестина набралась мужества, разгладила шаль и сказала:

– Вторым номером могу показать… левитацию.

Человек с бородой поморщился.

– Обычная левитация не очень подходит для цирка, – сказал он. – Сцена круглая, амфитеатром. Никогда не знаешь, под каким углом кто смотрит и что увидит. Есть у вас что-нибудь пооригинальней? Фокусы с животными, например? Дети обожают зверушек.

– У меня особая левитация, – ответила Целестина, – без технических приспособлений и выше обычной. Можно смотреть и справа, и слева, и сзади, и спереди.

– Если это правда, то недурно. А в чём секрет?

Целестина потупила глаза.

– Я не могу раскрывать секреты без разрешения. Но принцип такой же, как у индийского фокуса с канатом.

– Индийский фокус с канатом – это отлично и своевременно! – вдруг подал голос человек в пенсне. – Про него вспоминал сам товарищ Горький. Прошу, демонстрируйте!

Целестина завернулась в шаль плотнее, потом сложила руки на груди. Потом оттолкнулась ногами и повисла в полуметре над полом. Потом напряглась и буквально вскарабкалась ещё на четверть.

Если бы нужно было улетать, как выпущенный снаряд, – это было бы проще. Она уже делала такое перед особняком пани Гарабурды, и даже пули не смогли её догнать. Но тут другое дело – надо висеть в воздухе, как бабочка над цветком. Но у Целестины не было крылышек, чтобы ими трепетать, а если она начнёт трепетать полами шали, из этого не будет ничего хорошего.

Целестина ощутила, как взмокли её волосы, как дрожат напряжённые мускулы. Даже летать по саду, маневрируя между яблонями, было проще… Она с усилием выровняла дыхание и попыталась расправить плечи.

– Неплохо, – послышалось со стороны комиссии. – А что вы можете делать на весу? Можете полетать? Или пожонглировать?

Целестина жонглировать не умела. Бабушка объясняла, что жонглировать – довольно просто и можно научиться за пару дней, поэтому не стала тратить на него время. Всё равно никого не впечатлит. Да и какой смысл учиться тому, что любой дурак сможет повторить.

Целестина решила сделать небольшой круг по комнате. Как призрак девочки из того фильма, который она как-то смотрела здесь же, в «Лотосе», этажом ниже. У этого фильма в названии было слово «замок».

Это оказалось неожиданно сложно – сказалось то, что Целестина ещё вообще ни разу не летала внутри помещения. Она попыталась двинуться влево, но чуть не потеряла равновесие. Потом вправо. А потом вдруг поехала, не теряя высоты, назад. Причём настолько быстро, что, прежде чем успела хоть что-нибудь сообразить, звонко шлёпнулась прямо в один из шкафов и рухнула на пол, погребённая пыльными папками.

3

Члены комиссии переглянулись. А тот, что был в пенсне, вдруг снял его и принялся протирать, очень долго. Целестина тем временем выбралась из-под папок, разогнула ушибленную спину и снова подошла к столу. У неё был понурый вид провинившейся ученицы. Остальная комиссия терпеливо ждала его вердикта, тревожно переглядываясь.

Наконец пенсне вернулось на место, и человек заговорил:

– Ваши способности впечатляют. Весьма! Признаться, я так и не разгадал, каким образом вы это делаете, из каких трюков собраны ваши необычайные номера. Я скажу даже больше – это выглядит настолько натурально, что не появляется даже мысли что-то разгадывать. Даже искушённому зрителю может показаться, что никакого фокуса нет и вы действительно умеете и летать, и запускать шарики. Даже бурятские фокусники обычно показывают их театрально, демонстративно мантры свои начитывают. У вас же всё очень безыскусно, в духе этого новомодного французского Театра Жестокости. Вы просто показываете шарики, вы просто летаете, безо всякого смысла. Конечно, вам потребуются костюмы и хороший сценарий, но я думаю, это уже к постановщику. Сами понимаете – одно дело, когда просто показывают карточные фокусы, а другое, когда в конце говорят: «Вот почему, товарищи, так опасно играть с незнакомцами!» Авангардный театр себя не оправдал, даже рабочие предпочитают театр буржуазный, с красивыми костюмами и мелодрамой. Так что вам придётся найти хорошего постановщика и хорошенько с ним поработать. Чтобы он знал, на какие трюки вы способны, что вообще можете показать. Если всё пойдёт на лад – вы будете нарасхват в столичных цирках и варьете. Имя у вас хорошее, добавите чуть народный псевдоним – и даже партия забудет про ваше буржуазное прошлое.

Целестина сдержанно поклонилась. Ушибленную спину пронзило спазмами боли.

– Но есть и проблемы, – продолжал человек в пенсне, – определённые недостатки. В таком виде, как сейчас, ваше представление годится только для вкусов мелкобуржуазной богемы. К сожалению, у вас совершенно не развиты именно актёрские навыки. А ведь фокусник – это не просто человек, который делает что-то необычное. Это в первую очередь актёр на сцене, а уже во вторую – человек, который показывает фокусы. Очень важно понимать, кого ты играешь, и играть хорошо. Вам определённо надо изучить труды Станиславского о работе актёра над собой и лекции Сергея Эйзенштейна. Не уверен, что они есть в здешних книжных лавках, но вы можете заказать их по почтовому каталогу. Это очень важно, потому что пока ваш образ совершенно не подходит для советского театра. Видите ли, я вынужден это сказать, но хорошая актриса должна вызывать вожделение. Да, это мелкобуржуазно, да, театр будущего освободится от этого – но пока мы вынуждены следовать этому обычаю. Разумеется, встречаются исключения. Например, актриса вашего возраста может, напротив, делать акцент на невинности, на том, что вы ещё почти ребёнок. Но это тоже не очень хорошо – вы слишком высокого роста и очень скоро совсем повзрослеете. Ваш холодный, строгий образ годился бы для декадентского театра, но он немыслим в театре советского будущего. Без работы над собой вы могли бы сыграть только строгую, благочестивую монашку – но мужчины от таких морщатся, а дети монашенок и вовсе ни разу не видели. Советские дети любят яркие представления, когда в конце взрывается старый мир или красный молот рабочего разбивает голову троцкистской оппозиции. Ваш же строгий образ может показаться им скучным, и непохоже, чтобы вы были готовы променять его на игривость и то, что американцы называют sex appeal. Так что, извините, товарищ Крашевская, предложения пока для вас нет. Изучайте труды Ленина и Станиславского! Мы будем помнить о ваших способностях, но пока просто не видим для них вакансий и ангажементов. Мы постараемся подыскать вам хорошего режиссёра-постановщика. Может, найдётся кто из эмигрантов, как товарищ Мессинг, или даже из местных – я слышал, с тех пор, как съёмочную группу фильма «47» побили в Лодзи товарищи рабочие, именно тихий, но высококультурный Брест претендовал на то, чтобы превратиться в третью, после Варшавы и Кракова, столицу польского кинематографа. Учитесь, ждите и совершенствуйте.

Сарвер поджидал её возле выхода. Он с первого взгляда определил, что прослушивание прошло так себе.

– Вы не думайте, паненка! – заговорил хозяин кинотеатра. – С первого раза почти никто не проходит. Не желаете отобедать со мной, успокоиться?

– Простите, кусок в горло не лезет, – ответила Цеся, выходя на лестницу.

– И это тоже часто бывает! – кричал ей вслед Миша Сарвер. – Возвращайтесь через неделю! Всего лишь недели тренировок достаточно, чтобы артист снова был на пике своей формы. Поверьте мне, я многих артисток к сцене готовил. Возвращайтесь – и всё получится!

Домой Целестина шла пешком – благо Почтовый переулок тоже был частью Трёх колоний и от него до улицы Пулавского – не больше квартала.

Обходя деревянную громадину стадиона имени Пилсудского, девушка вдруг поняла, что ей только сейчас по-настоящему открылась одна древняя истина. Тайное знание остаётся тайным не потому, что его скрывают, а потому, что ни оно, ни результаты, которые оно приносит, совершенно непонятны человеку со стороны. Даже если это человек – из комиссии по культуре. 9. Собрание под орлом 1

В тот вечер Целестина на удивление закончила с математикой. Осталась одна география.

Но вместо Аргентин и Бразилий Цеся решила ещё раз заглянуть в то самое круглое окно, что над лестницей, и заодно размять ноги.

Конечно, было бы наивно надеяться, что пейзаж за ним успел измениться. Стояла осень, за окнами почти стемнело, и у неё было немного шансов хоть что-нибудь там разглядеть.

Но всё равно – там мог показаться Сойкин. Ей хотелось поговорить с этим мальчиком. И он, и она умели летать, к тому же учились в одной гимназии. Это сближало. Вот бы обсудить с ним то, что случилось с пани Гарабурдой…

Целестина уже была возле окна, когда у дверей постучали. Она попыталась разглядеть гостя, но увидела только шляпу, а ещё на плече – что-то длинное, белое и непонятное.

– Вы кто? – спросила горничная.

– Учитель химии, Ластович, – послышалось с улицы. – Да, я – Ластович.

– У вас что-то к Цесе?

– Нет, я к пани генеральше. Это она всё решает.

Горничная удивилась, но разрешила войти. Оглянулась, чтобы позвать хозяйку.

– Почему пропустила? – спросила бабушка.

– Был приказ всех пускать.

– Всех людей, а не вот таких, – заметила Анна Констанция.

Целестина знала его плохо. Ластович никогда ничего не вёл у их класса. «И это, – подумала Целестина, – даже к лучшему, потому что Ластович мог научить только плохому».

В руках у учителя была лопата, он опирался на неё, как на копьё. Лопата жуть какая старинная – вырезанная целиком из дерева, толщиной с руку. Казалось, такие лопаты остались в глубокой древности, в сказочных временах короля Поппеля, заеденного мышами. Хотя кто знает, что творится в этом глухом краю. Могло быть и так, что в дальних деревнях до сих пор такими пользуются. А может быть, такую лопату получится отыскать даже совсем рядом, в Киевке или Адамково.

При виде старой генеральши он стушевался и даже отставил лопату в сторону.

– Что это у вас? – спросила Анна Констанция.

– Не обращайте внимания. Это – для музея.

– Ну так и несите это в музей, а не ко мне в дом.

– Нас пытались сделать поляками. Но у вас ничего не вышло!

Было очевидно, что учитель даже не слушает.

– Естественно. Материал неподоходящий.

– Но сейчас – белорусизация снова вернётся. Коммунистам нужна поддержка малых народов!

– Вы за кого голосовать собираетесь?

– Мы – за коммунистов. Больше не за кого. Коммунисты сделают воссоединение. Белорусов станет много. Они поймут, как их много! Вы понимаете?

– Лучше бы не поняли, как их много, а просто поумнели.

– Вы просто не понимаете текущей политики!

– Неужели вы думаете, что до ваших или даже моих представлений о политике кому-то есть дело? – судя по голосу, старая генеральша уже начала уставать от этой незамутнённости.

– А наши требования – не политические, – отчеканил учитель химии. – Наши требования – лингвистические!

– А почему вы с лопатой?

– Это не просто лопата. О, послушайте…

– Если вы думаете, что эта лопата летающая – вас обманули. Это лопата самая обыкновенная.

– Но это очень древняя лопата! – бормотал Ластович. – Именно такими лопатами наши предки убивали стариков и больных!!

На этом месте даже бабушка не сдержалась и отступила на шаг. А Ластович продолжал. С лопатой в руке его силуэт напоминал исполинскую букву H.

– Это и есть наша история… – бормотал он – теперь уже народным наречием. – И ЭТО ВСЁ ТВОРИТ НАШ БЕЛОРУССКИЙ МИР!.. А не истории про Суворовых, Муравьёвых, чиновников и солдат. Вот, посмотрите, какая она удобная. Достаточно замахнуться…

И он начал замахиваться.

«Сейчас бабушка ему устроит», – подумала Целестина и ошиблась.

Бабушка не стала вмешиваться. Лопата сама замерла в воздухе, словно окаменела, потому что её схватил за широкую часть Бзур-Верещака. Следующим движением потомок литвинской шляхты вырвал лопату из рук учителя.

– Я… – ответил тот. – Что?..

– Вон отсюда пошёл, шут этнографический! – рявкнул повар.

– Да, да… Только лопату, лопату отдайте.

Вместо ответа Бзур-Верещака опять замахнулся – той самой лопатой. Целестина уже приготовилась к зрелищу смертоубийства – но опять ошиблась. Ластович оказался необыкновенно проворен. Он вдруг нырнул под лопату, бросился к выходу, хлопнул дверью – и был таков.

Бзур-Верещака выставил лопату перед собой и сурово её оглядел – словно не мог решить, подо что на кухне её приспособить. Горничная Ивонка смотрела на него с восторгом, но повар был погружён в свои мысли и не замечал.

– Наплодили патриотов! – произнесла бабушка – словно сплюнула.

И все стали расходиться по комнатам. Целестина тоже пошла к себе.

2

Она уже почти успела погрузиться в географию, когда в окно постучали. Целестина подняла взгляд и увидела, что в окно заглядывает смутно знакомое лицо – взрослое, усатое и даже в шляпе.

Тогдашние стёкла были неровные, с пузырьками и мутью – даже в таких дорогих домах, как у генеральши Крашевской. Поэтому она не могла быть уверена, что там за человек – и человек ли это?

Это через круглые окна всё ясно видно, а в комнате Целестины окна были самые обыкновенные. Но ничего, потом, когда она вырастет и заживёт своим хозяйством, в её доме окна будут только круглые, чтобы видеть далеко и правдиво.

Но всё-таки Целестина подошла к окну и спросила:

– Кто там?

– Это Лепперы! – послышалось из-за стекла. – Пожалуйста, пропусти. Мы на собрание.

– Мне не говорили пускать незнакомцев. Особенно через окно.

– Цеся, но ты же нас знаешь! – провозгласил пан Леппер своим фирменным жалобным голосом.

Семья Леппера, секретаря воеводства, жила по соседству. Их особняк был скромнее, но тоже симпатичный. И на её памяти они пока ещё ни разу не лазили по её карнизам.

– Знаю. И поэтому не понимаю, почему вы лезете в окно. Особенно в окно второго этажа. У нас, если вы не заметили, есть парадная дверь.

– Тише-тише… – продолжал бормотать Леппер, почти прижимаясь губами к стеклу.

– Я вас спрашиваю…

– Мы осторожны. Я с супругой, мы еле держимся. Пожалуйста, пропусти нас быстрей.

– Если ваша супруга может ответить вместо вас, пусть она и отвечает.

– Нет, это неудобно. Она позади меня на карнизе стоит.

– И всё-таки я понять не могу – зачем же вы всей семьёй залезли к нам на карниз?

– Потому что мы прибыли на собрание к пани Крашевской. Как можно более тайком, инкогнито и тайными путями…

– Что за собрание?

– Под орлом собрание! Под белым орлом?

– Под каким орлом? – удивилась Целестина. – Который на Воеводстве, что ли?

Она вспомнила пока ещё уцелевший герб Второй Республики на фасаде Воеводства – белый орёл на алом поле. Раньше он выглядел гордым и торжественным. А сейчас казалось, что орёл с ужасом смотрит на реющее над зданием красное знамя.

– Нет же! Это тайное собрание! Такое тайное, что нет никакого орла.

– А почему так называется?

– Потому что итальянцы собираются под розой. А мы – поляки, что у нас есть? У нас не роза. У нас – белый орёл. Или ты стишок не учила?

– Учила, учила, – Целестина распахнула окно и отступила в сторону, пропуская пана секретаря. Меньше всего ей сейчас хотелось рассказывать на память патриотические стишки из младшей школы.

Конечно, могло быть и так, что Леппер задумал что-то недоброе. А может быть, это был и вовсе не Леппер, и даже не совсем человек. Но Цеся была уверена, что, даже если так, бабушка сумеет с ним справиться.

Несмотря на приход коммунистов и тихую панику в колонии, могущество бабушки всё возрастало. И даже сам Дьявол ничего не мог с ней поделать, судя по тому, как бойко старая генеральша ходила по земле и делала дела.

Тем временем вечернее вторжение с карниза продолжалось. Следом за Леппером перебралась через подоконник его супруга. За ними – смутно знакомый молчаливый юноша лет двадцати в синем костюме. Сын, племянник или кто-то ещё. Он даже не посмотрел на Целестину, послушно следуя за родителями. Ну не очень-то и надо!

Семья Лепперов важно продефилировала мимо гимназистки и загремела вниз по лестнице. Видимо, внутри особняка сохранять тишину и тайну не требовалось.

Целестина распахнула окно и ещё раз огляделась. Новых гостей нигде не видно.

Ночь дышала прохладной сыростью. 3

Надо было вернуться к географии – уже в третий раз за этот безумный вечер. Но Целестине совершенно не хотелось браться за урок. Что толку сейчас от этой географии? Всё равно война продолжается и границы меняются каждый день.

Вместо этого она легко, совсем неслышно перешла в восточное крыло второго этажа. Там, за выступом, ложился на пол подозрительный жёлтый свет. Похоже, кто-то из слуг пристроился и читает. Интересно, кто? Наверняка, Бзур-Верещака!

Но никаких слуг в восточной комнате второго этажа не оказалось. Тут не было даже кресел или стульев. Только странный лакированный столик посередине и два круглых окна, такие же, как над лестницей. За одним из них чернел город в сумерках, а другое было озарено тем самым золотым светом.

Казалось, с той стороны стекла горит настольная лампа. Только совершенно неясно – зачем. Два окна, чёрное и освещённое, напоминали пару прожекторов в крепости, которые передают загадочное послание.

Сердечко Целестины забилось быстрее. Наконец-то она наткнулась на очередную тайну!

Всё так же бесшумно она подкралась поближе и заглянула в освещённое окно. И надо сказать, зрелище не разочаровало. Потому что за окном оказалась гостиная – та самая, что на первом этаже. Именно там они завтракали, обедали, ужинали. И именно туда стремился Леппер с супругой.

Горели все лампы, но их жёлтый свет только ярче оттенял чёрные тени. И здесь собралась, казалось, вся колония имени Нарутовича. Людей было так много, что Целестина даже не смогла их пересчитать. В светлых пиджаках и ослабленных галстуках, словно на летней прогулке. И все жались по стенам, наполовину скрывшись в необыкновенно чёрных тенях. Еды никакой не было. Видимо, её и не полагалось.

Бабушка восседала за столом посередине комнаты, похожая на древний идол богини-матери. Она молчала и даже не поднимала взгляд на тех, кто входил. И казалось, если прислушаешься, то сможешь различить, как у неё в голове вращаются тяжёлые жернова, готовые перемолоть любую проблему.

Но она не казалась здесь главной. Это было бы слишком низко. Бабушка походила скорее на ведьму-пророчицу из скандинавских мифов, ту самую загадочную вёльву, настолько старую, что уже мёртвую. Именно у мёртвой ведьмы спрашивали о прошлом и будущем. А генеральша Крашевская превосходно помнила прошлые времена – тем более удивительные, что они закончились совсем недавно.

Когда она сюда только перебралась, Брест-над-Бугом смотрел на неё почерневшими квадратами выгоревших окон, а крепость могла служить разве что ориентиром. В разграбленном городе, который существовал уже под тысячу лет, не было ничего, что напоминало бы о старине: ни прошлого, ни традиций, а жители были неотличимы от беженцев.

Старый генерал Крашевский руководил штабом военного округа, а комендантом крепости был генерал Михал-Пётр Милевский. Это сейчас для комендантства достаточно подполковника.

Крепость ожила первой, и она решала здесь всё. На весь город уцелело три двухэтажных жилых дома. Из них два – те самые два особняка Ягминов на бульваре Мицкевича, мимо которых Цеся ходила в гимназию, а третий – кажется, бывшая еврейская гимназия на Медовой.

Про самое высокое здание, уцелевшее в городе, рассказывали разное. Одни говорят, что это была старая ратуша, другие стоят за трубу городского крематория на Граевке.

Центральные районы Бреста-над-Бугом было не отличить от деревенской окраины вроде теперешних Вульки и Шпановичей.

Невесть как пережившие мировую войну евреи толкались на вокзале. Как только на перрон кто-то сходил – они тут же подскакивали и предлагали всякие услуги. И расспрашивали – скоро ли будут работы в крепости? Собираются ли паны заводить новые производства? Жителей становилось всё больше, за десять послевоенных лет их стало вчетверо больше. И каждому нужно занятие.

Город выжил и вырос за счёт армии и присланных чиновников. В городе появились водостоки, канализация, кинематограф. В окрестных деревнях нарезали имения для отставных офицеров и столоначальников, которые вызвались навести порядок на земле и выращивать стратегические культуры.

Уже через шесть лет город развился настолько, что в нём начались забастовки. В 1926-м генеральша наблюдала в бинокль мужа через круглые окна второго этажа самую знаменитую – первую в истории Второй Речи Посполитой – забастовку ассенизаторов.

Ассенизационный обоз был на северной окраине города, где-то между Граевкой и Адамково. И в том году ассенизаторы показали «шляхте» (так они по старой памяти называли польских офицеров и чиновников), что представляют в обществе немалую силу.

Лихой мужик Казик Березовский, руководитель профсоюзной секции ассенизаторов, перетянул на свою сторону весь союз коммунальников. И всего за неделю город оказался в грязи. Во двориках громоздились свалки мусора, по улицам текли потоки нечистот. По гниющим кучам бегали крысы.

Тогдашний губернатор приказал сломить забастовку. Рядом крепость, в гарнизоне полно солдат – неужели это сложно?

Побить ассенизаторов было бы несложно. А вот отыскать штрейкбрехеров оказалось непросто. Местные жители подкармливались с огородов, пасли коров и боялись даже приближаться к вонючей и непонятной технике.

Пришлось обратиться к сионистам. Евреи – народ ремесленный, что-то придумают.

Мойша Мухавецкий по прозвищу «Стеклянный глаз» и ещё десяток сионистов отправились на ассенизационный обоз вести переговоры. Пока шли по шоссе мимо Адамково, немного отдышались от городской вони, так что, когда добрались до обоза, уже выглядели вполне боевито.

– Город – некрасивый, – начал Мойша Стеклянный глаз, – мусор – летит. Грязь – течёт. Будет – скандал!

– Мы и без тебя знаем! – отвечал Казик. – Чуем, представляешь, по запаху!

Мойша Стеклянный глаз открыл рот, чтобы усилить свои аргументы. Но ребята с черпаками были уже наготове – и тут же окатили непрошеных гостей вонючей жижей.

Сионисты бежали. Вместо них приехали полицейские и арестовали Березовского. Тот не особенно сопротивлялся и на прощание подмигнул соратникам.

Березовского доставили в старую тюрьму – потому что Краснуху на Шпитальной тогда ещё не построили. А магистрат разошёлся по домам. Все были уверены, что порядок восстановлен.

На следующее утро ассенизационные машины опять были в городе. Наполнили бочки, но на поля не поехали, а вместо этого выбрались на центральные улицы. У каждой бочки была своя позиция – у магистрата, дефензивы, квартиры воеводы, костёлов и кинотеатров.

– Чего вы требуете? – спрашивали чиновники магистрата. – Чем угрожаете?

– А неужели не ясно? – отвечали весёлые ассенизаторы.

Шляхта была в панике. В то время как простой люд Адамково, Граевки и Вульки злорадствовал и немного гордился привычными, веками проверенными отхожими ямами, которым никакой ассенизатор не нужен.

В конце концов магистрат капитулировал и подписал всё, что хотели бастующие. Березовского освободили и несли на руках аж до железнодорожного переезда. Смеху было – на всё Полесье…

А что об этом случае думала генеральша Крашевская? Этого Целестина не знала и спросить не решалась. Что-то подсказывало, что в ответ она услышат: «А ты, Цеся, зачем интересуешься? В ассенизаторы решила податься после гимназии? Это дело денежное, хоть и вонючее».

…Так развивался город. Но до сих пор с промышленностью было туго, как и раньше. Власти в Варшаве никак не могли решить, что делать с этим заболоченным, лесистым и не особенно плодородным краем, чьё население глухо их ненавидело…

Но кто знает все тайны старой Анны Констанции? Может быть, она помнила и ещё более древние времена, до Великого Пожара, который почти уничтожил город полвека назад? А может, её память уходила в совсем неведомые времена, тёмные, как колодец.

В те времена город стоял там, где стоит сейчас крепость, и там была своя жизнь, от которой сохранились только отдельные названия в старых грамотах. Никто, кроме, быть может, старой генеральши, уже не знал, где в крепости и её окрестностях располагались Дарки, Вариводино, Заугрынецкое предместье и Святой Город.

(В гимназии Целестине рассказали, что из старых названий в городе уцелела только Подвальная улица. Улица называлась Подвальной, потому что проходила под крепостным валом и была не богата ни домами, ни историческими событиями).

Такое место пропасть не может. Там, за кроваво-алыми кирпичами крепостных стен, наверняка продолжается своя, невидимая жизнь…

Но эта жизнь сейчас невероятно далеко, там, за громадиной стадиона и сумрачными пустырями. Для тех, кто собрался здесь, весь мир сжался до гостиной – озарённого золотистым, чуть приглушённым светом прямоугольника. Кресел и дивана на всех не хватило, многие просто стояли у стен – и всё равно казалось, что в комнате нет никого, кроме генеральши.

– Все собрались? – сурово спросила бабушка.

– Все, все, – послышалось со всех сторон – вразнобой, но будто одним голосом.

– На заседаниях вас бывает больше, – заметила Анна Констанция.

– Мы передадим, – пробормотал Пшчулковский и ещё раз погладил усы.

4

В полутёмном зале особняка генеральши Крашевской наступила такая тишина, что было слышно, как потрескивает электричество в лампочках.

– Что про генерала Костек-Бернацкого слышно? – спросили в заднем ряду. – Он же прилетал в крепость, мы все помним.

– Наш отважный комендант крепости, воевода Полесский, главный гражданский комиссар и третье лицо в государстве уже за румынской границей, – отозвался незнакомый Целестине деятель в новом, душном костюме и с бритой налысо головой.

Снова воцарилось молчание. Все собирались с мыслями.

– Нашего городского президента Франтишека Колбуша тоже нет с нами… – начал Пшчулковский.

– Почему? – осведомилась Анна Констанция. – Испугался? Брезгует?

– Он арестован. Коммунисты арестовали его.

– Разумно.

– …Но я готов поклясться чем угодно – на нём не было никакой вины. Он вовсе не планировал и не готовил бунт. Это даже точно известно. Он не был врагом новой власти.

– Потому и арестовали, – спокойно ответила бабушка, – чтобы не успел ничего запланировать и подготовить. Так работают коммунисты. Они уничтожают врагов ещё прежде, чем они успеют стать врагами.

– Вацлав Дзержинский тоже задержан. Директор Лесхоза.

– А этот чем знаменит?

– Он брат Дзержинского. Того самого Дзержинского! Но даже это его не защитило.

– Кто такой «тот самый Дзержинский»? – нетерпеливо спросила генеральша. – Художник какой-нибудь? Скульптор по дереву из народа?

– Разве вы его не знаете? – удивился Пшчулковский.

– Современных недоумков я не знаю. Для меня имеет значение только прошлое и будущее.

– Брат нашего Вацлава Дзержинского, Феликс, отвечал в правительстве большевиков за полицию. Этот Феликс давно умер, правда. Но большевики его крепко помнят.

– За какую полицию этот Феликс отвечал? Тайную?

– За всю. Она у коммунистов совмещённая.

– Разумная мера, – бабушка кивнула головой. – Работа всё равно та же самая, и можно на надбавках тайным агентам экономить.

– Так вот, брат этого Дзержинского – это наш Вацлав, директор Лесхоза.

– Приятно слышать, что никто из братьев Дзержинских не пропал в этой жизни и каждый устроился на государственной службе.

– Ничего подобного! Вацлава взяли вчера. Никто не знает, за что. В Краснухе сейчас, к нему даже жену не пускают.

Краснухой называли уже упомянутую новую тюрьму на Шпитальной, построенную в конце двадцатых по новомодному французскому проекту. Говорили, что её нарочно всунули за православный собор, чтобы колокольный звон заглушал звуки следственных действий.

Коммунисты тюрьму оценили. В первый же день они выпустили оттуда всех политических. А сейчас наполняли Краснуху заново, теперь уже по своим спискам.

– Возможно, коммунисты решили, что Вацлав опасен для мировой революции, – предположила бабушка.

– Но его брат… – послышались голоса.

– С таким-то братом…

– И даже такой брат не помог…

– Тем более опасен! – произнесла генеральша – и голоса немедленно стихли. – С такими-то предками можно собрать большую силу! А никакая новая власть терпеть чужую силу не намерена!

– И как, по-вашему, есть ли в этой комнате хоть кто-то, – вступил Пшчулковский, – кто не может быть опасен для новой власти?

– Думаю, таких нет, – ответила Анна Констанция. – Мы же здесь все без домашних животных сидим. А если и есть такие люди в городе, то на сборища вроде нашего они всё равно не приходят.

– И что теперь с нами будет?

– Думаю, новые аресты, – как ни в чём не бывало произнесла генеральша. – Я склонна думать, что многие из тех, кто собрался здесь сегодня вечером, скоро окажутся в Краснухе и испытают на себе, насколько хороши тюрьмы по французским проектам. И для кого они лучше – для тех, кто сидит, или для тех, кто охраняет.

– То есть со временем арестуют всех нас? Прямо по списку домовладельцев?

– Не всех. Но арестуют достаточное количество, чтобы те, кто останется на свободе, были совершенно счастливы и оценили, как много могут сделать для новой власти.

– Но как народ это потерпит? – подала голос одна из дам.

– Народ долготерпелив. Особенно когда казнят от его имени.

– Но ведь простых людей тоже будут казнить. Или, – бородач в ужасе обвёл взглядом собравшихся, – коммунисты бедняков не трогают?

– Коммунисты считают, что люди равны, – произнесла бабушка. – Логично предположить, что трогать они будут всех. Но народ будет доволен, хотя бы первое время. Толпа казни любит.

– По-вашему, предпринимать ничего не надо, потому что народ со временем взбунтуется?

– Угу, конфедерацию соберёт и ракошь объявит. С чего народу из-за казней бунтовать? Это шляхта бунтует, казаки всякие, матросы. Народ – он только подчиняется. Такое уж место у него в государстве.

– Ну… их же казнят.

– Казнят всегда не тебя, а соседей. И народу у нас в городе всё равно много. Каждый будет думать, что уж его-то не тронут.

– Но это всё равно убийства.

– И что? На Великой Войне каждый день убивали ещё больше людей. И патриотический дух в народе был жив – пока еда не закончилась и фронт не развалился. Я тогда уже замужем была и хорошо это помню.

– То есть вы предлагаете нам ждать, – медленно произнёс Пшчулковский, – того счастливого часа, когда коммунисты сами устанут заниматься казнями?

– И это ожидание будет тяжким, – в тон ему ответила генеральша, – потому что народу в городе много, и власть теперь тоже народная. А нас – мало. Или вы забыли, что мы для местных – переселенцы и осадники? И что нас прислали сюда жить как колонизаторов среди аборигенов?

5

Прежней тишины уже не было. То тут, то там переговаривались вполголоса. Встревоженные тени ползали по углам.

– Позвольте, мои предки ещё со времён Литовского княжества… – заговорил от дверей чей-то бас.

– Так нету больше вашего Литовского княжества, – отозвалась генеральша.

– Россия подтверждала привилегии! У нас даже Статут действовал, – не унимался бас. – Они не могут нас просто взять и выкинуть, мы всё по реституции получали.

– А мы и не в России, – всё так же спокойно продолжала генеральша. – Сейчас мы вообще неизвестно где, всё равно что у чёрта за пазухой.

– Но, кажется, была ещё Белорусская Народная Республика… – напомнил осторожный голос из угла.

– …Но эта Республика занимала один кабинет в Минске. И эта же Республика Второй Уставной Грамотой отменила ваши права на землю и передала её тем, кто на ней работает, – заметила генеральша. – Вам повезло, что эта республика больше не существует. Продолжаем!

– Разве не долг – защищать землю предков? – продолжил бас.

– А разве все ваши предки, пан Рулевский, владели здесь землёй? Насколько я знаю, в те времена, когда существовало Литовское княжество, ваши предки носили фамилию Залман. И вместе с вашим мессией Яковом Франком не могли решить – турками вам сделаться или поляками.

– Это было давно. Уже мой дед был католиком.

– И сколько замков было у вашего деда?

– У деда не было замков, он служил ротмистром.

– Думаю, ваш прадед служил где-то рядом. И никаких владений под Брестом так и не выслужил.

– Но нам же дали землю! И коммунисты не могут забрать её просто так.

– Как дали, так и заберут. На то она и власть, чтобы забирать и давать.

– Страшные вещи вы говорите.

– Я только говорю. А к вам эти страшные вещи приближаются. Пройдёт пара недель, закончится их этот конгресс – и будем мы в Советской Белоруссии. Это раньше рыбаки с Нарочи с дачниками судились и на древние привилегии ссылались, якобы им сам Сигизмунд Август разрешил рыбу ловить. Теперь рыбаки у власти. Будут в советах заседать и нас грабить. И не защитит нас никакой Сигизмунд Август.

– Неужели из нашего положения совершенно нет выхода? – спросил Пшчулковский.

– Я хочу показать вам кое-что, что может для нас быть полезным, – ответила генеральша и сделала морщинистой рукой едва заметный знак.

Горничная Ивонка возникла в гостиной внезапно, словно вынырнула из тьмы. Она что-то несла на знакомом подносе с фамильным гербом – но это был не чайник и не чашки. Ядвига подошла к столу и поставила поднос. А потом исчезла – так же неожиданно, как появилась.

Теперь можно было рассмотреть загадочный предмет подробней. Перед собранием стояла небольшая статуэтка из мейсенского фарфора, виртуозно вылепленная и раскрашенная. Она изображала чёрную карету, запряжённую парой молочно-белых лошадей. В карете сидела дама с тонким лицом, в изысканном синем платье. Карету настигали двое офицеров в париках и с диковинными высокими головными уборами, чьё название сразу и не вспомнишь. Один офицер был в красном, другой в синем мундире. На их лицах легко читалось задорное торжество.

Кучер в таком же, но зелёном, мундире уже замахивался на ближнего офицера кнутом, но это было бесполезно. Карета уже накренилась, и дама скрестила руки, готовая схватиться за сердце. Было ясно, что её сейчас схватят и доставят – куда следует.

– Я огорчу вас сразу, – начала бабушка, – в этой штуке нет ровным счётом ничего волшебного и от красных она вас не спасёт. Она важна по другой причине. Она хранит память.

– Вы имеете в виду… вашего покойного супруга? – осмелился спросить Пшчулковский. Несмотря на робость, его тон был очень нетерпелив. – Вы, должно быть, хотите сказать, что, если бы генерала Крашевского допустили до командования, наша армия уже стояла бы в Берлине.

– Ничего подобного! Эта статуэтка хранит память об одном… событии. Не беспокойтесь, оно случилось не в здешних краях и вообще в позапрошлом веке. Могло быть и так, что вы про него даже не слышали. Но именно у него я научилась, как сейчас поступать.

– Расскажите нам всё, – попросил Пшчулковский.

– То событие, которое вы видите, случилось при саксонском короле Августе Втором, по прозванию Сильный. Как вы, возможно, слышали, этот государь не интересовался ни войной, ни политикой, ни дипломатией, ни финансами, а только женщинами и сам признавал, что вся его жизнь была единым непрерывным грехом. Сложно сказать, был он в этом деле прав или не прав. В конце концов, содержание любовниц обходится стране дешевле, чем артиллерия и драгуны. А соседи у него были таковы, что он проиграл бы им, даже если бы потратился на армию.

– Вы намекаете на Вторую Польскую Республику? – спросил тот самый седобородый, чьё имя Целестина так и не запомнила. – Что мы проиграли, потому что были так же беспечны, как король Август Сильный.

– Я не намекаю ни на что и рассказываю всё, как было. Одной из его любовниц была несравненная Анна Констанция, графиня фон Коссель. Целых восемь лет она имела на короля больше влияния, чем жена и министры. Он даже подписал бумагу с обещанием жениться на ней – со временем. Но, разумеется, слова своего не исполнил. Слова королей решают слишком много, чтобы их исполнять. И вот, когда графине пошёл тридцать четвёртый год, её положение пошатнулось и она решила бежать – вместе с сокровищами, тайными письмами и той самой распиской с обещанием брака. Король послал погоню, графиню схватили – что вы здесь и видите. Её даже не судили. Особым указом короля Анну Констанцию, графиню фон Коссель, заточили в крепость. И эта крепость стоит в Штольпене до сих пор. Короля можно понять – даже после разрыва упорная графиня продолжала ему кровь портить…

– Вы думаете, в Штольпенской крепости, – осторожно начал Пшчулковский, – хранится нечто, что может нам помочь? Но Штольпен – это, – он торопливо развернулся к карте, – это же возле самого Дрездена. Если там что и есть, то нам нужны офицеры разведки, чтобы это выкрасть! И, скорее всего, немцы уже выкрали это сами.

– Нет. Мои мысли проще и ближе к правде. Я думаю, что бежать нам всем уже бессмысленно и всё равно некуда. Это не вышло даже у графини Коссель. И много позже, когда во время очередной распри саксонский гарнизон из крепости попросту сбежал, графиня так и осталась в своём заключении. Ей предлагали бежать, но она отказалась. Она не хотела быть обузой и нарушать слово, данное королю, которого пусть по-своему, но любила. И я последую её примеру. Я не буду скрываться. Я никуда не поеду. Подобной судьбы всем желаю – и никому не советую.

– А что если вас ждёт смерть? – спросил седобородый. – Вдруг они придут и за вами, как пришли за паном городским президентом и паном директором Лесхоза.

– Я собираюсь умирать, – ответила старая Анна Констанция, – как израненный лев, а не как убегающий заяц. Чего и вам желаю… Но только тем из вас, кто и сам – лев!

10. Огни на другом берегу 1

Это случилось в полночь, в час духов.

Целестина открыла глаза и поняла, что лежит на спине, вытянувшись, как в гробу. Она не помнила, что ей снилось. Даже больше – она помнила, что проснулась не из-за сна, а из-за того, что этот сон внезапно закончился.

Что же случилось? Что вообще важного могло случиться в Бресте-над-Бугом посреди прохладной весенней ночи?

Целестина напомнила себе, что как раз и могло. Одно из правил магического искусства гласит: всё важное происходит либо в центре, либо на границе. Вот почему столицы чаще всего возникают на побережье – границе между землёй и морем.

Если смотреть с этой стороны, Брест-над-Бугом – одно из лучших мест для исторических событий. Как бы ни двигались границы, он всегда стоит на них – не важно, внутри эти границы или снаружи. И внутри устроен так же – если что-то случится, то это будет либо тут, около особняка, на площади, либо в крепости, возле самой границы. В крайнем случае, если событие должно быть окутано тайной, вроде схватки с пани Гарабурдой, его можно перенести и на деревенские окраины – в Адамково, на Киевку или даже за реку, где Вулька.

Конечно, Санкт-Петербург или Стамбул-Константинополь стоят ещё удачней. Там исторические события вообще неизбежны. Но Целестина там сейчас не живёт – и нескоро сможет…

Надо подниматься, чтобы убедиться – ещё ничего не случилось.

…Но всё оказалось – наоборот.

На пустынной улице Пулавского, прямо под окнами особняка генеральши, стоял крытый чёрный фургон. И было сразу ясно, что это приехал кто-то официальный.

На улице Пулавского не покупали автомобилей. Город был невелик, в нём хватало извозчиков и не хватало мест, в которые стоило бы выезжать. Да никто из тех, кто тут живёт, и не стал бы пользоваться таким автомобилем, больше похожим на сдувшийся грузовик.

Целестина прислушалась. В доме было тихо, но это была не та привычная ночная тишина. Внизу, на первом этаже, что-то происходило. Тихо, но происходило.

Целестина очень осторожно, в одних чулках выбралась к двум круглым окнам. К счастью, дом был достаточно новым и ни одна дощечка не скрипнула.

За одним круглым окошком был всё тот же ночной город. А за другим – была та самая гостиная. Там горела одна-единственная свеча в руке у Бзур-Верещаки. Повар стоял навытяжку, торжественный, словно надгробье. А напротив, у двери, стояли люди из уже знакомой комиссии. Их стало меньше – видимо, пани Гарабурда хорошо обращалась с пулемётами. Но зато её усилили двое из НКВД – их светлая униформа горела, словно два белых пятна.

Бзур-Верещака взирал на них с явным презрением. Вот усы повара зашевелились. Сейчас его рот откроется и выпалит что-то необратимое.

Но он не успел. В темноте что-то двинулось, и генеральша Анна Констанция Крашевская вошла в комнату. Она была одета скромно, во что-то длинное, тёмное и тёплое. Как если бы она собиралась в далёкое путешествие, где в конце ещё ждут похороны и поминки.

– Вам, товарищи, нужно, чтобы я прошла с вами? – поинтересовалась генеральша.

– Да, – председатель комиссии пожевал губы и добавил: – Это не арест. Пока не арест. Вы задержаны для выяснения по делу…

– По делу пани Гарабурды. Можете не стесняться этой фамилии. Я же её не стесняюсь.

– Пока ведётся следствие. Мы не можем раскрывать подробности. Но да, мы хотим задать вам вопросы.

– Так задавайте сейчас!

– Это невозможно. Мы не можем допустить, чтобы тайны следствия разглашались на публике.

– Вы не можете допустить, чтобы меня допрашивали у меня дома, – парировала генеральша, – потому что в тюрьме, где голые кирпичные стены, и сам человек всё равно что голый. И готов рассказать всё… Но вы что-то медленно работаете. Безобразно медленно. Второй год в городе, а только добрались до буквы «Г».

– Пойдёмте, гражданка Крашевская, – сказал один из белых мундиров. – Вы сможете изложить ваши соображения следствию. Вам совершенно нечего опасаться. Советская власть руководствуется революционным гуманизмом. Если вы не виновны – вас немедленно выпустят. И вас даже пока ни в чём не обвиняют.

«Сейчас бабушка им устроит!» – подумала Целестина и приготовилась. Ведь старая генеральша умнее своей деревенской родственницы! И она точно не станет полагаться на пулемёты – против советской власти, у которой есть и танки, и зенитки…

Она заметила, как затрепетал огонёк свечи. Это Бзур-Верещака до дрожи сжал подсвечник.

Но Анна Констанция удивила воспитанницу – как уже делала это много раз. Она как ни в чём не бывало подошла к ближнему НКВД-шнику и протянула руки. Тот покачал головой. Наручников ей пока ещё не полагалось.

Тогда бабушка двинулась на выход с таким видом, словно и комиссия, и НКВД-шники были её свитой. Уже в дверях Анна Констанция развернулась и сказала сурово:

– Всем оставаться дома и жить как и раньше! Когда вернусь – проверю.

– А если не вернётесь? – осмелился спросить Бзур-Верещака.

– Если не вернусь, то ничего уже не поможет. Поэтому я вернусь.

И генеральша вышла из комнаты. А комиссия и охранники – уже следом за ней. 2

Наутро их ждал завтрак, как обычно обильный. Генеральша так и не появилась, и никто из домашних не сказал ни слова. Все либо знали, либо догадывались, что произошло ночью.

Дом без Анны Констанции казался удивительно тихим и пустым, какими бывают заброшенные дома. Еда не лезла в горло, каждый глоток был мучением.

– Я – управляющий хозяйством, все деньги на мне, – наконец нарушил молчание Бзур-Верещака, – от голода не помрём, не беспокойтесь. Но в хозяйскую библиотеку не пойду, даже не уговаривайте. Говорил я ей, чертовщина до добра не доводит, – и перекрестился.

Он орудовал вилкой так же яростно, как его предки-рыцари орудовали копьём.

– А мне что делать? – спросила Целестина.

– В гимназию идти. Что тебе ещё остаётся.

– Но мы все тоже под подозрением.

– И что, думаешь, если не пойдёшь в гимназию, то не найдут? Найдут и из-под земли достанут. У них под подозрением все, кто по улице ходит. А ты, Цеся, для них – угнетательница трудового народа.

Целестина сидела, сжимая кулаки, чтобы не разрыдаться. Так плохо, как сейчас, ей ещё никогда не было. Даже когда она сбегала домой из той, плохой, гимназии, ей было куда идти. Был дом. А теперь ничего нет и никакой связи с родителями. Вокруг неё – домочадцы, такие же перепуганные и бессильные.

Но пришлось идти. Каждый шаг по Мицкевича был для неё мучением. Казалось, асфальт стал хрустальным и может треснуть, если она надавит слишком сильно.

Целестина вспомнила, как несколько месяцев назад она пугалась масонов. И ей захотелось ударить себя в голову, чтобы вытрясти все глупости, до единой. Но она не стала себя бить. Гимназистки так не поступают.

В гимназии всё было до тошноты таким же. Как будто ничего и не случилось. Как будто и не приезжают к людям по ночам на чёрных полугрузовиках и не увозят невесть куда до выяснения. Всё тот же шум в коридорах, всё та же разноголосица колоколов под синими куполами Церкви Святого Николая.

Целестина сидела на уроке, словно под анестезией. Её пальцы не чувствовали парту, и девушка уже не воспринимала слов учителя. К счастью, на первом уроке её не тронули, так что, когда началась перемена, она уже смогла различать, о чём говорят одноклассники.

Все обсуждали вчерашнюю новость: вчера возле большой синагоги случился какой-то сабантуй. Но нет, не погром, совсем наоборот, евреи из тех, что при прежней власти штурмовали иммиграционную контору, сошлись на что-то вроде митинга и требовали, чтобы поскорее отпустили в Палестину. Самых буйных скрутила милиция, а потом приехал какой-то важный партийный чин с главной площади и пообещал, что Советская власть со всем разберётся. Просто прямо сейчас все достаточно ответственные товарищи очень заняты посевной, коллективизацией и прочим сельским хозяйством. А вот потом, ближе к зиме…

– А Калинские уехали. Успели! С самого начала всё знали! – и маленькая кругленькая Фейга Эдельштейн сделала такое свирепое лицо, что стало ясно: горе Калинским, попадись они в её крошечные ручки!

Целестина прошла в коридор. У неё не было сил всё это выслушивать. Почему-то казалось, что именно из-за этого митинга НКВД и хватает всех, кто может быть в чём-то замешан. На всякий случай. А то вдруг у каждого на Пулавского есть пулемёт…

И уже в коридоре Целестина наткнулась на Сойкина. Конечно, она натыкалась на него и раньше. Но только после вчерашней встречи начала обращать внимание.

Окружённый стайкой любопытных младшеклассников, Сойкин рассуждал:

– С коммунистами сейчас сложно. Их враги не понимают, насколько коммунистов на самом деле много. А сами коммунисты – насколько их на самом деле мало.

– Это и есть – диалектика! – отозвалась Лида Багуцкая. Она произнесла это с настолько серьёзным видом, будто и вправду знала, о чём говорит.

Целестина подошла к нему, расталкивая толпу.

– Есть дело, – сказала она.

– Говори, – ответил Сойкин, снял очки и начал протирать.

– Я могу сказать только наедине. Пусть они уйдут.

– Давай лучше мы уйдём, – сказал Сойкин и пошёл к чёрному ходу.

Они вышли в тот самый закуток возле ликёроводочного, вымощенный серой трилинкой. Только теперь здесь никто не играл. Вообще, отсюда могло показаться, что в городе уже не осталось ни одного человека.

Где-то над головой прозвенел звонок. Начинался урок математики. Но Целестине было наплевать.

– Мою бабушку арестовали сегодня ночью, – сказала Целестина. – Сказали, что она – родственница врага народа. Я теперь, получается, тоже.

Сойкин смутился. Он долго подбирал слова, а потом сказал:

– Я уверен, что твоя бабушка невиновна. И если меня спросят, я готов подтвердить. Кто бы ни клеветал на вас, я знаю, что ты, Цеся, – самая честная, самая чистая, самая порядочная из всех гимназисток. И я не верю, что в твоей семье могут быть государственные преступники.

– Мне не нужны комплименты, – ответила Целестина ледяным голосом, – я пришла сюда не про себя слушать. Что ты скажешь про бабушку?

– Я с ней плохо знаком, но уверен, что она невиновна.

– Раз невиновна – сделай так, чтобы её освободили.

– Ты предлагаешь устроить ей побег?

– Если тебе кажется, что побег может помочь…

– Я видела, что ты умеешь, а ты видел, что умею я.

– Мало ли что мы умеем. Если мы устроим побег твоей бабушке, то уже точно сделаемся преступниками.

– Ты должен помочь ей освободиться, – повторила Целестина, – неважно, каким способом. Нужно освободить бабушку и освободить навсегда! Чтобы не было этих игр, когда вроде бы отпускают, чтобы арестовать через месяц.

– Если ты хочешь освободить её навсегда – то побег исключается.

– Нужно, чтобы власть убедилась, что бабушка ей – не враг и врагом быть никак и никогда не собирается!

На лице у Сойкина было написано искреннее непонимание.

– И как ты собираешься это им доказать.

– Я хочу, чтобы ты пошёл это и сказал. Не девочек развлекал на переменах, а убедил партию.

– Послушай, Цеся, как бы умело ни карабкался я по крышам – но партия-то мне не подчиняется!

– Зато ты русский! Они, в партии, тоже русские. Для них ты – свой. Они тебя послушают. А если не послушают – ищи способ сделать так, чтобы послушали.

– Целестина, ну как ты не понимаешь – партии всё равно, как и кто твои родители, пока они не сделались врагами трудового народа. На каком языке ты говоришь, партию не волнует. Ей нужно одно – преданность делу коммунизма. В партию принимают без разбора людей самых разных национальностей. Разве эдакую махину в чём-нибудь убедишь? Мы же даже не в комсомоле!..

Вместо ответа Целестина закатила Сойкину звонкую пощечину. А потом зашагала обратно к чёрному ходу гимназии, звонко щёлкая подошвами.

– Цеся! – позвал Сойкин, не трогаясь с места.

Целестина остановилась, но не повернула голову и не издала ни звука.

– Не вздумай, – заговорил Сойкин, почти задыхаясь, – проделывать такое же с охранниками или милиционерами, – он едва сдерживал слёзы. – Даже не пытайся, а то я тебя знаю. Это не поможет. Мигом окажешься в соседней с бабушкой камере. Но встретитесь вы – только на том свете.

– Спасибо за заботу, – ответила Целестина, по-прежнему не поворачивая головы, – но её мне мало.

– Ты сама видела, на что я способен. Но я не способен пойти против закона. Надеюсь, что советское следствие тоже. Если следователь такой же честный, как ты или я, то бабушке ничего не угрожает.

– Твоё умение лазить по крышам не секрет для любой ящерицы, – ответила Целестина. – Моё умение летать есть почти у всех птиц, кроме тех редких, что водятся только на уроках биологии. А вот вытащить мою бабушку из тюрьмы способен только настоящий герой. Этого не могут ни ящерица, ни птица, ни обыкновенный человек – вроде тебя. А вот бабушка бы смогла. Я верю, что она и сейчас сможет.

3

На обед подали овсяный суп журек. Густой и наваристый, он совершенно не лез в рот. Целестина проглотила две ложки, потом поднялась и зашагала в библиотеку. Бзур-Верещака что-то буркнул ей вслед, но даже не встал из-за стола.

В библиотеке всё осталось нетронутым. Вещи были такими же старинными и такими же угрожающими. Из полукруглых окон ложился солнечный свет, мокрый от недавнего. Рамы были закрыты, так что в библиотеке царила тяжёлая духота. Но тяжёлые занавеси всё равно шевелились, и казалось, что из них сейчас вынырнет одна из уцелевших рыбок пани Гарабурды.

Ступать было тяжело, юбка так и норовила зацепиться то за холодный и словно умерший кальян, то за что-то совсем непонятное. Целестина не знала, как обращаться с этими штуками. Чего там, даже сама бабушка орудовала скорее по наитию.

Судя по звукам, даже у неё периодически что-то взрывалось. И судя по тому, что на морщинистом лице и руках не было свежих шрамов, ей каждый раз удавалось уцелеть.

Пришлось попотеть, но Целестина всё же нашла что искала. Это была новейшая карта Бреста, изданная Польским Генеральным Штабом в 1938-м. Даже не верилось, что штаб, способный напечатать такую отличную карту, продержался всего несколько недель.

Рядом лежал небольшой медный волчок. Когда Целестина взяла его, он был ещё тёплым от бабушкиных пальцев. А может быть, он был изготовлен так, чтобы никогда не остывать.

Целестина сказала нужные слова и подбросила волчок. Тот упал прямо на голубую жилу Мухавца, пошёл вправо и вверх и так и остановился, вращаясь на никак не подписанной точке между Шпитальной и Ягеллонской, как раз возле Кафедрального собора Святого Симеона. Там проходило охвостье улицы Зыгмунтовской.

Целестина смотрела на него во все глаза. Но волчок и не думал падать. Девушка остановила его сама и снова ощутила, какой он неестественно тёплый.

Она вышла в столовую, пошатываясь. Обед всё ещё продолжался.

– Бабушка в Краснухе, – сообщила Целестина. – Она жива, но она в Краснухе. Я не понимаю, зачем они пригнали машину. Тут два квартала идти.

– Краснуха – надёжная тюрьма, – заметил повар. – Её на моей памяти строили. И ты всё правильно поняла – нарочно поставили возле вокзала и воеводства, чтобы заключённых пешком гонять. Французский проект, все новейшие приёмы тюремного дела, охранник с третьего этажа видит насквозь все камеры. Камер смертников только две, зато есть двадцать восемь карцеров, и они убивают ещё надёжней. Сбежать оттуда – без вариантов. Это тебе не Бригитки, куда депутатов сажают.

– Я понимаю. Но я туда пойду.

Бзур-Верещака опустил глаза в тарелку.

– Не думаю, – произнёс он, – что это поможет тебе с освобождением хозяйки.

– Я хочу знать, что там сейчас происходит. 4

Целестина не стала брать с собой шаль. Она не хотела лишних искушений.

Т-образное здание тюрьмы, облицованное красной плиткой, выглядывало из-за Свято-Симеоновского собора – словно дракон, готовый в любой момент сокрушить зелёные башенки храма.

Целестина обошла собор, прекрасно понимая, что толку не будет. Было заметно, что большевики отнеслись к тюрьме по-хозяйски: добавили на стену колючую проволоку и поставили новые ворота из сплошного железного листа. Возможно, тюрьму скоро прикажут перекрасить, чтобы не порочила красный цвет революции.

Бзур-Верещака сказал, что новая власть так крепко взялась за наведение порядка, что тюрьма сейчас переполнена на четверть. Но сейчас, стоя перед запертыми воротами, глухой стеной и разглядывая мёртвые, забранные решётками окна, что выходят во внутренний двор, она не видела ни души, не слышала ни звука. С тем же успехом тюрьма могла быть пустой.

И Целестина пошла дальше, вниз по Зыгмунтовской, туда, где улица заканчивалась у камышей Мухавца. Она не знала, что теперь делать. Но не могла ни стоять, ни вернуться. И только цокот копыт и тяжёлое дыхание лошади.

– Эгей, товарищ паненка! – произнёс смутно знакомый голос.

Целестина подняла взгляд и увидела того самого молодого извозчика, который в тот злосчастный день вёз её из Адамково и рассказывал про сороку. Парень совершенно не изменился: всё та же куртка, всё тот же картуз и даже всё та же лошадёнка. Но теперь на боку куртки был красный значок комсомольца, а лошадёнка тащила вместо коляски телегу ещё мокрого речного песка.

– И вам здравствуйте, товарищ извозчик, – произнесла Целестина, с трудом двигая побелевшими губами.

– А чего вы тут гуляете? Здесь опасно, тюрьма рядом. Шли бы в городской сад. Или у вас тут свиданье назначено?

– Кухарка заболела, – произнесла девушка, отвернувшись, – лежит здесь, у родственника, чтобы весь господский дом не перезаражать. Ходила вот узнать, как она, проведать. Но с ней всё хорошо, всё хорошо, беспокоиться не надо. На поправку пошла, скоро снова на кухне будет. А пока питаемся чаем и печеньем.

– Ещё капустки купите, – посоветовал извозчик, – на рынке выбирайте самую крепкую, потом приносите домой, режете на кусочки – и с мёдом. Огурцы тоже с мёдом хороши. Их раньше монахи только ели, а теперь – всё социалистическое отечество.

– Мы попробуем.

– Вообще, как пришли большевики, жизнь всё больше налаживается. Я вот, видишь, уже в комсомоле. А отцу наконец-то новое жильё дали. Целый дом на берегу Мухавца, в два этажа и с верандой. Конечно, большой довольно, буржуазный. Но нас в семье – двенадцать человек. После речицкой халупы – одно загляденье. Приходите как-нибудь в гости, товарищ паненка, попьёте нашего чаю и сами всё увидите.

– А вы знаете, – Целестина тщетно пыталась сглотнуть комок в горле, – кто жил… в этом доме… до вас?

– А да кто их знает! Какие-нибудь очередные враги народа.

Целестина тоже не знала. Но это определённо были люди её круга.

Телега остановилась перед воротами, и извозчик махнул сторожу в едва заметной будочке. Тот махнул рукой в ответ и отправился куда-то внутрь – видимо, за разрешением.

– А зачем в тюрьме столько песка? – вдруг спросила Целестина.

– Так на нём расстреливают, – спокойно ответил извозчик. – Сейчас же у нас социалистический гуманизм, не положено человека запугивать. Когда надо кого-нибудь шлёпнуть, его вызывают, вроде как на допрос, вроде как вскрылись новые обстоятельства. Он и идёт, окрылённый. Тут же, в тюрьме, есть и следственные комнаты. И вот выводят его во двор, поворачивают за угол, проводят чуть дальше по знакомому коридорчику, чтобы эха не было, а там уже песком посыпано. И прямиком в висок – бах! Потом убирают тело, но и песок вместе с кровью. Снаружи даже хлопка не услышишь, хоть у ворот крутись. Так проще, чем каждый раз двор или стены начисто мыть… Товарищ паненка, куда же вы? Я вам ещё столько интересного не рассказал!

Но Целестина уже ушла.

5

На памяти Целестины, бабушка не бывала в костёле. Но всё равно на службе чувствовалось, что кого-то не хватало. И даже в мелодию органа подмешивались нотки ужаса.

Не было не только Крашевской. Не было того самого брата Дзержинского. Не было и других, кого знала Целестина.

Но польское общество Бреста пока уцелело. Просто решало всё меньше и меньше. Выходя на сиреневую вечернюю улицу, они опасливо оглядывались – вдруг их тоже поджидает такая вот комиссия.

Армии не хватало. Армия погибла два года назад. Молодые и дерзкие чиновники, приехавшие приводить к порядку забытый болотный край, как-то разом постарели и осунулись. Они уже не могли сопротивляться, – а только прятаться.

Целестина выжидала под пологом той самой ивы, которая до сих пор растёт справа от главного входа в костёл. Когда худенький и сухой, словно вобла, ксёндз Фабиан вышел и закрыл ворота, она подошла к нему и схватила за рукав.

– Что тебе нужно? – спросил отец Фабиан.

– Бабушку арестовали, – сказала Целестина, – а Андрусь в Сопротивлении.

– Да, я слышал об этом. Беда постучалась и к вам…

– Я хочу им помочь.

Целестина была уверена, что ксёндз Фабиан тоже в Сопротивлении или хотя бы знает о нём из исповедей. А даже если и не знает – то не выдаст, не расскажет народной милиции о её любопытстве.

В конце концов, отец Фабиан был иезуит, это их промысел – узнавать правду и укрывать её от непосвящённых.

– Мы все хотим помочь невинным и гонимым за правду.

– Я хочу тоже быть в Сопротивлении.

– Почему ты думаешь, что это как-то поможет невинным и гонимым за правду?

Целестина не смогла ничего ответить.

Ксёндз медленно зашагал вниз по пустой вечерней Люблинской. Гимназистка невольно пошла следом.

– Вы собираетесь прогуляться? – спросила Целестина.

– Я хочу тебе кое-что показать.

– Мы идём в сторону Краснухи.

– Да, тюрьма тоже в той стороне.

– Бабушка сейчас там.

– Там сейчас много невинных людей. Пружанский викарий Казимир Свёнтек, например. А после того, как арестовали тех, кто скандалил у синагоги, тюрьма совсем переполнена.

– Вы думаете, они позволят вам войти в тюрьму?

– А я и не иду в тюрьму. Там и без меня переполнено.

На перекрёстке с Ягеллонской они не стали поворачивать, а пошли дальше, в сторону Котельнского Моста через Мухавец (в наши дни этого моста уже нет).

Неужели они идут к тому извозчику? Хотя тот парень не был похож на католика…

– Ты слышала про Афанасия Брестского?

– Это человек, который основал Брест-над-Бугом?

– Нет. Это был православный игумен, он отказался присоединяться к униатам. Его не смогли убедить иезуиты, поэтому позвали солдат. Капитан королевской гвардии Шумский арестовал отца Афанасия сразу после литургии и обвинил в сговоре с Богданом Хмельницким. На суде Афанасий даже не спорил и смиренно просил показать эти письма и порох, которые он якобы посылал казакам, – ведь там могут быть имена его сообщников. В конце концов, его вывезли вон туда, на тот берег, в бор под Гершонами, – ксёндз показал в сумеречную мглу, что начиналась за линией воды. – Солдаты приказали игумену Афанасию выкопать себе могилу – а потом застрелили из мушкета. Его мощи до сих пор лежат в склепике на правом клиросе в храме святого Симеона. Да, именно там, возле Краснухи. Православные почитают его за святого и страстотерпца.

Целестина невольно посмотрела в ту сторону. Башни собора поднимались над двускатными крышами и казались теперь почти чёрными.

– Вы думаете, это Бог карает нас за ту расправу?

– Я думаю, что в Сопротивлении – идиоты. Они сейчас говорят, что русские их преследуют, как при царях, когда униатов тащили в православие. А что за триста лет до этого они сами тащили православных в униаты – уже забыли, хотя сами же этим гордятся. И не понимают, почему местные в костёл не хотят и любого начальника слушаются. С чего бы им спешить в костёл, когда не знаешь, что там найдёшь – благословение или проблему. И с чего бы им не слушаться начальников – у начальника и армия, и полиция. Они говорят, что коммунисты их давят. Любая власть давит своих врагов. А если не давит – значит, ты ничем ей не угрожаешь.

– По-вашему, надо смириться?

– По-моему, надо головой работать. Потому что дурак не достигнет победы, когда противник настолько сильней. Чтобы победить грозного Голиафа, Давид должен быть очень умён.

Они поднялись на мост, и ксёндз указал в слабые багровые отсветы на другом берегу, где-то под Тересполем.

– Знаешь, что там? – спросил он.

– Лес горит?

– Там беженцы. Евреи-беженцы. Их почти полмиллиона. Евреи – умный народ. Они уже догадались, что означает для них немецкий Новый Порядок. И хотят сбежать в Советский Союз, где сажают и ссылают, но не убивают целыми семьями. Все пункты пропуска забиты, пограничники на ногах день и ночь. Немцы им не препятствуют. Они же этого и хотят – чтобы города на месте, только без евреев.

– Так вот почему они устроили у синагоги…

– Да, и это тоже. Ты слышала, что случилось в северных казармах? Про газовую атаку в бане.

– Да, есть какие-то слухи. Я не прислушивалась. У меня все мысли не об этом.

– Так вот, про баню – это правда.

– Это просто ужасно, – сказала Целестина бесцветным голосом.

– Это сделали немецкие лазутчики.

– Ну, понятно. Сопротивление так бы не смогло…

– Поэтому пограничники не знают, что делать. Этих евреев очень сложно разместить. Сколько ни сажай, а жилья в стране не хватает. Но зато – эти евреи могут пойти в армию. Эти евреи могут работать в тылу. И в то же время эти беженцы – через них идеально подсылать лазутчиков и диверсантов. Их слишком много, всех не проверишь. Да и еврея в наше время почти не отличишь от немца. Иные и обрезание не делают… Но сама видишь – один диверсант может и сто солдат из строя вывести. Вот и стоят лагеря у каждого перехода. Пограничники коммунистов не знают, что делать. Пускать – плохо, не пускать – плохо. И непонятно, кого можно пускать.

– Но что же делать?

– Даже пограничники этого не знают. Хотя всю жизнь границы охраняют. В этом ужас власти. Любой – и государственной, и апостольской… От тебя всё зависит, а ты не знаешь, что делать.

– Я понимаю.

– Вот и всё, что я хотел тебе показать.

Они спустились с моста и пошли обратно по пустым вечерним улицам. По дороге они не проронили ни одного слова.

Возле костёла они разделились – ксёндз Фабиан пошёл в сторону улицы Сенкевича, где во двориках прятался приютивший его домик, а Целестина – к себе, в особняк.

Поднявшись к себе в комнату, Целестина бросилась лицом в подушку и наконец разрыдалась. Это было особенно горько, потому что и Сойкин, и ксёндз Фабиан были до обидного правы. Сколько ни коси траву – новая вырастет. Кто-то всё равно поселится в их домах и, может быть, возьмётся за изучение тайных искусств. Город расположен так, что по-другому и быть не может. Ещё Морис Саксонский, по какой-то необъяснимой географический причине бывший главным маршалом Франции, знал про этот город, его крепость и говорил: «Кто владеет в военное время этою твердыней, тот имеет великие выгоды над прилежащею страною».

Климентий Хондж, учитель истории из их гимназии, так и сказал: «Чтобы стереть с лица земли античный Рим, надо было сперва хорошенечко разрушить остальную империю».

Будут в Бресте-над-Бугом, какое бы название ему потом ни выпало, другие генеральши, другие Целестины. И их судьба будет ничуть не менее удивительной.

Но Цеся всё равно не собиралась смиряться. Все знаки указывали – её с бабушкой партия сыграна не до конца.

Часть II. Под свастикой

23 июня 1941 года – 26 августа 1941 года 11. Дом и Крепость 1

Город, где жила Целестина Крашевская, по-прежнему называли Брест-над-Бугом. Скорее по инерции – потому что советская власть постановила называть его просто: Брест.

Но Брест-над-Бугом – название не очень точное. С тех пор, как ещё при Николае I город перенесли на новое место, а на освободившемся месте выстроили красную громадину крепости, добраться до реки Буг стало не так-то просто – ведь она текла теперь по границе, мимо Тереспольских ворот.

А город стоял на его притоке, мелководном Мухавце, который воробью по колено. На месте слияния Мухавца и Буга ещё при поляках обустроили симпатичную пристань белыми ступеньками до воды. Это в наше время там только железные перила и торчат арматурные прутья.

Пристань называли Сапёрной. Тут проводила время молодёжь из семей гарнизонных офицеров – сначала польских, теперь советских. Среди них попадались очень милые девушки, но штатские парни не решались сюда соваться. Молодые, амбициозные курсанты могли и окунуть незадачливого чужака.

Рядом – небольшой пляж, до войны здесь даже загорали. Но теперь от него остался просто треугольник голого песка, почему-то с зелёным отливом. Когда смотришь на этот зелёный песок, то начинает казаться, что в жизни не будет ничего хорошего.

Целестина бывала тут только пару раз – чтобы удостовериться, что и тут кипит жизнь. Она не любила шумных компаний, и её в таких компаниях тоже не любили. Худая, подтянутая, всегда в длинном чёрном платье с накрахмаленным белым бантом на груди и настороженным взглядом всегда чуть влажных карих глаз, что замечали любую мелочь, – она была хоть и красивая, но слишком чужая и в стороне. И пару раз слышала, как в гимназии её называли «монашенкой».

Её любимым местом в крепости, пока туда пускали, было совсем другое, совсем тихое. К нему надо было идти дальше, по тропе вдоль крепостной стены, где трава хватает за ноги, а слева тяжело дышит сонный Мухавец.

Наконец, она выходила к приземистой чёрной арке Бригитских ворот. Над ними – белый шпиль Тереспольской башни. Через реку перекинут Бригитский мост с железными шлюзами. На нём стоит охрана и внимательно смотрит, чтобы никто не лез на тот берег, – хотя всего лишь на пятьдесят шагов ниже можно смело лезть через Мухавец, и никто тебе слова не скажет.

А на том берегу, за Бригитским мостом, – длинные конюшни с так и не заделанными дырами в крышах от ещё первого немецкого обстрела. Над крышами конюшен поднимаются окружённые щегольским заборчиком белые корпуса бывшего монастыря сестёр Бригиток. Но там давно уже не найти ни одной монахини. Когда наступило новейшее время, в его толстых древних стенах расположились Бригитки – самая знаменитая тюрьма Второй Польской Республики.

Бригитки считались особой тюрьмой – там держали мятежных депутатов, диких полесских коммунистов, которые только что вылупились из болота, и прочих врагов Второй Республики.

Среди прочих там же, насколько Цеся помнила из газет, содержали украинского агронома со смешной фамилией, который организовал убийство министра Перацкого. Министр значил для Бреста-над-Бугом немало: в его честь внезапно переименовали главную торговую улицу. Впрочем, эту улицу всё равно все называли Дабровской, по инерции.

Советская власть не стала трогать и эту часть польского наследия. И Бригитки, и Краснуха продолжали быть тюрьмами. И далеко не пустовали, несмотря на то, что коммунистов вместе с крестьянскими социалистами выпустили оттуда в первый же день.

И всё равно то, что бабушку держали не в Бригитках, а в Краснухе, было почти оскорблением. Неужели новая власть настолько её не боится? 2

Пришли летние каникулы, полные удушливого безделья. Бабушка по-прежнему не возвращалась. Целестина целыми днями сидела в духоте своей комнаты. Комната казалась тесной, как камера, и она не могла даже встать и открыть окно.

Она утешала себя по-разному. Иногда она просто думала, что сегодня у неё нет сил. Иногда – что надо готовиться к заключению. Ведь не сразу её расстреляют! Хотя едва ли камера будет одиночной. И едва ли там будут хотя бы окна… Те, что она смогла разглядеть, были закрыты железными листами.

Из оцепенения её, как обычно, вывел тот, кого никто не ждал.

Как-то в июне, в два часа дня, когда даже мухи жужжат лениво, кто-то постучал в заднюю дверь. Горничная приходила только убираться, и Бзур-Верещака был там за хозяина. Он и подошёл с дубиной, чтобы сказать, что никого нет дома.

Но прогнать паршивца потомок шляхты не смог. Потому что паршивцем оказался братец Андрусь.

– Цеся, спускайся! – закричал Бзур-Верещака по-польски. – И объясни своему дурню-родственнику, что ему теперь делать!

И только потом открыл дверь. Нечего соседям знать лучшее.

Андрусь почти не изменился – только чуть похудел, стал горбиться и теперь был одет на рабочий манер – в коричневую куртку и кепку из такой же ткани. Решительно вошёл в столовую, сорвал кепку и швырнул её на стол. Потом взъерошил волосы и выдохнул.

Цеся спустилась – как всегда, в длинном чёрном платье, с бледными руками, почти без косметики, только чуть подведены ресницы и брови. Она и правда была похожа на монашку.

– А где бабушка? – спросил Андрусь.

– В Краснухе, – ответила гимназистка. – Ты знаешь, где это? Её арестовали.

– Вот как… – братец в изнеможении опустился на стул. Потом схватил ложечку и начал постукивать по столу.

– Тебе интересно, почему её арестовали?

– Не важно! Без тебя знаю, что коммунисты ничего не делают просто так.

– Зачем ты пришёл?

– Знаешь, сколько в городе восточников? – вдруг спросил Андрусь, поднимая взгляд. И только сейчас Целестина разглядела, какие красные, налитые кровью у него глаза.

«Восточниками» называли новых людей, которые приехали в город вместе с советской властью. Их быстро перестали называть «русскими» – хотя среди них хватало и украинцев, и белорусов из Витебска, Могилёва, Минска и других мест на советской стороне.

По большей части это были солдаты и офицеры с семьями. Но и партийные кадры, и чиновники на ключевые позиции. Например, весь Госбанк укомплектовали советскими служащими: нельзя же доверять деньги кому попало. В главной городской газете даже написали, что прежних кассиров поймали с поличным на порче купюр.

– Я думаю, восточников немало, – сказала Целестина.

– Их уже десять тысяч! А в городе всего пятьдесят тысяч жителей.

– Но многие из этих пятидесяти были солдатами и офицерами, служившими в крепости, – напомнила Целестина. – А ещё жандармерия, пограничники, железнодорожники, вся верхушка управленцев. Даже на улице Пулавского сейчас только канцеляристы живут. Если ты думаешь, что коммунисты расстреляли пятую часть жителей Бреста, – ты ошибаешься. Многих, я думаю, расстреляли. Но большая часть сбежала, когда немцы пришли.

– Немцы пришли и ушли, а коммунисты здесь теперь навсегда!

– Если и правда навсегда, – заметила Целестина, – то нам остаётся только молиться. Пока разрешают. И всё-таки – зачем ты пришёл?

– Потому что идти больше некуда! Я везде был и вот понял – нигде не спрячешься. Ты не представляешь, как сильно народ стал за этих коммунистов. И в Граевке, и на Вульке, и в Адамково – никакого уважения к шляхетным правам на землю. И даже в Лупашах поверили в лучшую жизнь, особенно женщины.

– Я думаю, что достоин назваться героем тот, кто сможет хоть что-то сделать с лупашинскими, – заметила Целестина.

– …Они тебя не слушают даже. Говоришь им: «Так они же твоего соседа взяли». А в ответ: «И правильно! Давно пора! Услышали народные пожелания!» Чтоб эту их, демократию! Я, конечно, понимаю, у нас была республика польская, даже Вторая. Но вот посиди с моё в подполье, и поймёшь: народ – зверь. Народу можно давать голос, только если этот голос вообще ничего не решает.

– А с чего им тебя слушать?

– С того, что у меня хоть какое-то образование есть! И я понимаю, как оно быть может. А эти агитаторы – они ещё вчера коровам хвост крутили. Им расскажешь про летающий трактор – поверят! И народ у нас такой, верит всякому агитатору.

– Агитатор им обещает землю и счастье. А что им обещаешь ты?

Андрусь осушил кружечку кофе, заботливо поднесённую Бзур-Верещакой, и махнул рукой, словно отгоняя дурной сон.

– Короче, ничего я больше им не обещаю, – произнёс он. – Мне просто надо спрятаться.

– Тебя разыскивают?

– Нет.

– Тогда зачем прятаться?

– Чтобы не арестовали. Чтобы не бросили в Краснуху, в Бригитки или где там ещё у них тюрьмы.

– Но если тебя не разыскивают – зачем прятаться?

– А бабушку Анну Констанцию разыскивали? Вроде бы нет. И что, помешало это аресту?

– Мы не трогали твою комнату, – сказала Целестина, – можешь спрятаться там. Может быть, у тебя это даже получится. Потому что бабушка не пряталась и не сопротивлялась.

Андрусь кивнул и задумался о чём-то своём.

– В военном клубе фильм – «Богдан Хмельницкий», – заметил он. – Как обычно у русских, поляки – враги.

– Там ещё немцы враги, – заметила Целестина. – Я успела посмотреть, пока бабушку не забрали.

– А, ну да. Ко всему готовы.

Пока он поднимался по лестнице, Целестина смотрела на его коричневую спину и невольно вспомнила, как месяц назад хотела примкнуть к Сопротивлению и не знала, как его найти.

И вот Сопротивление пришло само – униженное и ненужное.

3

Это был тот самый хрупко-хрустальный утренний час, когда уже рассвело, но все пока спят. Даже у бывалых часовых начинают слипаться глаза, и бессонная ночь наваливается на них, словно тяжёлое тёплое одеяло. Именно в этот час обычно нападают партизаны. Или приходят без спроса – как сейчас.

Они стучали долго. Эхо от ударов разносилось по особняку, но каждый досматривал свой сон, и никому не было дела.

Наконец Бзур-Верещака притащился открывать. Он был настолько сонным, что даже не взял с собой палку, а вместо «Какого чёрта вам нужно?» пробормотал что-то совсем неразборчивое.

На пороге стоял советский милиционер из НКВД в белоснежном мундире. Ещё двое, чином пониже, стояли рядом. С ними были и двое в штатском – по виду понятые.

Конечно, милиционеры пришли не втроём. Всего лишь двух минут общения со старой Анной Констанцией хватит, чтобы понять – даже когда её нет дома, три милиционера не справятся. Наверняка их больше, не меньше двух десятков. И дом окружён, и в парк не выбраться.

В одном из понятых Бзур-Верещака опознал Кастрициана Базыку. Попытался вспомнить, откуда его помнит. И не смог. Поэтому он просто открыл дверь. Целестина велела слугам во всём слушаться новую народную милицию – пусть не думают, что мы закоренелые враги народа.

– Я паненку позову, – произнёс он, отступая к лестнице. – У нас молодая госпожа всё решает.

Милиционеры остановились посередине прихожей, похожие на три белых соляных столба.

На верхнем пролёте Бзур-Верещака торопливо перекрестился и начал стучаться к Целестине.

– Я сейчас выйду, – послышалось с той стороны.

Цеся и вправду вышла. Одета была, как в прошлый раз, – во всё том же длинном чёрном платье и с подведёнными бровями на бледном лице. Та самая шаль накинута на плечи как ни в чём не бывало.

Она спускалась по лестнице степенно, подражая бабушке. А Бзур-Верещака шагал следом, словно верный лакей.

Андрусь не показался. Оно и к лучшему.

Цеся заметила, что его кепка уже переместилась из столовой на вешалки, за светлую шляпу Бзур-Верещаки. Размер головы у них был примерно одинаковый, так что подозрительным это не казалось. Скорее, создавало впечатление, что потомок литвинских рыцарей любит добавить в свой стиль небольшую пролетарскую нотку.

Оказавшись в прихожей, Целестина скрестила руки на груди и спросила сурово, на польском:

– Что случилось?

– Мы пришли задать вам несколько вопросов, – офицер говорил по-польски с заметным акцентом, но правильно.

– Я хочу сперва знать, почему вы пришли и хотите их задавать? Что случилось?

– Несколько недель назад в Доме Красной Армии нашей Крепости произошёл инцидент с немецкими офицерами, которые прибыли к нам из Тересполя.

Целестина прищурилась, чтобы представить, где это произошло. Это место было ей знакомо. Если она ничего не перепутала, в клуб переделали гарнизонный костёл – тот самый, который ещё раньше был гарнизонной православной церковью…

– …И один из этих немцев устроил такое, что я отказываюсь при вас повторять и описывать. А ведь на вечере были и женщины.

– Я надеюсь, их больше не приглашали на балы.

– Разумеется. От немцев потребовали извинений, им пришлось подчиниться. Но на прощание один из них бросил: «Мы вам этот случай припомним!».

– Я думаю, – произнесла Целестина, – что на той стороне, в Тересполе, тоже много разговоров о том, что война не за горами.

– Факт номер два, – продолжал офицер. – Вам известен человек по фамилии Грушецкий?

– Если и известен – то не по фамилии.

– Это заведующий подсобным хозяйством одной из наших дивизий. Грушецкий недавно получил известие с немецкой стороны, от бывшего хозяина Брестской лесопилки. Я не буду приводить письмо полностью, только скажу: «Шепните пану Грушецкому, если он сохранит тракторы и машины, как возвращусь, награжу… Скажите холопам, я скоро вернусь и всем головы поотрываю». Похоже, он уверен, что скоро Брест опять станет немецким.

– Это не удивительно – он же тоже всё это слушает. А ещё он мечтает вернуть свою лесопилку. В его положении будешь хвататься за любую надежду.

– Вы умно рассуждаете. Вы образованная девушка, товарищ Крашевская.

«Сейчас будет вербовать», – подумала Целестина и сжала зубы.

– Дело вашей бабушки очень непростое, – продолжал офицер. – Ей известны многие тайны всей верхушки буржуазного Бреста. Мы не можем её просто так отпустить. Нам нужна уверенность, что вы будете на нашей стороне – даже если действительно начнётся война.

– Если вы хотите быть друзьями нашей семьи, – проговорила Целестина, – вам стоит начать с того, чтобы отпустить бабушку.

– По-вашему, ваша семья – не друг советской власти? – офицер смотрел ей прямо в глаза. – Кто же вы тогда? Враги народа?

– Нет, мы советской власти не враги. Но пока ещё и не друзья. Мы только осматриваемся. У нас и язык другой, и привычки другие.

– Самое главное ваше отличие от нас – буржуазное самосознание, – отчеканил милиционер. – Но раз сами говорите, что вы нам не враги, надеюсь, позволите нам осмотреть дом? Никакого обыска, просто убедиться, что вы не укрываете шпионов. Вам это совершенно ничем не угрожает. Нередко бывает, что шпион запугивает мирного жителя вроде вас, берёт его, по сути, в заложники. Так что, даже если мы и найдём шпиона, ответственности вы не понесёте. А между тем это очень важно. Мы ежедневно выявляем диверсантов.

Целестина попыталась поверить, что Андрусь сбежал. Но сделала это так сильно, что сразу догадалась – не мог он сбежать. Куда ему… Он сейчас спит себе в своей комнате и где-то в глубинах сна побеждает врагов. И даже если он проснётся прежде, чем его схватят, через окно ему не спастись.

Будь у него время освоить шаль – был бы шанс просто улететь. Но за шаль он взяться не успел. Да и лететь ему, похоже, было уже некуда.

Послышался гул – далёкий, но непрерывный. И именно этот гул вывел юную госпожу из ступора.

– Не пущу! – крикнула Целестина, не трогаясь с места.

Её голос звенел от слёз. Старший по званию милиционер шагнул на шахматные плитки прихожей и просто отодвинул Цесю – как если бы она была ширмой. Бзур-Верещака стиснул зубы и подался вперёд – но один из спутников офицера встал у него на пути с рукой на кобуре. Повару пришлось подчиниться.

Милиционер двинулся к библиотеке.

– Не советую, – сказала Целестина.

Офицер взялся за бронзовую ручку и поморщился, словно от едва заметной боли. Потом спросил:

– Что это за гул? Это вы нарочно включили? Выключите, пожалуйста.

– Это снаружи, – ответила Целестина, – и это приближается.

А в следующую секунду со стороны крепости послышались взрывы. Пол задрожал под ногами, жалобно звякнули стёкла. А гул всё нарастал, и теперь через окно можно было увидеть, как поворачивают над площадью тяжёлые самолёты с чёрными крестами на крыльях. Это были немецкие бомбардировщики. Они отбомбились по крепости и теперь выходили на обратный маршрут.

В городе завыли новенькие сирены воздушной тревоги – все вразнобой. И, словно отвечая, на том берегу, далеко, за мостами, принялась бухать тяжёлая артиллерия.

В следующее мгновение, как если бы в сигнале тревоги скрывался какой-то приказ, милиционеры бросились прочь из особняка.

За домом послышался хруст. Там кто-то тоже ломился через садовые заросли. Но на него никто не обратил внимания.

Немецкая армия пошла на приступ Брестской крепости. На восточном фронте опять разгоралась война.

12. Мельницы, деньги, война 1

Из особняка генеральши Крашевской было отлично слышно, что в крепости по-прежнему идёт бой. Трещали выстрелы, бухала артиллерия. И изредка, в минуты затишья, начинали гудеть на русском громкоговорители – так громко, что слов не различить.

Стреляли и возле вокзала, и ещё дальше, возле фортов, расположение которых Целестина так не запомнила.

«Неплохо так начали», – подумала юная госпожа Целестина, вытирая вспотевший лоб.

Тем временем под стенами тюрьмы Краснухи творилось чёрт знает что. Советская армия так и не разобралась, что делать с крепостью. Конечно, её бастионы из конца XIX века никуда не годились против современной артиллерии. А вот форты – вполне ничего, их можно чуть доработать до современных дотов.

Но к началу войны до них так и не дошли руки – даже из пограничных дотов был готов лишь один из пяти. А сама крепость была заполнена учебными частями, НКВД и авиаторами, которые так и не успели добежать до аэродромов в Адамково.

Под штаб выделили здание в начале улицы Пулавского, как раз напротив Госбанка. Но в первый день войны там были только сбежавшиеся со всего города семьи командиров. Сам штаб корпуса стоял дальше в тылу, в Жабинке. И даже там не знали, успели ли выйти из крепости 6-я и 42-я, есть ли в городе 84-й стрелковый и 204-й гаубичный?

И как далеко продвинулись немцы.

Как раз напротив Краснухи улицу Ягеллонскую перегородила стрелковая цепь. Но было сразу видно, что это не боевое подразделение, а все вперемешку – солдаты, милиционеры, пограничники. И даже гражданские в пиджаках, подвязанных поясом.

Мимо катил штабной автомобиль.

– Там дальше немцы! – крикнули из цепи, но всё-таки расступились. Автомобиль проехал дальше, и почти сразу же, в конце квартала, по нему начали стрелять из садика на перекрёстке с улицей Унии Люблинской. Автомобиль завизжал и поспешно повернул обратно. Цепь снова расступилась – но обратно уже не собралась. Со стороны крепости на них мчались немецкие мотоциклисты, а сбоку, со стороны церкви, уже бежала толпа с лопатами, ломами и незаряженными винтовками, выкрикивая «Да здравствует Гитлер!».

Это были заключённые из Краснухи. Даже удивительно, как легко выбираются заключённые, стоит охране дать слабину, и как много арестантов неизбежно оказываются в хозчасти и не заперты.

Шафаростов, тогдашний начальник Краснухи, сначала собирался занять оборону, хотя один снаряд уже пробил корпуса. Но тюрьма была слишком близко к реке и крепости. С двух сторон Т-образную тюрьму уже охватили немецкие стрелковые цепи. Заработали пулемёты, и стало ясно: надо отступать, пока есть куда.

Шафаростов послал связного в отдел НКВД. Там уже никого не было. И начальник Краснухи приказал отступать.

За несколько минут тюрьма оказалась в руках заключённых. Вся целиком, вместе с оружейной комнатой, где, кстати, лежало оружие стрелкового полка. В камерах, на всякий случай, остались только анархисты и духовные лица.

При виде немецких мотоциклистов беглые заключённые размахивали руками и кричали: «Да здравствует Гитлер-освободитель!». А потом двинулись на восток, к торговым рядам, где продолжали хлопать отдельные выстрелы.

Другие решили нажиться на месте. Схватили замешкавшуюся Багуцкую (она училась в одном классе с Цесей) и поволокли к дороге.

– Это русская! – кричали они. – Возьмёте? Она может знать, где прячутся офицеры!

Может быть, немцы и согласились бы на такой необычный трофей, но тут у зачинщика что-то случилось, и он перестал чувствовать ту руку, которой держал гимназистку. Захлебнувшись очередным возгласом, он обернулся – и увидел громадную старуху в древнем дорожном платье, застёгнутом у шеи серебряной застёжкой, и в шляпе с такими широкими полями, что на них мог бы поместиться весь городской сад.

В руке у старухи была лакированная трость. Тоже очень старая, из тех времён, когда на трость не только опирались, но и отбивались ею от хулиганов.

Второй, который держал девушку за другую руку, попытался замахнуться на старуху прикладом. Лакированная трость сверкнула в воздухе и легонько ткнула бандита аккурат между ног.

– Ох, старая курва-а-а-а! – завопил он пропитым голосом, постепенно переходящим в фальцет.

Багуцкая рванулась и побежала прочь, в сторону почтового отделения. А старуха осталась наедине со своими бывшими соседями по Краснухе.

– Дорогу, пся крев! – рявкнула на них старуха и снова взмахнула грозной тростью.

Беглецы поспешно расступились. И старуха зашагала через Ягеллонскую, не обращая внимания на ревущие мимо неё немецкие мотоциклы.

Толпа беглецов, перепуганная этой магической атакой, потекла на всякий случай в другую сторону, благо там было чем поживиться. Выстрелы возле торговых рядов уже сменились треском и радостным звоном разбитого стекла. Это громили винные лавки.

Никто из немцев не пытался им помешать. У вермахта хватало и других дел в наполовину захваченном городе.

В садике на перекрёстке с улицей Люблинской Унии ещё суетились немецкие пулемётчики. Анна Констанция не удостоила их своим вниманием. Она поправила шляпку, сощурилась в небо, серое от дыма, и зашагала вверх по Люблинской Унии, постукивая палкой по шестиугольникам трилинки, которыми была вымощена мостовая.

Назад. Домой. На ставшую родной улицу Пулавского.

Над крепостью поднимались столбы дыма и покачивались аэростаты – они корректировали артиллерийский огонь. Во внутреннем дворе Управы Воеводства строили захваченных в крепости пленных. Многие из них были в нижнем белье.

Анна Констанция вошла в прихожую и особенно громко захлопнула дверь. Чтобы все услышали – старая хозяйка вернулась.

Навстречу тут же выбежал Бзур-Верещака.

– Мы вас не ждали, – произнёс он, – но подготовились.

Генеральша прошествовала в столовую и с облегчением опустилась на стул.

– В тюрьме стульев нет, – сообщила она замершей в дверях Целестине, – только нары и лавочки. Люди на воле не знают, какое это счастье – сидеть на стуле!

Бзур-Верещака уже поставил перед ней ликёрный графин из красного баварского стекла и рядом такую же рюмочку. После бережно наполнил рюмку вишнёвой наливкой. Анна Констанция опрокинула рюмку, а потом посмотрела на повара суровым взглядом.

– Надеюсь, пока меня не было, к завтраку всё равно был настоящий кофе? – сурово спросила генеральша. – Никакого цикория?

– Кофе подавалось как и положено, – отрапортовал Бзур-Верещака. – Однако оно подходит к концу.

2

…Мы не будем говорить про оборону Брестской крепости. Про неё немало сказано и без нас. А Целестина в ней всё равно не участвовала.

Люди недалекие, но воинственные могут даже повозмущаться – зачем говорить про какую-то неведомую для истории польскую гимназистку Целестину Крашевскую, когда буквально в десяти минутах пешком от её дома хватало и героизма, и самопожертвования?

Мы не будем ничего отвечать. Именно такие пуритане от военной истории раз за разом отказывали в издании Дневнику Анны Франк – потому что эта безвестная нидерландская гимназистка ничем не прославилась до войны, не была родственницей кого-то знаменитого, не принимала участия в подпольной борьбе и почти не следила за ходом войны. А просто жила и выживала день за днём, хранила надежду, что всё закончится победой своих, и в решающий час была готова на всё.

Не её вина, что решающий час так и не наступил, а свои пришли слишком поздно. 3

Брест захлёбывался под наплывом наступавшей немецкой армии. Советские солдаты исчезли за один день – их сменили целые толпы в сверкающих чёрных касках. Прохожие при виде победителей шарахались в сторону – на всякий случай.

На улицах воняли походные сортиры. Бульвар Мицкевича был забит немецкими подводами – от гостиницы перед улицей Пулавского до ешивы на Широкой. Совсем рядом, возле гимназии, поднимался в небо чёрный столб едкого дыма из полыхавших цехов ликёроводочного завода.

На Московской не лучше. Пройти по главной улице, что переходит в шоссе на Минск, невозможно – только проехать. Повалились деревья и телеграфные столбы, опутанные спиралью проволоки. Тротуары сверкали битым стеклом.

В крепости продолжали стрелять. Водопровод был, кажется, цел, но всё равно не работал. Даже соседи Целестины ходили за водой к колонкам в городском парке.

Центральная площадь оказалась слишком близкой к крепости и границе. Когда немецкие мотоциклисты прорвались к административному сердцу города, почти все главные здания стояли пустыми.

Успели добежать до рабочего места работники Госбанка – того самого дома с куполом над фальшивыми колоннами, что в начале улице Пулавского. Собрались и стали решать, что же делать, отчаянно пытаясь перекричать грохот взрывов.

Но истопник, по фамилии Заяц, сообразил раньше и попросту запер дубовые двери.

Прыгать из окон финансисты не рискнули, и подъехавшие на мотоциклах немцы взяли в плен всех. Так и вели их по улице, словно в зарплатной ведомости, – впереди главный бухгалтер Кайгородцев, а за ним Леванев, Долгосабуров и прочие.

Истопнику Зайцу объявили благодарность. Но повышения он всё равно не получил. Прибывшие на замену польские служащие переглядывались и шептались, что, будет надо, он и новых хозяев запрёт. И что надо бы продолбить запасной выход… хотя где его продолбишь, истопник всё слышит.

Потом явился лично военный комендант города, генерал-лейтенант Вальтер фон Урн. Приказал показать ценности. Поляки переглянулись, покосились на истопника – и открыли сейфы.

Там оказалось на диво много купюр – польских, советских и даже некоторое количество рейхсмарок от прежней немецкой администрации. Попадались даже золото и неогранённые камни.

Военный комендант приказал немедленно разбирать и чинить все повреждённые здания, которые могут послужить казармами. А платить за работу из этих трофейных денег – пока этими деньгами хоть кто-то согласен пользоваться.

Солдат, чтобы следить за порядком, не хватало, фронт уходил всё дальше. Поэтому немецкая администрация решила опереться на местные силы. Уцелевшие поляки выдавали деньги истопникам, а истопники командовали уцелевшими поляками.

Со временем удалось выловить и водворить обратно всех уголовников, сбежавших из Краснухи в день штурма. Одуревшие от безнаказанности, они почти не прятались.

А легендарный кинотеатр «Адрия» очистили от уморительных советских комедий Александрова, которые шли ещё при Второй Республике, и переименовали в Wehrmacht-Kino строго для немецких солдат и офицеров. Даже венгров туда не пускали. 4

Шли дни, в крепости продолжали стрелять. Тем временем в город пришла власть. В первые две недели никакой власти не было – через захваченный и обгоревший город просто шли одна за другой полевые части вермахта. Население им было до лампочки.

Но потом пришёл порядок – и принёс с собой страх. В городе появилась военная администрация, а следом – СД и гестапо. Они ловили уголовников, сбежавших из Краснухи, и сильных евреев, которые годились для тяжёлых работ.

Рейхскомиссариат сверился со старыми картами и определил, что государственными языками в Бресте-над-Бугом будут немецкий и украинский.

Уже ближе к вечеру Остап Дранадар, бывший кашевар петлюровских войск, был назначен фюрером по организационным вопросам. Он явился в здание воеводства и начал экзаменовать клерков и делопроизводителей по новому официальному языку.

Ближе к вечеру масштаб ужаса стал ясен. Единственным знатоком украинского оказался его соотечественник, сторож Афанасий Непейпиво. Чего там – Афанасий Никифорович оказался человеком неожиданно образованным, который просто скрывался так от советской власти. Он мог даже писать по-украински – правда, без запятых и совсем другой орфографией…

Немцы были возмущены. Согласно их картам, в городе была даже украинская школа. Но где же её ученики? Или хотя бы учителя?

Немцы отправились на поиски. Украинская школа располагалась, судя по карте, через дорогу от католического кладбища. Но в этом стандартном одноэтажном доме уже давно проживала семья городского обывателя Кастрициана Базыки. А рядом предательски торчали высокие крыши ещё одного еврейского квартала – легендарной колонии Варбурга.

Видимо, незримое влияние мирового еврейства и погубило брест-над-бужскую украинизацию!

На следующий день отдельным постановлением наместника в городском документообороте было разрешено использовать польский язык. Поляки вернулись и в Госбанк, и в секретариат. Обитатели трёх колоний, пережившие неполных два года социализма почти на подножном корму, натягивали нарукавники и отдирали с обшитых престижным ясенем стен кабинетов ненавистные советские портреты.

– Чуют нашу силу, – прокомментировала это решение генеральша Крашевская.

– И это хорошо, – покраснел от гордости Бзур-Верещака. – Пусть знают, что мы ещё им можем устроить! Как Берестейская армия остановила Потоп, так и мы… Пусть знают, что наш народ – народ-воин, и всегда готов сопротивляться!

– Ничего хорошего, – отрезала бабушка. – Они чуют эту силу, чтобы её оседлать. Они хотят, чтобы наши парни шли к ним в добровольцы. А когда пойдут – сопротивляться станет уже некому.

Местных жителей немцы считали деревенской версией русских и совсем им не доверяли. В секретари полякам завозили украинских школьных учителей из Волыни, где некого стало учить, и бывших заключённых из Краснухи, которым не за что стало бороться. Это должно было обеспечить контроль, но обеспечило только бардак.

Уже через пару недель хлеб остался только в пекарнях на центральных бульварах. Красные не успели вывезти рожь и пшеницу, на железнодорожных путях стояли целые вагоны, полные золотого зерна. В то время как городские мельницы стояли – потому что бесследно пропало необходимое для них машинное масло, а армейские запасы уже уехали вперёд вместе с линией фронта. Пока новоназначенный комендант города приказывал найти и изъять где угодно, хитроумные интенданты вермахта откармливали отборным зерном лошадей.

Говорят, были ещё мельницы за рекой, в Ковалёвке, Вульке и Пугачёво. Там город окончательно превращался в деревню, сплошной лабиринт деревенских улочек. Так что посланные туда отряды так ни одной работающей мельницы и не нашли.

Вообще, с картами местности была беда. За неполных два года советской власти город так изменился, что уцелевшие в управе карты польских времён уже не подходили.

Например, где-то на краю Граевки коммунисты успели переименовать три дома в улицу Чехова. Ответственные лица ходили туда, чтобы переименовать её в честь Гёльдерина. Но Граевка – это глушь и мрак похлеще Адамково или Вульки. Сперва ответственные лица чуть не попали под телегу, потом зашли в какое-то болото, попытались выйти из него и нечаянно утопили теодолит – но так и не нашли никакой улицы Чехова. Измученные, купили у бабушки Сигизмундовны, знаменитой шептуньи, бутыль местного самогона и выслушали от неё кучу историй о том, что в сырых лесах под Тельмами до сих пор прячутся коммунисты и кикиморы, а командиром у них таинственный комиссар Мельников.

Когда ответственные лица вернулись ближе к вечеру, грязные и навеселе, немецкие офицеры из комендатуры очень разозлились. Но потом увидели, что с собой у ответственных лиц – ещё одна бутыль самогона. Её и выпили, после чего пришли в самое добродушное настроение.

А улица Чехова так и осталась не переименованной.

5

За завтраком все молча ели маринованную в горчице свёклу и огурцы с мёдом. С хлебом в городе было по-прежнему туго.

Целестина заговорила – просто, чтобы растопить лёд за столом.

– Мне жалко наших соседей, – сказала она. – Служащим теперь постоянно приходится переходить от одной власти к другой, от одного языка к другому. Сперва с польского на немецкий, теперь с немецкого на русский. А русские, с этой их белорусизацией, могут тут и на местное наречие всех перевести. Непросто сейчас им приходится.

Бзур-Верещака пошевелил усами.

– Не знаю, что там у чиновников, – сказал он, – но помяните моё слово – если это будет продолжаться и мир не подпишут, то нам тоже придётся переходить на язык простого народа.

– На русский? – спросила Целестина. – Или на местное наречие?

– Хуже! На питание военного времени! Будем есть спаржу под сыром.

– Ничего подобного, – сурово произнесла генеральша. – Мы живём в пограничном городе, здесь кругом железные дороги. Здесь не может пропасть еда.

– Это ещё почему?

– Потому что еду в наше время возят по железным дорогам.

– На рынке баранина уже пропала.

– У контрабандистов можно достать всё.

– У контрабандистов можно будет достать всё, пока капиталы не проживём.

– Ничего не будем делать, – бабушка отправила в рот последний кусок. – Мы не успеем прожить наши капиталы.

– Пани генеральше удалось вычислить, когда закончится война? – не сдержался повар. – Иначе я не могу понять, откуда такая уверенность. Может, вы и результат озвучите? Кто победит, с каким счётом.

– Нет, – Анна Констанция отодвинула пустую тарелку, – просто знаю, что нам всем недолго осталось, – на этом месте она повернулась к Целестине. – Готовься, Цеся! Скоро ты одна останешься, на развалинах. 13. Что открыл раввин Соловейчик 1

Немцы взялись за городских евреев неторопливо и начали с малого. Сперва просто приказали всем, кто жил в колонии Варбурга или возле ешивы на Третьего Мая, переселиться в центровое гетто. Кто-то даже радовался, что будет жить подальше от Лупашей.

А потом вкопали столбы и оградили гетто колючей проволокой, как если бы там были склады с чем-то важным для фронта. Забор был не очень высоким, метра полтора, и всего на пять рядов «колючки».

Когда уже начали огораживать, оказалось, что район гетто, который шёл вдоль Мухавца, разросся и запихать его в прямоугольник центральных улиц не получится. Поэтому сделали два гетто, разделённых стратегически важной улицей Ягеллонской, – большое к северу, малое к югу.

У большого гетто было трое ворот. У малого – одни. Проёмы ворот стояли пока пустыми, без охраны, даже без створок – словно ритуальные ворота на фотографиях из Японии.

Разрешалось и входить, и выходить, до самого комендантского часа. На первое время не разрешалось только селиться – евреи должны жить только внутри, а все остальные только снаружи. Даже дома по ту и по эту сторону колючей проволоки выглядели одинаково. Разве что чесночный запах гетто ощущался на той стороне сильнее.

Всего в гетто заперли от 20 до 30 тысяч человек – толком никто не считал. Получается, за колючей проволокой оказалась практически половина населения города. А ещё тысяч 10 – это «восточники». Наконец, можно вспомнить, что Киевка, Шпановичи, Вулька и Речица заселены как раз местными полешуками в лаптях и с граблями. Многие из них по привычке считают себя католиками – но уже их дети интересовались не казюками, а Коминтерном, не Красной Горкой – а красным знаменем.

Так что теперь Целестина ощущала особенно остро, как мало в городе осталось польских семей их круга. А те из местных, кто был католиком, на всякий случай начинают снова называть себя белорусами, чтобы в духе нового времени не угодить под колотушку национального возрождения. И исследователи будущих поколений наверняка будут строить всякие безумные предположения – что брестские поляки отступили с польской армией, что они попрятались в окрестные сёла и леса, подобно средневековым будникам, а может быть, подобно странствующим голубям, и вовсе улетели на Южный полюс и там замёрзли…

Беженцев больше не держала граница, они хлынули в город вслед за фронтом и старались набиться в большое гетто. Режим ужесточился, теперь под угрозой расстрела в гетто воспрещалось жениться и заводить детей. Но беженцы были уверены, что немцы просто ничего не заметят. Сам царь Соломон не мог определить, как давно родился младенец…

Всем было ясно, что рано или поздно на воротах гетто появятся и створки, и охрана, и убивать начнут. Но никто толком не знал, когда это будет, – и каждый был уверен, что не в этой жизни.

С городских стен старательно посрывали уцелевшие афиши голосования за делегатов в Народное собрание Западной Белоруссии. Вместо них развесили предписания работоспособному еврейскому населению явиться на биржу труда. Предписания были на двух языках – польском и еврейском. Знаний Целестины хватило, чтобы опознать за древним шрифтом задорный восточноевропейский идиш. Писать на классическом еврейском не стали – было очевидно, что, кроме раввинов, никто не поймёт.

В газетных ларьках появились «еврейские марки» – листы из сорока похожих на марки наклеек. На каждой марке – высказывание какого-либо известного человека о злодейской сущности мирового еврейства. Большинство этих высказываний были поддельными, но это не влияло ни на цену, ни на спрос.

– Неужели ты в это веришь? – спросила Целестина у Багуцкой, когда случайно наткнулась на неё возле гимназии. Одноклассница как раз несла такой лист.

– Купить не повредит, – ответила Багуцкая. – Пусть немцы видят, что мы свои. А так, мало ли. Одни люди говорят одно, другие другое…

Похоже, Багуцкая верила в то, что написано на наклейках, не больше, чем её предки верили в цветок папоротника. Каждый крестьянин вроде бы знал, что цветок есть. Хотя его никто не находил, да и не искал особенно, и в церкви про него вроде ничего не говорят. Но верить в цветок папоротника было принято.

Тем временем преподаватели гимназии обходили дома учеников – даже тех, чей дом угодил в зону гетто. Нужно было как можно скорее сдать старые (польские) и новые (коммунистические) учебники. И получить новейшие учебники.

Учебники были отпечатаны в Вольном Городе Данциге, но на польском. Смотрелись они неплохо, только весь текст был набран непривычным готическим шрифтом.

Все, у кого хватало сил разобрать текст, читали только последнюю главу. Там было написано самое главное – версия, в которую полагалось верить каждому, кто не хотел прослыть врагом Рейха:

«Обустроенная Германия, возрождённый и усиленный немецкий народ, буквально кололи глаза враждебным к ним державам. В связи с этим начинались различные конфликты, а в 1939 году грянула война.

Против Германии выступили Польша, Англия и Франция. Однако ясновельможный пан Адольф Гитлер их не испугался. Ведь Германию поддерживали Италия и другие народы.

Под ударами могучей немецкой армии первым делом распался наиболее неудачный продукт Версальского трактата, так называемая Великая Польша.

Далее немецкая армия заняла Данию, Голландию, Бельгию, Францию, Норвегию, Югославию, Грецию.

Однако в этот момент Советский Союз готовил нападение на Германию. Адольф Гитлер выступил против большевиков и в 1941 году освободит от их власти восточные территории. Против большевиков выступили также Румыния, Финляндия, Словакия и Венгрия, да и все прочие европейские народы.

Война в Европе разгорелась до небывалых размеров. В неё вмешались и Соединённые Штаты Северной Америки. Однако и это не испугало Великогерманию, тем более что против США и Англии выступает Япония…»

2

Целестина стояла перед шестиугольной башней Хоральной синагоги и не могла двинуться с места. Синагога в гетто не попала. Значит, оттуда вынесли всё, что имело какую-то ценность. Сейчас она заперта, а у ворот немецкий часовой. Говорят, там хотят устроить склад вещей, найденных в брошенных квартирах. Сейчас, во время войны, каждая иголка на счету.

Может быть, туда по незнанию уже притащили что-то, полезное для Тайны?

Нет! Нечего даже пытаться туда лезть. Шлёпнут даже без трибунала. Найти в покинутых квартирах что-то полезное куда сложнее, чем подстрелить слишком любопытную гимназистку.

Надо было идти в другую сторону. Целестина развернулась на каблуках и отправилась к ближайшим воротам, что вели в гетто. Когда она проходила под воротами, ей показалось, что под верхней перекладиной сверкнула кромка ножа гильотины.

Огороженное брестское гетто ещё не успело измениться по-настоящему. Даже тротуары были чистые, без обломков. А вот в стенах домов были и выбоины, и проломы, кое-как заделанные жителями. Новая городская администрация не спешила им в этом помогать.

Раввин Хацкел Соловейчик нашёлся в благотворительной кошерной столовой. Он по-прежнему был молод – но невзгоды уже наложили на его лицо маску сурового утомления. Одет, как и положено, в короткое пальто и ритуальную фиолетовую шапочку. А кисть левой руки почему-то перебинтована. Перед ним стояла тарелка с подобием супа – мутная вода и половинка картофелины.

Целестина опустилась на лавку напротив. В столовой царил иноязычный гам, так что на ухоженную гимназистку никто даже не обратил внимания.

– У вас настолько плохо с едой? – спросила Целестина.

– Пока не настолько, – ответил Соловейчик, – но мы привыкаем. Картошки на одного жителя гетто уже рассчитано в полтора раза меньше, чем на обывателя вроде вас. Хлеба столько же, но его не выдают.

– Хлеба и в городе нет. Пекарни стоят холодные. Мука закончилась, а мельницы не запускаются.

– Мельницы рано или поздно заработают, – произнёс раввин, – но хлеба в гетто больше не станет.

– Вы думаете, они всё-таки будут истреблять евреев?

– Беженцы рассказывали: сначала немцы просто надеялись, что евреи уедут – в Палестину, Америку, Россию, ещё куда-нибудь, поэтому сперва ограничились погромами, а вместо этого начали расширять жизненное пространство. И когда удалось проглотить Польшу – оказалось, что нас много, слишком много, чтобы прожевать и переварить. Нет ни одной страны мира, готовой принять столько беженцев. Поэтому – да, ты угадала правильно. На этот раз евреев истреблять будут.

– Но ведь в прошлую войну вас только грабили!

– В прежние войны солдаты грабили вообще всех. Потому что солдат призывают много, а трофеев на всех не хватает.

– Но всё равно, в прошлую войну людей не истребляли. Бабушка рассказывала, что даже в лагеря сажали только тех, кто внушал подозрение.

– Прошлую войну немцы проиграли. Они не хотят допустить, чтобы это повторилось. Поэтому под подозрением теперь каждый. Вот, взгляни-ка.

Он достал из кармана сложенный вдвое листок бумаги. Верхушка листка была оборвана. Целестина пригляделась и поняла, что это только вторая страница какого-то документа.

Печатный текст был набран польской латиницей, но по-русски. Кажется, тот, кто это набивал, пытался изобразить местное белорусское наречие. Но владел им настолько плохо, что всё равно получился корявый русский.

«…эта этнографическая земля населена в Бресте-над-Бугом 45 %, а в округе 90 % беларуссами, которые переносили в своей истории неслыханный гнёт Польши и затем большевистской еврейской банды.

Большевистское сатанинское правительство было полностью уничтожено немецкой непобедимой армией и уже не вернётся. Но на земле Брестчины остались поляки, переселенцы-колонисты, члены различных антигерманских, польских организаций. Они самовольно взяли в свои руки в первые дни выступления немецких войск местные административные учреждения и стремятся таким образом учредить будущую еврейско-английскую Польшу.

Поляки заняли все административные учреждения как в Бресте-над-Бугом, так и в округе. Они работают в духе Сталина и Сикорского, имеют свои секретные организации и ведут дерзкую, наглую и беспощадную войну с беззащитными белорусами, автохтонным населением этой этнографической области, поддерживают евреев и планомерно и мстительно вредят немецким интересам. Происходят такие инциденты, как аресты людей за то, что они разговаривали по-белорусски.

Мы нижайше просим вас о замещении вражеских польских элементов героическими беларусскими патриотами во всех административных учреждениях. Список патриотов-беларуссов, равно как и список евреев, коммунистов и антигерманцев из числа поляков г. Брест-над-Бугом готовы предоставить по первому требованию.

3

По дороге к воротам гетто Целестина пыталась осознать всё, что услышала.

Получалось плохо. Бабушка объясняла понятней.

Целестина понимала, что будет нелегко. Настолько нелегко, что даже бабушка едва ли сможет ей помочь в разгадке эдакого шифра. Раввины – великие мастера сбивать недруга с панталыка и выставлять простаков на ветер.

Для начала она решила разгадать небольшой кусок. Что это за место напротив мёртвых, в которое никто не стремится войти?

Крепость? Но судя по тому, что сегодня утром оттуда опять доносилась стрельба, немецкая армия готова на всё, чтобы туда войти.

Гетто? Но беженцы стремятся именно сюда. И даже огороженное, оно не стоит напротив мёртвых.

Может быть, Хоральная синагога? Она оказалась за пределами гетто, его охраняют, туда и правда никто не может войти. И чердак синагоги – важное место, там обычно стоит гениза, куда складывают истрепавшиеся свитки Торы…

Но если разгадка – в синагоге, то где же мёртвые, которые «напротив»? Целестина мысленно представила, что стоит с каждой из шести сторон синагоги, – но так и не поняла, с какой стороны там мёртвые. Или Соловейчик имел в виду, что искать этих неведомых стражей надо уже после того, как в гетто случится бойня?

Нет, всё должно быть проще и не таким кровавым. Может быть, он имел в виду здание ешивы – оно тоже оказалось за границей гетто. А если говорить о мертвецах – может, он намекал на скотобойню за мясными рядами?

На этом месте в рассуждениях вышла заминка. Как ни усердствовала Целестина – она никак не могла вспомнить, действительно ли скотобойня рядом с ешивой, или дальше?

И, если на то пошло, есть ли смысл разгадывать эту загадку, если она, Цеся, должна привести некоего третьего? Может быть, этот третий и скажет ей, куда идти?

Интересно, кто он – этот третий? Андрусь? Сойкин? Какой-то другой загадочный незнакомец?

Её мысли прервал ствол винтовки, нацеленной в бок. Она стояла в тех же воротах, через которые вошла. Но теперь тут был часовой – мордатый, высоченный, похожий на совершенно счастливого племенного борова.

– Стоять! – скомандовал он. – Ты кто такая – монашка, что ли? Пришла добрые дела делать?

– Меня зовут Целестина Крашевская, – ответила девушка, с трудом подбирая немецкие слова, которые прежде видела только в учебниках. – Проживаю на улице Пулавского.

– Ну вот, видишь, имя монашеское. Я угадал. Я людей насквозь вижу!

– А вы, я вижу, охраняете, – заметила девушка, осторожно делая шаг из ворот.

– Совершенно верно.

– Когда я заходила, здесь не было ни охраны, ни предупреждающих табличек и знаков. Если это запрещено, прошу прощения.

– А ты не смотри на таблички, – отеческим тоном произнёс боров, – потому что, если трезво подумать, ерунда это всё. Нам в учебке так и говорили: вы, гарнизонные войска, нужны не для того, чтобы удерживать захваченные города. В настолько глубоком тылу жителям всё равно деваться некуда. Вы нужны, чтобы вешать кого положено и не давать простым людям нормально жить. Чтобы сегодня по улице проезд открыт, завтра он обязателен, а сегодня там опущен шлагбаум, а рядом часовой с винтовкой. Проезд закрыт, ехать нельзя. Ты проезжал тут вчера. Ну и молодец. Вчера было можно, а сегодня уже нельзя. Потому что мы хоть и в тылу, но не стоим на месте. На население опускается паника. Никто ничего не понимает, и все чувствуют себя настолько беспомощными, что готовы слушаться кого угодно. И я горжусь, девочка, правда горжусь. Как один часовой может растоптать и унизить целый город?.. Впрочем, это и не важно. Вот прислушайся. Что ты слышишь?

Целестина прислушалась.

– Ничего особенного не слышу, – призналась она, – и прошу прощения, если это неправильно.

– Вот именно! Ничего особенно не слышишь? А знаешь почему? Потому что наша героическая и непобедимая немецкая армия только что окончательно взяла эту проклятую крепость!

– Вот как! – произнесла Целестина. Она отступила к стене, чтобы не мешать проходу.

Люди входили и выходили из гетто, не обращая внимания ни на часового, ни на его худенькую пленницу.

– Именно так! – провозгласил боров. – А это означает: возможны ответные провокации со стороны недобитых советов. Вот и приказали сторожить выходы из гетто. Нам не сказали, кого искать, но одного бандита уже поймали. Так что шла бы ты лучше делать добрые дела в армейский госпиталь. Там сёстры милосердия всегда нужны.

– Как по-вашему, скоро створки ворот повесят? – спросила Целестина.

– Без понятия. Мне самому сказали сторожить только сутки. А потом на общий сбор, встречать высокого гостя. Работы уйма. Ты же понимаешь, девочка, – всерьёз проговорил мордатый немец, – что иудеи всего мира будут ликовать и петь осанну, если им удастся уничтожить нашего великого фюрера. Человека, чьё учение представляет величайшую опасность для их мирового господства!

– Спасибо, это всё было интересно, – Целестина сделала ещё один шажок. – Я могу теперь идти? Матушка приоресса не велела задерживаться, мне сегодня ещё в сиротском доме горшки отмывать.

– Идите и не забудьте у себя в монастыре помолиться за мою матушку! Её зовут: Мехтхильда Моргенштерн. Из-под Бремена, если это на что-то влияет… 14. Выстрел в сумерках 1

Когда за окнами особняка начали сгущаться поздние летние сумерки, Целестина не выдержала и пошла к бабушке. Уже на пороге стало ясно: что-то не так. Старая Анна Констанция стояла в дальнем краю комнаты, у окна и не отрываясь смотрела в сторону крепости. А возле её опустевшего кресла дымила трубка диковинного кальяна.

– Я была у раввина, – начала Целестина, – он не передал мне ничего. Только три буквы и какие-то пророчества.

Генеральша вздрогнула. Отошла от окна и опустилась обратно в любимое кресло.

– Пророчества я люблю, – сказала она. – Давай, рассказывай.

Целестина пересказала разговор с Соловейчиком. А вот про встречу с боровом, сыном некой Мехтхильды Моргенштерн, не сказала ни слова.

Генеральша слушала очень внимательно. Но когда рассказ дошёл до Моисея и Аарона, замахала рукой.

– Хватит, хватит! Снова наш раввин Мартина Бубера поминает. Как будто нет других знатоков еврейской древности!

– И что ты скажешь, бабушка?

– Что всё это выглядит очень загадочно.

– И что здесь можно сделать?

– Я могу дать тебе учебник классического древнееврейского языка. Но я не могу тебе обещать, что ты сможешь прочитать Ветхий Завет в оригинале.

– Он настолько сложен?

– Он очень простой. Эти книги слушали городские торговцы и пастухи с холмов. Но ты просто не успеешь. Время слишком ускорилось. Вон, третья справа на второй сверху полке в самом крайнем шкафу.

Целестина осторожно сняла книгу с полки. Не очень большой томик был переплетён в кожу цвета вина, на обложке не было ни названия книги, ни автора.

Девушка открыла на середине и замерла, заворожённая зрелищем: чёрные паучки букв еврейского алфавита среди строк, набранных привычными польскими буквами.

– Она не подписана, но читай осторожно, – посоветовала бабушка, – а то могут отправить в гетто – и больше не выпустят.

2

Немецкие офицеры пришли, когда в особняке уже закончили с ужином.

Двое остались на улице, лениво покуривая, а один вошёл в дом – грузный, с лицом, похожим на серую картофелину и таким же трудным для запоминания. Такую рожу ты каждый раз видишь и в первый, и в сто первый раз в жизни.

Целестина сразу догадалась, что это не арест. Бабушка не переодевалась и всё так же сидела в столовой. На офицера она посмотрела, как если бы перед ней стоял посланник туземного короля какого-нибудь африканского племени.

Офицер смутился, потом протянул сложенную бумагу, как бы оправдываясь за вторжение.

– Приказ коменданта, – пояснил он. – Северные и Южные казармы восстанавливаются, крепость даже не разминирована, и в ней могут скрываться недобитые солдаты противника, свободных квартир, пригодных для размещения офицеров, за пределами гетто немного. Поэтому принято решение подселять офицеров в особняки служащих, проживающих в трёх колониях. У вас будут размещены два офицера, и, я думаю, они вам понравятся. Можно сказать, их подбирали в соответствии с вашими предпочтениями.

Бабушка бумагу не взяла, но ответом удостоила.

– Я не возражаю, – произнесла Анна Констанция. – У нас есть две свободные комнаты. Кормёжка тоже за мой счёт.

– В этом нет необходимости!

– Зато есть моё желание.

Целестина поняла, что бабушка имеет в виду две тесные комнатки для прислуги на втором этаже. Там не было ни балконов, ни мебели. Ну и ладно.

– Пусть войдут, – приказала бабушка. – Я хочу их видеть.

Офицеры и правда оказались примечательны.

Одного, высокого, как телеграфный столб, звали Вольфганг Фрайшютц. Лицо у него казалось необычайно молодым, но взгляд был жёстким и колючим, словно ядовитый куст. Он постоянно улыбался – но иногда забывался, и улыбка сползала, словно намокшая маска. У него с собой был какой-то странный футляр, не похожий на обычный чемодан. Хотя и было сказано, что их багаж доставят позже.

Второй был трансильванский хорват с диковинным именем Момчило Свачина. Низенький, круглоголовый и бледный, он постоянно усмехался, и во рту сверкали неожиданно длинные клыки.

Их погоны были капитанскими. Но оба служили по ведомству Аненербе – так что эти погоны означали огромные полномочия.

– Диковинное дело, – заметила Анна Констанция, – я думала, такие важные должности положены только немцам.

– Вся Европа объединилась против коммунистической угрозы. И Великая Германия щедро награждает за верную службу. В национальной Румынии я не мог и мечтать о настолько почётной должности.

– Я вынуждена признать, – Анна Констанция чеканила каждое слово, – что до вашего визита и не подозревала, что в Трансильвании водятся хорваты.

– Я тоже не ожидал, что встречу в чужой земле такой прекрасно построенный и гостеприимный дом, – отозвался хорват, присаживаясь за стол. – Но насчёт моих вкусов можете не беспокоиться. Я с удовольствием ем чеснок и смотрюсь в зеркало.

Его коллега посмотрел на Момчилу с удивлением. Потом перевёл взгляд на хозяйку. Убедился, что скандала не случилось, и тоже сел за стол.

– С чесноком у нас всё в порядке, – генеральша повернулась к Бзур-Верещаке. – Скажи, у нас найдётся борщ с ушками?

– Да, осталось немного с ужина, – ответил потомок литвинских рыцарей, стараясь не смотреть в сторону незваных гостей. – Как раз на две порции.

– Угости гостей. Они, судя по всему, ещё не ужинали.

– Как скажете, пани, как скажете.

Бзур-Верещака поплёлся на кухню, шаркая ногами.

– А ты, Цеся, пожалуйста, принеси мой кальян.

Кальян оказался очень тяжёл, он словно впитал в себя суровую торжественность библиотеки. Целестине пришлось его едва ли не тащить по полу.

Бабушка взялась за мундштук и со вкусом затянулась. Она не говорила ни слова, только смотрела на неожиданных гостей. Непохоже, чтобы она их боялась. И генеральша выглядела настолько уверенно, что кальян казался её оружием – диковинным оружием, чей принцип работы не известен никому из его будущих жертв.

Вольфганг посмотрел на хорвата. Но тот молчал, переводя ленивый взгляд с лестницы на шкафы. Тогда заговорил сам Вольфганг. Гимназистка сидела возле него и чувствовала, что от Фрайшютца пахнет сырым лесом и сосновыми иглами.

– Знаете, – заговорил он, – я тоже далёк от презрения к другим народам. Когда узнал, что мне предстоит служить в Польше, я понял, что ничего не знаю о вашей стране, пусть даже и знал несколько человек с польскими фамилиями. Я начал изучать вашу историю. Ваш язык. Я пока очень плохо говорю по-польски. Я не рискну пока говорить на вашем языке. Но, с вашего позволения, я прочитаю одну вещицу. И вы убедитесь, что я продвинулся на такие земли, куда не каждый поляк решается забредать.

Целестина сделала вид, что слушает его с интересом. Остальные поступили так же.

И долговязый Вольфганг Фрайшютц гордо процитировал стихотворение. Чтобы лучше прочувствовать сцены, я рекомендую читателям присоединиться к молодому офицеру и тоже прочитать его вслух:

3

Сначала Целестина взялась за учебник древнееврейского языка, но не могла прочитать ни строчки. Ей казалось, что с потолка за ней наблюдают чьи-то глаза. Она напоминала себе, что два офицера сейчас внизу, едят борщ с ушками и пытаются понять, чего им ждать от зловещей старой генеральши. Но это не помогало.

Тогда она спрятала учебник в коже и приняла меры, чтобы его не нашли. Потом взяла новый учебник истории и попыталась вникнуть в первую главу. Немцы вернулись во второй раз и надолго. Чтобы выжить под ними, надо знать это достаточно хорошо, чтобы хотя бы делать вид, что ты в это веришь…

5

Целестина боялась, что во время завтрака все заметят её глаза, красные от ночных слёз. Но этим утром Бзур-Верещака превзошёл сам себя и приготовил на всех такой немецкий завтрак, что на девушку никто и не посмотрел.

Перед каждым на небольшой тарелочке лежал здоровенный тост с обжигающим беконом, белыми куриными сосисками и жареным яйцом. А для тех, кому не хватит, – большая порция жареного картофеля с луком, грибами, пряностями, салом, увенчанная ещё двумя жареными яйцами. И ещё огромный кофейник, полный крепчайшего кофе.

– Скажите, пани Крашевская, – осведомился гауптман Вольфганг Фрайшютц, жуя тост и одновременно наваливая себе ещё картошки, – как по-вашему, вашей воспитаннице уже пора ходить на свидания?

Генеральша откушала кофе и ответила, тоже по-немецки:

– Я хоть и старею, но память пока цела. Так вот – когда мне пришла пора ходить на свидания, мне сразу стало всё равно, что думают об этом мои воспитатели.

– Но Целестина – ваша воспитанница! Неужели вам всё равно, кому она подарит любовь, с кем свяжет жизнь?

– Да, она моя воспитанница, – согласилась старая Анна Констанция, – и я воспитала её достаточно хорошо, чтобы быть уверенной: Цеся не ошибётся в любви. И посвятит себя достойному мужу, который именно ей и подходит.

– Даже если этот муж окажется русским?

– Даже если этим мужем станет сам пан Езус, – спокойно ответила генеральша. – Уверена, даже если Цеся вдруг решит стать монахиней – она не посрамит честь нашей фамилии.

Целестина выпила всю чашку, прежде чем смогла проглотить проклятый кусок. Подняла взгляд на окно столовой и вдруг подскочила, словно её укололи в спину.

– Смотрите! Смотрите, что там! – кричала она.

– Что там такое? – нахмурилась бабушка.

– Человек на крыше! Тот самый, что и вчера! Это он!

– Это исключено, – заметил гауптман Вольфганг Фрайшютц, – но в окно всё-таки посмотрел. – Нет, это совершенно исключено! Я отлично помню момент поражения цели. Если кто и влез на крышу – это диверсант номер два, которого пример первого ничему не учит.

Целестина медленно опустилась на своё место.

– Он куда-то делся, – пробормотала она. – Был – и не стало. А может быть, мне померещилось. Я плохо сплю в последнее время. Весь последний месяц из крепости была канонада, уснуть невозможно. А теперь – тишина. От тишины я отвыкла, вы понимаете. И как тут уснёшь? Вот и вижу сны наяву. Простите меня, пожалуйста.

– Я совершенно уверен, что юной паненке ничего не померещилось, – уверенно произнёс Фрайшютц. – Враг заметил движение в доме – и спрятался, затаился. Но мы всё равно его найдём – и уничтожим!

– Давайте вернёмся к завтраку, – произнёс Момчило Свачина – всё тем же елейным голоском. – Я прослежу, чтобы, пока мы едим, ничего не случилось.

Тост на тарелочке перед ним так и остался нетронутым. Видимо, трансильванский хорват привык получать пищу другим способом.

Фрайшютц кидал в рот картошку с жареными грибами – ложку за ложкой, словно уголь в паровозную топку. Но каждое движение проходило медленнее. Наконец он отложил ложку, налил себе чашку кофе и начал пить, обжигая губы.

– Надо в комендатуру, – пожаловался он, – а мне спать хочется. Завтрак слишком плотный, наверное. Переел с утра, все силы в живот ушли.

– Мы на новом месте, – напомнил ему хорват. – Здесь даже часовой пояс другой. А ты вчера с этой стрельбой совсем переволновался. Не забывай, у тебя метаболизм от среднего человека отличается.

– Но ты-то сам, небось, всю ночь не спал.

– Я – другое дело. У меня тоже метаболизм отличается, – хорват поднялся. – Давай, пошли. Здесь идти всего шагов двадцать.

Фрайшютц кивнул и чуть не вывернул на себя остаток кофе. Вовремя поставил чашечку, поднялся, качнулся – но в следующее мгновение согнулся и заревел.

И это был нечеловеческий рёв. Так ревут раненые звери.

Гауптман рванулся с места, держась за живот, – и со всего размаха врезался головой в тот самый шкаф из красного дерева, где продолжали танцевать светящиеся искорки. Панели хрустнули и сломались, и его оскаленная голова угодила внутрь, как в капкан. С обречённым звоном посыпались на него рюмки ликёрного набора из красного баварского стекла. А следом полетел графин и звонко стукнул по черепу.

Гауптман Фрайшютц взревел и рванулся обратно. С осколками и опилками в волосах он закружился по комнате, налетая на стулья и продолжая скулить, как побитый щенок. Потом ноги подкосились, и он рухнул на колени, дрожа, словно в малярийной лихорадке.

Он уже не пытался куда-то ползти или что-то делать. Было ясно, что конца не избежать.

– Луна! Луна! – закричал он по-немецки, вытаращив налитые кровью глаза в то самое окно, где Целестина якобы увидела незнакомца.

Но 19 августа 1941 года старая Луна ужалась до тоненького серпа, который и ночью едва разглядишь. Поэтому гауптман Вольфганг Фрайшютц так и не увидел Луны.

– Луна! – крикнул гауптман в последний раз, и кровь хлынула у него изо рта – пополам с картошкой и сосисками. Вольфганг захрипел, схватился руками за живот, словно надеялся его удержать, а потом рухнул лицом в лужу собственной крови и там затих.

– Говорил я ему, – нарушил молчание хорват, – что у него метаболизм необычный. А он – лишь бы жрать!

– Давайте врача позовём, – предложил Бзур-Верещака, поднимаясь из-за стола. Потомка литвинских рыцарей колотила дрожь, но он старался сдерживаться. – Вы же сами видите, тут ничего опасного, – он указал на стол. – Грибы свежие, сосиски мы всегда в этой лавке покупали. Видите, мы все это ели, и с нами всё хорошо.

– Врача позвать в нашем случае можно, – согласился Момчило, – но исключительно для того, чтобы констатировать смерть.

– Но, может же быть, он не умрёт! Даже если отравился, видите – всё же выблевал…

– Он уже умер, – трансильванский хорват повернулся к повару и посмотрел на него усталыми, мёртвыми глазами. – Поверьте моему родовому и профессиональному опыту.

15. Целестина с картины 1

Гауптман Момчило Свачина, как и собирался, ушёл в комендатуру. Примерно через полчаса явился врач, заглянул в столовую и пришёл в ужас. Тело гауптмана Вольфганга Фрайшютца погрузили на дроги и увезли на вскрытие в главную больницу воеводства.

В доме остались те же лица, кто жил в нём всегда. Кальян генеральши снова унесли в библиотеку. А горничная и повар героически оттирали паркет от уже свернувшейся капитанской крови – хорват сказал, что тряпки будет достаточно для анализа. Но всё это не принесло спокойствия.

Всем было ясно, что затишье продлится недолго.

Андрусь заперся в комнате и не отвечал на стук. А Целестина, повалявшись на кровати, поняла, что придётся смириться с неизбежным, и спустилась в библиотеку.

Генеральша как ни в чём не бывало курила кальян за чтением очередного безымянного тома, переплетённого в винноцветную кожу. Когда девушка вошла в комнату, старая генеральша даже не пошевелилась.

– Бабушка, что с нами будет? – только и смогла спросить гимназистка.

– Мы все умрём, – ответила Анна Констанция.

– Что нам теперь делать?

– С тем, что мы все умрём, Цеся, ничего не поделаешь. Потому что человек устроен так, что он – смертен. Чего там! Даже такой человек, как этот гауптман Момчило Свачина, – и тот смертен. Просто своим, особенным, способом. В силу, как он любит выражаться, особого метаболизма.

Целестина помолчала, пытаясь найти нужное слово. Но все слова попадались не те, и почти все они были почему-то немецкими.

– Это был порошок от пани Гарабурды, – наконец сказала девушка. – Я сожгла и конверт, и свёрток. Пани Гарабурда писала, что от этого просто засыпают. Я не знала, что у него такой метаболизм необычный.

– Хорошо сработало. Но неосмотрительно – хотя кто бывает осмотрителен в твоём-то возрасте… Надо было оставить половину себе. Потому что положение наше такое, что он может ой как пригодиться.

– Мы теперь все в беде.

– Если что, я предупреждаю заранее – сама такое сварить не смогу. Недостаточно сильна я в алхимии. Кстати, ты не узнавала – что там с пани Гарабурдой?

– Я думала, вы это знаете, бабушка.

– Никто не может знать всего на свете.

– Я тоже не знаю, что с ней. Отстреливалась она хорошо, но коммунисты в тот день хорошо подготовились. Если от неё больше нет вестей – значит, тот бой закончился её поражением.

– Всё так, – произнесла старуха, переворачивая страницу, – всё так. Вестей от пани Гарабурды больше не было.

– Как вы думаете, меня арестуют уже сегодня?

– А почему ты думаешь, что тебя арестуют?

– Ну это же я сделала.

– Если бы ты знала, Цеся, как много преступников живут непойманными. А некоторые из них даже пробираются по преступлениям, как по ступеням, на самые вершины богатства и власти – туда, где их уже точно никто не поймает…

– У пани Гарабурды было много земли и денег, – дрожащим голосом напомнила Целестина, – но это и стало поводом, чтобы за ней пришли. И вы, бабушка, тоже были под арестом.

– Была. Знаешь, это оказалось даже весело. Краснуха помогла мне вспомнить детство. Мне показалось, что я опять вернулась в трижды родной Частный Лицей Сестёр Доминиканок для девочек – только кормёжка получше. Ты могла видеть этот лицей, если бывала в Кракове. Он очень красивый, если там не учиться.

– Я бы предпочла нашу городскую гимназию.

– Ну, не всю же жизнь ты проведёшь в гимназии. Ты сейчас на пороге новой жизни – взрослой и удивительный.

– Я боюсь, что тот кусочек жизни, который мне остался, я проведу в тюрьме.

– А с чего бы им тебя арестовывать? Почему бы не свалить на ещё одного диверсанта. Тем более что ты ещё одного видела. Если выяснится, что в польских домах травят немецких офицеров, – это будет катастрофа. Комендант не сможет больше нам доверять – а значит, управлять городом тоже не сможет. Не по-украински же он будет приказывать?

– Но что если они раскопают, что это я виновата?

– А почему ты думаешь, что ты виновата.

– Но это же я… его…

– Неужели ты сделала это просто так, из вредности? На тебя такое, Цеся, непохоже.

– Я сделала это, потому что узнала, что он убивает людей, ни за что, ни про что.

– Хорошее дело, Цеся. Одобряю.

– Но если и про меня… узнают.

– А что плохого? Все узнают о том, что Целестина Крашевская сделала хорошее дело.

– Это вы говорите, что оно хорошее. А немцы меня за это повесить могут. Причём не сразу…

– Если для них это плохое дело – значит, они плохие люди. Не слишком ли много ты, Цеся, прислушиваешься к мнению плохих людей? Это дурная компания, она плохо на тебя влияет. Будешь много их слушать – курить начнёшь, а потом, глядишь, дойдёшь до полного падения и начнёшь наедаться после полуночи.

Целестина кусала губы. Потом вздохнула и сказала:

– Я просто боюсь, что меня будут пытать.

– А зачем им тебя пытать?

– Они могут меня заподозрить в убийстве этого капитана.

– Тебя заподозрят в последнюю очередь.

– Но меня могут арестовать по другому поводу!

– А раз тебя могут арестовать и пытать ни за что, ни про что – то и бояться нечего, – бабушка втянула дым и добавила: – А значит, делай, что считаешь нужным. Если захотят пытать и вешать – будут пытать и вешать. Мне тут рассказали, что их гестапо имеет право сажать людей просто так, без суда. Представляешь? Даже меня коммунисты держали только в предвариловке.

– Боюсь, когда меня возьмут, мне эти рассуждения не помогут.

– Я подумаю, что можно сделать, – бабушка нахмурилась и перелистнула ещё четыре страницы. – А пока, если хочешь, я покажу тебе, что происходит с тем, кто толкнул тебя на преступление.

– Ой, давайте…

Старуха отложила книгу, тяжело поднялась, вцепившись, словно хищная птица, пальцами в подлокотники кресла, и зашаркала к лакированному шкафу, что стоял сбоку от книжных полок.

Целестина никогда раньше не замечала этого шкафа. Даже если он и попадался ей на глаза, то она, скорее всего, думала, что там расправлена на вешалках и замаринована в нафталине какая-нибудь древняя одежда. Её ещё можно носить, но никто это не делает – потому что всё это старьё вышло из моды ещё при жизни Пилсудского.

Да и шкафы такие вышли из моды примерно тогда же. Достаточно посмотреть на его ручки из позеленевшей меди, стилизованные под скифский звериный стиль.

Бабушка потянула. Двери не поддались. Бабушка потянула сильнее, бормоча что-то на латыни. Шкаф продолжил сопротивление.

– Цеся, дай мне, пожалуйста, кривой нож, что на столе лежит. Тот, который с орнаментом. Кажется, пора проучить деревянного.

Целестина успела сделать только первый шаг, когда шкаф покорился и распахнул створки, обдав её спёртым воздухом.

Внутри шкафа не оказалось ни одежды, ни нафталина. Просто в глубине висело зеркало в тяжёлой кованой раме, сумеречное, словно гладь лесного пруда.

Целестина не знала, что это такое. Но сразу догадалась, что делать. Она подошла ближе и заглянула в сумрачную глубину зеркала, заранее готовая увидеть своё понурое лицо и понять, что выглядит не блестяще.

Но отражения в зеркале не оказалось. Вместо отражения там была комната.

2

С той стороны зеркального стекла виднелась небольшая светлая комната – немного неправильная, как это всегда бывает в отражениях. И в этой комнате на раскладушке, поспешно застеленной белым бельём, лежал, прикрыв глаза, Сойкин. Его бледные руки казались тонкими, словно спички. А грудь плотно замотана в белоснежные бинты, под которыми угадывалась та самая рана от пули гауптмана Фрайшютца.

Целестина видела эту комнату первый раз в жизни. Но за окном были знакомые синие купола с золотыми звёздочками. И Цеся догадалась, что это одна из комнат Русской гимназии. Той самой, что в трёхэтажном белом здании по другую сторону от православной церкви на Мицкевича.

Почему-то Цеся была уверена, что при немцах эту гимназию так и закрыли. Да, скорее всего, так и было… Но закрыто – не значит покинуто.

Сойкин лежал без движения. Целестина вглядывалась, почти прижавшись носом к зеркалу, пытаясь различить, двигается ли грудь, подрагивают ли руки – любой признак, который бы мог означать, что он жив.

Но она не успела разглядеть ничего конкретного, потому что в другой части комнаты внезапно открылась дверь и в помещение вошёл Андрусь, одетый, как на праздник: в вязаную жилетку и укороченные, собранные под коленями в манжет брюки из ткани «в ёлочку», а на ногах – длинные клетчатые гольфы.

За ним в коридоре маячили серые мундиры немецких офицеров. Одного из них Целестина опознала сразу. Это был тот самый квартирьер с картофельным лицом.

Цеся смутилась. Она не понимала, почему так волнуется за Сойкина, откуда к нему столько чувств? Нет, это не влюблённость, это даже не интерес. Они же так толком и не поговорили, хотя ясно, что он славный юноша.

Может быть, всё дело в том, что они – птицы одного полёта?

А с Андрусем ещё сложнее. Вроде бы родная кровь. Но почему каждый раз, когда она его видит, Целестине хочется, чтобы он делся куда-нибудь подальше, где перец растёт, и больше не появлялся? Потому что верная примета: если где-то появился Андрусь, он всё сделает шиворот-навыворот и окажется, как говорится, не в соусе.

Но в этот раз Андрусь превзошёл сам себя.

Решительным шагом он подошёл к кровати с Сойкиным, указал на него с таким видом, будто в комнате было полно раненых тел, и произнёс:

– Вот он! Вот где его спрятали!

«Не смогли по-настоящему спрятать, – только и подумала Целестина, – или не успели…»

Незнакомый офицер с погонами гауптмана вошёл в комнату и склонился над раненым. Сойкин не шевельнулся. Что это – выдержка или…

– Он уже мёртвый, – произнёс офицер по-немецки.

– Но это – он! – голос Андруся дрогнул.

– Да, вижу, что это он, а не кто-то другой.

– Он был жив! Если он был мёртв – зачем его сюда перенесли? Значит, надеялись спасти, надеялись!

– Кричать не надо, – очень тихо произнёс офицер. – В факте его смерти нет ничего удивительного. Герр гауптман, думаю, объяснял вам, как это устроено. Вот если бы он выжил – это могло означать измену… Хотя, конечно, даже своей смертью он пытается нам навредить. Мог бы и пожить до первого допроса… Ну ладно. Выносите.

Вошли двое рядовых и принялись вытаскивать тело Сойкина из-под одеяла.

– Проверьте в гимназии! – добавил Андрусь. – И в этой, и в большой, имени Траугутта. Я уверен, что там у них целое гнездо! Целестина чуть не угодила под их влияние. Если бы я её не спас, её бы тоже затянуло в их сети!

– Все гимназии проверяются, – ответил офицер. – Нам уже известно, что директор гимназии имени Траугутта, по фамилии Данилюк, вместе с учителем истории Хонджем оказались призваны в Красную Армию. Возможно, они отступили вместе с её частями. А возможно, даже погибли в бою. Вы понимаете, какой это дурной пример для всех учащихся? Мы проверим гимназию, проверим её тщательно на предмет национального элемента. Так что сведения, которые вы сообщаете, исключительно полезны для нас.

– Если я смогу что-нибудь узнать или вспомнить, обязательно вам сообщу, – Андрусь попытался улыбнуться.

Внезапно офицер повернулся лицом к зеркалу. Целестина невольно отпрянула – но гауптман не стал приближаться, а только спросил, указывая прямо ей в нос.

– Кстати, вы случайно не знаете, кто изображён на этом портрете? – осведомился немец. – Манера исполнения впечатляет. Мне кажется, это полотно имеет не только антикварную ценность.

Андрусь тоже пригляделся. На его лице были смущение, напряжение – но ни капельки узнавания. Только сейчас Целестина поняла, что люди с той стороны не могут её видеть, и опять с интересом прильнула к зеркалу.

– Мне кажется, я где-то видел эту картину, – после размышлений произнёс Андрусь, – но это могла быть и репродукция… Нет, не помню. Я, к моему величайшему сожалению, не очень хорошо разбираюсь в русском искусстве.

– У вас будет время для того, чтобы вспомнить и узнать всё, что, по вашему мнению, может приблизить победу Вермахта, – произнёс офицер. – Я даю вам на это приблизительно двадцать минут. Вы можете воспользоваться этой комнатой.

– Но почему двадцать?

– Прежде чем перевозить вас, нам нужно перевезти вот это тело. А в городе сейчас проблемы с транспортом и перегороженными улицами. Вам придётся подождать конвоя.

– Какого конвоя? Зачем конвоя?

– У нас есть вопросы, – ответил офицер, не меняя тона голоса, и вышел прочь.

– Простите, но я… – Андрусь сделал шаг следом. Но двое из военной полиции, что стояли со стороны коридора, зыркнули на него так сурово, что он так и замер на месте, словно накололся на гвоздь.

– Простите! – произнёс он. Никакого ответа.

Тогда Андрусь осторожно прикрыл дверь, чтобы не видеть опасный коридор. В этом ему никто не помешал.

Он тяжело опустился на ту же кровать. От простыней ещё пахло – это были пот и выделения теперь уже покойного Сойкина.

За последние годы коварная смерть делала вид, что обходит Сойкина стороной. А потом нагрянула – так, что никто и не смог понять, не он ли окажется следующим.

3

Целестина чувствовала, как заболела от неподвижности спина, как устали глаза, как хочется просто сесть хотя бы на пол и подумать. Но она не могла. Хотелось узнать, что будет Андрусь делать дальше.

Однако Андрусь пока не делал ничего. Просто стоял посреди комнаты, рядом с пустой смятой кроватью. Подошёл к окну, посмотрел наружу, словно ожидал оттуда каких-то инструкций.

За окном – ни движения, ни ветерка. Казалось, там не живой пейзаж, а огромная фотография.

Рама была тяжёлая и плотно закрытая ещё с зимы. Он, конечно, мог попытаться её открыть. Но его услышат из коридора и всё равно поджидают внизу. Уверены, что сбежать невозможно.

Если бы была возможность сбежать – они бы его здесь не оставили.

И теперь он был зверем, запертым в клетку, – пусть даже одна из стен в этой клетке была стеклянной. Так даже проще, ведь пленник всегда будет виден как на ладони.

Но зачем они так поступили? Ведь охраняющих точно хватит, чтобы схватить его и утащить в Краснуху, вдоль забора гетто. А редкие прохожие будут отводить взгляд и утешать себя мыслью, что взяли его за дело и он наверняка коммунист.

Так зачем же немцы оставили его в этой комнате?

Может быть, они хотят посмотреть – что он будет делать? Если и так, то их план не сработал. Было совершенно ясно – Андрусь понятия не имеет, что ему теперь делать.

Он так и сидел на кровати, обхватив голову, похожий на молодого поэта, который только что отпечатал свою первую книжку, раздал все авторские экземпляры знакомым и сокурсницам, а теперь вернулся домой и вдруг осознал, что понятия не имеет, о чём будет его следующее стихотворение.

Наконец он вздрогнул и поднялся – словно укушенный удачной мыслью. Поднялся и подошёл, покачиваясь, к той самой стене, откуда смотрела Целестина.

Неужели он надеялся купить себе свободу, опознав драгоценную картину?

Целестина не могла знать, что он видит, но отлично понимала, что ничего у Андруся не получится.

Теперь Андрусь стоял с ней лицом к лицу. Он и сам был похож на портрет – причём это был портрет безумца. Глаза вытаращены, рот перекошен, тело почти трясёт.

Вдруг какая-то искра проскочила в его глазах.

– Ты улыбаешься! – произнёс он. – Улыбаешься! Не только следишь за мной, но и улыбаешься.

Целестина снова отпрянула. Но глаза Андруся даже не шевельнулись. Это принесло небольшое облегчение. Получается, он её не видел. Или видел, но не по-настоящему…

Хотя подождите, это было очевидно с самого начала. Если бы там висело такое же зеркало – он бы сразу узнал девушку. И офицер говорил именно про картину. Вот бы взглянуть на неё, хоть одним глазком… Сойкин, хитрец, успел её увидеть – прежде чем умереть.

Она не успела додумать мысль до конца – поток прервал вопль Андруся:

– ЧЕГО ТЫ УЛЫБАЕШЬСЯ? СМЕЁШЬСЯ НАДО МНОЙ, СМЕЁШЬСЯ? КОНЯ ИЗ МЕНЯ ДЕЛАЕШЬ, НА ВЕТЕР СТАВИШЬ? ВОТ ТЕБЕ, ВОТ!

Он схватился за рамку и рванул на себя. Зеркало задребезжало, пошло трещинами – Целестина едва успела закрыться ладонями, когда лопнувшая поверхность брызнула шквалом осколков.

И в шкафу воцарились тишина и полумрак. 4

Целестина отряхнулась и вышла из шкафа. Посмотрела на чёрные осколки, на пустую рамку, что осталась от зеркала. Потом осторожно закрыла створки – только один осколочек хрустнул.

Теперь шкаф выглядел таким же, как раньше. И не отличишь… А вокруг – знакомая библиотека старой генеральши.

– Ну давай, Цеся, рассказывай, что ты там увидела, – сказала Анна Констанция. Она уже успела вернуться в своё любимое, нагретое кресло и постукивала по губам мундштуком кальяна.

– Сойкин умер, Андруся забрали, – произнесла девушка, с трудом шевеля побледневшими губами. – Но Сойкина мне жалко, а Андруся – нет… Что мне теперь делать?

– Я думаю, – ответила старая генеральша, – тебе полезней всего будет подняться в свою комнату и хорошенько поплакать. А если не получится – то хотя бы поспать. Я в твоём возрасте часто так делала. К тому же, сегодня вечером наметилась большая схватка. И никакие слёзы тебе в ней не помогут.

Целестина направилась к лестнице. Это могло прозвучать странно, но на душе у девушки было светло. 16. Огненная купель после птиц 1

Удивительно, но, когда Целестина вынырнула из тяжёлого, липкого, солёного от слёз сна, за окнами было ещё светло. Она выглянула в окно и успела разглядеть, как юркнули за стену соседского сада две головы в чёрных фуражках.

Обложили. Как Андруся в здании Русской гимназии.

Парадную сторону можно было не проверять. Там тоже, конечно, охраняют. Только наяву, под видом жандармов. Чтобы не смущать соседей Крашевских по улице Пулавского.

Андрусю повезло, он успел проскользнуть или, напротив, сходу согласился сотрудничать.

Интересно, как он отыскал, куда отнесли Сойкина? Или просто догадался?

Ладно, это всё равно уже ни на что не влияет.

Хотя горничную и Бзур-Верещаку, должно быть, пропустят. Немцы ещё не забыли про нравы, что царили до Великой Войны. Они знают, что в таких домах слуги решают мало. Слуг достаточно хорошенько обыскивать и смотреть, куда идут и с кем говорят.

А вот хозяевам выход запрещён, на что бы они ни соглашались. Даже в костёл не пройти, потому что Бог не терпит предателей.

Целестина почувствовала, что ей по-прежнему страшно умирать. Конечно, все мы смертны, бабушка совершенно права. И сейчас, во время войны, они каждый день погибают тысячами. Причём многие из них умирают не сразу…

Конечно, она бы предпочла умереть сразу. Потому что это лучше, чем умирать не сразу, как Сойкин. И намного лучше, чем быть в плену, как те, кого взяли прямо в нижнем белье.

Надо спускаться. Внизу всё прояснится – хотя вроде бы и сейчас яснее ясного.

Целестина поплескалась в тазике, надела самое строгое платье, завязала, как всегда, волосы на затылке и чуть подвела брови. Посмотрела на себя в самое обычное, чуть пыльное зеркало и решила, что, даже если внизу её поджидает смерть, она встретит Жнеца в самом лучшем виде. Такой строгой и стильной, какой она выглядела сейчас, не страшно явиться и на вручение аттестата, и на выпускной бал, и даже на похороны.

Внизу, в полутёмной столовой, все домашние уже собрались вокруг стола. Кроме, разумеется, Андруся. А вот ни горничная, ни Бзур-Верещака не бросили своих хозяек.

Стол был пуст, если не считать той самой фарфоровой безделушки – кареты графини фон Козель. И сразу вспомнился тот давний, ещё при коммунистах, ночной разговор – когда бабушка сказала, что не собирается никуда убегать. Потому что она намерена умереть, как израненный лев, а не как перепуганный заяц. Чего и всем прочим желает…

В столовой было удивительно чисто. Никаких следов утреннего разгрома. Даже разбитый шкаф привели в какой-никакой порядок.

Целестина подошла к столу и вопрошающе посмотрела на бабушку.

– Мы кого-то ждём? – спросила девушка.

– Нет, я просто хочу, чтобы все были в сборе. Это нас ждут – с той стороны. Потому что знакомый тебе хорватский гауптман, как ты, я уверена, догадалась, – из той породы существ, которая входит только по приглашению… Войдите! – рявкнула бабушка на весь первый этаж.

2

Гауптман Момчило Свачина поджидал, похоже, тут же, за входной дверью. Он бесшумно впорхнул внутрь и замер, разглядывая собравшихся. Его губы больше не ухмылялись – а только дрожали, сжатые в тонкую струйку. А вот голос, как ни странно, не изменился ничуть.

– Прежде чем вернуться, я отправил запрос, кому принадлежит дом, – сообщил он. – Надеялся узнать, на чьей стороне сейчас генерал Крашевский. Оказалось, он давно в могиле. А дом имеет странный статус – это вроде бы государственное жильё, но предоставленное государством, которого больше не существует.

– Мужчины на войне, под арестом, на принудительных работах, – ответила генеральша. – Остались дома старики и дети. Поэтому вас не должно удивлять, что сейчас в этом краю вся власть – у женщин. Война продлится долго – а значит, наша власть продлится ещё дольше.

– Вы, надеюсь, понимаете, что по поводу произошедшей в вашем доме смерти моего сослуживца будет проведено разбирательство. Сам начальник Брестского областного бюро полиции майор Роде требует разобраться… Что это?

Свачина указал на паркет.

– Я не вижу ничего особенного там, куда вы указываете, – меланхолично сказала Анна Констанция. – Но если вы мне скажете, что я должна там увидеть, – так и быть, присмотрюсь повнимательнее!

– Вы уничтожили улики!

– Но вы сказали, что кровь можно убрать, – напомнила бабушка.

– Что бы и кому бы я ни говорил, – повторил трансильванский хорват, – вы уничтожили улики! Это недопустимо. Убит прослав ленный боевой офицер. Следователь может потребовать подробностей.

– А я не хочу видеть у себя в столовой лужи чужой крови и блевотины.

– Мы можем устроить так, что вы вообще больше не увидите вашей столовой! – завизжал Момчило. – Вы что, думаете, что под какой-то особой защитой? Ничего подобного! Я и не таких брал. Да, я думал, что вы тоже испугались. Но теперь ясно вижу, что страха у вас – ни капли! А значит, вы знаете, что здесь произошло. И кто-то из вас, если не все, – виновен!

– Это весьма логично сказано, пан гауптман, – заметила Анна Констанция. – У вас вообще, как я погляжу, логическое мышление не знает границ. Вы могли бы работать частным сыщиком. Или преподавать логику в иезуитском коллегиуме.

– Ваша лесть никак вам не поможет. Убийца – в этом доме, он один из вас. И мы его найдём. А пока у меня приказ арестовать как подозреваемых всех вас четверых. Мы должны вас допросить и выяснить все подробности.

– Но нас было пятеро, – напомнила генеральша.

– Пятый уже арестован.

– Раз у вас приказ, – бабушка откинулась на спинку стула, – то я не зря велела убрать это проклятое пятно. Нас бы всё равно арестовали, с пятном или без пятна.

– Для следствия необходимы вещественные доказательства!

– Вещественные доказательства, о! – старуха замахала морщинистой рукой. – Как будто они для вас что-то значат. Сиди на блевотине и доказательства ему подавай, вот как теперь выглядит хвалёное немецкое правосудие. До птиц это всё, до птиц!

Гауптман Момчило Свачина нахмурился:

– Вы соизволите пояснить, что за птиц вы сейчас приплели?

– Ах, простите, это польское выражение. Я так давно не говорила по-немецки, что иногда вставляю посторонние слова. Поляки говорят «до птиц» или «после птиц», если хотят сказать, что уже слишком поздно и что дело сделано, его не исправишь. А это – как раз ваш случай. Всё уже сделано. Не надо никого арестовывать, не надо допрашивать. И расследовать, пожалуй, не надо.

– Может, вы ещё скажете, что не надо вершить правосудие?

– Надо, но не так медленно, как вы предлагаете. Как по-вашему, что случится, если я сразу, без церемоний, сообщу вам, кто убийца пана гауптмана?

Целестине показалось, что её сердце свалилось в пятки.

Гауптман Момчило Свачина помолчал и сказал:

– При всём моём недоверии к вам, госпожа Крашевская, я готов вас для начала выслушать.

– Запустите ещё людей, – приказала генеральша, – и вам не придётся никого арестовывать. Нет нужды вести допрос, потому что я и так скажу вам всё, что нужно для расследования дела.

Гауптман Момчило Свачина приоткрыл входную дверь, и в столовую проскользнули ещё трое. Двое были долговязы, а третий низенький, как и сам гауптман Свачина, и с той же отвратной привычкой улыбаться только уголком рта.

– Это дело военной полиции, а не гестапо, – напомнила Анна Констанция. – Я формальности знаю. Приведите врача и двух понятых! Соблюдайте правила, которые пришли сюда водворять!

Гауптман Момчило Свачина весь скривился, но на улицу выглянул и ещё кого-то позвал. Сначала вошёл военный врач, а потом и двое штатских понятых. Очевидно, они хорошо подготовились. Их будет непросто обмануть. Может быть и так, что это и вовсе невозможно.

Первым понятым оказался пан Пшчулковский. Было приятно увидеть старого знакомого, пусть и в таком виде. Его вызвали прямо из Госбанка, так что пан канцелярист был в клетчатой рубашке и с нарукавниками.

Вторым понятым оказался обыватель Кастрициан Базыка… Он что, нашёл себе такой оригинальный способ заработка? Или ему просто нравится приходить в особняк Крашевских, когда очередная власть приходит сюда арестовывать?

– Я свою часть правил выполнил, – напомнил Момчило, – ожидаю того же от вас.

Пока он звал понятых, бабушка достала откуда-то из-под стола большую папку из чёрной кожи. Открыла её – там лежал здоровенный подписанный конверт, вроде того, какой был у пани Гарабурды.

– То, что я сейчас вам скажу, – сообщила генеральша Крашевская, – продублировано в рукописи, что заклеена вот в этом конверте. Если со мной что-нибудь случится, эта рукопись всё равно может быть предъявлена в суде как показания. Хотя, зная нравы военного времени, я сомневаюсь, что суд будет иметь какой-то смысл.

– Мы потратили очень много времени, – напомнил Свачина. – Давайте не будем тратить ещё больше и ждать суда, который вы сами назвали бессмысленным. Мы ждём, что вы, в присутствии независимых гражданских свидетелей, скажете.

– Итак, сегодня утром здесь погиб капитан – или гауптман, если по-вашему, – по имени Вольфганг Фрайшютц, – начала генеральша Крашевская. – В вашем присутствии я сообщаю, что мне известны имя убийцы и все обстоятельства дела, которые могут вас заинтересовать, и что никому другому из моих домашних они совершенно неизвестны.

– И кто же убийца?

– Гауптмана Фрайшютца убила я, – спокойно ответила старуха.

3

Тишина в столовой сделалась такой напряжённой, что казалось: прислушайся – и сможешь различить, как трещат в ней электрические разряды.

– Я должен уточнить подробности, – произнёс Свачина, – потому что это самая невероятная история, которую я слышал.

– Дело намного проще, чем вам кажется, – ответила бабушка, усмехаясь. – Для начала я внесу ясность, чтобы и правда всё шло побыстрее. У меня не было ни сообщников, ни помощников. Никто из домашних не был посвящён в мою тайну. Допрашивать их бесполезно, ничего нужного они всё равно не знают.

Целестина не могла поверить своим ушам и поэтому слушала особенно внимательно, не пропуская ни слова.

– Мы с этим разберёмся. Объясните, каким образом было совершено убийство.

– С помощью яда.

– Что это был за яд?

– Понятия не имею. Он достался мне от мужа. Покойный имел какое-то отношение к испытаниям боевых отравляющих веществ. Насколько я знаю, хранить такое в доме не очень законно, поэтому ни домашние, ни слуги ничего об этом не знают.

– У вас сохранился сосуд из-под этого яда?

– Разумеется, нет.

– А что-нибудь, что может доказать его существование?

– Свёрток, где он хранился, я сожгла, – не отводя глаз, продолжала генеральша, – золу высыпала в сад. Вы можете попытаться её исследовать. Но не думаю, что от этого вам будет какая-то польза. Даже если вы узнаете точную формулу яда и найдёте её в справочнике Бейльштейна, оживить покойного у вас не получится. За этим вам придётся ехать куда-нибудь на Гаити.

– О каком свёртке вы говорите?

– Яд был кристаллический, – спокойно ответила Анна Констанция. – Почти неотличимый от соли. Он лежал в небольшом свёртке. Вы могли видеть, как для аптечных порошков.

– И как этот яд оказался в еде?

– Он отвлёкся, а я добавила. С жареной картошкой он почти незаметен. Выглядит как соль или непонятная восточноевропейская приправа. К тому же, покойный был настолько голоден, что всё равно ничего не заметил.

– А можно ли отличить яд на вкус?

– Не пробовала. И у меня, к сожалению, не сохранилось остатков, чтобы вы смогли угоститься.

– Кто-нибудь может это подтвердить?

– Никто. Все смотрели в другую сторону.

– Допустим, так оно и было. Почему мы должны вам верить?

– Потому что другой вдовы генерала за завтраком не было. Или вы думаете, что среди горничных, поваров и гимназисток полным-полно профессиональных отравителей?

– Среди генеральских вдов их тоже немного.

– Это только кажется. Не забывайте – наших мужей учили убивать и скрывать информацию. Так же, как и вас.

Хорват умолк, глядя на тщательно выскобленный паркет. Было слышно, как шуршит химический карандаш в блокноте его подручного стенографиста.

– Допустим, что это правда, – снова заговорил Свачина, – но мне всё равно не ясен ваш мотив. Вы почти не знали покойного, охотно пустили его разместиться в вашем доме. И вдруг – подлое отравление! Почему вы это сделали?

– Он приставал к моей воспитаннице, – ответила Анна Констанция, не отводя цепких голубых глаз от лица гауптмана, – я решила проучить и его, и всего вашего офицерского брата. Раз поселились в моём порядочном доме – пусть ведут себя порядочно!

– Вы убили его за то, что он заигрывал с вашей внучкой?

– Цеся мне не совсем внучка, она воспитанница. Но вы думаете в правильную сторону. Если бы я была мужчиной – вызвала бы его за такое на дуэль. Но на простой дуэли у него, как снайпера, были бы нечестные преимущества.

– Но зачем же… так? Неизвестным ядом за такую мелочь, простительную молодому офицеру.

– Потому я разгадала его нечестное преимущество – и решила бросить в бой мои собственные нечестные преимущества, – ответила генеральша. – И, как видите, всё прошло легко, как масло на булку. До самого конца ваш горе-снайпер ничего не подозревал и был уверен, что окружён друзьями.

Свачина повернулся к Целестине и быстро спросил:

– Это правда? Он к вам приставал?

– Можно и так сказать.

– Я всё видел! Не забывайте, всё это случилось на моих глазах! Он к вам даже не прикоснулся.

– Не прикоснулся. Но говорил комплименты, заигрывал, намекал…

– По-вашему, это означает «приставать»?

– Бабушка считает, что да.

– И вы склонны с ней согласиться?

– Да, раз она так думает, – ответила Целестина, – потому что это она здесь хозяйка. 4

Никто и не заметил, как по мере разговора за окнами стемнело и все, кто был в комнате, превратились в чёрные силуэты с неразличимыми лицами.

Наконец гауптман Свачина обратил на это внимание.

– Свет, пожалуйста, – скомандовал он, – и без глупостей.

Бзур-Верещака как можно медленней подошёл к выключателю, и столовая осветилась тёплым жёлтым светом.

Теперь можно было разглядеть, что в столовой возле входа стоят не меньше семи человек – чтобы разоблачить заговор четверых, которые сидели вокруг стола.

– У вас есть что добавить? – осведомился гауптман у генеральши.

Анна Констанция поднялась.

– Я думаю, самое время поместить меня под арест, – сказала она. – Надеюсь, вы дадите мне десять минут на сборы? – и, не дожидаясь ответа, зашагала в соседнюю комнату. Ту самую, где случилось собрание под орлом.

Целестина чуть не вскрикнула – потому что догадалась, что сейчас будет. Пришлось сжать кулаки и закусить губу, чтобы сдержаться.

Она узнала бабушкину одежду. И нет, это было не дорожное платье, в которое она облачилась перед арестом коммунистов, хоть и выглядело достаточно строго для долгой дороги.

Немцы, понятые и гауптман Свачина, однако, так ничего и не поняли. И едва успели остановить её на пороге.

Двое перегородили подход к двустворчатым дверям. Старая генеральша посмотрела на них, как на клопов, и попыталась пробиться, но её оттолкнули.

– Что за дела, быдло? – возмутилась Анна Констанция. – Я у себя дома!

– В первую очередь вы на территории Рейха, – напомнил гауптман.

Старуха повернулась к нему – и все приготовились услышать особенно меткое ругательство. Но вместо ответа старуха просто села на пол – медленно, чтобы устроиться поудобней.

– И что это значит? – осведомился капитан.

– Никуда не пойду, пока меня не пропустят за эти двери, – ответила генеральша Крашевская. – Так и буду здесь сидеть, день за днём, месяц за месяцем. И рано или поздно через них войду – но тогда всем вам не поздоровится.

– Ваши угрозы не представляют для нас интереса. Вы тоже задержаны, – сообщил гауптман Целестине и слугам. – И, если вам нужно собрать вещи, вы будете это делать под нашим присмотром. Я не могу допустить, чтобы были уничтожены ещё какие-либо важные доказательства.

– Но при чём здесь мы? – спросила девушка. – Разве вы не обнаружили преступника?

– Даже если я нашёл преступника, я не нашёл разгадки. Дело слишком сложное и опасное, чтобы оставлять подозреваемых под домашним арестом.

– Но у вас хватило людей, чтобы окружить наш особняк, – напомнила Целестина.

– Потому что в городе избыток солдат. Их нужно чем-то занять. Но занять – не означает терпеть каждую вашу выходку.

– Скажите, а куда нас посадят? – продолжала спрашивать Целестина. – К Бригиткам или в Краснуху? А может, в Южный отвезёте или в Бялу-Подляску, чтобы подальше от возможных сообщников?

– Мы не можем раскрывать таких подробностей, – ответил гауптман. – Но раз уж вам это так интересно – Бригитки сейчас находятся в состоянии умеренного разрушения и годятся только, чтобы там расстреливать. Но других подробностей вашего заключения я открыть не могу. А пока – десять минут, которые вы просили, закончились. Анна Констанция Крашевская, поднимайтесь.

Ответа не было. Генеральша Крашевская продолжала сидеть на полу.

– Я думаю, вам будет полезно заглянуть в ту комнату, куда она собиралась идти, – напомнила Целестина. – Вдруг там спрятались ещё не уничтоженные улики.

– Откройте, – скомандовал гауптман.

Тот из солдат, что стоял ближе, толкнул дверную створку. Жёлтая полоса света из столовой легла в комнату и выхватила из мрака кусок того самого стола, за которым совещалась польская верхушка Бреста-над-Бугом. А на столе – открытый гроб. Тот самый гроб, который Цеся столько раз видела на репетициях похорон.

Но бабушка даже не оглянулась в ту сторону. Она продолжала сидеть и смотреть – а потом вдруг начала медленно заваливаться в сторону и рухнула на пол, глухо стукнувшись головой по паркету.

– И что это значит? – осведомился гауптман, продолжая смотреть на старуху.

– Здесь присутствует врач, – напомнила Целестина, – и он может уточнить моё мнение. А пока я думаю, что бабушка умерла.

5

Целую минуту гауптман Момчило Свачина просто стоял над покойной, широко расставив ноги, как статуя. Потом зашёл в комнату с гробом, сам включил свет и принялся её осматривать.

К тому времени, как гауптман вернулся, доктор уже закончил осмотр тела умершей генеральши. Свачина подошёл к нему и не проронил ни слова – только чуть наклонил голову. Вместо ответа доктор едва заметно кивнул – и стенографист тут же принялся скрипеть у себя в блокноте.

Тогда Свачина снова подошёл к столу и встал напротив Целестины. Его глаза были по-прежнему пустые и чёрные, а нос – высохший и острый, как у покойника.

При виде этого наглого мелкого упыря девушка вдруг ощутила прилив бодрости. Это оказалось пусть и страшно, но забавно – быть в особняке за хозяйку.

– Если она отравилась, то каким образом? – спросил гауптман. – Я не спускал с неё глаз. Она определённо не могла положить ничего в рот. Или яд был в перстне, брошке, булавке, и она просто уколола себя насмерть.

– Я допускаю, что бабушка могла отравиться секретным образом, – с лёгкой улыбочкой отозвалась Целестина. – Подобные шутки как раз в её духе. Но мне кажется, есть и более простое объяснение. В её возрасте человек может умереть и от заурядной старости, просто потому, что время жизни ушло. Хотя существу с противоестественным долголетием вроде вашего это может быть неочевидно.

– Вам не кажется, что старость подкралась к вдове Крашевской в необыкновенно удачный момент?

– Я полагаю, бабушка предвидела свою смерть, почему и велела вам позвать не только понятых, но и врача. А предвиденье смерти – обычное дело даже среди самых простых людей, которые и в календаре-то еле разбираются. Многие старики утром того самого дня прощаются с медсёстрами, потому что знают – вечера они уже не увидят.

– Гладко говорите. А вы сами как – не собираетесь ещё помирать от старости?

– Увы, – ответила Целестина, – для такой благородной смерти я слишком юна. Смерть в моём возрасте почти всегда – неестественная и оскорбляет небо.

Свачина усмехнулся, уже в который раз сверкнув клыком.

– Мы приложим все усилия к тому, чтобы вы умерли не раньше, чем полностью и честно ответите на наши вопросы. А теперь скажите, и немедленно: что это у вас в руках?!

В руках Целестина держала что-то небольшое, с крупную луковицу, обёрнутое в газету. И это что-то ощутимо пахло духами – как будто на него опрокинули целый флакон.

– Это осталось на кресле бабушки, когда она ушла, – ответила Целестина. – Вот я и решила отнести в кабинет, как положено. Скорее всего, это та штука, которую учёные называют – аллиум.

– Дайте сюда! – рявкнул гауптман и быстрым рывком выхватил свёрток из её рук. Мгновение – и он сорвал со свёртка бумагу. На ладони оказалось нечто, похожее на розовый помпон.

А в следующее мгновение жуткий визг впился в стены особняка покойной генеральши Крашевской. 6

Это визжал гауптман Момчило Свачина. Он так и стоял с вытянутой рукой, не в силах отвести взгляда от сжатого в правой руке розового помпона – хотя ладонь уже начала чернеть, а кисть руки дымиться. И визжал так, как не способно ни одно человеческое существо.

– Это соцветие чеснока, – пояснила Целестина слугам и по-польски. – Оно же Allium sativum. На самом деле вампиры боятся именно цветов чеснока, а не его луковицы. Дольки луковицы для них безвредны. А вот соцветия – вернейшая смерть…

Это было совершенно неожиданно даже для немцев. Подручные Свачины взирали на происходящее с тем же ужасом, что понятые и слуги.

Гауптман так и кружился по тлеющему паркету, в тщетной попытке стряхнуть пламя или хотя бы отодрать от ладони проклятый цветок. Со стороны это напоминало диковинный балканский танец. И совершенно не помогало.

Чернота ползла по локтю, а вонь от тлеющей плоти заполнила комнату. Рот распахнулся, и теперь можно было разглядеть оба длинных искривлённых клыка.

Кожа на руке лопалась и морщилась, превращаясь сперва в старческую, а потом в полуразложившийся покров мертвеца. И это омертвение ползло всё дальше – пока не схватило за горло.

Визг сорвался и перешёл в хрип. А потом Свачина из последних сил прохрипел:

– Библиотека! Возьмите библиотеку, – и жёлтые жилы гниения впились в его лицо.

В библиотеку бросился тот солдат, что был похож на гауптмана, – разве что упыризм был только на ранней стадии. Он почти достиг заветной двери – именно в то самое мгновение Бзур-Верещака выхватил из внутреннего кармана револьвер и одним выстрелом размозжил ему голову.

– Серебряная пошла! – усмехнулся повар и бросился в сторону кухни. Вслед ему уже стреляли, из стен брызгали куски штукатурки. Сперва показалось, что Бзур-Верещака успеет ускользнуть через чёрную дверь – но следующая пуля вошла ему между лопаток, и грузный повар, потомок литвинских рыцарей, повалился прямо на пороге кухни, лицом в корзинку с луком. Он хрипел и ругался на трёх языках, но встать уже не мог, и жизнь вытекала из него сверкающей чёрной лужей.

Целестина уже подумала, что врагов осталось немного, – но тут рухнула входная дверь, и в столовую ворвались ещё солдаты в сверкающих касках и с автоматами наготове.

Целестина и горничная разом подняли руки.

Гауптман Свачина, про которого чуть не забыли, повалился на паркет и тлел, корчась. Теперь он был похож не на гауптмана Аненербе, а на полусгнившую серо-чёрную массу, тлеющую, но ещё живую. А остатки его напарника, что рухнули возле бабушкиной комнаты, тоже начали разлагаться.

За спиной послышались звон стёкол и топот сапог по полу. Видимо, у солдат, что окружили особняк генеральши, была инструкция – штурмовать особняк, когда начинается стрельба.

– У них нет оружия, – пояснила Целестина, не опуская рук, – кроме чеснока.

Ещё двое с автоматами ворвались в комнату для гостей и так и замерли при виде пустого гроба.

Да, солдат стало многовато, но офицеры лежали, догорая в чесночном огне. У Целестины даже мелькнула надежда, что арестовывать их не станут – а просто всё разгромят.

Но в следующее мгновение из-за закрытой двери библиотеки послышались грохот и вопль. Дверь распахнулась, дохнув в столовую жаром, и оттуда выбежали двое солдат, объятых пламенем. С истошными воплями они пронеслись через столовую, вылетели в распахнутую настежь входную дверь куда-то в ночную сырость.

А библиотека уже была в огне. Но Целестина успела разглядеть, как из разбитого кальяна выпрыгивают саламандры и разбегаются по комнате. Одни прыгали на шкаф, другие – в кресло, а третьи цеплялись за шторы. А огонь уже разгорелся, и чёрный дым сгущался всё больше, накрывая комнату, словно чёрный занавес.

– Вот и вынесли библиотеку, – произнёс тот солдат, что стоял ближе всех к Целестине, и бросился к выходу, закрывая лицо автоматом.

Все остальные – за ним…

7

Стоя у калитки вперемешку, солдаты, понятые, стенографист, доктор, Целестина и горничная смотрели на дымящийся особняк генеральши Крашевской. Огня было немного – только из окон валил густой чёрный дым и исчезал в таком же угольно-чёрном небе.

– Я думаю, – произнесла Целестина, – что произвести обыск у вас не получится.

– А я думаю, – ответил доктор, сурово глядя на особняк, – что всё, что здесь было, должны узнать в комендатуре. Как можно скорее.

– Вы и правда расскажете в комиссариате, что я дала гауптману Свачине цветок, и герр гауптман от этого загорелся? – осведомилась Целестина.

Доктор вздохнул, поднял брови, покачал головой и зашагал в ночь. Другие немцы последовали за ним. У дымящего дома остались Целестина и горничная.

И только далеко-далеко, за железной дорогой, пробивался через перекрытые дороги пожарный расчёт. Это сторож Непейпиво из Госбанка заметил дым на улице Пулавского и поднял тревогу. 17. Напротив мёртвых 1

Целестину разбудил утренний дождь.

Это было очень необычно – открыть глаза и увидеть небо. Потом понять, что ты не в своей комнате, и вспомнить, почему ты здесь оказалась. А ещё всё остальное, что случилось вчера вечером. Повернуться к подушке лицом и заплакать, чувствуя, как холодные капли дождя бегут по загривку, а тёплые слёзы – по щекам.

Понятой пан Пшчулковский отвёл её в свой особняк, переночевать, пока не прояснится. Раскладную кровать поставил на летней веранде, чтобы не стеснять домашних.

Как оказалось, крыша на веранде прохудилась и после каждого дождя на полу гнили лужи. Крышу надо было починить, но власть в городе менялась слишком часто, и у Пшчулковских никак не получалось договориться с мастером. Так что сейчас капли утреннего дождя падали Цесе прямиком на загривок.

Наконец Целестина оторвала голову от подушки и огляделась. Стояло хмурое, дождливое утро, небо сочилось холодными каплями. Улица Пулавского ещё спала – или не решались показать, что уже проснулись. К чужой власти добавилась война, которая шла совсем рядом. И каждый день приносил теперь только тревожные новости.

Целестина понимала, что надо идти. Она знала: если не действует она, действуют враги. А её врагов сейчас – полный город.

Она бросила взгляд на дом Пшчулковских. За мокрыми от дождя стёклами ещё спали. Не стоит их будить лишний раз.

Целестина достала химический карандаш, лизнула и написала прямо на подушке:

«Со мной всё в порядке. Ушла проверять, что осталось от особняка. Ц. Крашевская».

Потом накинула шаль на голову и вышла через калитку. Подошвы вязли в разбухшем песке. По дороге она пыталась вспомнить, что ей снилось. Как ни странно, ей это даже удалось, но ни смысла, ни связи с недавними событиями не было.

Приснившаяся история была детективной. Неведомые злодеи совершили что-то преступное с каким-то дряхлым кирпичным сараем где-то в недрах Киевки. И Целестину, как опытного сыщика, отправили это дело расследовать.

Сарай и правда казался чужаком среди деревянных домиков. А местные жители совсем не хотели помогать расследованию и не желали даже рассказывать, что именно произошло.

Целестина долго щупала кирпичи этого сарая, пыталась обойти его и обнаружила, что с трёх сторон сарай окружает невысыхающая лужа. Наконец она снова вышла к запертому фасаду сарая, попыталась придумать, что делать дальше, – но проснулась, так что расследование сорвалось.

Особняк покойной генеральши Крашевской устоял, хоть и провонял гарью. В крыше дыры, вокруг окон чёрные разводы, в круглых окнах второго этажа полопались стёкла.

Если заглянуть внутрь, зрелище будет ещё более удручающим. А в спальню, наверное, уже не пробраться.

Даже если и уцелели полы на втором этаже, ночевать в нём можно будет нескоро. Копоть и прочие продукты горения так въелись в стены, что ты проснёшься с головной болью… или вообще не проснёшься.

Возле парадного входа слышались голоса. Целестина подкралась через остатки сада, стараясь не шуметь. С яблонь сыпались ледяные капли, и каждая пыталась угодить за шиворот.

Перед выгоревшим парадным входом стояли несколько человек и яростно спорили. Одним из них был ксёндз Фабиан. Позади него стоял тот самый гроб, всё такой же блестящий и новенький. Благодаря удачной защите он совсем не пострадал. Крышка гроба была закрыта наглухо, и хотелось верить, что бабушка там.

Немецкого офицера, который спорил с ксёндзом, Целестина опознала, потому что видела его на газетной фотографии. Это был начальник Брестского областного бюро полиции майор Роде. Рядом с ним – четверо полицейских, его подчинённых, которые, однако, совсем не рвались в бой.

А возле дома на мостовой стояла уже знакомая карета катафалка, запряжённая благородным вороным першероном. Даже не верилось, что такой замечательный конь смог пережить все неурядицы последних месяцев – и никак не пострадать.

Видимо, похороны происходили достаточно часто, чтобы коню хватало на самый лучший овёс, уход и заботу.

Рядом стоял тот самый кучер, с которым они столько раз репетировали похороны генеральши. Он с отсутствующим видом натирал свой цилиндр тряпочкой.

Целестина подкралась поближе и даже усмехнулась, когда услышала, о чём идёт спор. Даже после смерти старая Анна Констанция ухитрилась оказаться в центре скандала.

Хоть и стала улица Пулавского сперва улицей Леваневского, а теперь непонятной Комендантштрассе, всё равно её старый дух был жив – и украдкой отравлял жизнь оккупационной администрации.

А случилось вот что. Солдаты всё-таки успели вытащить тело Анны Констанции из пылающего дома. И оно почти не пострадало, только седые пряди и край платья слегка обгорели. Тело доставили в областную больницу, что по ту сторону железной дороги. Поднятый среди ночи патологоанатом поспешно вскрыл тело по Шору, осмотрел, что успел, и не обнаружил никаких следов ядов за исключением неизбежного износа органов. Ничего похожего на почерневшие от неведомого вещества органы незадачливого гауптмана Вольфганга Фрайшютца.

Предварительный вывод был тот же – пани Анна Констанция Крашевская умерла от старости. В её возрасте такое бывает.

Ближе к утру в больницу явился её душеприказчик, ксёндз Фабиан, с запасным гробом взамен сгоревшего при пожаре. Он убедил сторожа, добрейшего католика, выдать тело ему. Всё равно вскрытие уже закончено и ничего там полезного не найдут.

Когда красноглазому от бессонной ночи майору Роде доложили о пожаре и пропаже тела неугомонной старухи, он очень рассердился и даже кидался пепельницей. А потом на всех парах полетел на улицу Пулавского. Чутьё, обострённое яростью, подсказало, что тело вредной старухи именно там.

И действительно, в полном соответствии с той частью завещания, которую полагалось вскрыть после смерти и немедленно, закрытый, чтобы не пахло гарью, гроб уже грузили на конный катафалк. Возле потушенного особняка не было ни одного агента – все, по случаю гибели и командира, и большей части подозреваемых, попросту разошлись выспаться.

Да и те, кто пришёл с майором Роде, явно валились с ног и не хотели никого задерживать. Поэтому пришлось полагаться на силу слова.

Вот они и спорили – по-немецки, с вкраплениями специальных польских выражений, которые мы приводить здесь не будем, потому что неприличны они ни для майора вермахта, ни для пастыря душ человеческих.

– Прошу вас, оставьте покойную генеральшу, – повторял ксёндз. – Дайте ей покой – то, чего по собственной воле она была лишена при жизни. Вы выпотрошили её, как курицу, и ничего не нашли. Почему бы вам не вскрыть получше её повара? Его тело так и лежит, никому не интересное.

– Обстоятельства заставляют меня сомневаться в том, что это смерть от старости, – ответил майор.

– Вы полагаете, здесь случилось что-то вроде дела Бутурлина? Но там было многократное заражение от грязной иглы, на протяжении месяцев. Как вы себе это представляете?

– Я полагаю, что смерть от старости настигла её слишком легко.

– Не забывайте, покойная пережила большое потрясение. Такое потрясение, что даже её собственный дом не выдержал.

– Погибли два наших офицера и рядовой.

– Каждый день на фронте гибнут десятки офицеров! Но вы предпочитаете искать в тылу.

– Я обязан узнать разгадку.

– Как эта разгадка поможет вам выполнять то, что вам поручено, – сохранять порядок и спокойствие в тылу действующей армии?

– Вы возмущены. А значит, что-то скрываете. Обычно ксёндзы соглашаются отдавать мёртвых.

– Обычные люди в своё время кричали: «Распни его!». Если обычные ксёндзы таковы, можете считать меня необычным!

– Я уверен, что генеральша Крашевская много жертвовала на костёл, – продолжил майор, – достаточно много, чтобы вы закрыли глаза на её расхождения с церковной доктриной.

– Сам Бог не наказывает грешника вечно и всегда готов принять его и простить.

– Мне это не нравится. Похоже, вы хотите не простить, а скрыть.

– Дионисий Ареопагит, – лицо ксёндза просветлело, – называет среди таинств и погребение. Католическая церковь, однако, не считает погребение таинством. Я не могу судить, кто прав. Но свой долг и свои клятвы я исполняю, и в этом моё служение. Заклинаю вас именем Пречистой Девы – вернитесь к себе и исполняйте ваше служение. Ловите дезертиров, преступников, грабителей, а не тех, чьих путей вы просто не понимаете. Всё, что натворила Анна Констанция, – теперь только между ней и Богом. А вы враждуете не с ней, а только с её трупом, который всё равно ничего не скажет.

– Раз труп ничего не скажет, почему бы вам не похоронить пустой гроб, а тело отдать нам? Анна Констанция всё равно умерла. Вы же сами сказали – в гробу только её труп. А какая разница, где трупу лежать?

– Разница есть, – ответил ксёндз, – и в том это разница, что я решаю, где трупу лежать, потому что я отвечаю за погребение.

– А я отвечаю за город…

– Скажите, а вы сами из Баварии? Или откуда-то ещё приехали за Брест отвечать?

– Всё верно, из Баварии. Я думаю, это заметно по моему выговору.

– Это хорошо. Раз вы из католической земли, вам будет понятно, что и о чём я скажу. Как вы, наверное, знаете, у меня есть апостольское благословение. Человек, который рукоположил меня, был сам когда-то рукоположен. И эта цепочка тянется до самих апостолов. И значит, у меня есть право связывать и сочетать.

– Я не очень понимаю, почему вы тогда не возмущаетесь колючей проволокой вокруг гетто? Разве не выпускал кто-то из пап буллу о том, что нельзя евреев преследовать?

– Если я вам поддамся, – ответил Фабиан, – и отдам тело Крашевской, против всех законов божиих и человеческих, то не удивлюсь, если через пару месяцев вы и обычные кварталы начнёте колючей проволокой оборачивать. Потому что нет предела вашей жадности, рыщете, как волки хищные.

– Следите за языком, святой отец. Иначе нам придётся и вас прорабатывать.

– А вы следите за вашими помыслами. И слушайте меня внимательно, каждое слово. Данной мне властью я обещаю наложить интердикт на весь город. И если вы не прекратите преследовать Анну Констанцию, я буду вынужден отлучить от церкви и вас, и всех ваших подчинённых.

– Неужели вы думаете, что меня этим испугали? Великие идеи фюрера значат для меня больше, чем поповские бредни.

– Для вас – может быть. А как насчёт ваших подчинённых? Как насчёт города, где большинство до сих пор – католики? Вы уверены, что они преданы этим идеям так же сильно, как вы.

– Говорите, что хотите. Только помните: за создание помех войскам вы будете немедленно арестованы. И не думаю, что ваши прихожане смогут вас спасти. Мы как раз учимся подавлять городские бунты.

– Да. Но представляете, что будет, если весть об отлучении от церкви, что наложили на целый город, дойдёт до фюрера? Вы прошли всю Францию без единого конфликта с церковниками, и вдруг здесь, на границе с дикой Россией…

– Хватит!

– Вот именно – хватит мешать старой Анне Констанции найти наконец-то упокоение!

– А родственники? – майор Роде схватился за последнюю соломинку. – Родственники давали согласие на такие быстрые похороны?

– Я её единственная родственница, – вдруг произнесла Целестина, выходя к воротам. – Я тоже настаиваю на немедленном погребении, согласно её же последней воле. И я прослежу, чтобы всё прошло как полагается.

Майор Роде вздрогнул и обернулся. Потом шагнул поближе, словно хотел разглядеть.

– Вы кто такая? – спросил он.

– Целестина Крашевская. Я упомянута в завещании.

– Та самая Целестина, которая присутствовала при этом… всём… – он указал на остатки обгоревшего особняка.

– Совершенно верно. Я всё видела.

– А где горничная?

– Не знаю. Она не у нас, а где-то на Шпитальной жила.

– Мы уже принимаем меры по её розыску. Что касается вас – то к вам у нас тоже вопросы.

– Я на них отвечу, – всё тем же бесстрастным голосом произнесла Целестина, – но только после похорон.

– Приятно слышать. Курт, Ганс, забирайтесь на катафалк. Проследите, чтобы с юнгфрау ничего не случилось.

Целестина поднялась в экипаж с тем странным, нечеловеческим спокойствием, с каким христианские мученики всходили на эшафот.

И то верно – стоит ли возвращаться? Ведь всё равно её не будет ждать сладкая кутья от потомка литвинских рыцарей Бзур-Верещаки…

Двое солдат вскарабкались вслед за ней – и похоронный экипаж тронулся исполнять то, что так много раз репетировали.

2

Первое время кучер в цилиндре сохранял торжественный вид, хотя помехи встречались на каждом шагу и приходилось импровизировать. Улица Мицкевича была всё ещё забита грузовиками – он как ни в чём не бывало отправил экипаж в объезд, по Каштановой.

Но когда уже затрусили вдоль железной дороги, кучер вдруг заёрзал и принялся кусать усы. А потом не выдержал и повернулся к Цесе.

– А вот скажите, паненка, – вдруг заговорил кучер по-русски, – покойная – она же всяким чародейством увлекалась, чертовщиной. Было такое?

– Да, покойная любила разную мистику, – ответила Целестина.

– Я вот, знаете, под впечатлением, тоже решил проникнуться. Узнать, куда продвинулись тайные науки после столоверчения… Почитал вот книжку одного писателя магическую. Он пражский еврей, Мейринк – фамилия. Вы его знаете? Читали, может быть?

– Да, конечно. Только его фамилия читается Майринк, и он не еврей, а немец.

– Вот оно как, немец… Но он же считался сильным чародеем, верно?

– Да, Майринк отлично знал тему и был выдающимся оккультистом. Мне тоже нравятся его истории.

– Да, читается интересно. Но вот что непонятно. Этот ваш Мейринк, или Майринк, же никогда не описывает, как именно делается магия. Там обычно или маг сделал что-то непонятное, и все остались в дураках, или никто ничего не понял. А что на самом деле могут маги, как они этому учатся, как защититься от их уловок – про это ничего нет, – кучер набрался смелости и произнёс: – Может, один сплошной обман это всё чародейство? А колдуны ничего не умеют, кроме как запугивать?

Целестина поджала губы, пытаясь найти нужные слова. Но тут за цехами ликёроводочного мелькнул синий купол православной церкви святого Николая – и подсказал гимназистке правильный ответ.

– У православных есть одно правило, почти догмат. В нём говорится, что средствами искусства невозможно показать евхаристию, рукоположение или другие таинства, – начала она, – ни в кино, ни на сцене театра. Что особенно примечательно, если вспомнить, что полного списка таинств нет ни у одного из отцов православной церкви, так что таинством, в принципе, может оказаться всё что угодно. Может быть, и у католиков такое есть, мне Закон Божий плохо даётся. И дело не в том, что это какое-то особенное святотатство. Брак же показывать можно или крещение, и вообще, никакого однозначного списка таинств в православии нет. Просто считается, что в таинстве участвует ещё и Бог и всё, что будет показано, – это то, что делают люди, а не то, что произошло на самом деле. Думаю, с магией то же самое. Её действие настолько случайно и непонятно, что наука не может этого изучить, а человек со стороны – даже заметить. Да и сам Майринк так и пишет: «Явления, имеющие отношение к сверхчувственному миру, почему-то не задерживаются долго в сознании толпы». Про магов много слухов. Но никто этих магов толком не видел, потому что обычный человек просто не знает, куда смотреть.

– А вы, паненка, как, давно магией увлеклись?

– Я не увлекаюсь, – ответила Целестина, – я просто живу. 3

Короткая похоронная процессия миновала заколоченную ешиву и пересекла Широкую. Дальше дорога была грунтовой, с мутными лужами, и катафалк мотало из стороны в сторону.

Теперь по обеим сторонам дороги мокли хаты, нахлобучив соломенную крышу по самые окна. Никто даже не выглянул, чтобы увидеть последнее путешествие генеральши Крашевской.

Но, несмотря на непогоду, всё шло по плану, минута в минуту. Не зря бабушка так старательно репетировала свои похороны.

Целестина оглянулась и увидела, что за ними тащится одна-единственная повозка, где ехал Фабиан, а правил тот самый парень с Надречной. А за ними – только голая мокрая улица.

Получается, никто из обитателей улицы Пулавского не вышел проводить генеральшу в последний путь. И даже майор Роде не стал их преследовать. Хотя не факт, что отвязался.

А вот и кирпичные ворота католического кладбища. Они уже открыты, а рядом – ещё трое немецких солдат. Одного из них она уже видела возле ворот гетто.

Сперва Целестина решила, что это очередная подлость от майора Роде. А потом догадалась, что это просто охрана колонии Варбурга.

Вот она, здесь, буквально напротив кладбища. Декоративный заборчик и симпатичный, похожий на вьетнамскую шляпу навес над воротами теперь обмотаны кольцами колючей проволоки, но за ней по-прежнему возвышаются двухэтажные деревянные дома с лихо загнутыми крышами. Феликс Мориц Варбург не поскупился и оплатил закопанский стиль.

Конечно, на улице Пулавского эти дома казались слишком простецкими – по восемь квартирок в каждом, ужас. Но во второй колонии, что ближе к крепости и не такая престижная, они бы смотрелись вполне достойно.

А чуть сбоку от колонии, на пустыре, – ничем не примечательный дом пресловутого Кастрициана Базыки.

Могила уже была готова. Могильщики стояли над ямой с зонтами, чтобы дождь не размыл края.

Совсем рядом, словно передавая привет, стояло надгробие полковницы Корсун, увенчанное куском античной колонны дорического ордера и почему-то кирпично-красного цвета.

Пятеро немцев выстроились вокруг ямы. Целестина осталась рядом с отцом Фабианом и развернула над ним зонт, чтобы ксёндз не замочил открытый молитвенник.

Когда отзвучала обязательная латынь, Целестина подошла к закрытому гробу и набросила сверху ту самую шаль. Прохладный и влажный утренний воздух тут же схватил её плечи.

– Стоит ли, юнгфрау? – осведомился солдат, которого майор назвал Куртом. – В тюрьме очень холодно.

– В тюрьме хорошие вещи всегда отбирают, – сказала Целестина, – поэтому будет лучше, если они послужат родным мертвецам.

Она отошла в сторону. Солдаты переглянулись, поняли, что больше некому, – взялись и потащили гроб в яму.

Целестина отступила на шаг. Потом ещё на шаг.

Догадка оказалась настолько ошеломляющей, что она чуть не задыхалась от возбуждения. И теперь было очень важно, чтобы никто про эту догадку не догадался. Пусть думают, что она убита горем и ей всё равно.

Гроб нырнул в чёрную яму, а потом вдруг дёрнулся вверх, разбрасывая полужидкую землю, и начал медленно подниматься. Шаль отлично справилась. Тяжёлый гроб пытался вырваться, но шаль держала его крепко. Гроб поднимался всё выше и выше и вскоре повис примерно в пяти метрах над землёй. На фоне крестов казалось, что он висит совсем невысоко – но уже не дотянуться.

– И что это такое? – спросил Курт.

– Ведьма – она и есть ведьма! – произнёс Ганс, сплюнул и перекрестился.

Солдаты переглядывались, смотрели на могильщика, потом на ксёндза. Но никто не мог им сказать, что делать.

А гроб по-прежнему висел над землёй. Его могла видеть вся Киевка.

Со свирепым рыком подкатил мотоцикл с коляской. Это был майор Роде и ещё один гауптман с огромными, накокаиненными глазами, похожий на коротко стриженного берлинского поэта.

Майор прошёл по раскисшей дорожке и указал на гроб.

– Видите, что творится? – спросил он гауптмана.

Тот достал круглые очки, надел и пригляделся.

– Перед нами типичный случай самопроизвольной левитации, – констатировал гауптман.

– Я в курсе, что это как-то называется. Как его под землю спустить?

– Этого никто не знает. Случаи самопроизвольной левитации встречаются слишком редко, чтобы предки смогли выработать средство против этой напасти. Чтобы не допустить таких полётов от уже погребённых, практикуется заливание могилы бетоном, как это делают персы и цыгане.

– Ясно, всё ясно, – майор повернулся к мотоциклу, где дожидался приказов одинокий водитель. – Гони на склады, пусть пригонят цемента и две длинные железные цепи. Затолкаем эту ведьму под землю и забетонируем, чтобы точно не вылезла! Всё!

Он подошёл ещё ближе к могиле. Накрытый шалью гроб генеральши Крашевской продолжал покачиваться в небе как ни в чём не бывало.

А тем временем Целестина уже отошла к ограде колонии Варбурга и носком туфли чертила в тугом, влажном песке обочины квадрат знакомых букв: Реш, Тав, Нун, Ламед.

Она шагнула в квадрат, как только майор отдал команду и отвернулся. А когда вытолкнуло вверх, сгруппировалась и перелетела на другую сторону. Она шлёпнулась на четвереньки – но этого никто не услышал, потому что всё заглушил рёв мотоцикла, который как раз тронулся.

Конечно, все смотрели на летающий гроб. Но, пусть и окутанный колючей проволокой, забор колонии просматривался насквозь. Так что Целестина двинулась дальше на четвереньках, почти вжимаясь в землю.

4

…Да, вот что имел в виду раввин Соловейчик. «Напротив мёртвых, там, куда сейчас никто не решится войти» – это здесь. Напротив католического кладбища, в колонии Варбурга, выселенной и завернутой в колючую проволоку.

А нужен ей дом – второй слева. Целестина забралась за первый дом, наконец-то выпрямилась, отряхнулась и вошла внутрь.

Девушка зашла сюда первый раз в жизни – но всё равно поняла, что изнутри дом не изменился никак. Видимо, штурм крепости, окружение гетто и разбирательство со старыми семьями вроде Крашевских отняли всё внимание. Колонию успели выселить, но не успели разграбить, так что всё казалось нетронутым. Только люди исчезли, а воздух был спёртый, какой бывает, если долго не проветривать.

Возле люка, что вёл на чердак, не было приставной лестницы. Пришлось спускаться на первый этаж и искать в подполе. Помучавшись, девушка всё-таки втащила тяжёлую приставную лестницу на верхний этаж, добралась до люка, открыла его и смогла выбраться на чердак.

Деревянные балки были похожи на кости скелета, они сходились над головой так, что ей приходилось пригибаться. Куда ни глянь – ящики, банки, сломанный шкаф, покрытые клочьями пыли детские коляски.

То, что она искала, поджидало в самом дальнем углу чердака. Издалека оно походило на большую груду уже подсохшей строительной глины.

Но что делать дальше?

Раввин сказал, что городу будут даны три знамения. Что это за знамения?

Падение крепости? Может быть. Она узнала, что крепость пала, когда уже вышла из гетто.

Пожар в особняке Крашевских? Может быть. Дело было в самом сердце города, в паре шагов от важнейших учреждений, и столб дыма поутру видели многие. По городу поползут самые невероятные слухи.

Полёт гроба Анны Констанции? Он тоже очень заметен. Но – странно! Это выглядит как настоящее чудо для всех, кроме неё самой.

Да, правильно предупреждал её молодой раввин. Для неё, Целестины, это не чудо, пусть она не знает до конца, как работает шаль.

Вот почему, хоть и явились в городе три знамения, и добралась она в нужное место, ближе некуда, Целестина не могла понять, что делать дальше.

Где-то внизу хлопнула дверь.

Девушка не могла знать, кто это. Зато знала, что это – в её доме. И что это невероятно опасно.

Она схватила лестницу и рывками вытащила её наверх. Доски занозили руки, но ей было плевать. Наконец, когда шаги уже зазвучали на лестнице, она устроилась бесшумно положить лестницу и прикрыть за собой люк.

Вот они поднялись. Теперь они на площадке второго этажа, прямо под ней.

Сквозь щель между люком и полом она могла видеть, что их двое. Один – тот самый боров, которого она видела в гетто. Второго Целестина не знала.

Что они собираются делать?

Целестина стояла на четвереньках, не шевелясь и стараясь даже не дышать. Ей нужно было сделать шаг, а потом ещё что-то.

Но – что?

Что за знамения имелись в виду?

– Надо и чердак проверить, – заметил тот, кто был ей незнаком.

– А как тут проверишь? Надо лестницу тащить из первого дома. Поверь моему чутью, ничего там нет кроме старой жидовской дряни.

– Значит, надо принести лестницу. У нас приказ всё обыскать, ты не забыл?

– Знаешь, неохота.

– Герру майору это скажи.

– Ну ладно, – боров вскинул автомат и вдруг направил его вверх. – Я проверю, как мне нравится.

И дал очередь прямо поперёк деревянного чердачного пола.

Целестина не успела даже увернуться. Пулы прошили её в пяти местах одновременно, впиваясь в плоть и разрывая мясо. Её подбросило почти под потолок – а потом швырнуло, окровавленную и нашпигованную свинцом, прямо к подножью того, к кому она пришла. Она не смогла даже вскрикнуть – только чуть-чуть захрипеть и ощутить, что по щекам и шее потекла кровавая пена.

В воздухе оседали деревянные опилки. Целестина смотрела на них и ощущала, как с каждым ударом сердца из неё вытекает жизнь.

Где-то на краю слуха гроб генеральши Крашевской, лишённый энергии полёта, звонко шлёпнулся прямо в липкую яму. 18. Голем и Гитлер 1

26 августа 1941 года Гитлер и Муссолини прилетели в Брест, чтобы осмотреть повторно захваченный город. По одним сведениям, они летели на двух разных самолётах. По другим, против правил, они летели вдвоём на одном самолёте, причём двигатель протекал, так что масло заляпало иллюминаторы и лобовое стекло.

Насчёт того, что было дальше, между источниками больше согласия. Они приземлились на военном аэродроме в Тересполе. Возле аэродрома уже дожидался внедорожник Mercedes Benz G4, новенький и сверкающий.

Прошли те времена, когда хватало охраны из восьми эсэсовцев на заднем сидении и в машине сопровождения. Теперь охрана состояла из «трёх поясов», из которых два были невидимы для самого фюрера. Они должны были перехватывать потенциальные угрозы на самых дальних отступах – и при этом уберечь хозяина от малейших сомнений в том, что народ его обожает. Внешне охранников было не больше десятка. Но каждый солдат города и гарнизона знал, кто приехал, какая награда его ждёт за поимку злоумышленника – и какая страшная кара обрушится на него и родных, если злоумышленник сделает своё чёрное дело.

Неподалёку от крепости стояли, как бы между прочим, несколько осадных самоходных мортир «Карл», похожих формой на металлические бетономешалки, пускай и на гусеничном ходу.

– Эти орудия отлично себя показали при осаде! – отметил Гитлер. – И вообще, наше превосходство в вооружении и обученности войск поразительно. Именно благодаря такой технике наши войска уже достигли Смоленска. Я советую вам, дуче, оставить Эфиопию и сосредоточить все силы на Восточном фронте. Победа уже, можно сказать, неминуема, но кто соберёт её плоды? Только тот, кто вступил в игру раньше прочих.

Завоеватели въезжали в крепость по только что наведённому деревянному мосту через белые Тереспольские ворота. Захваченная и выпотрошенная крепость смотрела на фюрера выгоревшими провалами на месте окон.

Прямо перед тёмным зёвом ворот Гитлер приказал остановить машину. Спрыгнул на землю и взял один, ничем не примечательный, обломок кирпича. Этот обломок должен был стоять на его столе до самого конца войны как напоминание о первом шаге в последнем крестовом походе против большевизма.

Внутри крепости царил ещё больший разгром. Торчали обломки деревьев, посечённых осколками, кое-где в развалинах ещё находили мёртвые тела. Все здания внутри периметра лежали в руинах.

Генерал-фельдмаршал фон Клюге устроил целую экскурсию, показывая трофейную советскую технику и северное укрепление, с которым было больше всего возни. Обсаженную деревьями дорожку прозвали аллеей смерти, ведь именно на ней первую штурмовую колонну буквально изрешетили из противовоздушных пушек – коварные русские догадались использовать зенитки как совмещённые пулемёты.

И фюрер понял, что настало время для небольшой речи.

Какой-нибудь демократически избранный слизняк стал бы восхищаться героизмом солдат и шутить вместе с фон Клюге. Но от фюрера ждут другого. Фюрер должен постоянно указывать дорогу своей нации, вести её в сторону наивысшего могущества и из своих мистических озарений знать то, что не смогли бы угадать даже самые искушённые дипломаты.

Фюрер – говорит. И нет другого голоса, которого следует слушаться… А значит, он говорит так, что всем ясно – он знает, что говорит, знает, как спасти Германию, и каждое его слово становится законом.

Кто-то из подданных рано или поздно усомнится в том, что объявляют по радио. С этим ничего не поделаешь. Но на каждого усомнившегося должен найтись агитатор, который переубедит пусть и не того, кто усомнился, но хотя бы его окружение.

Ему докладывали: в британских газетах всё ещё пишут, больше по инерции, что век катится в тартарары, а в правительствах и международных отношениях всем заправляют теперь даже не пресловутые «триста семей», а разведка и тайные общества.

Но с альпийской вершины своего могущества фюрер понимал, что это не так. Все правители новой Европы, которые чего-то стоили: и он сам, и Муссолини, и низенький паучок Сталин, и даже этот Черчилль, жирный горе-кавалерист и любитель армянского коньяка, – все начинали как журналисты. А вот осколок старого мира дунайский адмирал Хорти и тупой фельдфебель Антонеску двух слов связать не могут – и поэтому ничего не решают.

И даже о могуществе разведок и тайных обществ простые люди узнавали от всё тех же журналистов.

Сейчас надо было сказать несколько слов о любимой 45-й пехотной австрийской дивизии, которая только что вернулась с Елисейских полей. В боях за крепость их потери были наибольшими.

Гитлер не мог нарадоваться на соотечественников:

– Верные национальным убеждениям австрийские немцы в расовых вопросах опережают германских немцев на целых полстолетия! – сообщала утренняя газета. Жестокая борьба, которую нам, исключённым из имперского союза, приходилось вести на границе, где сталкиваются три великие мировые расы: монгольская, средиземноморская и германская, закалила нас и многому научила в расовом отношении. Мы знаем по нашему повседневному опыту, какое влияние оказывают низшие расы на политику и нравственность. И нам есть чему научить даже вас, историков, которые много изучали, но мало проверяли на себе. Например, я абсолютно уверен: если Чингисхан действительно был так велик, каким его изображает история, то он, несомненно, был арийцем, а не монголом!

Потом он приказал показать здание, где был подписан Брест-Литовский мир. Как оказалось, от Белого Дворца остались только огрызки стен и ямы среди обломков фундамента.

– Здание необходимо восстановить. Франция уже принуждена к капитуляции в Компьенском лесу. И этот новый Компьенский мир стёр позор старого. А капитуляция Советского Союза должна быть подписана здесь, чтобы сделать унижение абсолютным. Что касается окончательного мира, то местом его подписания должен стать Версаль.

Потом показался военный комендант.

– В этом городе вы достигли впечатляющего успеха, – с улыбкой сообщил Гитлер, обращаясь к своим фельдмаршалам, – но это только первый шаг к безоговорочной победе нашей армии. Учитывая важность назревающих событий, особенно зиму, плохое материальное обеспечение армии, необходимо в ближайшее время любой ценой разделаться со столицей – Москвой. Я видел эти перехваченные планы эвакуации ставки Сталина в Самару, ещё куда-то на Урал. Это сущая ерунда! Все нити управления Россией сходятся к Москве, а из Москвы – к Сталину. В этом секрет его невероятной власти. Могучий удар, нанесённый по Москве, вызовет неизбежный обрыв коммуникаций и погрузит те территории, которые ещё будут удерживать большевики, в безудержный хаос. Прошу это учесть в ваших исследованиях.

Больше в крепости делать было нечего, и они поехали дальше.

Фюрер уже не сомневался, что поездка на захваченные территории принесёт немало пользы и даст решающие идеи для победы в войне. Он даже начал напевать знакомое по юности, из вагнеровского «Лоэнгрина»: «Прощай! Прощай, о лебедь мой!»

Дальше поехали по Каштановой, между парком и железной дорогой. В здании вокзала ещё зияли пробоины, но пути уже были плотно забиты эшелонами. Попутно комендант города доложил, что формирование еврейского гетто завершено в рекордные сроки.

– Приятно видеть, что после трёх захватов город по-прежнему жив, – заметил Гитлер своему соседу. – И мы не можем допустить, чтобы он серьёзно пострадал. Мы видим, что человеческая культура и цивилизация на всей Земле напрямую зависят от существования арийцев. Их вымирание или упадок снова опустят над земным шаром завесу варварской эпохи. Нас может ждать не просто упадок, а вырождение. А вырождение – это дегенерация. Человек, затронутый ею, опускается в физическом плане до рыб, членистоногих и даже до корненожек, ещё не дифференцировавшихся в половом отношении. Именно в тенденции к вырождению лежат, к примеру, истоки гомосексуализма.

2

Целестина вдруг обнаружила, что жива. И даже может шевелить руками и ногами. Это было настолько удивительно, что она даже забыла про боль и попыталась подняться. Но набухшее от крови платье прилипло к полу и не отпускало.

Из положения, в которое её отбросила автоматная очередь, она могла видеть голема – его грубую, как булыжник, голову на кое-как слепленном цилиндре, что изображал тело.

Конечно, этой конструкции было далеко до греческих статуй. Но Каббала действует не Формой, а Словом. Если его оживить – глина сама найдёт нужное место, чтобы стать руками или ногами. Здешняя полесская глина, замешанная с алхимической красной землёй, сделалась бронзовой, как кожа бедуина.

Но глаза голема были закрыты. Он оставался мёртвым. Как мертвы по Писанию идолы золотые и серебряные, бронзовые и глиняные, каменные и деревянные, «которые не могут ни видеть, ни слышать, ни ходить». И скоро Целестина сделается такой же мёртвой. А потом подгниёт и будет выглядеть куда хуже.

Раввин Соловейчик успел сделать голема. Но не успел его вынести…

Что у него на лбу? Там были какие-то значки… едва заметные на бордовом лбу. Целестина напрягла зрение и вдруг поняла, что это такое. Не тронутое пулей сердце стало биться быстрее – и по полу потёк свежий ручеёк крови.

Нет, на лбу у голема не просто значки. Это две буквы – Мем и Тав. Они означают – «смерть».

Так вот почему раввин перебинтовал руку! Это он написал эти буквы… собственной кровью.

Конечно же, вот они, двое!

…С этими убийствами и пожарами она не смогла продвинуться дальше пятого урока в том учебнике без названия на обложке, где старинные библейские предания суровых бедуинов, полные крови, песка и божественного ужаса, снова оживали в виде примеров грамматики и словоупотребления. Но Целестина успела усвоить, что слово «буква» в библейском иврите – мужского рода, а не женского, как в русском.

А ещё она узнала, что это же самое слово означает «знак» или «знамение». И, конечно же, в той сцене из Книги Бытия, когда Господь сделал Каину знамение, «чтобы никто, встретившись с ним, не убил его», означает, что Бог пометил Каина особым знаком, вроде тавра, чтобы все встречные видели – он проклят и наказать его по-настоящему может только сам Господь. Как говорят в народе, Бог шельму метит!

Две буквы. Или два знамения. На языке Давида и Соломона – это одно и то же.

А теперь будет и третье. И для этого не нужно подниматься. Достаточно вспомнить буквы, которые показал ей раввин.

Целестина опустила палец в свежую струю крови. Рука дрожала – но нужная буква и не требовала слишком прямых линий.

Девушка потянулась и вывела на глиняном лбу голема первую и последнюю букву – «алеф».

Теперь там было написано кровью не «смерть», а – «эмет». Что означает – «Истина».

Рука стукнулась на пол. А чёрный вихрь смерти уже вертелся у неё в голове, и стены пошли кругом, закручиваясь вокруг, утаскивая в смертельную бездну.

Но Целестина Крашевская успела увидеть, как налились кровавым огнём ожившие буквы и вспыхнули огненные глаза на глиняной голове голема. 3

Гимназия имени Траугутта – это готовая крепость. Это двухэтажный квадрат, а внутри – такой же квадратный внутренний дворик, где зеленеет садик. Так что завоеватели Европы обедали там – по случаю летних каникул гимназия всё равно опустела, и эту готовую крепость было очень легко охранять.

Стол был накрыт в немецком вкусе. В реквизированных в гетто фарфоровых супницах, на росписях которых можно было опознать сцены из Ветхого Завета, – овощные супы и нежнейшее картофельное пюре. На огромных тарелках – фрукты и нарезанный деревенский хлеб. Груды пирожных и редкие бутылки шампанского.

Ничего мясного – ведь именно обезьяны указали слабому желудком фюреру правильный путь к питанию.

А специально для дуче нарубили капустного салата с крупным чесноком, а потом сбрызнули местным подсолнечным маслом и добавили ложечку уксуса.

И никакой бессмысленной французской кухни!

За едой фюрер рассуждал главным образом о старинной скандинавской мифологии.

– В годы моей юности я, среди прочего, собирался написать оперу. К сожалению, я был вынужден оставить эту затею. Очень сложно написать оперу о гибели богов лучше, чем это сделал великий Вагнер, и очень сложно написать о Великой Войне лучше, чем это сделал наш знаменитый Эрнст Юнгер. К тому же, всё моё время посвящено заботе о Германии. Тратить сейчас моё время на оперы – значит отнимать меня у простых немцев. Однако я уверен, что успехи нашей армии дадут немыслимый толчок оперному музыкальному искусству, очищенному от малеровского еврейства… К тому же, в немецкой легенде о гибели мира есть один персонаж, который смутил даже меня. Я говорю о Сурте. Помните, в «Прорицании Вёльвы» (на этом месте помятое лицо фюрера вновь загорелось молодым огнём):

4

Голем жил и двигался – значит, раввин не ошибся с заклинанием оживления.

Но, видимо, что-то напутал при сборке, потому что ног у Голема так и не получилось. Его тело венчала голова, из-под головы росли руки – но туловище так и осталось неровно слепленным усечённым конусом, который просто полз через Широкую улицу, словно огромная шахматная фигура.

А ещё – он постоянно рос. Втягивая из земли всё вперемешку: песок, перегной, обломки мостовой.

Когда голем поравнялся с заколоченной ешивой, он был уже ростом с неё. А его руки легко расшвыривали и мотоциклы, и грузовики.

Рот так и остался закрытым и слипшимся, глаза горели бесстрастно, как прожектор локомотива. Но он явно знал, куда двигаться. И двигался в самую слабую точку Вермахта – к бывшей гимназии имени Траугутта.

Участники банкета выбрались в вымощенный трилинкой проём между так и лежавшим в руинах ликёроводочным и гимназией.

– Где же транспорт? – спросил Муссолини. – Нам же не придётся спасаться пешком?

С транспортом была беда. Улица Мицкевича всё так же забита грузовиками и подводами, а на Каштановой пусто. Только чуть дальше, на рельсах, громоздились вагоны, теперь бесполезные.

Двое эсэсовцев втащили в переулок мотоцикл. Муссолини тут же полез в коляску. Но Гитлер только сдержанно кивнул и зашагал в сторону улицы Мицкевича, навстречу голему.

– Мой фюрер, куда вы?

Гитлер шагнул наружу.

Голем был уже виден. Глиняная тварь двигалась за русской гимназией, огибая православную церковь с нелепыми жёлтыми луковицами. Руки его рвали и крушили. Причём в уничтожении был свой изощрённый замысел. Он ломал только армейские подводы.

Гитлер видел дальше и чувствовал острее – именно это чутьё и поставило ветерана-ефрейтора выше боевых генералов и опытных политиков. Там, за его спиной, в переулке, видели только опасность. А он понимал, что наступил тот самый момент, который решает исход войны.

Казалось, никто из людей не может остановить эту ожившую башню из суровой, глинистой почвы. Любой демократически избранный президент от такого сбежит. Даже большая часть королей решили, что их долг перед отчизной – сделать так, чтобы у отчизны остался живой король.

Но именно этим вождь и отличается от обычного правителя. Вождь не бежит от опасности. Вождь указывает новый путь, новый, подчас невероятный способ победы над силой, которая любому покажется непреодолимой. Именно поэтому вождь достоин править – и именно поэтому результаты его правления всегда настолько невероятны.

…Вот оно!

Послышался гул. Низкий и пугающе знакомый – так что даже те из жителей, кто высыпал посмотреть на голема, брызнули врассыпную, скрываясь в подвалах и погребах.

Это был снаряд одной из тех самых тяжёлых мортир. Мортиру вытащили на Пулавского, как раз к обгоревшему дому Крашевских, а наводчик отдавал команды с купола Госбанка.

Снаряд пролетел над клёнами – и врезался в правое плечо голема. Голем содрогнулся, его правая рука полетела в сторону, оторванная чудовищным ударом, и с лютым хрустом рухнула поперёк улицы Третьего мая.

А из культи хлынул загоревшийся бензин. Как он попал внутрь голема – знают одни только ангелы. Даже его пражский собрат работал на Духе Божьем, а не на нефти или дровах. Возможно, он заглотил это из подвод, которые громил на Широкой и возле рынка. А может быть, втянул в себя вместе с землёй чей-то подземный запасец, которым ушлый хозяин втридорога снабжал оккупационную армию. Мало ли какие секреты хранила подозрительно невинная, поросшая зелёной травкой пустошь возле дома Кастрициана Базыки…

Но в одном нет сомнения – из голема хлестал бензин и этот бензин загорелся.

На другой стороне улицы Мицкевича занялись крыши деревянных домов. Они обваливались с громким треском, расцветая фейерверками золотых искр.

А голем продолжал двигаться на гимназию, всё так же неумолимо.

Но спасение всё равно было. Куда более надёжное, чем мотоцикл. Даже сейчас, когда голем свернул уже на Мицкевича и был размером с четырёхэтажный дом, спасение всё равно было.

– Спасение есть, – произнёс фюрер и указал рукой на юг. На первый взгляд, с той стороны была всего лишь почти не тронутая войной двухэтажная застройка. Офицеры щурились, недоумевая, что имеет в виду вождь.

А между тем именно там, скрытые за домами, громоздились целые кварталы гетто, окружённые колючей проволокой. Именно там можно было найти спасение.

– Евреи! – провозгласил фюрер. – Вот кто за этим стоит! И они же могут это остановить! Голема придумали евреи, чтобы никто не смог изгнать из Праги, никто не мог помешать планам чудовищного Кагала Пражского Кладбища! А значит, только евреи знают, как его уничтожить! Вот она – главная тайна! Вот зачем я приехал в этот город! Нужен еврей! Это и есть завет существования тысячелетнего Рейха! Хотя бы один еврей! Найдите еврея – и Рейх будет спасён! Найдите еврея – и мы положим конец еврейскому засилью, еврейской лжекультуре, еврейскому яду, отравляющему силы арийских народов! Найдите еврея, который знает, – и мы будем спасены!

(…Возможно, вы читали в учебниках, что за убийством Гитлера стоял целый заговор, но главную работу сделала польская гимназистка Целестина Крашевская из Бреста-над-Бугом. В белорусских учебниках её национальность обычно опускают и называют просто национальной героиней, в надежде, что одуревшие к десятому классу школьники не будут задавать неуместных вопросов. Мало ли какими диковинными именами пользовались наши предки… Но теперь вы знаете – всё, что случилось в тот день на улицах Бреста-над-Бугом, было немного сложнее.)

– Позовите еврея! – кричал фюрер германской нации. Но его некому было услышать.

Но рассчёт мортиры даже и не знал, что фюрер там. И, разумеется, не услышал приказа. Артиллеристы и наводчики знали одно: промахиваться нельзя. Даже ранить нельзя. Голема надо сокрушить сейчас – или конец.

Второй снаряд врывался из мортиры, вспорол листву и врезался голему в голову, под радостные вопли с купола Госбанка.

Глиняная голова раскололась, извергая целый поток жидкого огня. Огонь хлынул прямо в остатки ликёроводочного – а уже оттуда сплошной стеной обрушился на тех, кто всё ещё стоял в переулке.

И всё исчезло в огненном море.

5

Иной дотошный читатель спросит: может ли это быть? Ведь он наверняка слышал совсем другие истории про Гитлера и его современников.

Совсем дотошные отметят, что и между отдельными главами этого повествования есть большие промежутки, а если вчитаться – можно обнаружить и нестыковки. Отдельные главы противоречат друг другу не меньше, чем история целиком – нашему представлению об истории того города в тот исторический год.

И неужели у Целестины за почти два года под советской властью было почти столько же приключений, что и за месяц под властью нацистов?

Отвечу – я и не претендовал на создание точной хроники. Следуя примеру «Города Грехов», я собирал и обрабатывал городские легенды и странные совпадения. Так что в противоречиях и провалах нет ничего удивительного. Это не сами события, а причудливые тени, что остались от них в народной памяти.

Ведь вас не смущает аналогичная гибель в финалах «Бесславных ублюдков» или Wolf 3D.

Город Брест существует до сих пор. Брестом-над-Бугом его давно не называют, но многие из описанных улиц сохранились, пусть и под другими именами. Есть на этих улицах даже здания тех времён, хотя их становится всё меньше. А некоторые ещё и перемещаются. Например, особняк, где жили Целестина и старая генеральша, уцелел – но теперь стоит на пересечении Ленина и Проспекта Машерова. Там расположен Музей Спасённых Ценностей, так что комнаты буквально набиты антиквариатом, и даже спиральная лестница сохранилась.

А если кто не верит – пусть приедет в Брест и убедится сам! Приложение A. Старые названия брестских улиц

Центр Бреста со времён войны сильно перестроен, там сохранились лишь случайные здания. Почти все упомянутые улицы сохранились, но переименованы.

Ниже приводится небольшая табличка соответствий между названиями улиц тогдашними и теперешними (на 2020 год) – для тех читателей, кто пожелает узнать, как эти же места выглядят сегодня, или может даже их посетить.

Во время описанных событий улицы, разумеется, тоже переименовывали – какие-то успели получить новые названия ещё «за польским часем» (так, улица Люблинской Унии в 1939-м вдруг стала улицей 17 сентября), потом новые имена давали советская власть и, наконец, нацисты.

Но жители, разумеется, продолжали помнить знакомые улицы под привычными названиями и вспоминали новые, только когда приходилось заполнять официальные бумаги. Даже на послевоенные карты вроде известного плана Брестского гетто нередко попадали названия из начала 1930-х (так, улица Перацкого там подписана по-старому – Кривая).