Федеральная целевая программа «Культура России» (подпрограмма «Поддержка полиграфии и книгоиздания России»)

Научный редактор доктор биологических наук И. И. Полетаева

Возможно, правы те, кто считает, что эта книга в предисловии не нуждается. Однако удовольствие представить читателю ее автора слишком велико, чтобы отказаться от такой возможности.

Все, за что Валентин Сергеевич брался в жизни, он осваивал досконально и глубоко. Пример тому – работа на заводе после школы перед призывом в армию: за небольшой срок он освоил с получением квалификации 4 или 5 рабочих специальностей. С детства пропадал в лесу и в речных поймах (в годы войны в Узбекистане, а потом в Ростовской области) и самостоятельно познакомился с жизнью лесных обитателей. По его рассказам, только став взрослым, он понял, чего стоили родителям его необъявленные походы «в природу» – ведь этот мальчик исчезал из дома на 2–3 недели, а то и больше. Ясно, что жизнь в дикой природе он осваивал тоже очень фундаментально. Уже тогда у Валентина Сергеевича появилась мечта – работать в лесу с дикими зверями. После службы в армии, где он добавил к своему списку еще несколько профессий, с молодой женой и «одним чемоданом на двоих» уехал на жительство и работу в Красноярский край, в село Ярцево. Он стал работать штатным охотником в «коопзверопромхозе». Эту профессию он также успешно освоил. Эти неполные 4 года, проведенные в Сибири, были целой эпохой в жизни и Валентина Сергеевича, и его жены Светланы Ивановны. Появились дети – сын Сергей и дочь Наталия, а жизнь была до краев наполнена всевозможными неординарными событиями. Однако работа промыслового охотника не принесла Пажетнову того удовлетворения, которого он наивно ждал с детства. Он решил учиться и, уехав с семьей на родину, в г. Каменск, поступил в знаменитый ВСХиЗО, заочный институт, где готовили биологов-охотоведов и ветеринаров. Так он получил еще две специальности. И вот теперь он смог работать в лесу, с дикими зверями как зоолог. Его пригласили на работу в среднюю Россию, в Центрально-Лесной заповедник, который занимает огромную территорию в Нелидовском районе Тверской (тогда – Калининской) области. Редкое население, болота и леса, большое число диких медведей…

Г ода через два после этого он познакомился с Леонидом Викторовичем Крушинским, профессором МГУ, заведующим лабораторией физиологии и генетики поведения на биофаке. Мы, сотрудники Крушинского, хорошо помним появление Валентина Сергеевича в лаборатории. Это был стеснительный и деликатный человек, который с глубочайшим интересом отнесся к нашей работе. Наша дружба с ним началась именно тогда. По совету Леонида Викторовича Пажетнов приступил не просто к изучению медведей в дикой природе – необходимость этой работы сомнений не вызывала, и как ее проводить тоже было достаточно ясно. Такая работа – это трудный «хлеб» зоолога-поле-вика, по крохам – по следам и нечастым встречам со зверями – воссоздающего его образ жизни и особенности поведения в природе. Блестящая отечественная школа зоологов, к которой принадлежали его коллеги и учителя старшего поколения (С. М. Успенский, В. Е. Флинт, Д. И. Бибиков и др.), была основой, позволившей Пажетнову провести такую работу. Он ее планомерно вел и написал сначала кандидатскую, а потом и докторскую диссертации. Сейчас В. С. Пажетнов – один из наиболее авторитетных в мире специалистов по биологии, экологии и поведению бурого медведя. Однако Л. В. Крушинский предложил ему сделать принципиально иной шаг в исследовании поведения этого вида – проследить, как формируется поведение бурого медведя. Для этого надо было взять медведя-детеныша и, живя с ним бок о бок, наблюдать, как он постепенно становится взрослым, выяснить, чему ему надо учиться у других, что он понимает в силу врожденного интеллекта, а для чего требуется собственный горький опыт. Так родилась идея работы, которая стала главным делом жизни и самого Валентина Сергеевича, и Светланы Ивановны, и их сына Сергея Валентиновича. О первых медвежатах, за которыми довелось наблюдать Пажетнову, и рассказывает эта книга.

Медвежата попадают к людям чаще всего после гибели их матери. Охота на берлоге – это увлечение, которому со страстью отдаются не только многие охотники-спортсмены, но также и многочисленные браконьеры. Если охотнику довелось убить именно медведицу, ему следует «пристроить» медвежат. Каждый год во всех «медвежьих углах» нашей необъятной Родины встают такие проблемы. Девать таких детенышей, как правило, некуда. Пожив с людьми до середины лета или до осени, медведь вырастает, становится опасным и рано или поздно погибает от выстрела охотника или милиционера. Единицы попадают в цирк или в зоопарк. Многолетний опыт выращивания медвежат позволил Пажетновым разработать рекомендации, следуя которым, можно вырастить молодого медведя, который не только сможет самостоятельно прокормиться и не пропасть в лесу, но который не полезет в деревенский огород или на проезжую дорогу в погоне за вкусной приманкой. Медведи, которых выпускают в лес Пажетновы, это осторожные, вполне дикие звери. Существуют, конечно, и множество трудностей в этой работе. Она и физически изматывающая, и ответственная. Это, например, выкармливание иногда более дюжины зверей из соски (через 3–4 часа), многокилометровые экскурсии по лесу, наблюдения за животными в палатке в проливной дождь и в сильный мороз. Но все это позволило накопить ценный опыт. Пажетновы научились выращивать медвежат таким образом, что они остаются дикими и боятся людей. Совершенно очевидно, что этот опыт уникален. Работу В. С. Пажетнова узнали и оценили практически все специалисты в мире, которых заботит охрана животного мира, и, в частности, сохранение на Земле крупных хищников. Его методику пытаются использовать в Индии, в Корее, в Южной Америке….

Книга иллюстрирована фотографиями и авторскими рисунками, которые тоже несут отпечаток неординарности натуры этого ученого. Читайте книгу!

Доктор биологических наук

И. И. Полетаева

июль 2004 года

Заканчивая учебу во Всесоюзном сельскохозяйственном институте заочного образования, я уже имел солидный стаж работы и неплохо владел дюжиной специальностей – во многих местах пришлось работать, и везде были нужны рабочие руки. Но с детства крепко сидела во мне страсть к необъятным лесным просторам и их обитателям. Не сразу я понял, что нужно учиться для того, чтобы уметь понимать сложную жизнь леса, и лишь работа охотником-профессионалом показала насущную необходимость специальной подготовки.

Теперь я обрел профессию биолога-охотоведа, которая шесть лет назад казалась недостижимым благом. На семейном совете было решено переехать жить в заповедник, и выбор пал на Центрально-лесной. Вначале пришлось выполнять различные работы по охране заповедной территории. Счастливая случайность свела меня в это время с крупным ученым и замечательным знатоком поведения животных профессором МГУ Леонидом Викторовичем Крушинским. Знакомство с сотрудниками лаборатории, которой он руководил, с их работой, участие в семинарах, а главное – беседы с профессором о диких животных, особенностях их поведения явились той первой серьезной школой, которая и определила мою дальнейшую жизнь.

Вскоре я стал научным сотрудником. Объектом исследования был выбран бурый медведь. Выбор не оказался случайным. Заняться изучением экологии и поведения бурого медведя настоятельно посоветовал Л. В. Крушинский. Профессор определил также основное направление исследования: изучить формирование поведения бурого медведя, наблюдая за развитием медвежат-сирот в естественной среде – в лесу. Бурый медведь – самый крупный наземный хищник. Зверь ведет скрытный, одиночный образ жизни, поэтому наблюдать за ним трудно. Опыт выслеживания медведей и охоты на них у меня уже был, но теперь хищник представлялся не как охотничий трофей, а как зоологический объект, который надо было изучать.

Редко удается встретиться с медведем, так как он с большого расстояния слышит приближение человека и заблаговременно уходит. Можно видеть совсем свежий след, в который тонкой струйкой затекает вода, – зверь только что был! Можно слышать треск сучьев, а иногда и голос самого хозяина леса, но каждая встреча с медведем «в лицо» – событие. Разве что увлечется косолапый раскапыванием муравейника или душистой лесной малиной и подпустит человека близко. Чаще такую промашку может сделать небольшой, еще молодой и неопытный зверь. А уж завидев человека, испугавшийся медведь бежит в лес напролом, не разбирая дороги, – только треск стоит! Бывает, что ошибается и старый крупный зверь, но этот знает себе цену и уходит с достоинством, медленно поворачиваясь и мягко, чуть слышно переступая лапами. Лишь добравшись до густых зарослей, он пускается наутек. Случается и так, что уходящий от человека медведь как бы растает, растворится в лесу – был и нет его!

Отдельные встречи с медведем интересны, и из них можно кое-что узнать о его жизни. Но для этого нужны очень длительные наблюдения. Картину жизни медведя можно также представить, наблюдая за следами его жизнедеятельности: отпечатками лап, разрушенными пнями, раскопанными муравейниками, поломанными кустами и деревьями, задранными им животными, поедями растительности, устройством берлог и т. п. Однако некоторые особенности поведения зверя могут быть познаны лишь в условиях тесного контакта с ним. Вот для этих целей и было решено отловить маленьких медвежат и в условиях, приближенных к естественным, проследить за их развитием. Под руководством Леонида Викторовича была разработана предварительная программа действий, и я принялся за ее выполнение. Это было трудное, но очень интересное дело.

Январь. Сразу за поселком стеной поднимается дремучий лес. Высокие елки, прикрытые седыми шапками снега, выстроились в строгий, непроницаемый ряд. Чуть в стороне толстая, в три обхвата, осина раскинула в вышине узловатые серо-зеленые ветки. Белокорая береза тянется вверх прозрачной вершиной, а между деревьями-великанами разбежались небольшие, в руку толщиной, рябинки, липы, клены, молодые курчавые елочки. В отдельных местах громоздятся стволы когда-то сваленных ветром деревьев. На молодых деревцах, поднявшихся на старых вырубках, намерзли тяжелые комья снега. Тонкие стволы не выдержали тяжести, согнулись к самой земле. Ветки деревьев переплелись между собой, образовав непроницаемую чащобу. Где-то здесь, в лесных завалах с темными загадочными провалами между стволов или в непролазных молодняках, и выбирает себе «зимнюю квартиру» бурый медведь.

Осенью, в конце ноября, еще до того, как выпадет снег, следы медведей исчезают – звери ложатся в берлоги. Лишь изредка на снегу можно увидеть характерные размашистые их наброды. То ли задержался незадачливый мишка у лоскута нескошенного овсяного поля или у туши убитого лося, то ли спугнул его кто-то у места зимней лежки – и бредет косолапый по лесу, ищет себе новое место для берлоги, оставляя за собой предательский след. Но и захваченный снегом медведь старается делать переходы во время снегопада или накануне пурги. Как и все дикие звери, он хорошо чувствует погоду и ошибается очень редко, так что выйти на его берлогу не просто – снег надежно заметает следы. Охотники всегда пользуются редкой возможностью – обложить по снегу место лежки медведя, а зимой в таком окладе ищут берлогу с собакой. Пользовался этим способом и я с той лишь разницей, что пытался «обложить» медведя еще до выпадения снега, разбираясь в оставляемых зверем следах на размытой осенними дождями податливой земле.

Часто одни и те же медведи, если их не беспокоят, из года в год устраивают берлоги в определенных местах. Мне не приходилось наблюдать, чтобы зверь ложился в старую берлогу, хотя в других местах это бывает. Но нередко новая берлога располагалась почти рядом с прошлогодней, и это помогало в ее розысках.

Берлоги, покинутые медведями весной, мы отыскивали по следам после того, как медведи уходили. Рано утром, когда ночной мороз промораживал подтаявший днем снег и можно было легко ходить на лыжах, мы тропили медведей «в пяту». Шли на лыжах в сторону, обратную от ушедшего медведя, до тех пор, пока не выходили к берлоге. Делалось это с целью изучения устройства берлог, а также для выяснения поведения медведя около берлоги. Занятие это было трудное, так как в отдельные дни приходилось надолго задерживаться в лесу, наступало дневное тепло, снег быстро подтаивал, и хождение на лыжах становилось настоящим испытанием человеческих возможностей. Лыжи проваливались в растаявший, превратившийся в кашу снег, и каждый шаг требовал большого напряжения, а дорога к дому составляла не один километр.

Обычно медведи вылезают из берлог в середине марта, а уходят в конце этого месяца или даже в начале апреля и оставляют около берлоги много следов, которые помогают разобраться в поведении зверей. Со временем мы знали места зимовок многих медведей, что значительно облегчало разыскивание берлог.

Пользуясь тем, что медведи приходили в такие места задолго до выпадения снега, я еще с осени старался определить занятость некоторых участков, осторожно пробираясь по звериным тропам и изучая медвежьи следы. Несколько дней кропотливой работы с бесконечными обходами подозрительных мест, осмотром троп, дорог, намытых дождями песчаных кос по овражкам и ручьям позволяли предположить место возможной зимовки медведя. Если такой работе сопутствовала удача и в один из очередных обходов зверь не обнаруживал за собой слежки, то зимой, внимательно проверяя с собакой несколько осенних окладов, мы находили берлогу. Лайка – верный помощник человека в лесу. Но если в охоте на медведя особо ценятся лайки-медвежатницы, делающие крепкие хватки по зверю и останавливающие его, то для отыскания берлоги нужна иная, более мягкая, но «вязкая» и настойчивая собака – берложница. Обнаружив берлогу, такая собака не нападает на зверя, а ровно и ритмично лает и хорошо отзывается на команду. Под такой собакой медведь лежит крепко и, если осторожно отозвать лайку, не сходит с берлоги.

Был у нас западносибирский кобель по кличке Умка, с густой шерстью палевого цвета и черными, удивительно выразительными глазами. Пес этот оказался на редкость послушным в лесу, что вовсе не характерно для лаек, и был типичным берложником. Я ни разу не видел, чтобы он вскинул на медведя шерсть или сделал хватку. Зла на зверя у него не было. Обнаружив медведя, он начинал звонко лаять, но ближе пяти-шести метров к берлоге не подходил. Стоило подать команду – и пес послушно шел на поводок. Много берлог нашла эта собака, оказывая нам неоценимую помощь в работе.

Берлоги в здешних местах верховые. Они бывают устроены либо в зарослях молодых елочек, либо под комлем сваленного ветром дерева. В начале зимы такая берлога во многих местах остается открытой. Если удается подойти к берлоге близко, то можно увидеть, как из какой-нибудь щели торчит клок медвежьей шерсти. Пока не завалит берлогу снегом, лежит медведь в ней слабо и при малейшей опасности сразу убегает. В глубокую зиму, да еще и в мороз, лежит медведь в надежно укрытой снегом берлоге плотно и наружу лезет неохотно. Сильно потревоженный собакой мишка иногда выскакивает из берлоги и делает бросок в сторону незваного гостя, но потом опять залезает обратно. Но если увидит вблизи человека, уходит прочь за многие километры. Нас, конечно, не устраивало, чтобы медведи уходили, поэтому у обнаруженной берлоги соблюдался целый ритуал особых предосторожностей. К берлоге я подходил с северной стороны, так как чело – вход в берлогу – чаще располагается с юга. Не приближался к берлоге на расстояние ближе 30 метров и при подходе пользовался различными укрытиями. При этом учитывались также сила и направление ветра и еще многие другие мелочи, которые могли бы повредить делу. В первый год работы мне удалось отыскать пять берлог. Однако две из них сразу опустели, потому что медведи меня увидели и, конечно, удрали, зато в трех остальных они остались лежать. Весной я имел возможность осмотреть их следы и «квартиры», а одного медведя даже видел лежащим у самой берлоги.

Искать берлоги я начинал глубокой зимой, когда зверь облежится, и выбирал для этого морозные дни – в мороз зверь менее чуток. По заранее намеченному плану мы с собакой много раз пересекали один и тот же участок в надежде отыскать берлогу. Отработав в одном окладе, принимались за другой. Пробираться по завалам трудно. Иногда и камасные, подбитые лосиной шкурой лыжи не спасают – скользят по надувам вбок, и тогда, проваливаясь в очередной раз в пустоту между нагромождением стволов, вздрагиваешь от изрядной порции колючего снега, попадающего за воротник. Через заваленные сугробами молодняки, кажется, вообще нельзя пролезть, но коль лежит через них маршрут и где-то теплится надежда на удачу, лезешь в это хитросплетение ветвей, а выбравшись с другой стороны и оглянувшись на пройденный путь, только удивляешься человеческим возможностям.

Уже неделю держался немалый для этих мест мороз 20–25 градусов. Я шел старой лыжней в далекий квартал охранной зоны заповедника. Глубокий снег не позволял собаке рыскать по сторонам, и она плелась сзади, часто проваливаясь в снег по самое брюхо то одной, то другой лапой. Выбравшись из снега, пес широко расставлял лапы, стараясь удержаться наверху. Далеко высунув красный язык, Умка шумно и часто дышал, хватал широко открытой пастью морозный воздух. Умный пес видел, что я двигаюсь по снегу без особого напряжения, и по простоте своей думал, что впереди меня дорога должна быть полегче. Несколько раз он порывался выйти вперед и наступал мне на задние концы лыж. Лыжи тормозили, я спотыкался, оборачивался и с укором смотрел на разгорячившуюся собаку. Умка конфузился, виновато вилял хвостом, моргал глазами, всем своим видом показывая, что сделал это нечаянно.

В воздухе повисли мириады мельчайших снежинок, которые, поймав на себя лучик неяркого зимнего солнца, вспыхивали короткими искорками. Снег под лыжами скрипел, как старый пересохший хомут у плохо запряженной лошади, заглушая все звуки. Я остановился. Еще какое-то мгновение лес возвращал шум от лыж, а потом поразил стылой тишиной. Только где-то далеко-далеко взвизгивали полозья да изредка доносился крик возчика – по дальней дороге ехали на розвальнях. Не было слышно привычного писка суетливых синиц. Лишь в редком сосняке небольшого болотца, спрятавшегося в еловой гряде, деловито долбил шишку дятел. Но вскоре и он замолчал. Все попрятались от мороза. Однако в нашей работе мороз – это хороший помощник. И мы тронулись дальше.

Добрались к намеченному для осмотра участку и принялись за работу, строго выдерживая направление по компасу, чтобы не сбиться с маршрута. Работа была нелегкой. Вскоре я разогрелся так, что часть одежды пришлось снять и уложить в рюкзак. Умка заметно устал и уныло брел за мною следом больше из солидарности, нежели по своей охоте. Я осмотрелся, подбирая удобное место для костра и отдыха, – после таких трудов кружка горячего чая просто необходима. Но вдруг пес заводил поднятой вверх головой, сунулся вправо, влево – он зачуял запах зверя. Потом побежал к накрест упавшим стволам трех небольших деревьев, метрах в тридцати от того места, где мы стояли, понюхал под самый завал и залаял звонко, весело. Берлога! Я был весь на виду, потому быстро пошел вперед и, спрятавшись за толстую осину, негромко окликнул собаку. Умка лишь оглянулся на меня и продолжал лаять. Долгая толчея по снегу изрядно надоела псу, и он был рад случаю разрядиться. Пришлось резко подать команду: «Нельзя!» Умка как-то сжался, обмяк, и следующая команда – «Ко мне!» – заставила его подойти. Я быстро накинул поводок ему на шею, а собака уже вновь настраивалась на берлогу: уши встали торчком над лобастой головой, глаза горели азартом, пес напружинился, подался вперед, а хвост его, особенно крутой баранкой заложенный за спину, нетерпеливо подрагивал. Погладив собаку, я потихоньку отошел, достал нож и «потянул» затески к знакомому квартальному столбу – по ним в любое время можно безошибочно выйти на берлогу. Домой мы добрались уже ночью, когда на застывшем небе рассыпались гроздья ярких, мерцающих звезд.

Вьюгами отпел февраль. Вторая половина марта – веселое время. Искристый снег щедро заливает солнце. Отряхнувшиеся елки и сосны распушили на солнышке свои мохнатые лапы, светятся бархатной зеленью. Березняк подернулся фиолетовой дымкой, а на полянке у ручья на самом солнцепеке зацвела верба. Цветки-шарики, покрытые нежным серебристым пушком, высвечивали изнутри теплым золотистым светом.

Мягкий мартовский снег комьями налипает на лыжи – никакая мазь не помогает, поэтому весной я хожу на камасных. Легкий ночной мороз к утру создает тонкую корочку наста, которая с хрустом проваливается под лыжами, звенит битым стеклом. К одиннадцати часам наст оттаивает, и можно двигаться, не создавая особого шума. Подтаявший снег шипит под лыжами, сыплется крупной солью, тает на ремнях, обуви, насквозь пропитывая их влагой. И хоть наверняка знаешь, что будут еще и морозы, и холодный северный ветер со снегом, липкая сырость первого дождя, пробирающаяся во все закоулки одежды, – в это никак не верится под ясными лучами мартовского солнышка и теплого воздуха, гуляющего меж шершавых стволов деревьев. В такую пору весь лес как бы выносит приговор зиме, встречает наступающую весну.

Еще зимой в тридцати метрах от берлоги, у толстого ствола старой осины я устроил скрадок, воткнув в снег несколько густых еловых веток, которые притащил от просеки. Теперь каждый день, как только оттаивал наст, я сюда приходил. Рядом со своим укрытием снимал лыжи и на них клал потрепанную одностволку двенадцатого калибра, которую в заповеднике за громкий выстрел и сильный бой окрестили «сорокапяткой». Рядом с осиной на всякий случай торчком ставил в снег охотничий топор с узким лезвием и длинной ручкой. Усаживался в скрадке поудобней и в бинокль наблюдал за берлогой.

За долгие часы наблюдений я изучил все ближайшие деревья, причудливые узоры на их коре, наросты, необыкновенно изогнутые сучки, напоминающие каких-то сказочных чудовищ, и каждый раз, усаживаясь на дежурство, беззвучно, про себя, здоровался с ними, как со старыми знакомыми. Снег около деревьев, росших на открытых солнцу местах, протаял кольцами до самой земли, и оттуда вызывающе топорщились зеленые листики брусники. Соринки, веточки, откуда-то затащенные ветром листики, нагреваясь от солнышка, тонули в снежных колодцах. Иногда набегал свежий ветерок, волнами перекатывал потеплевший воздух, весело шумел в елках, сорил на снег отмершей, почерневшей хвоей и убегал, путаясь в сучках и ветках деревьев. К четырем часам дня солнце клонилось к закату. Из посиневших кустов выползал мороз и принимался сковывать осевший за день снег – готовил к утру новый наст. Я спешил покинуть свое укрытие, чтобы не скрипеть лыжами по подмерзающей лыжне и не беспокоить медведей.

Уже на второй день наблюдений стало ясно, что в берлоге лежит медведица с малышами. Несколько раз оттуда слышалась какая-то возня, а однажды удалось ясно различить урчание, которое издают медвежата при сосании. Это был своеобразный звук, который ни с чем не спутаешь. Однако, сколько я ни всматривался в завораживающее чело берлоги, кроме гнилушек, втоптанных в грязный снег у самого входа, и нескольких крючковатых корней с обгрызенными концами, ничего не рассмотрел. Иногда мне казалось, что в глубине черной дыры кто-то шевелится, но кто именно, я не мог разобрать. Несколько раз, в самый полдень, медведица выползала из берлоги, изгибаясь при этом всем телом. Казалось удивительным, как такой большой зверь мог пролезть через маленькую дырку-чело. Выбравшись из берлоги, медведица энергично встряхивалась, прогибая спину, потягивалась. А потом, опустив голову к самой земле, начинала прислушиваться. При этом она медленно поворачивала косматую голову из стороны в сторону, насторожив круглые, широко поставленные уши. Не обнаружив ничего подозрительного, продвигалась к стволу сухой елки, стоявшей тут же, в двух метрах от чела берлоги, и усаживалась в протаявшую снежную ямку напротив солнца. В бинокль хорошо было видно, как она довольно щурилась, подслеповато моргала маленькими глазками и, задирая вверх морду, смешно ворочала черным, как печеная картошка, носом – нюхала приносимые ветром лесные запахи. Через 8—12 минут она поднималась, делала несколько неторопливых шагов к берлоге, разворачивалась и, чуть изогнувшись, беззвучно исчезала в ней, проскальзывая в чело задом наперед.

Прошло одиннадцать дней. Четыре последних дня я не ходил к берлоге, так как подул северный ветер. Скрадок располагался с северной стороны от берлоги, и я боялся, что мой запах, больше чем само присутствие, может повредить наблюдениям. Но, судя по приметам, погода испортилась явно надолго, и я решился побывать на своем наблюдательном пункте.

Холодный, сырой ветер дул рывками, гнал по небу низкие, рваные облака, из которых сыпались то крупа, то мелкие капли дождя вперемешку со снегом. Поглубже нахлобучив капюшон, поплотней запахнув полы куртки, я уселся в скрадке, с тоской поглядывая на серое небо. Вездесущие капли, бросаемые ветром со всех сторон, попадали на линзы бинокля, и их то и дело приходилось протирать. Работать с биноклем стало невозможно, и я убрал его в футляр. Из берлоги дважды были слышны звуки, похожие на стон, негромкая возня. Обычно за время своего дежурства мне один-два раза удавалось услышать «ворчание» медвежат. Во время кормления они издают характерное довольно громкое урчание, похожее на своеобразное мурлыканье. Но то, что я услышал, не было похоже на звуки, издаваемые медвежатами. Позже я догадался, что это было приглушенное берлогой беспокойное «ухание» медведицы.

К середине дня ветер усилился, лес натужно загудел, и в этом хаосе скрипов, и свистов уже ничего нельзя было разобрать. Не знаю, по каким признакам, но мне показалось, что у берлоги произошли изменения. Стало как-то тревожно. Гудел под порывами ветра лес, сыпавшаяся со всех сторон водяная пыль забиралась холодной сыростью во все щелки одежды, время тянулось тоскливыми минутами. Но я твердо решил отсидеть положенное время. Совсем неожиданно звонко щелкнул сломившийся сучок! У берлоги взметнулись вверх комья снега – ив следующий миг я увидел зверя! Медведица казалась круглой, огромной от вздыбившейся шерсти. С каким-то хрюканьем, перекатывающимися прыжками она бросилась в мою сторону! Я вскочил. Еловые ветки, закрывавшие скрадок, полетели в стороны. Еще ничего не сознавая, схватил топор, неистово заколотил им в ствол осины и закричал, перемежая слова, которых и сейчас не помню, с воплями! Нас разделяло три метра, когда медведица остановилась, круто взрыла лапами снег, развернулась и отскочила в сторону шагов на двадцать. Чуть постояла, как бы раздумывая, а потом, резко крутнувшись на одном месте, с дьявольским шипением и кашлем вновь бросилась ко мне. Выражение морды я не разобрал. Запомнились лишь толстый мясистый нос с двумя дырками и вытянутая треугольником верхняя губа. Я вновь заорал, срывая голос и размахивая топором. Не знаю, что подействовало – то ли мой голос, то ли вид, но медведица свернула в сторону, отбежала на 10–15 метров, обошла меня сзади и, разгребая лапами мокрый снег, скрылась в чаще.

Не сразу я поставил в снег топор, с трудом разжав прилипшие к топорищу пальцы. С усмешкой посмотрел на мирно лежащее ружье, до которого, конечно, не смог бы дотянуться вовремя. Повернувшись на онемевших от напряжения ногах, сел на лыжи и еще раз посмотрел на развороченный медведицей снег, лишь теперь по-настоящему оценив ситуацию. Страха не было, испугаться я не успел, но по телу разлилась неприятная тяжесть. Вспомнил, что перед самым нападением что-то писал в дневнике. Поискал его глазами и не нашел. Порылся в снегу и поднял его, весь слипшийся, с пересыпанными снегом страницами. Тут же про себя отметил, как важно вести записи простым карандашом, – его не смывает водой, – отыскал последнюю страничку записей и посмотрел на часы. Между временем, отмеченным в дневнике, и временем на часах было разницы полторы минуты. Значит, нападение медведицы длилось всего несколько секунд.

Обычно, стронутая с берлоги медведица оставляет свое потомство и не возвращается к нему, но мне не очень верилось в это, и, выстрелив вверх два раза «для острастки», а больше для того, чтобы избавиться от чувства забравшейся в душу тревоги, я встал на лыжи и ушел к палатке. Нужно было собраться с мыслями и хорошенько обдумать сложившуюся ситуацию.

В наши планы не входило изъятие медвежат из берлоги. Я планировал отловить медвежат после того, как медведица выйдет с ними из берлоги. Опыт такой работы у меня был. Случайность вносила свои коррективы в первоначальные планы. Если медведица не вернется к берлоге ночью, предоставлялась возможность получить медвежат, еще не знакомых с окружающей естественной средой. Это обстоятельство являлось более интересным с точки зрения намеченного опыта. В наши руки попадали медвежата, которые не ходили по лесу с медведицей-матерью и еще ничему от нее не научились. Медвежат я решил взять на следующий день: они уже достаточно подросли, и за ночь с ними ничего не может произойти, да и время лютых морозов уже прошло.

Ночью спал плохо. Едва забрезжил рассвет, как я уже шагал в ближайшую деревню за провизией для малышей. Молока мне согласилась дать одна сердобольная хозяйка, которой мой вид показался неважным. Бутылку нашел без особого труда, а соски взял в медпункте, отбиваясь от шутливых нападок местной медички, согласившейся ради моей просьбы открыть свое заведение раньше времени. В полдень я был на месте. Палатку перенес поближе к лесу и подальше от дороги, по которой давно никто не ездил, но мог пройти трактор. Рядом с палаткой сделал навес, на который убрал продукты и все лишние вещи из палатки. Готовил дрова, место для костра и делал еще много всяких мелких дел, чтобы потом исключить у палатки лишний шум и меньше беспокоить непривычными звуками медвежат. Лишь в четвертом часу дня мне удалось выбраться к берлоге.

Подходил к медвежьему жилищу очень осторожно. То место, где располагалась берлога, обошел сначала по большому кругу. Внимательно рассмотрел все следы и отметил, что выходной след медведицы был, а входного не было. Однако я знал, что она могла пройти к берлоге по старым лосиным следам. Старые следы лосей встречались здесь во множестве, обтаяли от солнца и промерзали за ночь так, что утром свободно могли выдержать вес медведя. Могла она пройти к берлоге и по стволам упавших деревьев, которые громоздились здесь повсюду. Поэтому я долго смотрел на берлогу в бинокль, обошел ее еще раз совсем рядом и, лишь убедившись, что медведица не приходила, сбросил лыжи, встал на четвереньки и заглянул внутрь. В нос ударил хорошо знакомый медвежий запах. Вначале ничего нельзя было рассмотреть, но постепенно глаза привыкали к темноте, и я увидел грязный, засыпанный гнилушками пол, обгрызенный ствол трухлявой березы, перекрывающей вход в берлогу, а в самой глубине камеры рассмотрел черный шевелящийся комочек. Стоило мне только протянуть руку, как комочек фыркнул и исчез. Пролезть в чело я не смог, поэтому решил раскопать снег сбоку камеры и отсюда добраться до медвежат. Осмотрев еще раз берлогу со всех сторон, я обнаружил дыру, через которую медвежата уже вылезали наружу – на снегу отпечатались грязные кругляшки их лапок. Орудуя лыжей, расчистил снег, и взору представились три перепуганных дрожащих малыша. Забившись в самый дальний угол, они жались друг к дружке. Раскапывая снег, я перекрыл им отступление в камеру берлоги. Спокойно, по одному, я достал шипящих, фыркающих малышей, положил в рюкзак и стал рассматривать. Один, головастый, крепкий, смешно таращил глаза. От страха вся шерсть на нем поднялась дыбом, и от этого он был похож на шар, на шее виднелось несколько белых волосков. Второй медвежонок, несколько меньших размеров, медленно ворочал круглой ушастой головой, весь вид его больше выражал любопытство, чем страх, – это была, как потом выяснилось, самочка. На шее у нее виднелось небольшое, с пятак, белое пятно. В самый угол обширного лесного рюкзака вжался третий – маленький, тонкоголовый, щуплый, дрожащий, с широким белым воротником, который кольцом опоясывал тонкую шейку. Черные бусинки его настороженных глаз неотрывно следили за каждым моим движением. Стоило протянуть руку, как он еще сильнее припадал к дну рюкзака и замирал. При этом первые два фыркали, делали страшные кособокие позы, расставляли лапки, вооруженные тоненькими острыми коготками, совсем как взрослые медведи. Я не стал беспокоить малышей долгим разглядыванием, завязал рюкзак, сделал необходимые обмеры берлоги и зашагал к палатке. Теперь у малышей должна начаться новая жизнь.

К палатке я добрался уже в густых сумерках, основательно перемесив на просеке вконец раздрябший от наступившего тепла, насквозь пропитавшийся водой снег. Из рюкзака не было слышно ни звука. Забрался в палатку, осторожно снял драгоценную ношу и поставил на спальный мешок. Рюкзак зашевелил боками, из него послышались предупреждающие звуки – не то фырканье, не то кашель: косолапики решительно заявляли о своем присутствии. Я развязал рюкзак, предоставив малышам свободу действий, а сам вышел подогреть для них молоко. Вернувшись, обнаружил, что рюкзак стоит на своем месте. Мишки и не думали из него выбираться.

На улице горел костер. Свет его короткими отблесками освещал палатку, позволяя в какие-то моменты рассмотреть малышей. Видны были только две высунувшиеся из мешка круглые головки с торчащими вбок ушами. Недолго думая, я перевернул рюкзак вверх дном, слегка тряхнул – и малыши вывалились живыми комочками к самым моим ногам. Но видно было так плохо, что я действовал больше на ощупь. Решил зажечь фонарик, направив его свет на крышу палатки, чтобы не испугать медвежат. Свет фонаря не произвел на них никакого впечатления, и я, не делая резких движений, стал по очереди предлагать медвежатам теплую соску, смоченную незнакомым молоком. Тут же малыши получили клички. Самый крупный стал Тошей, самочку я назвал Катей, а самого маленького, с белым ошейником, – Яшкой. Тоша деловито обнюхал соску, забрал ее в рот и немного пососал, удалось накормить и Катю. Яшка наотрез отказался есть, и все мои ухищрения ни к чему не привели. Как только я подносил соску ему ко рту он замирал, сжимался, каменел всем телом. Казалось, что даже глаза его останавливались, смотрели, не мигая, в одну точку, хотя при тусклом свете фонаря я не мог этого видеть. Я вставлял ему соску в рот и надавливал на нее пальцем, чтобы пошло молоко. Яшка не сопротивлялся, не двигался, но ворочал языком, выталкивал соску изо рта, и все молоко вытекало обратно. Я решил не мучить медвежонка, а дать ему привыкнуть к новой обстановке. Выставил молоко наружу, потушил фонарь и залез в спальный мешок, предоставив малышам самим выбрать себе место для ночлега.

Проснулся от того, что кто-то ворочался у самого моего лица, пыхтел и упорно царапал клапан спальника. Решил отодвинуть пришельца, но познакомился с острыми когтями. Зажег фонарик. Нарушителем оказался Тоша. Не обращая внимания на появившийся в палатке свет, он упорно лез ко мне в мешок, совершенно точно определив, что в мешке будет теплее. Я никак не разделял его желаний, повернулся на бок, закрыл клапан спальника, и Тоше ничего другого не оставалось, как смириться со своей участью. Он улегся рядом и тут же мирно засвистел носом, время от времени вздрагивая во сне, как маленький ребенок. Утром обнаружилось, что все три медвежонка, сбившись в кучу, спят на углу спального мешка. Мое появление их не очень обеспокоило, но они отодвинулись в дальний угол палатки и уселись на мотке капроновой веревки.

Утро только начиналось. Выбравшись из палатки, я умылся колючим снегом и принялся греть молоко. Угли костра засыпало ледяной крупой, которая выпала ‘ночью, и мне пришлось настрогать «ежиков», чтобы быстро разжечь огонь. Дело это не хитрое, но требует определенного навыка. Нужно присесть на корточки, упереть нож обушком в колено и, двигая по лезвию сухой палкой, срезать с нее стружку за стружкой, не отрезая их совсем от палки. Получится ежик, т. е. палочка, от которой во все стороны торчат стружки. Загораются ежики быстро. Три-четыре таких ежика позволяют без особого труда развести костер в любую погоду.

Из двери палатки изредка выглядывали смешные мордочки, с любопытством водили глазами и тут же исчезали обратно – ни один из медвежат так и не решился выйти наружу. Как только я принес молоко, Тоша и Катя самостоятельно пососали из тугой соски, а с Яшкой пришлось повозиться. Усевшись с ним рядом, я осторожно вставлял ему соску в рот, но медвежонок тут же поворачивал голову набок – и соска выпадала. Я вновь аккуратно вставлял ее обратно. Яшка, как заводная игрушка, медленно поворачивал голову в другую сторону – и соска опять выпадала. Так продолжалось несколько минут. Я уже совсем отчаялся его покормить, как вдруг он засосал быстро-быстро. Уши его при каждом глотке нервно вздрагивали, морда вытянулась, немигающие, округлившиеся глаза остановились, весь он напрягся, и только черный нос нетерпеливо шевелился из стороны в сторону. Так же неожиданно, как и начал, он бросил сосать и замер. Но теперь-то я знал, что его можно накормить!

Еще долго Яшка сосал плохо. Это был очень худой медвежонок – мешочек с костями. Первые дни он отсиживался где-то в уголке палатки, предпочитал одиночество. Тоша с Катей проявляли активность, деловито обследовали палатку, часто затевали игру. Уже с первого кормления, как только медвежата забирали соску в рот и начинали сосать, они издавали характерные ритмичные звуки «…ер-ер-ер-ер-ер-ер-ер…». Такие звуки медвежата издают, когда сосут медведицу. Значит, они приняли искусственное питание. После еды малыши быстро засыпали. Было интересно наблюдать, как только что шаливший медвежонок поворачивался на живот или на бок и мгновенно засыпал, как будто выключателем щелкнул! Дневной сон редко продолжался дольше 40 минут. Проснувшиеся малыши часто играли. Игра эта была веселая, но неумелая —"они тыкались носами друг в друга, толкались лапами и тут же расходились. Палатку они обходили постоянно, внимательно обследовали утлы, спальный мешок, лежавший моток веревки и все завязки на двери.

Прошло уже больше суток после того, как я принес медвежат, но они еще ни разу не опорожнились, Я заглядывал во все закоулки палатки, в складки спального мешка, в моток веревки и ничего не находил. Я делал им положенный массаж, регулярно протирал анальную часть тела ваткой, слушал, бурчат ли животики. Животики бурчали, лужицы были, а фекалий не было. Они появились через двое суток – небольшие колбаски грязно-зеленого цвета, причем одновременно у всех троих, чему я был бесконечно рад.

В хлопотах прошло два дня. Снегу было еще много, и я все раздумывал над тем, как такие маленькие медвежата – вес каждого едва достигал двух с половиной килограммов – могут следовать за матерью по лесу. Дело в том, что малыши должны идти точно следом за матерью. Если медведица пойдет по снегу, они неминуемо провалятся в лунки ее следов. Крепкие насты, способные выдержать вес медведя в здешних местах, – явление редкое. По-видимому, по этой причине семья покидает берлогу, когда в лесу появляются обширные проталины, однако и в эту пору малышам нужно быть достаточно физически подготовленными, чтобы преодолевать лужи, валежник и другие бесчисленные препятствия, которых в лесу так много. Вскоре медвежата рассеяли все мои сомнения, преподав урок истинного мужества.

Была вторая половина дня. Солнце щедро светило, а с юга подул слабый, но ровный, плотный, напоенный теплом ветер. Снег таял на глазах. Под ним показалась вода. Белый, искристый, подернутый блестящей корочкой наст превратился в мокрый грязно-серый снег, рассыпающийся от легкого прикосновения на ледяные крупинки. В лесу появился особый запах, какой бывает только весной, когда еще не лопнули почки, но деревья уже прогрелись, и кисловатая прель старой осиновой коры смешалась с тонким ароматом разогретой еловой смолы. Упругий ветер шевелил повислые веточки берез, толкал в лицо мягкими волнами.

Беспрестанно тянула свою нежную, весеннюю песню синица, во всех концах леса тарахтели дятлы. Стояла такая пора, что дух захватывало! Из сказочного царства меня негромко, но настойчиво вывели медвежата. Я оглянулся. Три малыша сидели снаружи палатки и таращили глаза на окружающий их мир. Я решил не загонять детенышей обратно – пусть побудут на солнышке – и отошел к навесу, что-; бы набрать в котелок чистого снега для чая. | Услышав за собой какой-то шум, я оглянулся и поразился – все три медвежонка бежали ко мне. Проваливаясь в снег, они отчаянно карабкались из него, обваливая сыпучие края, лезли, лезли вперед! Когда нас разделяло пространство в метр, они внезапно остановились. Значит, те два дня, что мы провели в палатке вместе, не прошли даром. Медвежата перестали меня бояться, ознакомились с моим запахом, а перемещающийся на светлом снежном фоне темный объект, т. е. я сам, вызвал у них стремление двигаться за ним. Иначе говоря, проявилась реакция следования, которая бывает выражена у животных, ведущих семейный образ жизни. Это один из главных механизмов, обеспечивающих детенышам связь с матерью, – везде и всегда следовать за ней, причем на таком расстоянии, чтобы не отстать, не потерять ее из вида. Чтобы проверить свое предположение, я решил медленно пройтись по просеке вдоль полянки, на которой стояла палатка.

Реакция следования у медвежат 1-го года жизни

Как только расстояние между нами стало увеличиваться, медвежата решительно двинулись следом. Я чуть прибавил шагу – и малыши рванулись вперед. Они бесстрашно бросались в лужи, карабкаясь через валежник, падали, тут же вскакивали и вновь спешили вперед, пробираясь сквозь мелкий кустарник, который должен был казаться им настоящим лесом! Ничто не могло остановить их стремления во чтобы то ни стало не отстать, догнать меня. Было заметно, что малыши сильно возбуждены. Они часто дышали приоткрытыми ртами, движения их стали резкими, торопливыми. Догнав меня, они остановились у самых моих ног. Все трое мелко дрожали от охватившего их напряжения. Я пожалел малышей. Медленно передвигаясь, выбирая места посуше, пошел к палатке, сопровождаемый эскортом маленьких, но упрямых, стойких и сильных зверюшек.

Мне не раз приходилось слышать, как медведица подзывает к себе медвежат. Звук этот не очень громкий, но чистый и похож на щелканье языком, только пониже тональностью. Возможно, медведица и производит его с помощью языка и небной перегородки. Нечто похожее можно слышать у всех медведей (у самцов тоже), когда они бывают возбуждены. Между тревожными «у-фф, чу-ф-ф-, чу-ф-ф» иногда различается короткое негромкое «нго». Это и есть звук, похожий на позывной сигнал медведицы. Как только медвежата пошли за мной, я, больше произвольно, чем продуманно, стал щелкать языком, приблизительно имитируя звуковой сигнал медведицы-матери. Быстро сообразив, что это будет необходимо в дальнейшей работе с малышами, я продолжал щелкать языком, регистрируя временной интервал между отдельными сигналами в серии, число и продолжительность серий. Потом все это записал. В дальнейшем звук сигнала изменился – я научился подавать его громко, и он безотказно служил надежной связью между мною и медвежатами в продолжении всей работы.

На следующий день мы снова прошлись по лесу. Я шел впереди, подавая время от времени звуковой сигнал, малыши спешили сзади, стараясь не отстать от меня более чем на метр. Прогулка затянулась, так как медвежата быстро научились обходить лужи, мелкие препятствия, встречающиеся на пути, а я двигался медленно, то и дело останавливался и дожидался их. Вид у них был сосредоточенный и спокойный, но лишь до того момента, пока я не начинал убыстрять шаги. Как только расстояние между нами увеличивалось до 3–5 метров, медвежата бросались напролом, сильно спешили и возбуждались до такой степени, что начинали нервно вздрагивать, а потом и трястись всем телом так, что ноги их ходили ходуном. Заметив, наконец, что резиновые сапоги и теплая куртка имеют явное преимущество перед «медвежьей одежкой», я поспешил в палатку. Детеныши промокли насквозь, и на спальном мешке сразу появилось несколько пятен, по всей видимости, не только от того, что медвежата вымокли. Тут же, сбившись в плотный комок, они заснули крепким сном, не дожидаясь, когда я приготовлю им молоко. Вот так я стал для медвежат «стимул-объектом», подменив им мать. Конечно, такая связь укреплялась еще и через кормление, но все же пища не могла оказать на медвежат столь сильное воздействие, что и подтвердилось в дальнейшем.

Медвежата быстро усвоили вид самой бутылки, связь бутылки с молоком и мною, однако четко знали свой режим, и в первые недели никакого попрошайничества не было. Кормил я их три раза в день досыта. Мне и в прошлом приходилось начинать кормить взятых из берлоги медвежат, поэтому я знал, что сразу давать им новый корм в достаточном количестве нельзя – может приключиться запор или понос, что довольно опасно для их здоровья. Поэтому после первого кормления медвежата в течение двух суток выдерживались на голодной и умеренной диете. Я давал им пососать немножко и тут же убирал соску. Пользуясь этим правилом, мне без всяких происшествий удалось скормить медвежатам весь запас сгущенки и сухого молока в то время, когда разлились ручьи и ходить в деревню за молоком стало трудно.

Время шло. Я решил, что медвежата уже достаточно хорошо освоились со мной и их необходимо переправлять на центральную усадьбу заповедника для подготовки к дальнейшей работе. Вести за собой малышей по труднопроходимым лесным дорогам за 16 километров я не решился. Нести всех троих в одном рюкзаке почему-то посчитал неправильным и как горько потом об этом пожалел!

Вечером, как только стало темнеть (обычно всю ночь медвежата спали непробудным сном), я крепко зашнуровал вход в палатку, предоставив медвежатам все ее содержимое, и бесшумно ускользнул к дороге. Уже давно я не был дома и, подгоняемый предстоящей встречей с женой и детишками, бодро зашагал, с шумом расплескивая многочисленные лужи на вконец раскисшей проселочной дороге.

Дома еще никто не спал, когда я, грязный до самой макушки, ввалился в дверь. В палатке я привык к тишине, с мишками не разговаривал и поэтому буквально был оглушен возгласами, многочисленными вопросами, отвечая на которые, едва смог помыться и поесть. От разговоров почувствовал такую усталость, будто прошагал не 16, а все 100 километров. Но спать было еще нельзя – нужно было обсудить все возможные варианты доставки медвежат из леса на усадьбу. Привозить на лошади их нельзя – не известно, как они впоследствии будут реагировать на ее запах. Больше доставлять было нечем, и решили притащить медвежат в рюкзаках, посадив каждого в отдельный, чтобы обеспечить им лучший комфорт. Утром нужно было быть у палатки. Для сна оставалось совсем мало времени. Я предоставил жене возможность вести ночные переговоры с сотрудниками, а сам, едва добравшись до постели, уснул мертвым сном.

Помочь вызвались два молодых охотоведа, работавшие в заповеднике. Мы вышли из дома еще ночью, рассчитывая пораньше прийти к палатке. Но как ни спешили, к месту дошли, когда солнце уже поднялось высоко над лесом – весной здесь ночи короткие. Первое, что представилось взору, расхаживающие на свободе медвежата. С нескрываемым любопытством они уставились на приближавшихся носильщиков. Кто-то из зверушек, прорвав ткань, сумел сделать достаточно широкий проход прямо в стенке палатки, не утруждая себя развязыванием сложных узлов шнуровки двери. Я в меру, в расчете на дорогу, накормил медвежат. Попросил своих спутников воздержаться от разговоров. Мы рассадили малышей по мешкам и тронулись в путь. Все остальное имущество решено было забрать вьючной лошадью, так что груза у нас почти не было. Привыкшие к тяжелым рюкзакам, мы представляли себе доставку медвежат на усадьбу приятной прогулкой.

Первые три километра малыши вели себя спокойно. Неторопливо шагая, мы шутили вполголоса насчет косолапиков: вместо одной палатки теперь у них оказалось три «дома» – каждому свой, да еще «на колесах». И тут негромко, но ритмично, нудно и настойчиво в рюкзаке моего соседа стала вякать Катя. Вякает одну минуту, вякает пять. Мы стали беспокоиться за ее благополучие. Остановились, развязали рюкзак, осмотрели замолчавшего медвежонка – все было в порядке. Завязали рюкзак – и снова в путь. Через некоторое время из рюкзака опять послышалось знакомое вяканье, теперь уже более громкое. Смутившийся почему-то мой напарник сказал: «Авось утрясется». Но мы все, не договариваясь, прибавили шагу. Вяканье не прекратилось, наоборот, усилилось, и в нем явно слышалось раздражительное, с хрипотой, ворчание. Ворчание с вяканьем! Идти нужно было еще добрый десяток километров. Мы несли «музыкальный» рюкзак по очереди. Несколько раз развязывали его, вытаскивали Катю, разглядывали ее со всех сторон. Мы заглядывали ей в уши, в нос, осмотрели ноги, хвост, глаза, я щупал ей животик, делал массаж – она молчала. Но стоило посадить ее в рюкзак, как через 10–15 минут хода она начинала рявкать. Мы пересаживали медвежат, трясли и качали Катю – все было напрасно. Чуть отдохнув, она опять начинала орать, теперь уже изо всех своих сил! Мы шли очень быстро, даже бежали. Пот градом катился с наших растерянных лиц, кровь молотком стучала в висках, и было лишь одно желание – добраться быстрее домой! Но, перебивая все, набатом гремела в мешке Катя! Мы еле это выдержали. С заплетающимися ногами, семенящей трусцой ввалились в калитку. Забежали в дом, дрожащими руками развязали мешки и вытряхнули медвежат на деревянный, залитый солнечным светом пол веранды. Катя тут же прижалась к Тоше и Яшке (взъерошенный вид обоих показывал, что они неплохо поспали за дорогу), что-то чуть слышно промурлыкала и улеглась. Ни звука! По ее виду вовсе нельзя было предположить, что она перенесла трудную дорогу. Мы ошарашенно переглянулись. Все объяснилось просто – Катя не выносила одиночества, а я получил добрый урок.

Дом наш стоит на краю поселка, у самого леса. Просторная застекленная веранда выходит на южную сторону, к солнцу. Там мы и поместили медвежат, убрав предварительно все посторонние предметы. Одна дверь веранды выходила во двор, а вторая – в комнату, так что мы могли заходить к медвежатам с любой стороны. Кормлением малышей занялась жена. Кормили их еще из бутылок с соской, каждого в отдельности, но если нас было двое, мы сразу брали три бутылки и кормили всех троих. На руки медвежат брать никому не разрешалось, и это выполнялось беспрекословно. Не разрешалось играть с ними, так что основные контакты у них были друг с другом. Медвежата росли быстро, и уже через неделю я стал подумывать, куда бы их определить на время передержки.

Быстро достать хорошую клетку не представлялось никакой возможности. Я съездил в город, знакомый механик помог подобрать металлические уголки, нашлась и вольерная сетка, так что дело оставалось за разработкой чертежа и сваркой. Вдвоем с местным кузнецом, который согласился мне помогать, мы принялись делать дом для медведей.

Появление в поселке медвежат вызвало всеобщий интерес. Все считали своим долгом при встрече как можно подробнее расспросить меня обо всем, что касалось детенышей и работы с ними. Вопросы были самые разные. Я отвечал, как мог. Отшучивался, либо подолгу, в деталях, излагал предстоящую работу, пускался в рассуждения о медведях вообще, об отношении их к человеку и человека к ним и т. д. Наконец, мне это так надоело, что, завидев очередного нового человека, я старался куда-нибудь сбежать или махал руками, отвечал невпопад на сыпавшиеся вопросы и делал вид, что очень спешу. Люди пожимали плечами, разводили руками и, наконец, отстали. Другое дело – сами медвежата.

В. С. Пажетнов, Тоша, Катя и Яша. 1975 г. (фото И. Б. Бавыкина)

Разговоры о них подстегивали любопытство, особенно у вездесущих мальчишек, которые пытались пробраться к веранде своими тайными тропами. Если я встречал очередных лазутчиков около веранды, они делали невинные физиономии и говорили мне, что забрели сюда совершенно случайно. Но были и особо настойчивые взрослые, в том числе и из заезжих в заповедник гостей, которые считали, что они могут посмотреть на медвежат и законов, которые бы запрещали это делать, еще никто не написал. Мы решили пойти на компромисс. Теперь к веранде разрешалось подходить всем в присутствии хозяина и с условием, что никто не будет разговаривать. Однако как в присутствии нас, так и в наше отсутствие со стороны веранды все же довольно часто раздавались громкие восторженные возгласы и взрывы смеха. Медвежата нисколько не смущались любопытных глаз посетителей. Забавно кувыркались, боролись, отвешивали друг другу затрещины, падали, громко стукались лбами о дощатый пол и, как нарочно, выставляли напоказ черные, голые («… смотри-ка, как у людей!») пятки. За время пребывания медвежат на веранде цветы с этой стороны дома были затоптаны, часть забора сломана и выбито два стекла в раме. Появились неизвестно откуда притащенные малярный козел, обломок лестницы, две разбитые табуретки и доска – все для того, чтобы забраться повыше и лучше рассмотреть медвежат.

Я ломал голову над неразрешимой задачей – как быть с непрошеными гостями, когда мы переведем медвежат в клетку? Место для установки клетки выбрали в лесу, и это почти исключало возможность действенного контроля. Но вскоре к медвежатам привыкли, наплыв посетителей резко спал, и все дальнейшие хлопоты с размещением малышей завершились самым лучшим образом. Заручившись поддержкой дирекции заповедника, мы постепенно перекрыли свободный доступ к медвежатам. Это был важный шаг. Появилась возможность выпускать их для прогулки в лес на небольшую вырубку с уверенностью, что нам не помешают. Здесь были сделаны первые наблюдения за поведением развивающихся медвежат. На этом этапе работы нам помогали многие сотрудники заповедника, любезно взявшие на себя обязанность терпеливого объяснения несведущей публике о вредности праздного любопытства для проведения работы с мишками.

В 50 метрах от дома, в окружении красивых кудрявых елок, мы поставили клетку – прочную, ажурную и легкую, размером 2,5 на 4 и высотой 2 метра. Но прежде чем перебраться в клетку, медвежата успели влезть в комнату через дверь, которую кто-то из нас забыл плотно закрыть. Я вошел в дом со двора и, услышав необычный шум, заглянул в зал. Первое, что увидел, были опрокинутые цветочные горшки, рассыпанная по всему полу земля и жалкие остатки цветов. Перемазанные землей мишки деловито расхаживали по комнате и старательно вдавливали в земляные россыпи эти остатки. Каждый был занят своим делом, и на меня они едва посмотрели. Я водворил их на место, собрал землю в оставшиеся целыми горшки и попытался воткнуть в них жалкие остатки цветов. Усилия вернуть цветам жизнь, конечно, оказались напрасными. Я взялся за веник, лихорадочно обдумывая возможный разговор со своей женой, имевшей к цветам особое пристрастие. Ничего хорошего не придумал и покорился судьбе – будь, что будет. Разговор состоялся. О медвежатах было высказано несколько вовсе не обидных для них слов, а я выслушал короткую лекцию о достойном поведении мужа в отсутствие жены. На том все кончилось.

На другой день медвежат перевели в клетку, но за ночь они успели выбить на веранде несколько стекол, так что я был очень рад, что зверушек вовремя убрали из дома. Клетка им понравилась. Они обошли и обнюхали все углы, по очереди залезли в будку и… попросились гулять. Это была обычная прогулка, которые мы устраивали уже целую неделю, но теперь медвежат не нужно было вести в лес или на поляну через двор, и этот маленький штрих доставлял удовольствие. С этого дня каждое утро до кормления я выходил с медвежатами в лес. Если я останавливался, останавливались и они и, чуть постояв, начинали деловито сновать между колод и пней, залезали под коряги и вообще проявляли максимум активности, а их любопытству не было предела. То и дело кто-то из медвежат, привлеченный запахом, начинал крутиться на одном месте. Тыкался носом в одно место, в другое, пыхтел, что-то царапал лапами и бежал дальше. На ходу скусывал листик травы, выплевывал его, смешно морща нос. Поднимаясь на задние лапы, цеплялся за нависшие над землей веточки деревьев, срывал один-два едва развернувшихся листика, не удержав равновесия, валился на бок, вскакивал и бежал дальше. На вырубке медвежата впервые начали поедать едва проросшую звездчатку. Позже, как только начала прорастать трава, они пробовали всякую попадающуюся им на пути зелень. Но быстро приспособились выбирать те растения, которые им больше нравились: сочные стрелочки злаков, листики сныти. После утренней прогулки, длившейся обычно около часа, медвежат сажали в клетку и подготавливали все для их кормления. Около клетки выставлялись миски, в которые разливалась приготовленная на молоке овсяная каша.

Медвежата сразу, чуть ли не с первого кормления, распределились и четко знали, где чья миска стоит. Было происшествием, если кто-либо из них впопыхах путал миску. Нарушитель порядка тут же подвергался резкой атаке хозяина, но, ткнувшись мордой в кашу, уже никак не желал понимать, что попал не в свою тарелку, и тогда вспыхивала жестокая драка. Миски летели кувырком, каша разливалась, а рычащие медвежата, зачуяв запах разлитой пищи – их «добычи», – дрались еще жестче, катая друг друга в остатках каши. В таких случаях приходилось немедленно вмешиваться, чтобы не допустить травмирования малышей. И хотя дрались медвежата редко, но на шее каждого из них можно было нащупать не один скатавшийся комок от засохшей крови шерсти.

В рацион мишек входили яйцо, творог и трава, которую они всегда охотно поедали. В клетку сразу после кормления выкладывался кусочек черного хлеба. У медвежат быстро выработалась реакция на эту подачку, и они, закончив есть, забегали в клетку. Впоследствии этот прием во многом облегчил работу. Если необходимо было посадить медвежат в клетку, им показывали кусочек хлеба, и они наперегонки бежали к клетке. Хлеб никогда не давали с рук, а бросали кусочек на пол, соблюдая при этом обязательное условие: каждый медвежонок должен был получить свой кусок, во избежание возможной драки за лакомство. Также в клетку бросали и свежую траву, когда медвежата там уже сидели.

Первая прогулка

Позже я стал уводить медвежат в лес после утренней кормежки, т. к. было получено разрешение администрации на работу с ними в любое время. В ста метрах от клетки в лесу располагалась живописная поляна. Посредине ее громоздилась поверженная ветром толстая сучковатая осина, тянулись вверх несколько рябинок и осин, на кочках росла брусника, желтыми прутьями торчали кусты старой малины, на которых едва прорезались первые светло-зеленые листики. На краю поляны росла ива-бредина с затейливо изогнутыми сучьями, росшими от ствола во все стороны. В ясный день поляна была щедро залита солнцем. Кольцом окружавшие ее громадные елки сдерживали ветер. Порывы его, гудевшие в раскачиваемых вершинах, гасли, терялись в густых ветках, не достигая земли. Здесь было тепло и уютно.

В трехмесячном возрасте медвежонок может взобраться на толстое дерево

Уже с первых прогулок медвежата начали учиться влезать на деревья. Вначале они освоились с толстым стволом поваленной осины. Кое-как вскарабкавшись на него, разгуливали по стволу взад-вперед, как по дороге. Потом облюбовали иву, она стала первым и, пожалуй, самым любимым деревом, на котором они обучались лазанию вверх. Темно-коричневая кора ивы была сплошь в глубоких трещинах. Боковые ветви этого старого, невысокого дерева начинались в полутора метрах от земли и тянулись то горизонтально, то закручиваясь в замысловатые узлы. Вначале мишки не решались взбираться по стволу выше, чем на метр. Было видно, что залезать по дереву вверх им легче, чем спускаться вниз. Быстро перехватывая лапками, медвежонок залезал до метровой отметки, потом как-то терялся, начинал смотреть вниз. Поворачивая голову то вправо, то влево, подрагивая от напряжения, а, возможно, и от страха, он начинал медленно спускаться, изо всех сил цепляясь за кору когтями. Если в этот момент лапа срывалась, малыш буквально «прилипал» к стволу, морда его принимала испуганно-растерянное выражение, и лишь убедившись, что держится крепко, он возобновлял спуск. Ствол дерева он отпускал только тогда, когда задние лапы прочно стояли на земле. Каждый день мишки тренировались в лазании, не зная в этом занятии усталости, и через неделю их можно было видеть уже на самой макушке ивы. Спустя две недели они стали ловкими верхолазами и освоили все сучки покрывшегося первой листвой дерева. Даже умудрялись затевать возню на самом верху, толкая друг друга, но при этом орудовали только одной лапой, а тремя другими цепко держались за ветку, на которой сидели.

Отдых на первой прогулке

Теперь медвежата не обходили вниманием и толстые сучья осины с гладкой, сильно засохшей корой, на которые влезать было довольно трудно. Чтобы удержаться на таком сучке, нужно было иметь сильные лапы и крепкие когти. Гигантское дерево, рухнув, создало целый завал из обломившихся и оставшихся лежать на стволе толстых сучьев, между которыми и сновали расшалившиеся мишки. Они быстро проскальзывали из одной дыры в другую, беспрерывно меняли место и занятие, показывая при этом поистине акробатические номера. Игра кончалась так же внезапно, как и начиналась. Только что бегавших взапуски малышей уже можно было видеть деловито лазающими между трухлявыми пнями и моховыми кочками, где они старательно выискивали личинки короедов, которыми можно было поживиться. Вначале я оставлял заигравшихся медвежат и незаметно уходил, чтобы заняться своими обычными делами на работе, которых с появлением медвежат не убавилось. Первые 6 дней это /давалось. Мишки оставались на полянке до тех пор, пока я к ним не приходил. Приближаясь, я подавал звуковой сигнал, детеныши дружно отвечали, бежали навстречу, и мы шли обедать. Позже они освоились с дорогой и стали прибегать к клетке сами.

Утомился

В нашем доме жил щенок по кличке Булька. Булька представлял собой смесь лайки с гончей, у него всегда был взбалмошный внешний вид: винтом закрученный хвост, ясные простодушные глаза и мягкие длинные уши, висевшие тряпкой. Он унаследовал окрас гончей, а голос, звонкий, режущий слух, ему достался явно от лайки. Каким образом этот щенок сумел подружиться с медвежатами, мне так и осталось неизвестным. Однажды я увидел медвежат около клеток вместе с Булькой. Они бегали, прыгали, катались, боролись и так были заняты игрой, что не заметили моего прихода. Кое-как разбив теплую компанию, я унес Бульку в вольер и запер. Но вскоре он отыскал в вольере дырку, вылез, прибежал к клетке и пытался затеять игру с медвежатами теперь уже через сетку – лаял, визжал, припадал к земле на все лапы, подпрыгивал вверх, одним словом, ходил колесом! Заделав в вольере все дырки, я надежно изолировал Бульку. Теперь-то он не мог вылезти, и я с сознанием надежно выполненной работы пошел в контору заповедника. Вслед мне раздался душераздирающий вой! Но я решил выдержать характер и не выпускать Бульку к медвежатам. В условия эксперимента вовсе не входило наличие контакта собаки с медведями! Вой продолжался, вой на высоких нотах, с тоскливыми переливами. Я, конечно, мог выдержать все упрямые требования Бульки, но сотрудники конторы расценили мою стойкость иначе. В их глазах я выглядел если и не жестким насильником по отношению к домашним животным, то и не лучшим хозяином и, наверняка, плохим хозяином своего двора. Булька выл весь день. Следующее утро началось также с воя. Вой тянулся, плыл над утренним, тихим лесным поселком, будоражил хозяйских собак, которые в свою очередь начинали то лаять, то тоскливо выть. В конторе, как мне показалось, со мной коротко, сквозь зубы здоровались сотрудники, отводили в сторону глаза, стараясь пройти быстрее мимо. Я решил махнуть рукой на все методики, дабы сохранить свое нормальное положение в обществе. Булька в лес не ходил и основной нашей работе причинить вреда не мог. Я выпустил ошалевшего от неожиданной свободы щенка – пусть играют, пока маленькие.

Опасаясь, как бы удирающие из леса медвежата не вышли в поселок, мы решили присматривать за ними по очереди. И тут выяснилось, что в лесу они ни с кем, кроме меня, не желают оставаться. Они убегали от жены, которая их обычно кормила (у клеток малыши оказывали ей особое внимание), и от лаборантки, которая начала с ними работать. Неоднократно я заводил мишек в лес, оставлял их с кем-нибудь из женщин и потихоньку уходил. Выбравшиеся на волю малыши принимались за свои обычные дела, но как только обнаруживали мое отсутствие, во всю прыть бежали к клетке, не обращая внимания на все старания временного сторожа. Предполагая, что такое поведение медвежат обусловлено особой связью со мною через реакцию следования, мы провели серию опытов.

Известно, что через реакцию следования поддерживается непосредственная связь между матерью и детенышами в момент движения. Реакция эта основана на запоминании, а вернее – на «запечатлении» детенышем матери или иного движущегося объекта в так называемый чувствительный период. Этот период бывает особенно остро выражен в тот момент, когда появившийся на свет молодняк становится способным следовать за матерью. Чувствительный период может продолжаться от нескольких часов (после вылупления птенцов у выводковых птиц), до нескольких недель и даже месяцев (после рождения детенышей у различных млекопитающих). Однако позже, т. е. в том возрасте, когда детеныш начинает бояться всяких новых незнакомых предметов, звуков, запахов, чувствительный период подавляется реакцией страха. Например, у котят домашней кошки собака не вызывает чувства страха до известного возраста, и они доверчиво лезут к своему «врагу». Запечатление детенышем стимул-объекта заключается в том, что он с первого взгляда сразу запоминает контуры, размеры и формы, а также запах, издаваемые звуки и т. п. того предмета или животного, за которым потом будет следовать. Удаление такого предмета от детеныша вызывает у последнего сильное возбуждение, что только способствует упрочению связи между стимул-объектом, или матерью, и объектом следования, т. е. детенышем. Чтобы проверить наличие феномена запечатления в реакции следования медвежат, мы неоднократно пытались переадресовать следование медвежат с меня на знакомых им людей: на мою жену и лаборантку. Сделать этого так и не удалось, за исключением одного случая, о котором я расскажу позже.

Несмотря на то, что женщины кормили мишек (связь детенышей с ними через пищу существовала), те упорно отказывались оставаться с женщинами в лесу, если я исчезал. Так подтвердилось наличие феномена запечатления в реакции следования, которая, по всей видимости, проявляется у медвежат сразу после выхода семьи из берлоги. Для проявления этой реакции как раз и создались условия, близкие к естественным. Пока медвежата сидели в палатке, они хорошо в ней освоились, и палатка стала для них как бы берлогой. Мое постоянное присутствие в палатке и, возможно, кормление, создали условия, при которых я как бы подменил им медведицу-мать. Когда медвежата в первый раз вышли из палатки, мое передвижение по яркому снегу у них на виду и вызвало проявление реакции следования. Они запечатлели меня как стимул-объект раз и навсегда и не изменили этому правилу до конца работы. Так и образовалась «семейная группа», связанная, с одной стороны, реакцией следования, а с другой – желанием больше узнать о жизни этих удивительных существ. Пришлось отказаться от всякой помощи и выходить на прогулку с мишками самому.

Теперь работа с медвежатами занимала все мое рабочее время. Такое положение не позволяло нормально выполнять работу по порученному мне разделу основного научного проекта заповедника. Для работы с медвежатами нужно было получить согласие у дирекции заповедника на исключение меня, как исполнителя, из основного проекта и разрешение на двухлетнюю работу с медвежатами на территории заповедника по новой программе. Проблему обсудили на заседании ученого Совета заповедника, меня частично «отстранили» от выполнения основного проекта и разрешили работать с медвежатами в заповеднике. Работа оказалась очень непростой, но интересной, а это – самое главное в любом деле. При этом трудности, как только они проходят, кажутся мелким, совсем мало значащим недоразумением!

В начале июня медвежата заметно окрепли, выросли, приподнялись на ногах, отчего выглядели поджарыми, угловатыми. Эту неуклюжесть несколько скрашивала пушистая шерсть, которой они обросли. Особенно длинные волосы выросли на холке и задних ногах. Движения их во время игры стали резкими, сильными. Нередко игра переходила в настоящую потасовку, напарники начинали отвешивать друг другу увесистые пощечины, но истинной драки при этом никогда не возникало. Если медвежонок получал сильный толчок от напарника, то не старался дать сдачи, а отходил в сторону – и все разом прекращалось. Булька уже давно не показывался в их владениях, т. к. однажды получил настоящую трепку. Силы стали далеко не равными, и Булька уразумел, что контакты с мишками для него небезопасны. Во время прогулок медвежата охотно ели траву, быстро и ловко лазали по деревьям, что-то искали в лесной подстилке, трухлявых пнях и с удовольствием поедали личинок хрущей и короедов, отыскивая их под корой мертвых деревьев. На игры теперь уходило значительно меньше времени. Медвежат кормили умеренно, и им волей-неволей приходилось пополнять свой пищевой рацион за счет естественных добавок.

В середине июня мы решили посмотреть, как будет вести себя медвежонок в естественных условиях, не получая никакой подкормки в течение трех дней. Масса мишек уже составляла более 10 килограммов, и трехдневная голодовка не могла серьезно отразиться на их здоровье. Самым сильным выглядел Тоша. Крепкая стать, спокойные, решительные и расчетливые движения, самая большая масса (13 килограммов) по сравнению с другими медвежатами определили выбор, и я стал готовиться к первой экскурсии.

С вечера тщательно просмотрел намеченный маршрут на карте-схеме, перебрал и уложил в рюкзак вещи так, чтобы во время ходьбы ничего не стучало и не скрипело. Утром, едва наметился рассвет, мы тронулись в путь. Уходили по хорошо набитой тропе через поляну, которая медвежатам была знакома до мелочей. До самой поляны Тоша бежал впереди. Но как только мы ее прошли, пристроился сзади и следовал за мною, не отставая дальше 5–6 метров, – сказывалось незнакомое окружение. По шатким мосткам перешли речку Межу. Межа, крупный приток Западной Двины, здесь, в верховье, текла узкой, извилистой лентой чистой воды. За рекой лежал широкий луг. Седой от легкого, чуть стелющегося над самой землей тумана, луг бархатной скатертью разбежался перед нами, весь расшитый желтыми пестринами цветков лютика, матово-сиреневыми колокольчиками, белыми блестками крупных ромашек. Целостность его покрова нарушал только наш след: смятая трава со сбитой росой тянулась темной, выделяющейся полосой. В один миг и я, и Тоша насквозь промокли. Брюки липли к коленям, неприятно холодили ноги, Тошу излишки влаги, казалось, нисколько не беспокоили – он лез в самые густые заросли травы, которые обливали медвежонка крупными холодными каплями росы. Наконец, в разрывы между деревьями проглянуло солнце. Широкие светлые лучи его, приглушенные дымкой, пошарили по лугу, ближайшим деревьям, и вот ярко-желтый диск выплыл из-за леса, заливая все вокруг теплом и светом. Роса, повисшая на кончиках волос медвежонка, вспыхнула, переливаясь маленькими звездочками, отчего Тоша, оказавшийся от меня как раз напротив солнца, показался сказочным существом, одетым в легкую, серебристо-прозрачную одежду! Но вот он проскочил мимо и сразу потух, стал обыкновенным темно-коричневым медвежонком.

Первая проба новой пищи

Двигались мы медленно. Тоша неутомимо бегал по сторонам, понемногу ел траву, лазал на деревья и развил такую бурную деятельность, что я едва успевал делать записи. Яркие цветы явно привлекали внимание медвежонка: он несколько раз срывал, жевал, но тут же выплевывал цветки лютика едкого и ромашки, зато с удовольствием съел цветки-колокольчики гравилата речного и невзрачную метелку щавеля. Брал он в рот и чем-то выделяющиеся камушки, и затащенные на поле ветром, выбеленные дождями и солнцем сучки, обследовал торчавшие из земли кочки. Было видно, что Тоша пытался определить «на вкус» различные попадавшиеся ему предметы. Он пользовался методом проб и ошибок, отбирая, таким образом, съедобное. Выходя из дома, я не был уверен в том, что мы с Тошей пройдем намеченный пятнадцатикилометровый маршрут за один день. Путь наш пролегал по полям, по лесу, пересекал небольшие полянки, тянулся вдоль ручья, пересекал болото. Хотелось посмотреть, как будет вести себя медвежонок в разных ситуациях. Но какая-то особая легкость в движениях, постоянно высокая активность и любознательность медвежонка в продолжение первых двух часов пути рассеяли мои сомнения, и я решил пройти с ним до избушки.

В первую половину дня медвежонок так освоился с окружающей обстановкой, что начал убегать от меня в сторону на 20–30 метров. Забегал в лес, в кустарник, один раз забрался в глубокий овраг, но нигде не задерживался долго. Выбирался обратно и сразу же искал меня глазами – боялся потеряться. Если я стоял на месте или медленно перемещался на пять-десять метров в сторону, это не вызывало у малыша беспокойства. Чуть удостоив меня взглядом, он тут же отбегал в сторону, чтобы заняться каким-то своим делом. Но стоило пойти прочь, как уже после первого десятка шагов медвежонок бегом догонял меня, пристраивался в след и шел сзади, выдерживая дистанцию в 5–6 метров. К вечеру Тоша разрыл несколько кротовин и один муравейник. На небольшой елке обнаружил пустое гнездо дрозда и долго возился с ним, пока полностью не разрушил. Он научился переворачивать небольшие камни, что-то выискивая под ними.

Лишь к одиннадцати часам ночи мы добрались к намеченному месту – кордону «Стуловский остров». Уже у самой избушки у Тоши вдруг проявился аппетит. В наступившей темноте нельзя было разобрать, чего и сколько он съел, я ничего не мог записать в свой дневник, а он все никак не хотел уходить с полянки. Пришлось несколько раз позвать его, подавая позывной сигнал, так как усталость от прошедшего дня давила на плечи беспричинно потяжелевшим рюкзаком. Хотелось есть и спать.

Старая изба на кордоне состояла из двух половин. В одной остался Тоша, а другую занял я. Мне показалось, что я только-только заснул, как меня разбудил шум: в соседней половине гремел обломком доски, колотил лапой в дверь медвежонок. Часы показывали ровно три. На северо-востоке едва наметилась светлая полоска рассвета, а Тоша уже просился на свободу. Мне не хотелось выпускать медвежонка одного, оставлять без наблюдения. Наскоро одевшись и закусив, я вышел из дома, на ходу умываясь холодной росой. Сна как не бывало. Тоша деловито осмотрелся и, осыпая густую росу, нырнул в заросли ближайшего кустарника. Через минуту он выбрался на чистое место, встряхнулся, веером рассеивая во все стороны капли, и принялся копаться в полуразрушенной куче дров, переворачивая старые гнилушки. Пользуясь передышкой, я заглянул в комнату, где он сидел ночью. В углу обнаружил четыре аккуратные кучки, которые собрал в полиэтиленовый мешочек, а когда стало совсем светло – разобрал фекалии. Они почти полностью состояли из растительных остатков, но были среди них и два гладких камешка размером 2x1 сантиметр, свежая и старая хвоя ели, кусочек тонкой полиэтиленовой пленки (возможно, из-под упаковки сигарет) и обрывок цветной тряпки. Где он мог подобрать столько мусора, я не мог понять – здесь ходит очень мало людей.

Весь день мы провели в урочище «Стуловский остров». Побывали на болоте «Катин мох», на речке Жукопе, которая течет отсюда в Волгу. Походили по ольшанику, где под каждой кочкой хлюпает вода, по чистым соснякам, по ярко-зеленому, заросшему молодой травой сенокосному лугу. Тошу интересовало все. Увидит пенек, выделяющийся на ровном моховом ковре болота, – обязательно подойдет к нему, потрогает лапой, а то и вовсе разрушит, растрясая вокруг желто-коричневую пыль насквозь прогнившего пня. Если взлетит рябчик – не спеша подойдет к тому месту, долго крутится, нюхает. Было видно, что запах птицы вызывал у него особый интерес.

Купание

Забавно вел себя медвежонок на реке. Жукопа в том месте мелкая. Вода то не спеша катится по дну, сплошь усыпанному круглой галькой, то журчит на перекатах, пробирается между крупных валунов, оставляя на крутых поворотах намытые из песка желтые косы. А то совсем затихнет в черном, нешироком омуте, обрамленном ожерельем свисших к самой воде ракитовых кустов. Тоша как увидел речку, тут же в нее полез, зашел в воду по брюхо, сопя и покряхтывая, лег так, что снаружи остались торчать только нос да уши. А потом и вовсе макнулся, ошалело вынырнул, затряс головой, стараясь освободиться от попавшей в уши воды, подпрыгнул и стал бегать и неистово бить по воде лапами. Но вскоре успокоился и опять лег, поближе к берегу – тут было мельче. Вода доставляла ему особое удовольствие. Погрузив морду по самые уши, он жмурил глаза, пускал пузыри, шумно фыркал, тряс головой, тучей рассыпая брызги. Было смешно смотреть, как малыш с серьезным видом пытался подцепить когтистой лапой круглый скользкий голыш. Камешек не поддавался и каждый раз, когда медвежонок чуть приподнимал его над водой, выскальзывал. Тошка не отчаивался и вновь принимался терпеливо его вылавливать, но сколько ни старался, так и не поднял камешек над водой. Потом скособочился, выставляя вперед правое плечо, бросился бегать по речке, бил по воде лапами, поднимая целые фонтаны воды. Не скоро мокрый, уставший медвежонок вышел на берег. Он часто дышал, как будто пробежал хорошее расстояние. Оглядываясь по сторонам, неторопливо вышел на теплый, прогретый солнцем песок. Растянулся на нем животом вниз, смешно вывернув задние лапы вверх подошвами, и затих. Пользуясь неожиданно предоставленной мне возможностью, я стал быстро записывать в дневник только что наблюдавшееся поведение медвежонка. Не успел я закончить свои записи, как Тоша уже вновь помчался по песчаной косе, взрывая лапами рыхлый песок. В одном месте остановился и принялся копать в песке ямку. Копал старательно и долго, пока не добрался до самой воды. Что он там нашел, я не обнаружил. Скорее всего это была своеобразная игра, ради удовольствия. Целый час Тоша провел у реки, потом отошел от берега, отряхнулся и стал скусывать молодые побеги осоки, выгрызая в нижней части стебля сочную сердцевину. Мы бродили с Тошей до позднего вечера.

День принес много свежих впечатлений, интересной информации. Поздно ночью мы добрались до кордона. Медвежонок казался бодрым и свежим, все так же перебегал с одного места на другое, а я едва не валился с ног от усталости и, кое-как приготовив постель, сразу уснул. А в три часа в соседней комнате уже опять гремел Тоша, и мне ничего другого не оставалось, как выходить с ним наружу. И еще один день мы ходили с Тошей, выполняя намеченную программу. За время похода медвежонок несколько раз попрошайничал. Он подходил ко мне, садился рядом, делал унылую, грустную физиономию и принимался нудно, ритмично стонать: «ы-ы-ы-м, ы-ы-ы-м, ы-ы-м…» Я отходил в сторону, и этого было достаточно, чтобы он переставал ныть. Тоша, казалось, тут же забывал о попрошайничестве и стремглав несся по лугу к ближайшему дереву, карабкался на него, потом спускался, затрачивая на это считанные секунды, и бежал дальше. Игра его, начинавшаяся внезапно, так же внезапно обрывалась, и только что резвившийся малыш уже расхаживал между кочек, поедая по-весеннему ярко-зеленые побеги пырея ползучего. Каждый раз в полдень Тоша спал около часа, прижавшись к моим ногам, а я, пользуясь передышкой, приводил в порядок свои торопливые записи.

Все три дня с раннего утра до позднего вечера были заполнены до отказа. Я изрядно вымотался, и когда мы подходили к дому, у меня было только одно желание – завалиться куда-нибудь в уголок и поспать. Мысли о еде, настойчиво беспокоившие меня всю вторую половину дня, раздавила тяжелая усталость. А Тоша разошелся: носился кругами, лазил под настил лежневки, барахтался в лужах, выражая удовольствие и радость от простора и воли яркого, впервые открывшегося ему мира.

На второй день, утром, Тошу взвесили. За три дня он прошел много километров, вел активную, насыщенную физическими нагрузками жизнь и не получал никакой подкормки. За эти дни он потерял в массе всего 170 граммов! Для нас это было интереснейшим открытием: медвежата в возрасте пяти месяцев могут обеспечить себя минимальным, необходимым для поддержания жизни количеством корма в дикой природе. Проще говоря, они способны выжить в естественной среде без подкормки! Я решил готовиться к длительной экскурсии в лес со всеми тремя малышами.

Три дня ушло на сборы. За двое суток до выхода в лес медвежат кормили два раза вместо трех, а в последний день лишь один раз – утром. Всю тройку обмерили, взвесили, и я, поправив лямки потяжелевшего рюкзака, махнул рукой жене и пошел, совсем не представляя себе, что из этой затеи выйдет.

Медвежата выдерживали дистанцию 5–6 метров, и, если я увеличивал скорость, прибавляли ее и они, а как только я замедлял шаг – шли медленнее. Мы были как бы связаны невидимой веревочкой, которая не очень вытягивалась и не становилась короче. Это и была дистанция следования.

Испытав возможности Тоши, я решил пройти, не останавливаясь, восемь километров, а потом сделать длительный привал. Давал знать о себе груз в рюкзаке, и частые остановки, когда приходилось снимать и вновь надевать рюкзак, были утомительны. Во время движения малыши шли за мной строго в след, не играли, не отвлекались. Все их внимание было сосредоточено на мне. Впереди всех шел Тоша, а за ним Катя, которая иногда проявляла нетерпение и обгоняла Тошу, но он тут же оттеснял ее вбок, стремясь быть лидером. Позади всех трусил Яшка. Вскоре, безо всяких происшествий мы пришли на место. Я повесил рюкзак повыше на дерево, чтобы не соблазнять мишек его запахами, и сел, прислонившись к прохладному стволу. Не успел я расположиться, как Катя «приняла позу» и начала попрошайничать. Тоненько поскуливая, она потихоньку, боком, начала пододвигаться ко мне, рассчитывая чем-нибудь поживиться. Я мягко отогнал ее, и она успокоилась. После остановки не прошло и минуты, а медвежата уже разбрелись по полянке. Заглядывая под вывернутые с корнями деревья, они то пропадали, то опять появлялись среди стволов и переплетений узловатых корней. Время от времени кто-нибудь из них бесшумно, неожиданно появлялся на самом верху пятиметрового выскреня, трусил оттуда осыпающейся землей и так же тихо исчезал. Изредка они щипали молодую травку, но жевали ее нехотя, больше занимались игрой: боролись, широко открывая пасти, хватали друг друга за шиворот и беззлобно, но сильно трепали. Это были уже далеко не те детеныши, которых я принес из берлоги, хотя внешне они почти не изменились. Тоша все так же выглядел силачом: мощная высокая холка, крепкие ноги, крупная голова на толстой шее; блестящая бурая шерсть с серым отливом перекатывалась на нем волнами, движения были уверенными, в них сквозила сила. Он делал то, что ему хотелось, возмущался широко, резко, а если у него что-то не получалось, выражал свое недовольство ворчанием, а порой настоящим ревом и интенсивными действиями. Тоша безраздельно властвовал над Катей и Яшкой, оставляя за ними лишь одно право – каждому есть у клетки из своей миски.

Я уже знал, что медвежата, как и взрослые медведи, очень стойко защищают свою добычу от любых посягательств и в этом случае уважают суверенитет друг друга. Катя была поменьше ростом, но так же крепко сбита, разве что голова ее отличалась особым изяществом, а движения – мягкостью и сноровкой. В глазах ее всегда сквозила хитринка. Она все видела, все замечала, и если у меня вдруг пропадал дневник или я находил изодранную в клочья рукавицу, сомнений в том, что это проделки Кати, не возникало. Яшка по-прежнему был инфантилен. Узкая голова его с пугливыми, бегающими по сторонам глазками сидела на тонкой шее, и оттого казалось, что он постоянно старается вытянуть голову как можно дальше вперед. Тонкое туловище держалось на мосластых ногах. С боков свисали сосульки длинной, свалявшейся шерсти. Вид у него был пришибленный, угнетенный. Он постоянно уступал в игре, приседая на задние лапы или опрокидываясь на спину. Но я знал за ним несколько жестоких драк, когда вцепившегося в Тошу или Катю Яшку нельзя было оторвать силой, не рискуя повредить медвежонка, и приходилось обливать его водой. Видимо, характер у него был, хотя и скрывался за невзрачной внешностью и отсутствием должной силы.

Пока я отдыхал, наблюдая за мишками, набежала туча, стало сумрачно и заморосил мелкий холодный дождь. Водяная пыль повисла над лесом, заполнив его белесым туманом. Оседая на листочках малинового куста, около которого я сидел, она превращалась в прозрачные, быстро наливающиеся капли, которые клонили листочки вниз и, не удержавшись, скатывались. Весь малиновый куст, как живой, махал листочками. Несколько крупных капель попали мне за воротник, и по спине побежала холодная струйка. Быстро поднявшись, я надел рюкзак и зашагал дальше, надеясь пораньше выйти к урочищу «Мартиновы Нивы», где стояла старая, невесть когда срубленная лесная избушка.

Ровная линия разрезающей заповедный лес квартальной просеки в отдельных местах поднималась на возвышенность, и тогда можно было идти, не заглядывая себе под ноги, лишь иногда переступая через выступающие корявые корни и упавшие деревья. Но когда просека ныряла в топкие низины, приходилось медленно перебираться с кочки на кочку, каждый раз заранее выбирая место, куда можно поставить ногу. Это не всегда спасало от неприятностей. Какая-то кочка вдруг предательски уплывала из-под ноги в сторону, нога соскальзывала в болотную жижу, а тяжелый рюкзак вдавливал меня в нее как можно глубже, как будто был специально для этого предназначен. Отдуваясь, я выбирался, выливал из сапог грязь, вытирал застилавший глаза пот, растирая по лицу торфяную кашицу, и шел дальше. А мишкам все было нипочем! Они смело лезли в любую трясину, чавкали грязью, плыли, ползли, не обращая ни малейшего внимания на обложной дождь, который уже давно промочил меня насквозь и, казалось, никогда не прекратится.

Наконец, сопровождаемый грязными, взъерошенными медвежатами, я пришел на место. Старая, вросшая в землю избушка встретила нас затхлой сыростью, плесенью на стенах, мокрыми нарами и жестяной печкой с прогоревшими боками и трубой. Небольшое окошко с кое-как вставленными стеклами пропускало тусклый свет пасмурного дня. Медвежат я оставил на улице, предоставив им полную свободу в выборе места для отдыха, а сам принялся за ремонт печки. Трубу обернул несколькими слоями алюминиевой фольги, которую захватил с собой, и обвязал куском проволоки. Бока печки заложил кирпичами, которые вытащил из под печки. Кирпичи были подложены под печку для того, чтобы не загорелся деревянный настил, на котором печка была установлена. На настил, для пожарной безопасности, я предусмотрительно положил толстый слой глины, которую накопал рядом с избушкой. Здесь же, около избушки, собрал немного дров. Настоящего сушняка было мало, и мне пришлось изрядно потрудиться, раздувая печку, глотая дым и проливая слезы, прежде чем огонь разгорелся.

Маленькая избушка нагрелась быстро. Окно «заплакало» крупными каплями, стало душно от высыхающих стен, и я открыл дверь. Через мгновенье в дверном проеме уже стояла Катя. Постояла, посмотрела и отошла. Ее место занял Яшка. Он сунулся было в дверь, но чего-то испугался и быстро убежал. В открытую дверь я видел, что медвежата расположились на отдых рядом с избушкой, у корней огромной ели. Они уже хорошенько вытрясли свою шерсть от грязи и улеглись вплотную друг к другу, свернувшись калачиком. Дождь не пробивал густой кроны ели, лишь отдельные крупные капли громко шлепали по земле, что нисколько не мешало отдыху малышей.

Наступил вечер. Я осторожно, чтобы не потревожить мишек, сходил к ручью, принес воды, запасся на ночь дровами, а медвежата и не думали выбираться из своего логова. Потом я узнал, что в дождливую погоду, выбрав укромное местечко, они могли спать много часов подряд, кормились мало и недолго.

Утро встретило нас ветром и все тем же дождем. Небо сплошь заволокли свинцовые тучи. Обрывки их быстро неслись над лесом так низко, что, казалось, вот-вот зацепят вершины деревьев. Набравшись духу, я вышел из теплой избушки, понадежней подпер колом дверь и отправился к реке Тюдьме, в пойме которой летом часто видел следы медведицы с медвежатами-сеголетка-ми. Медвежата только и ждали моего выхода. Дружно фыркая, толкаясь и обгоняя друг друга, они побежали за мной.

Речка вздулась от дождя. Русло у нее было узкое, но глубокое. Берега сплошь заросли непролазным кустарником. Часто встречались завалы – громоздившиеся одно над другим, упавшие поперек реки деревья. Река ныряла под них и шумела, ворчала, ворочаясь в переплетениях осклизлых, покрытых зеленью сучьев. Не успел я и глазом моргнуть, как вездесущая Катя шлепнулась в воду, и ее потащило течением. Она, отчаянно барахтаясь, поплыла и тут же скрылась из виду за очередным поворотом. Я рванулся сквозь чащу, обдирая лицо и руки, – впереди завал! Попав под него, медвежонок мог утонуть. Добежать я не успел, хотя очень спешил и своей спешкой так напугал Тошу и Яшку, что они, зафукав, понеслись рядом со мной, также не разбирая дороги. Когда я выскочил к завалу, Катя спокойно расхаживала по самому верхнему бревну. Мельком глянула в нашу сторону, как бы осуждая ненужную спешку, и перешла на другую сторону. Я с облегчением вздохнул, посмотрел на все еще фыркающих, припавших к моим ногам малышей, и повел их по завалу, вслед за Катей, на другую сторону злополучной реки.

На лесном завале

Чуть ниже по течению от того места, где стояла избушка, лес расступался, и вдоль реки открывались небольшие полянки, обильно заросшие сочной травой. К ним мы и направились. Трава сохранила следы недавно кормившегося здесь медведя. Медвежата не проявили на них заметной реакции, но охотно использовали для своего передвижения оставленные тропы, так как ходить среди высокой, густой травы им было трудно. Они разбрелись в поисках корма. Время от времени кто-нибудь из мишек подавал фыркающие звуки, другие откликались, и таким образом они, не видя друг друга, поддерживали между собой постоянную связь. Я решил проверить, как они будут реагировать на мое отсутствие, и, пользуясь тем, что малыши увлеклись, отошел в сторону, стараясь не производить шума.

Остановился в лесу, в 80 метрах от поляны, и стал ждать. Прошло семнадцать минут – и среди кустиков показалась Катя. Она медленно шла точно по моему следу, часто останавливалась и нюхала землю. Вплотную за ней следовал Яшка, а метрах в 10–12 за ним неторопливо брел Тоша. Катя прошла еще немного и остановилась в том месте, где я перепрыгнул на лежащее дерево, когда искал место, где можно было спрятаться от медведей. Малышка потянулась в одну сторону, в другую: она потеряла след! А потом села и заголосила, заохала на весь лес. Яшка, нудно подвывая, стал ей вторить, и лишь Тоша молчал, недоуменно озираясь вокруг. Я не стал испытывать их терпение и подал звуковой сигнал. Тотчас все трое бросились в мою сторону, быстро подошли, ткнулись носами в сапоги, понюхали и сразу успокоились. Так, пятимесячные медвежата впервые нашли меня по следу. Возможно, и раньше они уже хорошо ориентировались по запаху, но только сейчас я заметил это по-настоящему. Теперь спрятаться от медвежат было непросто. Они успешно разыскивали меня по следу получасовой давности, а были случаи, когда выходили ко мне через полтора часа, если след был оставлен в сухую погоду.

В тот день медвежата играли мало и ели плохо. Конечно, сказывалась двухдневная голодовка, но еще не была забыта каша у клетки, и травянистая растительность не могла занять основное место в их пищевом рационе. Однако голод – не тетка, и малыши вынуждены были что-то промышлять. С каждым днем они все больше осваивались в лесу. Не забывали и поиграть, но основное время дня у них уходило на разыскивание пищи. В их поведении преобладала поисковая реакция пищевого поведения. Они рыскали по сторонам, переворачивали гнилушки, небольшие камни, ковырялись в моховых кочках, добывали муравьев, ели траву. Наивысшая пищевая активность наблюдалась утром, постепенно затухала к 11 часам и вновь проявлялась вечером, с 5 до 10–11 часов. В середине дня малыши укладывались спать, принимая различные положения – кто укладывался на живот, кто на бок. При этом они нередко прикрывали свои носы от назойливых комаров лапой. Я довольствовался мазью «Тайга», хотя иногда приходилось пользоваться и деметилфталатом – он понадежней.

Первое раскапывание муравейника

Прошло восемь дней. Мы вернулись домой, чтобы подготовиться к более длительному походу. Экскурсия показала, что медвежата хорошо поедают травянистую растительность, хотя вначале им пришлось поголодать, ведут себя активно, вид их не был удрученным, а масса тела снижалась немного. У клеток мишки вновь с удовольствием ели кашу, охотно закусывая ее травой.

Вечером у клетки появились незваные гости. Отсутствие медвежат, которых вывели в лес «на голод», подогрело интерес у местных жителей. Кое-кто совал мишкам конфету, а некоторые и палку. Пришлось гостей выпроводить таким образом, чтоб у них не появилось скорого желания вновь «пожалеть бедненьких детенышей». Три дня мы охраняли клетку от «любителей животных».

Я снова собрал вещи, договорился с женой о месте и времени встречи для передачи продуктов и ушел в лес, в ту же избушку на «Мартиновы Нивы». Угодья вблизи нее были знакомы мишкам, и я надеялся, что на перестройку питания у нас уйдет меньше времени. Но не тут-то было! После каши медвежата наотрез отказались питаться одной травкой, и все повторилось сначала: несколько дней голодовки, скрашиваемых небольшими порциями поедаемой растительности, нудное попрошайничество, скучные мордашки. Однако малыши не забывали и порезвиться, а игровое поведение показывало, что у них все в порядке. Постепенно они привыкали к растительным кормам. Мы переходили с места на место. Я вел записи поведения медвежат. Каждый из них делал что-то свое и постоянно менял занятие. Тихая война с полчищами комаров, ранние подъемы и поздний отбой – так проходило время.

Теперь я каждый день взвешивал малышей, приспособив для этого кусок рыболовной сетки, навешенной на пружинный безмен. Медвежата быстро освоились с процедурой взвешивания. Дело облегчилось и тем, что как только мне удавалось подсунуть сеточку под медвежонка и поднять его в воздух, он растерянно замирал, растопырив все четыре лапы в стороны. Один момент – и масса определена! Однако вскоре появились и трудности. Уже через три дня малыши четко знали часы, в которые я их взвешивал, и в это время очень неохотно подпускали к себе. Сетку с безменом я всегда носил на поясе, так что вид ее не должен был вызывать у них неприятных ассоциаций. Пришлось сменить постоянное время взвешивания на случайное. Теперь я взвешивал каждого из детенышей в любое время дня, выбирая для этого наиболее удобную ситуацию. Однако были дни, когда кто-то из них никак не желал, чтобы его поднимали в воздух. Подозрительно наблюдая за моими приготовлениями, хотя я старался все делать незаметно, мишка каким-то образом угадывал, что я подхожу к нему не просто так, а именно с намерением взвесить, и, подпустив поближе, неожиданно пускался наутек. Приходилось оставлять это занятие, и я ставил в соответствующей графе записной книжки прочерк – не хотел навязывать медвежонку свою волю. Проказник как будто этого и ждал, так как в следующий момент уже спокойно расхаживал рядом.

Минуло пять дней. С женой мы договорились встретиться за границей поселка, у лежневки, в 10 часов утра. Ровно в 10 я подошел со своей стороны в сопровождении навостривших уши медвежат. Со стороны поселка слышались отдельные выкрики людей, лай собак, визгливый скрип колодезного ворота, гогот гусей, лязгание железом доносилось из гаража. Медвежата стали беспокоиться: звуки эти для них были привычны – клетка, где их кормили вкусной кашей, должна быть там, где эти звуки. Конечно, сказывались и пять дней пребывания на постных лесных кормах. Я ждал долгих пять минут. Жены не было. Мне показалось, что терпение медвежат иссякало, и я быстро пошел обратно в лес, призывно «клокая». Мишки дружно побежали за мной, сразу же позабыв о соблазнительной клетке.

Вечером малыши впервые хорошо кормились верхушками иван-чая на старой вырубке. Я испытывал особое удовольствие, наблюдая за их округлившимися животами и слушая частую громкую отрыжку, которая появляется у медвежат, как только они начинают интенсивно кормиться зеленью.

На следующий день, ровно в десять, я опять подошел к лежневке. Медвежата чуть задержались в зарослях прорастающей медвежьей дудки, и я, пользуясь этим, быстро подошел к переходу. Жена меня уже ждала. Отчаянно жестикулируя, я предупредил ее, чтобы не шумела. Улыбнувшись, она протянула мне битком набитый рюкзак. Схватив его, я быстро отошел по тропинке назад, а навстречу уже спешили косолапики. Еще ничего не успев сообразить, я подвергся интенсивной атаке всех троих! Громко, требовательно рявкая, они лезли ко мне напролом, явно прицеливаясь к рюкзаку. Тут и до меня дошел пряный запах жареного в масле теста! Конечно, для медвежат с их чутким обонянием он был намного сильнее! Как потом выяснилось, жена напекла лепешек и горячими сунула их в мешок – какая наивность! Понимая всю серьезность сложившейся ситуации, чуть не бегом направился я к избушке, кляня и тяжесть рюкзака, и длинные километры пути (до избушки – 12), и нежную заботу жены. Наконец, вбежав в избушку, я бросил рюкзак и сел, почти свалился на нары. Сердце бешено колотилось, пот градом скатывался за шиворот, рубашка неприятно липла к спине. А за дверями подозрительно скоблились, шумно нюхали в самую щель и фыркали возбужденные мишки. Едва отдохнув, я вышел к ним и, чтобы снять их, да и свое, напряжение, прошелся вокруг избушки. Медвежата обошли вокруг меня, внимательно обнюхали, прошлись рядом и, успокоившись, отошли под свою елку. Я понял, что быстрая ходьба насторожила и расстроила их куда больше, чем лепешки в рюкзаке. Только сейчас я стал вспоминать, как напуганные моим видом и быстрыми, резкими движениями мишки бежали след в след, не отставая от меня более чем на два метра, и всю дорогу беспокойно фукали и чухкали, не понимая, какая же опасность грозит их поводырю. В такой ситуации им было явно не до лепешек, только я этого сразу не сумел понять. А все дело в том, что при любой опасности их пищевое поведение подавляется, отходит на второй план. В процессе работы с медведями я в этом убеждался много раз.

Случилось так, что мне обязательно нужно было съездить в Москву. Мы договорились с лаборанткой о том, что она подменит меня на несколько дней, чтобы не прерывать начавшегося опыта. Задачей опыта предусматривалось определение момента возрастания массы медвежат при питании естественными кормами. Сколько дней для этого потребуется? Я уже знал, что медвежата мои не желают оставаться в лесу ни с кем, кроме меня. Но ведь во время первых прогулок они целыми днями оставались одни за поселком на поляне, пока не узнали дорогу к клеткам. Теперь же мы были от дома за 15 километров. От избушки к Центральной усадьбе я ходил с ними два раза и разными путями, поэтому надеялся, что мишки не пойдут к поселку. Знал я также, что реакцию следования можно переадресовать на другой стимул-объект, особенно если он имеет сходные очертания с тем, который детеныш запечатлел в период формирования этой реакции.

У многих животных существует определенный временной чувствительный период в запечатлении стимул-объекта, т. е. объекта, на который у них выработалась реакция следования. В классических примерах на выводковых птицах было показано, что этот период лежит в пределах от 12 до 36 часов после вылупления, а у лысух и камышниц переадресовка реакции следования на другие объекты возможна до 60-дневного возраста, если эксперимент проводится в знакомой для птиц обстановке. У млекопитающих проявление реакции следования зависит от способности детеныша передвигаться и различать стимул-объект.

Известно, что новорожденные ягнята и жеребята уже через несколько часов после рождения могут следовать за передвигающимся объектом. У животных-логовиков, например, волков и медведей, реакция следования наблюдается после того, как семья покинет логово. К этому времени между матерью и детенышами уже существует связь через сложный комплекс тепловых, контактных, обонятельных, зрительных и слуховых раздражителей. В момент формирования реакции следования эти стимулы значительно облегчают ее проявление. Итак, вопрос о том, удастся или не удастся передать медвежат лаборантке, оставался открытым. В неволе медвежата быстро привыкают к своему хозяину, но связь в этом случае образуется через пищу, через подачку из рук. Иными словами, образуется прочная связь: человек – пища – медведь. Этим правилом пользуются и дрессировщики: за правильные действия медведь получает лакомство, за неправильные не получает ничего. Перед опытом медведя не кормят, и он старается все делать правильно. У наших малышей такой связи не было, так как пищевая реакция распространялась больше на миски, нежели на человека. И в этом состояла трудность передачи подопытных малышей. Был я также наслышан о «бунте» медведей, а однажды и сам стал свидетелем того, как повзрослевший мишка, которого свободно содержали в таежном поселке, взбунтовался и крушил подряд все, что попадалось ему под лапы.

Один старый охотник на Дальнем Востоке говорил мне, что медвежонок знает хозяина до июня, подчеркивая этим тот факт, что пойманные в более поздние сроки медвежата плохо приручаются и склонны к бунту. Бунтовать малыши, конечно, не станут, они еще маленькие, а вот пойдут ли за другим человеком? Уверенности в этом не было.

В назначенный день я, как обычно, наблюдал за медвежатами, которые кормились в густом черничнике, что-то выбирая в подстилке. Вдруг Катя, а потом и Яшка с Тошей встали на задние лапы! Вид их выражал напряженное внимание: морды вытянулись, уши настороженно напряглись, время от времени то одно, то другое ухо у кого-нибудь вздрагивало, отходило чуть назад и опять становилось торчком. Их что-то испугало. Я же, сколько ни напрягал слух, так ничего и не услышал. Медвежата стали беспокоиться сильнее, зафыркали, то и дело поднимались на задние лапы, переходили с места на место, стараясь держаться поближе ко мне. Я попытался их успокоить и подал серию звуковых сигналов. Они подошли ко мне вплотную, чуть не прижимаясь к ногам, но не успокаивались и все смотрели в одну сторону – на просеку. Я вышел на нее и довольно далеко, в ровном коридоре строго стоящих деревьев, увидел идущего человека. Нас разделяло не менее 200 метров. Шла лаборантка. Медвежата услышали звуки ее шагов, сумели выделить их из общего хаоса лесных шумов и определили как опасные. Я с особым почтением посмотрел на зверюшек, впервые оценив тонкость их слуха. Когда лаборантка подошла, медвежата обнюхали ее, успокоились и отошли в черничник. Я рассказал, как вести дневник, на что обратить внимание, напомнил о технике безопасности (вдруг к медвежатам подойдет медведь), передал избушку, и мы впятером вышли на ближайшую поляну. Спускался вечер, и у медвежат наступил активный период кормления. Показав, как хлопать в ладоши, чтобы получился звук похожий на тот, которым я подзывал к себе медвежат, я собрался уходить. Лаборантка, хлопая в ладоши, пошла просекой, и медвежата резво последовали за ней. Я и не думал, что все обойдется так просто! В глубине души у меня даже шевельнулось щемящее чувство ревности. Через несколько минут я быстро шагал к дому.

В ту же ночь уехал в Москву, где встретился с Леонидом Викторовичем. Он высказал ряд замечаний, проконсультировал меня, предложил возможные варианты методик дальнейшего исследования поведения и экологии медвежат. Все свободное время пребывания в столице я провел в библиотеке. Уехал усталый, нагрузившийся покупками, конспектами, документами.

Домой явился утром. Справившись с делами первой необходимости, я пошел, почти побежал в лес – к медвежатам. Все оказались на месте. Лаборантка передала мне медвежат, блокнот с аккуратными, четкими строчками записей, рассказала об их поведении и о своих впечатлениях – она очень любила животных. Тоша и Яшка не выразили особого восторга при встрече со мной, лишь Катя подошла, ткнулась носом в сапог и недолго поныла – может принес что-нибудь? Я ничего не принес, и она отошла с безразличным видом. Но стоило мне подняться и пойти к просеке, как мишки преобразились и сразу пошли следом. Тут же затеяли возню, стали нападать друг на друга и на меня. То один, то другой медвежонок, раскачивая головой с широко открытой пастью и прижатыми ушами, подбегал ко мне, становился на задние лапы, расставлял передние и старался ими обнять мою ногу – приглашал поиграть. Я только успевал поворачиваться. Прямые контакты не входили в программу общения, и играть с медвежатами я не собирался. Косолапики с удовольствием прошли процедуру взвешивания. Я занялся сличением цифровых показателей и обнаружил, что Яшка поправился, догнал по массе Катю, Тоша похудел больше всех, а масса Кати почти не изменилась.

Когда я вошел в избушку, то очень удивился обилию в ней комаров. Прямо на полу, набранному из обтесанных и уже изрядно подгнивших жердей, развел маленький, дымящий костерок. Напустил целую избушку едкого, белесого дыма и открыл дверь. Вместе с клубами дыма из избушки полетели гудящие и зудящие на все лады полчища комаров. Освободившись таким образом от непрошеных квартирантов, я осмотрелся и заметил, что из окна выпал один из многочисленных осколков стекла и в образовавшуюся дырку лезли комары, привлекаемые жилым запахом избушки. Понадежнее заклеив дыру, я принялся за обычные походные сборы, готовясь назавтра выйти пораньше на болото «Катин мох». Когда я разжигал печку, до меня донесся необычный звук. Быстро обернувшись, я увидел, что в только что заклеенную мною дырку просунулась лапа и старательно скребла по подоконнику, рассчитывая подцепить на нем что-нибудь. Я громко ухнул – подал сигнал медвежьей тревоги, и лапа исчезла. Выглянув в дверь, я увидел стремглав удирающую от окна Катю. Посмотрел еще раз на окно и вспомнил, что в самом углу подоконника оставались лежать два или три сухаря. Они исчезли. Лаборантка этими сухарями, конечно, не пользовалась. Значит, их стащила Катя, выбив окно. Опасаясь, как бы она не выбила жалкие остатки стекла, я оградил окно снаружи высоким частоколом, надеясь таким образом защитить его от посягательств медвежонка. От этого в избушке стало совсем сумрачно, но с эти пришлось смириться, выбирая из двух зол меньшее. Катя постоянно проявляла повышенный интерес к окну, и мне не раз приходилось прогонять ее, когда она пыталась пробраться к окну через частокол или по бревенчатой стенке самой избушки. Прошло несколько дней, прежде чем она отказалась от упрямой затеи.

Ранним утром мы подошли к болоту «Катин мох» – обширному верховому болоту с редкими окнищами – небольшими озерцами. На высоких, часто встречающихся кочках обильно плодоносит клюква. По болоту разбежались редкие, низенькие сосны, оставляя посередине обширный чистик с ровным, как стол, моховым ковром. По краю болото густо заросло багульником и голубикой. Чистые мхи перемежались сосновыми гривами-островами, кое-где над моховым покровом возвышались кустики черники. Болото живет своей жизнью. Кормит зверей и птиц ягодами, травами, семенами и хвоей сосны. Питает реки водой, которую собирает, бережно хранит, очищает от попавшей с дождями грязи, пропуская воду через моховой фильтр, и экономно расходует. После лесной чащобы радует глаз своим простором, светом, особым, волнующим запахом.

Вначале нам пришлось преодолеть хлюпающую и чавкающую низину, заросшую ольхой. Корни деревьев, покрытые мхами, причудливо изгибаясь, переплетались, выступали над землей, отчего у самих деревьев образовались высокие кочки. На них кое-где росли папоротники, разбросав по сторонам перья своих длинных листьев. Между кочками матово поблескивала торфяная жижа. Я прыгал с кочки на кочку, проваливался между корнями в замаскированные мхом дыры, но продвигался вперед довольно быстро. Медвежата не утруждали себя прыганьем и весело шлепали прямо по жидкой грязи.

Болото встретило нас низким туманом, сквозь который неясным желтым пятном просвечивало восходящее солнце. Не решаясь сразу войти в это сырое царство, я присел на кочку. Как бы поддерживая мое желание, медвежата пристроились на соседней. Солнце поднималось все выше, набирало силу. Пахнул слабый ветерок, оторвал туман от болота и потащил его, разрывая на лоскуты о чахлые, низенькие сосны. Лоскуты эти рассеивались, цеплялись за кустики голубики и багульника, таяли на глазах. Лишь в сосновой гриве, клином врезающейся в ровную гладь болота, какое-то время еще виднелись белые пятна, загнанные туда ветром и солнцем. По всему болоту, куда ни посмотришь, рассыпались ватные шарики пушицы, качающиеся на тонких ножках. Мы вышли на ровный мягкий моховой ковер. Медвежата держались рядом, жались к ногам. Первое время я не мог понять причину их осторожности. Смотрел по сторонам, искал следы зверей, которые на мху сохраняются долго, и их запах мог вызвать беспокойство у медвежат. Внимательно слушал, но ничего особенного не увидел и не услышал. Лишь позже я догадался, что медвежат смущал открытый простор болота. После привычной лесной чащи светлое болото было для них необычным местом и, конечно, настораживало.

Постепенно мишки свыклись с новой обстановкой, но далеко не уходили.

В первый раз на болоте

Пригрело солнце, от болота потянуло пьянящим запахом багульника. На дальних окнищах трубно прокричали журавли. Совсем рядом тенью прошмыгнул, свистнув крыльями, ястреб-тетеревятник. Медвежата зафыркали и бросились ко мне – испугались необычного звука. Но вскоре они успокоились и начали лазать по кочкам, отыскивая прошлогодние, ссохшиеся и провалившиеся в мох ягоды клюквы.

Мы шли по болоту. Медвежата разрушили до основания два встретившихся на пути пня. Труха, из которых они состояли, совсем высохла, сыпалась рыжей пылью, и носы медвежат из черных стали светло-коричневыми, а шерсть и лапы покрылись светло-бурыми пятнами. Расправившись с пнями, они начали лазать по соснам, забирались на самые вершины, раскачивали и гнули макушки. Некоторые сучки не выдерживали их тяжести и с треском ломались, но ни один медвежонок не упал – держались они крепко. Катя нашла старую сосновую шишку, темно-коричневую от пропитавшей ее влаги, улеглась поудобнее и всю ее разгрызла, выталкивая языком изо рта отдельные чешуйки: что найдет – все на вкус пробует.

Ближе к полудню солнце начало припекать. Над болотом заструилось марево. Медвежата, разомлевшие от жары, тяжело и часто задышали. Мы пошли к лесу. Встретилась ямка, наполненная желтой болотной водой. Медвежата тут же в нее забрались. Я отошел уже далеко, настойчиво подавал позывной сигнал, а малыши все никак не могли расстаться с прохладной лужей. Наконец они догнали меня и пошли следом. Шерсть их отмылась и отливала теперь темно-красной медью. Шли они степенно, друг за другом, и вся процессия выражала собой покой и силу.

Еще несколько дней мы жили в урочище «Мартиновы Нивы». Пасмурные дни сменялись солнечными, теплые ночи – холодными. Каждый день на рассвете мы шли «работать», регулярно посещая одни и те же места, чтобы не беспокоить медвежат новой обстановкой. В естественных условиях медведица с медвежатами также подолгу живет на одном месте, потом переходит на новое, и опять 10–12 дней можно видеть следы семьи на участке в 6–8 гектаров.

Взвешивания показали, что медвежата начали прибавлять в массе. Значит, с этого момента, в возрасте шести месяцев, они способны существовать, питаясь только естественными кормами, которые находят в лесу.

Наступала пора созревания черники, и мы оставили урочище «Мартиновы Нивы», где в тот год ягода не уродилась. Переход к границе заповедника занял несколько часов, после чего началось осваивание новых угодий.

В очередной сеанс связи с женой я взял у нее палатку и установил ее в километре от небольшого, но урожайного черничника. Теперь я вооружился кинокамерой, надеясь отснять на кинопленку некоторые эпизоды из жизни медвежат, а потом, просматривая проявленную ленту, расшифровать отдельные фрагменты их поведения. Мне не один раз пришлось гонять мотор вхолостую, прежде чем малыши привыкли к камере и перестали обращать внимание на ее негромкий, но подозрительный, шипящий звук. Занимаясь фотографией, я, тем не менее, имел самые смутные представления о киносъемке и, на всякий случай, продолжал регулярно вести записи. Как они мне потом пригодились!

Палатку установил в молодом, прозрачном березняке у края клеверного поля. Повоевал две ночи с медвежатами, отгоняя их от палатки, и между нами установились определенные отношения взаимного уважения: медвежата не лезли к палатке, а я – в кусты, где они обосновали себе постоянную лежку. Палатка была хоть и слабым сооружением, которое медвежатам при случае ничего не стоило разгромить, но имела свое неоспоримое преимущество перед избушкой. Днем и ночью я мог выглянуть в любую из четырех сторон и посмотреть, что делают топтыжки. В избушке нужно было скрипеть дверью, и этот звук непременно привлекал внимание медвежат.

Обстановка жизни медвежат существенно изменилась. Теперь они разгуливали по краю поля, в молодых березняках, осинниках, купались в небольшом пересыхающем ручейке, а в заповедник ходили только на черничник. Здесь мне довелось впервые по-настоящему увидеть, как медвежонок выкапывает гнездо мыши. Было это так. Мы шли по полю, которое уже несколько лет не пахалось. Тоша шел рядом со мной, но вдруг остановился, вплотную приставил нос к земле и стал громко, со свистом нюхать. Потом присел на задние лапы, а передними попеременно – то одной, то другой – начал быстро копать ямку. Иногда он прекращал рыть, нюхал ямку, а затем вновь принимался энергично орудовать лапами. Катя и Яшка отстали – на узкой полосе огреха они ели полевой щавель. Никто не мешал Тоше. Наконец, еще одно движение когтистой лапы – и медвежонок вытащил гнездо – шар из мягких сухих травинок. Гнездо оказалось пустым, но Тоша долго разбирал его на отдельные кусочки, надеясь отыскать в переплетениях травинок жильцов. Вскоре он отошел, оставив после себя кучку свежей земли, горку мусора – все, что осталось от гнезда, – и клиновидную, сантиметров в 15 глубиной, ямку. К этому месту подошли Катя и Яшка. Они по очереди понюхали остатки гнезда, ямку и пошли дальше, не проявив к этим остаткам особого интереса.

У границы заповедника нас встретил аншлаг с яркими красными буквами. Медвежата забрались на столб, поцарапали буквы на щите, но, не обнаружив в них ничего съедобного, слезли со столба и пошли дальше. Время от времени кто-нибудь из них с шумом карабкался на дерево, метра на 2–3, но тут же спускался и, кособоко подпрыгивая, резво играя всем телом, исчезал в лесу. Вот Яшка неожиданно громко ухнул, пустился галопом в мелкий густой молодняк и исчез в нем. По треску ломаемых сучьев и сушняка можно было определить, что он бежит вдоль дороги, метрах в 50. Такое я видел впервые и думал, что медвежонок чего-то сильно напугался. Оглядываясь по сторонам, я наступил на конец большого сучка, лежавшего поперек тропы. Второй его конец поднялся и сделал мне такую подножку, что я со всего размаха грохнулся на землю. Зафыркавшие Катя и Тоша уставились на меня с любопытством, не зная, как понимать назначение моей столь необычной позы. На трещавшего сучьями Яшку они не реагировали. Потирая ушибленный локоть, я понял, что Яшка рванулся в лес от избытка чувств, а не от испуга – ему нужно было разрядиться. Всего несколько раз мне пришлось быть свидетелем того, как медведь, играя, бежал вот так, напролом, кругами, то удаляясь с адским треском на 30–80 метров, то опять приближаясь.

Ярко-зеленые ветвистые кустики черники с аккуратными жесткими листиками густо росли, занимая все свободные места между стволами старых деревьев. Медвежата разбрелись по черничнику, тыкались носами в листья, копали что-то в корнях и мало интересовались зелеными ягодами – они еще не поспели. Правда, кое-где уже чернели отдельные ягодки, и я заметил, что они привлекали внимание медвежат. Увидит медвежонок черную точку, потянется к ней, откусит и смотрит по сторонам – выискивает новую. Все трое вели себя одинаково. Но вскоре это занятие им надоело. Зверюшки вышли к просеке и изрядно перемяли небольшую куртину иван-чая, поедая молодые сочные побеги. Потом мы опять ходили на чернику. Я стрекотал кинокамерой, медвежата выискивали отдельные ягоды, а вездесущие комары добросовестно нас обрабатывали.

В тот же день мы выбрались на сенокосный луг. Медленно перемещаясь, медвежата стали останавливаться и что-то копать в земле. Торопливо орудуя то левой, то правой лапой, они раскапывали небольшую ямку и совали в нее свои длинные языки. Я присмотрелся и обнаружил, что они разоряют мелкие земляные гнезда муравьев. Старая кора некоторых подгнивших деревьев и пней отстает от ствола. Если рядом есть муравейник, то в такие трещины с солнечной стороны муравьи затаскивают личинки и куколки для прогрева. Медвежата искали их, обнюхивая кору снаружи. Счастливчик, которому удавалось найти муравьев, начинал тотчас отдирать кору. Обнаружив личинок, он смотрел на них, как бы прицеливаясь, затем коротким движением снизу вверх поднимал голову, выбрасывал язык, приклеивал его кончиком личинки насекомых и тут же начинал причмокивать от удовольствия. Несколько расчетливых киваний головой, пришлепывания языком – и большая часть содержимого «инкубатора» съедена. Иногда медвежата копали муравьев и в моховых кочках, но земляные гнезда они раскапывали впервые, и я занялся учетом числа разоренных гнезд, регистрацией характера пищедобывательных действий медвежат. Наблюдать одновременно за тремя мишками, вразнобой копавшими муравейники, было трудно. Если я смотрел в блокнот, то не видел, что делают медведи, а если смотрел на медведей, то не видел, что писал. Я выбрал последнее и писал, стараясь не наложить одну строку на другую. Позже, расшифровывая эти записи, я ругал себя, вытирал проступавшую испарину и зарекался не писать больше так скверно. Но в каждый следующий сеанс опять торопился и, не глядя, выводил на тонких листах все те же замысловатые крючки и черточки. И все же мне удалось кое-чего достичь в этом трудном деле.

Муравьями медвежата кормились недолго, и вскоре мы перешли в светлый березовый колок на вечернюю кормежку. Стараясь не пропустить очередную запись, я не забывал лакомиться темно-красной, ароматной земляникой и в этом занятии немного отставал от своих подопечных.

Прошло три дня. Медвежата научились добывать муравьев. Если вначале медвежонок грубо раскапывал найденный муравейник, перемешивал его обитателей с землей и подолгу орудовал языком, пытаясь выбрать белых личинок из этой земляной каши, то теперь картина изменилась. Присев около найденного муравейника, он несколькими точными, очень осторожными движениями передних лап, используя длинные, выступающие вперед когти указательного и среднего пальцев, вскрывал купол муравейника и раскрывал гнездовую камеру. В ней хранится основное богатство муравейника – личинки и куколки. Мишка чуть приподнимал голову и точно запускал язык в самый центр камеры. Поведение всей тройки было одинаковым. За несколько минут медвежонок мог разорить несколько десятков муравейников, почти полностью уничтожая содержимое их камер. Было очевидно, что для молодых медвежат, не способных поймать какую-нибудь добычу, муравьи являются первым животным кормом, необходимым для их нормального развития. Конечно, после молока матери.

Теплая солнечная погода способствовала быстрому созреванию черники. Наступила пора, когда зеленые кустики сплошь украсились темно-фиолетовыми, подернутыми легким, светло-серым налетом ягодами. Черника – обычная ягода в здешних лесах. Больше месяца висит она на кустиках и является одним из основных летних кормов не только для медведей, но и для многих других лесных зверей и птиц.

Малыши освоились на новом месте и теперь каждый день отправлялись знакомым путем к своему черничнику. По пути они успевали покормиться травой, перевернуть камень или колоду, выискивая там насекомых, оторвать кусок старой, изъеденной короедами коры и, если находили под ней белую личинку, начинали лазать вокруг, пробуя на прочность кору засохших елей и осин.

Игры бывают серьезными

Время от времени мои зверюшки разминались – устраивали рукопашные бои, лазали по деревьям, бегали друг за другом по лесу. Между собой они поддерживали постоянную звуковую связь, и стоило кому-нибудь из них забежать подальше, как через какое-то время оттуда уже доносилось характерное «чу-ф-ф, чу-ф-ф». Ему тут же вторили другие медвежата. Звуки эти обычно сопровождали наше продвижение. Я старался, как мог, подражать медвежатам, и они положительно реагировали на мои сигналы, принимая такой способ общения как должное.

В черничнике они чувствовали себя хозяевами. Каждый садился около облюбованного куста и принимался за дело. Сначала обрабатывались те ягоды, до которых мишка мог дотянуться ртом. При этом он смешно, трубочкой вытягивал губы, захватывая и обрывая отдельные ягодки. Когда обрывать было уже нечего, мишка начинал подвигать к себе кустики то правой, то левой лапой, захватывая их широко расставленными когтями. «Обработав» таким образом один участок, медвежонок переходил на новое место, и все повторялось сначала. В черничнике появились примятые участки – кормовые точки, характерные и для диких медведей, только размером поменьше.

Каждый раз медвежата кормились около двух часов, редко дольше, а потом начинали бродить по лесу или устраивались отдыхать. Во время кормежки они вели себя тихо, не играли, не мешали друг другу, всем своим видом как бы подчеркивая важность занятия. Я завидовал их степенности, невольно сравнивая поведение медвежат с нашим: ведь зачастую обед для нас является поводом для веселых встреч. Отдохнув час-полтора, медвежата вновь принимались за чернику, и, если я не уводил их насильно, кормежка продолжалась до самого вечера с регулярными перерывами на отдых или игру. Вскоре мишки перестали церемониться с черничными кустами и, пододвинув очередной кустик, обрывали ягоды вместе с листьями. Теперь они захватывали широко открытой пастью сразу целую веточку и протягивали ее через зубы. При этом обрывались почти все ягоды и часть листьев. Жевали они такую порцию вяло, быстро проглатывали и тут же обрывали ягоды со следующей веточки. Приходили мы на стоянку поздно вечером. Весь путь наш от ягодника до палатки был отмечен чернильными лепешками.

Питаясь черникой, медвежата почти ничего больше не ели. Лишь изредка кто-нибудь из них срывал листик лещины или клена, да по вечерам они нередко делали набеги на муравейники. Но когда у них появились резцы, – по два острых клиновидных зуба сверху и внизу, – мишки начали интенсивно поедать медвежью дудку – крупное зонтичное растение с мощным сочным стеблем. Увидит медвежонок такой ствол-дудку, подойдет, понюхает и, с хрустом надкусив стебель, наклоняет его к земле лапой и выгрызает сочную сердцевину, откусывая резцами большие куски. У маленьких медвежат резцы бывают так плохо развиты, что десны впереди долго остаются почти голыми, и при акте сосания они не травмируют сосков матери. Эта особенность имеет свои неудобства при добывании растительного корма. Но теперь этот недостаток был устранен – острые крепкие зубы-резцы выросли.

Мои наблюдения за формированием пищевого поведения медвежат в период поедания черники и добывания муравьев из земляных гнезд были закончены. Удалось выяснить принципиально важное обстоятельство. Для формирования нормального, обеспечивающего выживание в дикой природе пищевого поведения медвежатам не потребовалось обучения со стороны медведицы-матери через реакцию подражания. Можно полагать, что и в естественных условиях, в семье медведей, многие формы поведения зависят в большей степени от готовности, созревания медвежат к потреблению определенных естественных кормов и наличия контакта с ними в этот период. Конечно, тут играет определенную роль медведица-мать, но вряд ли делает она это умышленно, как иногда утверждают. Она просто приходит со своим семейством в те места, где питается сама, и в те сроки, к которым уже привыкла, а сроки эти как раз и совпадают с готовностью медвежат к добыванию определенного естественного корма. Весной, например, медведица идет в рано освободившиеся от снега угодья, хорошо прогреваемые солнцем. Здесь раньше, чем в других местах, начинают вегетировать злаки и другая травянистая растительность, и малыши получают первые уроки самостоятельного добывания пищи. Затем следует переход на окраины полей, лесные поляны, а на них бывает очень много небольших гнезд муравьев. Медвежата обучаются добывать этих насекомых, в чем достигают особого совершенства. Мамаша в это время здесь же питается снытью и подрастающей медвежьей дудкой. Позже медведица переводит семейство в черничник. Детеныши ее обучаются поедать чернику. И так до самой осени следуют кочевки с одного места на другое.

Конечно, нельзя думать, что реакция подражания в медвежьей семье играет небольшую роль. Это было бы неверно. Но малыши в определенном возрасте являются столь хорошо подготовленными к потреблению отдельного вида корма, что достаточно только обеспечить им контакт с этим кормом, чтобы сформировалось пищедобывательное поведение, в своей основе не отличающееся от поведения взрослых медведей. Эта важная особенность отмечалась нами в продолжение всего периода наблюдения за формированием поведения у медвежат. Естественно, особенность эта проявляется и у диких молодых медведей после того, как семья медведей распадается. У полуторагодовалых, отошедших от матери медвежат еще продолжает формироваться поведение, направленное на добывание отдельных растительных кормов (например, рябины, на которую в предыдущем году был неурожай, и т. п.), и проявляются элементы других форм поведения (социального, полового), которые не могли быть получены от матери через реакцию подражания.

Еще когда я вытаскивал медвежат из берлоги, то обратил внимание на их оборонительную реакцию: от протянутой руки они забивались в самый дальний угол берлоги, фыркали, дрожали мелкой дрожью. Если я не шевелил рукой, они быстро успокаивались, и кто-нибудь из них начинал медленно, бочком, двигаться к руке. Но стоило ей пошевелить, как храбрец тут же отскакивал в свой угол. Из этого можно заключить, что уже в берлоге у медвежат двух-трехмесячного возраста существует реакция избегания, но выражена она слабо и, возникнув от какого-то раздражителя, быстро затухает. Иными словами, медвежата до определенного возраста не способны по-настоящему пугаться и быстро успокаиваются. Предположение это подтвердилось затем в процессе нашей работы с мишками. Каждый раз, попадая на новое место, после небольшой трусливой передышки малыши начинали обследовать все вокруг: заглядывали в каждую щелку, толкали лапами и царапали новые предметы, обнюхивали их и нередко пробовали на вкус. При этом внешний вид их выражал явное любопытство. Отдельные пни и камни, причудливо торчащий из земли, выбеленный солнцем еловый сучок, куски коры, выдолбленная дятлом у самого комля засыхающей елки дырка, невесть откуда затащенный на вырубку кусок пакли, шелестящие на ветру листочки обломанной ветром осиновой ветки – все, что попадалось на глаза вездесущим медвежатам, тщательно обследовалось. Они вдоволь меня позабавили, когда нашли неизвестно как попавший в лес старый ссохшийся ботинок. Строго соблюдая субординацию, сначала Тоша, потом Катя, а затем и Яшка с самым серьезным видом нюхали ботинок, лизали его со всех сторон, кусали, лазали лапой внутрь, долго там шарили и, ничего не выловив, совали в башмак как можно глубже голову, фыркали там, вытаскивали голову и вновь лезли лапой. Пока один медвежонок обрабатывал ботинок, другой стоял рядом и терпеливо дожидался своей очереди. Каждый из них не меньше двух минут возился с ботинком, а потом Яшка схватил его зубами и понес. Яшку тут же атаковала Катя, к ней присоединился Тоша, ботинок полетел далеко в сторону, а все три медвежонка устроили кучу малу.

Бывали случаи, когда во время прогулки к нам подходил человек. Малышей это вначале настораживало, а затем они, приблизившись к подошедшему, пробовали затеять с ним игру, проверяя когтями на прочность его одежду. Обычно это действовало, и посетитель ретировался. Но иногда приходилось убеждать, упрашивать умильно улыбающегося, растроганного «чудесной прелестью» человека. Длительные контакты с чужими для медвежат были вредны, но иногда какой-нибудь упорный «знаток животных» не желал взять в толк моих пространных объяснений, и тогда приходилось уходить, уводя за собой малышей. К счастью, такие встречи были очень редкими, а позже и вовсе прекратились.

Каждая прогулка приносила медвежатам новые впечатления, обогащала их представления об окружающей среде. Не ведая страха, подходили они к заинтересовавшим их предметам, которые чем-то выделялись на общем фоне, привлекали их внимание звуком или запахом.

Как-то мы шли по лесной тропинке. Свежий ветер гулял над лесом. Под его порывами лес кряхтел, ухал, натужно вздыхал, плакал старыми трещинами и трущимися друг о друга сучьями. Внезапно прямо перед нами сильно затрещало, и на тропу грохнулся огромный осиновый сук, сломанный ветром. Медвежата зафыркали, зачихали от страха, но тут же успокоились и бочком-бочком направились к упавшему суку. Понюхали, полазали около него, пожевали молоденькие листочки и спокойно направились дальше. Испуг их был коротким. Любопытство оказалось сильнее страха. И хотя каждый новый резкий звук настораживал, а иногда и пугал медвежат, эта настороженность вскоре уступала место любопытству. У зверюшек проявлялось исследовательское поведение. Так длилось до середины июня. Когда медвежатам минуло пять месяцев от роду, я стал замечать, что они все более осторожно воспринимают новые предметы и звуки. Если их что-то беспокоило, они тут же бежали к ближайшему дереву и нередко взбирались на него. При этом шум от медвежат, их фырканье, царапанье когтями по коре дерева были далеко слышны. Если я оставлял медвежат одних, а потом пытался подойти к ним, не подавая звукового сигнала, мое появление всегда вызывало у них панический страх. Однако, знакомое пощелкивание языком быстро меняло картину. Малыши буквально съезжали с деревьев и с веселым фырканьем бежали навстречу.

От опасности – на дерево

Одежда моя состояла из штормовки защитного цвета, таких же брюк и резиновых сапог. В холодную пору поверх штормовки я надевал серую шерстяную куртку. На голове была серая шляпа. Изредка в местах, где было посуше, я менял сапоги на кожаные бродни, которые сшил сам. Обувь эта была легкой и удобной. Медвежата привыкли к моему облику и, если я находился от них не далее 20–30 метров, хорошо узнавали меня в лицо. Чтобы проверить их реакцию на мою внешность, я уходил в кусты, появлялся в другом месте, но не дальше тех же 20 метров, и это не вызывало у малышей беспокойства. Услышат шум, посмотрят в мою сторону – и продолжают заниматься своим делом. Стоило мне отойти на 50–70 метров в сторону, а потом выйти на открытое место и начать двигаться к медвежатам, как они сразу настораживались, становились на задние лапы, беспокойно фыркали, разворачивались, бежали к ближайшим деревьям и с шумом карабкались на них. Дальнейшее молчаливое движение в сторону медвежат пугало их еще больше, и они забирались на самые вершины. Когда я подходил совсем вплотную, они узнавали меня и начинали спускаться, но при этом все еще недоверчиво фыркали. Так удалось выяснить, что маленькие медвежата хорошо различают знакомые движущиеся предметы в «лицо» на расстоянии до 30 метров, но пугаются, если такие предметы находятся на большем от них расстоянии. В стойку медвежата становились довольно часто. В возрасте двух с половиной месяцев они во время игры становились на задние лапы, приподнимались на цыпочках и всей своей тяжестью обрушивались на партнера. Но уже первые выходы в естественные угодья показали, что медвежата становятся в стойку, как правило, тогда, когда их что-то беспокоит. Если медвежонок отставал, уходил немного в сторону и терял из вида «семью», он начинал беспокойно фукать и, становясь на задние лапы, вертел во все стороны головой, стараясь кого-нибудь увидеть или услышать. Резкий крик сойки, впервые услышанный дробный стук дятла, треск сучка, голос и звуки шагов идущего человека, цоканье белки, всевозможные шорохи, а также свежий запах лося или медведя непременно вызывали у медвежат положение «стойка на задних лапах». Постояв так около пяти секунд, редко дольше, медвежонок успокаивался – значит, ничего опасного не обнаружил – и вновь принимался за прерванное занятие. В других случаях после короткой стойки он бежал к ближайшему спасительному дереву. Стоило одному из медвежат испуганно фыркнуть и побежать к дереву, как два других тут же следовали его примеру.

Как-то мы все четверо кормились в черничнике. День был пасмурный, постоянно моросил мелкий дождь. Все вокруг промокло насквозь. Вначале я пытался прикрыться небольшим куском целлофана, который носил с собой, но дождевая пыль оседала вокруг, превращаясь в крупные тяжелые капли воды. Стоило начать двигаться, как они горохом сыпались с кустов, с высокой травы – отовсюду! Целлофан не помогал. Струйки воды затекали в сапоги, в рукава, за воротник – все пропиталось холодной водой. Не было никакой возможности писать что-нибудь, да и желания не было. Сырой лес тоскливо молчал, погрузившись в ватную дремоту. Лишь медвежата не страдали от этой прохладной купели – шерсть надежно защищала их тело.

Самая высокая точка тела стоящего медведя – холка. Она прикрыта густым пучком длинных волос. От холки волосы растут в радиальном направлении, так, что попадающая на них вода скатывается во все стороны: к голове, к хвосту и по бокам – по направлению растущих жестких остевых волос. Довольно густой мех почти не пропускает воду. В дождь медвежата время от времени энергично встряхиваются, освобождаясь от излишков воды, и чувствуют себя прекрасно. Я позавидовал рационально скроенной шубе малышей и с нетерпением ждал, когда они, наконец, насытятся, чтобы уйти к спасительной палатке. С унылой тоской я вспоминал то время, когда маленькие медвежата в пасмурные, дождливые дни почти ничего не ели, отлеживались, отсыпались, пережидая непогоду. Теперь же наоборот, казалось, что дождь, прохладный сырой воздух только прибавляют им активности. Я окончательно замерз, по телу гуляла знобкая дрожь, а медвежата переходили от одного кустика черники к другому и спокойно их обрабатывали. Вид их выражал сплошное удовольствие.

Только сейчас я узнал, как много черники может съесть маленький медвежонок, если он кормится в спокойной обстановке. Я уже собирался уходить, так как не было видно конца мерному чавканью медвежат, как вдруг все они встали на задние лапы и замерли. Я прислушался, но ничего не услышал. Неожиданно зверюшки все разом напролом, путаясь в густом черничнике, бросились к деревьям. Тоша и Катя с разных сторон ствола, обгоняя друг друга, полезли на толстую ель, а Яшка влетел на березу и сразу все замерло. Сквозь мерный шелест падающих капель до меня донесся неясный чавкающий звук. Прошло немного времени, и совсем рядом треснул крупный сучок. Я присел, пригляделся и увидел вначале длинные серые ноги, а затем и самого нарушителя лесного покоя – лося. Он, конечно, слышал возню медвежат, но не побоялся подойти ближе и теперь стоял, как изваяние, прислушиваясь. Прошло не меньше минуты, прежде чем лось – молодой самец с рожками-шпильками – медленно повернул голову, стронулся с места и побежал подпрыгивающей рысью, смешно переставляя ноги-ходули. От шума, который он создал, медвежата полезли еще выше, и я не на шутку испугался за них – как бы кто не свалился вместе с тонкой, ломкой вершинкой в обнимку. Но все обошлось благополучно. Я подал серию позывных сигналов, с трудом ворочая сводимой судорогой челюстью, медвежата спустились с деревьев, и мы пошли к своему стану. Поблагодарив про себя бродягу-лося, не разбирая дороги, зашагал я по лужам, смело цепляясь за ветки деревьев, склонившихся к тропе и щедро поливавших меня капелью. Это меня не беспокоило – вымокнуть сильнее я уже не мог.

В палатке я быстро разделся и нырнул в спальный мешок. За стенками все так же мерно шелестел тихий дождь, слышалось близкое посапывание мгновенно уснувших мишек. Надвигалась короткая летняя ночь. Я дал волю своей лени и, решив заполнить дневник утром, заснул.

Проснулся я от того, что кто-то из медвежат сильно тряс палатку. Быстро выглянул и невольно зажмурился – глаза ослепило яркое солнце. Медвежонок, дергавший за оттяжку, давно убежал, и я не смог рассмотреть, кто это был. Быстро оделся, поел и вылез наружу. Солнце только начало пригревать. От размякшей, набухшей земли поднимался легкий парок и тут же таял. Чисто вымытый лес отдавал звонким эхом. Птицы пели на все лады, а со стороны деревни слышались мычание коров, лай собак и петушиные крики. Настроение было отличное. Хорошо себя чувствовали и медвежата. Не дожидаясь меня, они ушли на край овсяного поля и там кормились молодыми сочными проростками. Тоша ел лежа, а Катя и Яшка сидя. Я сел на солнышке, попеременно подставляя то один, то другой бок теплу. Завидев меня, медвежата поднялись и направились по знакомой тропе в лес, на черничник. Я поплелся сзади, на ходу делая записи основных событий вчерашнего дня. Уже около самой границы заповедника медвежата вдруг испуганно, с шумом бросились на первые попавшиеся деревья. В этом месте проходила лесная дорога. На дороге раздался храп, треск и… голос человека. Медвежата полезли к самым макушкам. Я пригляделся и за частоколом мелкого кустарника, отделявшего дорогу от высокоствольного леса, увидел верхового. Ехал главный лесничий заповедника. Ему с трудом удалось справиться с испугавшейся лошадью. Мы обменялись несколькими фразами. Он что-то упомянул насчет «медвежьей семьи» и поехал дальше, а я стал свидетелем первого по-настоящему сильного испуга медвежат.

Чтобы отозвать их с дерева, я отходил, подавая звуковой сигнал, затем подходил и вновь отходил, а они все сидели наверху, удобно пристроившись на сучьях, крутили головами, смотрели вниз и не спускались. Впервые медвежата сидели на деревьях так долго – 27 минут. Обычно они спускались сразу, едва взобравшись на дерево, или через 3–5 минут, если чего-нибудь сильно пугались. В этот же раз, просидев так долго, они осторожно спустились, с оглядкой вышли на дорогу, походили по ней, понюхали следы лошади и только тогда пошли за мной.

В журчащем ручье, полноводном от вчерашнего дождя, мишки, поднимая каскады брызг, искупались, попили воды и пошли в лес. Как только мы вошли в лес, они начали играть, бегать друг за другом. Особенно усердствовал Яшка. Уже второй раз я видел, как он, возбужденный, носился кругами, вскакивал на 1–2 метра на то или иное дерево, тут же съезжал с него, уносился на 80—100 метров в сторону и вновь возвращался, с треском ломая попадающиеся на пути сухие сучья. Ни Катя, ни Тоша участия в игре не принимали, хотя Яшка дважды каждого из них приглашал, прыжками подступаясь к ним и раскачивая головой. Но вот мы пришли на черничник – и медвежата притихли, занялись сбором урожая.

И все же зверюшки мои в тот день вели себя странно. Обычно, еще только заслышав шаги приближающегося человека, они проявляли беспокойство – убегали в лес. Я уходил вместе с ними, и встречи с людьми не происходило. В квартале, где медвежата кормились черникой, располагались пробные площади ботаников, и люди ходили здесь довольно часто. Но нас никто не видел, не подозревая, что мы здесь обитаем.

Первая неожиданная встреча произошла с моей женой. Ни я, ни медвежата не услышали, как она подошла со стороны леса, присела в черничнике и долго за нами наблюдала. Потом встала и тихонько пошла к нам. Я увидел ее, когда нас разделяло 20–25 метров. Медвежата, каждый сам по себе, спокойно ели чернику. Шум, создаваемый движущейся женщиной, они, конечно, слышали, но никак на него не прореагировали. Уже не таясь, жена пошла к Тоше. Он глянул на нее, подошел, понюхал, присел рядом и стал обсасывать чернику – никакой реакции. Мы обменялись с женой двумя-тремя жестами, и она ушла. Медвежата как будто и не видели ее ухода. Через полчаса со стороны поселка раздались громкие голоса людей, звонко покатившиеся по притихшему лесу: оттуда шли трое сотрудников заповедника. Но медвежата и на этот раз не проявили реакции страха и продолжали есть чернику. Я встал и, подавая звуковой сигнал, попытался увести их в лес, однако мои старания оказались тщетными. Малыши все так же спокойно ели чернику. Люди заметили их и, негромко переговариваясь, подошли ближе. Тоша и Катя перестали есть и направились к подошедшим молодым ребятам, но, не дойдя до них 2–3 метров, остановились, покрутили головами, усиленно принюхиваясь, и спокойно отошли. Зная о моей работе, люди, не задерживаясь, ушли, но не прошло и 20 минут после их ухода, как на просеке показались две женщины. В этот день нам как никогда «везло» на посетителей! Женщины увидели медвежат, заговорили со мной. Мы перекинулись несколькими негромкими фразами. Меня очень удивило и было непонятным то безразличие, с которым медвежата относились на этот раз к людям. Ведь в другое время они, как только слышали голоса людей и их шаги, непременно забегали в лес.

Одна из женщин стала собирать ягоды и немного подвинулась к медвежатам. От ее внешне малозаметного движения Тоша и Катя, что были поближе, разом шарахнулись в сторону! Насторожился и тревожно зафыркал Яшка, кормившийся в самом дальнем углу ягодника. Значит, мишки все же наблюдали за людьми и были начеку. Женщины сразу ушли. Зверята кормились еще целых 3 часа, а потом тут же в черничнике завалились спать. Они спали, а я по-прежнему ломал голову над их изменившимся оборонительным поведением. Ближе к вечеру, когда сотрудники стали возвращаться из леса, спокойно кормившиеся до того медвежата, как обычно, задолго до их появления насторожились, зафыркали и убрались в лес. Так что нас никто из проходивших уже не обнаружил. Все стало на свои места. Причиной необычного поведения медвежат, по всей видимости, явился сильный испуг от утренней встречи с всадником, и этот случай на некоторое время заметно повлиял на них, изменив их оборонительную реакцию. Лишь после сна торможение было снято, и поведение мишек стало обычным. Может, были тому и другие причины, но мне их не удалось отметить. Во всяком случае, таких «срывов» в поведении у медвежат больше не приходилось наблюдать.

Экскурсия наша заканчивалась. Я собрал палатку, загрузил рюкзак, оглядел по старой привычке место своей многодневной стоянки и пошел домой. Мишкам предстояло несколько дней посидеть в клетке, а мне – подвести краткие итоги наблюдений. Мы благополучно добрались до Центральной усадьбы, медвежата получили первую порцию своей каши, а мне была устроена настоящая баня – меня нещадно поливали горячей водой прямо во дворе так, что я всерьез забеспокоился за целостность отвыкшей от такой процедуры кожи.

Просмотр этограмм показал, что формирование пищевого и оборонительного поведения у медвежат происходит не только в тесной взаимосвязи друг с другом, но и существенно отличается продолжительностью течения реакций в зависимости от возраста зверюшек. Пассивно-оборонительное поведение 4—5-месячных медвежат чаще не имеет полной, выраженной формы. Обычно проявление оборонительного поведения у медвежат этого возраста ограничивается ориентировочной (стойкой на задних лапах, ориентацией на поступивший сигнал) и ориентировочно-исследовательской (просматриванием места возникновения сигнала, прислушиванием, исследованием запаха) реакциями, а если и проявляется конечная реакция оборонительного поведения, – избегание, – то протекает она недолго. Только что испугавшийся медвежонок быстро успокаивается. Наоборот, поисково-исследовательское поведение в этот же период преобладает над проявлением всех других форм, что весьма выгодно сказывается на формировании пищевого поведения. Частые перемещения с места на место, безбоязненное обследование новых предметов значительно повышают число контактов подрастающего животного с компонентами окружающей среды, облегчая тем самым процесс обучения за счет обогащения поступающей информации. Такое поведение повышает возможность отбора наибольшего числа пищевых компонентов естественной среды. В возрасте 5 месяцев заметно возрастает как число выраженных реакций избегания, так и продолжительность их течения во времени. Проявляется весь комплекс оборонительного поведения, ориентировочная или ориентировочно-исследовательская реакция – оценка ситуации – повышение возбудимости – реакция избегания. Но к этому возрастному периоду уже образуются сложные формы биологического поведения, направленные на добывание и потребление многих основных видов естественных кормов, и защитные реакции оборонительного поведения лишь повышают возможность выживания молодняка, уже не являясь существенным тормозом в формировании пищевого поведения. Известно, что проявление оборонительных реакций подавляет пищевое поведение. Нередко можно видеть, как обеспокоенный медвежонок поднимается в стойку, забывая в это время жевать зажатый во рту, только что сорванный лист дягиля.

Как-то меня вызвал директор и сообщил, что одного медвежонка нужно отправить в Москву, на ВДНХ, для показа публике. Мы долго обсуждали эту проблему и решили отвезти Тошу как самого сильного, самого красивого, в общем – самого типичного русского медведя. А Яшку оставили, чтобы посмотреть, как этот недоразвитый в раннем возрасте медвежонок сможет подготовиться к зиме. О Кате разговора не было: самочку мы, разумеется, оставляли. Я выпросил у начальства десятидневную отсрочку – уж очень хотелось посмотреть на медвежат в лесу в последний раз в полном составе. Получив разрешение, мы все в тот же день ушли в лес.

В начале похода мне показалось, что той прочной связи между нами, которая наблюдалась раньше, уже нет. Чтобы проверить свои предположения, я начал то убыстрять шаг, то замедлять его и отмечал реакцию медвежат, а точнее, дистанцию, которую они поддерживали со мной во время движения. Позже, просматривая записи, я выяснил, что медвежата в периоды спокойного и медленного передвижения стимул-объекта (т. е. меня) нередко отставали на 30 и даже 50 метров, копались в лесной подстилке или грызли стебли медвежьей дудки, а потом бегом меня догоняли. Если я шел очень быстро, они не отставали и выдерживали дистанцию в 5—15 метров. На остановках мишки разбредались, а иногда и заходили довольно далеко в лес, чего раньше я за ними не замечал. Если я в это время уходил, они через 10–15 минут нагоняли меня, двигаясь точно по моему следу. Вид их был при этом спокойный, как будто мое отсутствие их вовсе не волновало. Я понял, что запах моих следов приобрел для них не меньшее значение, чем внешний вид. Еще раньше, в возрасте 5 месяцев, медвежата отыскивали меня по следу, если я уходил недалеко, но сильно волновались, часто сбивались с направления и тогда устраивали настоящие концерты с воем и рявканьем. Теперь, в возрасте 6 месяцев, их поведение заметно изменилось. На другой день я попытался сбить их со своего следа и быстро ушел вперед, пока они копались в куче сухого хвороста. Сделал круг в 50 метров диаметром, два раза быстро прошел по нему и прыгнул на наклонную валежину, удобно торчавшую из ближайшего завала. Перешел по шершавым бревнам лесной завал, спрыгнул на землю и ушел по прямой линии через лес на 250–300 метров вперед. Подломив густой куст лещины, я сел на него так, чтобы можно было хорошо видеть то место, откуда я только что пришел. Прошло 40 минут. Медвежата не показывались. Я решил подождать: может быть, они устроят очередной «концерт», и тогда их должно быть слышно. Но из леса по-прежнему не доносилось ни звука. Я прождал еще полтора часа, сидеть дольше уже не имело смысла, и пошел назад, почти уверенный в том, что мишки давно убежали или к избушке на «Мартиновы Нивы», откуда мы пришли, или к Центральной усадьбе, до которой было километров 6 и откуда были слышны кое-какие звуки. Каково же было мое удивление, когда я, подходя к тому месту, где старательно путал свои следы, услышал знакомое тревожное фырканье медвежат! Лишь только я подал звуковой сигнал, как вся тройка не замедлила явиться. Вид у всех был веселый, спокойный. Мое отсутствие вовсе не повлияло на них отрицательно. Этот урок не пропал даром, и впоследствии, если мне нужно было по каким-то делам отлучиться из леса, я «терял» медвежат и, выждав на своем следе пару часов, уходил в ближайшую деревню.

Было, однако, два случая, когда медвежата вывели мой след почти двухчасовой давности, но, по-видимому, это всецело зависело от погоды. В сухую ветреную погоду и в условиях сильной влажности (дождь, туман, роса) след сохранял запах недолго.

Итак, поведение медвежат изменилось вовсе не от того, что связь между нами стала менее прочной. Просто они теперь не боялись потеряться, уверенно выходили ко мне по следу. Если же я «терялся», они долго оставались на одном месте, не отходя от него далее чем на полкилометра, и их легко можно было найти, подавая звуковой сигнал. В опыте медвежата много раз, иногда на 26 и даже на 38 часов, оставались в лесу одни, но далеко от места нашего расставания не уходили, хотя в более взрослом возрасте они уже неплохо знали угодья и отлично ориентировались.

В окрестностях заповедника много малинников, и ягода родится ежегодно. Гари и чистые вырубки быстро заселяются этим кустарником. Не один год малина растет, набирает силу, а потом кусты покрываются сочной, нежной ягодой так густо, что издали кажется, будто весь куст обрызгали красной краской. Два-четыре года плодоносит малина. Но вместе с ней на вырубке начинают расти березки, осинки, ольха, ивняк. Тонкие деревца тянутся кверху, крепнут и, наконец, раскидывают свои пушистые вершины навстречу солнцу. Еще долго живет под их пологом малинник, но уже нет в нем такого обилия ягод, а потом кустики и вовсе отмирают.

Мы миновали заповедник и выбрались на обширные вырубки соседнего леспромхоза. С трудом пробираясь по едва обозначенным, заросшим просекам, пришли на знакомый мне с прошлого года участок, заросший малиной. Царство ее кончалось – уже поднялись шеренги лиственных деревьев, но отдельные кусты малины еще поражали обильной ягодой. Мишки сразу же забрались в самую середину первого встреченного куста, и оттуда послышались треск сминаемых стеблей, довольное сопение, чмоканье, чавканье. Малиной медвежата кормились так же, как и черникой: присев у куста, медвежонок подтягивал к себе поочередно все веточки, до которых мог дотянуться, съедал на них ягоды и затем переходил на новое место.

Медвежата кормились малиной 3 часа. За это время они переместились не более чем на 10–15 метров. Меня совсем одолели слепни и оводы, нещадно жарило солнце, а мишки знай себе чмокали в кустах. Наконец, они выбрались из малинника, подошли ко мне и стали устраиваться на отдых. Отдыхать на жаркой вырубке я не собирался, тут же поднялся и направился под спасительную тень старого леса, что стоял в двух с половиной километрах. Мишки последовали за мной.

Мы медленно пробирались сквозь сплетения молодой поросли, как вдруг из-под самых ног выскочил маленький зайчонок и, подкидывая зад, не торопясь, запрыгал к кусту. Медвежата его не видели, но их реакция на запах превзошла все мои ожидания. Как только они учуяли зайца, сразу преобразились, стали бегать, принюхиваться, движения их стали мягкими, пластичными, но в то же время быстрыми. Несколько минут трещали они кустами во всех направлениях, но никуда не сдвинулись с того места, где почувствовали запах зайчонка. Мы уже далеко ушли, но еще долго то один, то другой медвежонок останавливался и замирал. Это служило сигналом для остальных – они тоже (и я в том числе, невольно поддаваясь их состоянию) замирали и слушали, настороженно поворачивая голову из стороны в сторону. Это была реакция хищнического поведения, которая проявилась на первое, сравнительно крупное млекопитающее и которую я видел у медвежат впервые.

Три дня пребывания в малиннике показали, что малина не такой важный для питания медвежат корм, как черника. Во-первых, если медвежата попадали в черничник, то вытащить их оттуда было очень трудно, из малинника же они уходили за мной сразу же, по первому моему зову. Во-вторых, питаясь черникой, малыши почти ничего больше не ели, лишь муравьев и немного зелени. А в малиннике с охотой поедали молодые побеги иван-чая, однолетние, сочные стебли малины, листья лещины и клена, овсяницу луговую, ежу сборную, клевер и другие растения. Это подтверждало наши наблюдения за пищевым поведением диких медведей, которые, несмотря на регулярные обильные урожаи малины, не были частыми гостями в малинниках. Возможно, одним из основных факторов, ограничивающих использование медведями ягод малины, является размещение малинников по сравнительно открытым местам, которых медведи избегают.

Вскоре мы перешли на водораздельные луга, в урочища «Межа» и «Овсянник». Совсем рядом здесь берут начало две реки, которые текут в разных направлениях. Река Межа, крупный приток Западной Двины, течет на юг, а река Тюдьма – на север, и впадает в водную систему Волги. Небольшие болотца дают начало маленьким чистым ручейкам, которые перебираются из одной ложбинки в другую, петляют среди бесконечных кочек, набирают силу. Узкой змейкой текут они по лесной чаще и говорливо журчат, перекатываясь через почерневшие, отшлифованные водой стволы деревьев, перегораживающих им путь. Потом выбегают на светлые лужайки, искрятся на солнце веселыми зайчиками и снова прячутся в лесном сумраке. Водораздельные луга буйно зарастают травой, а на высоких кочках селятся муравьи. Эти места часто посещают медведи – повсюду можно видеть многочисленные следы их деятельности. Вот сорвана верхушка у болотной кочки – медведь лакомился муравьями, а чуть дальше выкопана ямка и рядом задраны целые пласты дерна – это он охотился на мышей. Здесь мы и остановились.

На одной из полянок – груда как попало сваленных старых бревен и насквозь прогнивших досок. Когда-то здесь стоял сарай, где хранили скошенное сено. Сено на лугу уже давно не косили, а сарай развалился от времени. Я оборудовал себе место в этом хламе, пристроив понадежнее крышу из старой дранки, а медвежата ушли выбирать себе место для лежки в лесу. Здесь мы провели несколько дней.

В первый день погода быстро испортилась, и к ночи пошел затяжной дождь, не прекратившийся и утром. Часы ночью остановились, я забыл их вовремя завести, и невозможно было понять, который час. Свет солнца совершенно не пробивался сквозь однообразную серую пелену, заполнившую все вокруг. Матовая сетка дождя повисла над поляной. Деревья терялись в мягком мареве, птиц не было слышно. Даже мишки не показывались из леса.

Медвежонку 2,5 месяца

А где каша? (2,5–3 месяца)

Медвежонку 3 месяца

Медвежонку 4 месяца

Близкое знакомство (7 месяцев)

Возраст 15 дней

За орехами (7 месяцев)

Игра – это важно! (5 месяцев)

Кормление рябиной (7 месяцев)

От опасности – на дерево (старше 7 месяцев)

Незнакомый сигнал (3,5–4 месяца)

Опасный сигнал (8 месяцев)

У границы медвежьего царства

Первая метка

Первый лед

Строительство берлоги

Я разжег маленький костер, ежась от сырости и кашляя от падающего к самой земле дыма. Приготовил нехитрый завтрак. Раздался близкий шорох. В проеме между досок показалась любопытная мордочка Кати. Я еще ничего не успел предпринять и подумать, как она быстро подошла к догоравшему костру и принялась ожесточенно расшвыривать угли, топтать их, придавливая лбом шипящие сучки. Испугавшись за ее благополучие, – могла обжечься! – я прогнал ее. Медвежонок тушил костер, тушил отчаянно, не хуже любого пожарного! Шерсть у Кати на лбу и на левом боку украсилась подпалинами, но это только придавало ей более воинственный вид. Я старательно затоптал остатки углей.

Сырая, дождливая погода в преддверии осени не действовала на медвежат так удручающе, как раньше, и через несколько минут после борьбы Кати с костром все три медвежонка уже кормились на лугу. Они не оставляли без внимания ни отдельные камни, ни полусгнившую колоду или трухлявый пенек. Активно исследовали все вокруг: отдирали пластами дерн и выбирали какие-то корешки, лазали по деревьям, играли и вели себя как обычно. Я бродил за ними целый день, завидуя непромокаемой медвежьей шубе, могучей стойкости и здоровью этих зверей.

Лишь к вечеру зародился на лугу слабый ветер, шевельнул ровную сетку дождя. Ветер быстро окреп, сдвинул легкие струйки покруче в сторону, а потом и вовсе разорвал их на мелкую водяную морось. Подуло сильнее, и дождь прекратился. Серое однообразие облаков разорвалось. Ветер закрутил их клубами и потащил на северо-восток. Прояснело. Показалось оранже-вокрасное вечернее солнце. Над лесом поднялись и заметались под ветром столбы тумана – от теплой, обильно политой дождем земли шел пар. К ночи ветер стих, и с неба засветила полная в эту пору луна. Залитый до краев бледно-молочным светом лес спал, отдыхая от липкой сырости ушедшего дождливого дня.

Утро встретило нас звонким хором лесных звуков, легким, прозрачным туманом, который вскоре рассеялся, уступив место ясному и теплому летнему дню. Настало время очередной встречи с женой для заправки провизией, и мы пошли к условленному месту. Путь нам преграждала толстая осина, сваленная ветром. Катя и Яшка перелезли через нее. Тоша попытался пролезть под ствол, но застрял – щель под стволом оказалось для него слишком узкой. Со страху он заревел, задергал ногами и рванулся назад с такой силой, что вылетел вместе с кучей прошлогодних листьев, перевернулся через спину и сел. Посидел, почесал задней ногой за ухом, как мужик при решении трудной задачи. То ли урок не пошел ему на пользу, то ли Тоша проявил свой упрямый характер, но он снова полез в ту же щель. С трудом протиснул туда свое тело и благополучно выбрался с другой стороны.

Несколько часов размеренной ходьбы – и я весь в ожидании желанной встречи. Неожиданно со стороны, противоположной поселку, раздались неторопливые шаги. Медвежата насторожились – кто-то шел. Нужно было срочно уходить, чтобы избежать встречи с человеком. Но с минуты на минуту должна подойти жена – как ей дать о себе знать? Пока я соображал, лихорадочно перебирая все возможные варианты, на дорожку выскочила коза! Обыкновенная козочка с любопытной мордочкой, украшенной маленькими рожками и торчащими в стороны ушками! Медвежата бросились к ней так быстро, что козленок не успел сделать назад и шага! Тройка сбила его с ног и принялась мять, царапать, ломать, хватать за что попало еще не вооруженной мощными зубами пастью. Я кинулся отбивать козленка, на помощь мне подбежал человек. Через минуту я уже поспешно уводил возбужденных, фыркающих и рвущихся в атаку медвежат. Козленок принадлежал одному из сотрудников заповедника, был ручной и часто сопровождал его в лесу.

В момент нападения поведение медвежат было похоже на игру, но отдельные движения, азарт и возбуждение их показывали – игра эта особенная. Позже я уверился в том, что медвежата именно напали на козленка как на добычу, когда наблюдал за поведением полуторагодовалого медвежонка, поедавшего павшего теленка! Он все время старался сломать, смять, порвать, перетащить свою добычу на другое место. Это были те же самые движения, что я наблюдал у медвежат в тот самый момент, когда они напали на козленка.

И все же медведь-хищник

Случай с зайцем в малиннике и нападение на козленка ясно подтверждали: у медвежат в возрасте 6 с половиной месяцев уже формируется хищническое поведение, направленное на поимку и удержание жертвы. Предположение это подтвердилось позже, когда нам пришлось выращивать медвежат-сирот для выпуска на свободу.

Как-то мы вышли погулять у Центральной усадьбы. Отошли от поселка метров на 300. Я уже собрался присесть где-нибудь, чтобы не смущать медвежат своим перемещением с места на место, но невольно обратил внимание на необычную позу Кати – она замерла, как-то вся подобралась, уставилась в одну точку, приподнялась на пружинящих ногах. Я еще ничего не успел сообразить, как она плавно потянулась вперед и быстро побежала! Впереди раздалось тревожное кудахтанье, и среди мелких пушистых елочек, густо заселивших придорожную полосу, белым шаром заметалась курица. Катя так упорно ее преследовала, что я сразу понял всю бесполезность каких бы то ни было моих действий. В считанные секунды она поймала курицу, быстро придавила лапами к земле и тут же, ухватив пастью за живот, разорвала. Яшка, не принимавший в этой травле никакого участия (я не видел, что он делал в это время), быстро подбежал к Кате. Заунывно подвывая и царапая когтями землю, он решительно полез к ее добыче. Его поведение не являлось попрошайничеством, а скорее выражало угрозу и нажим на Катю с целью завладения добычей. Катя, пожирая курицу вместе с перьями, не обращала на Яшку внимания, но он вдруг решительно протянул лапу и крепко придавил часть птицы к земле. Катя рванулась в сторону, утаскивая остатки курицы, но солидный кусок, придавленный Яшкой, оторвался, и он его с удовольствием съел. Курица была съедена без остатка.

Несколько позже все та же Катя атаковала маленького щенка, попавшегося ей на глаза у одного из сараев, который стоял на краю поселка, у самого леса. К счастью, щенок вовремя заметил бегущего на него медведя и быстро юркнул под сарай. Катя с разгона пыталась пролезть за ним, но сильно стукнулась лбом о бревно – дырка для нее оказалась слишком маленькой. Я с ужасом понял, что ничем не смог бы помочь бедному щенку в том случае, если бы Катя его схватила. С тех пор я далеко обходил поселок стороной, понимая, что в отдельных критических ситуациях мне не всегда удастся справиться с подросшими медвежатами.

Через два дня мы стали снаряжать Тошу в Москву. Сначала хотели сделать из вольерной сетки примитивную клетку и в ней отвезти мишку на грузовике, но потом решили попробовать прокатить Тошу в «Москвиче». Директор заповедника выделил для нашей поездки легковую машину. Как будет вести себя медвежонок в машине, можно было только предполагать. Тоша уже подрос до такой степени, что мог постоять за себя в критической ситуации. Нужно было приучить медвежонка к машине, к звукам мотора. Я подъехал к клетке. Необычный, большой и странно урчащий «зверь» вызвал у медвежат настоящую панику, и они полезли по сетке клетки под самый потолок. Но «зверь» замолчал и не двигался. Первый страх быстро сменился явным интересом. Я выпустил Тошу из клетки, осторожно, медленно залез в машину на заднее сидение и позвал Тошу – подал позывной сигнал. Тоша тут же забрался в салон и начал обнюхивать все подряд. Не закрывая задней двери, я перелез на шоферское сидение и запустил мотор. Медвежонок рявкнул от страха, вылетел наружу и быстро полез на ближайшую елку. Однако уже через 15 минут, после терпеливой тренировки, мы катались с ним по поселку, я выполнял рискованные крутые повороты, так что Тошку швыряло на заднем сидении от одной дверки к другой. Мишка не возражал против таких упражнений. По его морде можно было видеть, что такая езда ему даже нравится. Нашлись еще два пассажира до Москвы, причем вовсе не боявшиеся проехать рядом с Тошей. А мне только этого и было нужно, так как за медведем устанавливался какой-то пригляд. Я был за рулем, а дорога отнимает много внимания.

Выезд из заповедника на трассу оказался непростым – после дождей дорогу кое-где размыло, и мы то и дело проваливались в колдобины. Я усиленно вертел руль, старался объехать очередную выбоину, но не всегда успевал заметить следующую, и наш многострадальный «Москвич» с уханьем хлюпал в очередную яму, рычал, визжал, скоблил днищем кузова по гравию, но упрямо полз вперед, показывая свои возможности в столь трудных дорожных условиях. Наконец мы выбрались на асфальт, облили из придорожной канавы кузов машины, протерли его тряпками – и он засиял лазурной краской, как новенький. Тошу прогуляли. Он полазал немного по кустам, а потом послушно забрался на свое место. Опеку над ним взяла одна из пассажирок, с которой мишка удивительно быстро подружился.

Мотор взвыл, машина пискнула шинами по асфальту, с места набирая скорость, и мы покатили в столицу. Путь был не близкий – предстояло отмерить 300 километров. Решили сделать три остановки, если Тоша не потребует новых условий. В городе Ржеве подъехали на заправку. С бензином в то время на дорогах были проблемы, и я заранее продумывал диалог с заправщицами, рассчитывая получить бензина больше установленной нормы, чтобы заправки хватило до самой Москвы. В Москве бензин отпускали без лимита. Но все обошлось как нельзя лучше. Две молодые, глазастые девушки-заправщицы увидели медвежонка в нашей машине, заулыбались, постучали пальцами в широкое толстое стекло своей кабины, что-то громко сказали в мегафон и отпустили нам нужное количество бензина. За Ржевом вдоль дороги потянулись поля с желтыми хлебами. В одном месте от самой дороги начиналось широкое поле, засеянное овсом. Мы остановились. Я решил погулять с Тошей по овсам – больше у него такой возможности не будет. Через поле тянулась узкая дорожка с колеями от колес телеги. По этой дорожке ездили только на лошади. На прогулку пошли и две женщины, чье присутствие для медвежонка стало уже привычным. Тоша, как только вышел на дорогу, начал нюхать колею, следы от лошади, припадал к самой земле, скоблил следы от копыт лапой. Новые запахи вызвали у него особый интерес. Наконец, он успокоился и полез с дороги на поле. Он никогда не видел спелого овса, но, не долго думая, заломил лапой несколько стеблей и стал обрывать зернышки. Через минуту он уже брел через ровное желтое поле – скорее из желания познакомиться с новой обстановкой, чем с расчетом добыть что-нибудь съестное, хотя в дорогу его не кормили, чтобы легче было ехать. Еще в двух-трех местах медвежонок попробовал овса, поковырял рыжую глинистую землю, вынюхивая мышиные ходы, и мы заспешили к машине – основной путь был еще впереди.

День выдался жаркий. При подъезде к городу Истре всех разморило, а Тошка пыхтел и сопел, истекал слюной, широко открывал пасть – жарко! Пришлось сделать вынужденную остановку у небольшого ручья, над которым пролегала наша дорога. Я открыл дверь. Опасаясь, как бы медвежонок не побежал в сторону дороги, по которой беспрерывно неслись машины, я тревожно зафукал и повел его к воде. Тоша спокойно слез с насыпи, сразу забрался в ручей, пополз по мелкой воде на животе, повернулся на бок. Он кряхтел и сопел от удовольствия и никак не хотел выбираться из ручья целых 20 минут. Наконец он вылез, я вытер его, как смог, тряпкой и водворил на место под оханье пассажирок – Тоша замочил их платья.

До Москвы доехали без происшествий. На Проспекте Мира, недалеко от ВДНХ, постовой милиционер подал нам сигнал остановки, заметил, наверное, «чужие» номера, но, разглядев восседавшего с почтенным видом на заднем сиденье мишку, заулыбался широко, приветливо, взял под козырек и ловким движением профессионала дал разрешение следовать дальше. На Выставке мы сдали Тошу с рук на руки сотрудникам, которые нас уже ждали. Его поместили в просторный круглый вольер. Теперь ему предназначалось веселить пеструю публику, проводить жизнь в сытой лености и довольстве. Но вся выпавшая на его долю возможность пожить на белом свете будет ограничена клеткой, как и всех других медвежат-сирот, попадающих в руки человека. В родной лес ходить им заказано.

Для экспериментов остались Катя и Яшка. Им построили две просторные клетки, и в период передержки каждого медвежонка можно было сажать отдельно. Сначала они никак не хотели сидеть порознь: скандалили, трясли прутья клетки, но потом привыкли и довольствовались тем, что могли видеть друг друга, – клетки стояли рядом. Рассадили их в связи с тем, что медвежата начали обсасывать друг друга. Вначале эта вредная привычка, наблюдаемая в неволе почти у всех медвежат, проявлялась не так стойко. В лесу голодные медвежата почти постоянно были заняты разыскиванием корма. Обсасывание можно было наблюдать только на отдыхе. В нем совсем не участвовал Тоша. Катя же с Яшкой принимали характерную позу: она ложилась, а он садился к ней поближе. Катя начинала сосать у Яшки шерсть на животе, а Яшка – Катины уши: попеременно то правое, то левое. При этом они довольно урчали, издавая звуки, характерные для акта сосания у медведей: «ер-ер-ер-ер…» В неволе некоторые медведи довольно долго, до 2–3 лет, обсасывают свою лапу, обычно какую-нибудь одну. Реже сосут металлический прут решетки – также один и тот же – или иной доступный предмет. Возможно, и в естественных условиях, в семье, медвежата обсасывают друг друга или сосут свою лапу. Мне приходилось слышать характерные для сосания звуки, издаваемые полуторагодовалыми медвежатами, около которых уже не было матери. Однажды я видел в лесу дикого медвежонка с мокрыми, измочаленными ушами – точная копия Кати после того, как ее «обрабатывал» Яшка.

Рассаженные порознь медвежата вздыхали особенно тоскливо перед тем, как улечься спать. Катя иногда сосала свой язык. Яшка стойко терпел до очередной экскурсии.

Приближалась ответственная для медведей пора – осенняя нажировка. Хоть и не очень суровы зимы в Верхневолжье, но 4 месяца лежит медведь в берлоге да еще месяц, а то и полтора, после зимовки ждет появления первой растительности. Вот и стараются мишки осенью запасти побольше жира.

Здешняя тайга бедна нажировочными кормами. Брусничников мало, и они интенсивно посещаются людьми. Обильные урожаи лещины редки. Лишь рябина да травянистая растительность составляют основу осеннего питания медведей. Но и на этих кормах в период с августа до конца октября бурые медведи успевают накопить жир, достаточный для благополучной зимовки. Истинных медведей-шатунов тут никто не помнит.

Конечно, местных медведей выручают посевы овса. И хотя, не долго удается им кормиться овсом, но и за короткое время они быстро отъедаются, существенно поправляя свой жировой баланс. Как только начинает наливаться овсяное зерно, со всех сторон, из самых дремучих углов приходят медведи к овсяным полям, поселяются вблизи и в сумерках, чтобы остаться незаметными, идут на поле. Не одну сотню лет отрабатывал здешний медведь свою тактику посещения овсяного поля. Нередко платил он за свои набеги шкурой, но по-прежнему каждую осень опять шел на овсы и осторожно, с самого края поля, начинал мять посевы. Кормятся овсом медведи до тех пор, пока зерно не уберут. И если где-то остался нескошенным клочок посевов, медведь будет ходить сюда долго, а иногда и ляжет поблизости в берлогу, как только выпадет первый настоящий снег.

Чтобы изучить отдельные особенности питания медведя овсом, очередную экскурсию с медвежатами я решил провести в заброшенном хуторе «Токовье». На хуторе еще сохранился один пригодный для жилья дом. Хутор располагался вдали от жилья людей, посреди засеянного овсом поля, которое охотно посещали медведи разных возрастов, полов и размеров.

Как всегда, за два дня до выхода в лес медвежатам сократили дневную порцию обычного корма, а в последние сутки и вовсе не кормили. Так они быстрее переходили на питание естественными кормами. Если мы кормили их до самого последнего момента, то три дня в лесу мишки почти ничего не ели, пока голод не заставлял их искать себе пищу. Трехдневные голодовки, по моим наблюдениям, не влияли на внешнее состояние медвежат, но моя жена во всем придерживалась размеренного режима и была иного мнения. Режим в равной степени распространялся как на всех членов нашей семьи, так и на всю живность в нашем дворе. И если нам (мне и детям) еще удавалось иногда игнорировать ее требования, то все остальные – собаки, куры и медведи – не имели такой возможности. Стоило немалого труда убедить жену в целесообразности голодовки медвежат для более плодотворной работы. Мои убеждения не всегда на нее действовали, и она, не выдержав, старалась подсунуть мишкам кусочек незаметно. В лесу я сразу замечал это по поведению медвежат, но выговаривать свое неодобрение было уже некому.

Теперь нам предстояло выяснить, как пройдет нажировочный период у подопытных медвежат. Сумеют ли они накопить жир для того, чтобы пережить зиму? Какой вес будет у них перед залеганием в берлогу? В зоопарках медвежата-сеголетки осенью весят 50–60 килограммов. Из немногих отрывочных сведений о массе медвежат-сеголеток, добываемых осенью и зимой охотниками, было известно, что в этот период она составляет 30–35 килограммов. Чтобы приблизиться к этому показателю, подопытным медвежатам за короткое время нужно было почти удвоить свой вес. Как они справятся с этой задачей? Это предстояло выяснить.

На рассвете я выпустил мишек из клеток, и мы зашагали в «Токовье» через заповедник по просекам. Напрямую туда было немногим более 10 километров. Но переход с остановками, обходом урочища «Малые Ясновицы», где пасли скот, и деревни Большие Ясновицы занял целый день. Протяженность маршрута составила более 25 километров. Во время перехода мне удалось наблюдать реакцию медвежат на свежий запах лося и присутствие крупного медведя. Едва мы отошли от усадьбы по знакомой, хорошо набитой тропинке метров 300, как впереди, в 40 метрах справа от нас громко затрещали сучья! Треск покатился по просыпающемуся лесу и смолк – побежал какой-то крупный зверь. Медвежата мгновенно взлетели на первую попавшуюся елку и затаились. Я присел, наблюдая за их поведением. За две минуты медвежата не издали ни звука. Потом Катя с шумом выдохнула несколько раз воздух – сигнал беспокойства. Прошло еще долгих полторы минуты тишины. Медвежата начали спускаться с дерева, пофыркивая и покашливая от непрошедшего возбуждения. Спустившись, они сразу направились на место, где был зверь, наделавший столько шума. Я двинулся за ними следом и, как и ожидал, обнаружил свежий помет и следы лося. Медвежата, медленно, бесшумно переступая лапами, задирая вверх морду, обошли и обнюхали все следы, помет, веточки и траву на вытоптанной лосем площадке. Катя долго чмокала: «н-ко, н-ко, н-ко». Звук этот слабый, медведи производят его больше в нос, слегка приоткрывая пасть, в момент возбуждения, особой настороженности или неясной опасности. Нечто похожее издает медведица, которая водит медвежат, но у нее этот звук звонкий, щелкающий: «…мнго…мнго…мнго». Двенадцать минут медвежата ходили взад-вперед по следам лося – запах лесного великана был для них особенно интересным. Потом начали играть: мохнатыми шарами покатились друг за другом по узкой лесной тропинке.

Через полтора километра мы наткнулись на след крупного медведя. Ширина отпечатка мозоли его передней лапы равнялась 19 сантиметрам, а длина 10. Медвежата не обратили на след внимания, хотя на вид он был довольно свежим. Медведь прошел в ту сторону, куда мы двигались, и время от времени на тропе можно было видеть его следы.

След медведя

Мы прошли 4 километра. Медвежата вразвалочку ковыляли впереди меня по лесной дороге, но вдруг остановились как вкопанные, воткнувшись носами в землю. Я подошел и увидел отпечаток лапы того же медведя. Но теперь медвежата явно им заинтересовались. По-видимому, отпечаток уже имел ощутимый запах, что и подействовало на зверюшек. Не обнаружив ничего примечательного, кроме следа, я пошел вперед. Медвежата не пошли за мной, как обычно. Они осторожно переходили от одного отпечатка к другому и нюхали их, не отрывая носа от земли. Потом стали возбужденно фукать. Я осмотрелся. Сбоку дороги возвышалась полусгнившая куча хвороста: дорогу когда-то чистили и обрубленные ветки складывали в аккуратные штабели. Верхушки штабелей, продуваемые ветром, просохли, и я прилег на ближайшую ко мне кучу, не рискуя промокнуть – решил посмотреть, что будут делать медвежата на следах с свежим запахом медведя. Прошло 7 минут. Исследовательская активность медвежат иссякла, они посмотрели по сторонам, меня не обнаружили и спокойно пошли по тропе вперед, как раз к тому месту, где я лежал. Когда они приблизились, я встал, намереваясь идти вместе с ними дальше, но мое движение очень сильно напугало их. Яшка присел, странным, сдавленным голосом «рюхнул». Тотчас оба медвежонка бросились на высоченную елку и в один момент забрались к самой вершине. Карабкаясь на дерево, они наделали много шума, но я успел расслышать, как в глубине леса громко хрустнул сучок и фыркнул медведь. Да ведь он был совсем рядом! Медвежата его чуяли, поэтому и вели себя так странно. Заслышав медведя, малыши полезли еще выше. Темными силуэтами они просвечивали сквозь разлапистую елку, примостившись на самой макушке. Сидели тихо. Только несколько раз кто-то из них шумно выдохнул воздух: «…хак…хак». Я затаился. Через десять минут прилетела кедровка, уселась на елку рядом с мишками и принялась скрипуче кричать. Покричала пару минут – и улетела. Еще через 10 минут медвежата зашевелились, но не слезли. Расселись поудобней на сучках и замерли. Прошел час. За это время где-то в лесу лишь один раз негромко потрещал валежник – больше я ничего не смог расслышать. Наконец, Катя, которая сидела чуть ниже, начала спускаться. Спустилась метров на пять, подумала немного и снова забралась обратно. Села рядом с Яшкой, обняла ствол лапами и затихла. Не выдержав такого отсиживания, я стал звать медвежат, но еще не скоро они решили спуститься. Я ходил под деревом, «чмокал», ходил по дороге, отходил дальше, снова возвращался, а медвежата слезут метров на 5–6 – и опять сидят. 17 минут медвежата спускались с елки. Начиная с этого момента, они стали постоянно пользоваться деревьями для отдыха и сна – так для них, видимо, было спокойней.

Пока мы добирались до «Токовья», нам попались ночные следы еще двух медведей, но они уже «остыли» и на мишек не подействовали. Как только мы пришли на место, я спрятал в доме рюкзак с провизией так, чтобы до него не смогли добраться медвежата, и отправился в обход овсяных полей. В лесу, рядом с полем, уже появились первые тропы медведей, но выходов на овсы было еще очень мало. Зато кабаны не стеснялись: то тут, то там виднелись двухрядные отпечатки острых копыт; смятые, как срезанные, стебли овса и выплюнутые остатки жеванных зерен – «жвачка», как ее называют охотники. Кабаны разжевывают сорванные зерна, высасывают молочко, а оставшуюся шелуху частично выплевывают, частично проглатывают.

Овсы стояли хорошие. Чуть зажелтевший ковер поля перекатывался живыми волнами под порывами упругого, налетевшего из-за леса ветра, шумел ровно и спокойно. Над полем стоял особый, сладковато-пряный дух, от которого тревожно и радостно щемило в груди, перехватывало дыхание. Когда-то довелось мне сидеть за штурвалом комбайна. Вот с тех пор и осталось, крепко засело во мне особое волнение от запаха хлебного поля, особая потребность – подойти к полю, подержать в ладонях золотые колосья, вдохнуть запутавшийся в них ветер.

Добывание муравьев

На краю поля медвежата нашли полусгнившее бревно и, отдирая со всех сторон щепки, стали доставать из него уже полностью сформировавшиеся куколки муравьев. Им еще не было знакомо вязкое, приторное молочко наливающихся овсяных зерен, чувство сытости и довольства после пастьбы на поле. За все время нашего пребывания в лесу на экскурсиях медвежата ни разу не наедались досыта. Постоянное чувство голода толкало их вперед и вперед, заставляло рыскать вокруг, находить съедобные части растений, насекомых, мышей. Голод являлся тем самым главным механизмом, который вынуждал их искать в лесу пищу и, таким образом, обеспечивал формирование пищевого поведения, образование связей с окружающей средой, тех связей, от которых зависит благополучие подрастающих животных.

В этот вечер медвежата лишь попробовали овес, сорвали всего по несколько зерен. На поле, которое было для них еще совсем незнакомым местом, они не пошли. Я решил их не принуждать – пусть ходят, где им вздумается, и едят то, что найдут. Для ночлега медвежата выбрали уютный уголок в полуразрушенном сарае, а я поселился на просторной русской печке, занимавшей треть избы.

Первый выход на овсяное поле

В первые пять дней медвежата съедали по сто-триста граммов овса в сутки. Основная их пища состояла из травы. Потом быстро перешли на питание овсом и на восьмой-десятый день съедали до шести-восьми килограммов зерна за сутки. Вначале их действия при добывании зерен овса неумелые. Выйдет медвежонок на край поля, свалит несколько колосьев лапой, сядет или ляжет около них и выбирает по одному зернышку, как муравьев из муравейника. Иногда Катя или Яшка подвигали к себе пучок колосьев и обирали с них зерна, но все так же, по одному. На поле они выходили лишь тогда, когда я был рядом. Стоило чуть отойти в лес, как медвежата сразу уходили за мной. Было видно, что ведут они себя настороженно. Лишь на шестой день картина их поведения заметно изменилась: они выходили в овес, садились или ложились среди колосьев так, что их едва можно было различить по ритмично поднимающимся над полем черным головам, и начинали есть. Захватив когтистой лапой сразу несколько стеблей, медвежонок подтягивал их к себе, при этом из метелок формировался целый пучок зерен. Широко открытой пастью мишка забирал весь пучок в рот и плавным, но быстрым движением головы вбок или вверх отрывал зерна, пропуская стебли через зубы, как через расческу.

Как-то мишки увлеклись едой, и я решил оставить их на поле одних. Тихо отошел к лесу и забрался на старую, изрядно подгнившую вышку, что была установлена здесь несколько лет назад специально для наблюдений за дикими медведями. С вышки было хорошо видно и медвежат, и окрестности, да и комары донимали меньше. Была у меня надежда и на то, что с вышки удастся посмотреть на медведя, который регулярно ходил кормиться в дальний угол этого же поля. Но едва я полез вверх по шаткой, полусгнившей лестнице, как медвежата разом прекратили кормиться, ушли с поля, подошли ко мне и сели рядом – так они чувствовали себя уверенней. Я все же взобрался на вышку, удобно устроился на почерневшей от дождей и солнца доске-сиденье и осмотрелся. «Сижа» (местное название вышки) была построена со знанием дела, и с нее открывался хороший обзор – было видно все поле. Медвежата постояли внизу, как бы раздумывая, а потом полезли на соседнюю березу, взобрались чуть не на самую вершину и удобно расселись на сучках, рассчитывая, по всей видимости, на продолжительный отдых. Отломив мешавшую наблюдениям веточку, я откинул капюшон штормовки, так лучше слышно, обработал лицо и руки мазью от комаров и затих. Теперь нужно было сидеть очень тихо, иначе рассчитывать на приход медведя нечего. По следам, которые я обнаружил на тропе вблизи поля, медведь был средних размеров, а такие звери иногда выходят на поле и засветло. Старые крупные самцы обычно приходят на овсы ночью, в светлое время суток увидеть их удается очень редко.

Мои размышления прервал скрежет, прозвучавший в вечерней настороженной тишине особенно громко. Мишкам наскучило сидеть на своей березе, и они с шумом полезли вниз, а потом вышли и на поле – кормиться. Увидеть медведя я уже не надеялся. Зато было удобно наблюдать за моими малышами, и, пользуясь тем, что еще было светло, я принялся описывать их пищевое поведение, фиксируя действия по секундомеру. Медвежата иногда поднимались в стойку на задних, осматривались вокруг. На открытом месте они чувствовали себя незащищенными, не то, что в лесу.

Опасный сигнал

У них постепенно накапливалось внутреннее беспокойство, и, поднимаясь на задние лапы, осматриваясь, они от этого беспокойства как бы освобождались. Но вот Катя в очередной раз встала в стойку как-то особенно резко, напряженно уставилась в сторону леса, фыркнула и побежала к лесу. Яшка тоже принял положение стойки, постоял 10 секунд, поводил головой из стороны в сторону, но, видимо, не обнаружив ничего подозрительного, не спеша пошел за Катей. Медвежата углубились в лес метров на 50–70, и слышно было, как они полезли на дерево, царапая когтями ствол, – некоторое время оттуда было слышно негромкое фырканье Кати. Потом все стихло. Я так и не понял, что заставило мишек уйти с поля, и решил посидеть тихо и подождать – может, что и прояснится.

Сумерки сильно сгустились, и рассмотреть что-либо на поле было уже трудно. Не выдержав бездействия, я пошел посмотреть на мишек. Отыскал старую ель и едва рассмотрел медвежонка, который тихо сидел на высоте около 20 метров. Попробовал позвать малышей, но они на мой сигнал не отреагировали. Решил, что они устроились на отдых. Теперь они не будут мне мешать, не будут мешать и медведю, если он придет поесть овca. Я был рад возможности посидеть около поля и послушать уходивший день.

Была та самая пора, когда вечер переходит в ночь, и многие лесные обитатели выходят из своих укрытий – кто покормиться, кто прогуляться.

На овсах

Вскоре мои ожидания оправдались. За перелеском, там, где были лисьи норы, несколько раз тявкнула лисица – наверное, вышла на охоту. По овсу кто-то неторопливо, степенно прошуршал, а потом и выдал себя кряхтеньем да хрюканьем – это шел барсук, он тоже любит кормиться на овсах. Потом с елки слезли медвежата и подошли прямо под мою сижу. Я не стал упрямиться и слез. Мы вышли на овес. Мишки сразу улеглись и заработали лапами – слышались только шелест колосьев да треск обрываемых зерен. Это было по-настоящему первое длительное кормление – до половины первого ночи! К двум часам пыхтящие, раздувшиеся, как шары, мишки (я потрогал их руками) подошли ко мне и устало ткнулись в ноги. Уразумев, что их ужин окончен, я пошел к своему дому, но только мы приблизились к дороге, которая разрезала два поля пополам, как вдруг послышалось мерное чавканье: кто-то шел, шумно хлюпал по лужам, которые никогда не пересыхали на этой дороге. Медвежата сразу куда-то удрали, а я притаился у запотевшего от росы тонкого ствола одинокой березки и на всякий случай вытащил топор. Равномерное чавканье приближалось. По звуку шагов я определил, что идет не медведь, а, скорее всего, лось. Звук от шагов был уже совсем рядом, когда вдруг всхрапнула лошадь и раздался спокойный голос человека. По голосу я узнал егеря В. П. Гуляева, охотника и следопыта, который жил на кордоне в шести километрах от «Токовья» и теперь возвращался домой из деревни Жердовки. Его лошадь хорошо знала дорогу, была на редкость спокойной и не боялась зверей – ни кабанов, ни медведей, ни лосей. Я окликнул егеря. Он обрадовался поздней встрече, и мы обменялись новостями. Из-за густой темени осенней ночи мы совершенно не видели друг друга, но, как водится у людей, проживающих вдали от шумного людского общества, обстоятельно обменялись информацией. «А я слышу, – говорит егерь, – лошадь всхрапнула, значит, есть кто-то рядом. Она у меня зря голос не подаст. Выходит, это ты тут со своими подопечными кормишься». Лесник поехал своей дорогой, пожелав нам всего доброго. Я дождался, когда затихнет шум, и позвал медвежат. Они дружно откликнулись на мой зов фуканьем и прибежали. Не успел я сделать и двух шагов, направляясь к дороге, как левая нога заскользила в сторону, правая крепко зацепилась за пучок переплетенной травы, и я, прикрывая рукой глаза, полетел вниз головой в какую-то яму. Ямой оказался совсем неглубокий придорожный кювет, но воды и ила в нем вполне хватило, чтобы все лицо мое оказалось в грязи, а пальцы слиплись от глины. На ощупь стал искать лужу, чтобы обмыться. Пока шарил руками по жидкой грязи, перемазался еще больше, но небольшую лужицу воды нашел. Мое падение ничуть не испугало медвежат, а полоскание в луже явно привлекло их внимание. Не успел я вымыться и наполовину, как оба медвежонка влезли в воду и подняли возню, добросовестно перемешав остатки воды с илом. Ничего другого не оставалось, как поискать другую лужу, нащупывая ее ногами и руками, а она, как назло, не попадалась. Отчаявшись что-либо отыскать в этой темноте, я пошел на стоянку, к дому, где как следует вымылся при свете имевшейся в моем хозяйстве керосиновой лампы.

Весь следующий день медвежата провели в лености и отдыхе, выставляя округлившиеся животы на солнце и сонно хлопая глазами. К вечеру они поднялись, и мы пошли на вчерашнее место.

На овсяном поле каждый медведь пользуется своей кормовой площадкой и на чужую, занятую другим медведем территорию заходит редко. Очень хотелось, чтобы и у нас было свое место на поле. Я старался придерживаться этого правила еще и потому, что на площадках, где кормились медведи, медвежата вели себя неспокойно, постоянно поднимались на задние лапы, фыркали, прислушивались, при малейшей мнимой опасности удирали в лес и потому плохо кормились.

На поле медвежата тут же принялись за овес. Пока они ели, я, как и вчера, тихо отошел и осторожно залез на свою ветхую сижу – все надеялся увидеть дикого медведя. На этот раз мне повезло. Ровно в восемь часов вечера медвежата разом перестали есть и насторожились. Я прислушался, но ничего не услышал. Катя встала на задние лапы и 10 секунд стояла, не шевелясь. Яшка тоже сделал стойку. Постояли и, беспокойно фыркая, ушли с поля в лес и залезли на березу. Нас разделяло около двадцати метров, и я хорошо видел обоих медвежат. Но через десять минут они слезли и убежали дальше в лес. Слышно было, как они полезли на ель, ту самую, на которой отсиживались вчера. Присмотревшись, я едва мог различить их среди сучьев дерева. Мишки поцарапали по коре когтями, пофыркали и вскоре затихли. Прошло около 20 минут, прежде чем я решился позвать их негромким чоканьем. Мне хотелось, чтоб они не проводили время даром, кормились овсом и накапливали жир для зимы. Едва я подал звуковой сигнал, как в глубине леса, метрах в пятидесяти от того места, где я сидел, сухо хрустнул сучок и чуть слышно фыркнул медведь. Я осторожно, не производя шума, повернулся в сторону подошедшего к полю медведя. Через минуту треск раздался ближе, но медведя я не видел, хотя, судя по доносившемуся из леса слабому шороху, он шел прямо к моей вышке. Я приглядывался до боли в глазах, но ошибся в выборе позиции – медведь подошел с другой стороны, оттуда, где сидели на елке медвежата. Его мощное, со свистом, дыхание послышалось совсем рядом – он нюхал оставленные нами следы у меня за спиной. Поворачиваться было нельзя, но, надеясь на удачу, я стал медленно разворачивать корпус и голову в сторону медведя. Мне оставалось повернуться еще самую малость, когда предательски скрипнула старая доска сидения. Медведь громко, испуганно фыркнул и в два прыжка отскочил в лес. Воспользовавшись шумом, я развернулся.

В тот же самый момент зафыркали, зафукали оба медвежонка. Пришельца это заинтересовало. Он медленно вернулся назад, подошел к елке, на которой сидели медвежата, остановился, понюхал землю, дерево и начал обходить вокруг дерева, фыркая на разные голоса. Он фыркал то громко и решительно, то слабо выдыхал воздух, производя длинные свистящие и шипящие звуки. Медвежата тоже не молчали, и с обеих сторон беспрестанно раздавались звуки разных оттенков и продолжительности. Я едва успевал различать, когда сигнал исходит от малышей, а когда от взрослого медведя. Обмен «приветствиями» продолжался около двух минут. На последок хозяин этого леса два раза коротко, решительно и резко «сказал» «уф-ф-ф, чхуф-ф» и достойно удалился. В кустах мелькнула его бурая, с сероватым подпалом фигура, и зверь растаял в сумерках. Медвежата, продолжая фукать, быстро спустились с дерева и направились за ним! Но едва они выскочили на свежий след зверя, как развернулись, бросились назад и в один миг скрылись в лесу. По треску ломаемых сучьев можно было определить, что они, напуганные запахом медведя, удирают без остановки! Потом все стихло. В напряженной, натянутой, как струна, тишине неожиданно громко, три раза подряд «фукнул» медведь. Из леса несколько раз ответили медвежата – «чфуш, чфуш». После этого наступила долгая, глухая тишина. Я долго сидел, не шевелился, чтобы не производить шума, до звона в ушах прислушивался, надеясь выловить в слабых лесных шорохах звуки, которые могли принадлежать медведю. Ночь быстро накрывала потемневший, уже непроглядный лес. Только на поле еще можно было различить отдельно разросшийся на огрехе густой куст осота: он чернел пятаком среди более светлого овса. В это время, совершенно беззвучно, из темной черты леса на поле выдвинулось темное пятно. Поплыло по овсу, задержалось на месте и…пропало. Я знал, это вышел кормиться овсом медведь, прошел на свое место – кормовую точку – и лег. Вскоре непроглядная темень заполнила до краев все пространство вокруг. Я вытянул перед собой руку, но уже не смог различить на ней своих пальцев. Пора уходить. И тут я услышал приближающийся, ритмичный шорох. К сиже, на которой я сидел, шел медведь. Присутствие рядом такого зверя, как медведь, всегда вызывало у меня чувство волнения вперемешку с острым любопытством: «Что сейчас произойдет?» Ничего не произошло. Медведь подошел под самую сижу, постоял, понюхал и спокойно ушел в лес. Еще два часа я сидел, притаившись, но ничего больше не услышал.

Фонаря у меня с собой не было. Не знаю сейчас, зачем мне это понадобилось, но я решил поискать дерево, на которое взобрались медвежата, позвать их и увести с собой в «Токовье». Сориентировавшись, я пошел в направлении предполагаемого расположения медвежат и стал подавать негромкий сигнал. Мне показалось, что метрах в пятнадцати справа от меня фыркнул медвежонок. Прошел в ту сторону и снова почмокал. Тишина. Сделал круг и совсем потерял представление о расположении поля, дороги, хутора. Небо было беззвездным, вокруг стояла первозданная тишина, заполненная густой, черной ночью. Ножом, на ощупь, сделан несколько затесок на деревьях и, вытянув вперед руки, медленно двинулся в направлении предполагаемого поля. Я постоянно натыкался на какие-то корявые, колючие кусты, проваливался в ямки между корнями. Выбравшись из них, попадал на высокие кочки, которых никогда здесь не видел, упирался в толстые, в два обхвата, деревья, которые, по моим представлениям, тут не росли. От напряжения мне все время чудился какой-то звук – не то лай собаки, не то дале-екое лязгание по железу. По опыту работы в лесу я знал, что чувство это обманчиво, но останавливался и внимательно прислушивался. Я несколько раз, спокойно, расчетливо пытался представить весь путь, который проделал за это короткое время, вычислял, где должно было, по моим расчетам, находиться поле, и медленно, закрыв глаза, чтобы не поранить их в темноте, двигался в том направлении. Мне показалось, что я выбирался из леса целую вечность. Наконец, руки «провалились» в пустоту – не было впереди «решетки» из прутьев! Я открыл глаза. Впереди едва просматривался какой-то неясный, чернильно-матовый просвет. Я вышел прямо к своей сиже. Присел на лежавшую здесь, давно знакомую валежину. Снял с поцарапанного лица липкую паутину, вытащил из рукавов, из-за шиворота сучки, палки, колючую хвою. К дому пришел в половине второго ночи. Крепко отчитал себя за неосмотрительность – даже спичек не положил в карман – и завалился спать.

Утро следующего дня я встречал на знакомом месте. Нашел свои затески, проследил свой путь к полю – а он составил не более 120 метров – и горько усмехнулся, разглядывая единственный густой куст лещины, который здесь рос, в центре которого была проломлена дыра – следствие моей вчерашней «строгой ориентации». На звуковой сигнал сразу откликнулись и пришли медвежата. Мы отправились на утреннюю кормежку. Видно было, что мишки проголодались. Вечером они так и не смогли поесть, ночь провели в кроне густой елки и теперь, едва добравшись до поля, сели и начали с хрустом обрывать мягкие зерна. Были они все время настороже, и время от времени то Катя, то Яшка становились на задние лапы, переставали жевать и внимательно прислушивались. Если один мишка становился в стойку и слушал, другой делал то же самое. На меня они мало обращали внимания, но стоило мне уйти в лес, как тут же оставляли кормежку и шли ко мне. По всему было видно, что вчерашний гость их изрядно напугал.

Медвежата кормились целый час. Я пошел вокруг поля по медвежьим и кабаньим тропам, чтобы посмотреть, кто ходит на овес. Малыши последовали за мной. Вначале они держались рядом, но потом осмелели, стали убегать вперед и даже забегали в лес так далеко, что я их не видел и не слышал по четверти часа. На пути нам встретилась сломанная и вытащенная на край поля сеялка. Она была выкрашена оранжевой краской и выделялась на зеленом фоне леса ярким пятном. Медвежата увидели ее, когда до сеялки оставалось метров семьдесят. Катя, а за ней и Яшка сразу же поднялись на задние лапы и тревожно задышали, вытягивая трубочкой губы. С большими предосторожностями, с остановками они подошли к сеялке, обошли вокруг, понюхали ее и отошли. Новый, незнакомый предмет вызвал у них повышенный интерес, но был совершенно бесполезным. Сразу за сеялкой, в углу поля, мы наткнулись на кормовую площадку медведя. Эта площадка, размером около ста квадратных метров, была сплошь устлана сваленными медведем стеблями овса. Кое-где на ней торчали закрученные в пучок тонкие снопики с отдельными желтыми капельками сиротливо качающихся зерен. Я наугад поднял пучок соломы – зерна было немного. Медведя здесь никто не беспокоил, и он ел «чисто». Тут же встретились свежие экскременты зверя. Почти полностью они состояли из непереваренных зерен овса.

На чужом месте Катя и Яшка держали себя напряженно, скованно. К экскрементам они не подошли, лишь с расстояния в полметра понюхали их, вытягивая морды. Еще несколько раз они становились на задние лапы, прислушивались. От кормовой площадки тянулись две широко натоптанные тропы. Мы пошли по ним. Медвежата шли впереди. Вот они остановились. Здесь тропки сходились вместе, но потом опять расходились, перекрещивались с другими тропами, становились все менее заметными и постепенно терялись в лесу – к полю медведь подходил разными путями, а у самого поля пользовался одной тропой. По некоторым тропам, которыми медведи ходят на овсяное поле, можно идти не один километр. Здешний «хозяин» либо жил рядом, либо имел другой путь подхода к полю – по известным приметам я определил, что тропы, по которым мы только что шли, не были его основной дорогой.

Знакомство с запахами следов зверей, посещавших поля, продолжалось 7 часов. Мы побывали на кормовых площадках еще трех медведей, встречали кучки их свежих и старых экскрементов, ходили по медвежьим дорогам и видели следы кабанов. Реакция медвежат на запах кабанов и их экскременты была слабой. Возможно, она подавлялась соседством медвежьего запаха, но малыши едва удостоили своим вниманием свежие, порой, почвы и выплюнутые кабаном остатки овса, экскременты и многочисленные, большие и маленькие, отпечатки острых копыт. Встретился нам и след барсука. Мишки долго нюхали его, удивленно посматривая по сторонам. Спровоцированный их поведением, я сам осмотрелся – нет ли кого поблизости. И засмеялся беззвучно, про себя. Барсук ходит сюда ночью, но запах у него сильный – это, видимо, и смущает медвежат. По пути мы вспугнули несколько рябчиков, но их шумный взлет едва был удостоен внимания мишек.

Нюхает чужой запах

К концу пути медвежата уже не жались ко мне, скованность их прошла, однако, по их поведению можно было заключить, что запахи – вещь серьезная: во время прогулки они ни разу не затеяли игру, не отвлеклись посторонним занятием. Даже несколько трухлявых пней, встретившихся по пути, обошли вниманием, чему я немало удивился. Как только медвежата начали интенсивно питаться овсом, они стали регулярно пить воду. По ка мы обходили поля, нам нигде не встретилась вода. День выдался жарким. Медвежата разогрелись от ходьбы, они часто дышали открытой пастью, высовывая, как собаки, языки. Я повел их к маленькому, заросшему осокой и водорослями пруду, когда-то выкопанному местными жителями для того, чтобы в сухое время года поить скот. Увидев воду, малыши бегом бросились к ней и плюхнулись в пруд, поднимая каскад брызг! Радости их не было предела! Они плавали, ныряли, становились в воде столбиками друг против друга, устраивали настоящие сражения, взбивая лапами фонтаны воды так, что за этой бурлящей, сверкающей каруселью едва можно было рассмотреть самих пловцов. Уставшие, с блестящей от воды шерстью, украшенной нитками водорослей и прилипшими листочками-чешуйками ряски, они выбрались через полчаса из воды и направились в свой сарай на отдых. А я, воспользовавшись передышкой, приготовил себе еду, перезарядил фотоаппарат, перекусил, сел отдохнуть и незаметно для себя уснул. Проснулся от резкого скрежета. Еще ничего не успел сообразить, как раздался звон разбитого стекла. Поднялся рывком, бросился к окну и успел заметить тенью мелькнувшую Катю – она удирала что есть духу! Оказывается, пока я спал, медвежата отдохнули и вылезли из сарая. Катя решила меня поискать, взабралась на завалинку и сунула лапу в окно. Звон разбитого стекла, а возможно, и боязнь получить взбучку, напугали ее – вот она и убежала. Пришлось срочно заделывать дыру куском целлофана, спасаясь от вечернего нашествия комаров.

В шесть вечера, как обычно, мы уже были на овсяном поле. Проголодавшиеся мишки забрались в овес, а я полез на сижу. Все шло своим чередом. Медвежата кормились. Уже отработанными движениями лап они подтягивали к себе пучки колосьев и ели, смачно чавкая. Я сидел и, затаившись, наблюдал за мишками, за полем, осторожно отгонял докучавший гнус, пока было видно – строчил карандашом и слушал тишину. В сгущавшихся сумерках резко покрикивали рассаживающиеся на ночлег дрозды, где-то в далекой деревне надрывно гудел трактор, тугим эхом покатился над лесом гул от пролетевшего самолета. Теплый день постепенно сменялся прохладой наступающей ночи. На дальнем конце поля, по самой низине, из леса языком выполз туман. Постепенно дневные звуки прятались, стирались, уступая место ночным шорохам.

Прямо подо мной в подстилке возились, попискивая, мыши. Беззвучно, в трех метрах от моего лица плавно проскользила сова. На дальней опушке рявкнул кабан – звери шли на кормежку. Со стороны леса доносилось неясное потрескивание, такое тихое, что нельзя было точно определить – действительно там что-то треснуло или это только показалось. Медвежата уже второй раз после короткой передышки на соседней березе вышли кормиться овсом, и их фигуры темными пятнами выделялись на еще светлом фоне овсяного поля. Где-то близко вновь треснуло. Малыши разом встали на задние лапы, постояли мгновение, а потом, шумно выдохнув воздух, – «ф-ш-ш-ши», – удрали в лес. Слышно было, как они полезли на дерево. На минуту воцарилась тишина. Затем в том месте, где на поле выходила тропа медведя, в пятидесяти метрах от моей сижи, появилось темное пятно – вышел медведь. Постоял немного, лег и с глухим ворчащим звуком начал кататься по земле. Покатался, встал, шумно отряхнулся, прошел краем поля дальше и быстро растаял на фоне черных кустов.

Я посидел еще, пока не стемнело, но ничего интересного больше не увидел. Наученный горьким опытом прошлой ночи, я не пошел искать медвежат, – пусть ночуют на своей елке, – и отправился к избе. По пути наткнулся на целое стадо кабанов, которые с сопением и чавканьем продвигались по овсяному полю. Было слышно, как сухо стучат клыки секача, пережевывающего овес. Вдруг все разом стихло – стадо замерло. Слабый ветер тянул в их сторону и донес до кабанов мой запах. Секунд 30 стояла абсолютная тишина, потом секач резко, со свистом выдохнул воздух и ухнул! С шумом стадо сорвалось с места, прошелестело через поле, вломилось в лес, потрещало недолго, и опять все затихло.

Мои продукты подходили к концу, а медвежата еще только начали есть овес по-настоящему. В назначенный день я пошел на встречу с одним из лесников, который должен был принести в условленное место продукты. Лесник не пришел. Как потом выяснилось, он ничего не знал о моей просьбе. Цепочка передачи распоряжения от одного лица к другому где-то не сработала – и я остался, как говорится, при своих интересах.

Настало время на деле проверить «усидчивость» медвежат в случае отсутствия их «матери». На другой день я попытался оставить медвежат одних. Зашел в старый лес, где было множество маленьких полянок с малиной, валежником и сухими трухлявыми пнями. Попетлял по лесу, путая свои следы, и засел на высоком пне, с которого было хорошо видно часть моего пути. Медвежата не показывались. Я вышел на дорогу. Подождал два часа на дороге – медведи не появились – и направился в деревню Жердовку. Рассчитывал взять в деревне продуктов и вернуться назад, в лес, но попалась оказия – в заповедник ехал на мотоцикле мой знакомый. Я не устоял перед соблазном побывать дома.

Домочадцы любезно встретили меня, но, узнав, что я приехал на мотоцикле, сразу встревожились: «А что с мишками?» Я объяснил, что с ними все в порядке, что они едят в лесу малину и крушат гнилые пни, ищут мышей и отдыхают на вершинах высоких елок и вообще чувствуют себя лучше, чем я сам, так как питаться одним овсом я еще не научился. Мое выступление возымело действие – мне до отказа нагрузили рюкзак и сразу выставили за двери. Не пробыв дома и часа, я шагал назад, перебирая в мыслях примерные ориентиры тридцатикилометрового пути. В дороге мне повезло – часть пути удалось проехать на попутной машине. Через три с половиной часа я был на месте. Пяти минут хватило, чтобы на мой позывной сигнал пришли медвежата. Беззлобно поругивая про себя этологическое невежество жены и детей, я невольно отметил, что только сейчас, встретившись с медвежатами, я освободился от непонятного, тревожного чувства, будто был в чем-то виноват. До этого момента мое состояние было похоже на часы с боем, в которых вот-вот может что-то щелкнуть и зазвонить дрожащей, густой нотой! Значит, я, сам того не замечая, волновался: деревня с людьми и всей присущей ей живностью была не далее трех километров от того места, где оставались медвежата. Они могли выйти по моим следам в Жердовку.

Поведение оставленных зверюшек показало, что они могут длительное время находиться на одном месте. В возрасте трех с половиной месяцев я оставлял их в 200 метрах от клетки, где они содержались, и уходил на работу. Малыши по 5–6 часов находились на одном месте. Полторы недели потребовалось им, чтобы научиться самостоятельно, без моей помощи, возвращаться обратно к клетке. Я оставлял их одних во время первых экскурсий – они никуда не уходили. Не изменилось поведение и сейчас. По-видимому, в естественных условиях медвежата могут подолгу находиться на одном месте, если от них уйдет, по каким-либо причинам, медведица-мать. Такое поведение обеспечивало им встречу с медведицей, в том случае, если она возвращалась. Еще не раз я оставлял медвежат одних. Обычно наши расставания проходили благополучно, но не обошлось и без курьезов.

В ближайших деревнях все знали, что в «Токовье» живет «научник» с медвежатами. Овес уже поспел, и со дня на день на поля должны были прийти комбайны. Как-то я пошел в деревню Ясновицы, чтобы разузнать, когда начнут косить овес в «Токовье». Рядом с деревней, в которую я шел, уже работало несколько комбайнов. Почерневшие от ветра, солнца и копоти парни, привстав, крутили штурвалы мерно гудящих машин, зорко вглядываясь в наплывавшую золотистую стенку посевов – как бы не прозевать большой пень или камень, которые встречаются на этих спрятанных в лесу полях. Не успеешь поднять хедер – и возись потом с косой, безнадежно изуродованной ударом серого гранитного валуна. Комбайнер ближайшей машины был мне знаком и дружески помахал рукой. На уборке не до разговоров – время дорого. Я понял, что при такой работе комбайны через два-три дня будут в «Токовье», и направился обратно. Отсутствовал я не более двух часов, но хлопот они мне принесли на целые сутки. На краю поля, где я оставлял мишек, их не оказалось. Присмотревшись, я обнаружил, что следы их ведут к дому, но в доме все было цело, а в сарае медвежат также не оказалось. Походил вокруг, подавая позывной сигнал, – медведей не было. Сходил к пруду. Отстоявшаяся после вчерашнего купания вода затянулась ровной пленкой зеленой ряски – значит, медведи не подходили к пруду и не купались. Вышел на дорогу, сразу обнаружил свежие следы человека и встревожился. Встреча медвежат с незнакомым человеком могла иметь неприятные последствия, и в первую очередь – для самих медвежат. Пошел по следу и увидел, что шли трое: один мужчина, а двое других либо женщины, либо дети, так как след их сапог был маленький, и шли они мягко, нешироко шагая. Я успокоился – троих медвежатами не напугаешь, наоборот, мишки должны были испугаться, поскольку не привыкли к таким встречам. По следам я вышел к дому. Видно было, как пешеходы немного потоптались, задержались у дома и пошли дальше, в направлении кордона Мануховка, где жил наш егерь. Сразу за домом к ним присоединились следы медвежат. Малыши действительно были в своем сарае, но услышали людей, вылезли из сарая и пошли за ними следом. На краю овсяного поля я подобрал две бумажки от конфет, чуть дальше лежало нетронутое вареное яйцо – прохожие отнеслись к медвежатам дружелюбно и пытались их угостить чем-нибудь вкусным.

Я быстро пошел по дороге, внимательно поглядывая под ноги, – медвежата шли за людьми. Семь километров пролетели незаметно. Уже перед самым выходом на поле (в конце его стоял кордон), переходя ручей, я не увидел следов медведей. Остановился. Внимательно осмотрелся. Люди пошли дальше, а следов мишек не было. Вернулся. В пятидесяти метрах от ручья, сбоку от дороги, обнаружил смятую траву. Медвежата свернули в лес. Позвал их, постоял минут десять – никого. Вероятно, медвежата побоялись открытого поля и остановились в лесу, но это еще предстояло выяснить.

У заброшенной деревни

До кордона было не более четырехсот метров. Я решил сходить туда и выяснить обстановку. Меня радушно встретил лесник. Рассказал, что два часа назад здесь прошли мужчина, женщина и девочка, когда-то жившие в одной из местных деревень. Гости рассказали ему и про встретившихся им в «Токовье» медвежат. Оказывается, им все было известно и про меня, и про медвежат. В «Токовье» они позвали меня в надежде, что я покажу мишек, но к ним вышли сами медвежата, чему люди были очень рады. Мишки проводили их до конца овсяного поля, съели по конфете и дальше не пошли. Девочка на прощанье бросила им кусок булки и яйцо. Булки я не нашел, ее медвежата, конечно, съели. Я рассказал леснику все, что мне удалось узнать про медвежат по следам. Решено было на завтра протропить их вдвоем.

Стемнело. Мы решили, что утро вечера мудренее, попили чаю с душистым сотовым медом, поговорили о житье-бытье, о прошлых охотах и планах на будущее и легли спать. Чуть свет мы были уже на ногах. Егерь взял на поводок собаку, и мы отправились на розыски беглецов. Встали на след, но собака отказалась от всяких поисков и удрала в лес гонять белок. К счастью, среди деревьев росла редкая трава, которая позволяла нам вести след медвежат, совсем незаметный на сухом прошлогоднем лесном опаде. Я много слышал об этом егере как о хорошем охотнике, а теперь сам убедился, какой он замечательный следопыт. След он вел легко, изредка останавливаясь и поправляясь. Я стал с другой стороны, и мы быстро, не выпуская следа медвежат из поля зрения, пошли по лесу. В километре от дороги медвежата лежали на куче гнилушек – отдыхали. Потом направились точно в «Токовье», как по компасу. В пути незначительно отклонялись от выбранного направления лишь там, где нужно было обойти очередной встретившийся им завал. В лесу они наткнулись на дневную лежку крупного медведя. По всей видимости, «хозяина» не было. Покрутившись немного у большой кучи экскрементов и ямки, выкопанной медведем в сыром грунте, медвежата пошли дальше.

Лес поредел. Впереди обозначилось долгожданное поле. Выйдя на него, мы увидели, как по крыше сарая расхаживали Катя с Яшкой. Видно было, что они только что пришли. Медвежата никогда до этого не ходили в сторону кордона Мануховка и, конечно, не могли знать дороги. Назад, в «Токовье», они вернулись не по дороге, а напрямую, пройдя шесть километров через лес, в котором никогда до этого не были.

В возрасте семи с половиной месяцев у медвежат уже появился свой «компас»: способность ориентироваться в новой, незнакомой обстановке, точно выдерживая нужное им направление. Значит, оставаясь в лесу одни, они в любой момент могли выйти на знакомое им место. На месте их могла удержать только привязанность к человеку, заменившему мать. Егерь просил обязательно написать об этом. Я выполняю его просьбу.

Через 20 дней мы уходили из «Токовья». Медвежата подросли, стали круглыми, шерсть отливала блеском. Они меньше бегали, реже лазали по деревьям, вид их выражал спокойное довольство. Мы уходили напрямую, через лес, к поселку Заповедный, домой. А со стороны лесной дороги слышался надрывный рев моторов – в «Токовье» шли комбайны.

Когда-то здесь прошел сильный пожар. Сосновый лес выгорел быстро, но еще долгие месяцы стоял над болотом сизый дым – горел торф. Там, где он выгорел, образовались пустоты – ямы. К осени пошли затяжные дожди, и пожар прекратился. Ямы заполнились водой и заросли тростником, появилось труднопроходимое урочище, метко названное местными жителями – «Потопы». Здесь росли невысокие сосенки, перемежаясь ольховыми зарослями. Непролазные кусты ивняка лентами плелись между белоствольными, низкими березами. Было здесь всегда сыро, сумрачно. Ранней весной на корявых, с причудливой вершиной соснах токовали глухари. Летом в «Потопах» бродили лоси, набивая глубокие тропы, а осенью весело пересвистывались выводки рябчиков. А рядом, там, где торф не выгорел, остались обширные участки, покрытые бархатной зеленью мха. Среди редких сосен по кочкам растет брусника, образующая в отдельных местах густые заросли. По мху тянутся тоненькие, незаметные стебли клюквы, встречаются куртины голубики. Это место называют «Гарь». От «Гари» «Потопы» отделены «Раздорами» – неширокой лентой редкого березняка, среди которого еще торчат кое-где обуглившиеся стволы некогда горевших сосен. Вот эти три урочища и составляют «Жердовский мох». Осенью спешат сюда и стар и млад на автобусах, машинах, мотоциклах – с корзинками, ведрами, рюкзаками. Рассыпается народ по мху собирать грибы, ягоды – и все вокруг оглашается зычными криками, ауканьем, разбойничьим свистом. Уходит на дальние гривы зверье, улетают птицы. Люди собирают все подряд: голубику, бруснику и белую, еще незрелую клюкву – дома доспеет. За дальними сосновыми гривами, куда не пробрались еще вездесущие собиратели, на брусничниках в урожайные годы кормится медведь. Прилетают сюда и птицы: глухари, тетерева, рябчики. В один из таких тихих уголков я и забрался на недельку с медвежатами, чтобы посмотреть, как они будут есть бруснику, а заодно и подкормить их ягодой перед долгой зимовкой. Протекавший здесь безымянный ручеек то исчезал, терялся среди высоких моховых кочек, то вновь появлялся, обретая русло. В ручье медвежата купались, поднимая со дна черную торфяную муть, плавали в небольшой бочажинке, а потом грелись на солнышке, растянувшись на моховой перине.

Кормиться брусникой мы ходили на небольшую поляну. Ягоды было много. Растет брусника долго, радует глаз свежей зеленью весной, когда вокруг все еще коричневато-серое, и осенью, когда с маленьких кустиков свисают рубиновые кисти ягод.

Медвежата быстро освоились на новом месте. Брусника им явно нравилась. Лапами они придавливали, переворачивали низкие кустики, – так лучше было видно притаившиеся в листьях ягоды, – обрывали их, захватывали пастью и, щурясь от удовольствия, жевали. Экскременты медвежат теперь состояли наполовину из травы и остатков брусники и наполовину из целых ягод, которые они проглатывали, не разжевывая.

К концу недели с северо-востока задул резкий ветер, принес холодные, с изморозью, утренники. На березах начали желтеть и осыпаться листья, на болоте засветилась покрасневшим боком клюква. По утрам слышалось тяжелое хлопанье крыльев – это глухари начали прилетать на клюквенную россыпь. Холодный ветер сменился моросящим дождем. Поведение медвежат изменилось. Они подолгу лежали на одном месте, зевали, не хотели идти на кормежку и могли проспать целый день. Мне наскучило считать однообразные сентябрьские дни, и мы отправились домой.

По дороге зашли в «Токовье». Овсяные поля сжали. Ровные рядки желтых копен тянулись с одного края на другой. На одной копне сидел нахохлившийся канюк. У самого леса плавно скользил над бороздой полевой лунь. Вот он чуть замедлил полет, качнулся, камнем упал в стерню и тут же, взмахнув крыльями, поднялся. Видимо, хотел поймать мышь, да промахнулся.

Медвежата сразу полезли на крайнюю копну и стали рыться в соломе. Потом начали бороться – сцепившимся клубком свалились на землю, от удара расцепились, но тут же, потрясая головами, вновь ринулись в схватку. Трепали и тузили друг друга целую минуту, а потом резко остановили игру и пошли вперед. «Токовье» осталось позади. Чтобы выйти на лесную дорогу, которая вела в заповедник, нам предстояло либо сделать большой крюк по лесу, в обход деревни Ясновицы, либо пройти рядом с деревней, стараясь остаться не замеченными ее жителями. Я решил пройти около деревни. Мы пошли по самому ее краю, там, где деревня была отгорожена от леса жердями. Когда проходили вдоль этого забора, мои подопечные залезли на него и прошлись по самой верхней жердочке – как на параде. Шествие увидели, со стороны деревни раздались громкие, восторженные возгласы жителей всех пяти дворов, высыпавших посмотреть на мишек. Хоть порой и обижает крестьянина медведь, – и скот дерет, и посевы портит, – но любят русские люди этого зверя, относятся к нему с почтением, а уж к малышам и подавно – каждый готов сунуть кусочек послаще. До заповедника добрались без происшествий. Мишки залезли в свои клетки, а я принялся за дела по дому – нужно было готовиться к зиме. В заповеднике медвежата почти ежедневно ходили на прогулку, кормились на ближайшем поле овсом, копали муравьев, а утром и вечером получали порцию каши и хлеба.

Профессор Л. В. Крушинский на экскурсии с медвежатами. 1976 г.

Во второй половине октября приехал Леонид Викторович Крушинский. Беседа наша затянулась допоздна. Профессора интересовало все: как медвежата следуют за мной, посредством каких сигналов мы поддерживаем взаимосвязь, как и что они едят, где отдыхают, как реагируют на окружающую среду, людей, других животных и еще многое другое.

На следующий день мы вместе с профессором выпустили медвежат из клетки и пошли в лес. Казалось, на зверюшек не повлияло присутствие Леонида Викторовича – вели они себя как обычно. И все же я заметил, что малыши были настороже. Яшка нашел гнездо мыши и принялся его раскапывать. На какое-то мгновение он выпустил Леонида Викторовича из виду, и, хотя тот не двигался с места, собираясь сделать снимок, Яшка без видимых причин подпрыгнул, фыркнул, обернулся к новому человеку и сделал стойку. Увидев, что у него за спиной все стоят на месте, успокоился и вновь принялся копать. Медвежата кормились травой, обследовали кусты малины, лазали по деревьям, играли, но все время держались от нас на почтительном расстоянии. Стоило мне подать негромкий звуковой сигнал опасности, как они гут же бросались к лесу, забирались на деревья и осматривались. Мы продолжали неторопливо передвигаться и подошли, наконец, к овсяному полю. Наступив на кочку, Леонид Викторович поскользнулся и, удерживая равновесие, взмахнул руками – медвежата мгновенно бросились врассыпную: Катька в одну, а Яшка в другую сторону. Было ясно, что они постоянно за ним наблюдают, хотя внешне их настороженность никак не проявлялась.

Мы вышли на еще не убранное овсяное поле. Медвежата обнюхали и осмотрели следы кормившегося здесь медведя, походили по его кормовой площадке, а потом уселись и начали деловито поедать овес. Профессор с удовольствием щелкал затвором аппарата, восхищался движениями медвежат, их умением «сцеживать» зерна с метелки, почти ничего не оставляя на стебле.

В полдень решили перекусить. Выбрали солнечную полянку, уселись на толстое бревно, разложили бутерброды. Медвежата осмелели, и Яшка, завидев съестное, пытался попрошайничать. Я прогнал его. Сообразив, что от нашего стола ему ничего не достанется, он отошел и принялся с хрустом жевать стебли медвежьей дудки, которая росла на этой полянке повсюду. В это время Катька стала потихоньку подбираться к фотоаппарату, который профессор отложил в сторону. Я попросил Леонида Викторовича убрать камеру, так как знал: если Катька ее схватит, то обратно мы ее получим уже не подлежащую никакому ремонту (как-то она слегка укусила мой бинокль, оставив на крепком металлическом кожухе глубокую вмятину). Камеру убрали. Катька с невинным видом прошлась мимо, не забыв, однако, ткнуться носом в то место, где только что лежал фотоаппарат.

Вторую половину дня мы провели вблизи овсяных полей, в районе деревни Столовой. Ветер дул со стороны деревни, и оттуда доносились негромкие голоса людей, мычание коровы и, конечно, разные запахи. Мишки крутили головами, становились столбиками, тревожно фыркали, то уходили в лес, то снова выходили на поле. Поведение их было неспокойным. Леонид Викторович заметил, что целая серия отдельных сигналов, среди которых, конечно, есть и пищевые, и опасные, возбуждает уже привыкших к лесу медвежат. Сигналы-раздражители, дополняя друг друга, выступают как сложный фактор, вызывающий в данном случае проявление оборонительного поведения как наиболее рационального в сложной ситуации. Мы решили не волновать мишек и отошли на дальнее поле. Малыши успокоились и начали кормиться овсом.

Поздно вечером мы обменялись впечатлениями от проведенного дня. Леонид Викторович высказал убеждение в том, что между мною и медвежатами существует почти такая же связь, как у медвежат с медведицей-матерью, т. е. через реакцию следования. Мне вовсе не лестно было выступать в роли медведицы, но я согласился с профессором, так как и сам в это верил.

В плане дальнейшей работы с медвежатами предполагалось следующее: после зимовки проследить за их поведением еще один летний сезон, а осенью подготовить медвежат к проведению с ними опыта на сообразительность по методике Л. В. Крушинского. Чем мы руководствовались, устанавливая эти сроки? Дело в том, что в возрасте старше полутора лет медвежата остаются в лесу одни, без матери, и им уже самим приходится заботиться о своей сохранности. В период начала самостоятельной жизни они должны многому научиться и хорошо соображать, чтобы выжить в лесу без защиты со стороны матери.

Вскоре профессор уехал, а я начал готовиться к наиболее важному, как мне казалось, периоду – укладыванию медвежат в берлогу в естественных условиях, т. е. в лесу. Как мне это удастся сделать, я совершенно себе не представлял.

До зимы было еще далеко, и мы часто ходили с мишками по осеннему лесу, уже начавшему терять разноцветную листву. В ясный осенний день бабьего лета солнце мягко позолотило стволы деревьев. Бликами играло оно на желтых дрожащих листьях осины, пробиралось к самой земле, согревая последним теплом бархатаые моховые кочки. Ветерок шелестел опавшими листьями, тащил их по дорожкам, просекам, собирал в кучи, вновь рассыпал и приносил с собой особый запах, который бывает только в эту пору, – запах грибов и тонкий аромат увядающей листвы. Скрипуче кричала кедровка, напоминая о близкой зиме, на рябине по утрам перекликались снегири да громко хлопали крыльями потревоженные рябчики. Невелика птица рябчик, но взлетает резко и порой столько шума наделает, что от неожиданности даже присядешь.

Медвежат будто подменили. Куда только девалась их активность? Это были округлившиеся от жира увальни, которые не торопясь ходили между деревьев, откусывали отдельные, еще зеленые части растений и лениво жевали. Оживлялись лишь тогда, когда начинали копать мышей. И здесь лени как не бывало! В стороны летели отдираемые когтями вместе с дерном комья земли, движения становились быстрыми и в то же время пластичными, изящными. Медвежонок, только что с силой отодравший целый пласт дерна, вдруг приседал и точными мягкими движениями лапы, одними когтями, вскрывал тоненький слой земли над самым гнездом. Добравшись до него, он быстро прикрывал гнездо обеими лапами и, если там были мышата, по одному доставал их, приоткрывая то левую, то правую лапу, и медленно ел, щурясь от удовольствия. Когда гнездо оказывалось пустым, мишка еще раз, разбирая отдельные травинки, осматривал его – не осталось ли чего – и лишь тогда отходил.

Когда у медвежат было хорошее настроение – они играли. Чаще – вместе, но иногда и каждый сам по себе. Как-то Яшке попалось старое ведро без дна. Увидел его и осторожно обошел стороной. Пофырчал, покачал круглой головой. Катя стояла в сторонке и наблюдала. Не обнаружив ничего опасного, Яшка подошел к ведру и тронул его лапой. Дужка резко звякнула. Медвежата испуганно зафыркали и отскочили. Постояли, посмотрели по сторонам – ничего страшного. Яшка опять подошел к ведру и тронул его лапой. Ведро опять звякнуло. Неожиданно медвежонок поддал ведро лапой, оно зазвенело и покатилось, подпрыгивая на кочках! Катька тоже толкнула его – и пошло! Они толкали ведро, как азартные футболисты, стараясь выбить его друг у друга. Катька упала на спину и, ухитряясь тремя лапами удерживать ведро перед собой, перекатывала его, не давая упасть на землю. Яшка мощным ударом выбил его и быстро покатил, попеременно толкая лапами. Около минуты стоял жестяной грохот! Наконец, ведро было сплющено, прокушено в нескольких местах и брошено. А мишки опять лениво бродили от одного куста к другому, и нельзя было поверить, что всего минуту назад они носились, сломя голову, оглашая лес металлическим лязгом.

Погожих дней становилось все меньше. Заметно похолодало. Настало время серьезно подумать об устройстве зверей на зиму. Сведений о зимовке медвежат под контролем человека было немного. В Новосибирске супруги Терновские закрыли на зиму выросшего у них медвежонка в утепленной опилками будке, и он благополучно перезимовал. Но ведь в естественных условиях в нашей местности медведи лежат почти совсем наверху, и о каком-либо утеплении, кроме снега, не может быть и речи. Правда, первый год медвежата ложатся вместе с матерью, и им, конечно, так теплее. А вот смогут ли малыши перезимовать самостоятельно, без искусственного утепления? Этого я не знал, это нужно было проверить.

В трехстах метрах от нашего дома, на небольшом ветровальном участке лежали три накрест упавшие елки. Место было удобное, и я принялся сооружать подобие естественной берлоги, по своим основным характеристикам сходной с типичной верховой берлогой. К упавшим елкам мне оставалось подставить только несколько бревнышек и скрепить все сооружение проволокой, чтобы мишки не вылезли. Вход в «берлогу» – чело – я решил закрыть сваренной из металлических прутьев решеткой после того, как медвежата лягут. Верх «берлоги» прикрыл нетолстым слоем еловых веток, чтобы меньше затекала вода, а в камере размером 90x80x80 сантиметров установил на пружинках качающийся деревянный щит, К щиту была подсоединена гидравлическая система с самописцем, вынесенным от берлоги на восемь метров. Сам самописец я прикрепил к корням огромного, поваленного ветром дерева. С помощью этой нехитрой системы я мог регистрировать активность медвежат в период зимнего сна. Всю площадку огородил вольерной сеткой, опасаясь случайного захода в это место собак. Наконец, установил в семи метрах от «берлоги» палатку и прорезал в ней окно для наблюдений за поведением мишек. Теперь оставалось только ждать положенного времени, когда пойдет снег и медведи начнут ложиться в берлоги.

Перед зимовкой медведь ведет себя осторожно

С восьмого по пятнадцатое октября медвежатам постепенно сокращали дневную норму корма, а за день до выхода в лес их уже не кормили. Шестнадцатого октября мы вышли в лес.

Прекрасная пора! Лес одет в цветастый наряд. Березки в золотистых платьицах притихли перед осенним ненастьем, притаились. Осина расцветилась красными полосами, шелестит высокой вершиной, теряя искры-листочки. Тронутый первым морозом, вспыхнул ярким костром клен! Зелено-желтый снизу, к вершине он постепенно краснеет, наливается малиновым жаром и горит, пылает макушкой! Скромная летом, рябина украсилась тяжелыми, сочными кистями – лесным птицам и зверям на радость. Не везде плодоносит рябина и не каждый год. Но иногда на опушке или в ветроломах небольшие деревца гнутся под тяжестью ягод. На одну из таких полян, заросших рябинником, мы и пришли.

На разноцветном ковре опавших листьев повсюду рассыпались сбитые птицами красно-оранжевые ягоды. По краю опушки рябинник был сильно измят, поломан – здесь недавно кормился медведь. В одном месте на землю осел пепельно-серый пух рябчика – видно, лакомился рябиной, да попался в лапы тетеревятнику. Медвежата сразу принялись подбирать сбитые ягоды. Как обычно, обследовали место, где «гнул дуги» взрослый медведь, уделив особое внимание его экскрементам. Не обошли стороной и перья рябчика – долго трогали их лапами, нюхали. Потом принялись нагибать небольшие рябинки, пытаясь добраться до соблазнительно раскачивающихся в вышине гроздей. Сначала медвежонок смотрел на ягоды, затем переводил взгляд на ствол дерева, безошибочно выбирая его среди других растущих рядом осин, берез или рябин, захватывал выбранное деревце лапами и начинал сгибать на себя, наваливаясь всей своей тяжестью. Если это удавалось, он садился на согнутое деревце и принимался поедать ягоды, подхватывая кисти когтями. Если же деревце выскальзывало, он вновь принимался сгибать его или отходил и выбирал новое. На толстые высокие рябины медвежата пытались несколько раз взбираться, но теперь они заметно зажирели, и лазать им стало трудно. Кормились мишки недолго и вскоре самостоятельно ушли с опушки. Я отправился следом.

Несколько дней спустя мне удалось наблюдать, как медвежата добывали рябину на большом раскидистом дереве, которое росло около заброшенного, зарастающего сосной небольшого поля. Кисти ягод висели на тоненьких концевых веточках, и достать их, даже взобравшись на дерево, медвежата не могли. Несколько попыток не увенчалось успехом. Медвежата очень хорошо чувствуют прочность веток, на которых сидят. Мне ни разу не пришлось видеть, чтобы они сорвались с дерева. Подобравшись к соблазнительным гроздьям как можно ближе, медвежонок ложился на сук грудью и, держась за него тремя лапами, четвертой захватывал и тянул к себе какую-нибудь тонкую веточку с ягодой. Часто ему удавалось обломить ее и подтянуть к себе. Тогда он неторопливо объедал с нее ягоды, не меняя позы. Но если ветка падала вниз, медвежонок смотрел на нее с сожалением и принимался ломать новую. Иногда после того, как обламывалась ветка с ягодами, медвежонок спускался с дерева за своей добычей. Кате чаще удавалось добраться до ягод, а Яшка больше ломал ветки, чем ел рябину.

Рябина быстро отошла. Бывает год, когда ягода висит и зимой, но в эту осень частые заморозки и дожди быстро сбили почти все ягоды, а те, что пощадила погода, докончили стайки дроздов и снегирей. После сытой жизни на овсяном поле пищедобывательное поведение медвежат резко изменилось. Теперь их интересовал только тот корм, которого было много. Как только ягод на рябинах убавилось, мишки не стали обращать на них должного внимания. Я приходил с ними в рябинник, где еще висело достаточно много ягод, но медвежата ограничивались ленивым собирательством, не утруждая себя другой работой.

Вскоре пошли затяжные дожди. Активность медвежат еще больше снизилась. В дождливый, пасмурный день они могли подолгу лежать под какой-нибудь раскидистой елкой, не реагируя на мои приглашения прогуляться. Однообразные, скучные осенние дни и однообразное поведение медвежат тянулись, казалось, бесконечно долго. Двадцать восьмого октября я пришел домой, чтобы привести себя в порядок и запастись провизией. Впереди был еще целый месяц неизвестности – в берлогу медведи ложатся в конце ноября.

Недолго мы просидели дома. С ноябрем шутки плохи – со дня на день мог пойти снег. Как мишки будут на него реагировать? Пятого ноября я, наконец, решился выбраться из теплого дома в лесную сырость. Солнце не появлялось. Серые дни сменялись непроглядной чернотой осенних ночей. Каждый день встречал нас монотонным шумом моросящего дождя. Ветра не было, даже самые высокие елки не шевелили своими макушками – застыли темными свечками. На деревьях и кустах почти не осталось листьев.

Через три дня мы были на «Мартиновых Нивах». Знакомая избушка, знакомые до мелочей места. Вот только пришлось повозиться с начавшей протекать крышей да сильно осевшей, не закрывающейся дверью. Пока я устраивался, мишки исчезли. Я позвал их. Метрах в пятидесяти раздалось фуканье. Решил посмотреть, что они делают, и нашел их под толстой елкой. У самого ствола медвежата выкопали два небольших углубления в нескольких сантиметрах друг от друга и удобно в них улеглись. От дождя их надежно защищали густые, нависшие над самой землей ветки могучего дерева. При моем приближении они поднялись со своих лежек и тревожно зафыркали. Я подал звуковой сигнал – они успокоились. Появление мое не вызвало особых изменений в медвежьем стане – едва удостоив меня взглядом, медвежата опять легли в теплые ямки, и мы распрощались до следующего утра. Я подготовил все необходимое для завтрашней вылазки, подложил в печку сырых дров, чтобы дольше горели, и лег спать.

Утро выдалось холодное, но дождь прекратился. Низкие сырые облака, вчера цеплявшиеся за лес, поднялись, посветлели и потянулись на северо-запад, оставляя за собой рваные белесые хвосты. Медленно перемещаясь, мы обошли знакомые полянки, обширный вывал, посетили луга в пойме ручья Мартиновка и уже направились к избушке, как вдруг небо потемнело, и хлопьями повалил густой снег. Падая на мокрую землю, он сразу таял, оставаясь лишь на густой траве, отчего в лесу засветились белые плешинки. Медвежата, обсыпанные снегом, превратились в сказочных существ, которые медленно плавали между темно-серыми стволами деревьев. Но вот они энергично встряхнулись – вновь знакомые мишки. Я не отметил каких-либо изменений в их поведении. Лишь в ветроломе они дольше обычного повозились у вывернутых с корнями деревьев – залезали под них, копались в перегнившей подстилке. Я заметил, что при этом они особенно долго задерживались в местах, не промокших от дождя.

Ночью опять шел снег. В эту пору, еще до выпадения снега, медведи переходят в укромные места и, если их ничто не беспокоит, ложатся в берлогу. Напуганный первым снегом, я решил поселиться около своей «берлоги» с тем, чтобы медвежата заранее привыкли к обстановке. За ночь выпало около четырех сантиметров снега и похолодало до одного-трех градусов мороза. Теперь мы шли, оставляя за собой кружево темных, сразу пропитывающихся водой следов. Медвежата были рады прогулке, обгоняли меня, бегали по сторонам, разбрызгивая мокрые комья снега. В обед мы были на месте, и я стал расставлять в палатке вещи, памятуя о пронырливости и нахальном любопытстве Кати. Медвежата не обращали внимания на мою возню, лазали по вольерной сетке, бродили вокруг, что-то копали в зарослях черничника, а потом улеглись на открытом месте прямо на снег и уснули.

Вечером мы обошли весь завал, в котором была устроена «берлога». Медвежата опять полазали под вывернутыми с корнями деревьями, явно интересуясь темными, сухими местами.

Снег быстро растаял. Со стороны усадьбы слышались привычные деревенские звуки, и я постоянно опасался, как бы медвежата не удрали к своим клеткам. Но внешне они никак не реагировали на близость жилья. Термометр показывал около пяти градусов выше нуля, иногда проглядывало солнышко, но в основном было пасмурно. Мы лениво бродили по участку, едва равному полутора гектарам. На ночь я уходил в палатку, а медвежата, каждый для себя, нагребли ворох опавших листьев рядом с палаткой и на них спали. По утрам мы отправлялись в обычный обход. В это время малыши почти ничего не ели, лишь иногда подбирали подсохшие листья лещины или клена да изредка жевали зеленые листья медвежьей дудки. Теперь они подолгу сидели или лежали на одном месте. Играли редко. Начали ломать, как бы играя, молодые побеги липы и осины. Сломав маленькое деревце, медвежонок переворачивался на спину и тремя лапами – двумя передними и одной задней – начинал им жонглировать, поворачивая во все стороны. Я замечал, как несколько раз мишки грызли молодую кору рябины, а однажды видел, как они на щепки разгрызли ветку лещины толщиной около 4 сантиметров.

Десятого ноября дождь, начавшийся днем, сменился к вечеру мокрым снегом. Медвежата долго крутились около палатки, а потом отошли к раскидистой ели и улеглись под ней на ночлег. Ночью подморозило, и снег остался лежать. Мы прогулялись, с хрустом ломая тонкую ледяную корочку. Медвежата играли, тяжело переваливаясь, бегали друг за другом, а потом уселись со мной рядом и устало дышали, пуская легкий парок. Слой жира, который они накопили, заметно сказывался на их резвости. В полдень пошел густой снег. Мишки притихли, но совсем не обращали внимания на мое сооружение, и я, чтобы показать им, что к чему, сам полез, сгибаясь в три погибели, в камеру искусственной берлоги. Внутри, как мне показалось, было довольно уютно, только в многочисленные дырки тянуло сквозняком. Я успокоил себя тем, что в естественных берлогах дырок никак не меньше, и медведи мирятся со сквозняками до тех пор, пока не ляжет глубокий снег. Не успел я как следует осмотреться, как в камеру забралась Катя и улеглась рядом со мной, прижавшись теплым боком. Яшка заглянул в чело и отошел, чему я был рад, так как вряд ли мы трое смогли бы поместиться в этой тесной «клетке». Катя лежала со мной минут пять, потом вылезла. Я выбрался вслед за ней и отошел к палатке, предоставив медвежатам возможность самостоятельно обследовать «берлогу». Через десять минут Катя подошла к «берлоге», постояла у чела, понюхала все вокруг и забралась внутрь. Что-то погрызла там, поворошила постеленную мною на доски пола еловую подстилку. Яшка, насупившись, стоял у входа. Через две минуты Катя вылезла, встряхнулась, а в «берлогу» полез Яшка. Долго нюхал подстилку, потом начал сгребать ее в кучу. Через восемь минут он вылез, встряхнулся и убежал вместе с Катей в лес. Ночевали они под своей елкой.

Утром, когда я выбрался из палатки, они еще лежали. Так и встретили меня лежа, лениво зевая. Долго чесались, изгибаясь во все стороны. Меня всегда удивляла пластичность медведей. Неуклюжим зверь кажется оттого, что плавно, несколько замедленно движется. Но стоит познакомиться с ним поближе, как убеждаешься, что этот огромный зверь похож на мешок с ртутью. Он может беззвучно, не сломив сучка, пройти по захламленному лесу. Даже крупный медведь способен взобраться на дерево. Но сильно напуганный зверь напролом бросается в лес, сметая на своем пути мелкие деревца, и мгновенно исчезает, как бы растворяется в лесной чаще. Ухаживающий за своей шубой мишка свободно достает задней лапой до междуглазья, чешет уши, затылок, складываясь чуть ли не пополам. Лишь зажиревший к осени медведь несколько теряет свою грацию, становится тяжелым.

Подойдя ближе, я заметил, что ночью мишки сгребли все опавшие листья в радиусе около двух с половиной метров на площадку размером метр на метр. Днем активность их была низкой, и удалось наблюдать лишь девять игровых моментов продолжительностью от трех до восьми минут каждый. На деревья медвежата лазали двенадцать раз на высоту около метра и тут же спускались. Я отметил проявившийся у них интерес к сухим местам под огромными выворотами: они подолгу там сидели, обнюхивали все вокруг и иногда раскапывали завалившийся под выворот лесной мусор. Эти элементы поведения были явно направлены на разыскивание удобного для лежки места. Может быть, они искали место для берлоги? Решил проверить свои предположения и ушел от «берлоги», предоставив медвежатам полную свободу в выборе места для зимней квартиры: в этом случае появлялась возможность наблюдать за медвежатами, самостоятельно строящими берлогу. Чтобы как-то ослабить их привязанность к тому месту, где мы жили уже шесть дней, я решил еще раз сходить с мишками на «Мартиновы Нивы».

Снег сошел. По пути нам попался свежий след лося. Почуяв его запах, медвежата насторожились, долго фукали, принюхивались и держались ко мне поближе. Запах лося напугал их, и это было интересно отметить, так как месяц назад этого у них не наблюдалось. Значит, в предберложный период у них заметно возросла возбудимость. К избушке пришли вечером. Я растопил печку, приготовил нехитрый ужин и лег спать. Медвежата не спали всю ночь. Несколько раз подходили к избушке, громко фыркали. Я выходил, прислушивался, но так и не обнаружил причину их беспокойства, а утром нашел их метрах в двухстах от избушки сидящими на раскидистой березе.

Заметно изменилось игровое поведение медвежат. Игра их была неактивной и, едва возникнув, через десять-тридцать секунд затухала. Обычно проявлялись начальные (приглашение к игре) элементы такого поведения: медвежонок (один или оба) широко открывает в направлении партнера пасть с вытянутыми губами, уши прижаты, ориентация тела тридцать-сорок пять градусов по отношению к партнеру. При этом медвежонок раскачивается из стороны в сторону. Реже можно было наблюдать энергичные раскачивания головой, стойку на задних лапах и борьбу. В день каждый медвежонок съедал по сто-сто пятьдесят граммов различной травянистой ветоши: листьев деревьев, корешков черники, листьев кислицы и прочей мелочи.

Как-то ночью разыгрался сильный ветер и пошел мокрый снег. Медвежата куда-то забежали еще с вечера и не появлялись у избушки до самого утра. К утру погода не изменилась, лишь стало холоднее. Сырой ветер пронизывал насквозь, свистел в тонких ветках берез, выл и гудел в густой хвое елок. То жалобно и тоскливо, то с грозным скрежетом стонали и скрипели старые деревья. Лес наполнился тем особым тревожным шумом, какой бывает в ненастье. Медвежата пришли на мой зов. Вид их показался мне взъерошенным, чувствовалось, что они готовы были удрать куда-нибудь от непогоды. Я вполне разделял их желание, и во второй половине дня мы уже шагали к Центральной усадьбе. У искусственной берлоги я снял палатку и установил ее в другом конце вывала, в ста метрах от прежнего места. Это, конечно, была рискованная затея, ведь мишки могли не только не лечь самостоятельно в берлогу, но могли ее вовсе не сделать. В естественных условиях медведица ложится в берлогу вместе с медвежатами сеголетками. Медвежата в возрасте десяти месяцев могут наблюдать, как медведица делает берлогу, и обучаться такому «строительству» через реакцию подражания. Наши медвежата должны были сделать все самостоятельно, без научения. Смогут ли? Второе и самое главное, как мне казалось: из берлоги, у которой не будет надежно закрыт вход, медвежата в любое время могут выбраться и прийти к своему вольеру, а это грозило срывом опыта – у медвежат были замечены элементы поведения, направленные на устройство убежища. Чтобы перенести вещи от искусственной берлоги на новое место, мне нужно было сходить туда несколько раз. При этом, чтобы не утратить безвозвратно часть своих вещей, я должен был постоянно видеть медвежат и контролировать их действия. Но, несмотря на все мои ухищрения, Катя сумела схватить пластиковую фляжку и удрала с ней в лес. Я не стал с ней скандалить – фляжка была прокушена мгновенно. Кое-как развел маленький костер и нагрел воду. Кипятил я ее редко, обычно довольствовался просто горячей водой. Медвежата устроились у ствола старой елки в десяти метрах от палатки.

Итак, началась наша жизнь на новом месте. Пятнадцатого ноября мы пошли на обычную утреннюю прогулку. Я все надеялся, что медвежата выберут для себя какое-нибудь укромное местечко под грудами наваленных ветром деревьев и там начнут строить берлогу. Погода стояла прекрасная – светило солнце, было тепло. Я взобрался на поваленный ствол могучей осины, а мишки бродили вокруг, заглядывая во все закоулки. Яшка подошел к осине, на которой я сидел, зацепил когтями подгнившую кору и с хрустом оторвал большой кусок. Внутри кора была мокрой, осклизлой, от нее шел резкий запах закисшей древесины. По-видимому, он раздражал Яшку. Медвежонок нюхал коричневую слизь, лизал ее, а потом лег и принялся кататься по коре – переворачивался через спину, терся лбом, шеей, затем поднимался, нюхал и снова ложился на вонючий обломок. Было заметно, что он возбудился: глаза заблестели, движения стали более резкими, он часто и со свистом дышал. На шерсть его налип лесной мусор, но вид выражал явное удовлетворение. Катя, заинтересовавшись необычным поведением Яшки, подошла, понюхала кору, но пачкаться не стала.

Днем медвежата неожиданно начали копать землю рядом с палаткой, у корня огромной сваленной ветром елки. Я спрятался в палатку и наблюдал оттуда, надеясь, что они начнут строить берлогу. Копали медвежата с обратной стороны лежащего ствола, и это меня несколько смущало. Обычно медведи делают берлогу под комлевой частью дерева со стороны ствола, а мои подопечные копали «не по правилам» – со стороны корней. Покопав немного, они отошли и, казалось, совсем забыли о зимнем жилье – долго не подходили. Я стал сомневаться в их намерениях, но вечером, уже из палатки, услышал снаружи какую-то возню. Выглянул в прорезанное окошко. У корней копался Яшка. Катя стояла рядом и внимательно смотрела на его работу. Покопав одной, а затем другой лапой, Яшка захватил обеими лапами образовавшуюся кучку земли и, прижимая ее, оттащил на метр от выкопанной ямки. Потом понюхал место своей работы, копнул еще раз, энергично встряхнулся и ушел. Его место тут же заняла Катя. Она долго нюхала ямку, выкопанную Яшкой, ковырнула пару раз лапой глину и тоже отошла. Уже совсем стемнело, когда медвежата пошли спать под свою елку, и вскоре оттуда донеслось довольное, ритмичное урчание.

Первая берлога

Утро восемнадцатого ноября выдалось ясное и тихое. Медвежата долго не покидали место своего ночлега, а я не показывался из палатки, надеясь, что они снова начнут копать землю под корнем. Когда мишки, наконец, проснулись, то первым делом направились прямо к палатке. Я постоянно вырабатывал у них реакцию избегания палатки, применяя своеобразный прием. В поведении медвежат наблюдалось одно правило, которое они нарушали редко: прежде чем ковырнуть лапой заинтересовавший их предмет, они его нюхали. Конечно, нюхали они и палатку, прежде чем попытаться в нее проникнуть. Я выжидал, когда на светлом фоне палаточного брезента появится темный пятак (нос медвежонка), и легонько, но резко ударял по нему ладонью. После такого щелчка медвежонок рявкал и отбегал. Однако редко выпадал такой день, когда медвежата не пытались бы понюхать палатку, так что я, едва заслышав шумное сопение, старался не пропускать возможности щелкнуть мишку по носу, но удавалось это не всегда – едва заслышав в палатке подозрительный шорох, медвежонок мгновенно отскакивал прочь. Вот и сейчас уже подошедшие вплотную медвежата услышали мою возню, уселись на почтительном расстоянии от «опасного» брезента, и Катька стала тихо постанывать – так мишки выпрашивают еду, хотя в данном случае ей просто не хватало моего общества. Я давно был готов для прогулки и тут же выбрался наружу. Подошел к ямке, которую прокопали мишки, измерил ее. Косолапики стояли в стороне и внимательно наблюдали за мной. Лишь много позже мне стал понятен их интерес – мишки с большой осторожностью относились ко всему, что имело отношение к берлоге.

Прогулка принесла бодрости и мне, и медвежатам. Теплая солнечная погода благотворно подействовала на медвежат – они разыгрались, стали бегать друг за другом. Я присел на удобном сухом кряжке и, наблюдая за ними, радовался хорошему дню. Зверюшки то уходили далеко в лес, то возвращались назад – вели себя как обычно. Со стороны усадьбы доносились обычные для утренней деревни звуки: звяканье ведра у колодца, мерный гогот гусей и чей-то высокий женский голос, мычание коровы. На дальнем конце усадьбы лениво брехала собака. Пока я прислушивался, представляя себе живописные картины деревенского утра, мишки исчезли. Еще не осмотревшись вокруг, я вдруг почувствовал, что их нет. Несколько раз подал звуковой сигнал – никакого ответа.

Я уже привык к тому, что медвежата не уходили далеко от того места, где стояла палатка, но близость Центральной усадьбы постоянно вызывала у меня смутное беспокойство. Мишки были очень неуравновешенны в своих действиях и как будто специально ждали, когда я ослаблю внимание и появится возможность напроказничать. Именно так и было, когда я безвозвратно терял какую-то вещь из своего снаряжения.

Первое место, куда я прибежал, обнаружив пропажу мишек, была палатка. Здесь все было на месте, дверь зашнурована, палатка не шевелилась. Беспрестанно подавая звуковой сигнал, я быстро обежал небольшой участок леса, на котором мы жили, побывал у искусственной берлоги – медвежат не было. Оставалось думать одно – удрали в поселок! Обдирая лицо и руки об корявые сучья кустарников, вдруг оказавшихся на моем пути, я бросился к поселку. Скорее, скорее! Зная строптивый характер медвежат, особенно Кати, я понимал, что одному мне будет трудно справиться с проказниками. Забежал домой за подмогой и едва выдохнул округлившей глаза жене: «Медвежата пошли в поселок!» – и побежал дальше. Жена отлично знала нрав наших питомцев и тотчас выскочила за мной на улицу. Первым делом я подбежал к клеткам – они пусты. На глинистой почве не видно было свежих следов. Я несколько успокоился. Где же мишки? Я попросил жену осмотреть дальнюю улицу усадьбы, а сам, внимательно разглядывая следы на земле, потихоньку направился по тропе, которой мы обычно пользовались. Если мишки пришли к поселку, то только по этой тропе, так как другим путем никогда не ходили. Я уже отошел от усадьбы метров на сто, как вдруг позади меня раздался истошный, адский гогот гусей! Напали! Я напролом рванулся через кусты – воспаленное воображение рисовало картины кровожадной расправы. Гуси в этой части поселка принадлежали дородной, с «крепким» характером вдове средних лет. С этой стороны можно было ожидать любых последствий. Вырвавшись из когтей густых кустарников, потеряв шапку, я влетел на лужок, где молодой гусак пытался топтать гусыню, а вся стая в порыве торжественного возбуждения орала, расправив крылья и задрав вверх головы с «вывернутыми наизнанку» глазами.

Я не стал считать своих царапин. С грустью посмотрел в сторону приближающейся ко мне жены и понял, что медведи в лесу. Пришел к палатке и обнаружил двух милых мишек, которые с умильным и спокойным видом разрывали на мелкие части мои дневники. Медвежата никуда не уходили. Они как-то незаметно проникли в палатку под зашнурованную дверь, а при моем первом приближении замерли, ожидая наказания, поэтому я их и не обнаружил. Когда я умчался в поселок, проказники устроили кромешный беспорядок в моем логове и в завершение всего разорвали дневники. Я был рад, что они не добрались до продуктов, которые, по настоятельной просьбе жены, прятал в самодельном жестяном контейнере. С облегчением вздохнув, – могло быть и хуже, – я сел восстанавливать по памяти испорченные записи, а два наглеца, выдворенные наружу, улеглись рядом с палаткой, у моих ног.

Следующие два дня медвежата к берлоге не подходили. Я ходил около так обнадежившего меня корня, даже посидел на стволе этого дерева, но ничего не помогало. Начал перебирать в памяти события последних дней и пришел к заключению, что мои прогулки, перемещения около палатки и вокруг завала могут возбуждать медвежат и тормозить их гнездостроительное поведение. Решил в корне изменить тактику обращения с мишками. Теперь я накрепко залег в палатке, так, как будто это была моя берлога. Весь день я выглядывал в окошко. С тоской смотрел на давно ставшие знакомыми деревья, на полусгнивший пень, в сумерках похожий на сказочного дракона с острым, костлявым гребнем, на измочаленный медвежатами куст лещины, на все вокруг, что видел каждый день и каждый час, и думал, как же мне отделаться от мохнатых «деток».

Стояла та самая пора, когда настоящие медведи еще не улеглись в берлоги, но уже выбрали себе место для зимовки, а многие сделали и берлогу. В середине ноября мне приходилось поднимать медведей из берлог, полностью оборудованных на зиму, – в них уже лежал толстый слой подстилки. А у моих подопечных, кроме того, что они покопались у вывернутого ветром дерева, задравшего свои крючковатые корни высоко вверх, ничего больше не проявилось. Я уже подумывал и о возможности обучения медвежат строительству берлоги, но не представлял, как это можно сделать, а уверенности в том, что мои уроки могут пойти впрок, что я сделаю все правильно, по-медвежьи, не было. Тем не менее, окончательно сомневаться в том, что малыши смогут сделать берлогу сами, не было оснований – ведь были же у них отмечены начальные элементы гнездостроительного поведения! Значит, они должны обладать элементарными строительными задатками, позволяющими сделать это в общем-то нехитрое укрытие. Суровые условия зимы, когда медвежатам будет некуда деться от морозов, еще не наступили. Я решил ждать, что будет.

Итак, я залег в палатке, а мишки целый день пролежали под своей елкой, принимая самые неудобные позы. Но все же чаще всего их можно было видеть лежащими на животе. При этом голову они укладывали на подложенную лапу, для удобства. Как человек на свою руку! К вечеру незаметно подкрался мороз, схватил тонким ледком небольшую лужицу, блестевшую блюдцем рядом с окном палатки. Опавшие листочки подвернули подернувшиеся инеем края, застыли курчавыми корками. Разгоревшаяся было багряная заря быстро затянулась тяжелыми тучами, ветер стих, в лесу стало глухо и сумрачно. Медвежата встали, подошли к палатке и долго топтались вокруг, заходили с разных сторон, похрустывали подмерзшим мхом, шумно нюхали воздух. Потом они подошли к своему вывороту и принялись копать землю и грызть корни. Было уже так темно, что я ничего не мог рассмотреть, кроме двух темных пятен, копающихся на таком же темном фоне. В душе я ликовал! Мишки начали строить берлогу! Малыши занимались строительством целых два часа, а потом ушли спать под елку. Мне не спалось, и было время подумать, проанализировать события последних дней.

Во-первых, я поступал неправильно. Ежедневно гулял с медвежатами по завалу, а нужно было сидеть на месте, так как прогулки, движение возбуждают медвежат, задерживают проявление гнездостроительных элементов поведения. Иными словами, не создавались условия, обеспечивающие гнездостроительную деятельность. Во-вторых, я не сразу сумел понять, что в берлоге медведь совершенно беззащитен, значит, чтобы сохранить жизнеспособность, обеспечить продолжение своего вида, мишки должны надежно прятать свои зимние квартиры, т. е. у медведей в период строительства берлоги должна проявляться особая осмотрительность. Этим обстоятельством можно объяснить длительное пребывание медведя в районе будущей берлоги. За это время он успевает проверить надежность безопасности выбранного участка. Кружева следов зверя по снегу, если тот захватит косолапого, конечно, выдают его местонахождение, поэтому он старается спрятаться вовремя, до выпадения снега или в тот самый момент, когда идет обильный снегопад. Если так, то мои появления около строящейся берлоги, несмотря на то, что я был знаком малышам, могли вызывать у них беспокойство, оборони-тельную реакцию, которая, являясь главной, будет подавлять, тормозить гнездостроительные реакции.

Утром, едва рассвело, медвежата уже пришли на строительство. Я уселся у окна – вся «стройка», находившаяся в семи метрах от окна палатки, была как на ладони. Корни выворота как раз посередине, под самым стволом, были уже изрядно погрызены и торчали белыми обломками щепок. Наметилось чело – будущий проход в берлогу: медвежата расковыряли засохшую землю, плотно забившуюся в промежутки между корнями. Катя подошла первой. Поцарапала когтями по корням, откусила пару щепок, отошла чуть в сторону и так осталась стоять. Не спеша подошел Яшка. Внимательно все осмотрел и обнюхал, как бы примериваясь к работе, и взялся за дело: скоблил когтями землю, грыз корни, захватывал резцами щепки и отрывал их с треском, дергаясь при этом всем телом. Уже образовалось довольно глубокое отверстие, в которое Яшка совал лапу, выскабливая оттуда землю, но чтобы пролезть в него, медвежонку нужно было еще обгрызать мешавшие корни.

Трудились медвежата попеременно, уступая место друг другу. Пока один из них работал, второй стоял рядом, напряженно смотрел на действия партнера и не мешал ему, но стоило медвежонку отойти в сторону, как его место у дырки занимал другой. Вскоре в дырку уже могла пролезть голова медвежонка. Яшка, когда настала его очередь, просунул свою голову в дырку, долго и шумно там нюхал. Выбравшись наружу, он поскоблил глиняный бугорок у самого входа, посмотрел на Катю, опять полез в дырку, покачался на высоко вытянутых ногах взад-вперед и медленно, с остановками, протиснулся внутрь. Едва Яшка скрылся, как Катя подошла к челу, пригнула голову к земле и, напряженно уставившись на черное отверстие, надолго застыла в этой позе. Лишь уши ее изредка шевелились, выказывая беспокойство и особый интерес, проявляемые ко всему тому, что происходило в берлоге. А оттуда слышались негромкие шорохи, фырканье, покряхтывание, какие-то щелчки и треск.

Прошло долгих пять минут, и из чела вдруг брызнула, горохом покатилась наружу россыпь глины. Катька, напружинившись, отскочила в сторону, развернулась и осталась стоять все в той же напряженной позе, только чуть присела на задние лапы. Из дырки продолжали вылетать комья земли, щепки, слышалось сопение и утробные стоны усердно работавшего Яшки. Потом все стихло. Показалась Яшкина голова, перемазанная рыжим глиняным крошевом. Вытягивая шею, мишка покрутил головой, как бы прислушиваясь, а потом рывком вылез наружу. Присел на всех четырех лапах, встряхнулся так, что мусор от него полетел во все стороны, и прыжками отбежал в сторону. Катя бросилась за ним. Мне не было видно, что медвежата делали, но по гулкому хриплому фырканию и свистящему сопению я понял, что они играли.

В обед медвежата еще раз недолго покопались у берлоги, и теперь в нее решилась залезть Катя. Просунула в дырку голову, долго стояла так, а потом, смешно задрав вверх заднюю ногу, дернулась, пытаясь протиснуться дальше, но вдруг испуганно рванулась назад – буквально вырвала себя из узкого отверстия, оставляя на расщепленных концах корней клочки шерсти. Постояла так недолго и стала старательно обгрызать помешавший ей торчавший сбоку корень. Долго отдирала от крепкой древесины небольшие кусочки, потом деловито осмотрела свою работу – чуть расширившееся отверстие – и, кажется, осталась довольной. Подошла к челу, чуть потянулась и быстро проскользнула внутрь. Поскоблила, погрызла что-то внутри, через две минуты вылезла наружу, так же, как Яшка, встряхнулась и ушла к нему, Яшке, с безразличным видом растянувшемуся метрах в двадцати от берлоги под кустом лещины.

Вечером медвежата долго возились у берлоги. В ноябре темнеет быстро, и лес, по которому еще только что бродили сумерки, быстро заплывает тяжелым ночным мраком. Рассмотреть что-либо уже не было возможности, и я забрался в спальный мешок, расправляя затекшие от долгого сидения ноги. Снаружи еще некоторое время слышалась какая-то возня, потом все стихло. Я уже начал дремать, уверенный в том, что медвежата ушли на ночлег в свою постель под елкой, как послышался странный скрипящий звук. Не сразу я догадался, что это храпели медвежата! Они забрались ночевать в берлогу, и я впервые слышал, как могут храпеть медвежата. Они храпели, как человек, с которым не очень-то заснешь в общественном номере гостиницы! Мне же храп их показался особо приятной музыкой, вселявшей покой, уверенность и благодушие, и я, сам того не заметив, быстро задремал.

Вскоре я очнулся. Медвежата не храпели, но все пространство вокруг меня было заполнено каким-то странным шипящим шорохом. Это пошел снег. Снежинки, падая на брезент палатки, шуршали, сглаживая и поглощая все другие ночные звуки. Это была первая ночь, когда медвежата спали в берлоге.

Утром, когда уже рассвело, они выбрались наружу, зевая и потягиваясь, основательно вытряхнули свои шубы и стали лениво и бесцельно бродить рядом, оставляя на таявшем снежке четкие отпечатки лап. Я стойко отлеживал свои часы в палатке. В десять часов медвежата громко зафыркали и полезли на дерево. Ничего не разобрав изнутри палатки, я выглянул в дверь и увидел тихо пробирающуюся между деревьев жену. Так просто она прийти, конечно, не могла, значит, случилось что-то серьезное. Сдерживая волнение, я выбрался к ней навстречу, готовый услышать самые неприятные известия. Но все оказалось проще – дирекция немедленно вызывала меня на собрание для обсуждения текущих дел заповедника. Выполнение этого административного распоряжения было обязательным, и при этом никакая наука в этом научном учреждении в расчет не принималась. Ничего другого не оставалось, как попытаться незаметно уйти, оставив вместо себя жену. Без должной охраны в мое отсутствие медвежата обязательно разгромили бы палатку. Пока мишки прятались от опасности на спасительном дереве, мы с женой поменялись местами – она забралась в палатку, а я потихоньку ушел.

Собрание затянулось, и лишь к 5 часам вечера мне удалось прийти на место. У палатки, в плотном окружении медвежат, меня ждала жена. В руках у нее была палка, вид решительный, глаза сердитые. С одного взгляда я понял все. Мишки заподозрили мое отсутствие, а может, определили это по запаху и, когда я ушел, решили проверить палатку. Они проявили такое упорство в желании проникнуть внутрь, что жене ничего другого не оставалось, как выйти, чтобы отгонять упрямцев палкой. Медвежата подняли настоящий рев, ходили вокруг жены и палатки и не могли успокоиться до самого вечера. Когда мы молча распрощались, у жены в глазах блестели слезы.

Я забрался в палатку, надеясь на то, что мишки успокоятся, так как уже наступала ночь, но моим надеждам в этот раз не суждено было оправдаться: медвежата ныли, рявкали, упорно лезли к палатке, трясли оттяжки, как будто сошли с ума! Я совершенно не знал, что мне делать.

Уже в полночь я решил идти в вольер и запереть их до утра в клетки – может, это их как-то отрезвит. Мишки молча проследовали за мной в вольер, охотно зашли в свои клетки, а я, шатаясь от пережитого напряжения, пошел спать домой.

В шесть часов утра мы вернулись к берлоге. Медвежата как будто и не буянили накануне. Проверили мое присутствие в палатке и ушли досыпать под елку. Но к берлоге в этот день они ни разу не подошли. Я понял, что это было результатом сильного возбуждения, порожденного таким бесцеремонным отношением «мамаши» к «деткам». В адрес нашей замечательной заповедной администрации я высказал в тот период много таких «хороших» слов, которые сейчас забыл, к счастью, и вспоминать не хочу.

Ночью опять пошел мелкий снег, который прекратился только к утру. Утро постепенно наполнило лес молочным светом.

Все вокруг побелело, преобразилось, приняв новые очертания и формы. На ветровале поваленные вперемежку деревья резко означились – снег выбелил их стволы и сучья, четко вычертил на темном фоне леса. От этого стало хорошо видно завал, весь хаос свалившихся в беспорядке деревьев, кладбище лесных великанов, поверженных прокатившимся некогда ветровым шквалом. Около чела снежок лежал чистой белой скатертью – медвежата не подходили к берлоге. Легкий мороз удержал этот по-настоящему первый снег. У берлоги медвежата появились лишь к вечеру. Услышав легкое шарканье, я выглянул в окошко и увидел своих подопечных, топтавшихся у самого чела. Они долго заглядывали в черный провал, крутили головами, напряженно прислушиваясь ко всему, что творилось вокруг, а потом медленно, как бы с опаской, пролезли друг за другом в берлогу и затихли. До одиннадцати часов ночи из берлоги не было слышно никаких звуков, а потом мишки дружно захрапели. Я облегченно вздохнул. Меня не покидало чувство, что так удачно начавшаяся укладка медвежат в берлогу может сорваться от излишнего их беспокойства.

Утро постепенно наполнило лес светом, который тускло лился сквозь мелкую дымку снежного тумана, – снежок понемногу сыпал всю ночь. Из черного проема чела выглянула напряженная мордочка Кати с острым, внимательным взглядом смышленых глаз. Потом Катя наполовину высунулась из берлоги, но все еще не решалась ступить на снег – нюхала, лизала его, иногда застывала неподвижно и прислушивалась. Наконец, она смело ступила на снег и прошла вперед. Следом за ней решительно вылез Яшка, прошел от берлоги налево – и тут началось! Каждый из медвежат молча, с сосредоточенным видом, медленно, расчетливо двигаясь, начал сгребать лапами листья, мелкие веточки вперемешку со снегом, делал из этого мусора шар и катил его, подвигая лапами, к берлоге, двигаясь при этом задом наперед. Подтащив шар к берлоге, медвежонок влезал в чело – все так же, задом наперед – и затаскивал шар за собой. В том месте, где медвежата начали собирать лесную ветошь, сразу зачернели дорожки: снег сгребался медвежатами вместе с лесным мусором. Каждый медвежонок работал на своей дорожке. Они ни разу не помешали друг другу в течение трехчасовой беспрерывной работы, ни разу не столкнулись у берлоги и не залезли в нее одновременно. Вскоре около берлоги, в радиусе трех метров, был собран весь лесной мусор, обгрызены веточки мелких елочек и содран верхний слой мха. Все это было аккуратно затащено в берлогу – медведи делали себе подстилку. После этого мишки залегли в берлогу и надолго затихли. Я в своей берлоге-палатке невольно страдал от вынужденного бездействия, но не шевелился, даже бумагами боялся шуршать, чтобы не потревожить медвежат. Я понимал, что они собираются по-настоящему улечься спать. Целый месяц скитальческой жизни в промозглой сырости осеннего леса, нагромождение впечатлений, удачи и просчеты, надежды и разочарования, вздрагивания по ночам от холода – все это выматывало, требовало постоянной напряженности. Даже есть приходилось украдкой, чтобы не потревожить медвежат видом и запахом пищи. Все это показалось мне едва ли не мелкими заботами и легким неудобством по сравнению с тем удовольствием и удовлетворением, которые я получил от наблюдений за медвежатами в эту осень.

Я радовался предстоящей смене обстановки. С нетерпением ждал возможности побыть в кругу семьи, сходить на охоту, потрепать за ушами любимую собаку, встретиться с сотрудниками и друзьями. Целыми днями слышались гулкие ружейные выстрелы, иногда доносился далекий заливистый лай собаки – это в дальних, не заповедных урочищах охотники отводили душу. Теперь у меня к чувству удовлетворения от того, что мишки, наконец, построили берлогу, примешивалось щемящее душу ожидание охоты с лайкой – неуемная потребность, безраздельно захватывающая надо мной власть в каждый охотничий сезон. Одной недели обычно хватало, чтобы погасить этот порыв, но этой недели я с нетерпением ждал целый год. А пока я сидел в палатке, надеясь, что медвежата вскоре выпустят меня из-под своего неусыпного контроля, приводил в порядок записи, дул на стынущие руки, стараясь не создавать при этом шума, собирал вещи. С затаенной тревогой я смотрел на берлогу – никак не верилось, что мишки не вылезут из нее, не будут тыкаться носами в палатку, попрошайничать, вздыхать и фыркать, что их теперь долго не будет и можно заниматься своими делами, никак не связанными с жизнью этих мохнатых существ.

В это не верилось. Прошел день. Медведи из берлоги не вылезали. Лишь в полдень оттуда было слышно похрапывание, которое продолжалось совсем недолго, и больше никаких звуков – ни возни, ни фырканья. Днем трусил мелкий легкий снежок. Небольшой мороз, в три-четыре градуса, не давал ему таять, и постепенно слой снега вырос и на земле, и на поваленных деревьях, и на пушистой одежде елок. Ночью неожиданно прояснело, засияли яркие звезды и похолодало, но к утру небо плотно заложило тучами, и опять пошел все тот же мелкий долгий снег, не прекратившийся и днем.

Следующий день был как две капли воды похож на прошедший – все так же сыпал снег, иногда крупными хлопьями, иногда мелкий, похожий на белую пыль, укутывал лес все плотней и плотней в белое покрывало. В обед, как и накануне, из берлоги послышались негромкое посапывание и недолгий храп, но потом все стихло до вечера. И если бы я не знал наверняка, что в семи метрах от меня лежат два медвежонка, то ни по каким признакам уже не смог бы определить, что рядом жилая берлога, – снег надежно замаскировал всю их деятельность, прикрыл веточки и корни, которые хранили следы зубов моих подопечных. Только внимательный осмотр чела, около которого колючими щетками торчали концы измочаленных, обгрызенных медвежатами корней, позволял предположить наличие берлоги под этим обычным, таким же, как многие десятки других, вывалившимся деревом.

Ночью я решил уйти домой, оставив палатку и кое-какие вещи, которые не очень боялся потерять, на «совести» медвежат. Задолго до начала темноты я уложил рюкзак и в десять часов, в полной темноте, под шорох лениво сыпавшегося снега, бесшумно вылез из палатки. По знакомой тропке, на ощупь, медленно фиксируя каждый шаг, отошел от палатки метров на пятьдесят и лишь тогда позволил себе чуть отдохнуть. Эти метры мне стоили немалых трудов, так как, прежде чем поставить ногу, при каждом шаге я осторожно щупал ею землю, чтобы не наступить на предательский сучек, который мог треснуть, и лишь потом ставил ногу твердо. Медленно, постепенно переносил центр тяжести на эту ногу так, чтобы давление распределялось на всю ступню. В противном случае, когда нужно будет сделать второй шаг, одна из сторон стопы может продавить грунт сильнее. Тогда корпус уходит в сторону, тяжелый рюкзак усугубляет смещение, равновесие нарушается и можно упасть или, быстро переставляя ноги, наступить на сучок. Неизвестно, чем могло кончиться нарушение покоя для мишек, но рисковать я не хотел и в конце этого долгого пути обнаружил, что весь покрылся липким потом, а по ногам от напряжения перекатывалась мелкая дрожь. Дальше все пошло благополучно, и через двадцать минут я был дома. Вот так закончился первый сезон нашей работы с медвежатами.

От сознания выполненной работы и конца мытарств по лесу со зверями я почувствовал непередаваемые легкость и удовлетворение. Конечно, медвежата могли еще вылезти из берлоги, могли прийти в вольер – ведь до него всего триста метров от нашего дома! Но главное я уже видел! Я видел, как медвежата сами, без научения, построили берлогу и, кажется, не сделали ничего такого, что принципиально отличало бы их «строение» от берлог других медведей, которые мне приходилось осматривать в здешних местах.

Целую неделю я просидел дома как на иголках. Каждое утро наведывался в вольер, поглядывал на его сетку, на отпечатки следов по границе вольера. Иногда и ночью выходил из дома, долго стоял и слушал – не пришли ли топтыжки. Медвежата не пришли, и я постепенно успокоился. Через две недели я все же решился сходить к берлоге. Выбрал день, когда разгулялся свежий ветер, под создаваемый им шум подошел к берлоге метров на сорок и осмотрел ее в бинокль. Палатка оказалась совсем придавленной снегом и представляла собой небольшой снежный холмик, по сторонам которого торчали углы брезента с оттяжками, еще державшимися на кольях. Удалось рассмотреть и лунки следов медвежат, которые были хорошо засыпаны снегом. Следы были старые, недельной давности, и вели от берлоги к палатке. Значит, мишки проверили палатку! Но к этому времени, конечно, все мои следы уже надежно спрятал снежок, и малышам ничего другого не оставалось, как забраться обратно в берлогу. Убедившись, что медвежата в берлоге, я пошел домой. Снег больше не таял – зима вступила в свои права.

Разбирая последние записи, я постарался восстановить картину очень важного в жизни медвежат-сеголеток гнездостроительного периода. Вот что получилось. После осенней нажировки, в августе-сентябре, по мере снижения доступных кормов (позже всех отошли ягоды брусники и рябины), активность зажиревших медвежат начинает падать: они мало играют, перестают бегать, лазать на деревья, не занимаются активным разыскиванием корма и постепенно едят все меньше и меньше. В конце октября поведение их становится столь пассивным, что они неделями могут жить на одном и том же месте, подолгу лежат, спят и почти полностью прекращают питаться. Переходят на режим голодовки. Эту же картину можно наблюдать и в ноябре. В дождливую погоду, особенно с понижением температуры воздуха до четырех-пяти градусов тепла, медвежата отыскивают для лежки защищенные, сухие места: под густой елкой, мохнатые ветви которой растут до самой земли, под корягами, сваленными ветром деревьями. В это время они подбирают место для будущей берлоги.

Строить берлогу медвежата начинают в один из обычных, не отличающихся от других дней, когда термометр показывает от двух градусов тепла до двух градусов мороза, а мелкий моросящий дождик зачастую сменяется мокрым снегом. Они разыскивают сухие затененные места под корнями и стволами сваленных деревьев и иногда копают там землю. Эти элементы поведения уже являются гнездостроительными и направлены на выбор места под берлогу. Наконец, внимание медвежат привлекает какое-то одно место, и они могут жить здесь довольно долго, не делая больше попыток, направленных на разыскивание места для устройства берлоги. В холодную, пасмурную и дождливую погоду они могут сутками лежать почти без движения. Похолодание, выпадение снега, по-видимому, стимулируют гнездостроительную активность медвежат, и они принимаются за дело. Около выбранного выскреня, напротив того места, где предполагается вход в берлогу, ими прокапывается в грунте канавка конической формы длиной тридцать-сорок и шириной около десяти сантиметров. Потом разрабатывается чело – вход в берлогу. Работа эта непростая, и медведю приходится затратить много времени и усилий, чтобы прогрызть в корнях дырку-проход. Подопытным медвежатам (я наблюдал за строительством ими берлоги два сезона), работавшим вдвоем, попеременно, требовалось около шести часов беспрерывной работы, чтобы сделать достаточный проход под корни выворота, а вся работа по разработке чела растягивалась на два-три дня. Конечно, у многих берлог верхового типа медведю не приходится разрабатывать чело, так как он просто подлезает под упавший ствол дерева. В некоторых зимних квартирах медведей вообще нет сколько-нибудь ясно выраженного входа-чела, но медведь лежит головой в одну сторону, туда же выходит, будучи потревоженным, и поэтому именно эту сторону принято считать челом берлоги. Наиболее тщательно устраивается камера берлоги. Медведи копают там землю, обгрызают корни, ветки, сучки, которые мешают, цепляются за шкуру или давят в бок. Все это выбрасывается из камеры через чело, и прокопанная у входа канавка полностью засыпается. На этом этапе строительство может надолго прекратиться. Теперь все зависит от погоды. Медведи довольно часто лазают в берлогу, а ночью нередко в ней спят. Но в какой-то день мишки чувствуют приближение снегопада и начинают интенсивно затаскивать в берлогу подстилку. Если в берлоге лежат два медвежонка, они четко распределяют свои места, и каждый стелет подстилку на свое место-ложе. С этого момента поведение медвежат меняется. Они залезают в берлогу через чело задом наперед. Погода в это время неустойчивая, капризная, и снег может растаять, но из берлоги мишки уже не уходят, хотя еще могут вылезти, чтобы поскрести мусор и подломать еловых лапок для подстилки. Ведут себя медведи у берлоги предельно осторожно, и всякий, даже незначительный, раздражитель может вызвать у них оборонительную реакцию. Возможно, этим объясняется то, что иногда без видимых причин взрослые медведи покидают уже готовую берлогу и переходят на новое место. Так что берлога – это важно!

Сыплет и сыплет снежок, постепенно прикрывает берлогу, прячет ее от постороннего глаза, закрывает дырки, делает медвежий дом теплее. До встречи весной, косолапики!

Долгая зима еще только вступила в свои права, а мы уже с нетерпением ждали весну – что-то она принесет нашим медвежатам? За пятнадцать дней до залегания медвежат взвесили. Катя потянула на тридцать пять килограммов, Яшка оказался на два кило тяжелее – тридцать семь. Много это или мало? Из всевозможных источников, которые только удалось разыскать, явствовало, что масса медвежат-сеголеток перед залеганием в берлогу составляет тридцать пять – сорок килограммов. Один из авторов приводил цифру в шестьдесят килограммов, но, возможно, ему приходилось взвешивать медвежат в зоопарке, где медвежат усиленно кормят, и они в первый год растут вдвое быстрее. Мне трижды удавалось видеть медвежат-сеголеток поздно осенью рядом с собой. Их размеры и объем были, на глаз, не больше, чем у подопытных медвежат. Так что масса наших подопечных в основном соответствовала норме. Беспокоило другое. В естественных условиях медвежата первого года жизни залегают в берлогу вместе с матерью. Конечно, около мамаши им должно быть гораздо теплее, при этом расход жировых запасов будет меньше, значит, можно обойтись и малым весом. Наши мишки остались зимовать сами, так как их «мамаша», т. е. я сам, предпочла зимовать в просторном деревянном доме, поближе к печке. Хватит ли малышам жира на зимовку, мы не знали. Оставалось ждать весны с надеждой, что все обойдется благополучно.

Зимой я дважды наведывался к берлоге, но снежные сугробы так надежно спрятали и ее, и палатку, что рассмотреть хоть что-нибудь было невозможно даже в сильный двенадцатикратный бинокль. Подходить к берлоге ближе тридцати метров я не решался, не будучи уверенным в том, что не побеспокою медвежат. Посовещавшись дома, мы решили к берлоге больше не ходить. Если медвежатам станет плохо, они должны выйти к вольеру, около которого мы обязательно медвежат увидим. Вольер и засыпанные снегом медвежьи клетки хорошо просматривались из окон нашего дома.

С того момента, когда вопрос о судьбе медвежат был снят с постоянного контроля, время побежало так быстро, что мы не успели переделать и половину намеченных дел, как на дворе объявился март. Март, с теплым ветром, ясным голубым небом и звонкой капелью, отращивающей по ночам на стрехе нашего дома ряд длинных, до самой земли, хрустальных сосулек. По вечерам солнце, описав большой круг, заглядывало под стреху, и тогда весь ряд сосулек начинал дружно плакать крупными каплями, которые, прежде чем упасть с острого конца, зависали на мгновение, переливаясь на солнце всеми цветами радуги! Иногда какая-нибудь крупная, переросшая сосулька с легким стоном срывалась с крыши и, с треском ударившись о землю, крошилась на сотню запотевших скользких ледышек.

В лесу снег заметно потемнел, осел, и только легкие ночные снегопады, обычные в это время, обновляли снежное покрывало, заставляя его сверкать недолгой белизной и свежестью. В середине марта в хорошую погоду медведи вылезают из своих берлог и лежат рядом – принимают солнечные ванны. Большинство медведей-самцов в берлогу уже не возвращаются, а делают себе из еловых лапок подстилку рядом с берлогой, аккуратно укладывают ветки на снег и лежат – досыпают, как говорят охотники. Медведицы, у которых родились медвежата, сидят рядом с берлогой, чаще всего в середине дня, когда солнце светит особенно ярко, а затем возвращаются обратно к своим малышам. Видеть маленьких медвежат, вылезших из берлоги за матерью, мне не приходилось.

Мы каждый день выглядывали в окно, надеясь увидеть медвежат, но их не было. Семнадцатого марта я не выдержал и пошел к берлоге. Старался идти тихо, но снег предательски скрипел и хрустел под лыжами, и медвежата меня, конечно, услышали. Когда я подошел на расстояние, позволявшее сквозь стволы деревьев рассмотреть берлогу, то увидел, что снежная крыша осыпалась и пестрит следами медвежат. Присмотревшись, я неожиданно увидел малышей, спрятавшихся за корнями выворота и настороженно уставившихся в мою сторону. Около чела берлоги снег чернел грязными разводами, был сильно утоптан, что свидетельствовало о том, что медвежата уже несколько дней назад выбрались наружу, но от берлоги никуда не отходили, так как дальше от берлоги снег оставался чистым. Стараясь не шуметь, насколько это было возможно, я развернулся и ушел домой. Через два дня я решился «представиться» медвежатам – оделся в свою обычную одежду, которую они хорошо знали, и пошел к берлоге.

Когда я подошел, мишек не было ни в берлоге, ни около нее. Я присмотрелся. От берлоги по снегу тянулись две хорошо натоптанные дорожки, петляющие по завалу и неоднократно пересекающиеся друг с другом. Долго я стоял и прислушивался, но косолапиков так и не услышал. А лес вокруг ошалело звенел и тенькал птичьими голосами, стучал дробной трелью дятлов, глубоко и томно вздыхал теплым ветром. Снег пускал под себя талую воду, она точила его и прорезала ручейками, которые, постепенно собираясь вместе, превращались в говорливый ручей, проложивший себе узкую дорожку к самой речке Меже.

Я пошел по медвежьей тропе, внимательно присматриваясь. Прошел немного, нашел две черные колбаски фекалий – их называют пробками, или втулком, за твердую консистенцию, которую фекалии приобретают за долгую зиму, находясь в колбе прямой кишки медведя. В берлоге бурый медведь не испражняется. Прошел еще дальше и увидел, что дорожки упираются в толстые, высоченные и мохнатые елки, вокруг которых на снегу было много хвои: старой – черной, и свежей – зеленой. Кое-где валялись даже отдельные веточки. Значит, медвежата лазали на эти деревья и сейчас, наверняка, заслышав мое приближение, заранее забрались на них повыше и затаились, пережидая опасность. Я несколько раз подал звуковой сигнал, уверенный в том, что тут же получу ответ, но ошибся – ответа не последовало. Я еще много раз «щелкал» на все лады, прохаживался по медвежьим дорожкам, уверенный в том, что медвежата сидят на каком-то дереве и хорошо видят и слышат меня, но так ничего и не добился. Долго я присматривался, заходил с разных сторон, когда, наконец, на одной из елок сквозь густую сетку лохматых лап и толстых сучьев рассмотрел одного медвежонка. Потом кто-то чихнул на соседней, такой же могучей елке, и я увидел второго зимовщика. Медвежата были рядом, но настороженно молчали, и это было мне непонятно. Оставив их на елках, я пошел домой и, еще не добравшись до дома, понял причину их страха.

За зиму поведение медвежат сильно изменилось. Долгое пребывание в берлоге, в обедненной различными сигналами обстановке, способствовало обострению оборонительной реакции – вот они и затаились, взобравшись на дерево.

Дома, начертив схему троп вокруг берлоги, я обнаружил, что они тянутся в сторону, противоположную поселку и вольеру. Медвежата, конечно, хорошо слышали все, что творится в поселке. Около берлоги в ясную погоду даже я мог расслышать голоса отдельных людей, а ведь слух медвежат намного острее! Оставалось предположить, что зимовка в берлоге так подействовала на поведение медвежат, что они могли уйти от человека в лес, проявив реакцию избегания. Эти изменения нас вовсе не устраивали, так как опыт еще не закончился. Предстояло выявить возможности переживания медвежатами второго года жизни весеннего периода, который, по мнению всех зоологов, расценивался как экстремальный, бескормный и самый трудный для медведей. Считалось, что в это время звери вынуждены голодать, особенно молодые особи, которые не могут добыть себе лося или кабана, а ловить зайцев или птицу, добычу по зубам, конечно, бесполезно – это не их жертвы. Поэтому я целых три дня подряд «представлялся» медведям: ходил взад-вперед, подавал звуковой сигнал, нагрузил карманы любимым их кормом – хлебом в надежде скормить его медведям и тем завоевать их признание.

На второй день медвежата уже отвечали на мои сигналы, а на третий сначала Катя, а потом и Яшка спустились со своих елок и подошли, но, чего я никак не ожидал, отказались от хлеба – лишь чуть погрызли корочки, рассыпая по снегу крошки. Однако появившиеся около тропинок экскременты говорили о том, что медвежата уже едят. И вырытые в снегу до самой подстилки ямки были свидетельством того, что малыши что-то выискивали в лесной подстилке, основательно ее перекапывая. Потребовался еще целый год работы, чтобы можно было разгадать эту загадку: медведи не могут есть сразу после выхода из берлоги. Нужно время, чтобы их пищеварительный тракт разогрелся и начал нормально работать. Вот мишки и едят понемножку разную ветошь, корешки черники, хвою елок, труху гнилых пней, постепенно привыкая к пище. Уходящий от берлоги медведь способен есть все, так как он еще у берлоги много дней подготавливал свой пищеварительный тракт к приему пищи.

Итак, я снова подружился с мишками. Каждый день приходил к ним и приносил немножко хлеба. Мы гуляли по нескольку часов. Медвежата совершенно не боялись холодной воды и при нужде, когда нужно было перейти на другую сторону шумного весеннего ручья, да и без нужды, смело лезли в воду, барахтались в ней, а потом катались по снегу, зарываясь в него чуть ли не полностью, – так они сушили шерсть. Глядя на их забавы, я невольно ежился от пробиравшего озноба – вода-то ледяная! Потом я шел домой, а медвежата, проводив меня до просеки, возвращались в свою берлогу. И так каждый день. Мне не терпелось взвесить малышей, но я не хотел навязывать им свою волю, да и не время было им уходить от берлоги. В естественных условиях медведицы с медвежатами-сеголетками и второгодками уходят от берлоги поздно, когда в лесу появляются проталины. Сейчас в лесу еще только появилась подснежная вода да побежали первые ручьи.

Двадцать пятого марта, собираясь в очередной раз идти к медвежатам в гости, я увидел в вольере два темно-бурых пятна – мишки пришли сами. Не торопясь, обошли клетки, заглянули в дощатую будку, где хранился нехитрый инвентарь, погремели там лопатой, потом подошли к сетке, отделявшей двор от вольера, и с интересом уставились на окна дома. Я вышел к ним вместе с женой. Мы взвесили медвежат, зазывая их кусочком хлеба на площадку весов. Яшка похудел на семь килограммов, а Катя всего на пять! В это не верилось: ведь медвежата ничего не ели четыре долгих месяца! Мы проверили весы и снова взвесили медвежат. Ошибки не было.

Пережить зиму в берлоге – это еще не все. Нужно выжить весной, когда нет кормов, а расход энергии значительно возрастает. В берлоге медвежонок двигался мало, и расход энергетических ресурсов был минимальным, а теперь он должен перемещаться по лесу, преодолевать всевозможные препятствия, переворачивать колоды, камни, разрушать пни, выкапывать корешки и раскапывать норы мышей в надежде чем-нибудь поживиться. Снега в лесу было еще много. Днем он становился жидким, как каша, а ночью подмерзал легкой корочкой так, что нельзя было и думать о выходе из дома ни на лыжах, ни пешком. Мы решили неделю покормить медвежат кашей, давая им умеренную порцию один раз в день, а потом я решил уйти с ними на десять-пятнадцать дней на болото «Катин мох», чтобы посмотреть, как медвежата будут переживать весенний период.

Едва появились проталины, как я собрал рюкзак, вооружился тяжеленной кинокамерой и потащился в лес на далекое болото. Медвежата отлично разбирались, когда я выходил к ним погулять, а когда отправлялся на долгую экскурсию. И несмотря на то, что в таких экскурсиях их вовсе не кормили, они шли в лес с большой охотой, и веселью их не было предела. Первые пять-шесть километров пути они только и делали, что беспрестанно боролись, лазали по деревьям, бегали взапуски, однако при этом не забывали посматривать, куда я направляюсь, и далеко в стороны не отбегали. Вот и сейчас, едва я появился в вольере во всем походном снаряжении, как Катя начала сильно трясти дверь клетки, а Яшка от возбуждения залез по прутьям под самый потолок, перевернулся там вниз головой и в такой позе ждал, когда я отопру замок. Едва клетки были открыты, как оба медвежонка дружно зашлепали по многочисленным лужицам, собравшимся на лесной тропинке, и умчались вперед. Тяжело груженый, я плелся за ними. Пока дорога была знакомой, мы поменялись ролями – теперь не медвежата следовали за мной, а я за ними следом. Еще не скоро мишки пристроились сзади. Они мелькали то тут, то там, с ходу лезли в лужи, расплескивая воду, тузили друг друга. Я невольно им позавидовал и беззлобно подумал о том, что у меня еда в рюкзаке, а вот что им удастся добыть на болоте, неизвестно – вот тогда и посмотрим, как вы будете играть! Забегая вперед, должен признаться, что моим предположениям, порожденным завистью, не суждено было сбыться: медвежата, несмотря на лишения, так и остались высоко активными, веселыми и играли каждый день. Они ели скудную болотную растительность. Мокли под холодным весенним дождем, теряли вес, дожидаясь появления хоть какой-то травянистой растительности, – а весна, как нарочно, затянулась – и… играли! Играли азартно, весело, самозабвенно! Играли, радуясь простору, весне, воле!

На болоте и на еловых гривах, которые его окружали, мы прожили семнадцать дней. На солнцепеке уже полезли стрелочки злаков, которые медвежата выедали дочиста, а на болоте основным их кормом была пушица влагалищная и прошлогодняя клюква – веснянка, которая встречалась очень редко, кое-где, по одной ягодке – в прошлый год ягода не уродилась. Всех кормит весной пушица, неприхотливое, невзрачное болотное растение. Пасутся весной на пушице утки, гуси, глухари, тетерева и рябчики. Кормятся пушицей в далекой тундре северные олени. Как оказалось, едят ее и медведи. Вопреки всем моим ожиданиям, мне с моим рюкзаком пришлось гораздо труднее, чем медвежатам. Масса их стабилизировалась: не прибавлялась, но и не снижалась, и я пошел домой. Теперь Яшка весил двадцать два, а Катя двадцать три килограмма. Так что за пятнадцать весенних дней они потеряли в массе больше, чем за всю долгую зиму. И все же весенний период для медведей нельзя назвать трудным, что-то определяющим. Доживший до весны медведь жить будет. Другое дело, если топтыгин не накопил жира к зиме. Тут ему волей-неволей приходится становиться шатуном, а шатуны, как известно, почти все погибают. Так что осенняя пора для медведей – более ответственное время, определяющее благополучие зверя. В отдельных регионах России в неурожайные на кедровые орехи годы кочуют медведи из одних мест в другие, ищут урожайные на орехи места. Захватывает этих кочевников зима, становятся они шатунами, идут за сотни километров, нападают на все живое. Многие из них гибнут от бескормицы в первые месяцы зимы. В Центральной части европейской России, в том регионе, где мы работали с медвежатами, шатунов не бывает. Здесь нет кедровых орешков, и медведям не приходится рассчитывать на легкую нажировку. Так что приходится довольствоваться теми кормами, которые есть, и в каждый год удается накопить минимальное количество жира для благополучной зимовки. Трудные условия внешней среды заставляют больше работать, чтобы выжить в борьбе за существование в естественной среде.

По лесу загулял май. Повсюду рассыпались первоцветы: печеночница, ветреница. Полянки запестрели зелеными латками прорастающей травы, среди которых кое-где уныло возвышались светло-рыжие кочки, еще прикрытые повислой, прошлогодней травой. Ожили муравейники, на деревьях появились первые клейкие нежно-зеленые листочки. На старой сосновой гриве оттоковали глухари, а на омшаре поутихли тетеревиные бои, и только рябчики не могли угомониться: дружно пересвистывались по утрам, слетались и азартно гонялись друг за другом по земле. По вечерам во всех направлениях тянули вальдшнепы, наполняя сумерки томным журчащим хорканьем. Весь день с раннего утра до позднего вечера лес гудел птичьей разноголосицей, разобраться в которой мог только специалист. Колония дроздов, ежегодно заселяющая группу елок на самой усадьбе заповедника, встречала каждого прохожего крикливым хором, а уж если на их территории появлялась кошка или собака, залетала ворона или сорока, то вся колония, осаждая нарушителя, поднимала такой скрипуче-трещащий гвалт, что пришелец старался убраться поскорее.

В конце мая – начале июня у медведей наступает важная пора: начинаются свадьбы. Старые самцы в здешних местах занимают отдельные участки, которые ревниво контролируют, оставляя повсюду свои следы: специальные следовые метки на тропе, по которой они ходят, задиры и закусы на стволах деревьев-маркеров. На них же они оставляют и свой запах. Поднимаясь на задние лапы, медведь поворачивается к стволу спиной и трется о кору холкой, а потом затылком и лбом, высоко задирая при этом голову. Другой медведь придет на это место, посмотрит на ободранную кору, «прочитает» на дереве-маркере запах хозяина и уже знает, что участок занят, что хозяин не отдаст его без жестокой драки. Так в основном и решают медведи спорные вопросы о разделе территории мирным путем, через опосредованные сигналы, даже не встречаясь друг с другом, что, конечно, избавляет их от необходимости выяснения отношений с позиции силы. Популяция медведей от таких отношений только выигрывает, так как дерутся медведи жестоко, могут серьезно друг друга поранить и даже убить.

В это самое время, когда медведи готовятся к своим свадьбам, происходит распад семейных групп. Медведицы-матери находят себе «женихов», а медвежата-второгодки остаются жить самостоятельно. Долго оставалось загадкой, как же мать изгоняет медвежат. Мне после проведенных наблюдений было совершенно непонятно: как медведица-мать может прогнать своего подросшего детеныша? Медвежата в это время уже умеют так четко выводить след, что скрыться, убежать от них в лесу куда-нибудь просто невозможно. Как бы ни прогоняла их мать, как бы жестко она с ними ни обращалась, они все равно будут идти за ней по следу. Оставалось предположить, что медвежата отходят от матери, когда она встречается с медведем-самцом. Ведь если самец поймает медвежонка, он его попросту съест. Пытаясь подойти к решению этого вопроса как можно ближе, совершенно не представляя, чем эта затея кончится, я отправился на очередную экскурсию. Следует напомнить, что между мною и медвежатами существовала связь через реакцию следования, т. е. такая же или близкая к той, которая существует между медвежатами и матерью. Я, разумеется, вовсе не собирался лезть знакомиться к медведю-самцу, но рассчитывал побывать не только на занятом им участке, но и посетить места кормежки и отдыха, походить по следовым меткам и около деревьев-маркеров. Важно было зарегистрировать реакцию медвежат на все эти медвежьи сигналы. Мы пришли на знакомое нам болото «Катин мох». Я старался жить с медвежатами так, как это принято в медвежьих семьях, – подолгу держаться на одном месте.

Как-то мы прохаживались по болоту, собирая прошлогоднюю, уже присохшую к плодоножке клюкву, и вдруг я заметил, что медвежата насторожились, стали подниматься на задние лапы, беспокойно оглядываться вокруг, а потом зафыркали и убежали в лес. Я не придал сразу особого значения их беспокойству – может, где-нибудь близко прошел зверь – и продолжал лакомиться кислой ягодой. Но прошло уже достаточно много времени, а медвежата не возвращались. Это беспокоило. Я подал звуковой сигнал, уверенный, что теперь они сразу прибегут (обычно они отвечали на мой сигнал дружным фуканьем), но стояла тишина, и это было необычно. Подавая звуковой сигнал, я пошел на то место, где медвежата забежали в лес. Походил у края болота, зашел чуть дальше в глубь леса – медвежат нигде не было. Я отыскал их след и, внимательно присматриваясь, медленно пошел по нему. Мишек я нашел минут через двадцать, с трудом выпутывая направление их движения по едва заметным следам. Они ушли от меня почти за километр. По пути меня не раз брало сомнение – неужели медвежата без видимых причин ушли от меня? Я готов был повернуть назад к болоту, но след, который можно было разобрать по пригнутым стебелькам редкой травы, говорил о том, что медвежата пошли дальше, и я решил протропить его до конца или столько, сколько это будет возможно. У ручья след прервался, я стал ходить кругами, надеясь напасть на него вновь, но тут откуда-то сверху фыркнул медвежонок. Поискал глазами и нашел Катю и Яшку сидящими на отдельных березах. Видно было, что они забрались на деревья давно и не собираются спускаться. Я несколько раз принимался их звать, но безрезультатно. Тогда, чтобы не тратить время попусту, я наломал сухих веток, сделал из них постель на солнцепеке и улегся спать под березой, на которой сидела Катя. Каждую ночь мне приходилось спать по три-четыре часа, и лимит сна давал о себе знать.

Проснулся от того, что кто-то потащил меня за нос. Открыл глаза – и встретился взглядом с медвежонком: Катя пыталась пососать мой нос, соблазнившись его видом! Посмотрел вокруг – и у самого ручья увидел Яшку, беззаботно ковырявшего трухлявый осиновый пень. Не надеясь разгадать причину, породившую у медвежат испуг, (с того момента прошло около 2 часов), я, тем не менее, пошел обратно на болото, на то место, с которого мишки убежали. Звери пошли следом. Когда мы пришли на место, я увидел глубоко вдавленные в мох следы крупного медведя, и у меня зародилось подозрение, что именно этих-то следов и испугались мои косолапики. Но вот мишки подошли к следам, понюхали их, пофыркали немного и отошли – обычная реакция на след крупного зверя. Чтобы проверить свои предположения, – след на мху мог уже остыть, – я решил походить с медвежатами, пока не найду свежий, теплый след медведя-самца. В этот день и в два следующих такой возможности нам не представилось. Мы были на следах медведей, находили их метки, медвежата вели себя настороженно, но никуда не убегали, т. е. их поведение оставалось обычным. Зато на третий день я попал на совсем теплый, даже «горячий» след медведя-самца.

Сначала мы услышали зверя: невдалеке что-то глухо буркнуло, сломался сучок. Медвежата пофыркали для порядка, но дружно пошли за мной. Однако, едва мы вышли на след медведя, как Катя испуганно рявкнула и напролом рванулась в сторону. Яшка шел в стороне от нас, бросился за испугавшейся Катей, но наткнулся на след медведя и, как будто ударившись о невидимую стенку, метнулся в противоположную сторону! Мне только оставалось крутить головой, стараясь на слух определить направления, по которым разбежались медвежата. Теперь мне стало совершенно ясно, что разрыв семейных связей у медведей происходит в период гона и основным механизмом, обеспечивающим разрыв семейных связей, является панический страх медвежат, вызываемый свежим запахом самца. Медведице-матери вовсе не нужно отгонять от себя детей, да она и не смогла бы это сделать – не так-то просто ей освободиться от настырных деток. Природа распорядилась проще. В процессе эволюции у медвежат выработалась и закрепилась, зафиксировалась реакция избегания запаха медведя-самца в период гона, что, конечно, обеспечивает им известную безопасность. Так вот, когда медведица-мать, движимая инстинктом размножения, идет по следу медведя-самца, медвежата отбегают в сторону и теряют свою мать, так как тропить ее из-за запаха самца они уже не могут. После спаривания медведица, несомненно, на какое-то время принимает запах медведя-самца и поэтому также оказывается «чужой» для медвежат. По этой причине повторное сближение медвежат со своей матерью очень затруднено, почти невозможно. Так мне удалось разгадать еще одну загадку, весьма важную в понимании биологии развития бурого медведя.

С большими трудностями я отыскал разбежавшихся медвежат. Через два дня я еще раз, для проверки, выводил мишек на след другого медведя-самца и потерял почти весь день, лазая по лесу, разбираясь в следах на просеках, пока не наткнулся в буреломе на одуревших от таких проверок медвежат. Теперь я старательно обходил эти два участка, придерживался знакомых троп, известных мест кормежки и так благополучно прожил целую неделю, пока на наш участок не забрел крупный медведь. Он старательно потоптал тропу, где мы ходили, оставил на ней большую кучу помета, а рядом сломал вершинку небольшой, метров пять высотой, елки. Ясно, что этими действиями он как бы давал нам понять, что обнаружил нас, о чем и свидетельствовала его «визитная карточка». Но, как ни странно, эти медвежьи метки не произвели на медвежат такого сильного воздействия, которое я наблюдал в их поведении неделей раньше. Они деловито обнюхали и обошли все вокруг, пофыркали и спокойно остались жить на этом участке вместе со мной. Возможно, следы медведя были недостаточно свежими, но стало очевидно, что медвежата уже перестали панически бояться запаха самца. А может быть, их успокаивало мое постоянное присутствие, и они поняли, что я от них никуда не денусь, и убегать от меня не нужно, или прошел тот критический период, когда реакция избегания проявлялась наиболее остро. Как бы то ни было, но медвежата от меня больше не убегали. И все же это поведение осталось загадкой, которую я так и не смог разгадать.

Лето быстро прошло в обычных хлопотах. Начался август – пора нажировки медведей, наиболее ответственное время, когда нужно за короткий период накопить жир для зимовки. Конечно, проще всего нам было откармливать медвежат на овсяных полях, поэтому мы перебрались в «Токовье» – уже знакомое и удобное урочище. Теперь вместе с медвежатами поселилась целая компания: я, моя жена и выпускница МГУ Аня Шубкина. Иногда на нашем стане появлялись и другие люди. Дело в том, что, согласно нашим планам, наблюдения за формированием поведения медвежат были в основном завершены, но предстояло провести еще ряд опытов с участием других людей, поэтому мы несколько изменили методику общения со зверюшками.

Прежде, работая с медвежатами, я старался не вступать с ними в прямые контакты, не навязывал им своих желаний, чтобы не вносить посторонних возмущений в их поведение, не мешать естественному проявлению различных реакций на компоненты окружающей среды. Теперь около них появились чужие. Они разговаривали, даже трогали медвежат руками, что было далеко не безопасно: медведь мог мгновенно схватить за рукав или за руку. Так оно и вышло – нескольких угрожающих щелчков зубами оказалось достаточно, чтобы у каждого отпала охота погладить этих «домашних» зверей.

Постепенно мишки привыкли к новым людям, а люди к ним, что, собственно, и требовалось. Медвежата поселились в своем сарае, а мы в доме. За забором начинались овсы, особенно тучные на участках, когда-то занимаемых под огороды. Медведям нужно было пройти всего несколько десятков метров, чтобы попасть на кормовой участок. Но, вопреки нашим ожиданиям, есть овес они не стали. До выхода в «Токовье» медвежата десять дней прожили в лесу без подкормки и питались травами, предпочитая медвежью дудку. А в «Токовье» начали поедать яблоки, урожай которых в одичавшем саду был в тот год хорошим. Внимательно наблюдая за их поведением и питанием, мы установили, что вначале медведи ели траву и яблоки. Вначале в экскрементах было больше травы, меньше яблок, но через пять дней фекалии состояли почти полностью из остатков яблок. К овсу медведи и не прикасались, хотя зерно давно уже находилось в фазе молочно-восковой спелости (как раз в эту пору медведи начинают его есть). Осмотр полей вокруг «Токовья» показал, что на овсах уже появились кормовые площадки четырех медведей – пришли почти все прошлогодние знакомые. А наши медвежата уплетали яблоки, безжалостно ломали ветки, если, забравшись на дерево, не могли дотянуться до отдельных плодов. Мы, разумеется, тоже ели яблоки, и тут выяснилось, что медведи обрывают только те яблоки, которые нравятся и нам! Такое негласное соревнование скоро привело к тому, что хорошие яблоки исчезли и остались одни кисло-горькие дички, которых было много. Однако дички мишки есть не стали, но зато начали ходить на овес. И все повторилось сначала, как и в самый первый наш выход на овсяные поля в прошлом году. Медвежата начали питаться овсом как бы неумело, выбирая по одному зернышку, но день ото дня увеличивали его количество в пищевом рационе. На восьмой день их экскременты почти полностью стали «овсяными». Так нам удалось установить временные границы переходного периода в питании медведей. Эта особенность пищевого поведения вполне укладывалась в наши представления, сложившиеся при наблюдениях за питанием диких медведей.

В естественных условиях отдельные особи в течение десятипятнадцати дней подряд предпочитают потреблять какой-то один вид растительности, который становится основным в их рационе. Часто бывает так, что два рядом живущих медведя, посещающие практически одни и те же угодья, могут предпочитать разные корма: один ест побеги иван-чая, а другой, например, однолетние, сочные проростки малины. Капрологический анализ экскрементов бурого медведя, проводимый нами в продолжение нескольких лет, показал, что основной кормовой компонент может составлять от тридцати до девяноста процентов рациона медведя.

Потом зверь начинает поедать другой вид растительности, который поспевает к этому времени. И вот тут можно наблюдать постепенную смену одного пищевого компонента или набора растительных видов другим компонентом, который становится основным. Переход этот в питании длится пять-восемь дней. Медведь как бы привыкает к новому корму, а уж потом ест его вдоволь.

Наши медвежата самостоятельно установили себе расписание кормления (я с ними теперь на поле почти не выходил) и ходили кормиться овсом утром и вечером, а днем отлеживались в сарае. Мы обходили поля, наносили на карту кормовые площадки медведей, брали пробы овса. Потом взвешивали пробы, считали, пытаясь определить, сколько овса может за сезон съесть один медведь. Конечно, не оставались без внимания и наши подопечные. Например, было установлено, что больше пяти-шести килограммов овса в час медвежата съесть не могут. Как ни странно, но наши прежние данные, полученные при наблюдениях за дикими медведями, показывали такую же цифру. А это значит, что любой по размеру и весу медведь за один и тот же промежуток времени может съесть приблизительно одно и то же количество овса! Но ведь большому медведю для зимовки нужно накопить больше жира, а время пребывания около овсяных полей для всех зверей ограничено периодом от начала созревания зерна до уборки. Поэтому взрослый медведь должен ежедневно кормиться дольше, а это опасно – недолго поплатиться и шкурой. Выходит, что в равных условиях медвежата находятся в более выгодном положении. Возможно, здесь и кроется биологическая целесообразность сравнительно мелких размеров у самок. При одинаковых условиях самец и самка накапливают приблизительно равное количество жира. Но самке нужно меньше энергии для поддержания жизни зимой в берлоге, так как у нее вес тела меньше, чем у самца. Значит, у нее остается резерв еще и для того, чтобы выкормить рождающихся в берлоге детенышей.

Незаметно подошло время уборки. Однажды ясным солнечным утром со стороны дороги, идущей в «Токовье» от большака, послышался гул моторов – шли комбайны. Основной груз экспедиции мы уже отправили на усадьбу заповедника, и теперь оставалось только уложить рюкзаки да кликнуть медвежат. Компания наша распалась – я повел мишек в лес, а женщины ушли навстречу комбайнам. На большаке их должна была ждать машина.

До поздней осени медвежата бродили со мной по лесу. Вся их деятельность была направлена на то, чтобы больше съесть различного корма, накопить жир для зимовки. И если нам попадались кормные угодья, мишки надолго там оседали, а вместе с ними и я, устраиваясь в палатке на каком-нибудь сухом бугорке. Кормились брусникой, потом рябиной, а когда ягод стало мало, активность медведей упала, они перестали интенсивно питаться. Стало ясно, что они готовятся к зимнему сну.

Нажировка на естественных кормах была закончена. Теперь можно было со спокойной совестью заняться дальнейшей запланированной на этот сезон работой. Мы уже могли ответить на вопрос, на сколько граммов в сутки увеличивается масса медвежонка второго года жизни в нажировочный период. Оказалось, что привес может составлять в среднем килограмм. Но ведь были дни, когда медвежата ничего не ели, – во время перемещений из одних угодий в другие и в период перестройки питания с одного вида корма на другой. Становится очевидным, что медвежонок в дни интенсивного питания имел привес более килограмма в сутки! Такому привесу, конечно, способствовало поведение мишек в это время. Суточная активность их становилась низкой: играли очень мало, никуда, кроме кормовой площадки, не ходили, много спали и регулярно, три-четыре раза в сутки, кормились одним и тем же кормом, не затрачивая времени на разыскивание и добычу другой пищи. Основу питания составлял один вид корма. Когда предпочитаемого корма (например, овса) становилось мало и на его добычу нужно было затрачивать много времени, медвежата находили новый вид корма (например, бруснику или рябину) и кормились им до тех пор, пока запасы его не иссякали или не наступало время искать для себя место на зимовку.

Людям всегда хотелось знать, как животные думают. Придумали много сказок, в которых человек научился понимать язык зверей, общался с ними и управлял их поведением. Конечно, интересовал и сейчас интересует этот вопрос и ученых. В исследованиях тайны рассудочной деятельности животных используются самые современные приборы и устройства. Основным назначением их является предъявление животному задач различной сложности и определение уровня способности животного решать такие задачи. Несмотря на значительные успехи ученых в области изучения элементарной рассудочной деятельности у животных, природа и сейчас продолжает хранить эту тайну, лишь чуть приоткрыв потаенную дверь познания. Вполне очевидно, что животные, особенно – высокоорганизованные млекопитающие, умеют оценить складывающуюся в системе их взаимоотношений со средой обитания ситуацию и выбирают такую форму поведения, которая лучшим образом обеспечивает им уровень выживания. Иными словами, они умеют оценить, «обдумать» сложившуюся ситуацию и выбрать правильное решение. У людей определились и существуют разные мнения на этот счет. Одни говорят, что животные выполняют различные действия, руководствуясь только безусловными и условными рефлексами. Другие предлагают воспринимать животных как бездушные механизмы и обращаться с ними как с машинами. Третьи утверждают, что животным присущи все человеческие чувства, так как они способны к различным действиям, которые поражают человека своей тонкостью исполнения и расцениваются как вполне осмысленные. Существуют и иные мнения, особенно противоречивые в вопросах обучения животного определенным формам поведения. Истина, как это часто бывает, вероятно, лежит на границе всех этих толкований. Сейчас вполне очевидно, что многие животные обладают достаточно высоким интеллектом, отличаются сложным поведением и яркой индивидуальностью. Им снятся сны, они во многих случаях способны выбирать собственные, оригинальные решения в различных ситуациях, возникающих в их жизни впервые. Бурому медведю в способности принимать какие-то осмысленные решения всегда отводилось особое место. Это не случайно. Во-первых, этот зверь может ходить на задних лапах – «как человек!» Во-вторых, медведи быстро обучаются выполнять различные, сложные трюки, быстро устанавливают контакт с человеком. И, в то же время, этот зверь всегда остается эгоистом, сочетает в себе простоту и хитрость, простодушную доброту и жестокое коварство. Давно известна особая сообразительность, которую медведь проявляет у овсяного поля. Крестьяне веками ревностно охраняли свои поля от потравы медведями. Медведи в поколениях вырабатывали поведение, которое обеспечивало им около овсяного поля лучшую безопасность. В старину крестьяне говорили про медведя: «Не пахал, не сеял, а в огород вором лезет». Не только овес медведи травили, копали и репу, широко культивируемую в те далекие времена в России. Стреляли в сторону медведя при всяком случае, ставили на них пудовые капканы. И до сих пор караулят охотники медведей у овсяных полей. В наше время специально засевают поля среди леса, чтобы приманить медведей. Поэтому ведут себя медведи около поля осторожно. Например, идет медведь на кормежку к овсяному полю, не сразу выйдет на открытое место. Вначале походит поблизости и послушает – нет ли опасности. Зайдет с одной стороны, потом – с другой, понюхает воздух, улавливая одному ему понятные запахи. Заподозрив что-нибудь, он может залечь и пролежать без движения больше часа, ничем не выдавая своего присутствия. А иногда, наоборот, с треском сломает толстый сук, как бы объявляя всей округе – вот я, здесь! И замрет, чутко прислушиваясь. От такого треска разбегаются звери, которые оказались поблизости. Затаившийся охотник может не выдержать напряжения, пошевелится и выдаст себя шорохом. А слух у медведя тонкий, шаги человека в лесу за триста метров слышит!

Осень оказалась напряженной. Медвежат посадили в клетки и начали кормить их овсяной кашей, так что проблем с питанием не было. Главное заключалось в другом. С ними предполагалось провести серию экспериментов, которые могли позволить определить способности этого зверя в решении задач различной сложности. В лаборатории Л. В. Крушинского – Лаборатории физиологии и генетики поведения Кафедры высшей нервной деятельности Московского государственного университета – были разработаны универсальные методики, позволявшие предлагать задачи одинаковой сложности животным из различных классов: рыбам, рептилиям, птицам, млекопитающим. Уже был составлен длинный список участвовавших в опыте животных, распределены виды по их способности решать предъявляемые им задачи, т. е. по уровню элементарной рассудочной деятельности. Под рассудочной деятельностью понимается способность животного улавливать изменения, связывающие предметы и явления внешней среды в единую систему, и возможность построения программы поведения в соответствии с этими изменениями в новых ситуациях. В естественных условиях постоянно возникают ситуации, в которых животному приходится решать различные задачи. При этом, зачастую, повторное решение невозможно – ошибка может привести просто к гибели особи! Конечно, главное значение в сохранении зверя имеет его оборонительное поведение, или реакция избегания, когда от всего нового, неизвестного животное убегает или прячется. Но такая возможность не всегда имеется, а оборонительное поведение не всегда оправданно. Поэтому чем шире взаимодействие вида с компонентами окружающей среды, тем в более выгодных условиях существования он находится.

Мне понятен был интерес профессора к изучению рассудочных способностей у бурого медведя, но сам эксперимент требовал серьезной подготовки. Суть эксперимента заключалась в том, что животное выпускали к ширме с щелью посередине. В эту щель животное могло видеть, как за ширмой в разные стороны разъезжаются тарелки, которые вскоре исчезали из его поля зрения. В одной тарелке была пища, другая оставалась пустой. Животное должно было сообразить, с какой стороны нужно обойти ширму, чтобы получить пищу. Усложнение задачи состояло в том, что к щели ширмы приставлялся лабиринт различной сложности, регулирующий направление движения подходившего и отходившего от ширмы животного. Но, одно дело изготовить ширму, механизм управления тарелками и приставки для лисицы или волка. Совсем другое дело – для медведя. Однако отступать было некуда. Медвежата в таком возрасте живут в дикой природе самостоятельно, без матери. Они уже должны обладать достаточно развитым поведением, чтобы выжить в естественной среде. Как заметил Леонид Викторович, наши медвежата уже «созрели» для того, чтобы показать нормальные для своего вида результаты по способности решать предъявляемые им задачи. Понимая все предстоящие трудности по изготовлению оборудования для проведения опыта, он попросил постараться сделать все быстрее. Еще он выразил удовлетворение тем, что этот эксперимент будет проводиться не в стенах лаборатории, а «на природе».

Я хорошо знал своевольный характер и завидное упрямство своих питомцев, их удивительную способность лезть везде напролом, используя при этом когти, зубы и необыкновенную силу. Учитывая эти завидные особенности, решил сделать установку покрепче. Времени на раздумья не было, и я принялся за работу. Все делал сам. Доставал материалы, работал плотником, кузнецом, сварщиком, слесарем, изготавливая самую большую установку-ширму, которая когда-либо использовалась в таком эксперименте. Ширму собрал из крепких досок. Приставку к ширме сделал из щитов, изготовленных из крепкой, многослойной фанеры. Щиты собирались таким образом, чтобы из них можно было сложить лабиринт различной сложности. Тарелки сварил из листового железа, а всю систему управления установкой собрал из металлических конструкций, используя всевозможные блоки, тросики, рычаги. Управление установкой можно было упростить, используя в конструкции электрические двигатели. Но тогда появлялся риск поражения медведя электрическим током. Никогда нельзя было предположить заранее, как поведет себя уже подросший медведь. Нарушить изоляцию проводов когтями или зубами медведю не представляло никакой сложности. В очередной раз я поблагодарил судьбу и Бога за то, что они наделили меня различными профессиями. Вскоре установка была готова. Мы собрали ее на дощатом помосте около клеток. Рядом поставили деревянный щит с навесом, куда вывели рычаги управления установкой. Щит был поставлен так, чтобы подопытный медведь не мог видеть находившихся за щитом людей. Навес предназначался для того, чтобы защитить экспериментаторов от беспощадного солнца, которое в эти дни оказалось не по сезону жарким.

Наши взаимоотношения с медведями теперь в корне изменились. Это были уже достаточно опытные звери, побывавшие в различных ситуациях во время проживания в лесу. Можно было ожидать, что их поведение, в основе своей, не будет существенно отличаться от поведения диких медведей. По этой же причине они представляли определенную опасность для людей, с которыми неизбежно должны будут контактировать во время проведения опыта. Теперь медведей два раза в день выводили гулять, приучали подходить к щели в ширме, кормили сладкой кашей из тех тарелок, которые были сделаны для проведения опыта, трогали медвежат руками. Медведей приучали к людям, которые будут работать в опыте, к виду и запаху установки, к различным шумам, связанным с движением тарелок во время опыта. Однако тарелки при этом не двигались, чтобы не приучать медведей к движению самих тарелок во избежание нарушения методики проведения опыта. Готовили медведей для проведения эксперимента и готовились к нему сами.

Перед проведением опыта профессор провел генеральную репетицию: распределил места и порядок участия каждого в предстоящей работе, проверил работу всех механизмов. Установка работала исправно. Наступил захватывающий момент первой пробы! Самый первый подход необычайно важный в этом эксперименте, и мы старались провести его «чисто». Первым к ширме выпустили Яшку. Переваливаясь на толстых лапах, он степенно подошел к щели, через которую его накануне кормили. Просунул голову в щель, надеясь поесть сладкой каши, но тарелки неожиданно закрутились, разъехались в разные стороны и одновременно исчезли за брезентовыми фартучками. Обычно морда медведя остается невыразительной в любой ситуации. Но в данном случае на Яшкиной морде ясно проявились растерянность и недоумение. Кто-то отобрал кашу! Растерянность быстро переросла в негодование. Он еще раз внимательно заглянул в щель, встал боком и просунул лапу в щель так далеко, как только смог. Пошарил лапой с широко растопыренными когтями, зацепился за уголки, по которым разъехались тарелки, и рванул их с такой силой, что вся наша установка затряслась как в лихорадке. Но все обошлось благополучно. Яшка убрал лапу, еще раз быстро заглянул в щель, развернулся, вышел из приставки, трусцой оббежал ширму и сунул нос в пустую тарелку. Ошибся! Медведя вернули в клетку, закрыли клетку брезентом так, чтобы Яшка не видел, что происходит снаружи, и выпустили Катю. Она деловито подошла к ширме, а когда миски уехали, спокойно обошла ширму с нужной стороны и взяла корм. Катю посадили в клетку и сделали первые записи. Как это обычно бывает, успех решившего задачу животного прибавил хорошего настроения. Каждому хотелось поделиться своими впечатлениями, но около клеток нельзя было разговаривать, и слышался только сдавленный шепот, в котором трудно было понять весь смысл слов говорившего. Леонид Викторович тыкал пальцем в тетрадь для записей, в которой Аня Шубкина писала протокол размашистой скорописью, махал руками, показывая тем самым, что писать нужно не то, что показалось, а то, что произошло. Каждый, конечно, хотел внести в понятия и представления о первом опыте что-то свое. Когда все успокоились, профессор попросил не отвлекаться, сконцентрировать внимание на опыте. Наступила щемящая тишина ожидания. Выпустили Яшку. Вот тут и произошла неожиданность, которой никто не предполагал. Яшка подошел к щели, заглянул туда, ловко, одним движением, просунул в нее лапу и крепко придавил тарелку с кормом! Все наши усилия, направленные на то, чтобы сдвинуть тарелки с места, оказались тщетными. Натянутые тросики пищали, система передачи дергалась, вздыхала, я лихорадочно двигал рычагами, ничего не помогло. Яшка съел кашу, старательно вылизал тарелку, отпустил ее, развернулся и вразвалку, спокойно ушел в свою клетку. Небрежная, вихляющая походка и весь внешний вид медведя выражали нахальное удовлетворение и насмешку, которые явно были адресованы всем нам: «Нашли дурака!» По крайней мере, нам всем так показалось. Заволновавшийся почему-то профессор сказал, что эмоции в данном случае неуместны, хотя никто ему не сказал ни одного слова. Решили установку поправить (вытянулись от усиленной нагрузки тросики) и до минимума снизить возможность медведей в управлении опытом, оставив эту возможность за собой. Целый день я потратил на то, чтобы сделать щель в приставке такой, чтоб в нее можно было просунуть медведю либо лапу, либо голову. Этого оказалось вполне достаточно, и всю дальнейшую работу мы провели без каких-либо осложнений.

Родившиеся от одной матери медвежата оказались разными по способности решения предъявляемых им задач. В продолжение всего эксперимента Катя допустила лишь несколько ошибок. Она явно понимала саму суть предъявляемой задачи. Яшке потребовалось время для обучения. Вначале он делал ошибки, которые показывали, что медведь не мог сразу понять, в какую сторону нужно пройти после выхода из лабиринта, чтобы получить корм. При этом нужно заметить, что задачу с простой приставкой медведи решили сразу. Первую и единственную ошибку при этом сделал Яшка. Разности в способностях медвежат проявились только при работе с приставками-лабиринтами, которые усложняли решение предъявляемой задачи.

Леонид Викторович дотошно разбирал каждую, самую незначительную деталь опыта. Прочитал нам длинную лекцию о возбудимости нервной системы, акцентировав особое внимание на феномене ее перевозбуждения в случае усложнения задачи или увеличении числа опытов в единицу времени. Из чего мы уяснили, что более трех раз в день проводить сложный опыт с медведями нельзя. Работа затянулась на много дней.

Это был первый и, как потом оказалось, – единственный эксперимент с медведями у ширмы с приставками. Нигде и никто этого больше не делал. Громоздкая установка и отсутствие возможности свободно, как в нашем опыте, выпускать медведей из клеток в зоопарках, в цирке для того, чтобы проводить с ними экспериментальную работу у ширмы, делали продолжение этой работы в дальнейшем невозможным. А для определения уровня элементарной рассудочной деятельности у бурого медведя как вида требовалось исследовать большое количество медведей, для выведения усредненных показателей. Только тогда можно будет сравнить способность решения медведями задач определенной сложности со способностью делать то же самое другими животными. Профессор предложил сделать такую установку, которую можно было бы пододвигать к клеткам с крупными хищными зверями – медведями, волками, тиграми, – с целью изучения их рассудочной деятельности по другой методике. Эта методика была давно отработана в лаборатории, которой заведовал Леонид Викторович. Методика предусматривала изучение способности животного к оперированию эмпирической размерностью фигур. Мы с энтузиазмом принялись за работу и через несколько дней медвежатам предложили «поработать на науку». К клетке пододвинули платформу, на которой устанавливались на площадках две фигуры, одинаковые по цвету и фронтальной проекции, но разные по объему. Например, на одну площадку устанавливался картонный квадрат, а на другую – куб, с теми же размерами сторон. Установка была сделана таким образом, что площадку с фигурами зверь достать не мог. Вначале опыта на глазах у медведя между площадками, на которых стояли спроецированные плоской стороной к медведю фигуры, выкладывали приманку (кусочек сахара). Затем платформы с фигурами закрывали от медведя фанеркой и сахар прятали под объемной фигурой. Фанерка убиралась, и фигуры, вращаясь, расходились в стороны. В момент вращения медведь мог видеть, что квадратная картонка не имеет объема, а куб имеет. Постепенно каждая из фигур одновременно приближалась к клетке, и медведь мог их достать лапой. Зверь должен был сообразить, что сахар может находиться только под объемной фигурой. Если он сбивал лапой объемную фигуру, то получал сахар и решение задачи считалось правильным. Как и в первом опыте с ширмой, Катя решала эти задачи без ошибок с первого предъявления. А вот Яшка не смог сразу сообразить, куда же подевался сахар? Наделал много ошибок, прежде чем уразумел, что сахар может «прятаться» только в объемной фигуре. Как только он это понял, его уже нельзя было сбить с толку никакими изменениями размеров и конфигурации фигур. Катя и Яшка по своей «сообразительности» разделялись вполне достоверно: как и в первом опыте с ширмой, для решения задачи Яшке потребовался период обучения. Катя все задачи решала сразу.

С этой установкой, успешно опробованной в заповеднике на медведях, Аня объехала зоопарки Москвы, Ленинграда, Киева, Таллинна, побывала у цирковых артистов. В результате ее работы были изучены двадцать четыре медведя разных видов, девять волков и четыре тигра. Оказалось, что лучше всех других крупных хищных млекопитающих задачи решают бурые медведи. Неплохо развит уровень элементарной рассудочной деятельности у волков. Несколько хуже – у гималайских медведей и тигров. В результате этой большой работы было установлено, что по уровню элементарной рассудочной деятельности бурые медведи превосходят собак и волков, но отстают от обезьян, что вполне соответствует сложности строения мозга у этих млекопитающих. По материалам этого исследования Анна Шубкина подготовила и успешно защитила прекрасную диссертацию.

Работа с медвежатами была закончена, и встал вопрос, что же делать с ними дальше? Содержать их в клетках для некоторых стационарных исследований и для показа публике нам не хотелось. Медведи требовали ухода за собой, а это значило, что им нужно готовить пищу, чистить клетки, т. е. постоянно находиться около них. Ухаживать за мишками было некому. Выпускать на волю этих уже привыкших к людям и сладкой каше животных было, на мой взгляд, далеко небезопасно, да и прижиться им в лесу, где много диких медведей, непросто. Мы долго совещались и, наконец, решили отвести медведей в лес на зимовку, а весной будет видно, что с ними делать. В душе каждого из нас, кто работал с этими медведями, теплилась надежда, что они, перезимовав в берлоге, вдалеке от Центральной усадьбы заповедника, так и останутся в лесу. Шансов на такой исход дела было мало, особенно сомневался я: слишком много людей побывало в контакте с медведями, да еще и кормили их чуть ли не с рук. Медведь – зверь памятливый: станет голодно – и пойдет проверять все места, где ему удавалось чем-нибудь поживиться. Но риск – благородное дело!

9 ноября выпал первый снег. Я собрал вещи, погрузил их на телегу, которая должна была доставить груз в дальнюю избушку, а сам налегке повел медведей. На следующий день мы были уже на месте, в урочище «Горбуновка». Вскоре туда же приехала телега. Грохот ее колес о выступающие на дорогу узловатые корни могучих елей, вплотную придвинувшихся к узкой лесной дороге, в течение получаса наполнял лес многоголосым эхом, пугая живность необычными звуками. Медвежата от страшного звука приближающейся телеги давно спрятались в лесу, чему я был только рад, так как надеялся без хлопот разгрузить поклажу. Телегу привез старый, но крепко сложенный мерин по кличке Мальчик. Он знал на память все заповедные дорожки, тропинки, просеки. На лесных кордонах лесники путают коней на ночь, связывают им специальной веревкой передние ноги. Спутанный конь по лесу пройти не может, пасется на лугу до утра. Мальчик уходил. Уходил, если оставался ночевать в чужом месте, уходил за многие километры домой, в свою конюшню. Медленно, с расчетом наступая на шаткие кочки, он переходил болота, обходил лесные завалы, перебирался через овраги и ручьи. Конь этот был сильным и решительным, умел резко передернуть зимой сани с грузом через пропарину в топком ручье. Мальчика-труженика в заповеднике любили за покладистый, уравновешенный характер и все хорошо знали.

Я начал быстро разгружать вещи. Вещей набралось много – я собирался пробыть в лесу больше месяца. Хотелось лучше изучить поведение медведей в период подготовки их к зимовке и во время строительства берлоги. Мне помогал возница, работавший в заповеднике егерем. Мы еще только начали переносить вещи в лесную избушку, как конь тревожно всхрапнул. Мальчик хорошо знал и понимал лесных зверей, и мы подумали, что он зачуял запах медвежат, оттого и всхрапнул. Пока мы укладывали в избушке вещи на нары, с улицы раздался сильный треск! Выскочив, мы увидели удиравших от воза медвежат, болтающуюся на хомуте оглоблю, перебитую ударом крепкого копыта. Мальчик гневно заложил уши, раздраженно косил глазом! Конь, однако, не сдвинулся с места, так что содержимое воза осталось целым. Поблагодарив судьбу и железные нервы Мальчика, мы быстро разгрузили оставшийся скарб, накрепко связали веревкой обломки оглобли, вставив для прочности кленовую накладку, и пустая телега загремела в обратную дорогу, еще яростнее подпрыгивая на корнях и кочках. Пользуясь передышкой, – медвежата из леса пока не показывались, – я разложил вещи по местам.

Для начала нужно было внимательно осмотреть ближайшие к избушке кварталы леса. Оказалось, что мелких лесных завалов, в которых медведям можно было устроить берлогу, в старом лесу было много. Отжившие свой век ели, осины, падали, образуя непролазные завалы. Старым, подгнившим у корней деревьям помогал ветер – валил их, освобождая место под солнцем новым поколениям стройных, крепких, молодых деревьев. В таких местах медведи любят делать берлоги. Под упавшими стволами всегда найдется удобное, защищенное от дождей место, а молодые деревца еще не имеют густой кроны, не задерживают снег. Снег надежно накрывает медвежье убежище, прячет медведя от лютых морозов под своим одеялом. Я и раньше предполагал, что медведям не доставляет особых хлопот выбрать место под берлогу, но теперь стало очевидным, что зверь может залечь в любом месте, лишь бы оно было относительно спокойным. Так что мне не пришлось ломать голову, выбирая мишкам место для зимовки. В полукилометре от избушки я нашел небольшой вывал, где и поставил палатку. Натерпевшись от холода в прошлом году, я на этот раз сделал и поставил в палатке маленькую жестяную печку, оборудовав ее по-таежному: в дверце проделал отверстия для тяги, которые могли перекрываться специальной задвижкой. Это приспособление позволяло регулировать тягу, оставляя, при надобности, только малое отверстие. И печка могла гореть очень медленно, поддерживая в палатке ровную температуру. Каждый, кто жил в палатке, знает, что стоит печке разгореться, как воздух мгновенно накаляется так сильно, что становится нечем дышать, а как только печка прогорит, сразу становится холодно. Я заранее приготовился, и как только начались морозы, из трубы моей печки потянулся сизый дымок. На поведение медведей мои упражнения с печкой заметного влияния не оказывали – при первых же морозах они начали строить себе берлогу.

Вторая берлога

Как и в прошлом году, чело они закладывали со стороны корней, повторяя все те же приемы гнездостроения. Когда берлога была почти готова, я выбрался из палатки и хорошенько ее осмотрел. После такого бесцеремонного вмешательства с моей стороны мишки забросили строительство, несколько дней лежали вблизи палатки, а потом отошли чуть дальше и начали строить новую берлогу. Через три дня я осмотрел и описал и эту берлогу. Медведи вновь забросили строительство. Внешний их вид не выражал огорчения, но мне казалось, что они про себя осуждали мое поведение – долго отлеживались, строили скучные, невыразительные «мины», а потом, когда пошел густой снег, ушли за завал и там занялись строительством третьей по счету берлоги. Было уже двадцать седьмое ноября – к этому времени все медведи давно уже лежат на местах. Я решил больше не мешать косолапым и при первой возможности уйти домой. В ночь на двадцать девятое ноября разыгралась настоящая пурга. Я незаметно выбрался из палатки, пришел в избушку, дождался утра и, едва начало светать, – ушел в заповедник. Казалось, все обошлось как нельзя лучше, но через пять дней медвежата объявились в заповеднике у своих клеток. Как только я их обнаружил, я подумал, что они пришли за мной по следу, и удивился – мой след остался глубоко под выпавшим снегом! Оказалось, что медвежата пришли за пятнадцать километров напрямую через лес, как по компасу! Пришлось снова идти с ними в лес.

На этот раз я взял себе в помощники жену. Дело в том, что из того завала, где мишки уже сделали себе берлогу, нужно было уходить. Я переоценил их доверие к себе, когда бесцеремонно лез осматривать подготавливаемые берлоги. По этой причине завал стал для зверей беспокойным местом. Унести одному все вещи на новое место было трудно, а переход был крайне необходим. Медвежата могли просто не залечь в берлогу, и тогда их пришлось бы распределять на зиму в клетках, а этого не хотелось.

Пятого декабря мы были на месте, шестого ушли от «Горбуновки» за восемь километров, установили палатку, залегли в ней и стали наблюдать за мишками. Вокруг лежал снег. Седьмого декабря медвежата весь день строили берлогу под громадным выворотом в пятидесяти метрах от нашей палатки. На следующий день они натаскали в берлогу материал для подстилки, залезли в берлогу и больше из нее не показывались. От палатки мы ушли под снег, в ночь на десятое декабря. Медведи остались спать в своей берлоге. В период строительства берлоги у них не было отмечено новых поведенческих элементов, существенно отличавшихся от прошлогодних или как-то дополняющих их. Каждый раз при строительстве зимнего убежища у них проявлялся уже сложившийся поведенческий стереотип. Разве что вели себя звери более осторожно.

Весна. Как раз в ту пору, когда из берлог выходит молодняк, на Центральную усадьбу к клеткам заявились наши медведи. Никто не видел, как они подошли к поселку. Пребывание в пустом вольере им скоро наскучило. Катя перебралась через сетку и подошла к двум сиротливо стоявшим на высоких подставках ульям. Я безуспешно пытался разводить пчел вот уже второй год подряд, но времени на уход за ними у меня все не находилось, и, конечно, о меде приходилось только мечтать. Первыми медвежат увидели или услышали собаки и подняли истошный лай. Я догадался, что во дворе творится что-то неладное, и выскочил из дома. Не обращая никакого внимания на лай собак, Катька стояла на задних лапах и деловито сдирала крышку с крайнего улья. Я закричал. Медведица сразу оставила разбой, крупными прыжками подбежала к сетке вольера, ловко перебралась через нее и убежала в лес. Я понял, что наша спокойная жизнь кончилась, оделся и пошел к медведям здороваться.

Мы встретились как хорошие, старые друзья. Погуляли немного, разгребая остатки талого снега, а потом я посадил мишек в клетки – каждого в свою. Наши надежды на то, что медведи останутся жить в лесу, не сбылись. Тем не менее, я решил походить с каждым из них в отдельности и посмотреть, как они будут вести себя в лесу. Медведям исполнилось больше двух лет. Такие звери почти всегда живут самостоятельно. Редко можно увидеть весной двух медведей-родственников третьего года жизни.

Тринадцатого апреля мы взвесили зверей, и оказалось, что за зиму каждый из них потерял чуть ли не треть массы. Первая прогулка состоялась с Катей. Мы проходили с ней целый день – с раннего утра до позднего вечера. Катька плотно держала мой след и, несмотря на то, что часто отвлекалась по сторонам в надежде поживиться чем-нибудь съестным, спрятаться или отвязаться от нее в лесу нечего было и думать – это был уже опытный зверь, четко и умно разбиравшийся во всех хитросплетениях следов. Мне хватило единственной вылазки, чтобы убедиться: Катю оставлять в лесу нельзя. Более того, ее нельзя оставлять без присмотра и в вольере. У нее совершенно отсутствовал страх перед человеком, строениями, и она могла в любой момент выйти в поселок, а чем это кончится, можно было только предполагать, но на благополучный исход подобного визита надеяться было трудно. Катю посадили в клетку, теперь ей разрешались нечастые прогулки только под моим надзором.

Оставался Яшка. Зверь этот сохранил дикий нрав, избегал встреч с людьми, держался все время настороже и даже убегал несколько раз от меня во время прогулки. Найти его после побега мне ни разу не удалось, однако поздно вечером Яшка самостоятельно возвращался в вольер и заходил спать в свою клетку. Я решил не закрывать его вовсе, предоставив полную свободу.

Целый месяц Яшка прожил около поселка. Рано утром он исчезал из вольера, и целый день его нигде не было видно. Но вечером он бесшумной тенью возникал около своей клетки и, потоптавшись вокруг, лез в нее спать. Если я в это время пытался подойти к клетке, Яшка, заслышав мои шаги, убегал в лес и выходил оттуда, лишь убедившись, что в вольер зашел свой человек. В его экскрементах, которые в достаточном количестве появлялись около клетки, можно было рассмотреть остатки корешков сныти и медвежьей дудки, отдельные, крупные, целые клюквины, труху древесины, остатки осоки и еще многие другие компоненты, определить которые без специального анализа было невозможно. Было ясно, что Яшка уходит от поселка далеко: ближайшее болото «Старосельский мох», где он мог найти клюкву, располагалось не менее чем за 4 километра. В вольере Яшка не получал никакой подкормки, в отличие от Кати, которая полностью перешла на домашнее довольствие. Но, кажется, от этого вовсе не страдал. За все это время никто из жителей заповедника Яшку не видел. Поведение его было мне несколько непонятным. Медведь не получал в вольере никакой подкормки, и его привязанность к своей клетке можно было объяснить только особой симпатией к Кате – их клетки стояли рядом. Обычно медведи такого возраста живут одиночками, так что семейная связь наших медведей должна быть слабой. Яшка явно боялся людей: уходил далеко, а в вольер приходил только на ночь – поспать. Мы надеялись, что в один прекрасный день медведь уйдет и больше не вернется. Но Яшка регулярно, почти в одно и то же время – около девяти часов вечера – появлялся в вольере. Решено было сходить с ним в лес на несколько дней, подальше от Центральной усадьбы. Я не был уверен, что медведь со мной пойдет: связь между нами стала непрочной, но Яшка, как только увидел мою лесную экипировку, буквально приклеился ко мне – в таком снаряжении на однодневные прогулки не ходят!

Мы поселились с Яшкой в урочище «Овсяник». Место здесь было спокойное и удобное. Каждую весну здесь жил медведь, привлекаемый ранними проростками травянистой растительности, которые в изобилии появлялись на пологом, обращенном к солнцу склоне луга. Я знал, что для Яшки здесь корма будет достаточно, но упустил из вида «медвежий» характер истинного хозяина «Овсяника». Первая ночь прошла спокойно. Днем Яшка с удовольствием кормился сочной зеленью, громил высокие кочки, добывая едва проснувшихся муравьев, а в развалинах старого сарая долго копал мышей. В сумерках я еще видел его горбатый силуэт вблизи ручейка, протекавшего в низине. Когда совсем стемнело, метрах в семидесяти от поляны громко и длинно проревел медведь! Яшка ухнул, потом фыркнул – и все смолкло. Из-за темноты я не видел, куда делся Яшка, а расслышать что-либо так и не смог, как ни напрягал свой слух. Около полуночи опять в том же самом месте дважды громко и сердито рявкнул медведь. Скрипучий, грозный рык его долго стоял в ушах, так что я вполне разделял беспокойство Яшки: наш сосед оказался неуживчивым и упрямо заявлял свои права на «Овсяник». Я решил поискать утром другое место, не будучи уверенным в том, что нам удастся выдержать конкуренцию. Приняв это решение, я плотней завернулся в кусок брезента – весной ночи в лесу сырые – и уснул.

Утром первым делом я попытался разыскать Яшку. Ходил в разных направлениях, подавал звуковой сигнал, разбирался в следах, оставленных и Яшкой, и ворчливым хозяином «Овсяника», но «своего» медведя так и не нашел. Решил, что Яшка ушел домой, – там ему жилось спокойней, – и к обеду был уже за домашним столом. Однако Яшки в вольере не оказалось. Не появился он у клеток и вечером. Мы ждали еще целые сутки, а потом я пошел на «Овсяник» искать его следы. Не сразу и не без труда мне удалось вытропить медвежонка от «Овсяника» через заповедник до «Токовья» – за одиннадцать километров! Много раз я терял след, подолгу искал его, делал маленькие и большие круги, старался угадать, в каком направлении пошел Яшка дальше. Иногда даже сомневался, тот ли след веду, но все же удалось найти первые лежки, где медведь отдыхал, первые кормовые точки, где он ел траву, а замеры следов показали, что это именно мой медведь. От «Токовья» след Яшки потянулся дальше, к деревне Москалевке. Здесь, разбираясь в следах, я обнаружил, что Яшка чего-то сильно испугался, когда проходил по краю поля. Видно было, что здесь он спокойно кормился проростками злаков, но потом рванулся в сторону леса, о чем свидетельствовал сорванный с места лапами зверя кусок дерна. Предполагая, что Яшка мог испугаться кого-то из находившихся на поле людей, – в это время шел сев овса, – я походил окрест и обнаружил закопченый войлочный пыж. По Яшке стреляли! Мне удалось разыскать «охотников», и я узнал, что в перерыве между работой, когда трактор ушел за зерном, кто-то из сеяльщиков увидел расхаживающего по краю поля медведя. Деревня была рядом, и один из рабочих, молодой парень, быстро сбегал за ружьем. Когда он пытался подкрасться к медведю на выстрел, мишка его заметил и бросился к лесу. Поспешный выстрел не достиг цели. Я пытался объяснить этим людям существующие правила охоты на бурого медведя, но скоро понял всю бесполезность нашего разговора: сеяльщики переглядывались между собой, глумливо улыбались, всем своим видом показывая, что такого чудака они видят в этих краях впервые. На том мы и расстались.

После выстрела Яшка ушел за несколько километров через лес к деревне Туд. Но там не остался, а развернулся и пошел назад, к Москалевке. Как в деревне Туд, так и в Москалевке оставалось всего по несколько жителей. Вероятно, у Яшки проявлялась определенная, слабо выраженная тяга к проживанию около глухой деревни. Я так думал потому, что Яшка два года прожил вблизи поселка Заповедный. Целые сутки я протоптался на месте, пока, наконец, разобрался, что Яшка не стал жить в этих местах, а ушел обратно в безлюдное урочище «Токовье». На следующий день я пошел по его следам и неожиданно, в полдень, наткнулся на Яшку. Медведь усердно метил дерево-маркер! Он был так занят этой важной работой, что совершенно не слышал, а может, и не обратил внимания на мой приход. Пользуясь случаем, я сделал несколько поспешных снимков, сетуя на слабую освещенность, которая всегда присутствует в густом лесу. Зато вдоволь насмотрелся, как уже подросший медведь «работал» около дерева-маркера. Вот Яшка обошел вокруг нетолстой, всего в двенадцать сантиметров, елочки, на которой виднелись старые закусы и задиры, темные, застаревшие потеки смолы. Понюхал кору, вплотную приставив толстый черный нос, поднялся на задние лапы и весь вытянулся, стараясь понюхать самый верхний задир-метку, но ростом еще не вышел и до метки так и не дотянулся. Яшка долго топтался на задних лапах, и я думал, что он оставит эту затею с верхней меткой, но медведь обхватил елку лапами и ловко залез на нужную высоту. Там он понюхал старый задир и закус, поворачивая голову из стороны в сторону, а потом и сам, ухватив клыком кусок коры вместе с древесиной, с треском оторвал кусок так, что остались торчать тонкие белые щепки! Еще раз все обнюхал, – и свою метку, и чужую, – а потом слез, стоя на задних лапах, повернулся спиной к стволу и стал старательно тереться о елку холкой, а потом и головой, задирая ее вверх так, чтобы достать кору лбом. Около дерева-маркера еще видна была старая следовая метка – старательно вытоптанные в грунте лапами медведя округлые лунки. Яшка отошел от дерева, понюхал следовую метку и прошелся по ней, точно ставя свои лапы в лунки метки. При этом он весь напружинился, приподнялся на вытянутых, негнущихся ногах и пошагал, раскачивая тело из стороны в сторону, стал даже как-то больше ростом и шире в плечах. Я не шевелился, и медведь, кажется, меня даже не заметил! Через минуту он уже бесшумно скользнул в заросли леса, а я сел поудобней и принялся описывать только что наблюдавшееся поведение.

Обосновался Яшка в урочище «Горелый пень», которое располагалось в полутора километрах от деревни Большие Ясновицы. Урочище было мне знакомым – когда-то я исколесил его вдоль и поперек, разбираясь со следами медведей, которые не обходили это место стороной. Свое название урочище получило давно, когда здесь еще выкашивались все лесные полянки. Посреди одной из них и стоял сильно обгоревший, но крепкий обломок старого дуба. Пень этот не очень мешал косцам, но русский крестьянин привык бороться в здешних местах с лесом за каждый клочок земли, вот и старались выкорчевать этот одинокий пень, торчавший посреди сенокосного луга, как бельмо на глазу. Только крепкая дубовая древесина не сдавалась: обгорит сверху, обуглится, а сердцевина, связанная с сырой землей мощными корнями, казалось, становится еще крепче – не берут ее ни огонь, ни топор. Так и устоял пень. Так место и получило свое название. По сохранившимся, не заросшим еще полянкам буйно росла трава, кустилась малина, в редком еловом лесочке стелилась ковром черника. Люди сюда не заходили, и место это медведи любили: жилось им тут спокойно и сытно. Приходилось бывать в этом урочище и Яшке, но было это в первое лето нашей работы, так что у меня не было оснований верить в то, что медведь пришел в урочище по памяти. Однако и отрицать такую возможность я не мог: мне приходилось убеждаться в том, что звери направленно приходят в места, которые посещали всего несколько раз в самом раннем возрасте! Как бы то ни было, но урочище «Горелый пень» надолго стало пристанищем Яшки, начавшем одиночную, самостоятельную жизнь в лесу.

Шесть дней ходил я здесь за Яшкой, находил его свежие экскременты, осматривал места отдыха. Несколько раз слышал шум, создаваемый удиравшим медведем, но самого его ни разу не видел. Конечно, он меня слышал и заранее уходил, прятался. Наблюдения показывали, что Яшка кормится травой, регулярно обходит участок, который занимает, оставляет свои метки на дереве-маркере, которое стояло вблизи заросшего старого просека. Продукты мои подошли к концу, и пришлось идти домой. В деревнях, ближайших к урочищу – в Ясновицах и в Хмелевке – жители были оповещены о том, что в урочище «Горелый пень» живет «заповедницкий» медведь, и в случае каких-либо недоразумений, которые могут с ним произойти, следует срочно сообщить в администрацию заповедника.

До шестого июня я пробыл на усадьбе, ожидая вестей от Яшки, но их не было. Мне нужно было выехать в Москву для работы в библиотеке, я не стал откладывать поездку, оставив дома все адреса, по которым меня можно было быстро найти в столице. А восьмого июня из заповедника пришла срочная телеграмма: «Приезжай, Яшка убил овцу!» Оказалось, что телефонная связь с заповедником не работала, явление, к сожалению, частое, и текст телеграммы передали на почту с нарочным. Девятого, в три часа ночи, я был в заповеднике. От жены узнал первые подробности. Оказалось, что кто-то из жителей деревни Большие Ясновицы увидел около леса молодого медведя. Лес начинался сразу за околицей этой маленькой деревушки. Решили, что это тот самый медведь, которого я выпустил в лес. Кому-то захотелось подойти к медведю поближе, но зверь, как только увидел человека, убежал в лес. Отнесли на то место, где выходил медведь, теплую лепешку и кусок хлеба. Но медведь из леса так и не показался до самого вечера. В деревнях встают рано – нужно управиться с хозяйством: подоить корову, накормить и напоить скотину, истопить печь да приготовить завтрак. Едва рассвело, как люди увидели вчерашнего медведя, который теперь расхаживал сразу за оградой, рядом с деревней. Люди обрадовались возможности пообщаться с «медведем-научником», принесли теплый хлеб, подкормили Яшку! А это был именно он. Пытались подозвать его поближе, погладить голодного, «бедного мишку» – вон как черный хлеб уминает. Яшка к людям не подошел, съел хлеб и ушел в лес. Быстрое деревенское утро прошло, люди выгнали из хлевов скотину и занялись домашними делами. Коровы и овцы остаются весь день в деревне, которая вокруг отгорожена от леса жердями так, что домашние животные за околицу выйти не могут. Скотине хватает пастбища в самой деревне, и ее никто специально не пасет. В Ясновицах всего шесть дворов. На единственной улице, разделявшей дворы на две стороны – никого. Яшка перелез через жерди забора и решил прогуляться по безлюдной улице. Но его увидела овца, мать троих ягнят, и, конечно, смело атаковала незваного гостя, как если бы это была собака! Всполошившийся скот привлек внимание жителей деревни. Увидели Яшку, удиравшего из деревни к забору – за забором был лес. По пятам медведя преследовала осмелевшая овца, которая, однако, не решалась напасть на медведя. На улицу выскочил хозяин овцы и громко закричал, чтобы напугать медведя. Заслышав крик человека и расценив его как поддержку, овца прибавила ходу и в самый тот момент, когда Яшка полез на забор, боднула медведя в зад. Медведь мгновенно развернулся, схватил овцу за холку пастью, левой лапой, когтями, зацепил морду и свернул голову на бок. Овца рухнула, как подкошенная, Яшка перелез через жерди и удирал к спасительному лесу. Только теперь люди уразумели, что с этим таким медведем шутки плохи. Проклинали его на чем свет стоит, обзывали «разбойника» последними именами. И, конечно, никому в голову не пришло, что в разбое Яшки сами они и были виноваты, прикормив медведя. Об этом все сразу забыли. Сообщили в заповедник о случившемся, не стесняясь выразить свое возмущение медведем и «научниками», которые подпустили зверя-скотинника специально к самой деревне.

Не откладывая, я вышел из дома и в 4 часа утра был у деревни. Уверенный в том, что Яшка отсюда никуда не ушел, я начал прохаживаться по небольшому лесочку рядом с деревней, то и дело натыкаясь на свежие следы медведя. Повсюду встречались поеди травы, а в одном месте небольшая куртинка проросшей сныти была вытоптана так сильно, как будто здесь паслось целое стадо. Старые пни и высокие кочки хранили следы когтей: медведь искал в них насекомых, а в укромных местах, под густыми елочками, я обнаружил несколько лежек с подстилкой из прошлогодних листьев и тонких веточек. Вначале все мои попытки сблизиться с Яшкой не имели успеха, но потом я вдруг обнаружил, что мы ходим друг за другом. Я присел на пенек и затаился. Через две минуты как раз на моих следах показался медведь. Он шел, опустив голову к самой земле, и шумно принюхивался – разбирался в запахах моего следа. Тихо, как можно спокойнее, я подал звуковой сигнал. Яшка остановился как вкопанный, вперив в меня маленькие, сверлящие меня насквозь глазки. Я медленно встал, повернулся и отошел, оставив на пеньке, где сидел, кусочек хлеба, смоченный сгущеным молоком. Яшка осторожно приблизился к пеньку и взял хлеб. Посмотрел на меня, а потом смело подошел, ткнулся носом в одежду и заворчал – попросил еще хлеба. Я сунул ему прямо в рот сладкую корочку и быстро пошел, уверенный в том, что медведь пойдет следом. Нужно было отвести его в заповедник и посадить в клетку, а уж потом решать, что с ним делать. Мы отошли от Ясновиц около шести километров, когда Яшка, исправно следовавший за мной, вдруг громко рявкнул, бросился в сторону и исчез в лесу. Теряясь в догадках о его странном поведении, я пошел по следу. Повсюду уже росла трава, и вытропить Яшку по смятым стеблям не составляло особого труда. Медведя я нашел сидящим на толстой осине, в полутора километрах от того места, где он меня оставил. Яшка долго не хотел спускаться, но потом, покряхтывая и вздыхая, слез и с особым удовольствием слизал сгущенку с палочки, которую я ему подсунул. Мир был восстановлен, и мы снова пошли в направлении вольера. Однако, привести Яшку в поселок мне было не суждено.

Я уже догадался, что Яшка испугался следов медведя, оттого и убежал от меня. Теперь мы пробирались дальней просекой, где, по моим предположениям, медведей быть не должно. От этого наш путь к вольеру становился намного длиннее, но у медведей начинался период гона, и если бы мы пошли коротким путем, как обычно, непременно наткнулись бы на участок медведя-самца. Когда я шел из заповедника в Ясновицы, я видел на тропе его свежие метки, помет и следы. И в этот раз мне не повезло. Не прошли мы по новому маршруту и трех километров, как «влипли» в широкую медвежью тропу! Такие тропы медведи прокладывают только во время свадьбы. Еще ничего не произошло, но я понял, что все мои планы рухнули – следом за мной семенил Яшка и он непременно наткнется на эту тропу. Так оно и вышло. Я ничего не успел предпринять, как Яшка очумело умчался назад. Все мои попытки отыскать испугавшегося медведя оказались тщетными. Несколько раз я был недалеко от медведя, слышал, как он трещит валежником. Но Яшка близко меня не подпускал, фыркал и уходил дальше, как только я начинал приближаться к тому месту, где его слышал. Он стал избегать меня. Я понял, что Яшка на сгущенку больше не польстится. События, которые происходят сейчас в лесу, важнее всякой сгущенки и вызывают у медведя страх. Но и оставлять Яшку в лесу, на свободе, после того как он перестал бояться людей, было нельзя. Вконец уставший, весь перемазанный грязью, я выбрался к деревне Хмелевке, где был телефон, и позвонил в заповедник, вызывая на подмогу сына с собаками и специальным снаряжением. Через два часа сын пришел, привел двух натягивающих поводки лаек, принес сетку с крупной ячеей и крепкую веревку. Специальную капроновую сетку я связал давно, предполагая воспользоваться ею в случае необходимости отлова и фиксации кого-либо из медвежат. В то время мы еще не располагали обездвиживающим оборудованием, поэтому все надежды возлагались на старый, но проверенный способ отлова молодых медведей: в такой сетке голова и лапы зверя проваливаются в ячеи, и он быстро путается, стоит лишь набросить на медвежонка второй, свободный конец сетки.

К этому времени разыгралась настоящая буря. Небо затянуло свинцовыми тучами, пошел дождь, сбиваемый мощными порывами ветра в мелкую водяную пыль, хлеставшую во всех направлениях. Мы пустили собак на след медведя, и они так резко его взяли, что удержать на поводках мечущихся, постоянно путающихся в кустарнике лаек было очень трудно. Вперед мы передвигались по этой причине очень медленно, то и дело останавливались, дергали собак, выпутывая захлестнувшиеся поводки. Я решил их спустить. Почувствовав свободу, они широким махом нырнули в лес и пропали. Мы долго ждали, когда они залают. Дождь давно промочил нас насквозь, ветер резал лицо, забирался в складки одежды, выдувая жалкие остатки тепла, а собак все не было слышно. Теперь стало ясно, что они где-то далеко нашли медведя, загнали его на дерево и с удовольствием «чистили» горло, вдоволь насидевшись в наскучившем им собачьем вольере. Мы тщетно пытались расслышать их лай, который безжалостно поглотила какофония звуков раздираемого бурей леса.

Временами нам казалось, что слышится собачий лай. Мы шли в том направлении километр, другой, лай не приближался, но как будто бы и не пропадал совсем, а слышался несколько в другом направлении. Мы меняли направление, опять шли и ничего не находили. Закружившись окончательно, я понял, что лес играл с нами в прятки, порождая под завывания ветра разноголосые звуки, в которых, если очень прислушаться, можно было различить голоса всех животных, каких я только знал!

Отчаявшись хоть как-то разобраться в сложившейся обстановке, мы спрятались от назойливого дождя под густой елкой и развели костер, который швырял дымом и искрами во все стороны, но около него можно было хоть руки погреть. Ничего другого не оставалось, как ждать возвращения собак: оставлять их в лесу без присмотра в это время было нельзя. Через три часа к нам выскочили довольные псы, с языками до самой земли! Мы взяли их на поводки и, с трудом разминая закоченевшие ноги, пошли в деревню, проклиная погоду и медведя, задавших нам столько хлопот. У знакомого лесника мы переоделись во что нашлось, а свою одежду выжали и повесили на жаркую голландку. Сын залез на русскую печку и сразу уснул, а я уселся у окна, наблюдая сквозь сетку дождя за деревенским выгоном. Если Яшки придет в Ясновицы, он непременно появится на этом выгоне. Обдумывая события прошедшего дня, я понял, что медведь не пойдет ни на какой компромисс, и увести его в заповедник не удастся. Оставалось надеяться на помощь собак и ловчей сетки. Но события обернулись по-другому.

В этот день Яшка к деревне не пришел, возможно, его хорошенько погоняли собаки, и теперь он отсиживался в укромном месте. Ночью я несколько раз выходил из избы и слушал. Ветер давно стих, дождь перестал, и в чистом воздухе были слышны лай собак из соседней деревни, редкие вскрики совы и чистый голос запевшего за выгоном соловья. Однако на душе было тревожно. Медведь, потерявший страх перед человеком, мог забраться и в другую деревню, натворить там беды.

Деревенские узнали, что к егерю заявился сам «медвежатник», и вечером собрались в небольшой прихожей. Беспрестанно курили, и каждый считал своим долгом высказать мне свои соображения по поводу того, как нужно обращаться с медведями и что я должен делать, чтобы они не «ломали» скот, не разоряли улья и не пугали честных людей. Всякая «научность» при этом, конечно, «глупость», и от нее пользы крестьянину не будет. Деньги государственные, «которые по зарплате платят», нужно пускать на то, чтобы разыскивать «медведей-разбойников» и устраивать на них охоту. При этом особенно усердствовал хозяин убитой Яшкой овцы. Я догадался, что мне предстояло отдать ему солидную часть своей зарплаты, чтобы не тягаться по судам, в которые он обещал непременно обратиться «в случае чего…». Естественно, я ожидал новых козней медведя, прикидывая в уме скромные возможности бюджета нашей семьи. Под утро, пристроившись у теплой печки на лавке, я было заснул коротким сном, как вдруг хлопнула дверь, и звонкий женский голос с тревожной, слезливой интонацией запричитал в передней! Из потока беспрерывно льющихся, как водопад, слов я только и понял, что Яшка учинил страшный разбой! Что-то стало со свиноматкой, с целым «гнездом» поросят, которых уже скоро можно было везти на базар, с ульями на огороде и какой-то овцой! Кое-как обувшись, я вылетел во двор под причитания уже голосившей хозяйки, на ходу заряжая единственным пулевым патроном свою верную сорокапятку.

В рассветной мгле сырого утра мне врезалась в память – до сих пор вижу как наяву – такая картина: по лугу мелкими неторопливыми прыжками бежал Яшка, вплотную за ним семенила овца, не пытавшаяся, однако, атаковать медведя. За овцой скакала набычившаяся, с раздувающимися от возбуждения ноздрями корова. Пеструю компанию замыкал худой, что-то горланивший старик, воинственно размахивающий над головой вилами. Я понял, что сейчас произойдет что-то очень неприятное. В Яшке можно было не сомневаться: медведь в этом возрасте уже умеет постоять за себя, но в рядах преследователей в любой момент могли произойти существенные изменения, весьма чреватые неприятностями для заповедника и для всей нашей работы в целом. Решение пришло мгновенно. Забежав сбоку таким образом, чтобы напротив не оказалось домов и людей, я вскинул ружье и выстрелил Яшке в самое сердце. Медведь удивленно вскинул вверх голову, повел вокруг мутнеющим взглядом и упал, лепешкой, на живот. Я разогнал преследователей, затащил труп в сарай, запер дверь на замок и сел на гладкий, отполированный временем гранитный валун, не замечая глубокого холода серого камня. Люди, возбужденные происшедшим событием, еще какое-то время громко обсуждали случившееся, что-то говорили, кричали в мою сторону, размахивали руками. Я оставался безучастным, не понимал, что они пытались мне сказать, сознавая только то, что все происходящее не имеет в бесконечном существовании бытия значимости, обыденно и преходяще. Люди вскоре разошлись, с тревогой и сочувствием поглядывая в мою сторону.

Прошло время. Появилась возможность спокойно и обстоятельно узнать от всех людей в деревне Ясновицы все, что они знали о Яшке. Потом эту информацию осмыслить, отбросить выдумки, которыми люди обычно сопровождают рассказы о медведях, и выяснить истину. Я узнал, что накануне трагедии, ночью, Яшка пытался проникнуть в свинарник: вырыл под ним большую яму и уже разворотил часть прогнивших нижних бревен сарая. Свиноматка, заслышав возню медведя, начала реветь и разбудила хозяйку, которая жила в доме одиночкой, без семьи. Хозяйка обошла хлев с фонарем, увидела удиравшего медведя, покричала ему вдогонку и ушла в избу. Конечно, остаток ночи она не спала, прислушивалась, не вернется ли медведь обратно, но все было спокойно. Яшка переждал тревогу, обошел «страшный» дом стороной, забрался на огород и учинил разбой на маленькой пасеке: сорвал несколько крышек с ульев и пытался вытащить рамки с медом. Пчелы, несмотря на ночь, дали медведю хороший отпор – рамки с медом остались в ульях нетронутыми. Так что медведю ничего другого не оставалось, как убраться с пасеки восвояси. Но к утру зазверевший Яшка забрался в деревенский загон и пытался поймать овцу. Вот тут его и заметили люди. От громкого крика мишка побежал к лесу. Овца из преследуемой сразу обратилась в атакующую, к ней присоединилась корова, затем старик, и финал был острым… Я только подивился упорству, с каким Яшка пытался поживиться чем-нибудь в деревне, пренебрегая опасностью, а может, уверовав в свою безнаказанность. Это было истинно медвежье упрямство, поддерживаемое непоколебимой решимостью отчаявшегося разбойника.

Так трагично закончилась наша первая попытка вернуть в естественные условия медведя, побывавшего в руках человека. И хотя Яшка имел все предпосылки к тому, чтобы жить в лесу самостоятельно, как все медведи, он не смог преодолеть желания легкой добычи, как только у него пропал страх перед человеком и как только ему стало трудно в естественных, диких условиях.

Позже, разбираясь в поведении Яшки за весь период его самостоятельной жизни, мне удаюсь обнаружить, что в урочище «Горелый пень» в конце мая пришел медведь, размеры передней лапы которого были чуть больше Яшкиных: этот медведь был старше на год или два. Пришелец долго ходил за Яшкой, присматривался к нему, о чем можно судить по лежкам, оставшимся вблизи Яшкиного участка, а потом атаковал его с явным намерением подраться. Конечно, Яшка бросился спасаться и залез на дерево. Осина, на которой он отсиживался, сохранила на коре множество царапин от его когтей – зверь взбирался на дерево много раз. Из этого можно было заключить, что как только Яшка пытался спуститься с дерева, его вновь атаковал пришелец, и медведю ничего другого не оставалось, как опять лезть на свою осину. У медведей в это время начинался период гона. В этот период происходит разграничивание территории между самцами, которые могут образовывать пары с самками. Передел не обходится без споров, нередки жестокие драки. Выиграть должен сильнейший. Конкуренции Яшка не выдержал. Он пришел поближе к людям, к деревне Большие Ясновицы, и тут жил несколько дней, пока не решился показаться ее жителям. Встретили Яшку радушно – подбросили ему корочку, и это имело, пожалуй, решающее значение. Несведущие люди проявили к медведю «добро», которое принесло ему гибель. Прикормившийся медведь перестал бояться людей, проявил наглость, пустился на разбой и был убит – обычный финал почти всех попыток выпуска медведей на волю.

Несмотря на горький осадок от потери Яшки, с которым пришлось жить бок о бок столько времени, я остался доволен проведенным опытом. Много прекрасных дней мне подарили эти необыкновенные звери.

Наша работа с медведями продолжается. Что-то мы уже знаем, но еще многое предстоит узнать, изучить, проверить. Этот удивительный зверь всегда будет оставаться загадкой для ученых, таинственным лесным бродягой для грибников и ягодников, особо желанной добычей охотника-спортсмена. Будем надеяться, что бурый медведь – краса нашего русского леса – останется замечательным зверем не только в сказках и легендах, но и наяву, на радость и на пользу людям.

Мне представилось уместным добавить к этой книжке, написанной много лет тому назад, небольшой рассказ о медвежатах-сиротах, выращенных на нашей биостанции и успешно прижившихся в дикой природе.

Работа с медведями, как маленькими, в эксперименте, так и с большими, в дикой природе, началась в 1970 году в Центрально-лесном государственном заповеднике. Пятнадцать лет полевой работы в заповеднике показали, что поведение этого вида на заповедной территории отличается от поведения, которое наблюдается у медведей на обычной территориии, где проводятся хозяйственные работы и охота. Для изучения экологии бурого медведя на обычной территории в 1985 году, по моей инициативе, была организована Торопецкая биологическая станция «Чистый лес». Для нее было выбрано место в 40 км к северу от г. Торопца (юго-западная часть Тверской области). В этих местах, на стыке Тверской, Псковской и Новгородской областей, хорошо сохранилась дикая природа и лес населен всеми видами животных, характерными для Валдая. В том числе, обычным видом является и бурый медведь. На биостанции, помимо изучения полевой экологии бурого медведя, были продолжены работы с медвежатами-сиротами. Разработана и применяется на практике методика выращивания и выпуска в дикую природу медвежат-сирот. На биостанцию поступают медвежата-сироты из разных областей Центральной части европейской России. Здесь обитает среднерусский подвид бурого медведя. Выпускать на волю в здешнем регионе медвежат из других, более отдаленных областей нашей страны нежелательно, поскольку может произойти смешивание разных подвидов. Отдельные специалисты-зоологи говорили мне, что особой беды в таком смешивании нет, так как со временем произойдет «поглотительное скрещивание», и в европейской части России как был, так и останется среднерусский подвид бурого медведя. Это в случае, если приживутся в здешних лесах медвежата-сироты, попавшие к нам на реабилитацию, например, из Центральной Сибири или с Кавказа, и давшие в наших лесах плодовитое потомство. Однако я решил строго придерживаться раз и навсегда установленного правила и брать на реабилитацию медвежат-сирот только из европейской подзоны южной тайги.

История, которую я хочу рассказать, произошла совсем недавно. В самом конце зимы, глубокой ночью, к нам постучали в дверь. Я вышел. На пороге стоял мужчина невысокого роста в дорожной одежде и смущенно улыбался. Вид у него был усталый, он явно пытался что-то сказать, но не решался, видимо, стесняясь того, что разбудил хозяев в неурочный час. Я пригласил его зайти в дом. Едва переступив порог, он сказал, что приехал из Карелии и привез нам двух медвежат. Настала очередь смутиться мне. Дело в том, что мы уже взяли на выращивание десять медвежат, чуть больше того предела, который могла прокормить отведенная для работы с медвежатами территория.

В предыдущий год на биостанции выращивалось двадцать медвежат-сирот. В период их свободного выгула они серьезно снизили численность муравьев и ос. Для восстановления этих насекомых требуется время. Личинки и куколки муравьев и ос являются основным животным кормом для подрастающих медвежат-сирот, так же, как и для диких медвежат в этом возрасте. Мы установили, что после разорения медведями гнезда насекомых восстанавливаются в продолжение последующих двух лет. Если на биостанции выращивать пять-восемь медвежат, то в период их свободного выхода в лес они осваивают только часть территории, а на прилежащих к биостанции лесных участках, куда медвежата не ходят, происходит восстановление муравейников и осиных гнезд. В следующем году пять-восемь медвежат-сирот смогут подкармливаться на уже восстановленных участках.

Поэтому до появления незваного ночного гостя мы уже не раз отказывались от предложений принять на биостанцию новых медвежат-сирот, твердо решив не брать их ни при каких даже самых трудных обстоятельствах.

Ради благополучия самих медвежат нужно было отказать в приеме детенышей и ночному гостю. Я не знал, как мне объяснить свой отказ этому уставшему человеку, не смог это сделать сразу, у порога дома. Пригласил гостя на чай. К нашему скромному застолью подсела жена. За разговорами выяснилось, что гостем у нас оказался человек, проехавший без остановок семьсот километров. Он всячески старался быстрее доставить на биостанцию маленьких, еще слепых медвежат, которые оказались у людей после охоты на берлоге. О биостанции «Чистый лес» он узнал из телевизионной программы. Когда появились медвежата, разыскал адрес, по которому расположена биостанция, забрал у охотников медвежат и поехал.

Из его рассказа стало очевидно, что он не сомневался в том, что привезенные им медвежата-сироты будут устроены на биостанции и обретут шанс на вольное проживание в лесу после выращивания. Г ость увлеченно рассказывал о природе своего края, о лесах, озерах Карелии, об охоте и рыбалке, изобилии грибов, ягод, о чистом воздухе и высвечивающихся осенними вечерами за лесами и горами голубых далях. Я спросил его, почему он нам не позвонил заранее. Раз нашел адрес, мог найти и номер телефона. Оказывается, он звонил много раз в продолжение целого дня. Вызов проходил, но никто на звонок не отвечал. Нам стало понятно молчание нашего телефона – это была очередная, вполне обычная для нашей связи поломка, которая за много лет принесла нам целый ворох всяческих неприятностей. Телефонная связь, как нарочно, отказывала в самые напряженные моменты, когда только с ее помощью можно было решить очередной острый вопрос. Чаепитие и беседа закончились.

Нужно было принимать решение. Было около трех часов ночи. Я вызвал по внутренней связи сына. Посовещались. Решили отправить гостя спать, а медвежат определили в «медвежий домик». Утро вечера мудренее. На утреннем кормлении медвежат еще раз обсудили сложившуюся ситуацию. «Где десять “детей”, там и двум место найдется», – сказала моя жена. В очередной раз на биостанции сложилась «компания» медвежат-сирот с явным «перебором», что, конечно, добавляло хлопот, но вовсе не являлось чем-то необычным. Возможность нормального их выращивания имелась, это мы знали.

Пока мы кормили медвежат, наступил рассвет. Светло-розовая полоска прорезала восток. В эту пору особенно четко прорисовывается высвечиваемая рассветом зубчатая верхушка елового леса, стеной поднимающегося сразу за околицей нашей маленькой, утонувшей в снегу деревни. Гость уже проснулся и поджидал нашего возвращения на крыльце дома. Без шапки, в одной поддевке он сидел на морозе и, как он сказал, слушал тишину и встречал рассвет. При нашем появлении он встал и вопросительно посмотрел на нас. Лицо его, свежее от мороза, выражало напряженное ожидание. По нашим коротким репликам, которыми мы обменивались ночью при разговоре за столом, он, конечно, догадался, что привез нам вместе с медвежатами серьезную проблему, и теперь ожидал, что мы ему скажем. Я сказал ему, что мы осмотрели медвежат, накормили, посадили в ящик, т. е. определили их на проживание. Он широко, радостно заулыбался, стал горячо благодарить. За завтраком выяснилось, что медвежата прибыли на биостанцию из района Лоухи. Там красивейшие места, протекают чистые речки с карельскими названиями: река Хаппа и река Нюк. Тут же решили новоприбывших самочку и самца назвать соответственно Хаппой и Нюком. Это оказались самые маленькие по размерам медвежата, которые попали к нам на биостанцию в тот год. Когда ночной посетитель уехал, отказавшись взять деньги за затраченный им бензин, мы вдруг обнаружили, что за хозяйскими хлопотами не узнали его имени. Тем не менее, от посещения нашего дома этим человеком остались светлые чувства. По всему было видно, что в доме побывал добрый человек. Мы искренне пожелали ему счастливого пути и доброго здоровья.

Число поступивших на нашу биостанцию медвежат, начиная с 1990 года, перевалило за сотню. На биостанцию мы принимаем медвежат-сирот в возрасте от рождения до трех месяцев. Были случаи, когда к нам привозили только что родившихся детенышей, с не подсохшими пупочными канатиками. Их вес составлял от 434 до 510 граммов. Привозили также медвежат в возрасте старше четырех месяцев. До того, как попасть на нашу биостанцию, они уже жили среди людей. Это были всегда трудные для выращивания зверьки. По дошедшей до нас информации некоторые из них спали в постели в обнимку со своей хозяйкой. Другим люди намазывали лапы вареньем и потешались, наблюдая за тем, как медвежонок взахлеб обсасывал свои лапы. Одного из медвежат стравливали с комнатной собачкой, другого дразнили половой щеткой. Людям было потешно, как эти подвижные, легко возбудимые зверьки реагировали на «приставания», проявляя настойчивость, характер и агрессию. От медвежонка стремились освободиться тогда, когда из потешной «игрушки» он вдруг превращался в домашнего погромщика. Людям было невдомек, что такого погромщика они вырастили себе сами. На биостанции подобные «переростки» оставались требовательными, раздражительными, проявляли выраженную агрессию по отношению к другим медвежатам. Лишь со временем, имея возможность свободного выхода в лес, в естественные угодья, они обретали уверенность в том, что на них никто не собирается нападать, никто не станет им мешать кормиться той пищей, которую они найдут для себя в лесу сами, что они свободны в своем желании пойти туда, куда захотят. И все же ранний опыт подобного общения с человеком сказывался на поведении медвежат. Уровень страха перед человеком, который является главным фактором, обеспечивающем выживание медведя в дикой природе, был выражен у них заметно слабее, чем у тех медвежат, которые попадали к нам сразу после того, как их забирали из берлоги.

До возраста трех месяцев, когда медвежата нуждаются в обогревании, они содержатся в специальном домике. Этот домик как бы имитирует берлогу. В домике нет окон, вдоль стен стоят специальные ящички, в которых сидят медвежата. Пока медвежата маленькие, в возрасте от рождения до двух месяцев, под сетчатое дно ящичка подкладывается специальный электрический прорезиненный коврик, который нагревается до температуры 27–38 С°. Медвежат вынимают из ящичков только для кормления. Дно в ящичках застелено пеленками. Излишки влаги, если они случаются, стекают через сетчатое дно в специальный жестяной поддон. В ящичках тепло и сухо. Медвежата много спят, просыпаясь только для кормления, и быстро растут. У новорожденных медвежат закрыты глаза и уши. Тонкая, кожаная перепоночка, которой закрыты уши, рассасывается на 15–18 день, но хорошо различать звуки медвежата способны только на 25–30 день от рождения. Глаза открываются у месячных медвежат. У такого огромного зверя, каким является бурый медведь, рождаются маленькие, как бы недоразвитые детеныши. Терморегуляция у них несовершенна, и они постоянно находятся на теле своей матери, у сосков. Маленькому детенышу нужно немного молока. Молоко у медведицы жирное, вырабатывается из тех запасов жира, которые она накопила осенью. Активными медвежата становятся к двум месяцам и достигают в этом возрасте веса около 2–2,5 килограммов.

К трехмесячному возрасту они уже формируются в подвижных, хорошо закаленных зверьков, их вес составляет от 3 до 4 килограммов. В это время в дикой природе семья медведей покидает берлогу, и медвежата способны двигаться за матерью. Экономно расходуя запасы своего жира на кормление детенышей и на поддержание своей жизни, медведица благополучно доживает до весны, выводит свое потомство в большой свет и еще имеет запасы жира на первое время после выхода из берлоги. Природа мудро распорядилась, обрекая род медведей на рождение маленьких детенышей, выкармливать которых матери приходится в берлоге, не получая самой в это время ни пищи, ни воды.

Наша семья много лет занималась изучением экологии медведей, и мы имеем неплохое представление о развитии медвежат в берлоге в дикой природе. Конечно, наблюдать за берлогой в лесу можно только с относительно безопасного расстояния. Так мы и делали. Но заглянуть в берлогу можно только при содержании медведей в неволе, например, в зоопарке. Очень интересные наблюдения за развитием медвежат от рождения до трех месяцев были проведены в Казанском зооботсаде. Интересные наблюдения были сделаны в разные годы в Московском и Киевском зоопарках. Конечно, мы пользовались этими сведениями. Многое нам «рассказали» и медвежата-сироты, с которыми мы работали.

Учитывая накопившиеся сведения о развитии медвежат, мы старались в своей работе создавать для них такие условия, которые наименьшим образом отличались от тех, в которых оказываются медвежата в дикой природе. До возраста трех месяцев медвежата-сироты содержатся в темном помещении, как в берлоге. С возраста двух месяцев они имеют возможность бегать, играть, лазать по специальному «тренажеру», сделанному из толстых веток. В возрасте трех месяцев, в начале апреля, их выносят в специальный вольер площадью в один гектар, который расположен в лесу. В вольере имеется бревенчатый домик-берлога, который становится для подрастающих медвежат убежищем в непогоду и в ночное время, когда они уходят спать. Из домика-берлоги медвежата могут выходить в вольер в любое время суток. Начиная с мая месяца, медвежата выходят из вольера в лес, так как двери вольера остаются постоянно открытыми. В возрасте от шести до семи месяцев медвежата-сироты обретают самостоятельность, и их можно выпускать на волю, в новые лесные угодья.

За все время работы с медвежатами нам ни разу не пришлось встретить одинаковых по характеру животных. Каждый новый медвежонок отличался яркой индивидуальностью и в некоторых особенностях поведения, и в способности приспосабливаться к жизни в природной среде. Особыми оказались и Хаппа с Нюком, о которых я хочу рассказать. К двухмесячному возрасту, когда медвежата уже способны хорошо различать окружающие предметы, много двигаются и играют, Нюк с Хаппой начали проявлять особую осторожность. Поведение их удивительно совпадало с внешностью. У них было короткое с крепкими лапками тело, покрытое густой, не такой как у других медвежат, шерстью. У них были округлые головки с тонкой, вытянутой мордочкой, по бокам которых были поставлены чуть выпуклые, внимательные глазки. В этих глазках всегда проглядывали осторожность и недоверие к окружающему их миру. К протягиваемой бутылочке с молоком они медленно тянулись всем тельцем, вытягивали голову и осторожно брали соску в рот. При этом косили глазом на руку, в которой была бутылочка, и готовы были при малейшем неверном движении кормильца отпрянуть назад. Другие медвежата всегда активно брали соску, нервничали, если молоко шло медленно, требовательно рявкали и защищали свою бутылку от любых посягательств на нее другими медвежатами.

Хаппа и Нюк за все время содержания так и остались неразлучными братом и сестрой. В вольере медвежата устраивали настоящие сражения. Нападая друг на друга, они кувыркались, падали, ползали, образуя движущуюся кучу, в которой трудно было выделить кого-либо из знакомых медвежат. Если при этом кто-то из них вываливался из этой кучи, то тут же становился в стойку на задние лапы и прыгал в самую середину, мешаясь с общей массой ворочающихся тел. Хаппа с Нюком редко участвовали в таких свалках. И если включались в общую потасовку, то оставались сбоку от сцепившихся в схватке медвежат, и их всегда можно было отличить от остальных шалунов. Но друг с другом они играли самозабвенно и подолгу. Наблюдая за медведями, я не перестаю удивляться их пластичности. Тело у них может складываться и изгибаться в любую сторону без всякого напряжения. Задней лапой медведь может почесать у себя лоб, а проворность передней лапы, которой медведь помогает себе при добывании пищи, вызывает восхищение.

Основной пищей для медвежат до самой середины июня является специально приготовленная овсяная каша, которую им выкладывают в вольере. В вольер ходят по одному только два человека, к запаху которых медвежата привыкают. Запах других людей для медвежат в таком случае является «чужим», и они убегают, если зачуют присутствие другого человека. Конечно, идеальным вариантом в такой работе было бы приучение медвежат к запаху только одного человека. Но на биостанции возникают такие ситуации, когда сотрудники вынуждены подменять друг друга. Тогда на смену одному человеку заступает другой, который будет варить и носить медведям кашу до тех пор, пока не вернется первый кашевар.

Вольер расположен в лесу, в стороне от деревни, и медвежата после того, как их переносят в вольер, находятся как бы в естественной для них, лесной среде. Потом, как подрастут, они самостоятельно выходят в лес. До конца мая месяца медвежата-сироты не уходят от вольера дальше 100–200 метров.

В лесу они подкармливаются различной травой, выбирая наиболее сочные побеги, обучаются добывать личинки и куколки муравьев и личинок ос, разоряя их земляные гнезда. Уже с середины июня, когда в лесу появляются первые ягоды черники, медвежата становятся способными самостоятельно обеспечить себя пропитанием. С этого времени лес становится для них своим домом. Они уходят от вольера в лес, выбирая наиболее кормные места. С конца мая им выносят кашу в вольер один раз, вечером. Медвежата привыкают к тому, что в вольере они всегда могут найти вкусную кашу, и приходят за ней. В вольере их можно отловить, когда возникает такая необходимость, например, для ветеринарной профилактики или для обездвиживания специальной инъекцией перед выпуском на волю. Для того чтобы посадить подросшего медвежонка в транспортную клетку, его приходится обездвиживать. Выросший на воле, он отчаянно сопротивляется посягнувшим на его самостоятельность людям и может нанести им серьезные поранения. Обездвиженных медвежат взвешивают, обмеряют и закрепляют на ухе метку, на которой пишут порядковый номер и адрес биостанции. Некоторым животным прикрепляют портативные радиопередатчики. В случае, если такого медведя добывают охотники, они должны сообщить о метке в Управление охотничьего надзора или выслать метку по указанному на ней адресу. В таком случае мы будем знать, куда выпущенный на волю медвежонок ушел после выпуска и сколько он прожил. К сожалению, такие метки к нам возвращаются редко. Но и по немногочисленным, вернувшимся меткам можно сказать, что после выпуска медвежата в среднем живут более пяти лет, обычно остаются жить на том месте, где их выпустили, или же уходят с места выпуска в возрасте старше четырех лет на расстояния 60, 120 и даже 200 км.

Период содержания медвежат-сирот на биостанции обычно проходит благополучно. Но были в нашей работе и курьезы. Вначале не все обошлось так, как нам хотелось, и с карельскими поселенцами. В первое время медвежата выходили в лес из вольера всей группой. Двенадцать малышей медленно передвигались по лесу, задерживались на полянках, выедая приглянувшиеся им растения. Если кто-то из них вдруг отставал, то, обнаружив, что остался один, начинал громко кричать и бросался на розыски своих собратьев. Другие медвежата, в свою очередь, бежали навстречу горланившему медвежонку, и вскоре вся группа собиралась в полном составе.

Однако как только медвежата начали интенсивно подкармливаться животной пищей (муравьями и осами), между ними нередко стали возникать жестокие стычки за право обладать этой желанной добычей. Агрессивное поведение в период начала питания муравьями и осами быстро вносило свои поправки в их социальное поведение. Медвежата начинали делиться на небольшие по составу «группы-семьи», по два-три детеныша в каждой. Однажды сложившись, такие группы оставались до самого конца пребывания на биостанции в первоначальном составе.

Первыми от остальных медвежат отошли и стали ходить самостоятельно Хаппа и Нюк. Конечно, они быстро осознали все преимущества такого отделения, так как теперь им никто не мешал спокойно кормиться на муравейниках и добывать ос. Вскоре и остальные медвежата разделились так, что на биостанции образовалось 4 группы. Две из них состояли из трех медвежат, одна – из четырех и одна из двух. После кормления кашей и отдыха в вольере медвежата выходили всей группой в лес, делились на свои «семьи» и разбредались в поисках муравьев, ос и съедобных растений по лесной территории на один-два километра вокруг биостанции.

Хаппа и Нюк проявили особую привязанность друг к другу и никогда не расставались. Как только они освоились в лесу, начали приходить к вольеру позже других медвежат и частенько оставались без каши. По их внешнему виду можно было определить, что они от этого не очень страдали. Шерсть на них лоснилась, животики были округлые, а экскременты, которые они оставляли после себя, состояли из фрагментов травянистой растительности и остатков малины. В лесу поспела малина, и медвежата наедались ей до отвала. Интересно было отметить, что в малинник, который находился в километре от вольера, на зарастающей вырубке, медвежата ходили ранним утром и поздним вечером. За малиной каждый день приезжали люди из ближайшей большой деревни и из города. Пока людей в малиннике не было, там кормились медвежата. Как только появлялись люди, медвежата уходили спать в глубину леса или приходили к вольеру. Люди, собиравшие малину, никогда медвежат не видели. Были случаи, когда звери не появлялись у вольера целые сутки, а то и двое, так как лесного корма для нормального проживания им вполне хватало. Но отказаться от вкусной каши, как мы думали, они не могли. Мы были уверены в том, что в положенное время отловим медвежат и вывезем их на новое место проживания.

Первые беспокойства нам принесли Хаппа и Нюк. Я не сразу определил, что в компании медвежат произошли какие-то изменения. У вольера появлялись то одни, то другие медвежата. Кто-то оставался ночевать в лесу, но появлялся на следующий день. Через несколько дней я заметил, что в группе медвежат не хватает Хаппы с Нюком. Два дня я специально оставался подолгу у вольера, наблюдая с расстояния за выложенной кашей. Все медвежата побывали в вольере и отведали каши, но «карелов» не было. Подождал еще два дня. Хаппа с Нюком не появились. Ничего особенного, конечно, не произошло. У нас были случаи, когда от вольера уходили медвежата, где-то пропадали от четырех дней до двух недель, а потом опять появлялись, объединялись с оставшимися на биостанции детенышами и приходили в вольер за своей кашей. Иногда мы запаздывали с отловом медвежат для расселения, и подросшие звери уходили жить в лес. Заманить обратно таких дикарей на биостанцию уже нельзя было никакой кашей. Они избегали всяческих контактов с человеком, в том числе и с нами, знакомыми им по запаху, и начинали обычную жизнь диких медведей. Это были медвежата в возрасте старше семи месяцев.

Стояла половина июля, медвежатам в это время едва исполнилось шесть месяцев. Хаппу с Нюком мы планировали выпустить поздней осенью в Тверской области, с радиометками, чтобы была возможность проследить за их территориальным поведением после выпуска. Такую работу брался провести знакомый нам охотовед в одном из охотничьих хозяйств. Потерять этих медвежат для нас было бы большой трагедией, так как на их ушах уже были радиопередатчики, которые стоили немалых денег. Мой сын, Сергей, начал поиски медвежат с радиопеленгатором. Он быстро обнаружил беглецов в четырех километрах от биостанции, но не смог подойти к ним близко, так как, заслышав его приближение, Хаппа с Нюком убегали. Целый день Сергей пытался подойти к медвежатам, чтобы они «схватили» его запах. Зачуяв знакомого человека, который выносил им кашу, медвежата непременно должны были войти с ним в контакт, и тогда их можно было бы привести на биостанцию. Но сблизиться с медвежатами не удалось, и уже ночью сын пришел домой. На следующий день, ранним утром, Сергей снова ушел искать медвежат. Еще до обеда он вернулся домой вместе с Хаппой и Нюком. Оказалось, что медвежата ночью вышли на его следы и натоптали по ним целые дорожки!

От всех остальных лесных зверей медведи отличаются особым любопытством. Например, пройдет по лесу человек, и медведь его услышит. Подождет зверь, когда стихнут все звуки, которые всегда сопровождают перемещение человека по лесу, и выйдет на то место, где он прошел. Пройдет по его следам, внимательно вынюхивая оставленные запахи, да и уйдет восвояси, утолив свое любопытство. Обладали этим качеством и наши медвежата, в чем мы убеждались не раз. Вот и в этот раз, любопытство, проявленное сбежавшими медвежатами, поспособствовало тому, что Сергей без труда отыскал и привел их за собой к вольеру. Для сближения с медвежатами он применил особый прием: не стал ходить за ними, а только приблизился к ним, определив их местонахождение с помощью радиоприемника. Остановился, обозначил себя шумом (пофыркал, подражая медвежатам!) и подождал с полчаса. Медвежата пришли к нему сами!

Во второй половине июля настала пора выпуска медвежат на волю. Первых трех медвежат, одну условную «семью», повезли в далекий заповедник «Брянский лес». В свое время у нас был разработан проект подселения медвежат в знаменитые брянские леса.

С. И. Пажетнова и медвежата (реакция следования)

Брянский лес с давнего времени оказался «отрезанным» от основного лесного массива европейской подзоны южной тайги, заселенной медведями, обширными безлесными пространствами. В связи с этим естественное заселение медведями брянских лесов оказалось невозможным, так как медведи – лесные звери и не могут переходить через большие безлесные пространства. По учетам, которые проводили охотоведы в 1945–1955 годах, в брянских лесах обитало около ста медведей. К 1990 году их осталось всего пять-восемь. Популяция брянских медведей находилась на грани исчезновения.

Первые медвежата-сироты уехали в брянские леса на поселение в 1996 году. Это было важным началом. На первый выпуск приехал сам Василий Михайлович Песков, писатель, известный знаток жизни диких зверей. Выпуск оказался успешным, и в последующие годы в заповедник «Брянский лес», расположенный в самом центре брянских лесов, было выпущено полтора десятка выращенных на биостанции медвежат-сирот. В недалеком прошлом увидеть здесь след медведя было редчайшим явлением, молва о котором катилась от одного села к другому. После подселения медвежат следы медведей в районе заповедника «Брянский лес» стали явлением вполне обычным. Медвежата прижились на новом месте, возрождая медвежье поселение в знаменитых своей историей лесах.

Еще трех медвежат в тот год мы отправили в соседнюю с нашей Новгородскую область. А еще три медвежонка, целая «семья», сбежали из-под нашего присмотра, отказавшись приходить за дармовой кашей. Сбежали без меток, что серьезно нарушило наши правила обращения с медвежатами-сиротами. Сколько мы не пытались их поймать, ничего из наших попыток не вышло. Медвежата постепенно уходили все дальше и дальше от биостанции. Это мы выясняли по следам, которые регистрировались нами во время активных поисков беглецов. В начале поисков мы находили следы за четыре километра, потом – за восемь, двенадцать и, наконец, мы совсем потеряли их следы. Поиски пришлось прекратить. Единственное, что оставляло удовлетворение от этого бегства, это сознание того, что зверьки начали обычную жизнь бурых медведей, жизнь в лесу, в родной стихии, полной неожиданностей и опасностей. Потом кто-то из них может погибнуть от волка или зазверевшего в гон медведя-самца, кто-то может попасть под горячую пулю горе-охотника, поднявшего руку на медведя-ребенка. Но у каждого из сбежавших медвежат появился реальный шанс занять достойное место в популяции бурого медведя в здешних лесах.

Хаппу с Нюком решили оставить на биостанции до глубокой осени. Оставили, чтобы проследить за их территориальным поведением, «вытрапливая» медвежат по радио-сигналам, подаваемым радиопередатчиками, прикрепленными к их ушам. Сигнал от Хаппы шел на одной частоте, а от Нюка – на другой. По частоте всегда можно было определить, где и кто из них находится в случае, даже если они разойдутся. Такой вариант не исключался – к осени некоторые группы-семьи подопытных зверей распадались. Это мы не раз регистрировали во время нашей работы с медвежатами-сиротами. Хаппа с Нюком остались верными своей дружбе и родственным связям и были неразлучными до той самой поры, когда мы их отловили. Сергей отвез их в дальний район нашей области, в организованное охотничье хозяйство, под присмотр опытного охотоведа уже в предзимье. Охотоведу передали радиоприемник, антенну, и он регистрировал сигналы от выпущенных медвежат до самого залегания их в берлогу. До того, как мы увезли Хаппу с Нюком с биостанции, они кормились овсом на поле, сочной рябиной в лесу и целых две недели лазали в заброшенный сад за яблоками. В небольшом саду, оставшемся за околицей нашей деревни, там, где когда-то стояли дома, обильно плодоносили одичавшие яблони. Каждый вечер, как только сгущались сумерки, медвежата пробирались в сад. Вначале они подбирали те плоды, которые упали на землю. Потом начали лазать на деревья. Это мы установили, разбирая по утрам следы их ночного набега. Оказалось, что медвежата подбирали только самые сладкие яблоки – спелые плоды опадали с деревьев днем, сбиваемые ветром. Когда они кончились, звери перестали выходить из леса. Возможно, причиной тому послужило и нашествие в сад диких кабанов, которые не церемонились и поедали все яблоки подряд.

За рябиной медвежата залезали на деревья, поражая при этом своей способностью пробираться к желанным ягодам по тончайшим веточкам. Казалось, еще немного и медвежонок сорвется с дерева, или под ним обломится веточка. Но я ни разу не видел, чтобы медвежонок упал с дерева. Они удивительным образом определяли ту черту, за которую им нельзя было выходить, черту, за которой их подстерегала опасность.

Хаппа с Нюком подарили нам целый пакет фотоснимков и оставили о себе память, как медвежата с добрым нравом и особым отношением друг к другу. Отношением, которое можно было расценить как уважение и проявление галантности. Отношение, вовсе не подходящее, по нашим понятиям, для бурого медведя – зверя быстрого, смелого, умного в своей хитрости, зверя, способного к проявлению праздного любопытства и лености, которые внезапно могут перейти во взрыв гневной ярости. Зверя, который и поныне остается загадкой в своем поведении и для охотников, и для дрессировщиков, и для специалистов.

Природное, этническое и культурное разнообразие нашей планеты является главным качеством биосферы, определяющим ее устойчивость и дающим человечеству надежду на выживание в условиях экологических кризисов. Одними из наиболее уникальных территорий суши по праву считаются гидроузлы в полосах континентальных водоразделов, где берут начало великие реки Земли. В Восточном полушарии одним из трех самых значимых гидроузлов, помимо Южно-уральского и Забайкальского, является Валдайская возвышенность. Здесь берут начало Волга, Днепр, Западная Двина и реки системы Невы (Ловать, Пола, Мета).

В западной части Валдая, в 400 км к югу от Санкт-Петербурга и в 400 км к западу от Москвы, Центрально-лесной государственный биосферный заповедник организовал в 1985 году Торопецкий опорный пункт, который впоследствии развился в Торопецкую биологическую станцию «Чистый лес». Центром станции стала обезлюдевшая к тому времени деревня Бубоницы.

Территория станции находится непосредственно в полосе водораздела бассейнов Ловати и Западной Двины, издревле служившего важнейшим культурным мостом между Восточной Прибалтикой и Скандинавией, с одной стороны, и центром и югом Русской равнины, с другой. Свидетельством тому являются открытые здесь археологами и торопецкими краеведами, расположенные на малом пространстве мощные городища-крепости раннего железного века (I тыс. до н. э. – I тыс. н. э.). У деревень Косилово, Некрашово и Чистое, по берегам лесных озер возвышаются многочисленные древнерусские курганные могильники.

Здесь проходил волоковой участок знаменитого пути «из варяг в греки». Позднее эти места стали средоточиями хозяйственной жизни русского крестьянства, торговыми перекрестками, центрами дворянской усадебной культуры и православной духовности.

Уже в начальную пору деятельности биостанции выяснилось, что загрязненность здешних мест промышленными отходами – минимальная в Европе, а вода в озерах является питьевой. Загадочный, завораживающий ландшафт! Дремучие ельники с непролазными ветроломами перемежаются светлыми березовыми рощами, а на песчаных гривах шумят звонкие, пронизанные солнцем сосновые боры. В низинах расстелились клюквенные болота, а голубые окна бесчисленных озер связаны тонкими ниточками ручьев и речек.

Название озера Чистое, с его удивительно светлой и прозрачной до глубины водой, а также благоприятное состояние окружающей среды дали название биостанции – «Чистый лес». Здесь поселились и работают многие годы ученые-зоологи супруги Светлана и Валентин Пажетновы. Прежде они занимались изучением биологии бурого медведя в заповеднике – на особо охраняемой территории. А на биостанции они продолжили эту работу, изучая теперь экологию медведей на территории, используемой человеком в обычной хозяйственной деятельности. Вскоре к этой работе подключился их сын Сергей, также зоолог, переехавший в Бубоницы со своей семьей.

Бурый медведь – самый крупный лесной хищный зверь на Земле, с удивительной судьбой, которую ему определила Природа. Взрослые медведи живут поодиночке. Лишь в период недолгих медвежьих свадеб самцы находят себе подругу, которая нередко сама выбирает себе партнера. Питаются медведи, в основном, растительностью. Не упуская редкой удачи поохотиться на лося или кабана, довольствуются обычно лесной мелочью: насекомыми и мышами. Не брезгуют падалью, изредка нападают на домашний скот.

С весны до поздней осени кочуют медведи по лесу, придерживаясь знакомых мест, а зимой спят в берлогах. В самую стужу, в середине января, медведица рожает медвежат, вес которых едва достигает 500 граммов. Выкармливает их до весны и в апреле выводит на Божий свет. Она водит детей по лесу до полутора лет, ревностно охраняя медвежат от всевозможных опасностей.

Медведи – звери чуткие, они умело прячутся от посторонних глаз, и увидеть их удается очень редко. Чтобы лучше узнать о поведении бурого медведя, Валентин Пажетнов взял в марте 1975 года трех медвежат-сирот и в течение двух лет регулярно ходил с ними по лесу, как бы заменяя им мать. Эта работа позволила узнать многое из жизни медвежат в период их подготовки к самостоятельной жизни.

С давних пор ежегодно многие медвежата попадают к людям, когда охотники убивают медведицу в берлоге. Их охотно покупают состоятельные люди или дрессировщики. Ласковые медвежата растут и становятся обузой, требовательными вымогателями. Большинство их погибает в возрасте до двух лет. Остальным уготованы бич дрессировщика, стальная цепь или клетка. Движимые благими намерениями, несведущие люди порой отпускают таких зверей на волю. Но те не могут жить в суровых условиях дикой природы, выходят к людям и вскоре погибают. В редких случаях медвежата-сироты доживают до почтенного возраста, обычно в зоопарках.

Все это, а также интересы науки побудили семью ученых-биологов Пажетновых заняться разработкой и реализацией методики выращивания медвежат-сирот для выпуска их на свободу. Эта работа, начатая еще в заповеднике, продолжилась на биостанции «Чистый лес» и стала основной. С 1990 по 2001 год здесь выращены восемьдесят четыре медвежонка. Специальные условия их содержания не исключают критических ситуаций и даже трагедий. Зарегистрированы случаи нападения на медвежат медведя-самца, волков и бродячих собак, а два медвежонка отравились ядовитыми растениями. Школа выживания у диких животных жестокая, но необходимая, и прошедшие через нее животные обретают самостоятельность и жизненные силы, выступая достойными продолжателями своего биологического вида.

Работа с медвежатами-сиротами привела ученых к идее выпуска на свободу также медвежат, рождающихся в зоопарках, после специальной передержки их на биостанции. Этот проект успешно реализован в содружестве с Казанским зооботсадом (Татарстан). Первые два медвежонка, поступившие из зоопарка, выпущены Пажетновыми в 1994 году в охранной зоне Центрально-лесного заповедника, а четыре других в более поздние сроки – в заповедник «Брянский лес». Все они успешно прижились в природе.

Опыт выращивания медвежат-сирот показал: если они поступают на биостанцию в возрасте до трех месяцев, то, независимо от места рождения и условий предварительного содержания, могут быть подготовлены для выпуска в дикую природу и хорошо приживаются в ней. Выпускать их желательно в те регионы, где родились их родители и они сами. С 1998 года реализуется проект по восстановлению деградировавшей локальной популяции среднерусского подвида бурого медведя в Брянской области. Выпуск в эти леса медвежат-сирот позволяет надеяться, что здесь вскоре появятся новые семьи медведей, здоровые и сильные, и возродят популяцию бурого медведя в знаменитых брянских лесах.

Горькая судьба медвежат-сирот оказалась небезразличной специалистам в разных странах мира. Биостанции оказывалась поддержка Фондом Макартуров (США), Российским фондом фундаментальных исследований (РФФИ), Международным фондом медведей (IBF, Голландия), Свободным фондом медведей (FBF, Австралия), Инкомбанком (Россия).

Основную поддержку в продолжение многих лет оказывает Международный фонд защиты животных (IFAW). На средства этого фонда были построены лаборатория для передержки медвежат-сирот в возрасте до трех месяцев, дом приезжих, приобретались автомашины и необходимое оборудование, в том числе предметы быта для сотрудников биостанции. Семья Пажетновых выражает глубокую признательность всем, кто проявил внимание к проводимой работе, оказал и оказывает посильную помощь в реабилитации медвежат-сирот. И выражает надежду на дальнейшее плодотворное сотрудничество.

Проводимая на биостанции работа по реабилитации медвежат может представлять значительный интерес в вопросах сохранения и восстановления отдельных видов крупных млекопитающих, в том числе – редких и исчезающих. Существует реальная возможность подготовки детенышей, рождающихся в неволе, для выпуска их на свободу.

Ныне, как и прежде, человечество живет тем, что берет от Природы. Как важно, оставаясь человеком, научиться слушать и слышать Природу, лелеять ее и постепенно возвращать сторицей свой неоплатный долг перед ней! Этот негромкий, неспешный и раздумчивый диалог с землей-прародительницей, матерью всего сущего, и ведут сотрудники биостанции «Чистый лес». Не замыкаясь на своей работе, сотрудники ведут широкую пропаганду идей охраны природы, работают с школьниками, прививая им чувство ответственности за сохранение окружающей природной среды, прилагают усилия, для формирования у детей мировоззрения, исключающего проявление насилия и жестокости по отношению к животным. Остается надеяться, что зерна знаний упадут на благодатную почву, призывая людей к проявлению гуманности.

Профессор В. М. Воробьев

Валентин Сергеевич Пажетнов