Marcel Rouff

LA VIE ET LA PASSION

DE DODIN-BOUFFANT, GOURMET

© Баттиста В., перевод на русский язык, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Я долго не решался закончить и опубликовать после войны эту книгу, работа над которой началась еще накануне разразившейся катастрофы. Некоторые сочтут себя вправе упрекнуть меня за то, что я занимаюсь всей этой, как им кажется, кулинарной ерундой, когда более серьезные проблемы одолевают едва оправившееся общество, и не станут вступать со мной в дискуссию касательно соуса к окуню, когда у ворот Рима собралось больше варваров, чем когда-либо. Тем не менее я решился на этот шаг, и в дополнение к неуместному приглашению моих читателей на кухню я имею наглость просить досточтимое собрание признать меня невиновным. В свою защиту я мог бы привести мысли самого Додена-Буффана, а также некоторые бессмертные афоризмы августейшей особы, чье земное имя прописано в первых строках этих страниц. И если мы можем согласиться с мнением человека, о святом существовании которого я упоминаю в этих главах, а также с моим собственным мнением, что приготовление пищи – это искусство вкусовых ощущений, так же как живопись – это искусство визуального, а музыка – искусство слухового восприятия, не пора ли нам задуматься о том, что эти спонтанные творения человеческой фантазии и вкуса заслуживают своего звездного часа и что в конечном счете мы будем обязаны заложить новые правила и основы морали, даже если разум будет настойчиво отказывать нам в этом? Несомненно, этот аргумент будет подвергнут критике. Кухня по-прежнему является жертвой низких и прискорбных предрассудков. Ее самые благородные гении еще не завоевали своего достойного места между Рафаэлем и Бетховеном, и прежде чем отыскать скромное упоминание о ней в непритязательном сборнике рассказов, нам необходимо написать большую книгу, чтобы в тезисах, контраргументах и суждениях доказать, что гастрономия, как и любое другое искусство, включает в себя философию, психологию и этику, что она является неотъемлемой частью универсальной мысли, что она неразрывно связана с нашим цивилизационным развитием, с культурной эволюцией нашего вкусового восприятия и, следовательно, с истинной сущностью самого человечества. Я всегда верил, что искусство – это попытка гения найти и выразить глубокую и абсолютную гармонию, скрытую в беспорядочном и хаотичном проявлении природы. Я придумал это определение не для того, чтобы хоть как-то оправдать безграничную страсть моего героя. Но как точно оно подходит! Разложите в произвольном порядке на большом столе животные и растительные дары земли, неба и моря и подумайте о том, что одно усилие мысли, что одна искра интуиции способны создать из этого гармонию, найти нужный баланс, вырвать из их грубой оболочки, из их мертвой плоти все полезные свойства, соединить между собой их бесценные ароматы, подарить этому миру наслаждение, которое природа заложила в них и которое навсегда бы осталось непознанным и бесполезным, если бы не человеческий разум и вкус, заставляющий каждый из продуктов раскрывать свои восхитительные секреты.

Но, пожалуй, я ограничусь этим скромным наброском философии трансцендентной гастрономии.

Есть еще одна причина, которая помогла мне принять решение. В это непростое время, когда Франция ценой глубоких кровавых ран смогла отстоять свою свободу и когда перед лицом будущего и предстоящих задач она задумалась над проведением, так сказать, инвентаризации сокровищ своего прошлого, мне показалось, что будет весьма полезным с любовью и твердой убежденностью вспомнить о том шедевре, благодаря которому она всегда превосходила другие народы.

Величайшая, благородная гастрономия – традиция этой страны. Она многовековая и неизменная часть ее шарма, отражение ее души. Перефразируя и упрощая великую мысль Брийя-Саварена, можно смело сказать, что, пока весь мир питается, только во Франции умеют есть. Во Франции всегда умели вкусно поесть, как умели строить несравненные замки, ткать восхитительные гобелены, плавить бронзу, не имеющую аналогов, создавать стили, которые перенимались по всему миру, диктовать моду, за которой гнались женщины во всех уголках света, и все потому, что, в конце концов, у нас есть вкус.

Легкая и изысканная, утонченная и благородная, гармоничная и свободная от всего лишнего, недвусмысленная и логичная кухня Франции тесно связана таинственными узами с гением ее величайших сынов. К примеру, между трагедией Расина и блюдом, приготовленным столь талантливым и великолепным амфитрионом, коим был Талейран, расстояние намного меньше, чем нам думается, и это если упомянуть лишь одного из почитателей гастрономии. Чувство композиции, чистота наслаждения, возвышенность ощущений, любовь к линии – все это присуще истинному гурмэ не в меньшей степени, нежели поэту. Тогда как болонская мортаделла, безусловно достойная всякого восхищения, перекликается с легкостью пера Гольдони, тогда как розовое желе, подающееся к жаркому из косули по-франконски, или же шварцвальдские клецки, тяжелые и плотные, отражают всю массивность германской мысли, литературы и искусства, – в лотарингском пироге с заварным кремом, в перигорском салате с куриной печенью, в марсельском буйабесе, в запеченной телятине по-анжуйски, в рагу из дичи по-савойски или в гратене по-дофински соединилось все изысканное богатство Франции, весь ее дух, все ее умение сохранять радость жизни как в хорошие, так и в плохие времена, вся ее серьезность, скрываемая под вуалью очарования, весь ее вкус к свободе близости, все ее коварство и продуманность, вся ее тяга к бережливости и комфорту, вся истинная сила жирной, плодородной, вспаханной земли, дарующей нам ароматное сливочное масло, белоснежную домашнюю птицу, нежные овощи, сочные фрукты, вкуснейшее мясо и искренние вина, такие тонкие и пылкие. Все это является истинным проявлением благословения.

Французская кухня пришла к нам со старых галло-римских земель, она – улыбка ее сельских районов. Франция перестанет быть Францией в тот же день, когда здесь станут есть, как в Чикаго или в Лейпциге, пить, как в Лондоне или в Берлине. Гастрономический вкус является врожденным качеством породы. Мы не можем, мы не умеем легкомысленно относиться к столь важному делу, как приготовление еды. Я всегда буду помнить о том, как во время моего путешествия в 1916 году вдоль линии фронта в Шампани, в подвергшемся бомбардировкам Реймсе, в отражающем атаки Фиме, в полуразрушенном Суассоне подавали блюда, столь обильные и столь изысканные, каких мне не доводилось есть даже в самые спокойные дни ни в Нью-Йорке, ни в Вене, ни в Константинополе.

Проникнутый этими идеями, совершил ли я преступление, пытаясь среди лагеря усеянных медалями и прославленных подвигами солдат, среди дипломатов и министров, на плечах которых лежит тяжкий долг по восстановлению мира, среди народных лидеров, стремящихся вернуть справедливость назло фортуне, представить на этих страницах персонажа, возможно, уже в возрасте, но уж точно не лишенного страсти, этого магистрата в отставке, соотечественника выдающегося автора «Физиологии кухни», который в глубине своей провинции в департаменте Юра́ посвятил всю свою жизнь и всю свою любовь одной из самых старых и самых важных традиций своей родины? Доден-Буффан – истинный гурмэ, как Клод Лоррен – истинный живописец, а Берлиоз – истинный музыкант. Он среднего роста, аккуратно подстрижен, держится с достоинством и изяществом. У него почти белые волосы. Он не носит усы, но носит бакенбарды. Он говорит без спешки, закрывает глаза, чтобы собраться с мыслями, без педантичности выдает афоризмы, любит шутки и не терпит насмешки. За десертом он любит делиться с близкими друзьями своими юношескими воспоминаниями, и это единственная причина, по которой он предпочитает бургундское бордо. Он спокойно живет в окружении семейного наследия. Он мудрый человек. Он просто старый добрый француз.

Знойный летний полдень на Ратушной площади, пустынной и залитой светом. О признаках жизни теперь здесь напоминают лишь высушенные на солнце, запыленные липы. Безлюдность и жара заполонили небольшое «Кафе де Сакс», расположенное на входе в провинциальную гостиницу, где герцог де Кулант во время своего недавнего вояжа соизволил подкрепиться фрикасе и тремя внушительными бутылями местного свежего вина.

В темноте зала тусклый свет, пробивающийся сквозь жалюзи сомнительно-желтого оттенка, выхватывает уныло-коричневые пятна четырех обитых плюшем банкеток, столешницы из потертого мрамора и красные, зеленые и желтые стекляшки, наполненные сиропами, настойками, аперитивами и ликерами, создающие разноцветный алкогольный ореол за стойкой вокруг хозяина. Сам он сидит на высоком табурете, в рубашке с длинным рукавом, толстый и лоснящийся, лысый и угрюмый, надежно защищенный забором из стаканов. Судорожные попытки разогнать мух, облаком облепивших складки его тела, никак не сказываются на удивительной сдержанности его чела, отягощенного смутным беспокойством и невысказанными переживаниями.

Это беспокойство, эти переживания, несомненно, терзают и двух клиентов, в размышлениях обо всех тяготах мира склонившихся над пустыми кофейными чашками, окруженными сложной композицией из банок, спиртовок и емкостей, где только что готовился драгоценный напиток.

Раскинув руки вдоль стола, более худой, или скорее менее упитанный, поднимает голову, являя миру побагровевшее лицо – обрамленное белоснежными прядями, оно кажется еще более пунцовым. Невозможно не обратить внимания на его рот с губами столь любопытной и своеобразной формы. Длинными и тонкими, созданными, казалось, исключительно для того, чтобы бесконечно наслаждаться совершенством вкуса, которое они ищут повсюду.

– Ты подумай, а как же Доден? Справится ли он? Ведь это потрясение всей жизни.

Эти скорбные слова, произнесенные Маго дрожащим голосом, упали в тишину, которую даже неукротимые мухи больше не осмеливались нарушать.

Маго откидывается на банкетку, демонстрируя выпирающее брюшко, которое, хотя еще и не достигло гротескных размеров, выглядит так, словно предлагает взору невидимых покупателей великолепную цепочку золотого цвета, изящно скользящую по его изгибам. Он жует свисающий ус, один из тех усов, с которых неизбежно капает вино после того как пропустишь пару стаканчиков, которые беспощадно ставят своих владельцев перед невозможным выбором: отказаться от вкуснейшего наваристого супа или разориться, оплачивая химчистку. В его небольших живых глазах появляется странный взгляд, когда, как и сейчас, печаль вдруг затмевает их привычный блеск. Кажется, будто он страдает от одной из тех печалей всех толстяков, которую всего один нюанс заставляет выглядеть немного смешной.

– Ох! Боюсь об этом даже подумать, – отвечает Бобуа после минутного молчания.

Бобуа – местный нотариус, Маго – торговец скотом.

Угроза несчастья, нависшая над гостиницей, затронула двух ее единственных постояльцев: сидящие немного поодаль в предчувствии события, о природе которого они даже не подозревают, они прерывают свою игру в карты. Эти случайные гости, коммивояжеры, чья оживленная беседа стихает в атмосфере катастрофы, сгущающейся над городом, явно немного смущены, наблюдая за той глубокой болью, которую переживают совершенно незнакомые им люди.

Да… над целым городом, потому что те немногие прохожие, которые все-таки решились выйти на улицу в этот душный час, медленно идут, переговариваясь взглядами, пересекают бок о бок площадь, подходят к кафе и прямо с порога в ожидании новостей вопросительно кивают хозяину, который в глубине души даже рад, что оказался в самом центре события. Затем они бросают Бобуа и Маго один из тех неопределенных взглядов, которыми обычно люди выражают сочувствие неминуемому горю других и одновременно радость, что их самих Господь миловал.

Неосознанно, по привычке, чтобы облегчить ожидание и утешить себя, Бобуа снова наполняет стакан для вина золотистой жидкостью, которая густым потоком льется из пузатой бутылки. Он растерянно смотрит на ободранную по бокам этикетку, надпись на которой знает наизусть. Подносит к носу край стакана, зажатого в кулаке, наклоняет чуть набок, слегка пригубляет напиток, закрывая глаза.

– Пятьдесят шесть лет! Даже еще не старая.

Прохожие на улице, которых все еще мало, хотя уже пробило два часа, внезапно останавливаются, переговариваясь о чем-то вполголоса, а затем следуют за доктором Рабасом, который торопливо пересекает площадь, согнувшись пополам, с опущенной головой, той претенциозной и задумчивой походкой, что свойственна людям, несущим серьезные вести, или людям, страдающим острой кишечной коликой.

Некоторые прохожие его расспрашивают, он отвечает только кивком головы. Эмоции душат его. Одной рукой он сжимает большой носовой платок, которым вытирает то ли слезы, то ли струящийся пот, другую прижимает к какой-то неопределенной части своего тела: может, желудку, а может, сердцу.

Хозяин «Кафе де Сакс», издалека разглядевший его приближение, подходит к Маго и Бобуа, чтобы подготовить их к неизбежному:

– Доктор!

Эти оба уже подскочили и направились к выходу, руки безвольно опущены, взгляды растерянные.

Хозяин так и не вернулся за стойку. Коммивояжеры подхватились и встали, сами не понимая почему. И всем пятерым мужчинам, вытянувшимся в дверях в долгом ожидании, запыхавшийся, со шляпой в руках, непрерывно вздрагивающий и машинально вытирающий свое заплаканное лицо доктор Рабас сообщил прямо с порога:

– Все кончено, кончено. Она только что скончалась… – И тут же бессмысленно добавил для слушателей, которые его больше не слушали, туманное медицинское объяснение: – Это был разрыв варикозной вены.

Мрачное оцепенение, охватившее кафе, быстро сменяется скорбной тишиной, столь не похожей на ожидающее молчание. Потому что горе теперь здесь, оно настоящее. Теперь оно осязаемое, его не нужно больше бояться. Угроза осуществилась, разразилась, она перестала витать в воздухе. И своего рода это тоже облегчение. По крайней мере, появилась некая определенность.

Коммивояжеры, оказавшиеся за рамками скорбящей группы, уже отступили в свой лагерь, возведенный из стаканов, чашек, газет, телефонных справочников и игральных карт, когда, застегивая на ходу жилет, дабы принять вид достойный и соответствующий, а также подчеркнуть, что он не чужд трагедии, к ним подошел хозяин. Они спрашивают его:

– Неужели все настолько?..

– Ох, не спрашивайте меня, месье! Это невосполнимая утрата. Эти господа, – он указывает на Бобуа, Маго и доктора, – возможно, величайшие гурмэ во Франции, во всем королевстве нет лучших знатоков. Ах, если бы вы слышали, как после каждого приема пищи они говорили о ней! Изумительно, это было просто изумительно! Я сам однажды имел честь отведать блюда этой кухарки. Однажды месье Доден-Буффан, когда я получил для него сливовую ратафию[1] 1798 года, угостил меня паштетом из грудки индейки с желе из мадеры. Ах, господа! Я в жизни ничего подобного не ел!..

Рабас, Бобуа и Маго вполголоса обсуждали последние минуты агонии. Технические подробности, пересказываемые доктором, странным образом смешивались с воспоминаниями о безупречных вальдшнепах, непревзойденных белых трюфелях, заливных пирогах, кроликах на сметанной подушке, изысканной курочке «на завтрак»… и все трое мужчин, включая Рабаса, чье бородатое одутловатое лицо выражало весь скептицизм и потрепанный материализм старого доктора, внезапно узнавшего, что пациенты иногда умирают, вдруг ощутили на веках теплоту надвигающихся слез.

А как же еще? Эжени Шатань, кухарка Додена-Буффана, умерла! Она исчезла в самом расцвете своего гения, непревзойденная художница, благословенная хранительница всех кулинарных сокровищ, чьим искусством они с благодарностью наслаждались на протяжении десяти лет, сидя за столом знаменитого на всю Францию мэтра! Обладающая исключительным талантом к созданию величайших шедевров кулинарии под руководством короля и бога в вопросах гастрономии, она дарила им редчайшие вкусовые ощущения, переполняла их эмоциями, возводила их к вершинам блаженства. Эжени Шатань, вдохновенный переводчик высших замыслов, заложенных Матерью-Природой во все продукты питания, благодаря своей внутренней элегантности, таланту, безупречности вкуса и безошибочности исполнения смогла вырвать кухню из лап материальности, чтобы возвести ее в абсолют, перенести в наивысшие трансцендентные области, доступные человеческим представлениям.

И разве не ей эти трое были обязаны посвящением в великий культ, превращением в компетентных, нет, в высших судей, в любителей, достигших уровня неуязвимой научной компетенции? Разве не она открыла им глаза на то, в чем было их истинное предназначение? Разве не она сформировала их вкус подобно великому музыканту, оттачивающему слух своих учеников, подобно гениальному художнику, расширяющему видение своих последователей? В этот час они вспоминали о ней. И слезы, которые глупая стыдливость пыталась спрятать под их припухшими веками, говорили громче слов, выражая глубокую признательность за радости прошлого и благодарность за будущее, которое она уготовила для них. В школе высокой кухни Додена-Буффана она значительно развила свой природный гений, обрела уверенность в себе, познала мастерство, науку, научилась обращаться с ароматами и вкусами, и это подарило ей известность от Шамбери до Безансона, от Женевы до Дижона, в том регионе Европы гастрономия, несомненно, достигла своего наивысшего развития. Эжени Шатань прославилась наравне со своим хозяином, Доденом-Буффаном, Наполеоном гурмэ, Бетховеном на кухне, Шекспиром за столом! Особы королевских кровей тщетно пытались проникнуть на эту скромную кухню, куда были допущены только трое проверенных и достойных посетителей. Но какие изысканные, неземные блюда вкусили там эти избранные! Сегодня они оплакивали эти старые времена, оплакивали воспоминания об этой дружеской близости, о радости, которая для любого человека с добрым сердцем и крепким духом навсегда остается сопряженной с поэтическим послевкусием выдержанного бургундского и божественным землистым ароматом идеального трюфеля. И чтобы доставлять им эту радость, разве не отвергала Эжени, храбрая Эжени, предложения государя, министра и кардинала? Внезапно Рабас, немного придя в себя от волнения, печально сказал:

– Доден ожидает вас. Он попросил меня проводить вас к нему.

Бобуа и Маго смиренно сняли с вешалки свои шляпы и, дрожа перед лицом предстоящей встречи с болью близкого друга, отправились в путь.

На улице, убегающей вверх, несколько прохожих обсуждали случившееся. Бросая украдкой сочувственные взгляды на дверь дома, где скорбел Доден, они почтительно поздоровались с тремя друзьями, которые пыхтя продолжали идти. Поднявшись по скромному крыльцу, откуда можно было попасть в дом, траурно закрывший свои ставни, Бобуа остановился, обеспокоенный, со шляпой в руках, чтобы выразить общую мысль этих добрых людей, непривычных к мысли о смерти:

– Не нужно никаких речей – нет таких слов, чтобы это выразить.

Они толкнули приоткрытую дверь, прошли по коридору, в конце которого через стеклянную дверь открывался вид на небольшой, но пышный сад. Знакомые вещи хозяина – его трость, шляпа, пальто – внезапно приобрели заброшенный и бесконечно печальный вид, вид навалившейся усталости и катастрофы.

Справа было две двери, слева – дверь и лестница, которая вела в небольшой закуток, где стояла лишь вешалка для одежды. Втайне надеясь, что Додена там нет, Маго осторожно толкнул дверь справа, которая предательски скрипнула. Сейчас ему было страшно, мучительно страшно встретиться лицом к лицу с человеком, чья жизнь в одночасье перевернулась.

Доден расхаживал взад и вперед по своей библиотеке, заложив руки за спину, торжественный в своем черном сюртуке и таком же черном атласном галстуке, повязанном вокруг шеи. На его привлекательном, гладко выбритом серьезном лице, обрамленном белоснежными бакенбардами, читалось, насколько непросто ему было сохранять спокойствие. Бобуа вздохнул с облегчением при первых мгновениях встречи. Весь его утонченный облик, преисполненный тонкой и умной чувствительности, был омрачен сдержанным, но бесконечным страданием. Верхняя губа, полная, жадная, аристократическая, вздрагивала, борясь с подступающими рыданиями. В полумраке комнаты знаменитые меню, развешенные в рамках по стенам вперемешку с веселыми гравюрами, казались серыми пятнами. Редко проглядывающие проблески света играли на золотых переплетах старых книг.

Мэтр молча протянул руку своим друзьям, разделившим с ним так много великолепных трапез, и продолжил безмолвно мерить шагами библиотеку. Пока он ходил взад-вперед, его глаза блуждали по полкам, где с любовью хранились старые книги: великие классики остроумия и гастрономии. Наконец он сел за свой письменный стол, поставив локти поверх разбросанных бумаг, уперевшись в ладони подбородком и остановившись взглядом на избранной полке. Взгляды трех друзей устремились вслед за взглядом хозяина. Они стояли там, в своих зеленых и розовых бумажных обложках, в переплетах из тисненой бумаги или телячьей шкуры, самые известные и драгоценные книги: «Ужины при дворе», «Буржуазная кухня», «Физиология вкуса», «Альманах гурманов», «Повар императора», «Энциклопедия знаменитых рецептов» и многие-многие другие, готовые сохранить традиции Франции для будущих веков. Почти каждый день на протяжении их многолетнего сотрудничества с Доденом-Буффаном Эжени Шатань изучала одну за другой страницы этих великолепных летописей непризнанного искусства, искусства создания непостижимого синтеза жизнерадостности, утонченности, галантности и восхитительной беззаботности, столь присущих галло-римской культуре.

В этот скорбный час Доден-Буффан рассматривал этот драгоценный уголок библиотеки, где он старательно складывал материалы для мимолетных и безупречных новых творений, создаваемых бок о бок с покойной.

Этот бывший председатель провинциального суда, выходец из старой и крепкой семьи, который наряду с философией спокойного отношения к жизни и скептической снисходительностью в суждениях о людях унаследовал атавистический вкус к эпикурейству, сегодня чувствовал себя пораженным в самое сердце из-за преждевременной кончины своей единомышленницы, чей талант так тонко сочетался с его гением. Можно ли не отдать дань уважения качествам, которые он поставил на службу кулинарному искусству после того, как тридцать лет жизни положил на алтарь правосудия? Да, гений, удивительное сочетание как в своем проявлении, так и в единении традиций и смелости, упорства и фантазии, обычаев и инноваций! Гений, его потрясающая способность к творчеству, заключенная в рамки продуманных и неосязаемых принципов, его чувство гармонии, его проникновенное понимание характера, потребностей, обстоятельств и неизбежностей. Гений, его поразительные открытия воображения!

Именно эти природные проявления способствовали появлению суждений, основанных на глубоких юридических смыслах и тонком человеческом сострадании, которые превратились впоследствии в юриспруденцию, а также рождению гастрономических шедевров, отличавшихся дерзостью и даривших неизменное счастье. Да, Доден-Буффан был одним из тех, кто осмелился соединить в одном блюде рыбу и птицу, чтобы по-настоящему насладиться вкусом каплуна, обильно замаринованного в соусе из креветок и тюрбо.

Его взгляд оторвался от книг на полке и остановился на Рабасе, Маго и Бобуа, присевших на диван в форме большой раковины и нервно перебиравших в руках свои шляпы.

– Пойдемте к ней, – вдруг произнес он.

Взволнованные, они прошли через прихожую и оказались в гостиной. Старинная мебель из орехового массива с обивкой из ткани в желто-голубую полоску была расставлена по углам и отодвинута в тень, ближе к стенам. В глубине уединенной комнаты только отблеск траурно мерцающих свечей падал неопределенно-желтым пятном на фигуру почившей бедняжки, которая казалась вновь юной и почти улыбающейся в сиянии небытия, придававшего восковой оттенок этой маске усталого пятидесятилетнего ребенка. На этом лице, обрамленном кружевным чепчиком и прядками каштановых волос, читалось несомненное благородство и утонченность, полная дружелюбия. В нем виделось глубокое знание бренной жизни и несомненное стремление к уюту. Это было лицо человека, при встрече с которым под сенью дома любой мог почувствовать себя желанным гостем.

На столе возле тела среди самшита и святой воды Доден разложил то, что осталось этому миру из шедевров почившей бедняжки: ее триумфальное меню, написанное каллиграфическим почерком на бристольском картоне. Соседка молилась. Огромная муха невыносимо жужжала в комнате, постоянно ударяясь о стены, оконные стекла и бумажные абажуры, и никто не осмеливался прервать эту горестную сарабанду.

– Рабас, – сказал Доден, тихо обращаясь к доктору после продолжительного раздумья перед телом, – предупредите распорядителя, что я хочу произнести речь на кладбище.

Доден-Буффан действительно говорил на краю могилы. Весь маленький городок стал свидетелем его скорбной боли. Он посчитал, что воспевание покойной будет сродни выступлению в защиту искусства, которое она почитала больше всего на свете, возможностью изложить его основные принципы, раскрыть его философию и в глазах простого обывателя вернуть кухне то достойное место, которое она заслуживала по праву. И там, на этом тихом провинциальном кладбище, окруженном цветами, тенью и близлежащими ручьями, среди скромных могил неизвестных земляков он произнес речь более пламенную, чем на торжественных заседаниях, которые под эгидой закона открывал с высоты своего председательствующего места:

«Дамы и господа,

Похороны Эжени Шатань по моему страстному желанию должны стать апофеозом невыразимого горя. Сегодня я не только оплакиваю преданную соратницу, но и воздаю должное благородным усилиям всей ее жизни, которые многими несправедливо оспариваются. Я глубоко верю, дамы и господа, что гастрономия претендует на то, чтобы встать на одну ступень с наивысшими формами искусства, занять свое место среди творений человеческой культуры. Я утверждаю, что, если бы не какая-то немыслимая несправедливость, которая ошибочно лишает вкус способности порождать искусство, но безоговорочно признает эту способность за зрением и слухом, Эжени Шатань заняла бы по праву достойное место среди величайших художников и музыкантов.

Являются ли истинными сокровищами, драгоценными творениями блюда, представляющие собой тончайшее единение тонов, вкусов и оттенков, невероятное чувство меры и гармонии, совмещение противоположностей, наконец, гениальность в стремлении удовлетворить потребности нашего вкуса, или это есть исключительная прерогатива тех, кто смешивает краски и соединяет звуки? Вы скажете, что блюда на столе лишь мимолетные творения, что это шедевры без будущего, быстро погребенные в забвении времен!

Несомненно, эти шедевры более долговечные, чем произведения виртуозов и комедиантов, которые вы восхваляете. Разве гениальные творения Карема[2] или Вателя[3], потрясающие работы Гримо де Ла Реньера[4] или Брийя-Саварена[5] не живы среди вас? Многие полотна мастеров-однодневок исчезли из поля зрения людей, но до сих пор можно отведать сливочную заправку неизвестного повара де Субиза[6] или курицу победителей под Маренго[7]. Господа, я стыжу тех, кто утверждает, что человек ест только для того, чтобы прокормиться, за их пещерный примитивизм. Они с тем же успехом могли бы предпочесть Люлли или Бетховену вой зубра, а Ватто или Пуссену – грубые наброски доисторических существ. Наше чувственное восприятие многогранно и неразделимо. Тот, кто взращивает его, взращивает его целиком, и я утверждаю, что фальшивым художником является тот, кто не является гурмэ, и фальшивым гурмэ – тот, кто ничего не смыслит в красоте цвета или эмоциональности звука.

Искусство – это восприятие красоты через призму чувств, всех чувств человека, и я заявляю, что для понимания ревностной мечты да Винчи или проникновения во внутренний мир Баха нужно научиться обожать ароматную и неуловимую душу темпераментного вина.

Великую художницу, дамы и господа, мы оплакиваем сегодня. Эжени Шатань создавала произведения искусства, которые также имеют свои уникальные черты. Память о ней будет жить среди людей. Из ее трудов, которые она оставила после себя и которые я собрал, мои благочестивые руки и мое благородное сердце возведут ей памятник, который она заслуживает, – книгу, которая будет прочнее бронзы и которая сохранит для будущих потомков лучшее из ее гения.

И, дамы и господа, забыв о величайших кулинарных традициях, к которым причастна была и Эжени Шатань, Франция отреклась бы от одной из составляющих собственной истории, уничтожила бы один из прекраснейших венцов своей славы. Я нахожусь в том возрасте, когда люди любят апеллировать к древним книгам, но даже не беря в расчет свидетельства, которые могли оставить наши предки, я обращаюсь к зарубежным путешественникам прошлых веков. Я читаю в их письмах, читаю в их мемуарах, что, завершив свои странствия, они вместо дома возвращались во Францию, чтобы снова наполнить свои сердца ощущением ее могущества, свои глаза – сиянием ее небес, а свои ноздри – нежнейшими ароматами вкуснейших яств. Еще в шестнадцатом веке они писали о жаровнях и погребах как о неотъемлемой части чудесных замков и прелестных ландшафтов. Еще в семнадцатом веке они восхищались военной мощью армии Людовика XIV, совершенством гостиниц и гением наших кулинаров. В восемнадцатом веке бесчисленные путешественники, посещавшие Францию, в лирических песнях воспевали все гастрономические изыски ее провинций, а один из них даже написал, что испил саму душу Франции в «Кло дю Руа» в Вон-Романе и что в любой гостинице, где бы он ни останавливался, столы ломились от изумительно приготовленных блюд.

Дамы и господа, мое страждущее сердце не в состоянии передать все мои чувства перед этой могилой, которую вот-вот покроет земля. Я хотел бы выразить покойной свое почтение и восхищение. Одно из отражений гения этой страны сияло в тебе, Эжени Шатань. Ты высоко и гордо держала знамя искусства, у которого, как и у любого другого, есть свои великие мастера и мученики, свои вдохновения и сомнения, свои радости и поражения. Земля забирает сегодня одну из благороднейших женщин, которая по праву заняла свое место в первом ряду творцов искусства утонченного человеческого вкуса».

В тот вечер всех городских стряпух, многие из которых были небезызвестны, какая-то мечтательная сила притяжения вновь потянула к кухонным плитам. И некоторые из них вдруг увидели, как в тлеющих углях забрезжил наконец свет признания их искусства.

Четыре следующих дня после смерти Эжени Шатань Доден-Буффан обедал и ужинал в «Кафе де Сакс», чем поверг это мирное заведение в состояние непрекращающегося ужаса. Два раза в день в зал, где сидел суровый и непроницаемый знаменитый посетитель, кухарка отправляла дрожащими руками блюда, приготовленные ею словно в бреду. Хозяин, чтобы скрыть свое недомогание и постоянный страх перед возможной вспышкой презрения, делал вид, что с головой ушел в свои расчетные книги: цифры плясали у него перед глазами, пока он находился в ожидании, что вот-вот раздастся раздраженный голос клиента. Доден-Буффан сидел смиренно, не произнося ни слова.

Убежденный, что он должен сохранить память о таланте и искусстве покойной, и преисполненный решимости питаться столь же достойно в будущем, как и в прошлом, после недели скорби и мучений на первой полосе местной газеты он опубликовал объявление, где в торжественных выражениях объявил, что вакансия открыта, равно как открыты двери его дома для преемницы, готовой подтвердить свой опыт и искреннюю страсть к культу гастрономии, которому он сам себя посвятил.

По правде говоря, он не смел надеяться, что появится вторая Эжени Шатань, которая сможет скрасить его существование или утолить как его эстетические пристрастия к превосходной кухне, так и – давайте смотреть правде в глаза – менее утонченные желания, которые еще говорили об его относительной молодости и которым провинциальная жизнь могла предложить лишь посредственное удовлетворение. Эжени Шатань, поступившая на службу к бывшему мэтру еще в нежном возрасте, несомненно, добавила к своей кулинарной виртуозности своего рода отрешенность от собственной персоны, не лишенной очарования.

Подходящий с философской убежденностью к тому, что не следует судьбу дважды просить об исключительных благах, тем более если речь идет о благе снова повстречать существо столь уникальное, которое могло бы стать утешением не только для его сердца, но и плоти, Доден решил, что, если ему и удастся обнаружить новый кулинарный самородок, все остальные аппетиты он всегда сможет переключить на кого-то другого.

Отважные кухарки, явившиеся на экзамен к мэтру, в большинстве своем были высокого о себе мнения. Некоторые из них втайне думали, что слухи об изысканности кухни в доме были явно преувеличены. Другие, едва переступив порог, полностью забывали соизмерять свою смелость со своими талантами.

Доден принимал соискательниц в своей библиотеке. Он вежливо вставал, когда они входили, и, терзаемый сомнениями и презумпцией гениальности, приглашал их сесть в удобное кресло. И пока он тактично задавал вопросы о семье, возрасте, условиях жизни, навыках и опыте предыдущей работы, его оценивающий взгляд цеплялся за каждую черточку в лице, по которой можно было бы вычислить гениальную кулинарную художницу. Прежде всего он долго и пристально изучал губы: насколько они были пухлыми. Он рассматривал их очертания, чтобы обнаружить в них ту живость, которая свидетельствует об обостренном восприятии, тот трепет, который указывает на их особое предназначение. Наконец, он искал ту «физиономику гурмана», которая выступала главной гарантией. Он тут же отказывался от острых или квадратных подбородков: ему нужна была округлость, способная убедить его в необходимой ему чувственности. И хотя в их взглядах он читал некую неопределенность, она не могла его сбить с толку.

Когда в ходе этого первого экзамена не выявлялось веских причин для продолжения беседы, он ловко находил предлог, чтобы отделаться от соискательницы. Когда, напротив, он видел что-то стоящее, то весьма серьезным тоном заводил разговор на гастрономические темы и, хотя не ожидал от них глубоких размышлений или новых взглядов, которые бы находили отражение в искусной технике исполнения, даже по кратким, невнятным или отрывочным ответам умел различать, чего следовало ожидать от интеллекта, таланта и призвания собеседницы. Иногда он намеренно произносил какую-нибудь ересь, чтобы вызвать ответную реакцию, иногда откровенно восхищался мясом, приготовленным на углях и сочетающим в себе аромат дыма и вкус готовящегося блюда. И даже если он обнаруживал у кандидаток незнание этих элементарных истин, он, по крайней мере, мог оценить способность, с которой они усваивали его заявления, и надежду, которую мог на них возложить. Иногда в разгар беседы он вставал, подходил к полкам любимой библиотеки, ловким движением доставал редкое издание «Альманаха гурманов», открывал его рукой, умеющей обращаться с книгами, и произносил: «Гримо де Ла Реньер писал: «Шестой год. Маленький трактат о соусах. Только шарлатаны французской кухни проявляют неумеренность в сочетании ингредиентов для приготовления ру и кулиса»[8]. Держа книгу открытой, он наклонял голову и смотрел на ошеломленную собеседницу поверх очков: «Гримо совершенно справедливо позаимствовал это важное наблюдение из «Книги о здоровой пище», том I, страница 247. Думайте, мадемуазель, думайте!» А затем продолжал читать: «Мука и некоторые крахмалы, используемые в умеренных количествах, бульоны из мяса и дичи, правильно приготовленные эссенции и отвары также нередко входят в состав соусов. Главное достоинство хорошего соуса заключается в умении правильно сочетать ингредиенты, и это искусство чрезвычайно сложно. Если ингредиенты плохо сочетаются между собой, соус попросту распадается, и поскольку он является завершением рагу, то не только не добавляет ничего к совершенству блюда, а, несомненно, портит его». Он закрывал книгу и с глубоким интересом наблюдал, какой эффект эта пламенная речь производила на его будущую кухарку.

По правде говоря, от этих философских размышлений у большинства из них начиналось какое-то странное покалывание в определенной части тела, заставляющее их ерзать в кресле. В этот момент им как никогда хотелось оказаться где-то в другом месте. Незнающие и невежественные чувствовали себя просветленными. Уверенные в себе начинали сомневаться. Некоторые так ничего и не понимали. И лишь немногие, наконец, осознавали, какая огромная наука стояла за всем этим, отчего голова начинала идти кругом. Последних Доден подвергал новому испытанию. Чтобы вырвать их, бедняжек, из лап охватившего беспокойства и вернуть на землю, он ставил книгу на место и предлагал отправиться в святая святых – «мастерскую», то есть на кухню. Сначала он проводил соискательницу через столовую, обставленную мебелью из вощеного дуба, светлую, просторную и уютную, которая своей мягкой атмосферой пробуждала вдохновение. На столе было ограниченное количество столовых приборов, максимум восемь. Он указывал на него пальцем:

– Стол всегда должен быть украшен как посудой, так и цветами, чтобы глаз отдыхал и радовался, но при этом взгляд не был перегружен и продолжал концентрироваться на главном.

Сервант и буфет с массивными фамильными столовыми приборами были широкими, удобными, хорошо приспособленными для беспрепятственной сервировки. Аккуратно расставленные тяжелые стеклянные бокалы из граненого хрусталя, сильно расширенные кверху, идеально подходили для того, чтобы можно было одновременно вдыхать ароматный букет и наслаждаться самим напитком. Кресла были сконструированы таким образом, чтобы можно было в любой момент удобно откинуться назад. На маленькой безликой книжной полке несколько полевых цветков выглядывали из глиняной чашки.

Огромный оконный проем занимал всю заднюю стену комнаты и выходил в небольшой, но полный зелени сад, тщательно ухоженный и засаженный цветущими гладиолусами и геранью в бутонах. Комфортная температура сохранялась в этой комнате на протяжении всего года: шестнадцать градусов, которые поддерживались при помощи дровяного камина зимой и довольно сложной системы сквозняков летом. На стенах висели две шутливые гравюры: на одной портрет Гримо в резцовой технике, а на другой – связка перепелок в тени ярко-медного котла.

Визит на кухню производил на соискательниц большое впечатление. Внезапно, каким бы ни было их мнение о себе, они чувствовали себя крошечными, незначительными, потерянными.

Огромных размеров кухня была прекрасно освещена широкими окнами, затянутыми сеткой, которая пропускала воздух, но не пропускала мух. Взгляд тут же привлекала огромная кухонная печь, занимавшая целую стену и заканчивающаяся поленницей, полной дров. Сразу за ней, возле колонки с водой, открывалась дверь в сад. В печи был встроен огромный вертел, рядом вертел меньшего размера, а также две так называемые деревенские духовки, чтобы блюдо можно было готовить сверху и снизу одновременно. Три мундштука для выставления высокой, средней и низкой температуры. Отдельная плита для приготовления рыбы и специальная духовка для выпечки теста. Наконец, целая часть этой огромной печи была отведена для приготовления пищи на углях. Рядом с печью, на расстоянии вытянутой руки, находился целый стеллаж, заполненный бесконечным количеством ингредиентов, специй, перцев, ароматных приправ, бутылочек с эссенциями, уксусами, винами и сиропами – все тщательно подписано и промаркировано. Большой светлый посудный шкаф с несметным количеством тарелок, разделочные и сервировочные столы, еще один стол, более воздушный, хотя и не менее внушительных размеров, казались затерянными в этом храме гигантских размеров. На двух двухъярусных полках виднелись чугунные котелки, кастрюли, глиняные горшки, противни, сковороды и емкости для запекания. Медная посуда, встречавшаяся довольно редко, здесь была представлена в изобилии. Доден понял, что глиняная посуда, которую он всегда предпочитал, со временем впитывала в свои поры молекулы холодного жира, чем портила вкус остальных блюд. Окна снаружи были украшены цветами. На прохладной глади стен красовались два плаката. На одном было написано:

«Безупречная чистота достигается старанием».

На другом:

«Под угрозой немедленного увольнения запрещается использовать эссенции в бутылках для приготовления заправок и соусов».

Оказавшись в этом святилище, смущенная, а затем перепуганная соискательница наконец осознавала все сложности и изыски высокого искусства и, понимая все величие и серьезность своей миссии, тут же теряла рассудок. Ободряющие слова Додена-Буффана, которые едва доходили до ее сознания, нисколько не возвращали ей спокойствия.

– Вашим волнением движет тень великой художницы, царившей здесь. Но если вы проникнетесь духом этой «мастерской», она очень скоро станет вашей семьей и вашей преданной соратницей. Ваша личность обретет здесь новую силу и утвердится. Возможно, вы создадите здесь новые шедевры.

Когда оба возвращались на свои места в библиотеку, Доден ожидал несколько минут, пока спокойствие вернется в душу несчастной женщины, которая тут же бы отказалась от высокой чести удовлетворять гастрономические запросы столь выдающегося ценителя, если бы не огромная моральная выгода, которую, по ее мнению, могла принести ей служба у такого хозяина. Возможно, в менее благородном и более материальном уголке своего сердца она также думала о своей потенциальной выгоде от таких ежедневных застолий. К тому же предлагаемое жалованье уже выглядело привлекательным. После минутного раздумья Доден-Буффан продолжал:

– Позвольте мне, дитя мое (он обращался так даже к самым старшим из них), задать всего несколько вопросов. Я прошу прощения за это, но нам необходимо знать кое-что друг о друге с самого начала.

Он разговаривал с этими женщинами с глубоким почтением, опасаясь невольно обидеть великую художницу, которая сама еще могла не знать о своем скрытом таланте: он относился к каждой из них как к равной.

– Хорошая еда, дитя мое, должна соответствовать возрасту, социальному положению и настроению гостей, приглашенных ее отведать.

Он не надеялся снова встретить исключительное существо, обладающее той интуицией и чутьем, ради которых он был готов раскрыть утонченные правила гастрономии, полагаясь в деликатной области рецептурных блюд на собственный опыт, личный вкус и образование. Но возможно, он все еще ждал какого-то невероятного чуда и хотел понять, до какой степени талант той или иной кандидатки может затмить собой знания и науку.

Кандидатка широко раскрывала глаза, чувствуя, как леденящий страх тоненькой струйкой сбегает вниз по позвоночнику.

– Предположим, я хочу устроить прием, – продолжал Доден, – для нескольких одиноких людей, предпринимателей и врачей в возрасте пятидесяти лет, обладающих определенным достатком… Не переживайте, дочь моя… отвечайте.

Подбадривая, поправляя или помогая претендентке, Доден-Буффан составлял вместе с ней идеальное меню подобно экзаменатору, который пытается вытащить изо всех сил перспективного студента. Он анализировал причину выбора того или иного блюда, сопоставлял последовательность их подачи с характером и личной жизнью каждого из предполагаемых посетителей. Когда в ходе этого трудоемкого процесса обсуждения Доден замечал хоть какие-то проблески надежды на то, что методическое образование и компетентное наставничество могут в будущем принести заметные результаты, он добавлял:

– До этого момента, дитя мое, мы обсуждали с вами только теорию. Возможно, мы сможем договориться, особенно если вы будете слушаться моих советов и следовать за моим вдохновением. Но вам нужно выполнить практическое задание. Приходите завтра часов в восемь. Вы приготовите для меня обед, который должен быть подан ровно в час дня. Я встаю в семь утра и на завтрак ем только яйца и солонину из свинины. Пока моя горничная с этим справится.

Доден-Буффан испил эту чашу до дна. День за днем он с ужасом и трепетанием вкушал самые разнообразные блюда: цыплят, затушенных безо всякого сострадания под горой помидоров, разваренное в тряпку мясо с луком и уксусом, сухих и чахлых куропаток, фрикасе из телятины без соуса и намека на нежность, крольчатину без дымка, яблоки во фритюре без хрустящей корочки, флажоле, больше напоминавшую собой унылую зеленую кашу, а не нежную подрумяненную фасоль, словно в такой стране, как Франция, где изысканная кулинария является не меньше чем национальным достоянием, кухарка, на которую можно было бы возложить надежды, является чем-то совершенно невообразимым.

Все же следует добавить, что безупречный, гениальный Доден, который не допускал ни малейшего изъяна в том, что касалось кулинарного искусства, Доден, чей тончайший вкус не мог не заметить четвертинку горошка перца, добавленную по ошибке, или щепотку соли, пропущенную по недосмотру, от кого не могли ускользнуть лишние или недостающие две минуты приготовления, следует признать, скажем мы, что он прогнал со своей кухни немало талантов, которые другие гурманы – и весьма справедливо – не побоялись восхвалить.

Он искал совершенство. И сколько раз во время долгих поисков, последовавших за смертью Эжени Шатань, методично разжевав и проглотив несколько кусочков блюда, поданного под видом кордон блю, он откладывал салфетку в сторону и, не сердясь, уходил прочь, ища убежища на кухне – безусловно, достойной и благородной… конечно, для кого угодно, кроме него – в «Кафе де Сакс»! Он смиренно принимал посредственную стряпню трактира. На собственной кухне он мог терпеть только абсолютную безупречность.

Тянулись горестные недели. В дом Додена нередко заглядывали толстые и низкорослые кухарки с обветренными щеками, детскими глазками и неопрятно подстриженными, редкими и зачесанными назад блестящими волосами. Приходили и высокие и худые соискательницы, прячущие в уголках губ горечь невольной девственности, кандидатки среднего роста, ничем не примечательные, словно ариетты из итальянской оперы, увенчанные выцветшими соломенными шляпками с давно пожухшими полевыми цветами. Ни одна из них, едва переступив порог, не подавала ему надежды на талант, который можно было бы раскрыть и развить. Его великая душа наполнилась тоской. В эти трудные времена он хотя и не злоупотреблял, но все же потреблял с меньшей умеренностью, чем обычно, это светло-красное свежее и дружелюбное вино, чье наличие в погребе «Кафе де Сакс» всегда вызывало в его сердце особый укол зависти. Единственная гордость этого заведения, простое местное вино почтенного возраста, выращенное на лучших склонах и вызревшее в знаменательный год, поражающее своей кристальной простотой, очаровывающее своей тонкой воздушностью, которое податливо скользило или, скорее, впитывалось в горле, а едва дойдя до глубины желудка, продолжало отдавать свой бесподобный аромат ежевичного нектара.

В одно сентябрьское воскресенье дверь в библиотеку открыла горничная и со странной улыбкой объявила Додену-Буффану, что некто дожидается его в гостиной. С прискорбным видом уже отчаявшегося человека Доден просто сказал:

– Пригласите.

Застенчивое существо тревожно переступило через порог. Одним взглядом Доден, как истинный знаток, разглядел под деревенским, слегка выцветшим цветочным ситцем крепкое и упругое тело, особенно грудь. Очаровательные черты лица, наивные и покорные глаза, длинные ресницы, из-под тени которых лучился поток теплоты. Маленькая шляпка, сумасшедшие белокурые локоны, полные нежных бликов, эстетически обрамляли лицо и подчеркивали лоб, говорящий о явном уме его обладательницы. В поведении и в скромности девушки читалось стремление к жизни, в которой не было места праздности и искушению сбежать в конце рабочего дня на какое-нибудь свидание и которая безоговорочно была посвящена домашнему и тихому счастью хозяев, истинных ценителей спокойствия и скрытых от постороннего взгляда страстей: полковников в отставке, бережливых коммерсантов или неопытных студентов. Мудрая хозяйка дома не задумываясь наняла бы на работу эту сирену кулинарии, чтобы не только заручиться преданностью и качеством в работе, но гарантированно удержать мужа под крышей своего дома. Доден без каких-то дополнительных расспросов сразу придвинул свой стул немного ближе к креслу, в которое усадил претендентку. Он принялся энергично растирать колени ладонями, словно пытаясь намагнитить их, чтобы они оставались на месте. В конце концов он рассудительно поместил руки в карманы. Сказать по правде, Гримо де Ла Реньер в тот вечер так и остался стоять на полке в полном недоумении, почему его в его прекрасном переплете из телячьей кожи не пригласили на беседу. Додену даже не пришла в голову мысль подняться со стула, который каким-то неведомым образом оказался придвинут так близко к креслу, в котором сидела прелестная кандидатка. К сожалению, первая же беседа показала хозяину ее полную и непостижимую некомпетентность в кулинарии, весьма скудные познания и практически нулевой опыт. Любая другая тут же была бы исключена. Он без промедления отправил к чертям всех кандидаток, которые, несомненно, были более квалифицированы и знали толк в кухне куда лучше, чем эта Агнес, но на которых милость небесная не снизошла в таком изобилии. Доден хотел надеяться вопреки всякой надежде. Он отчаянно ждал этой вспышки взгляда, которая позволила бы ему наконец обрести волшебное единение его желаний. И чтобы позволить этой вспышке озарить темное небо, чтобы позволить этому чуду свершиться, он провел для застенчивой и несведущей дебютантки продолжительную экскурсию по столовой и кухне, хитрым образом распахивая двери перед ней так, чтобы, проходя через них, мог хоть немного соприкоснуться с ней. И все же он чувствовал, как в пылу этого соприкосновения все благородство его идей терпело сокрушительное поражение, ведущее его прямиком к капитуляции. Дерзновенно утверждая, неизвестно с какой целью, что кухарка должна знать место, где она призвана служить, он провел ее через гостевую спальню и туалетную комнату и, возможно рассчитывая на какое-то неожиданное проявление, на внезапный порыв, даже пригласил в свою собственную спальню, совершенно не опасаясь призрака Эжени Шатань. Во время визита в спальню девушка лишь проявила угрюмую покорность, несомненно доказывающую ее готовность к исполнению любой четко выраженной воли хозяина, готовность, не поддающуюся при этом на провокации. Додена, багрового от переполняющих его желаний, выражающего своими жестами скрытую нежность, которая тут же пресекалась, теперь останавливало только осознание его собственной миссии и его славы гения. Принять эту девушку означало подписать неизбежное обязательство отдать свою репутацию на растерзание бездарным рукам и бесталанному уму никчемной ученицы, неспособной, увы, к обучению. Это означало принести возрожденное и оберегаемое им, Доденом-Буффаном, искусство на алтарь компромиссов, толкнуть его в бурлящий котел постыдного и пошлого варева. Хозяин был неробкого десятка, но не отважился на героизм. При том что его надежды больше напоминали иллюзию, было очевидно, что это великолепное существо заслуживало места лишь среди самых жалких кандидаток, когда-либо представленных на его рассмотрение. Он безжалостно изгнал всех, от кого мог ожидать бесконечно лучшего. Однако чтобы продлить ее присутствие, возбуждающее его воображение, он продолжил свою обычную беседу с кандидаткой, словно решение еще не было принято. Он задавал и задавал вопросы, стараясь с предельной галантностью, насколько это было возможно, избегать излишних фривольностей, на которые то и дело сбивался. Наконец, исчерпав свое ораторское искусство, он сказал:

– Совершенно необходимо, дитя мое, получить хоть какое-то представление о том, на что вы способны. Там у меня есть три форели идеального размера, выловленные сегодня утром, прекрасная курица зернового откорма и немного яблочного сельдерея. Приготовьте мне ужин к семи часам.

Доден провел весь день в беспокойстве. Сначала он пытался заглушить свои настойчивые желания в «Кафе де Сакс», где бездумно проиграл партию в шахматы, затем отправился охладить их, прогуливаясь вдоль набережной реки. Он тщетно пытался изгнать из своих мыслей сластолюбивые образы: мысли о страстных объятиях постепенно завоевывали разум, где чистое, целомудренное и благородное искусство гастрономии с трудом отстаивало свои права. Порой сияющая слава французской кухни проносилась мимо и снова представала в смятении перед его глазами, словно знамена, разорванные порывами бури. Цель, смысл, величие его жизни вырисовывались подобно всполохам молнии на фоне сгущавшихся туч влекущих его желаний. В его разгоряченном воображении имена и лица великих шеф-поваров, знаменитых гурманов, его собственных гостей перемешивались с любовными планами, которые он безо всяких надежд строил на послеобеденное время.

Доден сел за стол. Он не сомневался, что его ожидает отвратительная трапеза, но все же надеялся на то, что долгожданное чудо свершится и на него снизойдет откровение. Он едва осмеливался поднять глаза на жалкого вида форель, которая безвольно плавала на серебряном блюде в луже какого-то невыразительного соуса, окончательно повергшего его в отчаяние. Первый же кусочек филе, которое могло бы быть великолепнейшим образом приготовлено, разрушил последние надежды. Он тщетно искал в отвратительной каше разваренных голов нежные рыбьи губки, которые обожал больше всего. Ко всему прочему жуткий запах передержанного масла и полусырого лука-шалота начал постепенно подниматься от блюда и заполонять собой всю столовую, будоража ноздри и раня в самое сердце гурмэ. Прекрасное речное создание – он больше не мог обманывать самого себя – было безжалостно убито, выпотрошено и испорчено бесповоротно.

Увидев дряблую и сморщившуюся кожу некогда сочного цыпленка, он понял, что не сможет положить в рот даже кусок этой несчастной птицы, которая, по всей видимости, сама сгорела от стыда.

Он положил салфетку на унылую хлебную тарелку, но все же, пойдя на компромисс со своей совестью, решительно отмел идею отправиться в «Кафе де Сакс». Она была там, рядом с ним, на кухне. Он открыл дверь своей библиотеки и, войдя внутрь, вдруг испытал прилив возмущения. В конце концов, разве не волен он распоряжаться своей жизнью? Даже если до конца своих дней ему придется довольствоваться столь бесславными блюдами, никто не смеет упрекать его за то, что он пустил в свой дом столь грациозное создание. Сегодня вечером он твердо решил оставить ее и сделать своей дорогой подругой, из рук которой готов осознанно и добровольно принять даже самый отвратительный рататуй. В конце концов, если потребуется отстоять свое решение перед последователями и потомками, за его плечами был долгий путь триумфов, незабываемых кулинарных начинаний и бесспорного мастерства, что давало ему право прожить свои последующие годы так, как он того хотел. Но тут его рот наполнился привкусом пригорелого сала, землистых овощей и обугленного мяса. За расплывчатым образом Венеры[9], лихорадочно бившимся в его висках, мелькали города, регионы, вся Франция, обреченная отныне на жалкую, тошнотворную кухню, и он убедил себя в том, что именно его дезертирство стало крахом старых и славных традиций этой страны, за воскрешение которых он так ратовал. Он чувствовал, как на него давит вся тяжесть славы, которая уже начала распространяться повсюду, которая без передышки навязывала ему роль арбитра вкуса. Само искусство, которому он посвятил всю свою жизнь и которое всеми силами стремился оградить от позорного забвения, пришло молить его о спасении, приняв вполне материальную очаровательную форму, порожденную безумием его воспылавшего сознания.

Очень быстро на смену этому зову долга пришло слишком четкое и беспощадное видение его спальни, уединенной и освещенной золотистым светом лампы среди зимнего холода. На улице, как и в доме, жизнь давно замерла. Кровать томно ждала под благодатной тяжестью роскошного стеганого одеяла, пока прямо перед ней, рядом с гобеленовыми туфельками, раздевалась юная дева, чья горячая и пылкая плоть буквально кричала сквозь ткани одежды, призывая к наслаждению.

Доден открыл дверь, чтобы позвать несчастную стряпуху, даже не догадывающуюся о том беспорядке, который посеяла ее красота в душе хозяина и ее готовка в и без того разгромленной кухне, вышедшей полностью из-под ее контроля. Та простодушно накладывала на тарелку куски мяса птицы, которые отверг ее будущий хозяин. Доден снова закрыл дверь. Здесь совсем другие ароматы достигали его ноздрей, совсем другие вкусы ласкали слизистые оболочки его неба: словно во сне ему вспоминались дымные ароматы восхитительных вальдшнепов, насыщенные запахи земли божественных белых трюфелей, бархатные консистенции ни с чем не сравнимого жаркого, щедро отдающего свои бесподобные нежные соки.

Он больше не познает прелести этих лакомств. Он уже не сможет передать ни традиции, ни все великолепие…

Доден-Буффан, внезапно ставший очень спокойным, подозвал к себе жестокую Венеру:

– Дочь моя, определенно… нет. Мне нужно больше опыта. Пробуйте, учитесь, работайте… И тогда, может быть, чуть позже… Оставьте мне свой адрес.

Сформулировавший ряд незыблемых законов и разумных принципов, касающихся искусства приготовления и принятия пищи, Доден-Буффан среди прочего утверждал, что внешние обстоятельства, имеющие отношение к блюду, какими бы совершенными они ни были сами по себе, заслуживают тем не менее пристального внимания и утонченной бдительности.

– Леонардо да Винчи, выставленный на чердаке, или соната Бетховена, звучащая в бакалейной лавке, никогда не произвели бы на меня должного впечатления, – обычно говорил он. – Прекрасное требует обстановки, которая бы позволяла получать от него истинное удовольствие и помогала вытащить на свет все подлинные радости, скрытые в нем.

Вдохновленный именно этой идеей, Доден-Буффан обустроил свою столовую. Здесь идеально сочеталось все. Удобство, свет, температура, ткани и формы – все было подобрано так, чтобы жизнь воспринималась естественно и легко, чтобы она утратила тот привычный характер борьбы, который постоянно проявлялся во враждебности тех или иных предметов: то в тесноте кресла, не позволяющей телу принять удобное положение, то в копоти камина, затмевающей собой любые вкусовые ощущения, то в рисунках обоев, претящих взору.

Но что требовало особого внимания со стороны гастронома, так это круг его гостей. В этом он руководствовался исключительной непримиримостью, самой строгой сестрой беспощадности. Опыт привел его к тому, что к своему столу он допускал лишь избранные натуры, чья искренность была столь же высока, как и эрудированность, чья способность чувствовать была столь же развита, как и утонченность вкуса. На заре своей славы в порыве юношеского энтузиазма и гордости за возрождаемое искусство он принимал на своей кухне всех, кто претендовал на честь отведать ее блюда. Сколько недостойных людей, фальшивых гурманов и подлых льстецов кружило вокруг его дома! Он с трудом скрывал свои тревоги и огорчения, когда слышал восхищенные возгласы, восхваляющие блюда, которые он считал отвратительными, или, наоборот, когда сталкивался с неубедительным восторгом перед творениями, которые он считал совершенными и которые возносили все его существо до высот, недостижимых и непонятных другим посетителям. Он до предела исчерпал поток банальностей и претенциозной некомпетентности, и его суждения стали более критичными и требовательными: постепенно он ограничил число своих гостей.

Прежде чем открыть перед ними двери и впустить в свое уединенное святилище, он решил втайне подвергать их беспощадным испытаниям. И пока в библиотеке или столовой велись теоретические дискуссии на гастрономические темы, он безапелляционно выносил свой суровый приговор этим профанам и бездарным художникам, чья ересь, отсутствие вкуса или напускная утонченность навсегда лишали их возможности оказаться перед столом, дарующим незабываемое наслаждение.

Рантье Бобажа больше не приглашали после того, как тот принял за божоле несравненный шатонеф-дю-пап.

Архитектор Капада подвергся вечному остракизму за то, что не смог распознать в сливочном соусе для цветной капусты экзотическую нотку мускатного ореха.

Чиновник из Министерства финансов, заявивший, что не видит особой разницы между тем, как жарили говядину в Ниверне[10] и как делают это сейчас во Франш-Конте[11], тут же был исключен из списка посетителей.

Ригай, директор расположенного по соседству стекольного завода, в конце трапезы совершил сразу две ошибки, поставившие жирную точку в вопросе его изгнания: он опустошил стакан поммара[12] сразу после меренгового торта с кофейным кремом, а затем отказался от сыра с мраморными прожилками плесени, перед которым просто невозможно было устоять.

Других постигла та же участь за то, что они не заметили лишней щепотки соли, брошенной в пюре из артишоков, или за то, что они похвалили канапе с паштетом из куропатки, который не был доведен до нужной консистенции.

Неделя за неделей, месяц за месяцем на протяжении многих лет Доден-Буффан, таким образом, вселял страх и трепет и запрещал своим современникам, соотечественникам или путешественникам, знакомым или случайным прохожим и в целом всем жаждущим, приближаться к славе, которая начинала приобретать национальный характер, и пробовать блюда, все тонкости которых они не могли постичь, но перед чьим прельщением не могли устоять.

В отношении людей Доден проявлял суровую непримиримость. По окончании испытаний рядом с ним остались только трое избранных, которые победоносно обошли бесчисленных преследователей и которых он считал достойными того, чтобы всегда быть допущенными к его прославленному столу. Для всех, кроме них, двери его столовой остались закрытыми навсегда.

Художник, окруженный своими верными апостолами, больше не решался на новые эксперименты. Он считал, что прикоснуться к святому можно только в кругу небольшого числа гостей, объединенных одним идеалом и избавленных от предрассудков вежливости, приличий и дружелюбия, коих всегда требует присутствие посторонних.

Доден отметал любые просьбы. Состоятельные американцы, русские князья, английские лорды, приезжавшие в его город в тщетной надежде на приглашение, гости, принимавшие ванны на курортах соседнего департамента, впустую пытались использовать официальное влияние, личные связи, прямые и обходные пути. Они не получали ничего, кроме разочарования.

Прославленный гурмэ даже мотивировал свой отказ немецкому барону из дипломатических кругов, особенно настойчивому и умоляющему в сравнении с другими просителями, тем, что тот «принадлежал к стране, где даже не подозревают, что рот предназначен не только для того, чтобы отправлять туда еду».

Сам субпрефект, человек недюжинного роста, веселого нрава и отменных манер, тщетно прибегал к лести, обещаниям и угрозам: доступа в закрытый клуб он так и не получил. Доден передал ему холодный паштет из раков в знак вежливости и признательности за то, что лесник по просьбе субпрефекта указал на лучшие грибные места, где можно собрать отменных сморчков. Он даже соблаговолил составить меню для чиновника, когда тот должен был принимать у себя министра, находящегося в регионе по делам, чем внес существенный вклад в его продвижение по службе. Но он никогда, никогда не приглашал его за стол в святая святых.

На удивление, такая строгая закрытость и бескомпромиссное настроение не вызывали враждебности в адрес этого правителя стола, по крайней мере, со стороны местного населения. Прославившийся во всем белом свете гурмэ, который родился и прожил всю жизнь в этом городе, снискал для него славы, доселе неизвестной. И постепенно народ стал осознавать истинную природу своей никчемности в вопросах гастрономии перед лицом столь гениального художника.

Безо всякого расчета с его стороны слава Додена-Буффана выросла еще больше с его уходом на пенсию и с таинственностью, которая стала окружать его вдвойне. Он приобрел всеобщее глубокое уважение, смешанное почти с религиозным почитанием, которое, кстати, разделяли и трое его друзей, регулярно посещавших «богослужения», посвященные возвышенному искусству, чей катехизис они знали назубок.

Проезжая мимо, народ поглядывал на закрытый дом на улице Фонтен-дю-Руа, где создавались шедевры, о которых говорили не только в городе, но и во всей Франции, и где проводились незабываемые часы за столом, до которого мало кто был допущен. Иностранцев водили мимо его скромного серого крыльца и зеленых ставен, как водили на экскурсии в «Кафе де Сакс», в ратушу, построенную в милом стиле времен регентства, в церковь, нелепое здание в стиле рококо, в котором неожиданно открылся трогательный романский портал.

Если уж говорить начистоту, страсть Додена-Буффана породила в городе благородное подражание.

Одни, осознав в глубине своей души величие его творчества и полагая, что страсть их великого соотечественника является неисчерпаемым источником чистых радостей, начали привносить в свою собственную жизнь оттенки утонченности. Другие, движимые низменной ревностью, изо всех сил пытались доказать, что вкусно поесть можно не только в доме Додена-Буффана. Третьи, быстро смекнув возможную выгоду от такой славы, поняли, что город, где живет прославленный гурман, может привлечь немало туристов, после чего тут же открылось большое количество небольших трактиров, а гостиницы значительно подняли и без того высокий уровень своих харчевен. Французская кухня в этом крошечном городке в горном районе Юра под влиянием всего одного, но, несомненно, великого человека переживала эпоху Возрождения.

Нужно ли говорить, что нотариус Бобуа, торговец скотом Маго и местный лекарь Рабас, усердные и верные последователи Додена на протяжении многих лет, его посвященные ученики, победители дьявольски сложных испытаний, придуманных мэтром, стремящимся оградить себя только сведущими людьми, были единственными, кто во всех отношениях был достоин своего мастера, если и не из-за их творческого гения, то хотя бы благодаря тонкой способности ценить и наслаждаться.

Поэтому можно считать если не чудом, то весьма необычным стечением обстоятельств то, что муниципальному библиотекарю Трифуйю было вдруг разрешено каждую неделю сидеть в этих огромных плетеных креслах, специально сконструированных таким образом, чтобы у гостя было желание не только отведать пищу, но и, переварив ее, отправиться за добавкой, и в которых раньше размещали свои округлости только три верных апостола Додена.

Итак, однажды зимним вечером, когда Бобуа, Рабас и Маго, пресытившиеся и расстегнувшие пуговички на своих сюртуках, хорошо промаринованные хересом и сдобренные горячим паштетом из белого фазана с острыми специями, сидели в ожидании фрикасе из белых грибов с Шато д’Икем[13], в дверь раздался громкий стук. На улице у двери стоял мужчина, серьезный, запыхавшийся, держа в руках накрытое фаянсовое блюдо.

– Умоляю вас, месье Доден, – сказал Буринг, начальник почты, – немедленно отведите меня в вашу столовую, чтобы, – и тут он жестом, насколько позволяла его драгоценная ноша, указал на блюдо, – оно не успело остыть. Я мчался к вам со всех ног. Уверяю вас, у меня в руках настоящее блаженство. Когда всего мгновение назад я вкусил это, сидя за столом у Трифуйя, мне показалось, будто ангелы сошли с небес, и я понял, что обязательно должен принести вам попробовать этот удивительный шедевр. Ибо Трифуй прямо на моих глазах сотворил это невыразимое чудо…

Буринг должен был быть глубоко уверен в том, что говорит, чтобы выдержать, не отступая, этот тяжелый, разгневанный взгляд Додена. Мэтр по натуре был добр и щедро делился своей милостью, снисходительно прощая любые серьезные и незначительные изъяны человеческой натуры. Но без малейшего угрызения совести мог задать трепку любому, кто осмелился бы побеспокоить его без веской причины в момент, когда он совершал «богослужение» у алтаря в своей столовой.

Тем не менее заинтригованный вдохновенным видом Буринга и ошеломленный потоком его восхитительных эпитетов, он вопреки самому себе пригласил гостя пройти за ним в комнату, где при мягком и благоприятном освещении ждали его встревоженные друзья.

Нахмурив брови, он молча наблюдал за тем, как смельчак распаковывает свое блюдо. Внезапно, когда был сорван последний слой обертки, в святилище ворвался пьянящий аромат, в котором, играя, словно наяды, бегающие друг за другом по волнам, смешивались свежесть сочных масел и терпкость и землистость безошибочно узнаваемого пульи[14], пропитанного глубоким запахом прилива, волнующим и бодрящим, как морской ветер. И кушанье, еще дымящееся, появилось на тарелке. Это были два плотных и упругих рулета, чью восхитительную белизну оттеняла легкая завеса капающего с них янтарного масла. Внутри каждого рулета был внушительного размера шарик из фарша тепло-розового, почти прозрачного оттенка, который, судя по едва уловимым ноткам букета, содержал в себе капли старого доброго бургундского, каким-то чудом затвердевшего в желе.

На лице Додена, внезапно расслабившемся, появилось какое-то сосредоточенное блаженство. Его расширенные ноздри затрепетали от этого кулинарного фимиама. Буринг был немного рассеян: выполнив свою священную миссию и проявив чудеса красноречия в нужную минуту, теперь он словно не знал, что сказать и куда девать свои освободившиеся руки.

Доден-Буффан, отбросив всякие церемонии, которые бывают, как правило, неуместны в столь торжественные минуты, когда бытие возвращается к самым глубинным причинам своего существования, притянул к себе тарелку, над которой еще поднимались легкие струйки божественного дыма. Он решительно подцепил вилкой самую середину тут же раскрошившейся начинки, отрезал большую порцию и, отправив ее в рот, закрыл глаза и откинулся на спинку кресла. И ему понравилось! Ему понравилось, что почти сразу раскрылся островатый вкус блюда: рулета из лобстера, соединенного начинкой, в которой отчетливо различалась сладость мяса молочного поросенка с добавлением лука-шалота, соленой свинины, паштета из сморчков, и да, несомненно, с легким оттенком бургундского.

Когда он снова открыл глаза, то посмотрел на Буринга туманным взглядом, похожим на взгляд астронома, который только что увидел в свой телескоп неизвестную, но страстно разыскиваемую им планету, и тихо произнес:

– Срочно приведите мне Трифуйя.

И пока Буринг, сам еще не осознавая, что совершил величайший поступок исторического значения, вышел ошеломленным, Доден-Буффан широким жестом пригласил своих гостей отведать удивительное блюдо:

– Попробуйте, мои дорогие друзья! Возможно, мы нашли гениального компаньона.

И его пухлые губы и белые бакенбарды задрожали от волнения.

Когда Трифуй появился на пороге, одетый во все черное, с маленькими горящими прищуренными глазками на гладко выбритом и лоснящемся лице, Доден передал распоряжения Адели, своей кухарке, поставить на почетном – его собственном – месте за столом чистые тарелки и приборы.

Он встретил автора восхитительного блюда прямо в дверях.

– Трифуй, – величественно сказал он ему, – поклянись мне, что ты действительно являешься автором этих лобстеров, что ты, и только ты придумал, приготовил, воплотил… поклянись мне, Трифуй.

Заикающийся, красный от счастья, опьяненный славой, под любопытствующим взглядом Буринга, который, исполнив свою роль, довольствовался теперь лишь тем, что восхищенно подсматривал через приоткрытую дверь, Трифуй, человек, который только что вызвал восторженный крик у самого Наполеона кулинарного искусства, пролепетал свою клятву. Тогда Доден-Буффан, торжественно взяв его за руку, подвел к дальнему концу стола и, обращаясь к своим друзьям, глаза которых были преисполнены благодарности этому гениальному изобретателю, произнес слова, которых не говорил уже десять лет, с момента принятия в их закрытый круг Бобуа:

– Друзья, месье библиотекарь Трифуй теперь один из нас. Он достоин того, чтобы мы приняли его в нашу ложу. Автор замечательной закуски, которую вы только что попробовали, – настоящий Художник, и я бы почувствовал себя оскорбленным, если бы сегодня мы воспевали без него это священное искусство, которому посвятили свою жизнь.

Поскольку Трифуй сидел на председательствующем месте, именно на его тарелку был положен первый кусок мясного пирога, который, как всем известно, готовится из потрошеных куропаток, трюфелей, бекона и различных специй, из куропаток, которых очищают от перьев и обмазывают бланшированным паштетом, нашпиговывают анчоусами, а затем заворачивают в легкое тесто, хорошенько сдабривая сливочным маслом и добавляя в конце приготовления полстакана выдержанного бренди. Это более чем почетное блюдо, оставленное в наследство старой французской кухней, идеально сочеталось с поданным в тот вечер красным сен-жилем, слегка опьяняющим, наделенным годами щедростью, которой так не хватает молодым винам, и умеренной теплотой, уютно согревающей среди зимних сумерек.

Без намека на тщеславие и преувеличения должен сказать, что слава Додена вышла за пределы его провинции и даже родины. Многочисленные письма, еженедельно доставляемые ему курьерской почтой, как и любопытство путешественников, толпами проезжавших через скромный и тихий город, где протекала жизнь величайшего мэтра, свидетельствовали о масштабах и безмерности его признания.

Однако Доден уклонялся от любой переписки, от любых визитов. Он оставался скромным, добрым, простым человеком, посвящающим с постоянно возрастающей серьезностью и исключительным рвением все свое время и все свои силы тонкому и прекрасному искусству гастрономии, которому, как он считал, был обязан отдать все лучшее в себе, включая работу своего гения, ради сохранения славы своей страны.

Прочитав работы нескольких старых мастеров, вернувших кухне ее истинное благородство, за бокальчиком вина при свете теплой лампы, он признался своим самым близким друзьям в собственных тайных желаниях.

– Искусство вкуса, – говорил он им, – пережило беспорядочные и суматошные времена, полные экспериментов и прекрасных изобретений, безусловно богатых на вкус, изобильных, даже расточительных и, конечно же, бурных, без правил и законов, пропитанных этой необузданной и немного неразборчивой силой юности. Кухня еще ждет своего величайшего века классики. Да, у нее были свои благородные предшественники, но она еще увидит рождение своего Паскаля и Мольера, своего Расина и Буало, гениев, привносящих порядок и смысл, вдумчивых, проницательных, великих мастеров полутонов и оттенков, противоположностей и единства, теней и света, тонкостей и очарования, учителей и судей наших предпочтений, создателей правил будущего. Несомненно, эти прекрасные гении будут французами. Все в истории кулинарии свидетельствует о том, что нашей родине суждено увидеть, как на ее почве расцветет искусство, которое займет свое бесспорное место среди других великих искусств. Вы моложе меня, друзья мои. Я лишь скромно пытался указать вам путь: размышляйте, работайте. Вам выпало огромное счастье родиться в стране, возможно единственной, которой природа подарила все для творчества. Да, размышляйте, комбинируйте в своем воображении все возможные гипотезы о вкусах, ибо гипотеза есть мать всех великих открытий, оттачивайте и доводите до совершенства свои вкусовые способности…

Однажды провинциальная газета «Хартия», выходящая раз в две недели, разнесла по округе новость, возвещающую о прибытии на воды провинции Д… наследного принца Евразии. Рабас зачитал эту новость Додену около полудня. Мэтр в летнем костюме небрежно развалился в большом плетеном кресле на краю лужайки своего тенистого и неприметного садика, откуда усталый взгляд убегал далеко-далеко по макушкам каштанов, пока не упирался в волнистую синюю линию гор Юра. Он неторопливо потягивал вишневое вино с нотками корицы и кориандра, пока доктор время от времени прерывал чтение газеты, чтобы сделать очередной большой глоток этого бархатистого королевского эликсира, не так давно вошедшего в моду благодаря виноделам из Клермон-Феррана[15]. Безмолвный покой августовского полудня разморил обоих ценителей напитка.

Доден, казалось, не обратил особого внимания на прибытие в регион прославленного принца.

Адель пригласила обоих друзей к столу. В полутемной столовой было прохладно, таинственно и уютно. Меню в тот день было самым простым. В качестве закуски подавалась колбаса из мяса белой рыбы, приготовленная из нарезанных кубиков угря, карпа и щуки, с хлебным мякишем, смоченным в молоке и растопленном свежем сливочном масле с добавлением трав и специй, желтков и белков яиц, а также двухсот тридцати граммов сливок. Все это сначала бланшировалось на медленном огне, а затем оборачивалось в тонкую кожицу и запекалось между двумя формочками для выпечки. Затем были поданы раки на сковороде. Потом аппетит переключился на закуску из баранины на вертеле, за которой последовал паштет из говяжьего языка, тушеное мясо со спаржей и зеленым горошком, а также охлажденный грушевый пирог и печенье с флердоранжем. И конечно же, скромные вина: остроумный и свежий арбуа под закуски, изящный сан-перей, более серьезный, для изысканных мясных блюд, беарнский жюрансон к овощам и солнечный испанский рансио, чтобы подчеркнуть сладость выпечки.

Только когда дело дошло до спаржи, Доден-Буффан вдруг вернулся к новостям, напечатанным в «Хартии».

– А этот принц Евразии, – словно невзначай произнес он, – говорят, что его высочество очень даже любезный человек. Я слышал, что, несмотря на его высокий ранг, прислуживать ему одно удовольствие и что стол его всегда буквально ломится от вкусных, сочных и искусно приготовленных блюд.

Доктор был немало удивлен такой похвалой, на которую его выдающийся друг был обычно скуп.

Они переваривали обед, сидя в библиотеке, куда был подан обжигающе горячий кофе и ратафия на орехах и лимонах, когда ритмичный цокот двух крепко спряженных лошадей резко оборвался прямо перед маленьким крыльцом дома.

Заслышав стук дверного молотка, Адель открыла и, с согласия хозяина, проводила в дом чисто выбритого господина, одетого в полосатые хлопковые брюки до пят и двубортный сюртук, из-под которого выглядывало жабо с окантовкой. На нем был романтический парик, и свою речь он подкреплял жестами, полными непринужденности и грации.

– Мой господин, принц Евразии, – сказал он, кланяясь, – послал меня к вам, месье, чтобы пригласить на ужин вместе с вашей свитой. Его высочеству не хотелось бы, чтобы вы сочли за дерзость его приглашение. Страстно почитая вас как великого художника, он знает по историям, которые ему постоянно рассказывают о вашей жизни, что вы больше всего цените свое уединение и имеете оправданные предубеждения относительно большинства чужих кулинарных творений. Его высочество смеет надеяться, что вы сделаете для него исключение, учитывая, что он является вашим искренним почитателем и что, не претендуя дотянуться до высот вашего гения, он решил посвятить себя искусству, в котором вы являетесь непревзойденным мастером своего времени. И хотя он старается изо всех сил следовать вашим принципам, но пока, увы, эти принципы свелись к одной-единственной цели, а именно: хорошо питаться. Он все же понял, что достижение совершенства в том искусстве, которое вы собой олицетворяете, не менее важно, чем достижение совершенства в управлении государством. Довожу до вашего сведения, что его высочество специально послал за своим вторым поваром, поскольку первый слег от сильнейшей лихорадки. И завтра он будет ассистировать шеф-повару, которого отель специально нанял по просьбе его высочества, чтобы готовить лично для вас.

Рабас уже ожидал услышать вежливый отказ. Но любезность похвалы прельстила Додена-Буффана, попав в самую сердцевину его скрытой, в чем-то даже благородной гордости. Ему было приятно осознавать, что какой-то принц из далекой страны готов воздать ему должное и к тому же в том, что касается творений и мыслей мэтра, считает себя его учеником. И потом, разве посланник среди теплых слов приглашения не намекнул деликатно и лестно на славу наследника Евразии? Разве его репутация утонченного человека и знатока не была для гурмана гарантией того, что он не опустится до низости? Вслед за принцем из глубин Европы следовал шеф-повар. Сам принц направил к нему посланника, чтобы засвидетельствовать свое почтение, принц, известный своим безупречным вкусом, великолепием своего стола, роскошью тысяч деталей, которые окружают его пиры. Разве принц не был обязан ради собственной славы пригласить столь почетного гостя на прием, который был почти что апофеозом?

И Доден-Буффан принял приглашение, назначив Рабаса своей «свитой».

В назначенный день яркое солнце озарило равнинные поля радостью, наполнив их ароматом перегретого урожая. Открытая карета прибыла за гостями принца. Доден-Буффан оделся в по-французски галантный черный костюм с короткими бриджами, шелковыми чулками и туфлями с пряжками. На боку у него был меч. Рабас был облачен в темно-коричневый сюртук с двойным воротником, белые брюки и фетровую шляпу с широкими полями.

Поездка была очаровательной. Голубая верхушка гор в теплой дымке казалась очень далекой. Стада, уже разбредшиеся на свежих лугах, жевали пахучие травы. Снопы соломы источали свет и веселье, сама тень деревьев вся была пронизана полупрозрачным светом. Дорога радовала сердце. Куропатки кружили над пшеничными полями в своем безумном полете подобно ветру, который был готов унести с собой землю, и Доден, указывая на зайца, который пробирался между коровьими лепешками и шаткими камнями небольшой стены виноградника, воскликнул:

– Какая великолепная страна! Посмотрите, Рабас, на это удивительное сочетание: дичь, сливки, вино… полноценное рагу!

Вдоль пруда, наполовину скрытого под сводом дубов, их окутало жужжание насекомых, в чьих крохотных крылышках переливчато пела вся жизнь этого лета.

Ротный офицер ожидал их прибытия в большом дворе. Он помог гостю и его «свите» выйти из кареты, а затем подвел к принцу, который с подчеркнутой любезностью пригласил их сесть. Довольно быстро они отбросили в сторону все излишние торжественные церемонности. Лакей принес им вермут, свежие сливки с добавлением абсента и корицы, а также фраппе с цитрусовым ликером.

Доден держался достойно и сдержанно, иногда размеренным тоном произнося афоризмы, которые вызывали у его королевского высочества восхищенные взгляды, когда ему удавалось уловить всю их глубину.

Затем было объявлено, что пора переходить к столу. Тот был накрыт со сдержанным и благородным вкусом. Навес и декор были выдержаны в нежно-голубом оттенке, который давал отдых глазам, не перенапрягая их и не отвлекая от настоящего занятия, коим являлось созерцание блюд.

– Мэтр, – сказал принц, обращаясь к своему гостю, – я не из тех, кто считает, что рецепт пиршества надо читать по карте краешком глаза, украдкой, как бы стыдливо. Без ложной скромности, о коей я даже не помышлял, позвольте моему ротному офицеру зачитать простое меню, которое я имею честь представить вам сегодня.

Все трое за столом замерли в предвкушении.

– Извольте, господин офицер, – приказал принц.

Положив ладонь на рукоять меча, офицер громким голосом и серьезным тоном произнес:

– Из супов будут:

суп из голубей,

суп с перепелами в кляре по-королевски,

суп с раками,

суп с фаршированными рулетиками из морских языков.

В качестве второго блюда – кабанчик с паштетом по-королевски и террином из фазанов с зелеными трюфелями.

Среди закусок:

куропатки на вертеле с кусочками ветчины,

фаршированная горлица,

две колбасы по-дельфийски,

фаршированная щука.

В качестве основной закуски:

два цыпленка, запеченных в сливках,

молодой кролик а-ля Сангарас,

дикие утки в устричном соусе.

Из вин для этой первой подачи блюд будет сухой херес, из белых вин – карбонье, лангон, мерсо и пуйи, из красных вин – шене, торин и сент-эстеф.

И пока на кухне будут готовить вторую подачу блюд, вам будет предложено кипрское вино из «Мальвазии» и португальская мадера.

Офицер поклонился, сняв с головы черную треуголку, украшенную пурпурно-золотой кокардой в цветах дома. Затем продолжил:

– Вторая подача блюд будет состоять из двух закусок, предшествующих четырем основным блюдам.

Среди закусок будет налим из Женевского озера по-вестфальски, а также речная форель по-шартрезски.

Из основных блюд будут поданы:

тушеная индейка,

говяжьи ребрышки по-голландски,

телячья грудинка со сдобным хлебом и фрикадельками из того же куска мяса

и баранья ножка в виде фаршированного филе.

К блюдам подадут четыре соуса:

острый,

холодный соус из вареного лука с уксусом,

соус из сыра с зеленой плесенью

и свиной соус.

А также три салата:

из трав,

из апельсинов

и из оливок.

В качестве дополнения к основным блюдам и салатам будут поданы горячие закуски:

паштет из лисичек,

гребешки в форме пагоды с шампанским,

спаржа,

жаркое из мяса,

молоки карпа под соусом бешамель,

а также трюфели под оливковым маслом.

Среди белых вин будет о-преньяк, мускат, фронтиньян, жюрансон и сейссель, среди красных – кот-сен-жак, кортайо-ан-невшатель, ришбур и романе-конти.

И пока будет готовиться третья подача блюд, вам будут предложены:

сорбеты по-мароккански,

токайские вина, а также вина гренаш и лакрима-кристи с подошвы самого Везувия.

Офицер снова отвесил несколько поклонов, а затем произнес:

– Третья подача блюд будет включать в себя:

густой панад с куриными белками,

концентрированный мясной бульон,

а также бульон, приготовленный на паровой бане.

В качестве закусок:

заливное из голов лосося,

холодец из кроликов,

гусь по-карманьолски,

гратен из жаворонков,

фазаны в горшочке,

террин из бекаса.

В качестве дополнительных закусок:

карпаччо из рыбы,

бланманже,

фуа-гра с перцем.

Среди десертов будут компоты, паштет и мармелад:

компот из айвы с красным соусом,

компот из персиков,

паштет из лесных орехов,

фиалковый мармелад.

Также будут поданы:

сладкие апельсины и груши в бренди,

конфеты с корицей и нарциссами жонкилля,

вафли с испанским вином,

рожки и пирожные,

марципаны в сладком соусе,

миндальные макаруны с легкой пропиткой,

мороженое из розовых лепестков, барбариса и граната,

выпечка из миндаля,

глазированные сыры,

а также освежающая вода с фенхелем, фисташками и оршадом.

Среди белых вин будет иворн, рошкорбон, пьи-нотр-дам и вувре, среди красных – шамбертен, мутон-лафит, эрмитаж и люнель. Затем последует розовое шампанское из виноградников Бузи, Верзене и Порту.

Кофе мокко. Белая ратафия из абрикосов Гренобля, а также мускатная и анисовая настойки.

Чтение этого роскошного меню заставило Додена слегка нахмурить брови. Не то чтобы он не был тронут количеством блюд. Он был из тех мужчин, чья изысканность в одежде и манере поведения, легкость в общении и утонченность в способах поглощения пищи обладали таким очарованием, что позволяли скрывать ему масштабы своего аппетита. Гурмэ не могло напугать ни одно меню на свете, даже если бы ему пришлось провести сутки за столом, он все равно насладился бы каждым блюдом с таким достоинством, что тут же бы отпали любые сомнения относительно вместительности его желудка. Как бы ни ломился стол от яств, он расправлялся с ними с таким аппетитом, но при этом с таким достоинством, что казалось, он ел одними губами. Невозмутимый, он чувствовал себя способным съесть столько, сколько не могла бы съесть лошадь. Но при зачитывании этого списка он попутно заметил несколько шокировавших его солецизмов в сочетании и последовательности вкусов, солецизмов, которые, несомненно, были вдохновлены стремлением скорее произвести впечатление, нежели отыскать истинную гармонию. Так, в качестве второго блюда он предпочел бы кабанчику телятину с фисташками, запеченную в кляре, учитывая, что справа был паштет по-королевски, а слева – террин из фазанов и три столь разных и противоположных друг другу по вкусу мяса никак не сочетались между собой. В закусках ему также не понравилось добавление ветчины, которая душила своими ароматами нежность куропатки, и телячью грудинку со сдобным хлебом он предпочел бы подавать под маринадом, а не с фрикадельками, чтобы обеспечить более плавный переход к третьей трапезе. В неменьший шок поверг его и выбор освежающего кортайо на фоне щедрого и пылкого кот-сен-жака, романе-конти и ришбура.

Трапеза проходила в соответствии с заявленным меню, однако с некоторыми неточностями в подаче вин к тем или иным блюдам, а также в выборе года. Как потом Доден объяснил Рабасу, сент-эстеф 1817 года, менее жесткий, более пылкий, несомненно, подошел бы больше урожая 1819 года к бледной на вкус телятине, которую вынесли в первую подачу.

Доден также заметил, что поданный хлеб качеством теста и степенью пропекания никоим образом не соответствовал блюдам, которые сопровождал, поскольку нельзя просто так без разбору совать багеты или батоны, бриоши или венские булки к мясу или салатам.

Блюда выносили одно за другим, и, пока лицо принца, чье уже раздувшееся величие тем не менее не особо сопротивлялось обилию яств и напитков, светилось от гордости, лицо короля гурманов становилось все суровее и серьезнее. Из вежливости он старался скрыть свое разочарование под маской дружелюбия, если не сказать снисходительности, потому что, будь его воля, она бы уже давно перешла в разряд оскорбительной гримасы. Ротный офицер, принявший напряженный и несколько спесивый вид, не мог не заметить, что между двумя высочествами назревала некая напряженность.

Рабас, обладающий великолепным чутьем и в силу своих профессиональных навыков умеющий читать настроение людей, следил за проявлением недовольства мэтра, безоговорочно одобрял его строгость, но пытался несколько сгладить его скрытый враждебный настрой при помощи разжигания в нем аппетита. Примирительная миссия давалась ему с трудом, учитывая и тот факт, что прямо сейчас он отказался бы от половины своих клиентов, лишь бы ему позволили расстегнуть свой плотно облегающий сюртук.

Доден ел осмысленно, но без энтузиазма, как человек, который хочет пройти весь путь до конца, прежде чем вынести свой вердикт. Он ел, ни на что не отвлекаясь, без колебаний осушая один за другим поставленные перед ним бокалы, которые сомелье автоматически наполнял. Обилие блюд и вина никак не могло повлиять на его безупречное самообладание, вызывавшее зависть и искреннее восхищение у более эмоционального принца Евразии.

Разговор за столом возобновлялся лишь изредка, словно темы для него были ограничены и присутствующие боялись исчерпать до конца трапезы самые безобидные и дозволенные из них.

Наконец появился десерт. Его высочество, который по несомненному обычаю вельмож уделял больше внимания самому себе, нежели гостям, ни в коей мере не смутила холодная сдержанность мэтра. Радуясь поданному угощению, он даже подумать не мог о том, что на гостей оно не произведет ровно никакого впечатления. Оставаясь по-прежнему милостивым и благосклонным, его высочество достиг той степени блаженства, когда, не щадя регалий и званий, можно было развеять все оставшиеся сомнения. Это был тот сладостный миг, когда простые смертные, сытые и напоенные, внезапно принимали решение отправиться на ратные подвиги, а государи сами по себе начинали править бескорыстно и справедливо.

Сигары, привезенные с дальних островов за большие деньги в искусно проветриваемых хьюмидорах, скрученные на разгоряченных телах креолок, а также безупречные ратафии и бренди принесли напоследок ощущение некой расслабленности и отрешенности.

Доден-Буффан и его «свита» распрощались с принцем с большой учтивостью, и все же мэтр не смог удержаться от того, чтобы не внести в свою благодарность непостижимые нотки, свидетельствующие о том, что это бескорыстное сердце не умеет лукавить и притворяться.

Когда в конце дубовой аллеи карета, в которой они ехали обратно, наконец повернула, Доден понял, что ему надо выговориться:

– Как жаль, мой бедный Рабас, что столько прекрасных природных даров и столько драгоценных вин пропало впустую! Вы еще раз смогли убедиться в истинности того, о чем я постоянно твержу вам. Этот бедолага принц – и Евразия благословенна тем, что он один из лучших ее сынов, – все еще переживает варварские времена. Кухня, которую он представил сегодня нам, многогранна, обильна, богата, но лишена ясности и света. В ней нет воздуха, нет логики, нет линий. В ней есть привычка и нет правил. Это парад, которым никто не командует. Какие грубейшие, непростительные ошибки в чередовании блюд и смешении вкусов. Ну кто подает суп из раков и тут же фаршированную горлицу? А как вам фаршированная щука и тут же два молодых цыпленка? Что можно сказать о гурмане – или о том, кто себя таковым считает, – который не подает вслед за этим ни крупной ароматной рыбы, ни ракообразных? Он пригласил шеф-повара – и не подал на стол ни одного омара! И что это вообще за шеф-повар, который сваливает в одну кучу мясо кроликов, гусей, горлиц, а потом подает это все под свиным соусом, хотя предыдущие блюда поливались соусами на основе уксуса. И после этого он ждет, что кто-то оценит вкус его бекасов? И все эти сладости из миндаля, которые надо распробовать, которыми надо насладиться, подаются сразу после мороженого, парализующего и усыпляющего любой вкус, и перед глазированными сырами, которые в итоге оставляют во рту послевкусие вульгарной помады. Что касается выдержанных вин, то их разливали невпопад, руководствуясь досадной безвкусицей.

И это лишь незначительные ошибки. Есть и такие, которые вызвали во мне гнев такой силы, что я чуть не устроил, друг мой, прискорбный скандал. Этот шеф-повар – негодяй, а его хозяин – человек, лишенный всякого вкуса. Сожалею, что приходится говорить такое о принце, который желал нам исключительно добра. Но допустимо ли заглушать божественные ароматы природы столь мудреными соусами! Как можно прочувствовать под голландским соусом вкус и аромат говядины? И это я еще не говорю о том, что мясо взяли от животного, откормленного на пересушенных пастбищах. Банальность этого голландского соуса показалась мне совершенно идентичной банальности бешамеля. И эти дикие утки в устричном соусе, где не понятно, какой вкус преобладает над каким, – у этого чертового повара даже не хватило наглости пожелать, чтобы я попросил добавки его панада и фазанов! Ах, Рабас! Этот человек принадлежит к той отвратительной породе халтурщиков, которые утром готовят три кастрюли соусов: испанский, ру и бешамель, а потом распихивают их в разных количествах по своим блюдам, не заботясь о высших законах сочетания, соединения, противопоставления, света и тени, с помощью которых сохраняется сама суть вкуса, характер растения или животного и скрашиваются все их недостатки и изъяны, в результате чего мы создаем шедевр, раскрываем истинную душу в материи. Разве это кухня, друг мой? Ну, может, для ирокезов, для принцев, для немцев, но не для нас.

Доден-Буффан замолчал. Рабас, завороженный этими глубокими размышлениями, не проронил ни слова. Вечер уже бродил по склонам Юра, под деревьями, у ручьев, и дневная пыль, гонимая наступающей прохладой, уже не оставляла в затихающем воздухе ничего, кроме широких полос голубоватого тумана. Стада шли, звеня, с водопоя. Женщины сидели возле ограды пастбищ. Лето постепенно погружалось в ночь.

– Я преподам этому принцу урок! Я отправлю ему приглашение на обед, Рабас! – заключил Доден.

Бобуа, Маго и Трифуй ждали возвращения путешественников в кабинете хозяина. Но тот в расстроенных чувствах попросил Рабаса извиниться перед ними. Перед тем как лечь спать, он попросил подать ему в спальню наваристый консоме с яйцом пашот и несколькими веточками эстрагона, индейку в винном желе и фрикасе из спаржи. Он макнул несколько печений в стакан с гренашем, выпил огромную чашку липового чая с медом, а затем улегся в прохладную постель, где ему приснился повар с мрачным квакерским лицом, одетый наполовину как официант, а наполовину как дьявол, который насильно заставлял его месить гигантские кастрюли с густым соусом, приготовленным из минеральных спиртов и каких-то ужасных химических эссенций.

В единственной во всем городе карете, перекрашенной, покрытой лаком и застеленной пыльными коврами, библиотекарю Трифуйю было поручено в назначенный день забрать принца. Тем самым Доден-Буффан хотел показать его высочеству, что его «свиту» составлял не только один Рабас.

Он никому не доверил мыть сервиз в маленький голубой цветочек из такого тонкого фарфора, что нож скользил по нему, как по ледяной поверхности, – драгоценный сервиз, доставшийся ему от прабабушки.

Принц с волнением и радостью принял приглашение прославленного гурмэ. И дабы не пропустить этот пир, который окончательно бы выделил его среди правителей мира и наделил, как он полагал, более редким и ценным благородством, чем все его гербы, он распустил тотчас всех своих советников и отложил до неопределенного времени отправление всех депеш. Он заранее представлял себе, плача от радости, все те кулинарные изыски, которыми мэтр собирался его угостить.

Доден ожидал его в своей библиотеке в окружении Рабаса, Бобуа и Маго: все четверо в сюртуках, элегантных, но ладно скроенных, чтобы ничто не мешало противостоять гигантскому пиршеству.

Церемония представления завершилась – после чего у наследника Евразии сразу же, помимо его воли, сложилось впечатление, что эти завсегдатаи стола, эти боги кухни ничем не уступают ему в его познаниях, – и коронованному гостю предложили освежиться арбуа с нотками гвоздики, в меру охлажденным, а также горькими итальянскими настойками, приправленными эссенциями клубники и лимона, после чего вся компания незамедлительно перешла в столовую, где в такую жару царила райская тень, весьма благоприятствовавшая для столь торжественного мероприятия. Сервировка стола из фарфора, серебра и полевых цветов, небрежно расставленных на тонкой и безупречной скатерти, создавала атмосферу гармонии и умиротворения, исполненного достоинства, сердечности и утонченности. Как только все удобно устроились в этих огромных креслах, в которых мэтр любил сидеть и подолгу размышлять, Доден встал и зачитал меню, записанное на листке бристольского картона:

– Меню обеда, приготовленного месье председателем Доденом-Буффаном для его королевского высочества наследного принца Евразии:

закуски перед супом,

суп Адели Пиду,

фритюр Брийя-Саварена,

потофе[16] Додена-Буффана с овощами,

соус субиз,

десерты,

белые вина с виноградников Кот-де-Дезале и Шато-Грийе,

красные вина с виноградников Шатонеф-дю-Пап и Сегюре-де-Шамболь.

На этом было все. Он сел. С последним словом неловкое и жестокое разочарование опустилось на стол, перед которым только что рухнуло так много иллюзий и надежд. Гости больше не осмеливались смотреть друг на друга, и, хотя молчание странным образом тяготило их, они не могли выдавить из себя ни слова. Принц размышлял о том, что это скудное меню недотягивало даже до первой подачи блюд на его приеме, и уже жалел, что не поел ничего дома перед тем, как согласился принять это предложение. Четыре блюда – это все, что он потом будет рассказывать об обеде у самого Додена-Буффана?!

Трифуй, Рабас, Бобуа и Маго разрывались между ужасом перед королевской особой и разочарованием, ведь они мнили, что этот день станет кульминацией их восхождения к трансцендентным вершинам кулинарного искусства. Впрочем, они ни на секунду не сомневались в том, что даже столь коротенькое меню будет абсолютно безупречным.

Доден-Буффан, едва сдерживая улыбку, которая предательски старалась слететь с его губ, всем своим весом плюхнулся в кресло и сел поудобнее.

Один из тех моментов, полных тревоги, повис в воздухе, и гости вдруг пожелали, чтобы земля разверзлась у них под ногами и поглотила их или, наоборот, чтобы обрушившееся небо как можно скорее положило конец этому мучительному ожиданию, секунда за секундой, взрыва августейшего гнева.

Доден позвонил, нажав на медный клюв совы, и Адель с маленькими забавными реверансами внесла поднос с закусками, который водрузила на стол, перемежая свои неуклюжие любезности раздраженным ворчанием. Там было желе из лисичек и раков, глазированная речная форель, фаршированная эстрагоном и нарезанными оливками, свежие сосиски из деревни Пайерн, сочная и жирная мякоть которых была пропитана ароматными древесными эссенциями, голубиные паштеты со сливками, яйца, фаршированные тестом кнедликов и обжаренные на сковороде, ароматное жаркое на сливочном масле с куполом из утиной печени, крокеты из расплавленного сыра с тончайшими ломтиками ветчины, заливное из тунца с лимоном, охлажденная щука, фаршированная пюре из креветок, жареные кровяные колбасы из дичи, а также изящная лодочка свежего, хорошо взбитого сливочного масла. Изобилие и богатство этих угощений, безусловно, несколько оживили атмосферу и смягчили ужасную неловкость, которая неожиданно села за стол среди избранных гостей и вопреки которой все закуски были съедены до последней крошки. Орудуя вилкой и ложкой, уплетая закуски, вкус которых возносил на небо от удовольствия, теперь каждый слышал в своей голове только одно-единственное слово: потофе. Энергичное жевание этих людей, которые оторвались от своих благородных дел ради торжества гастрономии, было пронизано сожалением, огорчением, почти упреком. Эти избранные существа, среди которых, по крайней мере, четверо, возможно, были лучшими кулинарными умами, в этот печальный час своей истории с грустью наслаждались вкусом закусок, не потому что переживали за скудность предложенного меню, а потому что знали, что впереди их ждет потрясающая симфония вкусов, венец творения, рожденный талантом хозяина этого дома. Он, и только он мог создать настолько виртуозный шедевр, что каждый нюанс, каждый оттенок вкуса, проникая в мозг, поочередно становился то сладким, то брутальным, то добрым, то строгим, то волнующим, то умиротворяющим. И среди этого нагромождения драгоценных мелочей охлажденное дезале[17] тонкой струйкой, ароматной и бодрящей, текло по пищеводу, оживляя и будоража, а затем тут же успокаивая вкусовые рецепторы и слизистые оболочки.

Чувства собравшихся были в этот час крайне противоречивы.

Тем не менее неожиданные изыски хозяина дома заставили их сменить гнев на милость в момент подачи супа. И Доден-Буффан прекрасно об этом догадывался, как великий полководец, который способен узреть тот невидимый для всех остальных момент, когда битва выиграна.

Этот суп был настоящим произведением искусства. Сложный, продуманный, временами старомодный, как полотна Греза[18], порой мощный, как картины Риберы[19], иногда неожиданно нежный, как творения да Винчи[20]. Его общее звучание напоминало развитие сонаты, в которой каждая нота сохраняет свою жизнь и свой аромат в силе и гармонии единого целого. У него был уникальный вкус, но каждая частичка этого вкуса передавала свой личный, неповторимый характер. Основу составляли два бульона, очень крепких, наваристых: один из крупного куска говяжьей грудинки, а другой – из сока пары килограммов свежих овощей, приготовленных на очень слабом огне с добавлением сухого шампанского для придания ему консистенции. К этим бульонам был добавлен легкий отвар, наполовину из грибов, наполовину из белой спаржи. Опытный вкус сумел бы в нем различить еще несколько чашек куриного бульона для придания сладости, в который было замешано несколько яичных желтков, взбитых с большой щепоткой мускатного ореха. В этой божественной ароматной жидкости, словно островки счастья, плавали сердца артишоков, бланшированных и фаршированных обжаренной в масле начинкой из молок карпа и обжаренных в сливках шампиньонов. Под дымящейся поверхностью в мерцающей глубине скрывались тяжелые жемчужины: золотистые крокеты, фаршированные хвостами раков, завернутыми в ломтики плавленого сыра.

Суп мгновенно завоевал всеобщую похвалу, и, когда уже слегка сытая пятерка с более спокойным сердцем принялась за фритюр Брийя-Саварена, огни блаженства и умиротворения окончательно поселились в их головах. Фритюр представлял собой небольшие круглые пончики с достаточно хрустящей корочкой, чтобы зубы сначала упирались в нее и только через четверть секунды достигали нежной сливочной сердцевины сокровищницы. И тогда!.. Внутри одних пончиков янтарного цвета, похожих на кожу прекрасной сингалки[21], была искусно запеченная печень налима с едва заметным оттенком сливочного масла, внутри других – сливочная сердцевина, сдобренная шафраном. Были те, чьим заветным секретом стали мозги вальдшнепов, выдержанные в холодильнике в маринаде из Вольне[22]. Наконец, в некоторых из этих жирных раскаленных шариков были ранние осенние артишоки. Принц Евразии, опьяненный всеми этими ароматами, ни один из которых не был перебит убийственными соусами, приправы которых, напротив, сочетались и дополняли естественную грацию и сущность каждого продукта… принц Евразии начал наконец понимать. Более того, к этим чудесным открытиям его подтолкнул шатонеф-дю-пап, который подобно хорошему морскому ветру наполнил паруса его сознания солнцем, свежестью и теплотой земли долины Роны, родины его души, чье гармоничное сочетание ароматов малины и танина придавало голове удивительную ясность.

Трифуй был как никогда серьезный, Рабас – собранный, Маго – раскрасневшийся, а Бобуа – преисполненный энтузиазма. Их счастье можно было бы считать полным, если бы они не ждали этого треклятого потофе, которое могло поставить все под сомнение. Принц, как бы ни был он поражен тем, что оказался полностью несведущ в той области человеческого искусства, которой, как ему казалось, владел в совершенстве, тем не менее продолжал размышлять сквозь призму своего величия: как должен он будет воспринять оскорбление, которое будет нанесено его королевской особе, когда на столе появится это грубое блюдо лакеев. И все же не будем забывать, что с каждой атакой, которую он проводил на волшебные пончики, его высочество все больше и больше склонялся в сторону снисходительности.

Наконец настала очередь этого злополучного потофе, которое позорило, унижало, оскорбляло достоинство принца и всю гастрономию, потофе Додена-Буффана, невероятно внушительного по размеру, которое Адель внесла на огромном длинном блюде. Искусная кухарка держала его так высоко на вытянутых руках, что гости, напряженные, встревоженные, поначалу ничего даже не заметили. Но когда с усилием и осторожностью блюдо было установлено на стол, потребовалось несколько минут, чтобы каждый из гостей, в зависимости от своего характера, вышел из состояния оцепенения и пришел в себя. Рабас и Маго мысленно укоряли себя за то, что усомнились в мэтре. Трифуйя охватила паника перед лицом истинного гения. Бобуа дрожал от волнения. Что до принца Евразии, то тот разрывался между благородным рвением даровать Додену-Буффану титул князя, страстным порывом предложить мэтру половину своего состояния и престола, чтобы тот согласился стать его шеф-поваром, досадным раздражением из-за преподанного ему, принцу, урока, смысл которого теперь был совершенно ясен, и желанием поскорее приступить к этому чудесному яству, обещающему пьянящее блаженство.

Сам потофе, сдобренный сверху тончайшими ломтиками сыра, казался восхитительным и разваристым. В исходившем от него паре чувствовался не только аромат говяжьего сока, дымящегося, как ладан, но и энергичный запах эстрагона, которым он был пропитан, а также нескольких кубиков, впрочем, немногочисленных, прозрачного, нетронутого бекона, которым он был приправлен. Кусочки мяса, довольно толстые и бархатистые на ощупь, сладко почивали на подушке, сделанной из широкого круга крупно порубленной колбасы с добавлением свинины и тонкой мякоти говядины, нарезанной зелени, тимьяна и кервеля. Это нежное мясное ассорти, приготовленное на одном бульоне, что и говядина, дополнялось обильными порциями куриной грудки, отваренной в собственном соку, с телячьей голенью, натертой мятой и цветком фиалки. И чтобы подкрепить это тройное волшебное сочетание, в блюдо было щедро добавлено мясо белой птицы, откормленной исключительно на хлебе, размоченном в молоке, а также внушительный слой гусиной печени, запеченной в шамбертене[23]. Слои мяса чередовались друг за другом, соединенные между собой ассорти из овощей, приготовленных в бульоне и обжаренных на сливочном масле, так что каждый гость должен был одним взмахом вилки и ложки зачерпнуть все сразу и переложить на свою тарелку.

Доден зарезервировал за шамболем[24] честь сопровождать это волшебное блюдо. Простое вино могло бы поспорить с каким-то из ингредиентов потофе, однако изысканный, сложный, цельный шамболь содержал в своей золотисто-розовой крови достаточно мудрости, чтобы оттенить вкус, задать необходимый тон, взять правильную ноту.

Прекрасный психолог, он точно все рассчитал. Эти утонченные души получали двойное наслаждение: они были избавлены от мрачных забот, которые преследовали их, а радостное удовлетворение от неожиданно полученного удовольствия вознесло их до небес. Оковы тоски и тревоги окончательно пали в тот самый миг, когда добродетельный жар вина заставил их отрешиться от всего и вернуться к полноценной радости жизни. Теперь пиршество началось по-настоящему. Больше ничто не могло его омрачить. Больше не осталось никаких сомнений и переживаний. Можно было со всем блаженством предаться удовольствию от угощения и от той нежной, доверительной дружбы, которая всегда зарождается между людьми в конце достойной трапезы.

Принц все понял окончательно, и честь его была спасена. Теперь, сидя за столом с правителями других стран, при любом дворе он сможет любезно рассказывать о своем приключении, не боясь утверждать, что отведал самый великолепный потофе, какой только можно себе представить.

Конечно, в его царственной душе осталась горечь от урока, который он получил и который не мог не задевать его самолюбие. Внезапно он понял, какое несовершенство скрывало под собой все напускное великолепие его стола. Ему даже показалось, что он вдруг ощутил во рту этот однообразный вкус ничем не примечательных соусов, подаваемых к блюдам. Он почувствовал, что, каким бы могущественным, каким бы богатым, каким бы величественным он ни был, прославленный и остроумный Доден на своей земле, где он, принц Евразии, бросил ему вызов, только что одержал победу и дерзко высмеял его напыщенную королевскую особу. Вполне возможно, что, перебрав в голове все эти горькие мысли, задевавшие его тщеславие, теперь, когда остатки незабываемого шедевра были доедены, августейший гость скис. Но времени расстраиваться особо не было, потому что внезапно в ноздри ударил дымок, в котором воспевалась вся сладость земли: сладкий и плотный дым, одновременно чистый и в то же время неуловимо тонкий, как сам перламутр той молочной луковой мякоти, от которой он исходил. Ах, это пюре! Гурмэ лично взял на себя заботу о его приготовлении. За тридцать шесть часов он сам отобрал одну за другой луковицы одинакового размера, цвета и вкуса. Он медленно нарезал их ломтиками, а затем в большом глиняном горшке раскладывал эти ломтики слоями внахлест, и так в три слоя, между которыми помещалась порция свежего сливочного масла. Слои не доходили всего несколько миллиметров до краев горшка. Затем он налил сверху полбутылки превосходного консоме и бокал старого изысканного шампанского, очень мягкого, лишенного всякой сладости. После чего он плотно закрыл крышку горшка, чтобы аромат оставался сконцентрированным. И в течение последующих тридцати шести часов на очень слабом огне из дубовых веток он творил свой шедевр – медленно, вдумчиво, почти религиозно. Завсегдатаи знали об этом чуде. Но принц, который до сих пор считал этот вульгарный и порочный овощ лакомством для лакеев, внезапно примирился с этим клубнем.

За кофе с ликерами его высочество, освобожденный от всяких церемоний, несколько раскинувшись в широком старом кресле и жующий неэлегантную, но восхитительно ароматную сигару, которую Доден привез из Швейцарии, вдруг почувствовал себя погруженным в истинное блаженство: он впервые по-настоящему прикоснулся к простым человеческим радостям.

Доден, совершенно счастливый, тайком улыбался. Он торжествовал. На столь тщетные кулинарные изыски принца он ответил простым буржуазным обедом, высокое искусство приготовления которого убедило в собственной недостойности даже того, кто излучал вокруг себя этот поверхностный блеск.

И пока через открытую дверь кареты прославленный гурмэ прощался с побежденным, сбитым с толку, но счастливым его высочеством, внезапно посерьезневший наследник Евразии сказал, протягивая ему руку:

– Ни от кого, кроме вас, мой дорогой хозяин, я не потерпел бы урока, который только что получил. Так утешьте хоть немного мое задетое самолюбие и раскройте мне формулу секрета, которую открыл ваш гений. Кухня?..

– … труд избранный, взывающий к большой любви…[25] – просто ответил Доден-Буффан, глубоко поклонившись.

Как только расползлись слухи, так называемый «обед с принцем» стал одним из триумфов в карьере Додена-Буффана. Разумеется, четверо его апостолов недолго смогли держать язык за зубами. В тот же вечер о славном событии узнали в «Кафе де Сакс», три дня спустя вся провинция разделяла гордость города, после чего детали званого пиршества обсуждали в каждой гостинице, в каждом трактире региона, начиная с женевских пивных и заканчивая знаменитой «Золотой щукой» в Лионе. Герой этого приключения не испытывал иной гордости, кроме гордости за то, что смог создать шедевр ad majorem gastronomiæ gloriam[26]и вписал одну из прекрасных страниц в историю гастрономии. В своей справедливой душе Доден воздал должное кухне и справедливо приписал ей свою долю успеха. Концепция, руководство и в значительной степени исполнение замечательной трапезы были его заслугой, однако Адель Пиду, признался он себе, была несравненной помощницей в воплощении его замыслов.

Адель Пиду! Очарование и истинная пытка существования великого человека! Смысл его жизни и причина его мучений! Все помнят, что после смерти Эжени Шатань в жизни Додена последовала целая череда претенденток, желающих занять ее место. В тоскливые дни Доден видел мелькание их лиц, в которых отсутствовал какой-либо гений, какой-либо намек на страсть, только мертвые глаза, созданные скорее для того, чтобы вовремя отгонять от коров подлетающих мух, нежели созерцать эту переливающуюся позолоту, постепенно покрывающую красивую кожицу упитанных птиц, терпеливо смазанную маслом и сбрызнутую вином. Но внезапно, когда отчаявшийся гурмэ уже всерьез подумывал о том, чтобы снять черный сюртук старого судьи, облачиться в белое убранство повара и взять в свои руки заботу о собственном счастье и счастье своих друзей, Адель Пиду, последняя из этой вереницы неудач, появилась на пороге прославленного дома. Невысокая, подтянутая, с круглым юным личиком, озаренным лукавым взглядом, в ореоле очень чистого, но явно поношенного ситцевого шарфа, она бесцеремонно поставила на письменный стол хозяина свою корзину, в которой утка с писком пыталась высвободить связанные лапы из-под груды свежих овощей. Затем без всякого смущения она уселась в кресло.

О! Додену даже не нужно было засовывать руки в карманы, чтобы уберечься от искушения! Округлые бедра, зауженный лиф, двойной подбородок и волосы, немного растрепавшиеся из прически, внушали несокрушимое почтение. После продолжительной беседы, в которой ее наивный и неосознанный, но все же верный вкус вскоре раскрылся психологу, он заставил ее в соответствии с традицией, но с особо пристальным к ней вниманием посетить столовую и кухню. Взгляд опытной поварихи с особенным интересом и явным рвением перебирал в ней все сложные ингредиенты и материалы. Доден с трепетом следил и препарировал этот взгляд. Подобно породистой лошади, которую вдруг выпустили на простор, словно писатель, чья рука дрожит от нетерпения перед чистым листом и точеным пером, Адель Пиду не смогла сдержаться: она вдруг ни с того ни с сего начала хвататься за рукояти сковородок, ушки медных кастрюль, гладить подпеченные бока глиняных горшков, щупать флаконы со специями, банки с ингредиентами, открывать их, вдыхать содержимое, осматривать печь, крутить вертела и рыбные решетки. Доден, трепеща от надежды, позволил ей это сделать. А вдруг наконец… И на стульях священного храма продолжился разговор, уже более интимный, более доверительный.

– Да, – внезапно выпалила Адель Пиду, – может, то, что я стряпала на день крещения маленького Луи, как-то бы заинтересовало мусье председателя. Вот мой брат, Жан-Мари, тот поймал на днях красивого пушистого зайца, молодого совсем, толстого, из тех, кого называют капуцинами. Так вот, чтобы немного разнообразить еду и доставить всем радость, мне тут пришла в голову идея не мариновать его в выжимке, как мы обычно делаем, а просто набить ему живот начинкой из печени и свинины, а еще хлебных крошек и трюфелей, которые можно собрать, если идти от амбара прямо к старому дубу, и немного маринованной индейки положить, которую мы готовим на зиму. И так я зверя целиком и приготовила с его выпирающим и зашитым брюхом в какой-то такой посудине, куда можно залить много хорошего красного вина и жирных сливок. Ох, надо было видеть, какие получились кусочки! Весьма недурственно. Думаю, мусье председателю бы точно понравились. Все остальные съели, только пальчики облизывали.

Стоит ли говорить, что Адель Пиду немедленно заступила на службу к Додену-Буффану на условиях, которые она сама поставила, и что из-за прискорбной слабости магистрата она без промедления стала хозяйкой в его доме. Отныне Доден жил словно во сне, где постоянно сменяли друг друга фаршированные ароматными приправами перепелки, печеные окорока, под кожей которых скрывались потрясающие начинки, фрикасе, которые навсегда вернули его к жизни, бараньи языки в фольге, бычьи огузки по-гасконски, рагу по-французски, рыбные бульоны, утки по-неверски, нашпигованные ломтики белого мяса, суфле из жирной печени, оленина, гребешки, куры и телячьи лопатки. Он переходил от вкусных сосисок к ножкам молочных поросят, запеченных в духовке, от окуней к пирогам с перепелками, от лапок ржанок к филе форели. Он едва успевал доесть суфле из молодого кролика, как на столе тут же появлялись крохотные цыплята, трюфели, раки на вертеле, копченые куропатки, бифштексы из фазанов, маринованные перепела, кабанчик по-французски и вальдшнепы под бальзамическим соусом. И это не считая яичницы-болтуньи, омлетов с анчоусами, заливных пирогов, отборных угрей, щук и карпов под луковым соусом, артишоков, лапши с беконом, тушеных грибов, шпината и десертов в виде марципанов, компотов, вафлей и печенья.

Так проходили теперь дни Додена среди изобилия деликатесов и очарования нежных яств, каждое из которых было новым наслаждением и никогда, если только он не просил, не появлялось дважды на его столе. Его жизнь, перевернувшаяся с ног на голову с кончиной Эжени Шатань, восстановила равновесие с появлением Адели Пиду, которая словно переняла факел великих традиций от своей предшественницы. Возможно – и Доден нередко размышлял над этой загадкой судьбы, – именно ее воспарившая душа привела в этот святой храм кулинарии, где она сама так долго служила, женщину, достойную стать ее преемницей. Достигнув человеческого совершенства в своем искусстве, создав повседневную и в равной степени восхитительную кухню, старый судья, апостол искусства вкуса, предвидел яркий закат своей прекрасной жизни. Отныне он без боязни ждал смерти с тем радостным и блаженным покоем, которого так много измученных и несостоявшихся художников так и не смогли познать, уверенный в том, что завершит свою долгую и кропотливую работу в полноте приложенных усилий, в достигнутом совершенстве и в радости, дарованной каждым новым приемом пищи. Доден наконец познал все моральные и материальные наслаждения, которые может даровать человеку кухня, когда ей воздают должные почести.

И все же над этим блаженством нависала страшная гроза, поскольку верно то, что наше земное положение по существу своему неустойчиво и что нельзя объявлять кого-либо абсолютно счастливым при жизни. Верно и то, что гордость принцев нередко побуждает их пренебрегать элементарными законами человеческой морали и скромности! Так вот, принц Евразии осмелился позавидовать Додену-Буффану, который столь радушно принимал его у себя в доме, из-за Адели Пиду, доброй хозяйки, приготовившей столь замечательную трапезу. Сначала он послал своего личного секретаря, чтобы тот порасспрашивал людей на городском рынке. На следующий день его снова видели проезжающим в карете через городские ворота в сторону соляной лавки, а затем неторопливо подъезжающим к отделу посылок, где Адель почти ежедневно забирала какую-нибудь партию доставляемых продуктов. На другой день его снова видели терпеливо стоящим на страже перед лавкой, где Фужуллас торговал деликатесами, наконец, однажды поздним вечером его заметили притаившимся с подозрительным видом у дома сборщика налогов, чью милую старую кухарку Адель частенько заходила навещать, завершив свою повседневную работу. Эти таинственные события продолжались долгое время, и Додену не было известно о них ничего, кроме смутных и неясных слухов, тонких намеков, робких бессвязных шепотков. И он сильно тревожился. Старый судья, обученный проникать в сердца людей, сопоставлять обстоятельства, чтобы раскрыть их истинный смысл, он предвидел, не осмеливаясь сформулировать этот роковой вывод, который напрашивался сам собой из настойчивого присутствия знакомого всем принца в местах, где наверняка можно было встретить Адель. Более того, столетие, на которое пришлось его взросление, оставило в сердцах лучших французов лишь хрупкие иллюзии касательно порядочности сильных мира сего. Доден начал опасаться, что одержал слишком смелую победу над наследником Евразии. Он не осмеливался признаться Адели в своих тревогах или рассказать ей о своих страхах. Как и все истинные художники, она была своенравна и вспыльчива. Он боялся, что она может устроить сцену или скандал, которые под влиянием непреодолимого гнева приведут к тому, что он просто лишится ее гениальности. И потом, разве не осталось в глубине его души хоть немного достоинства и скромности, чтобы не показывать ей, насколько незаменимой она стала для его существования, абсолютной властительницей сумерек его жизни?

Доден бродил с измученной и обеспокоенной душой. Иногда его воображение рисовало разные возможности, которые разум, как только возвращался к нему обратно, тут же все отметал. И эти терзания, хранимые в тайне, которые он никому не решался доверить и даже выразить словами, пожирали его изнутри, временами приводя в состояние поистине болезненного перевозбуждения.

И он уходил, задыхаясь, согбенный горем, вытирая лоб, чтобы убежать, чтобы забыть о своих мучениях, чтобы утопить свои печали в печально известном вермуте в «Кафе де Сакс». В полдень он возвращался домой с опущенной головой, с отчаянием в сердце. Он садился за стол, и внезапно бледность скатерти сменялась золотистой корочкой куриного филе или опятами, тушенными в шамбертене, или перепелами, или голубями, которые на мгновение развеивали его печаль, как легкий ветерок в тихий летний вечер разносит отголоски дыма сожженной на полях травы. И духовная любовь, которую он питал к бессознательному гению этой женщины, проникала в него, захватывала и обезоруживала. Он мысленно извинялся перед ней за то, что сомневался в ее преданности: вкушая эти абсолютные в своем совершенстве и безошибочно приготовленные блюда, он рисовал в своих мечтах ее массивное тело, красоту ее фигуры, украдкой бросая нежные взгляды в ее сторону. Доден-Буффан был сведущ в человеческой душе и слишком скептически относился к ее достоинствам, чтобы всерьез возмущаться действиями его высочества, который был радушно принят за этим столом. Эта неблагодарность была всего лишь игрой принца. Время от времени он едва ли не ругал себя за глупость, которую совершил, открыв свое святилище этому королевскому гостю. Все его мысли, все его страдания были на самом деле вызваны тревогой по поводу возможной отставки его кухарки, которую могут прельстить золотые обещания и тщеславие, отставки, которую он ждал с трепетом, словно перед смертью, всякий раз, когда Адель открывала дверь, возвращаясь домой, всякий раз, когда он вглядывался в эти чистые, безмятежные рассветы над Юра, сопровождаемые ароматами жареного бекона и яиц с дичью. Его жизнь в тени этой постоянной угрозы превращалась в пытку, которую не изобрел бы даже самый искусный из прославленных мучителей, пытку, которая осложнялась желанием и страхом поговорить с великой художницей, даровавшей ему столько радостей и столько мучений. Эти метания, которые он ежечасно пытался разрешить, иногда заканчивались бегством в город, откуда он привозил какую-нибудь мерцающую ткань, какой-нибудь элегантный зонтик, какую-нибудь точеную брошь – скромные подарки, которые, как он прекрасно понимал, не смогут пойти ни в какое сравнение с королевскими дарами, как только личный секретарь принца решит нанести последний удар.

А что, если дары уже были преподнесены? Адель, в чем не было никаких сомнений, в последнее время была особенно мечтательна и постоянно чем-то озабочена. Казалось даже, что ее естественная простота засияла какой-то особой гордостью. Казалось, в своей круглой головке она пыталась разрешить какую-то серьезную проблему, в которой Доден угадывал крушение своего будущего. Ее глаза часто смотрели куда-то вдаль, за стены его кухни, и несчастный гурмэ, следивший за этим взглядом, читал в нем отражение пылающего великолепия какого-то далекого дворца.

Из чувства собственного достоинства он старался не рассказывать своим гостям о постигшей его ужасной горечи. Но они легко все читали на его усталом, постаревшем лице. Они не осмеливались расспрашивать его, но, смутно догадываясь о том, что происходит, боялись катастрофы, которая может обрушиться и на них самих.

Хозяин «Кафе де Сакс» предупредил Додена, что его опасения были обоснованными. Это была ужасная новость, потому что, вопреки всем вероятностям, он все еще хотел считать свои страхи химерическими. В сумерках хозяин трактира видел, как кухарка шла через площадь в сопровождении элегантного кавалера. Он о чем-то пылко говорил, она не отвечала, однако кивала головой. Доден принял удар с достоинством, заплатил за вишневый оршад и ушел. Ему не терпелось побыть одному. С огромным усилием он взял себя в руки, испытав, к своему удивлению, почти облегчение от того, что больше не борется с неизвестностью. Он немедленно принял решение. Вместо того чтобы ждать, пока кто-то другой сломает ему жизнь, он сам принесет эту ужасную жертву. Поскольку его жалованье было слишком скромным, чтобы конкурировать с жалованьем, которое может предложить один из богатейших принцев Европы, поскольку Адель пожертвовала или собиралась пожертвовать славой ради тщеславия, искусством ради золота, он сам, не дожидаясь ее хорошего настроения, предложит ей отставку. Так он будет ожидать своей смерти с достоинством, добровольно отказавшись от своих трудов и своей страсти. Он решительно толкнул дверь. Увы, ощетинившаяся и хмурая, поскольку сознание преступления, которое она собиралась совершить, до крайности озлобило ее, Адель последовательно поставила перед своей жертвой жаркое из молочных поросят, достойное разве что пиршества богов, и заливное из телячьих голов, от которого оборона опытного и чрезвычайно чувствительного хозяина рухнула в пучину сладострастия. Он бросил на предательницу выжидающий взгляд и почувствовал, что покой окончательно потерян. Ибо из глубины его сердца стремительно поднималось чувство, которое в страшном хаосе смешивало восхищение и возрождение к во многом уже забытым радостям любви. Неверное существо оставило после себя только катастрофу и руины, пустой дом, превратившуюся в пепел страсть и израненное сердце. Какое страшное видение небытия промелькнуло перед глазами этого несчастного человека! Остаться одному в этом пустынном жилище! С бесконечными часами заброшенности и ужасной перспективой булькающей и отвратительной еды! Несчастный Доден, движимый неизвестно какими порывами, вероятно, в неосознанной надежде умилостивить ту, которая уже одной ногой стояла за порогом, начал робко оказывать ей любезные знаки внимания, впрочем, встреченные с достоинством. Окончательно неспособный отказаться от рая, двери которого она открывала ему три раза в день за трапезами, он был охвачен страхом от одной мысли о том, что близок час, когда решение будет принято и у него уже не будет аргументов, чтобы удержать ее. Адель, по правде говоря, хотя и была удивлена повышенным к ней вниманием, иногда все-таки соизволяла с рассеянной чувствительностью принимать излишне горячую вежливость хозяина вопреки своей вспыльчивой добродетели, после чего быстро возвращала себе вид загадочности, служивший очевидным доказательством того, что она была в чем-то не до конца убеждена.

Кризис был неизбежен. Все знаки указывали на это. Он разразился в первый зимний вечер. Доден, как больной, знающий, что обречен, с почти яростной поспешностью наслаждался последними удовольствиями, которые Адель Пиду поставила ему на стол. Он пригласил Бобуа, Рабаса, Трифуйя и Маго на званый ужин, который, как он знал, должен был стать последним.

В тот вечер после похлебки с гренками и артишоками Адель подала изумительного фаршированного угря. Она придумала приготовить паштет из мяса рыбы, взбив его в ступке и смешав со сливками, хлебным мякишем, петрушкой, зеленым луком, грибами и трюфелями. Она набила кожу рыбы фаршем, восстановив первоначальную форму, а потом, обильно обваляв в панировочных сухарях, запекла в жаровне, пока блюдо не приобрело красивый цвет.

Восхищение было всеобщим. Затем гости приступили к горячему паштету по-королевски и потрясенно восклицали, хватая большой кусок бараньей шкварки, филе куропатки и кусок говядины или широкими мазками подбирая с тушеного вальдшнепа сливочное сало, щедро пропитанное ароматами чеснока и стекающее с его жирной тушки.

Адель боялась сообщить печальную новость своему учителю один на один, предчувствуя, что его охватит отчаяние, и, подумав, что четверо гурманов, четверо преданных служителей великого искусства, также имеют право все знать и к тому же своим присутствием могут смягчить губительный удар, решила объявить о своем отъезде во время этого обеда.

Она начала с того, что поставила на стол ножку молодого кабанчика, фаршированную нежным паштетом из утиной печени, замаринованной в тонком шампанском.

Она была явно смущена.

– Я должна сказать этим месье…

Она не знала, куда девать свои руки.

– …что месье его высочество принц…

С первых же слов Доден, побелевший, застывший, сжавшийся, все понял.

– …вот он хотел бы, чтобы я… потому что, как он говорит, никто из его поваров… ну, потому что он остался очень доволен обедом…

Доден нашел в себе силы изобразить на лице горькую улыбку.

– Я не хотела покидать месье Додена… потому что… для меня честь большая служить такому господину, как он… такому знающему… такому прекрасному… и такому хорошему… тоже… я должна сказать месье… И потом я знаю, что так-то многому научилась у него… он многому меня научил… так что это неблагодарность…

Бобуа, Рабас, Маго и Трифуй, в свою очередь, все поняли, и их лица, только что исполненные удовольствия, теперь приобрели тот вид болезненного разочарования, какое бывает на лицах детей, тщетно старающихся сдержать слезы.

Адель, которая, должно быть, долго обдумывала свою речь, продолжала:

– И вот… я, пока молода… и мне нужно подумать о своей старости… когда месье больше не будет… что станет со мной?..

Намек на его смерть при таких обстоятельствах почему-то не тронул ни самого Додена, ни его друзей.

– Я ж не богата… потому моя семья посоветовала мне… согласиться на такие прекрасные условия, которые мне предлагает… месье его высочество… подумайте сами, шестьдесят экю[27] в месяц… а там еще и возможность стать шеф-поваром… и я смогу уйти на пенсию, когда мне пожелается…

Доден встал, движимый внезапной решимостью, так резко, что Адель испугалась, что он собирается наброситься на нее, а его друзья решили, что с ним случился приступ бешенства. Напротив, очень спокойный и при этом очень бледный Доден взял кухарку за руку и очень тихо сказал ей:

– Адель, я хотел бы с вами поговорить.

Они оба исчезли на кухне. За столом воцарилось тяжелое молчание, которое Маго осмелился нарушить исключительно ради благих целей. После непродолжительного раздумья он весьма верно подметил, что вряд ли ситуация прояснится быстрее от того, что они окончательно потеряют молодого кабанчика, который безвозвратно остывал на столе. И они с грустью принялись за еду, время от времени роняя слова переживания о несчастной судьбе Додена… и о своей собственной.

Спустя полчаса, которые показались вечностью среди звуков монотонного жевания, дверь кухни наконец отворилась. Медленно, величественно. Доден, на этот раз красный, с каким-то странным пламенем триумфа во взгляде и с выражением полного умиротворения на лице, вышел, держа за руку Адель Пиду, которая терла слезящиеся глаза, и как бы невзначай обронил эти слова:

– Месье, мадам Доден-Буффан.

Что представляла собой супружеская верность Додена-Буффана? Ни его юность, ни его зрелость нельзя было назвать целомудренными, однако его любовные похождения всегда были пронизаны тем духом рассудительности, взвешенности и осмотрительности, который свидетельствовал скорее не о безыскусных выходках, свойственных пылким юным порывам, а о врожденной, разумной и устоявшейся страсти к женскому полу. Истинным дамским угодником как в юности, так и в преклонном возрасте является вовсе не тот, кто в двадцать лет выставляет напоказ свои романы и меняет как перчатки модных актрис. Истинный ценитель женщин – это тот, кто в тени и в тайне, не пренебрегая при этом случайными интрижками, складывает в свою копилку десять месяцев романа с миниатюрной модисткой, шесть недель ухаживаний за строгой учительницей, год душевных переживаний из-за галантерейщицы и полгода страсти с молодой горничной. Доден-Буффан принадлежал именно к таким. Вся его жизнь представляла собой непрерывную цепочку любовных связей, которыми он никогда не хвастался. Ему никогда бы не стать великим гурмэ, будь он обделен сильными чувствами. В конце концов, все в жизни держится на непреодолимой и яркой страсти. Тем не менее, хотя он частенько заходил в туалетную комнату, где переодевались юные и свежие горничные, на кухне он появлялся лишь тогда, когда знал, что может встретить там молодых и хорошеньких поварих, то есть редко, очень редко. Потому что, пока они были в том возрасте, в котором их молодость и изящество пробуждали в нем иные аппетиты, он с большим подозрением относился к их профессиональному таланту, который все же ставил превыше прочего, из-за чего никогда не нанимал их на работу в свой дом.

Конечно, все помнят, что, когда умерла Эжени Шатань, он смог устоять перед искушением, которому подвергла его одна прелестная кухарка.

Но теперь, при описанных нами обстоятельствах, он женился на Адели Пиду, женщине сорока шести лет, невысокого роста, с широкой костью, довольно грубой фигурой, единственной привлекательной чертой которой был наивно светящийся взгляд, без намека на изящество и обаяние. И тем не менее, и этот факт следует особенно отметить, он оставался ей безоглядно преданным и верным. Его вкусы в отношении женского пола, по крайней мере, на первый взгляд уже не поспевали за развитием его вкусов в гастрономии, и к весне своего преклонного возраста он свыкся с обыденной и строгой самоотрешенностью брака, что шло вразрез со всей любовной линией его жизни. Возможно, во всем остальном, кроме как за столом, он чувствовал себя несколько уставшим. Возможно, он решил, что на закате своего великолепного существования уже не стоит перегружать себя размышлениями о новых завоеваниях и сопряженных с ними осложнениях. Возможно, наконец, – такое тоже нельзя исключать – он сумел распознать и научился почитать в непривлекательном теле Адели Пиду исключительного гения, который одним взмахом крыла вознес в рай самого принца Евразии, безутешно оплакивавшего свое изгнание оттуда, и который во всем своем бесконечном и разнообразном великолепии возвышался над его собственным бытием. В аскетичной верности мэтра было множество таких нюансов, но были в ней и нотки сожаления. Они напоминали о себе, когда он вдруг останавливался и оборачивался на ритмичный звук молодой изящной походки. Какое-то позабытое желание вдруг обжигало его глаза при виде волнующе покачивающихся форм, словно блики солнечных лучей, пробившихся сквозь весеннюю листву. А затем он долго провожал это ускользающее от него видение, которое смешивало в его сознании тонкое ощущение воображаемого обладания с состоянием меланхолии, после чего возобновлял свой путь.

В одно майское утро в доме Додена случился большой переполох. Он работал на первом этаже в своем кабинете, покусывая кончик пера в поисках возвышенной рифмы. Он сочинял оду для свадебного обеда, на который его пригласили:

Ни слово «день», ни слово «украшение», которые постоянно крутились в его мыслях, никак не хотели ложиться в рифму. Одна из створок открытого окна мешала ему со своего кресла видеть улицу. Приглушенный пепельный свет проникал в его строгий кабинет, придавая праздничный блеск потухшему золоту книг. Неторопливая белая пыль старых провинциальных улиц незаметно подкрадывалась к его дому вместе с легкими ветрами со стороны близлежащих гор и с зелеными ароматами сада напротив. Воскресшая молодость его родного города, перемешанная со вкусами его воспоминаний, всколыхнула его старое сердце, и, как это частенько бывало, он откинул голову на спинку кресла, закрыл глаза и отправился навстречу давно минувшим дням своих юных завоеваний.

Внезапно с улицы влетел камень, большой камень, попавший прямо по красивому медному чайнику на столе.

Доден-Буффан встал, прошел по кабинету, готовый прочитать мораль мальчишкам, которые своим дерзким озорством прервали его беседу с прошлым. Улица была пустынна. Несомненно, сорванцы, швырнув камень, тут же бросились за угол дома, сбежав в сторону бульвара Орфевр… Но тут он заметил запечатанный конверт, который кто-то только что положил на подоконник.

Он поднес к носу конверт, от которого исходил аромат на удивление хорошо высушенных приправ, внимательно изучил почерк, а затем, окончательно заинтригованный, решил прибегнуть к единственному способу разгадать тайну, а именно: вскрыть письмо. Прекрасно понимая, что невинные письма не появляются просто так столь странным образом, он предусмотрительно запер дверь кабинета на ключ.

Доден сложил изящный листок бумаги. Он сунул его в карман, не решаясь порвать, как советовала осторожность. Помолодевший на двадцать лет, он зашагал по своему кабинету. Старый судья, имеющий за плечами долгий жизненный опыт и умеющий исследовать документы, узрел между этими строками признание, совершенно отличное от чисто художественного почитания, которое, впрочем, уже доставило ему тайное наслаждение. Он дышал воздухом счастья, балансируя между удовлетворением своего самолюбия и радостным предвкушением возможного приключения, которое могло подарить ему шанс отведать самых изысканных деликатесов, если бы только он этого захотел. Жаждущий покоя философ, напуганный перспективой возможных осложнений и решивший, как только письмо было прочитано, не рисковать из-за тайной любви, которую он так или иначе предвидел, все-таки не смог устоять перед соблазном сладостного самообмана: он думал о том, что откликнется на этот зов и, возможно, уже на пороге старости отведает на вкус тот нежный мирской плод, который на заре своей юности всегда мечтал, но так и не решился вкусить. Конечно, он не поехал бы в Дарданьи, но он все равно видел себя высаживающимся у въезда в маленькую деревушку, идущим по дороге в Вернье, останавливающимся на краю поля и встречающим возле дома светловолосую девушку, которая предлагала ему на краешках своих напряженных губ всю свою страсть и пылкую нежность… Временами его душа забывала о плотских наслаждениях и полностью предавалась гордости за то, что, быть может, он действительно пробудил в ком-то величайший талант… Из-за горизонта, с гор, затянутых дымкой голубоватого тумана, через открытое окно прямо ему в ноздри лился воображаемый чарующий, сливочно-мускусный, восхитительный аромат жаркого.

Более реальным оказался сочный запах, который встретил его в коридоре, когда он вышел из кабинета. Адель готовила на кухне цыпленка с добавлением последних в сезоне черных сморчков. И его сердце, это бедное сердце, преданное всем превратностям чревоугодия, позабыв о воображаемых феериях, сразу же растаяло в благодарной радости и притупленной надежде.

Следующие несколько дней он прожил, дыша полной грудью, более улыбчивый, более энергичный, более приветливый, воодушевленный и помолодевший благодаря дорогой тайне, которую носил в своем кармане. Ему казалось, что краешком своей одежды незнакомка смогла остановить его на краю ночи старости и вернуть назад, под согревающие и яркие лучи солнечного света. Он теперь разговаривал со своими гостями, со своими «бедными» друзьями, на чьих губах не было привкуса этого таинственного приключения, с видом покровительственного сочувствия.

Но кто она была, эта загадочная почитательница, которая так неожиданно разожгла пепел его жизни? Он задавал себе этот вопрос с того самого момента, как закончил читать ее письмо, он спрашивал себя об этом тысячу раз. Он перебрал в памяти всех прелестниц в окрестностях Женевы, с которыми когда-либо имел отношения, он мысленно пролистал портреты всех молодых женщин, которых мог встретить в домах друзей в районе Бюже[28], но это не помогло. Когда наступил вторник, он отправился к трактиру «Солдат-землепашец», откуда отправлялся дилижанс до Швейцарии. Смутно и вопреки всему он надеялся получить хоть какую-то подсказку, которая раскрыла бы ему личность неизвестной почитательницы. Он шел на почту, предаваясь сладкому самообману. Заверяя самого себя, что покидает тихое семейное гнездышко не ради того, чтобы поиграть в Ромео, он думал о том, как сядет в почтовую карету и проделает весь этот путь, дабы познать вместе со своей новой обожательницей наивысшие радости, какие только может подарить отказ от юного тела и вдохновение пробудившегося гения. Он даже надеялся на непредвиденное событие, которое воспрепятствует ее решительности и заставит вспомнить о скромности.

Между тем почтовый дилижанс ушел без него, и, как только он понял, что не сможет явиться к обозначенному времени, его тайная радость внезапно улетучилась. У него было ощущение, будто долгожданный праздник вдруг оборвался, так и не начавшись, и теперь ему не оставалось ничего иного, как вернуться к своей обыденно-однообразной жизни.

Следующие несколько дней после этого злополучного вторника он провел в весьма мрачном расположении духа.

Но вдруг в начале следующей недели случилось еще одно событие, заставившее его разволноваться: едва он сел за стол в кабинете, как на подоконник упало еще одно письмо, брошенное на этот раз через окно со звуком, похожим на летящий бумеранг. Его сердце заколотилось так сильно, что ему пришлось подождать несколько минут, прежде чем открыть конверт.

– Я знал, знал, что она напишет, – прошептал он, хотя до этого даже не выдвигал подобных гипотез.

Письмо, которое он открыл дрожащими пальцами, состояло всего из трех строчек, что поначалу несколько разочаровало его:

Настороженность Додена дрогнула. Боязнь усложнить свое существование, страх потерять ревнивую Адель в случае, если она раскроет его секрет, смутное удовольствие от пятичасового путешествия по жаркой и пыльной дороге – все препятствия, как хрупкое тело, которое поглощают потоки бурной воды, рассыпались перед настойчивым натиском этой почитательницы гастрономии, таинственной и страстной.

В тот момент, когда, сдавшийся, он уже был готов решиться прыгнуть в омут с головой, на краю своего перевозбужденного сознания он вдруг ухватился за тот факт, что незнакомка назначила тот же день, вторник, и что вторник был уже завтра, а значит, он никоим образом не успеет подготовиться к этому путешествию, не успеет даже свыкнуться с мыслью о приключении, которое его ожидало, и уж точно не сможет объяснить Адели столь скоропостижный отъезд. Он вздохнул, сам не зная, был ли этот вздох вызван сожалением о возможном окончательном разрыве или облегчением от того, что он нашел правдоподобный предлог оправдать свой страх перед новым начинанием и вероятными осложнениями. Но в тот час, когда он должен был лететь на крыльях навстречу своему счастью, его преследовали горькие размышления. Теперь сомнений не оставалось: сквозь его пальцы утекал единственный последний Шанс. В самом деле, каковы были шансы, что эта женщина, отвергнутая безо всяких причин, станет прилагать в дальнейшем усилия, чтобы осчастливить его вопреки всему? Чтобы отправить ему еще одно приглашение, нужно позабыть о всяком достоинстве… или, мысленно добавил он, не решаясь цепляться за это внезапное предположение вслух… нужно быть по-настоящему одержимой той любовью, что берет верх над любым чувством гордости и стыда. И почти уверенный в том, что незнакомка не станет подвергать себя подобному унижению еще раз, он твердо решил, что новому приглашению противиться уже не станет.

В бессилии обнаружить хоть малейший намек на ее личность, несмотря на все старания его памяти, иногда он представлял ее высокой, стройной блондинкой, а иногда упитанной брюнеткой среднего роста. Конечно, потихоньку подкрадывающаяся к нему старость пока не требовала дополнительных импульсов, чтобы разжечь в нем страсть, но бедняжка госпожа Доден-Буффан, находясь в его объятиях, даже помыслить не могла, какому чуду она обязана повторением всех тех комплиментов, которые давно перестали быть привычными для ее супруга. Это правда, что Додену-Буффану нравилось – и довольно часто – представлять себе незнакомку в образе Музы кулинарии, предлагающей его трепещущим ноздрям аромат великолепной кухни.

В глубине души Доден стыдился своей супружеской верности. Все еще проникнутый духом века, не обращавшего особого внимания на подобную щепетильность, в конечном счете он сдобрил свою верность щепоткой обыденности и несколько глупой наивности. Как бы смеялись его друзья, если бы узнали о его позорном бегстве с поля боя! Как бы они позабавились, если бы услышали о том, что Доден-Буффан, великий поэт эпикурейства, мэтр божественной чувственности, оттолкнул от себя как юную деву, раскрывшую свои чувства, так и угощение, на которое его пригласили! Разве не отказался он тем самым от последнего подарка судьбы? Разве не пренебрег он милостью жизни, которая хотела, чтобы он вступил в старость, неся в сердце воспоминания о той последней любви, которую он не сумел принять? Разве не отверг он этот плод поздней осени, это прекрасное яблоко цвета розового золота, которое она протянула ему в сумерках его дряхлости, как протянула его Адаму Ева на заре сотворения мира?..

В пятницу в одиннадцать часов утра, когда он заглянул по привычке в «Кафе де Сакс», хозяйка трактира, мадам Эрмин, вручила ему письмо, которое разносчик винных бочонков оставил на стойке на его имя. Едва бросив взгляд на конверт, Доден за секунду побагровел, позеленел, побледнел и покраснел, словно отражая радужный калейдоскоп ликеров и сиропов, украшавших стену. Он узнал почерк…

Он был один. Трифуй и Бобуа еще не подошли, Рабас и Маго медленно пересекали площадь, останавливаясь буквально на каждом шагу, чтобы застегнуть постоянно расходящиеся пуговицы на своих сюртуках. Доден-Буффан успел пробежать взглядом послание, спрятав письмо почти под столом.

Доден сунул письмо в карман. Двое его друзей вошли в кафе. Рабас и Маго тут же заметили, что он был несколько рассеян во время их привычного «перекуса». Он почти не принимал участия в разговоре, если не считать моментов, когда переводил его на темы, близкие к тому, что занимало его сердце. Он витал где-то в облаках и даже не обращал внимания на «вино с островов», которое ежедневно вызывало у него лишь восхищенные восклицания. Едва Трифуй высмеял пристрастие стариков к молодым девушкам, а Рабас признал старость счастливым возрастом, когда человек наконец освобождается от плотских забот, Доден позволил себе взять слово и выступить в защиту дела, известного только ему одному и идеально вписывающегося в общую теорию красоты, опыта и серьезности чувств, которые только мужчина в возрасте может привнести в любовь.

В несколько беспорядочном течении разговора постепенно крепла его собственная решимость. И чтобы позволить ей созреть, он почувствовал потребность побыть в одиночестве, и под предлогом, который несколько удивил его друзей, он отправился на почту. Он медленно шел в тени двойного ряда лип, держа в руке шляпу, рассеянно глядя вперед. По правде говоря, с тех пор, как у него появилась возможность поразмыслить, в его голове закружился вихрь мыслей, и, уже отчаявшись навести в них порядок, он перестал сопротивляться и просто поплыл по волнам смятения. В этом море тумана он видел единственный свет, от которого больше не пытался спрятаться: на этот раз он примет приглашение… Он чувствовал это, он понимал это, он хотел этого. Почему он сдался после стольких попыток сопротивления? Потому что металл не может долго противостоять пылающему дыханию страсти; потому что неистовая любовь, которую выдавала настойчивость незнакомки, пела, как сирена, в ухо его самолюбия; потому что слова обладают магической силой, и потому что нежные послания пробудили в его душе молодость. Потому что его сердце тронул трепет, такой же легкий, как весенний ветерок, ласкающий гладь реки, поскольку пирог с уткой и щука – это соблазны, перед которыми не устоит ни один истинный гурман, способный заранее ощутить их божественный вкус. Потому что за то время, когда он и не помышлял принимать приглашения, он, наконец и по чистой случайности, разработал план, который исключал из его вылазки всякую опасность подозрений со стороны его супруги… Да, его супруга… он вдруг вспомнил, что надо предупредить ее о предстоящей поездке, используя те прекрасные предлоги, которые могут все объяснить. Но мэтр, каким бы храбрым человеком он ни был, довольно плохо умел лгать, поэтому ему не терпелось поскорее покончить с этим. К тому же близилось время полуденной трапезы, и он рассчитывал на паштет из форели. Поэтому, ускорив шаг, он направился прямиком к дому.

Отведав его, этот паштет, он был на грани того, чтобы отказаться от своего преступного замысла. Адель приготовила его лично, и совершенство блюда заставило гурмэ прослезиться. Как можно было добиться того, чтобы масло из трюфелей и анчоусов буквально растворилось в розовой мякоти рыбы, чтобы белоснежная корочка пропиталась его соками и достигла этой безупречной кремовой консистенции?.. Требовалось все величайшее мастерство Адели, чтобы творить такие чудеса. Обмануть такую художницу! Предать это наивысшее существо, в чьих руках было столько счастья!

Доден был готов выбросить свою задумку из головы. Но последовавшее за этим прекрасным блюдом куриное фрикандо[29], которое могло повергнуть в экстаз любого требовательного гурмана, самого Додена-Буффана тут же спустило с небес на землю. Оно было слишком передержано на медленном огне, из-за чего сок в недостаточной степени пропитал мякоть мяса. Доден вернулся к своей более вероломной, но, возможно, более справедливой концепции вещей.

Когда на стол был подан семонсель, с идеальным землистым вкусом, с мраморными зеленоватыми прожилками, сыр, который он просто обожал, мэтр небрежно объявил своей жене:

– Во вторник с девятичасовым почтовым дилижансом я отбываю в Швейцарию… В следующий вторник. У меня есть определенные опасения касательно стоимости некоторых швейцарских рудников…

Безупречный аргумент в глазах Адели, чье крестьянское происхождение наделило ее очень тонким пониманием важности денег. И поскольку Доден должен был каким-то образом объяснить, почему финансовые вопросы требовали от него наличия парадного платья, он добавил:

– Мой банкир пригласил меня на обед… кстати, я не очень-то рад этому. Не нравятся мне эти приемы в женевских финансовых кругах, где все снисходительно изображают, что оказывают нам знаки внимания…

С возвышенности уже виднеется Дарданьи: небольшая лужа коричневых крыш на зеленой равнине, окруженной неподвижной армией виноградных лоз, поднявших к небу верхушки своих подпорок. Доден-Буффан видит, как из-за зарослей высоких деревьев постепенно начинает вырастать хорошо знакомый ему замок с декоративными пилястрами на распашных воротах, с красивым кованым балконом и с тяжелыми башнями. Его взгляд, немного туманный, блуждает между холмами Шалекса и возвышенностями Эза, скользит по верхушкам Вуаша и Мон-де-Сион, а затем упорно возвращается на равнинные просторы, обрамляющие дорогу в Сен-Жан-де-Гонвиль. Незнакомка будет ожидать его на другой дороге, но, поскольку это пока единственный путь, по которому он может следовать, его надежда изо всех сил цепляется за него. Сердце его бьется так, что вот-вот вырвется из груди. Он мысленно подгоняет дилижанс, стыдясь и в то же время радуясь тому, что в его возрасте он чувствует себя мальчишкой. За свою долгую провинциальную жизнь он несчетное количество раз проезжал по этой дороге, ведущей из города на северо-восток. И впервые его не волнует ни упитанность форели в водах реки Аллондон, проносящейся мимо его взора, ни состояние виноградников, тянущихся вдоль всего побережья от Пейси до Руссена. Кто же она, та, что ждет его в конце пути? Какой предстанет она перед ним? Судьба до самого конца была снисходительна к нему, сохраняя под завесой тайны его последнее и самое прекрасное приключение. Его опытность и утонченный вкус радовались тому, что медленное развитие этого романа позволило ему как можно дольше представлять в своем воображении прелести незнакомки, а значит, реальность просто не могла затронуть его мечты. Так, в духе философии своего времени, он пытался заглушить свою тревогу, которая нарастала все сильнее по мере того как дилижанс приближал его к месту свидания. Очень скоро ему придется признаться себе в том, что от предвкушения предстоящей встречи трепетало не только его сердце. Какая-то смутная тоска, несмотря на все его воодушевление, поселилась где-то в глубине его души.

Дарданьи! Наконец-то! Он не без труда покидает почтовый экипаж, рассеянно озираясь вокруг. Где находится дорога в знакомый ему Вернье? Он идет вперед, не замечая ни холмов, ни каштановых деревьев вокруг замка. Вдалеке Альпы тянутся нежной голубой линией, которую, словно бутоньерка, пронзает устремленный в небо блеклый призрак зубьев Оша. Городок немаленький. Он бредет по нему, тяжело дыша, завидуя виноделам, беззаботно потягивающим вино на террасах трактиров и не знающим треволнений, способных вызвать в душе удовольствие от полученного приглашения. Наконец он ориентируется на месте. У последнего дома он поворачивает налево: дорога – и это, безусловно, дорога в Вернье – дышит простором, этой безлюдной, светлой и пыльной легкостью приближающегося лета.

Он останавливается, чтобы перевести дух. Никого. Какое облегчение! Он пришел. Он вел себя как герой. Но теперь приключение окончено, потому что незнакомка не пришла на назначенную встречу. Внезапно промелькнула мысль, что, возможно, его просто разыграли. Но шутники своего не добьются: им назло он будет только рад выдавшемуся путешествию. Он сядет в одиннадцатичасовой дилижанс в Юра, и тогда у него будет время отведать в Шулли фрикасе из кур, которое умеет готовить только матушка Никле. А какое вино, свежее, мягкое, он отведает в Сатиньи!

Освободившись в мгновение ока от своих любовных переживаний, он стал заново открывать для себя очарование этой прекрасной равнины, которая простиралась мягкими волнами от виноградников до деревень, от лесов до оврагов, до самой Юра, до сурового и надменного Салева, растворяясь в свечении невидимого Женевского озера.

Теперь он шел спокойно, не спеша, взяв под ручку свою старую и верную подругу: беспечную праздность. Справа поле кормового клевера, напоминающее собой растекшееся пятно раздавленного прозрачно-бордового, выгоревшего винограда. Слева мшистая ограда парка, которая резко обрывается и тут же сменяется небольшой тропинкой, отделяющей его от океана белокурой пшеницы.

Дойдя почти до конца ограды, Доден резко останавливается, ноздри раздуты, глаза как блюдца, брови вздернуты, все лицо словно парализовано от внезапного ступора. Его рука, поднятая, чтобы вытереть пот со лба, так и застывает в воздухе, и только живот, выступающий между открытыми полочками сюртука, то и дело подпрыгивает от толчков, выдающих биение его сердца.

Из-за угла среди беспорядочного облака листвы только что вынырнул кончик носа, затем появился глаз, потом белокурая прядь волос, и вот уже чей-то профиль смотрит на дорогу. И вскоре появляется очаровательная головка в окружении безумных золотых завитушек, юное угловатое тело, рука, отведенная слегка назад, изящно держит под уздцы лошадь, запряженную в фаэтон бледно-голубого цвета. Два блестящих смеющихся глаза и распахнутый в улыбке рот, в точности отражающий округлившиеся от удивления глаза гурмэ, внезапно озаряют собой слегка неловкую ситуацию. Чья-то маленькая рука хватает его окаменевшую руку и тащит в сторону повозки, которая стоит уже рядом с ним. И вот он, прижатый к узкому сиденью фаэтона, на самом деле оказывается прижатым к содрогающемуся телу, о котором можно было только мечтать!

Он вспомнил это лицо сразу, как только увидел его выглядывающим из-за листвы. Теперь, рассматривая его украдкой, поскольку он не осмеливался откровенно повернуть голову в ее сторону, он вспомнил те обстоятельства, при которых познакомился с ней. Не так давно он был приглашен в уютный дом старых друзей в Босси, где и был представлен молодой вдове, мадам Полин д’Эзери. С воспоминаниями о ней в его наивысшей степени гастрономической памяти всплыли и воспоминания о тушеном кабанчике… Находясь в прекрасном расположении духа, в тот день он лирически рассуждал о непреложных правилах приготовления дичи, о волшебной силе ее ароматов, о соках ее мяса, которые идеальнейшим образом сочетаются с букетами бургундских вин. Он был воодушевлен, подбирая самые возвышенные, самые поэтические определения, и еще тогда заметил – а потом благополучно позабыл, – что мадам Полин д’Эзери с особым, даже, так сказать, возбужденным вниманием слушала его речи. И он вспомнил эти очаровательные детские глаза, наполненные метафизическим блеском.

Лошадь неслась трусцой по равнинам Руссена. От сильных ударов их коленки стукались друг о друга, их тела то и дело падали одно на другое, и Полин ни в коей мере этого не смущалась. Прядки ее волос то и дело касались щеки блаженного гурмэ, чья тревога нарастала с каждой минутой. Как подобало вести себя в подобном случае? До сих пор среди завоеваний мэтра были исключительно женщины, в чьей чести невозможно было усомниться ни на секунду, но для покорения которых не требовалось слишком изысканных манер. Будь он рядом с модистками, мещанками, горничными или танцовщицами, которые сейчас всплывали в его памяти, он бы обнял их за талию и вскоре после этого поцеловал в шею за ушком. Но как восприняла бы Полин д’Эзери, сколь бы сильной ни была ее увлеченность, этот гусарский жест? Может, был какой-то особый способ сорвать этот плод? Но какой? С другой стороны, если мадам д’Эзери с самого начала была настроена крайне решительно, как позволяли думать ее письма, каково будет ее мнение о его бесхитростности и сдержанности? Благочестивый Доден-Буффан, больше разбирающийся в столовых приборах, нежели в женских сердцах, даже не подозревал, что Полин д’Эзери уже давно позабыла о смущении и, будучи натурой решительной, свободной и чувственной, придумала для себя новое увлечение – покорить «прославленного человека». Она чувствовала в нем жадность, которая при правильном обращении могла проявиться и к другим блюдам, кроме блюд на столе, а также к другим ощущениям, кроме вкусовых ощущений во рту. Заполучить себе Додена-Буффана, человека, известного во всей Франции и Европе со времен духовного воскрешения принца Евразии! Несомненно, эта гастрономическая авантюра не шла ни в какое сравнение с воркованием парижанок над модными книгами жалобных поэтов.

Только один страх владел сейчас ею: нельзя было допустить, чтобы любовные страсти, которые она собиралась обрушить на него, превратили его, Додена-Буффана, из величайшего гурмана в простого смертного. Сиди сейчас рядом с ней в фаэтоне Мюссе[30], а не известный гастроном, она не потерпела бы, чтобы он объяснялся с ней иначе, нежели александрийским стихом[31].

Но очень скоро ее опасения улетучились. Доден-Буффан, решивший нарушить неловкое молчание и не нашедший лучшего способа, как выразить свое удовольствие от их соприкосновений после каждой кочки, вдруг отпрянул от своей спутницы, обеспокоенный внезапной тревогой, и спросил:

– Мадам, – сказал он задыхаясь, – в своем первом письме вы указали, что отпустите всех своих слуг, что мы будем одни в вашем доме…

– Да, и что?

– Но кто же тогда следит все это время за вашей щукой и за приготовлением уток? Все же сгорит или, по крайней мере, будет передержанным на огне!

Благодатная радость снизошла на молодую женщину с небес. Доден-Буффан, которого она полюбила с первого взгляда, не переставал ни на секунду быть тем легендарным мэтром, которого она ждала и для которого готовила еду, и в реальности оказался почти таким же, как и в ее воображении: украшенным цветами и позолотой идолом.

– Будьте спокойны, о великий мэтр. Я готовлю сегодня для вас с пяти утра, как и в прошлый вторник и во вторник до этого, и та, кому я доверила присматривать за моими творениями – и кто исчезнет, как только услышит во дворе ржание моей лошади, – достойна оказанной ей чести. Мы будем одни, как я и обещала вам, и щука не будет пережаренной, и утята ни в коем случае не будут подгоревшими.

Когда фаэтон въехал в сад поместья мадам д’Эзери, они успели достаточно сблизиться. Дерзкая напористость молодой женщины восхитительно сочеталась с застенчивой чувствительностью Додена-Буффана. Она видела, как он пылал внутри и при этом испытывал смущение: огонь страсти, который она пыталась разжечь в нем, никак не решался пробиться сквозь пепел ее неопытности. Она в полной мере вкусила ожидаемое ею наслаждение, какое испытывает женщина, покорившая великого мужчину.

На воротах поместья не было названия. Однако на фронтоне гости и случайные путники могли прочесть слова великого Горация:

Состояние души, концепция морали, раскрытая в этом скептическом и, возможно, эпикурейском девизе, не ускользнули от Додена-Буффана, знатока старых авторов. Утонченность его чувств пробуждалась по мере того, как он привыкал к своему парадоксальному положению: он успокаивал себя тем, что ему не придется делать ничего такого, что выходило бы за рамки его опытности, и что по необычной, но очень удобной прихоти своей белокурой хозяйки ему нужно будет лишь дождаться того момента, когда он позволит себе принять предлагаемые ему подношения.

Фаэтон мягко шуршал высокими колесами по белому гравию. С высоты его сиденья Додену-Буффану казалось, будто он плывет по океану роз: красные, желтые, белые, они покачивали своими пухлыми разноцветными шариками бутонов среди глади нежной зелени. Пышными кремовыми помпонами они задумчиво опирались на арки из расписного дерева. Переплетенные, дикие, они карабкались вверх по деревянным шпалерам. Они то сбивались снопами, то падали каскадами разноцветной воды. Багровые, пунцовые, охристые, они пылали, переливались, казались будто выточенными из кровавого янтаря. Доден, убаюканный этим возбуждающим волнением, вдыхал их аромат, позволяя своему взгляду окончательно утонуть в этой фантасмагории разноцветных пятен.

Дом был построен из известнякового песчаника зеленоватого оттенка в массивном, но уютном стиле, свойственном для женевских предместий. Интерьер выглядел мило и при этом дышал особой женственностью, пренебрегающей мелочами и проникнутой больше глубокой чувственностью, нежели поверхностным тщеславием. Все кресла располагали к расслабленности поз, полутени света мягко окутывали, чем радовали глаз. Маленькая гостиная, в которую Полин проводила своего гостя, пробудила в нем ощущение сладкой таинственности. Мягкий желтый оттенок – цвет некоторых бутонов из розового сада – преобладал в огромных развевающихся занавесках, которые скрывали стены, углы и двери, исключая любой намек на точность формы комнаты. Диваны, длинные, широкие, заваленные пуховыми подушками, манили, готовые захватить гостя в плен. На водной поверхности двух чаш, черной и медной, лежали, как плоские глазки, широкие рыжие листья. И Доден почувствовал, как в его ноздри проникает какой-то вкрадчивый аромат, свежий и острый, который витал повсюду. Окно, выходившее на равнину Роны, смотрело в небо, открывая глазу необъятные просторы. Вдалеке слева, за меловой кромкой обрыва, виднелась тонкая полоска воды, а еще дальше – зеленый хоровод вокруг крыльев ветряной мельницы Мулен-де-ла-Ратт и крыш Эр-ла-Виль. Доден, оказавшийся далеко, очень далеко от своего старого особняка с его старинной мебелью из полированного дерева и точеными линиями, предался течению мысли. Адель, Бобуа, Трифуй, «Кафе де Сакс»… все это теперь казалось туманным, блеклым, находящимся где-то в другой стране, на другой планете, несуществующим.

– Я оставлю вас наедине с вашими мечтаниями и пока отправлюсь на кухню, чтобы позаботиться о вашем счастье, – тихонько прошептала Полин, как бы невзначай прикасаясь грудью к его плечу.

Она указала на два бокала и бутылку на возвышающемся столике. Доден-Буффан, вырванный из своих мыслей, сразу узнал превосходное вино из Португалии, с виноградников Эрведозы[33], которое своим сладким мужским характером только подчеркнуло аромат поцелуя Полин, подаренного ему перед тем, как она ускользнула на кухню.

Он принялся обдумывать возможность нарушения им супружеской клятвы, поскольку Адель вернулась в его сознание каким-то реальным образом одновременно с надеждой на вероятную измену. По правде говоря – хотя качество вина и опровергало это мнение, – гостиная, в которой он находился, подходила больше для любви, чем для изысканной гастрономии: слишком маловероятно было, чтобы такой галантный будуар мог превратиться в продуманную до мелочей столовую комнату. Но, несмотря на некоторые угрызения совести, сегодня, как никогда, он был близок к тому, чтобы предать гастрономию вместе с самой Аделью, которую она собой олицетворяла. Если только стол будет правильно накрыт – поскольку он не был готов поступиться определенными минимальными требованиями даже под надуманными предлогами, – он безо всяких сожалений посвятит этот день пиру плоти во славу Афродиты.

Пока же на столе лежало ручное зеркальце, коробка конфет и шифоновый шарф, который мягко дотягивался до спинки стула, и Доден наслаждался тем, что в каждом из этих предметов отражались сладострастные отблески красоты мадам д’Эзери, вещицы буквально вибрировали ее очарованием и обаянием. Очевидно, что восхитительная, модная молодая женщина, коей она была, не могла привнести в великое искусство гастрономии ничего иного, кроме своих добрых намерений и, несомненно, неоспоримого вкуса. Это требовало вдумчивости, которой у нее не должно было быть, опыта, который у нее не было времени приобрести, гения, который плохо сочетался с гением фанфаронства. Доден-Буффан, окончательно потерявший голову, одурманенный иллюзорной молодостью, преисполненный надежд на наслаждение, сдался. Он, который не смог сдержать негодования, принимая угощение из рук наследника Евразии. Исключительные и благодатные обстоятельства облегчили его душевные метания быстрее, чем он мог надеяться.

Полин д’Эзери приоткрыла дверь и, как и раньше у ограды, сначала высунула только маленькую головку, являющую собой все сладострастные мечты гурмана. Как только она подошла к столику с вином, с силой недавнего поцелуя и очень галантно он подхватил свой бокал в правую руку, а левой рискнул, чтобы она не сочла это за дерзость, обнять ее красивые полуобнаженные плечи в летнем декольте. Его милая подруга выпила свой бокал вина маленькими глоточками.

– А теперь к столу, – громко вскрикнула она, радостно смеясь. – А я буду прислуживать вам, поскольку мы здесь одни.

Столовая оказалась внушительнее, чем он предполагал: отделанная деревом красных пород, она была обставлена в сдержанной и благородной манере изысканной мебелью, расписанной или вырезанной из цельной древесины. Несколько красивых бутылок на комоде приветствовали гостя прозрачно-яркой улыбкой. Он сразу заметил, что стол, добротный, вместительный, высокий, был придвинут к единственному во всей комнате дивану, широкому, обитому плотной парусиной, словно матрас. Два их места были обозначены рядом друг с другом нагромождением подушек напротив внушительных тарелок и бокалов, обнадеживающих, по крайней мере, размерами и количеством. На столе уже дымилась огромная, не очень длинная, но очень толстая колбаса, обтянутая прозрачной и сочной кожурой. Полин воткнула в нее вилку, и из нее брызнул жир, крепкий аромат которого заглушил отдаленный запах трех роз, стоявших на краю буфета.

Став снова серьезным, так как решительно ничто не могло сравниться с важностью трапезы, Доден попробовал розовую мякоть и испытал удивление: несмотря на все свои старания, он не смог сравнить это ни с одним уже знакомым ему деликатесом. После видимого усилия его лицо внезапно озарилось глубоким блаженством. Ему удалось распознать вкус нескольких неожиданно смешанных друг с другом сортов мяса, редких трав, жгучих специй, дополненных, как ему показалось, нотками сливок и вина. Такое нововведение поразило его. Он отложил свою вилку, но прежде чем успел выразить свои восхищенные чувства, Полин, наполнив один из его бокалов, сказала ему:

– Вот увидите, насыщенный морийон[34] прекрасно сочетается с этой закуской.

И она подошла и прижалась к нему всем телом, так и не сев на диван. Он окинул ее таким взволнованным взглядом, что слова уже были не нужны. Она прошептала, словно только что отдалась ему:

– Вы довольны, месье?

Сидя возле Полин, он позволил себе в ответ лишь уронить голову, уткнувшись в ее платье лицом. Она склонилась к нему, чтобы погладить по волосам. Затем осторожно отпрянула от него.

– Мэтр, – произнесла она серьезным тоном, – пора идти за щукой, еще одна минута, и будет уже слишком поздно…

Аргумент был неотразим.

– Идите, Полин, – ответил Доден-Буффан, впервые рискнув произнести ее имя.

Это было подлинное блаженство. Рыба, пойманная в открытом водоеме, была очень жирная, с красивой белой мякотью, вся пропитанная ароматами диких трав и чистой воды, что лишний раз доказывало правильность выбора хозяйки. Что раскрывало ее истинный гений, так это соус. Ничто, ни одна деталь, не нарушало его возвышенной гармонии. Изысканный вкус мэтра с вожделением раскрывал в нем тончайшие оттенки, слитые в божественный и сладострастный букет. Отведав блюдо не торопясь, в тишине великого благоговения, он положил свою вилку и обнял мадам д’Эзери взглядом, влажным от прилива эмоций. После своего продолжительного молчаливого признания, задыхаясь от явления этого неожиданного гения, представшего перед ним, он, заикаясь, промолвил:

– Полин… Полин… Но как же вы сумели?..

– Ради вас я готова была стараться… И потом, когда искусство ощущается на столь тонком уровне… Это вы меня вдохновили!

– Да, но ни одной ошибки, ни единой… Как вы достигли этого безупречного сочетания драгоценных вкусов?

– Я тщательно и скрупулезно подбирала все ингредиенты, – сказала она, воодушевленная радостью своего триумфа. – Итак, чтобы приготовить бульон, я попробовала более пяти белых вин и в конце концов остановила свой выбор на вине из Дорно[35], малоизвестном за пределами страны, но с тонким и землистым послевкусием, которое хорошо сочетается с мясом щуки. А масло! Как непросто было его найти, полужирное, сделанное из молока коров, откормленных отборным клевером. А мои двадцать маленьких луковичек! Все думают, что можно положить совершенно любой сорт лука в любое блюдо!

Она говорила лихорадочно, то и дело восстанавливая сбивающееся дыхание, в то время как Доден с набитым ртом сосредоточил все свое внимание и все свои вкусовые способности на поисках подтверждения ее слов, увлекающих его все глубже и глубже в мир изысков, который даже он, Доден-Буффан, не исследовал полностью. На него было поистине приятно смотреть, и его сладострастное величие в этот момент смутило бы любую женщину, даже ту, которая не была влюблена ни в него, ни в его славу. Он был охвачен эмоциями и удивлением, ибо обнаружил блестящее мастерство там, где надеялся найти лишь любительский талант, и его эпикурейский характер вспыхнул с еще большей силой: страсть в его глазах заставила их засиять словно два черных опала, чувственное раздувание ноздрей только подчеркнуло форму его носа, трепет губ возвещал о таинственной жизни, линии щек под белыми бакенбардами и изгибы лба приобрели царственное величие.

Полин снова посмотрела на него с нежностью, преисполненная гордости от того, что смогла задеть душу прославленного гурмэ. Полузакрыв глаза, потупившись, по-детски приблизив свои губы совсем близко к его губам, она прошептала:

– По-прежнему довольны?

Додену-Буффану оставалось только запечатлеть пылкий поцелуй, который избавил его от необходимости отвечать. И сладкий вкус анжуйского вина надолго скрепил их медленный и глубокий поцелуй, которым теперь наслаждались оба гурмана, словно два поэта, одновременно обретшие небесное вдохновение и теперь выражавшие его через свои жесты.

В любви Доден-Буффан всегда действовал стремительно. Пути его романов неизменно сходились в одной точке, где одни и те же предварительные ласки безошибочно подходили маркизе и камеристке, мещанке и крестьянке. К этой точке можно было идти двадцатью различными дорогами, но финальный натиск неизменно проходил в темпе гонки. Становилось очевидно, что развязка близка и что спустя всего несколько мгновений величайший мэтр, как и любой другой мужчина, наконец овладеет своей музой. Но внезапно они оба остановились.

– Боже, утята! – вскрикнули они одним и тем же встревоженным голосом.

Полин бросилась на кухню. Ситуация была на грани, но все же спасена в последнее мгновение.

Она вернулась, триумфально неся блюдо с красивым золотистым пирогом. Ее походка была пронизана уверенностью, которую придавало ей завоеванное восхищение мэтра, уверенностью в себе, что теперь она одержит окончательную победу.

Прежде чем позволить ему прикоснуться к пышной корочке пирога, она наполнила их бокалы – с какой заботливостью, какими плавными движениями! – жевре[36]. Благодатный напиток, обещающий раскрыть свою пышность, утонченность и прелесть букета, покачивался в прозрачных бокалах, отражающих его мягкость и глубокий цвет.

Затем она поставила перед мэтром тарелку с самым потрясающим пирогом, какой только можно было себе представить. Дымок, вырвавшийся из плена теста, внезапно ворвался в комнату, веселый, радостный, пьянящий.

Доден-Буффан, ошеломленный, не верящий собственному счастью, поднес к губам первый кусочек: он ловко схватил зубами и начинку – маринованную мякоть утки, – и корочку теста. Проще говоря, он хотел оценить сочетание всех вкусов сразу.

Это было похоже на головокружение. В его руках было само совершенство. Словно легкое похмелье ударило в его голову. Осознание совершенства, благодаря которому редкие творения человека восходят в ранг божественного дара, принадлежащего вечности.

Полин прочла это на его залитом потом лице. Она почувствовала, что с вершины, куда она его уже вознесла, он только что поднялся еще выше одним взмахом крыла. Сама она, исполненная счастья, гордости и почти удовлетворения своего желания, прильнула к своему возлюбленному, как нежное растение, склоняющееся под теплым весенним бризом… Но тут она почувствовала, как чья-то мягкая рука отталкивает ее…

– Не стоит позволять ему остыть, давайте сначала поедим, а потом уже я…

И пирог был отведан вприкуску со смущением, смешанным с почтительным восхищением.

Когда Полин, взволнованная и немного уязвленная, смущенная, чувствующая себя неуютно, встала, чтобы долить жевре и сменить приборы, Доден, знавший толк в торжественных и повелительных жестах, остановил ее:

– Мадам, мы были на краю пропасти. Я ни в коем случае не стыжусь того, что отдал должное вашей красоте. Возможно ли было остаться равнодушным к вашей великолепной плоти и бесчувственным к вашей натуре, сестра моя? Призывая меня в свой дом с трогательной настойчивостью, за что я вас благодарю, вы подспудно понимали, что это страстное поклонение гастрономии берет свои истоки все в том же стремлении к проявлению чувств, более обобщенных и более полных, не ограничивающихся лишь рамками чревоугодия, чьей неизбежной логике мы молчаливо согласились подчиниться с самого начала. С первого кусочка колбасы я был воодушевлен тем, что про себя называл «вашим вкусом». Что касается вашей щуки, этого шедевра, то мои сомнения, мой внутренний долг, мои клятвы, которым одно мое присутствие здесь уже нанесло такой тяжелый удар, полностью испарились… и из этого пепла восстала уверенность, что в вас я нашел Адель Пиду, молодую, надушенную, хорошо воспитанную и элегантную, в вас я отыскал тот источник Вдохновения, который легко встречают на своем пути музыкант или поэт, но вечно ищет и никогда не находит кулинар. Я всю жизнь безнадежно мечтал об этом. И вот явились вы!

Полин д’Эзери, так и застывшая возле стола в позе, в которой ее застала врасплох речь Додена-Буффана, почувствовала, как в груди учащенно забилось сердце. Гастроном продолжал:

– И наконец ваш пирог с утятами! С первого же кусочка мне стало совершенно ясно, что превосходное качество блюд было не результатом случайной забавы, а итогом работы гения… Да, я говорю об истинном гении, о наивысшем замысле, о таинственном провидении! Итак, найдя себе равного, позвольте мне даже сказать, превосходящего меня по таланту художника, я больше не имею права распоряжаться вами в свое удовольствие или даже в ваше. Я готов признать, что вы любите меня, потому что, несмотря на мое молчание, вы писали мне три раза. И я готов признать, мадам, что тоже полюбил вас с самого первого вашего письма. Так вот, позвольте мужчине, которому вы доверили свое молодое сердце, с высоты своего опыта сказать, что любовь начинает гноиться, как рана, когда обладание в конечном счете не приводит к полноте сосуществования. Возможно ли такое между нами? Возможно ли, что я отрекусь от своего замкнутого образа жизни, от своей признательности спутнице, которая уже отдала мне пятнадцать лет своей жизни и которая самоотверженно разделяла со мной каждый прием пищи? Возможно ли, что я вырвусь из плена моей повседневности? И вы, из уважения к нашему искусству, вы посоветовали бы мне бросить на произвол судьбы добрую женщину, которая сделала меня благодетелем ее великолепного труда, равного по значимости ей самой? Итак? Признаюсь, к своему стыду: узри я в вас только наивного любителя кулинарных изысков, я бы уступил властным призывам моего желания, не заботясь о том, какие невидимые пружины могу этим сломать. Таков был мой замысел – гнусный, увы! – пока я доедал щуку. Но пирог с утятами окончательно и бесповоротно показал мне, что я не имею права убивать душу такого художника, как вы. В напряженном ожидании наших редких и тайных свиданий, в нетерпении одинокого существования, которое будет казаться вам тем более пустым, что в нем лишь изредка будет находиться для меня место, в предвкушении невозможных событий что станет с вашим гением, с вашим энтузиазмом? Они высохнут, их поглотит пыль, пепел усталости задушит их. Это благородное искусство, которое затрагивает все истоки жизни, которое выражает и выстраивает все ее нюансы на фундаменте перипетий, которое сопровождает наши сердца в их самых смелых приключениях, возможно, у вас хватит безумия, чтобы отодвинуть его на второй план и больше никогда к нему не возвращаться, кроме как ради меня. Ведь, как все наивысшие творения человечества, гастрономия, великая гастрономия питается исключительно радостным вдохновением, в котором отныне вам будет отказано. Какие гастрономические шедевры способны подарить этому миру горькая обида и разочарованная душа? Нет, я не имею права душить ваше вдохновение! Ваша судьба уже озарена прекрасным сиянием. Моя неполная любовь наполнила бы лишь тяжелым туманом ваше существование. Я не могу стать палачом величайшего вдохновения! В какую жалкую марионетку превратился бы я, если бы, посвятив всю свою жизнь превознесению искусства, убил на алтаре ангела, принесшего миру благую весть! С пылкостью старика, которую сумела разглядеть во мне молодая и красивая женщина, я бы без оглядки выбрал ту любовь, которую вы предлагаете мне, не будь вы тем художником, коим являетесь в действительности.

Доден осушил свой бокал вина и вытер лоб. В этой страстной речи, поднимающейся из самой глубины сердца к его губам, он возвел на пьедестал святости страсть всей своей жизни и похоронил пятьдесят лет мечтаний.

Что до Полин д’Эзери, попавшей в свою собственную ловушку, она чувствовала, что вопреки всему ее злость испарилась в пылу этой великой и наивной убежденности. Она хотела стать вдохновляющей любовницей великого человека, позабыв о непредвиденных последствиях, к которым может привести его требовательность, подогреваемая ею же самой. Она думала, что ей удастся заполучить Додена-Буффана, увлечь его, заручившись поддержкой со стороны его возвышенных чувств, но она не предполагала, что чувственность, когда она поднимается над собой, обретает облик чистоты и глубокой морали. В Додене-Буффане она увидела гурмэ с изысканным вкусом, обретающегося на земле, но не смогла разглядеть в нем апостола, обитающего среди звезд.

Почтение, оказанное ей мэтром, однако польстило самолюбию молодой женщины, так что окончание обеда хотя и прошло в атмосфере целомудренной сдержанности, было лишено ощущения видимой горечи. Доден с таким вожделением и с такой неподдельной похвалой пробовал запеченные артишоки, пирожные, кремы и десертные вина, что Полин постепенно нашла успокоение в своем утешенном самолюбии: она заслужила восхищение известного во всем белом свете гурмэ, которого не смог удовлетворить своими кулинарными шедеврами даже сам принц Евразии!

Она проводила своего гостя до почты, почтительная, сдержанная, немного грустная, но все же успокоенная его обещанием вернуться… и надеждой.

Когда, подняв пыль по краю длинной деревенской дороги, тяжелый дилижанс наконец подъехал, Доден-Буффан взял ее за руки. Он посмотрел на нее глазами, в которых проглядывали искорки сожаления, мелькавшие так же быстро, как плещущаяся форель на поверхности ручья:

– Дитя мое, вы преподнесли мне один из драгоценнейших подарков в моей жизни. Но в течение последнего часа больше всего меня интересовало, что же, черт возьми, вы могли приготовить в те два вторника, когда я не приехал?..

Доден, каким бы великим он ни казался своим современникам и каким бы он ни был на самом деле, был всего лишь человеком. Тридцать лет, проведенных за поглощением вкусной и обильной пищи, в конечном счете не могли пройти безнаказанно для его все еще крепкого тела. Это была вероятность, которую он давно предвидел и к которой относился как истинный философ с глубоким душевным спокойствием. Тем не менее, когда утром шестого ноября, проснувшись от острого укола в области большого пальца ноги, он увидел, что его правая ступня распухла, и, когда помимо пульсирующего и непрерывного жжения ощутил более резкие приступы невыносимой разрывающей боли, он был вынужден признаться себе в том, что зло превзошло все его ожидания. Но понимая, что стоны и жалобы, соразмерные его жутким страданиям, лишь подтвердят самые невыносимые умозаключения буржуазной морали о его гастрономических излишествах, об опасности щедрых винных возлияний и слишком обильных трапез, он весьма героически держал удар судьбы перед своими посетителями, подавляя вздохи и ограничиваясь лишь несколькими гримасами, выражающими боль.

С самого утра он послал за доктором Бурбудом. Скажем так: Рабасу-врачу он доверял намного меньше, чем Рабасу-гурману.

Бурбуду, естественно, не составило труда диагностировать у бедняги подагру.

– И это, – добавил он многозначительно, – еще легкая форма. Вы быстро сможете избавиться от нее. Хотя решать, конечно, вам, как долго вы еще готовы терпеть. Если вы хотите вылечиться как можно скорее, то есть только один-единственный верный способ: диета. Убежден, что вы не будете соблюдать строгий режим питания, поэтому прошу вас отказаться – опять же на ваше усмотрение и на ваш риск – от второго завтрака. И исключите мясо на ужин. Это ваш единственный шанс не усугубить болезнь.

Доден слушал доктора спокойно и сосредоточенно. Страх перед нависшей над ним угрозой на мгновение заглушил мучительный приступ. Диета! Посадить его, Додена-Буффана, на диету! В его тревоге скрывалась не только ужасная реальность этого, по сути, антикулинарного слова, но и своего рода стыд, стеснение и какая-то меланхолическая ирония.

Он смотрел на свое отражение в зеркале, висящем над камином напротив кровати. Что осталось от удалого Додена-Буффана, который сумел смутить саму Полин д’Эзери? Как быстро бы она сдалась, если бы увидела его глаза, потухшие от страданий, его плоть, скованную болезнью, его самого, в свои шестьдесят пять лет внезапно рухнувшего на дно жизни, за которую он так жадно цеплялся! Да если бы она узнала, что он сидит на диете!

И все же боль выносила его разуму отвратительный вердикт: «Никакого мяса на ужин». Эти слова Бурбуда обретали, вопреки его желанию, все больший вес, заставляя его теперь лишь слабо сопротивляться… тем более что, прокручивая раз за разом их в своей голове, он умудрялся буквально принижать их смысл, ограничивать, обеднять их, делая почти безобидными. Если благодаря предписаниям доктора, если благодаря этой уступке, на которую он готов жертвенно пойти, он сможет избежать тех мук, которые терзали его последние сорок восемь часов, жизнь, в общем-то, не будет выглядеть столь невыносимой.

Кризис действительно быстро отступил, как и предсказывал Бурбуд.

Разрываясь между мучительным воспоминанием о боли, от одной мысли о которой он начинал дрожать всем телом, и интуитивным ужасом, в который его повергало это неприятное слово «диета», он уединился в столовой с Аделью, чтобы разделить с ней одну из этих строгих вечерних трапез, предписанных медициной. Итак, в этот вечер, после долгих споров и обсуждений, ему подали густой раковый суп, щедро сдобренный маслом и приправами, запеченные под сырной шапкой артишоки, а также отменные трюфели, завернутые в конвертики из бекона и приготовленные в фольге на раскаленной древесной золе. Добротный кусок семонселя и яблочный пирог с заварным кремом завершали эту «скромную» трапезу.

– И никакого мяса, – повторял он, – Бурбуд был бы мной доволен.

В своем твердом намерении четко следовать букве, а не сути предписания врача он с осторожностью зацепился за это условие, которое подразумевало, что остальные уступки, равно как и его вольное трактование диеты, не подлежат ни сомнению, ни обсуждению со стороны экспертов в данной области.

И вооружившись хитрой уловкой, которую он поначалу пытался скрывать, Доден быстро утвердился в этом обмане и встал у его руля.

– Плоть – это ведь не только мясо, – объяснял он Адели, – и легкая, быстро усваиваемая рыба мне вовсе не запрещена. Конечно, никто не собирается этим злоупотреблять.

Диета Додена теперь варьировалась между айоли и фаршированными сердцевинами артишоков, наваристыми бульонами со сливочными кнедликами и несравненным луковым фрикасе, кардоном[37] во всех видах и формах и разнообразными грибами на любой вкус, трюфелями в изобилии, сырными запеканками, густым фондю, а также крустадами[38] с рыбными молоками. Сельдерей и цикорий, раковый суп, улитки по-провансальски с чесноком, бычьи яйца, пироги с заварным кремом и ватрушки, омлеты со спаржей и тунцом, яйца с анчоусами по-бресски или под беарнским соусом[39], макароны с салом, с вареными колбасами или с соусом «Мадера», картофельные биточки, картофель в кляре, со сметаной или баригулем[40], ризотто, салаты по-лотарингски с овощами, по-императорски с курицей, анчоусами и шампиньонами, а также «Принц Уэльский» с говядиной и орехами, огурцы а-ля-пулет[41], жареный шпинат и баклажаны по-гречески – щедрые угощения уже к семи часам стояли на столе Додена-Буффана. Соусы бордолез из красного вина и королевский охотничий из красной смородины, индийское карри и французское овощное мирпуа, руанский соус с луком и коньяком и сент-мену с горчицей, луком, уксусом и зеленью текли рекой.

Время от времени, примерно раза два в неделю, с горящим взглядом школьника, у которого вот-вот начнутся каникулы, мэтр шептал Адели:

– Ну что… сегодня можно позволить себе небольшое послабление…

И тогда «Сан-Марсо»[42] или «Фламанд»[43], кресс-салат и пармезан заменялись угрем на вертеле, фрикасе из рыбы под белым вином, зажаренными на сковороде окунями или пирогом с форелью.

Впрочем, когда во вкусе какой-нибудь начинки случайно обнаруживалось присутствие мяса, он предусмотрительно сдерживался от расспросов, безропотно подчиняясь строгости Адели и ее помощницы, которые по мере того, как воспоминания о кризисе оставались все дальше в прошлом, все чаще и чаще отходили от рекомендаций доктора, чья строгая диета, по их мнению, могла изнурить силы мэтра!

С тех пор как из вечерних приемов пищи пропало мясо, он приобрел привычку в течение дня принимать некоторые серьезные меры предосторожности. В четыре часа за чашкой крепкого кофе с молоком ему подавали тарталетки с франжипаном или с вишней и мускатным орехом, или яблочную шарлотку, или ананасовые пирожные, пирожные из слоеного теста, различные пудинги, крем-брюле или фисташковое суфле, иногда просто дюжину блинов с начинкой, и все это неизменно в сопровождении свежих вафлей, марципанов или бриошей.

Иногда он отправлялся перекусить в «Кафе де Сакс», где накануне заказывал что-нибудь особенное: кальвиль[44] с желе из фиалок, которое там готовили в совершенстве, шоколадный торт, грушевый компот, яблочный мусс или омлет «Селестина»[45]. И поскольку был не в состоянии переносить вкус кофе, подаваемого в этом заведении, он приносил кофе с собой, и его подогревали на водяной бане, или же пил завозимое с островов вино, которое так любил.

Иногда Доден-Буффан встречался с доктором Бурбудом – впрочем, безо всякого удовольствия, поскольку в присутствии эскулапа он ощущал себя провинившимся школьником. И хотя печальная правда была явно не на его стороне, Доден все же старался успокоить медика. Он скрывал от него большую часть, оставляя лишь выборочные детали на свое усмотрение. Доктор закатывал глаза, вздымал руки к небу и вздыхал, и Доден тут же понимал, что эта молчаливая мимика не предвещает ему ничего хорошего. От врача он уходил полный героической решимости перейти исключительно на зелень и отварной картофель. Затем под любым притянутым за уши предлогом он отказывался от своих разумных помыслов и, по мере того как кризис все больше отступал, все глубже и глубже хоронил их под своею страстью.

Случилось то, что легко было предвидеть. Двенадцатого апреля ровно в полдень, пока в ожидании обеда, на который доктор не наложил никаких ограничений и который принял размер, пропорциональный вечерним ограничениям, Доден осматривал распустившиеся розы в саду, по его левой ноге вдруг пробежала судорога. Его нога, внезапно налившаяся свинцом, застыла на месте, и он почувствовал, как она набухает, как она становится все огромнее и огромнее, заполняя собой всю туфлю. Ему казалось, что она вдруг лопнет, что он вот-вот лопнет сам. И уже хорошо знакомая ему боль – режущая, обжигающая и одновременно разрывающая на части – поселилась в большом пальце его толстой ноги. Он закричал, взывая о помощи. Ему пришлось опереться на руку Адели и горничной, чтобы его довели до кресла. Он скакал на одной ноге, завывая от боли, как маленький ребенок. Пот струился по вискам. Зловещие предсказания доктора урывками возвращались в его сознание, помутневшее от боли. Подволакивая распухшую ступню, он кое-как добрался до своей столовой и устроился в кресле, положив ногу на придвинутый табурет. На несколько секунд это помогло, а затем боль вцепилась в него с новой силой.

Стоит ли послать за Бурбудом? Выдержит ли он упреки и ироничную улыбку, которую уже не раз видел на его губах? Доден закрыл глаза: его голова качалась в такт затрудненному дыханию, рот был сжат, щеки впали… Две женщины кружились вокруг него, сбитые с толку, не понимающие, что делать. Через открытую дверь в комнату начал проникать слабый дым, который, усиливаясь, все больше превращался в запах горелого блюда.

Он не мог ускользнуть от Додена, и тот, едва представив себе обугленное мясо, испарившиеся ароматы специй, засохшие соусы и потерянные приправы, повелительным жестом приказал двум своим неопытным помощницам поспешить на помощь пострадавшему.

– А ты тут останешься совсем один, – прорычала Адель.

– Ничего, – тяжело дыша, отвечал больной, – пересушенная телячья грудинка куда страшнее.

Он не смог присоединиться к трапезе. Боль охватила его целиком, к горлу подступила тошнота.

День он провел в мучениях, не в состоянии ни двинуться со своего кресла, ни выйти из столовой.

Прибывший в спешке Бурбуд не проронил ни слова, но для Додена это молчание было красноречивее любых упреков. Врач лечил своего пациента самоотверженно, но без убежденности. Весь его вид говорил о том, что он был бессилен перед страстью мученика. Он прописал ему зелье, которое должно было облегчить страдания, но которое на самом деле практически не действовало. Он заставил его снять туфлю и обернул распухшую ногу фланелью и одеялами.

Мрачный, рассвирепевший, охваченный небывалой энергией перед лицом постигшей его катастрофы, Доден до самого вечера пытался медленно и верно крутить больной ногой, словно хотел таким образом вытеснить засевшую в его теле боль. Он сидел, прерывисто дыша, отчего его грудь периодически вздымалась.

Тем не менее он несколько раз томным голосом осведомлялся о судьбе фаршированных телячьих ушек и пирога из печени домашней птицы, которые должны были составить основную часть ужина.

Спустя восемь дней он жаловался на постигшее его несчастье завсегдатаям своего дома. Отряд прибыл и предстал пред телом больного, доказывая в очередной раз, как уже было неоднократно, и особенно в момент кончины Эжени Шатань, свою неспособность находиться в атмосфере страданий, запирающей грудь.

Они, как всегда, стояли перед убитым горем гастрономом, переминаясь с ноги на ногу, свесив руки, широко раскрыв глаза, преисполненные одновременно сострадания и ужаса, что болезнь прервала длинную череду их привычных трапез.

Адель приоткрыла дверь, чтобы подать шато-шалон, которое Доден всегда предлагал перед едой. Из кухни донесся восхитительный аромат, который, казалось, слетел с вершин кулинарного Олимпа.

Учуяв этот волшебный зов, Доден-Буффан воодушевился.

Разве не пришло время в эти мрачные часы показать своим друзьям, а завтра и всему миру, куда успела дойти слава о нем, чего стоит душа такого художника, как он, и насколько вдохновляющей моральной силой обладает гастрономия – этот символ и часть высокого искусства!

Он пригласил Трифуйя, Рабаса, Бобуа и Маго сесть. Разлил им густое золото шато-шалон. Затем неторопливо, взвешивая каждое слово, оберегая его от непроизвольных страданий, как взвешивают каждый свой шаг на краю пропасти, он начал говорить:

– Не тревожьтесь, друзья мои, наслаждайтесь спокойно и без сожаления каждым глотком этого драгоценного вина, которое нам подарила наша земля и которое я предлагаю вам. В ваших просветленных глазах я читаю радость, которую приносит этот золотистый нектар, проникая в глубь вашей души. Только плохое искусство оставляет после себя воспоминания о трапезах, к которым не хотелось бы возвращаться, о блюдах, которые не хотелось бы снова вкусить, аромат которых не хотелось бы еще раз вдохнуть. Пейте, друзья мои. Я хочу, чтобы вы видели, что боль недостаточно сильна, чтобы возобладать над душой, сформированной красотой, черпающей элементы своей смелости в совершенстве форм, звуков, оттенков и вкусов. Страдание? Разве не схоже оно по природе своей со сладострастием? Разве Бог не хотел показать, что наивысшая боль и наивысшее наслаждение едины, разве не было в этом цели напомнить нам, что наша способность чувствовать ограничена, что наши радости и наши горести по сути своей имеют одинаковый вкус?..

Вопреки его эпикурейскому оптимизму, печальное состояние его больной ноги все же придавало речи Додена нотки меланхолии.

– Страдания, – продолжал он, – не существует до тех пор, пока наша душа не признается, что капитулирует перед ним. Тот, кто обрел в самом себе идеальный мир, в котором правит исключительно его воля, может, таким образом, укрыться в нем, найти в нем спасение. В этот час мое тело страдает, но мой разум вслед за улыбками на ваших губах, прикасающихся к этому вину, которые смягчают вашу дружескую скорбь, парит в садах мечты, где мы уже накрыли стол для наших трапез…

Единственный из всех Рабас уловил тонкую иронию этого скрытого упрека. В действительности лишь страстное тепло шато-шалон помогало четырем друзьям переносить мучения хозяина дома.

– К столу, друзья мои, – несколько невнятно произнес Доден-Буффан, увидев, как Адель принесла фаршированные телячьи ушки.

Все расселись, удобно и широко расположившись за столом, разложив свои салфетки, вооружившись ножами и вилками, готовые к атаке.

Доден сидел, облокотившись на стол, но для него накрыто не было.

В тот момент, когда Адель собиралась поставить гигантское блюдо на середину стола, он схватил ее за руку. Он поставил блюдо перед собой, склонил над ним голову, похожий на божество в облаке пара, поднимающегося от ушек, наполненных начинкой и покрытых золотистой глазурью. Он глубоко вдохнул ароматы лимонного и тимьянового бриза, запах телячьего и куриного мяса, нотки свежих сливок и бульона, букет из вина, масла и фритюра. Он словно опьянел от разнообразия запахов, его ноздри тут же расширились, позволяя вдохнуть всю эту тонкую симфонию, его взгляд затуманился как в экстазе, будто боль отступила в одночасье и ему действительно предстояло отведать это великолепное блюдо. Но прежде чем вернуться к своим страданиям, он поднял на Адель суровый взгляд и упрекающим тоном промолвил:

– В твоей начинке не хватает половины луковицы и двух веточек кервеля!

Ни апрельское предупреждение, сколь бы болезненным оно ни было, ни возражения Бурбуда не смогли убедить Додена выбрать какой-то иной тип лечения, кроме той сомнительной во всех отношениях диеты, о которой мы говорили в предыдущей главе.

Не то чтобы он забыл о перенесенных страданиях или сомневался в компетентности хорошего врача, но в рамках своего искусства он не нашел исключений, которые оставляли бы место каким-либо другим ограничениям. Более того, он считал, что благородная страсть обретает свое истинное значение и подлинную ценность только тогда, когда она бросает вызов мученичеству. Все еще потрясенный ужасным кризисом, который его постиг, он решил бросить вызов судьбе и ее дьявольским угрозам.

Но однажды майским утром, около пяти часов, Адель также внезапно проснулась, пораженная сильной жгучей болью, поселившейся слева в нижней части живота. Через открытую дверь она позвала мужа, который мирно спал в соседней комнате. Доден прибежал в одной ночной сорочке, в пестром платке, обернутом вокруг головы, и в вышитых тапочках, в которых ноги спросонья заплетались. Едва проснувшийся и нахохлившийся супруг обнаружил, что госпожу Доден-Буффан мучает острая колика. Она крутилась туда-сюда, ложась то на живот, то на спину, подпрыгивала и снова падала на кровать, как это делает рыба, которую вытащили из воды. Она неустанно стонала, время от времени прерывая свои монотонные жалобы пронзительными вскрикиваниями, когда через равные промежутки времени, подобно вспышкам маяка, приступы усиливались, заполняя болью весь живот. С течением времени недуг не только не хотел сдавать своих позиций, но и в конечном счете победил, захватив всю поясницу и выбрав почку в качестве окончательного места жительства.

Доктор Бурбуд незамедлительно прибыл к постели больной.

– Почечная колика, – тут же констатировал он.

Он назначил опиумную клизму и нацарапал рецепт. Но пока его писал, на секунду оторвался от бумаги, лежавшей на столе Додена-Буффана, окинул суровым взглядом этого великого человека, подняв очки на лоб, и произнес:

– На этот раз, дорогой месье, речь уже идет не о вас. Речь идет о женщине, которая страдает от частых и весьма болезненных приступов. Вы вольны противостоять своим собственным недугам со свойственным вам стоицизмом, которым я восхищаюсь как мужчина, но который осуждаю как врач. Вы не имеете права требовать такого же мужества от своей жены. Госпожа Доден-Буффан должна соблюдать строгую диету и, кроме того, посвятить лето лечению водами.

И поскольку по скептическим взглядам гастронома практикующий врач догадался, что ему не удалось убедить его, он счел нужным добавить:

– Как раз сейчас самое время, чтобы избежать серьезных последствий.

Поскольку время было раннее, а наряд Додена не подходил для встречи гостей, Бурбуд решил поговорить обо всем вечером, во время визита, который он намеревался нанести больной.

Когда он ушел, Доден подошел к своей жене. Пьеретта прикладывала к ее ноющему телу горячие компрессы, которые приносили лишь временное облегчение. Беспомощный, в ожидании лекарств, за которыми ушел слуга, он сел в кресло, повернутое к окну. Постепенно он взбодрился от теплого, мягкого солнечного света, пронзительного щебетания птиц и назойливого жужжания шершней и ос, которые уже завели свои хороводы. Он погрузился в размышления. Бедная женщина издавала невыносимые стоны, сопровождаемые тремоло оханий и бессвязных слов:

– Ой-ой-ой! Прямо внутри… В теле словно огонь… или нож… нет, это невыносимо… Я теперь не смогу больше есть сморчки, неужели!..

Последнее междометие задело Додена-Буффана за живое. По своему характеру он не особо любил видеть страдания, но тут, надо признать, жуткие страхи закрались в его голову. Боль, тем более настолько глубокая, жгучая, которую претерпевала сейчас госпожа Доден-Буффан, неизбежно вызывала в его воображении образ своей верной и мрачной сестры: смерти. Бедняга непроизвольно вспоминал свои прошлые разочарования и потрясения, которые принес в его существование уход Эжени Шатань, те опасности, которые подстерегали его искусство, трудности, которые ему пришлось испытать, когда он был вынужден искать замену этой несравненной женщине… В глубине души он плакал. Но к этим смутным эгоистичным размышлениям, мелькавшим в его сознании мимолетными воспоминаниями, присоединились более сентиментальные волнения, пронизанные мыслями о совместной жизни, привкусом старой привязанности. В эту горестную минуту тревоги его сердца и опасения его разума окончательно смешались друг с другом.

Внезапно, после долгого периода туманной горечи, к вискам прилила жгучая волна более острого беспокойства: кто же теперь позаботится о его полуденной трапезе? А о вечерней? И что будет завтра?.. Возможно, что Адель останется прикованной к постели на множество дней, а значит, он будет брошен на попечение Пьеретты, чье обучение, начатое госпожой Доден-Буффан, еще было далеко не совершенным и чье зарождающееся искусство основывалось скорее на везении новичка, нежели на интуиции гения. Доден вздрогнул…

Пообедал он, стоит признать, довольно плотно, хотя и без изысков. Следуя сложившейся привычке, когда еда была лишь правильно приготовленной, он заперся в своем кабинете. Убедившись, что больная спокойно спит, он смог уйти, не испытывая угрызений совести из-за ее страданий. Откинувшись на спинку кресла, опустив подбородок на грудь и сжав подлокотники обеими руками, он устремил свой взгляд, полный грусти, в пустоту. Он лишь изредка возвращался оттуда, чтобы еще раз подумать, чего не хватало в соусе из белого вина, поданном к желудкам, и в приготовленной домашней птице, или попытаться отыскать в тумане прошлых видений безупречное совершенство вкуса, которое вдруг воскресало в его памяти.

Время шло, приближая визит врача, который порождал еще больше беспокойства: что Бурбуд еще собирается назначить? Он говорил что-то о строгой диете и лечении водами… Строгая диета? То есть придется навсегда отстранить Адель от приготовления блюд под чутким руководством его гения и начать лично заниматься этим. Он был слишком слаб перед искушениями и слишком добр, чтобы требовать от своей жены дважды в день подвергать себя таким испытаниям только ради того, чтобы доставить ему удовольствие, которого сама она будет лишена отныне. И что тогда? Стряпня из рук одной только Пьеретты или кого-то другого… Величайший музыкант, обреченный не слышать больше ничего, кроме звука скромного кларнета… А лечение водами? Какая-то расплывчатая перспектива проживания в отеле с двухразовым или трехразовым питанием в трактире с его передержанным соусом, мясом без сока, птицей без вкуса, овощами без аромата. Над Доденом сгущалась атмосфера отчаяния и катастрофы. Минуты бесконечно тянулись, а мир вот уже несколько часов был погружен в бездну агонии и краха. Веяло какой-то рассеянной тоской, отражающей все горечи жизни.

С самыми серьезными и угрожающими намеками Бурбуд действительно предписал вегетарианскую диету, совершенно не похожую на ту, которой Доден придерживался обычно во время своих вечерних трапез. Затем разговор зашел и о лечении на водах: Баден-Баден начинал входить в моду, и его воды, охваченные ореолом этого зарождающегося веяния, были способны исцелить от любого недуга.

– Совершенно необходимо, – безапелляционно заявил эскулап, – чтобы госпожа Доден-Буффан срочно прошла там самое тщательное лечение. И вам тоже было бы неплохо там подлечиться, дорогой друг, раз уж представилась такая возможность. Всего один сезон курортного лечения может принести огромную пользу.

Тонкий аромат бургундского тут же всплыл в воспоминаниях гурмэ, скривившего губы от одной только мысли о гнилостном вкусе этой сернистой воды.

Потребовалось несколько новых предупреждений и настойчивых увещеваний Бурбуда, чтобы наконец в середине июня Доден принял твердое решение уехать вместе со своей женой в великое герцогство. Несколько раз он решался на это путешествие именно в те часы, когда смутная боль пронзала либо почку его жены, либо его собственную ногу. Затем, когда угроза отступала, он с нежностью думал о своем саде, утопающем в цветах и лучах солнца, о своем уютном доме и с беспокойством о манерах Адели, на которые не обращали внимания соотечественники, но которые не могли остаться незамеченными в этом элегантном курортном городе, и его решимость тут же давала трещину в виде непреодолимой апатии.

Отъезд был назначен на двадцать седьмое июня. Доден поручил Адели подготовить сундуки. Он позаботился о том, чтобы наполнить огромную сумку из кожи и гобелена гастрономическими книгами, чтение которых должно было выдернуть его из столь пугающей реальности. В его личном багаже была также огромная бутыль виноградного вина. На протяжении многих и многих лет он не покидал ни своего кабинета, ни своего дома, ни своих друзей более чем на два дня, поэтому в ночь перед отъездом ему практически не спалось. Он глубоко размышлял над той мыслью, что неудобства, сопряженные с лечением, с путешествием, которое они с женой собирались предпринять, скорее приведут к непоправимому ухудшению их здоровья и покончат с их прекрасной жизнью быстрее, чем все эти колики и приступы, перенесенные дома. Не найдя ни одного веского и решительного повода, чтобы отменить поездку, он запретил себе дальше думать об этом, особенно теперь, когда прощание прошло на публике, когда дилижанс был заказан, комнаты забронированы и весь город на протяжении двух недель только и делал, что судачил об их отъезде. И все же его переполняло беспокойство. Его воображение рисовало дилижанс на дне канавы, отвратительный вкус еды, которую им будут подавать. Он видел себя раздутым до такой степени, что задыхался рядом с Аделью, булькающей при каждом шаге от переполняющего ее водопада. Он представлял их обоих, изнуренных зловонной жидкостью до такой степени, что они не смогут отправиться в обратный путь и будут вынуждены до конца своих дней оставаться в захолустье этого немецкого герцогства. Особенно живописно он представлял себе жалкие столы бесславных трактиров, он вдыхал запах жира и безвкусной стряпни, простецкого жаркого и отвратительного рагу. Более уставшая и менее взволнованная госпожа Доден-Буффан блаженно храпела в соседней комнате.

Трели птиц, проснувшихся с первыми лучами солнца, заставили бедного гурмэ вздрогнуть: они звучали для него похоронным маршем. Час приближался, и теперь, когда он был вынужден покинуть родные места, предметы вокруг казались ему пропитанными очарованием, которого он никогда не замечал, и странным духом меланхолии. Впервые за все время он увидел обстановку, в которой жил.

Бобуа, Маго, Рабас, Трифуй и доктор Бурбуд окружили несчастную пару возле экипажа. Как все нормальные люди, которые с уважением и трепетом идут навстречу неизвестности, месье и мадам Доден-Буффан оделись в дорогу во все парадное: серо-бежевый плюшевый цилиндр, пиджак с золотыми пуговицами и длинные брюки до пят, шляпка из итальянской соломы, украшенная россыпью шелковых цветов, элегантное платье с рюшами и кружевами. Тысячи чемоданов, сумок, котомок, узелков и зонтиков. Прежде чем замереть на верхней ступеньке, Адель оставила последние наставления Пьеретте и служанке, на глазах у которых выступили слезы. Путешественники в последний раз попрощались со своими друзьями, после чего, бесконечно грустные и растерянные, удобно расположились на небольших круглых подушках из парусины с розовым орнаментом, которые были разложены на сиденье. Экипаж тронулся и умчался прочь, оставляя после себя скрежет, топот и вихрь пыли.

Пока они ехали по Франции, поездка была относительно счастливой. Пара дремала, покачиваясь на высоких пружинах, изредка выходя из этого оцепенения, вызванного избытком эмоций, смутной тревогой и монотонным движением, чтобы перекусить. И он, и она молчаливо, не обсуждая это друг с другом, признали, что, находясь в столь исключительных условиях и тем более накануне лечения, которое должно исцелить их от всех болезней, соблюдать диету, предписанную врачом для нормальной жизни, больше нецелесообразно. Поэтому обеды и ужины изобиловали мясом, рыбой и винами. Незапланированные перекусы между основными приемами пищи, когда они останавливались в каком-нибудь трактире, отвлекали их от скучной дороги. Более того, еда, которую им доводилось отведать, хотя и не достигала изысканного уровня их собственной кухни, все же имела свое очарование. С высоты своего вкуса Доден проявлял исключительное дружелюбие и снисходительность. Некоторые местные блюда, некоторые способы их приготовления даже нашли отклик в душе маэстро. Он не боялся отдавать блюдам должное и интересовался рецептами приготовления. В такие моменты он призывал на помощь все свои лирические силы, чтобы снова радоваться и анализировать. Он снова много говорил. К тому же несколько незапланированных бутылок вина вернули ему хорошее настроение, бодрость и жизнерадостность. Струйки вина из старых кувшинов, ароматы вкуснейших и с любовью приготовленных блюд словно ласковыми волнами будоражили его душу.

– Вот видишь, Адель, – говорил он, – путешествовать все-таки прекрасно. Мы расширяем сферу наших знаний, мы учимся, мы вкушаем новые радости…

Адель слушала, не слишком понимая, но ела и пила за двоих – и как знаток, и как практик кулинарии. Ее настроение в точности соответствовало взлетам и падениям настроения ее господина и повелителя.

Затем они садились обратно в экипаж. Луга, ручьи и долины снова начинали проноситься мимо. Они оба нашли их менее плодородными, менее чистыми, менее свежими, чем луга, ручьи и долины их родины, от которой все дальше и дальше их уносил каждый поворот колеса. Они чувствовали себя потерянными, чужими в далеких краях… это вызывало в них чувство смущения… а потом голода, и они закрывали глаза в ожидании следующего приема пищи.

Несмотря на мудрое решение ехать как можно медленнее, в соответствии с которым Доден-Буффан организовывал их поездку, они все-таки добрались до границ королевства.

Здесь наш гурман собрал всю свою волю в кулак. Им предстояло ступить на чужбину, и для малоподвижного человека, самым долгим вояжем которого за последние тридцать лет была поездка от дома до ближайших деревень возле Женевы и кантона Во, расположенных неподалеку от его провинции, это событие приобрело особую значимость, предвещавшую немало непредвиденных перипетий. Предводитель этого путешествия, он обязан был владеть собой ради своей спутницы, чтобы защитить ее от возможных опасностей. Он выпрямился, прикрыл свой внушительный живот хлопчатобумажным жилетом с цветочным узором, поправил головной убор, а затем, проверив время, спрятал часы вместе с цепочкой в карман. И так, галантный, великолепный и с подозрением озирающийся по сторонам, он приблизился к пограничной службе его превосходительства герцога Баденского. Когда неприятная приветственная церемония закончилась – и Доден выдержал ее с презрительным молчанием, тем более упорным, что он не понимал ни единого предательского слова на языке этих чиновников в черных сюртуках с отворотами и амарантового цвета окантовками, – путешественники заметили перед зданиями администрации длинный стол, накрытый для гостей, на середине которого возвышался огромный котел, водруженный на плиту. Вокруг этого дымящегося предмета были расставлены тарелки, стопки нарезанного кусками черного хлеба и множество керамических кружек.

Прибытие почтового экипажа тут же развеяло замешательство пары относительно содержимого котла, который они с любопытством осматривали. Молодая светловолосая женщина, красивая, воздушная, хотя и немного раскрасневшаяся, с мечтательным и невинным взглядом тотчас же бросилась вниз по ступенькам. Одутловатый повар-великан приподнял крышку сосуда, и поэтичная Гретхен, засучив рукава из органзы на своих длинных руках сизоватого оттенка из-за виднеющихся вен, двумя изящными пальцами вытащила пару пухлых сосисок, с которых капал кипяток. Держа здоровенный ломоть хлеба в другой руке, она впилась в добытую «вюрстхен»[46], кожица которой растрескивалась под натиском зубов. Вытекающий горячий жир, капая с ее розовых губ, начал постепенно покрывать липким лаком атласную кожу подбородка. Вслед за первыми пошли еще две сосиски, затем еще две, всегда в сопровождении ржаного хлеба. Все эти сальные, тяжелые и жирные съестные припасы заливались вдогонку густым пивом.

Доден-Буффан и Адель наблюдали за этим пиршеством ошалелыми глазами. Было всего десять утра, и, очевидно, такая внушительная закуска должна была заглушить аппетит этой хрупкой особы где-нибудь до вечера. Гурмэ испытывал к ней странное чувство уважения, смешанного с отвращением, которое вызывала эта жирная маска, образовавшаяся на лице. Тем не менее он решил попробовать эти сосиски, которые, сколь отпугивающими ни казались бы на первый взгляд, источали довольно сильный аромат копченостей. Хотя ему не очень нравилась идея брать сосиски руками, он все же отважился на это. Откусив один раз, он тут же побледнел и нахмурился, а затем намеренно раздул щеки, думая, что при помощи этой резкой и выразительной мимики сможет хоть как-то спастись от проклятого потока горячего жира, который уже забрызгал его выбритые щеки, залил его безупречный подбородок и стек по ухоженной ладони в рукав, обжигая его. Он поспешно, но не без величественности выложил на стол местные деньги, которые только что обменял, бросил остатки сосиски постовой собаке и, пытаясь освободить свою челюсть от клейкого теста черного хлеба, которое буквально сковывало рот, потащил Адель к их экипажу, где, суровый и возмущенный, тут же забаррикадировался изнутри против злых влияний, которые, как он чувствовал, витали вокруг них.

Обед, в свою очередь, заставил мэтра содрогнуться. Надменный в своей настороженной сдержанности, он сидел рядом с Аделью в дальнем углу общего стола. Но выражение его лица было таким, словно именно он председательствовал на этой трапезе. Он окидывал взглядом – и с каким ироничным спокойствием! – блюда, которые ему подавали, и тут же качал головой, чтобы их убрали с его глаз. На первой раздаче он еще вполне владел собой: на огромном блюде красовался омлет невразумительных пропорций, с чьих пережаренных боков стекали струйки расплавленного грюйера, в то время как рядом жалобно дрожало розовое сладковатое желе, облепившее со всех сторон это раскрасневшееся чудовище. Со всех сторон за столом защелкали челюсти в пронзительном стремлении поглотить как сырный омлет, так и жидкое смородиновое желе. Это было совершенно отвратительно. В следующий момент на столе появилась огромная кружка ледяного пива, которую поставили перед Доденом-Буффаном по распоряжению хозяина гостиницы… Он закрыл глаза и тут же увидел, как бутылки вина из его погреба, старые добрые бутылки с драгоценными винами, с их аристократическими, благородными, нежными, теплыми, тонкими и выдержанными оттенками, вдруг обретя человеческое лицо, смотрят на него со сладким и немым укором…

Адель, голодная и менее героическая, чем ее супруг, попыталась попробовать омлет, беря кусочек вилкой из самой середины, чтобы избежать попадания в него печально известной красной смородины. Но с ее тонким чутьем с первого же укуса различила в пригоревшей водянистой смеси привкус поддельного грюйера десятого сорта. Она отложила вилку и, ошеломленная несчастьем, обвела по-детски изумленным взглядом говорливого надутого бюргера, сияющую молодую девушку, пухлого бородатого старика, коммивояжера со свирепыми глазами, которые безудержно наслаждались этой гадостью. Преисполненная решимости, она сказала себе, что лучше умереть от голода.

Краешком губ Доден попробовал рагу из капусты и квашеной репы. Жир, в котором все это плавало, делал блюдо непригодным для пищи даже на вид, однако мэтр полагал, что благодаря замысловатому способу приготовления можно извлечь хоть какую-то пользу из этого неизвестного ему овоща. Филе гуся, на которое оба возлагали огромные надежды, не вызвало ничего, кроме обоюдного разочарования: волокнистое и жирное мясо явно принадлежало очень старой птице, которую, несомненно, кормили ржаными отходами и поили сточными водами.

Аппетит окружающих, казалось, разыгрывался с каждым блюдом. Восторженный шепот и хриплые междометия вырывались то и дело из наполненных ртов. Некоторые, объевшиеся и уже задыхающиеся, загадочно взывали к небу: «Ach! Gott!»[47], словно Господь имел какое-то отношение к этому рататую. Император гастрономии издал болезненный стон. Откинувшись на спинку стула и скрестив руки на широком животе, он принял позу человека, который демонстративно отказывается от еды. Он категорически отказался. Начиная с этого момента реальность для него перестала существовать… Он уже сидел в своей столовой… кладя на тарелку Рабаса кусочек куропатки… На столе появился заливной пирог из печени домашней птицы по-брессонски с раками… В бокале каждого присутствующего за столом мягко мерцал рубиновый огонек…

Заселение в отель «Белье-Нуар» в Баден-Бадене оказалось непростым. Изгнаннику все казалось неприязненным и неудобным: ящики комода, которые плохо открывались, негостеприимные кресла, не подходящие под его гармоничные округлости, грубые полотенца, пахнущие застиранным бельем и порошком одновременно! Приехав в поздний час и запершись – увы! не без оснований – в своем номере, Доден заказал для себя и своей жены легкий ужин из яиц, ветчины и салата.

Он ел – впервые в своей жизни, – не обращая ни малейшего внимания на этот инстинктивно необходимый процесс. Он не был голоден: оба изнывали от усталости, отчаяния и отвращения.

С самого утра он вызвал к себе директора отеля.

– Месье, – сказал он ему с оттенком ироничной гордости, – возможно, вы меня не знаете, но на моей родине мои сограждане любезно отдавали должное некоторым моим навыкам в кулинарном искусстве. Я долго изучал гастрономию…

Отельер автоматически замер в поклоне:

– Ах! Герр доктор…

– Нет, не доктор… просто гурмэ. Я привык есть еду, приготовленную тщательнейшим образом. Мадам, – он указал на Адель, – является непревзойденной кухаркой и хотела бы лично следить за моим питанием. Именно о ней принц Евразии говорил…

Услышав досточтимое имя, трактирщик снова начал отвешивать свои церемониальные поклоны, на этот раз поставив пятки вместе, вытянувшись по струнке, а затем замерев в позе глубочайшего почтения.

– Поэтому прошу вас особым образом позаботиться о том, чтобы на нашем столе оказались блюда высшего качества, тщательно и без спешки приготовленные. Пусть все будет просто, но идеально.

И пока директор рассыпался в тысячах заверений и обещаний, Доден в нетерпении теребил подбородок.

Хотя его слабо утешили предоставленные директором отеля рекомендации и заверения в том, что его заведение полностью отвечает самым высоким запросам состоятельных американцев, знатных англичан и требовательных русских, Доден, наконец сменив гнев на милость, в сопровождении своей верной спутницы, ради которой он, собственно, и претерпевал все эти лишения, решил предаться удовольствию знакомства с новой страной. Ему показалось, что ухоженные лужайки, прекрасные тенистые аллеи и прохладные источники курорта не были лишены очарования. Поскольку возраст нисколько не притупил – а скорее, наоборот, усилил – его аппетит к женской красоте, он был особенно чувствителен к приятному виду купальщиц, которые оживляли своим присутствием термальный комплекс и казино. Светские львицы со всех концов света съезжались на этот модный курорт, и Доден, долгое время находившийся в своей глубинке и удовлетворяющий свой вкус к любви исключительно в воображении, чувствовал, что возвращается к жизни. В отличном расположении духа он подошел к ресторану отеля «Белье-Нуар». Но уже с порога его хорошее настроение слегка испортилось. Резкий, дрожащий звук гитар доносился из этого храма, где, по его мнению, ничто, даже божественная музыка, не должно было нарушать тишину священного часа приема пищи. Кроме того, его приветствовала и сопровождала целая толпа подобострастных лакеев, одетых настолько элегантно, что он почти стыдился своего простого платья. Однако, будучи усаженным рядом с красивой итальянкой, которая украдкой посматривала на него, он был готов проявить огромное снисхождение к творениям повара. Адель была буквально ошеломлена роскошью интерьера. Лепнина из гипса, витражные стекла тут и там, позолота на мебели, стопки салфеток, черные мраморные часы вызывали восхищение и приводили в трепет, хотя инстинктивно она понимала, что за внешней роскошью не всегда скрывается изысканная кухня.

Тем временем Додена, занятого мыслями о своей соседке, внезапно вернули в суровую реальность. За отдельным столиком, недалеко от него, сидели пять человек, трое мужчин и две женщины, которые громко разговаривали по-английски. Несомненно, это были знатные иностранцы, к которым директор проявлял особое уважение и которые, в свою очередь, хвалили его превосходную кухню. Чисто выбритые, подтянутые, ухоженные – директор принимал их не меньше чем за лордов или миллионеров из-за океана… Что вынесут сейчас этим аристократам, которые, вне всяких сомнений, привыкли устраивать в своих роскошных особняках невообразимые пиршества по крайней мере два раза в день? Какие неожиданные сюрпризы, какие изысканные и тщательно продуманные блюда были приготовлены для них? Появился метрдотель с огромным подносом. Он поставил на стол господ шесть блюд: бланкет из телятины, отварной картофель, шпинат, сосиски, кусочки копченого угря и заварной шоколадный крем. И своими собственными глазами Доден увидел, как англосаксы принялись ковырять острыми вилками или ловкими ложками в каждом блюде, укладывая кусочки вперемежку на свои тарелки и поглощая одновременно закуску, мясо, десерт и овощи… И этот жуткий винегрет они запивали большими стаканами воды со льдом. Дрожь пронзила его затылок и распространилась по всей спине тысячью болезненных покалываний. То, что на этой земле существовали люди, которые могли питаться вот так, да еще пить при этом воду, уже было удивительным фактом, если не сказать, безумием. И теперь это касалось его самого. За те четыре дня, что он был в пути, ему пришлось проявить ангельское терпение, чтобы смириться с абсолютно непримиримыми вещами. И с него было довольно. Тем не менее он не мог перестать думать о тех блюдах, которые подали этой компании иностранцев: если директор отеля считал это эталоном вкуса, то что же он увидит в своей тарелке? Более того, разве можно вообще допустить, чтобы в отеле с такими высокими гастрономическими требованиями постояльцы питались вот так?

Перед ним поставили глубокую тарелку с большими фрикадельками, которые были залиты огромным количеством липкого бесцветного соуса, отчего мясо казалось словно покрытым серовато-прозрачным лаком. С огромной осторожностью он решился попробовать… И тут же задохнулся от комка мясного фарша, перемешанного с маслом и коринкой[48], пропитанной каким-то густым сиропом, похожим на мадеру из дешевого кабака. Рот слипался словно от мастики или мокрой штукатурки, которая обжигала его перцем и тысячей тошнотворных привкусов. Он весь позеленел и уже собирался выплюнуть все это обратно на тарелку, но сдержался и проглотил благодаря своей героической порядочности. Чтобы хоть как-то прийти в себя, он сделал приличный глоток крепкого рейнского вина, которое, однако, ему не понравилось из-за его холодности и довольно плоского естественного аромата. Затем принесли «Ребратен», жаркое из несчастной оленины, не только полностью лишенной первозданного вкуса, составляющего прелесть этой дичи, но еще и пропитанной привкусом мочи, которую не удосужились отмыть при разделке мяса. Главный ужас заключался в том, что мясо даже не замариновали перед приготовлением, а просто залили соусом, в котором сметана и мука смешались с соком, выделяемым при запекании. Разложенный по кругу сморщенный чернослив только подчеркивал унылость блюда.

– Адель, – произнес он с неописуемой грустью, – я чувствую себя здесь не в своей тарелке. Я пойду в нашу комнату.

Боль, пронизывающая глаза и ноздри ее мужа, была настолько велика, что Адель не осмелилась противостоять ей. Решив дать ему время собраться с духом в одиночестве, она осталась за столом, бедная толстушка, оглушенная звуками пережевывания, звонкого смеха и безудержных глаголов…

Додена-Буффана она нашла развалившимся в кресле. Он вытирал время от времени потный лоб. Глаза его были прикованы к адскому видению предстоящих трапез. Он бросил на нее умирающий взгляд, отражающий всю боль человечества, и нежно взял за руку жестом человека, который много страдал и теперь оплакивает прожитые невзгоды:

– Как прав был Монтень, когда говорил в своем «Путевом дневнике», что эти немцы «надраивают до блеска посуду гораздо лучше, чем в наших французских гостиницах», но, Боже, творец всех красавиц и красот, что же они кладут в свои блюда!

Отныне Доден не обедал в отеле «Белье-Нуар». Он отправился на поиски хоть какой-нибудь «христианской» еды, обходя один за другим отели, трактиры и рестораны Баден-Бадена и его окрестностей. Первый шок прошел, и он решил с суровым достоинством выдерживать удар. Он пробовал, он всегда пробовал, он неутомимо пробовал каждое тевтонское рагу, которое ему подавали, и снова и снова убеждался в том, насколько тяжелой и однообразной была местная кухня, насколько не хватало утонченности вкусу прусских подданных и их союзников. Он судил с высоты своего величия, и резкие аргументированные сентенции слетали с его презрительных уст. Находясь рядом с ним как придворный советник, Адель поддерживала его, нередко выражаясь тем хлестким и образным языком, от которого она не отказывалась даже дома, проходя из кабинета в столовую, и который Доден-Буффан, казалось, не слышал. Пытаясь прожевать кусок резинового и безвкусного «Gänsebraten»[49], плавающего в вечном сливочно-соленом соусе с дополнением претензионных выдумок, он бормотал про себя, противопоставляя в сжатой формуле две стороны местной души:

– Боже мой, чем только бедолаге Вертеру[50] приходилось питаться.

Тем не менее, движимый своим инстинктом, поддерживаемый непоколебимой настойчивостью и, что скрывать, ведомый совершенной случайностью, Доден после терпеливых поисков тут и там все же открыл для себя несколько местных деликатесов, достаточно приятных, чтобы помочь ему выжить. Сразу за банным комплексом, в трактире «Лошадиная подкова», построенном в средневековом стиле с декором из папье-маше, подавали фруктовое эльзасское вино, немного грубоватое, но не лишенное оригинальности и характера. В самом конце набережной, при въезде в город, в пивоварне «У великого герцога» была превосходная копченая гусиная грудка. Кондитерская по соседству предлагала широкий выбор круглых пончиков с джемом, в маленьком третьесортном отеле в Шварцвальде всегда можно было поживиться восхитительной свининой с хреном и аппетитной «Лебервурст»[51].

За неимением лучшего Доден решил воспользоваться этими благами. Местный врач назначил лечение обоим супругам. Адель, все еще не оправившаяся от недавнего криза, следовала предписаниям довольно скрупулезно. Что же до мэтра, то после двух дней добросовестных мучений он нашел гениальный компромисс между своим разумом и своими инстинктами, который приятно сочетал требования, касающиеся его здоровья, с требованиями его желудка.

Уже в девять утра он спускался к источнику, через силу, морщась и задерживая дыхание, делал большой глоток воды. Сквозь стекло было видно, как его глаза расширялись от ужаса, вызванного этим напитком, и как он тут же краснел, покрытый позором от потребления подобного. И поскольку врач рекомендовал ему соблюдать между каждым приемом воды – он был приговорен к трем – интервал в сорок пять минут, не уточняя, чем конкретно занять это время, как только с первым приемом было покончено, Доден тут же отправлялся в «Лошадиную подкову», устраивался поудобнее на скамейке во дворике и заказывал себе бутылку эльзасского вина. Затем, по прошествии трех четвертей часа, он возвращался к своим мучениям и тут же снова к удовольствию. Итак, в первой половине дня он выпивал три стакана воды и три бутылки вина. И ни Адель, ни доктор не смогли его убедить, что серьезным и настоящим лечением является лишь водная часть этой программы.

Однажды днем, около пяти часов, когда он возвращался с прогулки, портье отеля принес в их номер, где Адель уже стояла в атласном платье цвета сливы и папильотках, визитную карточку.

Несколько удивленный, он все же попросил его «подняться». Вытирая костлявый и морщинистый лоб, на котором упорно выступали капли пота, вошел высокий, довольно крепкий мужчина. Упирающиеся в углубление переносицы очки казались прибитыми к его лицу. Его обычный на первый взгляд нос как-то странно торчал посреди округлого лица. Из-за стальных скобок, установленных на зубах, его рот выглядел больше, чем рот любого человека. Его правильной формы череп строго очерчивала тень аккуратно подстриженных коротких волос.

Уже с порога профессор поочередно осыпал приветствиями сначала супругу, а потом и самого Додена-Буффана, отвешивая легкие поклоны и глухо стуча друг о друга каблуками. Затем на ломаном французском он начал подготовленную речь:

– Я узнал о пребывании здесь прославленного Додена-Буффана, друга принца Евразии, – на этих словах он послал в пустоту приветствие отсутствующему величеству. – С позволения благороднейшей мадам Доден-Буффан разрешите мне представиться…

Адель, с сотней бумажных папильоток в волосах, с расческой в руках, с мыслями, разлетающимися в стороны, как полы ее домашнего платья, стояла совершенно ошеломленная происходящим, вынужденно кивала головой и неловко пожимала плечами, здороваясь с нежданным гостем.

– Профессор, доктор Хуго Штумм, гехаймрат, философ и писатель… старший лейтенант ландвера[53], брат капитана прусской гвардии Отто Штумма…

Доден, утомленный прогулкой, от которой жутко ныли ноги, сделал профессору знак сесть, сел сам и, желая соблюсти элементарную провинциальную вежливость, просто сказал:

– Позвольте мне, месье брат капитана прусской гвардии Отто Штумма, разуться и надеть тапочки.

Нагнувшись с огромным усилием, как любой в меру упитанный человек, он стянул одну из своих туфель. Хуго Штумм тут же продолжил:

– Я пришел поговорить с вами, досточтимый герр профессор, о метафизике кухни, которой я уделяю особое внимание…

Доден встал, туфля в руке, одна нога в носке, лицо в шоке. Сбитый с толку этим выражением неподдельного изумления высокого господина, Штумм счел нужным пояснить:

– Я уже написал первые тысяча семьсот восемьдесят три страницы по существу своему гегельянско-платоновской книги под названием «Метафизика кулинарии»…

Головокружение и дрожь сотрясли все тело Адели. Накладывая в своем сознании непонятный для нее варварский термин «метафизика» на образ кастрюль и сковородок, который единственно ассоциировался у нее со словом «кухня», она пришла в ужас, полагая, что незнакомец нанес какое-то жестокое оскорбление ее любимому искусству. Однако, увидев невозмутимость супруга, несколько успокоилась сама. Штумм тем временем продолжал:

– Я вряд ли открою вам тайну, досточтимый мэтр, если скажу, что кулинария сама по себе, как и весь остальной мир, есть не что иное, как иллюзия наших чувств. Только Идея, порожденная ею, имеет истинную ценность.

Доден вскинул на своего собеседника взгляд, в котором подозрение в слабоумии смешивалось с раздражением от этой напыщенной болтовни, пока неописуемые воспоминания, никоим образом не относящиеся к Идее, протестовали против этого смелого утверждения. Штумм продолжал, невозмутимый:

– Я излагаю вам план моей книги и ее главенствующую мысль. – Он без остановки вертел шляпу в своих толстых руках, вкладывая в этот глупый жест все свое самодовольство. – Так вот, ценность имеет лишь Идея кухни. Я посвятил всю свою жизнь тому, чтобы продемонстрировать это, а в итоге стал питаться лишь переваренным картофелем с капустой…

– Ой, как я вас понимаю! – выпалил Доден, вспоминая фрикадельки, поданные в первый вечер.

Штумм расценил это как одобрение:

– Поскольку вы согласны с моими предпосылками, предлагаю приступить к трансцендентному анализу моей Идеи. Избавившись от всяческих ухищрений, которыми обременяют ее наши потребности, от всего лишнего, чем нагружает ее наша распущенность, давайте посмотрим на кухню в ее первозданной простоте: Идея кулинарии – это лишь одна из основных составляющих нашего инстинкта выживания, нашего стремления к самосохранению. Типичный повар – это старейший человек в доисторические времена, ограничивший свое искусство отделением кровавого окорока зубра от нервных окончаний, которые было слишком сложно пережевывать. Его сын, решивший приготовить мясо над пылающими ветками костра, в значительной мере отошел от чистой Идеи. В платоновском мире Идея приготовления пищи напрямую связана с другой великой абстракцией жизненного инстинкта: с Идеей размножения.

Ошеломленный Доден застыл на месте, все еще держа туфлю в руках. Слегка подняв голову кверху, он не осмеливался даже пошевелиться.

– Вы, несомненно, заметили, достопочтенный мэтр, что Идея размножения на протяжении веков неустанно жила в сознании людей. За исключением нескольких вырожденцев, которые, позвольте мне с сожалением констатировать, благородный месье, являются исключительно вашими соотечественниками и которые решили подменить примитивный половой акт нездоровым возбуждением, вытесняя тем самым сам первоначальный акт, что, как я отмечаю с тем же сожалением, не соответствует нашим инстинктам и отражается на поведении полов в первую очередь на вашей родине. За исключением тех немногих вырожденцев и их последователей, человечество продолжает воспроизводиться все тем же примитивным методом, благодаря чему первоначальная Идея и ее проявление в значительной степени остались нетронутыми.

От этой длинной непонятной речи у Додена началась изжога, заставившая его тихонько зарычать от боли.

– То же самое нельзя сказать о кулинарии: чревоугодие, которое вскоре после появления человека на Земле не только порочило, но и всячески искажало простое желание выжить, повсеместно вытеснило эту первоначальную потребность в пище, и сегодня кухня, столь востребованная в цивилизованном обществе, стоит так же далеко от примитивного инстинкта питания…

– …как шварцвальдские фрикадельки от искусства гастрономии, – вставил Доден, кровь в жилах которого постепенно начинала закипать.

Он наконец положил свою туфлю. Хуго Штумм, казалось, не расслышал его комментария или не понял его, поскольку был слишком увлечен своими разглагольствованиями. Он продолжил:

– Это, я считаю, является незыблемыми предпосылками. Но, полагаю, вы еще не знаете, господин мэтр, что вся Вселенная в неистовом и болезненном порыве стремится преодолеть свою раздробленность и воссоединиться в Единстве, или, скорее, в Единствах мира Идей. Это факт. Все, что тяготеет к простому единству, стремится вырваться из объятий материального и вернуться к своему первоначальному идеалу. Вот почему любой нормальный философ поддержит традиционную политику наших Гогенцоллернов[54], веками добивавшихся объединения Германии под своим скипетром, поскольку объединение Европы и, наконец, объединение всего мира глубоко вписываются в логику метафизического порядка.

Но вернемся к кухне, которую я намереваюсь рассмотреть именно в том ракурсе, который имел честь только что обозначить вам. Ее величайший из ныне живущих апостолов, преемник Апициев[55], Архестратов[56] и многих других, не может не одобрить усилия, которые я прилагаю, чтобы поднять его искусство или его науку в умозрительные сферы разума.

Доден, ошеломленный этим красноречием и восхищенный проявлением эрудиции, которую трудно было предугадать с самого начала, дабы выдержать натиск визитера, наконец устроился в кресле, в которое до этого сел, казалось, лишь на время, разрываясь между желанием прервать беседу и уважением, которое посетитель внушал ему, несмотря ни на что.

– Таким образом, человеческое усилие, которое выведет кулинарию из колеи материальности и направит ее на путь духовного возрождения, состоит в том, чтобы вырвать ее из этого нездорового разнообразия и внести в ее сложный беспорядок элементы, способные вернуть ее к первоначальному Единству, к свету Идеи! Следовательно, необходимо упростить, снизить до минимума, низвести до элементарного наши немногочисленные вкусовые потребности, избавиться от унизительных изысков, от декадентских сочетаний и перейти к более нормальным, то есть грубым удовольствиям, подготовиться к тому дню, когда кухня вновь станет отражением лишь одного из жизненных инстинктов человека, когда он обратится к традиции своих далеких предков и ограничится приготовлением пищи исключительно для поддержания жизни.

– Мне кажется, – сквозь зубы проворчал Доден-Буффан, – что ваши соотечественники, а также некоторые американцы, с которыми мне довелось тут повстречаться, уже довольно хорошо продвинулись на этом пути…

– Таким образом, кулинария завершит свой платоновский цикл и станет самым великолепным, самым метафизическим из искусств. Являясь частью Единства Идей, она достигнет своего полного переосмысления, пройдя все стадии разнообразия и вернувшись через них к первоначальному Единству. Из столь ясного видения предназначений я извлекаю законы и правила, которые должны вдохновлять творцов, создающих и вдохновляющих это искусство, а вместе с ними и всех мыслящих и небезразличных людей. По крайней мере, хотя бы в одной из областей своего разума человек, вопреки всем искусственным суждениям, будет подчиняться только одному категорическому императиву, в преследовании которого он сможет прийти к реальности вещей! И тогда наконец мы сможем лишить кухню этого императива важности, от которого не в состоянии отказаться сегодня.

После весьма продолжительного молчания, заверившего его, что речь собеседника наконец окончена, Доден-Буффан встал и, заложив руки за спину, принялся расхаживать по комнате, даже не замечая Адели, окончательно сокрушенной этой чудовищной философской тарабарщиной, которую Хуго Штумм замесил на дне ее кастрюль. Долгое время мэтр безмолвствовал. Философ, все еще вертя шляпу в руках, удовлетворенно ерзал на стуле, ожидая восторженного одобрения и не сомневаясь ни на секунду в том, что его рассуждения покорили прославленного друга принца Евразии. Он ожидал, что тот немедленно запишется в последователи его доктрины. Наконец, все еще шагая по комнате, Доден промолвил:

– Дорогой брат капитана прусской гвардии Отто Штумма, – и на сей раз он произнес эту фразу со всей дерзостью, на какую были способны его чувственные губы, – одна моя подруга – она умерла во время революции на эшафоте, – милая мадам Лассюз, так отвечала д’Аламберу, который пытался ей объяснить учения вашего Канта: «Ни один императив мира не стоит греха, совершенного по любви». И я думаю, что этот ваш метафизик и вся ваша метафизика, вместе с ним взятая, выражаясь простым языком – да простит меня мадам Доден-Буффан, – может отправляться к черту на рога. Вся ваша Идея о кулинарии – это просто дешевый собачий корм по сравнению с раками, вальдшнепами или мясным пирогом моего божественного друга Брийя-Саварена, который писал: «Животные кормятся, люди питаются, но только умные люди умеют есть». Эти десять слов начисто разрушают вашу доктрину, если только она когда-либо имела силу или вообще какой-то смысл.

Вид у Додена-Буффана был такой царственный, что Хуго Штумм, которому только что был поставлен шах и мат, даже не решился протестовать.

– Я не удивляюсь, что эта страна дошла до безумного решения свести кулинарию к первобытной Идее, воплощенной к тому же в образе сырого куска мяса. Несомненно, ваша национальная кухня только бы выиграла от этого, месье. Однако не надейтесь, что кто-то из моих соотечественников воспримет хоть слово из вашей так называемой философии и уж тем более одобрит ее. Мы изобрели маринованную утку в горшочках, рагу из сморчков, курицу в сметане, трюфели, запеченные с беконом, тарталетки с печенью птицы, зайчатину по-королевски, слоеные пирожки с начинкой из раков, мы, и никто другой! У нас есть бургундское, бордо и анжуйское, в то время как вы, сударь, если я вас правильно понял, предлагаете нам запивать сырое мясо лишь водой из источников, дабы утолить чистую Идею жажды! Думаю, ответ напрашивается сам собой, месье, что в силу философии естества, которая обладает большим благородством и силой, чем та, что вы пытаетесь тут выстроить, человечеству дано использовать дары, данные самим Богом. Очевидно, что Божественное начало, которое и является Идеей всех Идей, не для того наградило нашу скромную землю тысячами деликатесных сокровищ, чтобы мы питались обрезками сырого мяса. Возможно, эту деталь вы не подумали взять в расчет. А следовательно, ваша теория построена на заведомо глупом доводе, как, впрочем, и вся ваша философия, которая, переворачивая с ног на голову суть незыблемых проблем, всегда стремилась подвести буквально подо все метафизику моральных постулатов.

Хуго Штумм попытался было возразить. Хотя он всегда довольно легко переносил яростную критику в свой адрес, сама мысль о разрушении в один миг всей немецкой философии была для него невыносимой.

– Прошу вас, сударь, – сурово произнес Доден-Буффан, – я терпеливо слушал вас… Могу заверить вас, что в кухне моей страны нет ничего, кроме благородства, величия и света, который никоим образом не вписывается и не хочет вписываться в вашу метафизику и который не имеет ничего общего с первобытными Идеями и сырым мясом! И я уверяю вас, что ей не нужны ни ваши витиеватые рассуждения, ни ваши бредовые идеи, чтобы подняться, подобно Фаэтону[57], к славе и солнцу! Изящество и утонченность, сочетания и пропорции, точные дозировки и чистота вкуса несут в себе свои собственные достоинства. И когда благодаря их счастливому союзу человеку удается забыть о самом себе, возвыситься до небес, вознестись над собственной материей, они достигают своего совершенства, которое наделяет их непреодолимой, наивысшей, идеальной силой. И вряд ли вы когда-либо сможете понять, насколько гротескной нам может показаться вся эта ваша философия очищения Идеи кухни и приравнивания ее к куску сырого мяса. Мы, сыновья пылкого Паскаля, эпического Рабле и проницательного Монтеня, кто пробует этот мир на кончиках своих вилок, мы можем лишь сдуть ее с нашего стола, как назойливую муху! Месье, мы все сказали друг другу.

Второго октября молодая Брессан, оставшаяся присматривать за домом Додена-Буффана во время его отсутствия, получила с посыльным письмо, в котором сообщалось о возвращении хозяев семнадцатого числа того же месяца. Ей было поручено – далее следовали подробные рецепты и рекомендации на трех страницах – сварить к этому дню бульон из старых кур, говяжьего языка и крестца, пастернака, репы, моркови и сельдерея; приготовить мясное желе, экстракт из свежих шампиньонов, подготовить добротную телячью почку (вес, цвет и количество жира детально описаны), а также белое мясо индейки; запастись двенадцатью куриными печенками, шестью дюжинами раков и, наконец, написать Лаванши из Бюлля, чтобы тот вовремя прислал кусок настоящего и очень жирного сыра грюйер. Кроме того, было предписано охладить к шести часам утра три бутылки шато-шалон и поставить столько же бутылок вержелесса в комнате.

«В остальном, – добавляла Адель Пиду, жена Додена-Буффана, – ни о чем не беспокойтесь. Я займусь всем лично».

Через час после получения этого послания весь маленький городок узнал о возвращении мэтра. Волна эмоций захлестнула завсегдатаев кафе, местных жителей, продавцов на рынке, посыльных на привокзальной площади. Все так переживали, что этот вояж может оказаться фатальным для великого человека и что обратно они получат лишь труп, который смогут похоронить рядом с Эжени Шатань! Своего рода беззаботная радость охватила весь город, получивший добрую новость, которую принесла маленькая горничная, гордая тем, что является предвестником великого возвращения.

Ах, сколько дней предстояло соотечественникам Додена-Буффана ожидать, когда их герой наконец вернется на родную землю!

Маго, Бобуа, Рабас и Трифуй собирались ежедневно, чтобы предаться предвкушению того благостного часа, когда почтовый дилижанс появится на въезде в город возле линии побережья. Убедившись, что никто из них со вчерашнего дня не получал никаких неприятных известий, новостей о стеснительных обстоятельствах или сводок о происшествиях, они снова предавались чувству гордости за то, что были знакомы с небезызвестным всем гурмэ: кто, как не они, имел больше прав с таким волнением ожидать возвращения человека, заставлявшего трепетать весь город.

И вот наступило долгожданное семнадцатое октября. Удивительно солнечный и теплый день заставлял сердца всех горожан биться в едином ритме радости, праздного безделья и нетерпеливого ожидания – как при праздновании дня рождения короля. Мальчишки, посланные на разведку, высматривали дилижанс на выезде из долины по направлению к Тюильри. Все, кто смог покинуть конторы, мастерские или магазины, шумно толпились у городских ворот, сидели на траве, прятались в кустах, ожидая…

Наконец, около двух часов дня примчались дозорные, заглушая своими криками ровный постукивающий звук колес.

«Вон они! Вон они!» – кричали мальчишки, задыхаясь, измученные, запыленные и потные, как марафонцы.

В мгновение ока толпа выстроилась по обе стороны дороги. Были слышны лишь короткие перешептывания:

– Боже, как они там?.. Вовремя они сбежали!.. Бедный Доден, бедняжка Адель!.. В каком состоянии они возвращаются от этих варваров?..

Дилижанс въехал и проследовал мимо неторопливым темпом, как будто спокойствие и задумчивость гурмэ проникли в саму душу лошадей. Экипаж двигался среди шепота уважения и любви: шляпы падали пред ним, как колосья пшеницы под взмахом косы. В этот час Доден-Буффан, чудом уцелевший в далеких сказочных и диких краях, возвращался в свой город, как те легендарные герои, чьи заслуги, труды и подвиги уже вряд ли кто помнит, но в ком народ видит олицетворение своей славы. Великий человек вернулся! Сидя на мягком сиденье экипажа, смакуя неожиданную дань уважения соотечественников, он начал забывать о своих недавних испытаниях. Адель, сидевшая рядом с ним, нахохлившаяся, как голубка, изо всех сил старалась придать своему изможденному лицу достойный вид, то и дело выглядывая из-за спутанного индийского палантина, намотанного поверх воротника из органзы.

Последователи ожидали их на маленьком крыльце дома. Молодая Брессан, стоявшая среди них и неспособная выразить свои эмоции, просто хлопала себя по животу и бедрам со слезами на глазах.

Члены доверительного круга, которые заметно откормились, пока мэтр превозмогал опасности на чужбине, заключили его в свои объятия. При первом же взгляде на их животы Доден не без огорчения отметил преимущества отказа от путешествий, от них, в свою очередь, не ускользнуло, что шикарный бархатный жилет их учителя уже не сидел на его мощном животе как на барабане. Его поступь уже не казалась столь уверенной. Лицо выглядело помятым и усталым. Тем не менее радостный и благостный свет сиял в его глазах – его взгляд отдыхал при виде старых друзей и каменных стен родного дома. Он раздавал приветственные объятия, безмолвный, задыхающийся от этих святых эмоций.

Что до Адели, то она поднялась по ступенькам, с развевающимися нагрудниками на платье сизого шелка и слегка прихрамывающая, как путешественница, которая только что избежала великих опасностей и повидала то, что глазу простого народа увидеть не доведется никогда. И исчезла в дверном проеме.

В кабинете Додена, через который она просквозила, как ветер, пятеро друзей не нашли ничего, кроме ее сумки, перчаток и легких закусок. Однако из кухни по соседству до них доносился ее властный хрипловатый голос, сопровождаемый тысячами отточенных, уверенных звуков, свидетельствующих об усердной работе знающей кухарки.

– Самоотверженная женщина! – прошептал Доден-Буффан. – Даже не поднялась в комнату, сразу принялась за мой ужин! Она хочет, чтобы первая же трапеза после нашего возвращения стерла все тошнотворные воспоминания об этом отвратительном лекарстве!

Пятеро друзей устроились в уютных креслах. Доден послал за тремя бутылками настоящей мадеры, которую сорок лет назад один из его друзей – увы, почивший! – привез ему на одном из кораблей своей компании. Он был удивлен, увидев, что почтенные бутылки, стоявшие на расписном цинковом подносе, возвышались над россыпью фланов с вишневым ликером, которые Адель только что поспешно разложила для закуски.

Послеобеденное время стало счастливейшим моментом для эпикурейца, вырвавшегося из лап германской геенны. Он отдыхал душой, вновь оказавшись в окружении старых книг, своих старинных друзей, отжившей свой век мебели – так чувствует себя человек, избавившийся от парадной обуви и скользнувший усталыми ногами в разношенные домашние тапочки.

Книга, которую он перелистывал перед отъездом – «Альманах гурманов» графа Перигорского[58], – все еще лежала на столе. Сколько мучительных приключений, сколько горечи, сколько мрачных событий пережил он с тех пор, как в последний раз заглянул в нее!

Доден в мельчайших подробностях расспросил своих друзей, своих верных последователей, о том, что произошло в их маленьком городке с тех пор, как он покинул его. Но всякий раз, когда кто-нибудь из них в свою очередь пытался спросить его о путешествии, он закатывал глаза, словно не мог вынести ужаса видения, возникающего перед ними. Он возвращал своих собеседников в их город, заставляя в деталях рассказывать о меню, которое они успели отведать за это время, о вкусах блюд, которые его интересовали, об ужинах, которые готовила для них кухарка «Кафе де Сакс», о званом обеде, устроенном в супрефектуре… Очевидно, что он бежал от ужасных воспоминаний последних недель, только-только оставшихся позади. Друзья быстро сообразили, что следует оставить расспросы, вызывающие столь тяжелые страдания.

С наступлением сумерек и с последними каплями мадеры слова становились все тише, фразы звучали все приглушеннее, а затем, с приходом ночи, голоса и вовсе умолкли.

Служанка принесла светильники, поставив их на то же место, где они стояли последние лет сорок, и пришедшая вместе с ними игра света и теней наполнила кабинет Додена особым уютом, словно это было привычное и четко выверенное освещение всей его жизни. Они подчеркивали суровую и роскошную уединенность старого семейного дома, позволяя его обитателям чувствовать себя в безопасности среди тайн коварной ночи, уже подкрадывавшейся со всех сторон.

И тогда Доден-Буффан, как будто подводя итог своим длительным размышлениям, спору, который он словно вел с самим собой, произнес: «Больше никаких сомнений: кухня народа – единственный достоверный свидетель его цивилизации».

И божественные, тонкие и нежные, легкие и изысканные ароматы блюд, которые Адель готовила на кухне, ароматы, которые трижды или четырежды случайно проникали сквозь приоткрытую дверь, безмолвно подкрепляли эту аксиому, придавая ей исключительный вес.

Когда звон тарелок возвестил о том, что накрывают на стол, Доден извинился перед своими последователями:

– Я не смею задерживать вас на ужин, мои дорогие друзья. После этого адского пребывания на чужбине, после этого длительного путешествия мы с Аделью немного устали… Но мы собираемся возобновить наши привычные вторники…

По правде говоря, у него была непреодолимая потребность остаться один на один с Аделью и вновь ощутить радость наслаждения вкусом тех блюд, которые готовила для него его заботливая жена и которых он чуть не лишился навсегда.

Известие о том, что ужин подан, внезапно наполнило бодростью его дряблую плоть. Он попрощался со своей свитой и уселся напротив Адели в то же самое массивное обеденное кресло, которое занимал много лет. Лицо самоотверженной, цветущей и внезапно помолодевшей женщины вселяло в него надежду на будущее. До их сурового испытания, когда ей удавалось приготовить что-то вкусненькое, ее носик тут же вздергивался вверх, бросая вызов всем кухаркам мира, ее глаза вспыхивали каким-то мерцающим блеском и походили на два чарующих маяка, а пухлые губки победно сжимались. В тот вечер все эти признаки читались на ее лице, и Доден-Буффан видел в этом самые счастливые предзнаменования. Он не мог не вспомнить – только вскользь! – недоваренную капусту, кислые сливки, печально известные тевтонские котлеты и отвратительные похлебки, поднося к своим жадным устам гурмэ искусно приготовленное консоме с кремом из салата-латука и фасоли, окруженное облаком перламутрового дыма. Следом медовый маремель смыл своим душистым потоком тяжелые воспоминания о крепком пиве. После телячьей почки, чья золотистая округлость и прозрачный жир почивали на ломтиках поджаренного хлеба, укрываясь вуалью из сливочного соуса и одновременно простых и тонких, как цвета радуги, ароматов, он вознес славу богу домашнего очага и признался в вечной любви к французской кухне. Но когда на столе появился пирог с печенью домашней птицы по-брессонски, он мысленно запрыгал от восторга: жизнь – точнее говоря, радостная возможность вкушать со знанием дела и прославлять дары природы, искусно приготовленные человеческим гением, не опасаясь за свое здоровье на следующий и последующий день, комфорт, простор, безмятежное сладострастие его благословенной родной провинции – жизнь внезапно вернулась к нему, раскрывшись во всей своей широте. Беспокойство в его глазах смягчилось и превратилось в ту ироническую уверенность, то счастливое спокойствие, которого он так долго искал, скитаясь по свету, и которое только что обрел. Его плечи, чуть согнувшиеся под тяжестью несчастья, распрямились, свидетельствуя о спасении и торжестве. И теперь бордовый ручеек бургундского струился меж его губ, как поток амброзии! Он долго смотрел на свою жену, которая, сидя перед ним и опровергая ложное мнение о том, что кухарка никогда не ест приготовленную ею еду, подбирала каждую капельку соуса, каждую крошку печенья со дна своей тарелки, истинно наслаждаясь остатками своего шедевра. Он окинул ее взглядом, полным любви и благодарности.

– Адель, – произнес он, отложив салфетку в сторону и слегка приподнимаясь.

Она подняла на него свои добрые глаза, вновь ставшие спокойными и ясными, – глаза, отражавшие ее гений.

– Адель, – продолжал он, – всего за несколько часов ты стерла из памяти воспоминания о горестных испытаниях. Мы на собственном горьком опыте убедились, что никакие кризисы, болезни и даже смерть не стоят таких страданий и ужасов, навязанных врачами с их отвратительными лекарствами, которые только делают нас больными, слабыми и немощными. Какие бы испытания ни поджидали нас, теперь мы достаточно хорошо осведомлены о так называемой ценности и подлинном коварстве диет. Давай вернемся – и больше никогда не будем отдаляться от нее – к нашей прежней жизни, к нашей старой доброй кухне, и в горести и в радости, что бы ни послал нам Господь, проведем остаток наших дней, предаваясь любимому делу под сенью родного дома.

Он встал в полный рост и через стол взял Адель за руки, словно принося вместе с ней эту клятву над чудесным пирогом из куриной печени и хороводом благородных пустых бутылок.

Марсель Руфф родился в Женеве в 1877 году в семье издателя Жюля Руффа, публикующего популярных и успешных писателей, таких как Эжен Сю, Поль де Кок или Понсон дю Террайль. В издательстве также выпускались произведения Виктора Гюго, Жюля Мишле и Жана Жореса, автора «Истории социализма», в написании которой Марсель Руфф принимал самое активное участие. Во время Первой мировой войны издательство перешло к брату Марселя, Фредерику Руффу. Он издаст в нем сборник детективных романов и запустит первый французский женский журнал «Мидинетка».

Марсель Руфф сделал свои первые шаги в литературе, напечатав в 1896 году сборник стихов «Надменные» у Поля Оллендорфа, за которым последовал роман «Вселенская тоска», опубликованный в 1899 году у того же издателя. Однако основной период его творчества приходится уже на послевоенный период. Он пишет театральные пьесы, издает в 1919 году в Женеве комедию в стихах «Ветряные мельницы», вдохновленную «Дон Кихотом» Сервантеса. Эта вещь не приносит ему успеха, и тогда Руфф возвращается к написанию прозы, опубликовав в 1921 году в издательстве своего брата рассказ «Веяния города». В период с 1923 по 1934 год он публикует не менее тринадцати романов, среди которых «Жизнь и страсть Додена-Буффана, гурмэ», и по сей день остающаяся одной из самых известных его работ. Часть книги была написана еще до Первой мировой войны, однако окончательную ее версию он решился опубликовать лишь в 1924 году. Одновременно с этим Руфф приступил к написанию своей главной книги: «Гастрономическая Франция. Энциклопедия французской кухни. Путеводитель по кулинарным чудесам и лучшим гостиницам Франции» (28 томов, опубликованных в период с 1921 по 1928 год), которая была создана в соавторстве с Курнонски[59]. Курнонски, которому Руфф посвятил «Додена-Буффана», станет одним из его самых близких друзей и главным персонажем книги «Гинуазо, или Непостижимый путь» (1926). Вместе они основали в 1928 году Академию гастрономов по образцу Французской академии (было принято только сорок членов).

Помимо романов Руфф опубликовал несколько исторических работ, среди которых «Жизнь Шатобриана», получившая в 1929 году признание со стороны критиков. Он оставил литературную деятельность в 1943 году и умер в Париже два года спустя.

«Жизнь и страсть Додена-Буффана, гурмэ» впервые была выпущена в Париже издательским домом Delamain et Boutelleau в 1924 году и проиллюстрирована Жосефом Эмаром. Книга переиздавалась множество раз: издательством Éditions Stock в Париже сначала в 1970-м, а затем в 1984 году, издательством L’Âge d’Homme в Лозанне в 1990 году и позже издательством Le Serpent à Plumes в Париже в 1995 году.

Поэзия

Les Hautaines. Paris, Ollendorff, 1896.

Театр

Les Moulins à vent, pièce en un acte. in La Bibliothèque Universelle et Revue Suisse. Lausanne, Avril 1919.

Романы

La Grande Angoisse. Les Pèlerins, Paris, Ollendorff, 1899.

Voyage au monde à l’envers. Paris, Crès, 1923.

L’Homme que l’amour empêcha d’aimer. Paris, Éditions du Sagittaire, 1924.

L’Homme et la montagne. Paris, Émile-Paul Frères, 1925.

Guinoiseau, ou le moyen de ne pas parvenir. Paris, Stock, 1926.

Les Temps révolus. Sur le quai Wilson. Paris, Émile-Paul Frères, 1926.

Les Temps révolus. Les Étranglés. Paris, Émile-Paul Frères, 1927.

Jubabau. Paris, Émile-Paul Frères, 1928.

Anaïs, ou l’Heure des élites. Paris, Crès, 1928.

L’Homme de cinquante ans. Paris, Éditions de La Nouvelle Revue Critique, 1929.

La Peau peinte. Paris, Éditions de La Nouvelle Revue Critique, 1930.

Dans l’Atlas… une nuit. Paris, Baudinière, 1932.

La Confession du Pacifique. Paris, Librairie Arthème Fayard, Les Œuvres libres, 1933.

Au Grand Léonard: dames, messieurs, indéfrisables, roman de fantoches. Paris, Éditions de La Nouvelle Revue Critique, 1934 (rééd. Paris, Le Serpent à Plumes, 1998).

Новеллы

Ce qui plane sur la ville. Paris, F. Rouff, 1921.

Les Devoirs de l’amitié. Paris, Les Cahiers de Paris, 1927 (rééd. Paris, Le Serpent à Plumes, 1996).

Vous qui l’avez connue. Paris, Librairie Arthème Fayard, Les Œuvres libres, 1934.

Гастрономия

La France gastronomique. Guide des merveilles culinaires et des bonnes auberges françaises. avec Curnonsky (Maurice Edmond Sailland), illustrations de Joseph Hémard, 28 volumes, Paris, F. Rouff, 1921–1928.

Исторические эссе

Tubeuf, un grand industriel français au XVIII e siècle d’après ses papiers personnels. Paris, Société Nouvelle, La France économique et financière, 1922.

Les Mines de charbon en France au XVIII^e siècle, 1744–1791, étude d’histoire économique et sociale. Paris, Rieder, 1922.

La Vie de Chateaubriand. Paris, Gallimard, 1929.

La Vie de fête sous le second Empire. Hortense Schneider. avec Thérèse Casevitz, Paris, Tallandier, 1930.

Критические эссе

BERGER Marcel, Marcel Rouff. Paris, Cahiers d’art et d’amitié, 1936.

COLIN Françoise, Et Marcel Rouff créa Dodin-Bouffant. Dijon, F. Colin, 1988.

HEURTEUX Maurice, Éloge de Marcel Rouff prononcé à l’Académie des gastronomes le 10 novembre 1959. Paris, Académie des gastronomes, 1960.

SCHEHR Lawrence R., Savory Writing: Marcel Rouff ’s Vie et passion de Dodin-Bouffant, in SCHEHR Lawrence R. et WEISS Allen S., éds., French Food, New York, Routledge, 2001, pp. 124–139.

WEISS, Allen S., The Ideology of the Pot-au-feu, in WEISS Allen S., éd., Taste, Nostalgia. New York, Lusitania Press, 1997, pp. 99–110.

Ратафия – настойка испанского (каталонского) происхождения, получаемая настаиванием спелых плодов (часто ягод) на 90-градусном спирте с прибавлением к настою сока и сахара. Иногда ошибочно определяется как наливка или ликер. От ликеров отличается меньшим содержанием сахара и (как правило) большей крепостью, от наливок – тем, что для приготовления ратафии не просто настаивают спирт на плодах, но и добавляют к настою выжатый плодовый сок. – Здесь и далее примеч. пер.

Мари-Антуан Карем (фр. Marie-Antoine Carême) – известный французский повар, один из первых представителей так называемой «высокой кухни». Имел прозвище «повара королей и короля поваров».

Франсуа Ватель (фр. François Vatel) – французский метрдотель, мажордом и кулинар швейцарского происхождения.

Александр Бальтазар Гримо де Ла Реньер (фр. Alexandre-Balthazar-Laurent Grimod de La Reynière) – французский гастроном и кулинарный критик, один из зачинателей этого жанра.

Брийя-Саварен (фр. Jean Anthelme Brillat-Savarin) – французский философ, кулинар, юрист, экономист, политический деятель, музыкант. Автор знаменитого трактата «Физиология вкуса».

Субиз (фр. Soubise) – соус французской кухни на основе бешамеля и обжаренного лука. Изобретение соуса приписывается неизвестному повару, который посвятил его принцу де Субизу (1715–1787), герцогу и маршалу Франции, интересовавшемуся кулинарным искусством своей страны и считавшемуся знатоком в этой области.

Цыпленок Маренго (фр. Poulet Marengo) – французское блюдо из курицы. Готовится из кусков курицы, обжаренной в масле, затем тушится с белым вином, чесноком и помидорами, подается с яичницей, раками и гренками. Блюдо было названо в честь битвы при Маренго, победы Наполеона в июне 1800 года.

Ру (фр. roux, буквально «рыжий») – термически обработанная смесь муки и жира, обычно растопленного сливочного масла. Ру используется как загуститель в соусах или основа для некоторых супов. Кулис (фр. coulis) – концентрированный сок или пюре из дичи, птицы, рыбы, ракообразных, моллюсков и томатов. Выступает в качестве основы для соусов и супов, служит для усиления их вкуса.

Венера – в римской мифологии богиня красоты, плотской любви, желания, плодородия и процветания.

Ниверне́ (фр. Nivernais) – одна из исторических провинций в самом центре Франции, на территории которой располагалось графство Невер. В конце XVIII века, после Великой французской революции, провинция была упразднена.

Франш-Конте́ (фр. Franche-Comté) – историческая область Франции, на сегодняшний день являющаяся частью региона Бургундия – Франш-Конте. Один из немногих французских регионов, чья современная территория практически в точности соответствует исторической территории королевской провинции, что помогло сохранить однородную самобытность и целостность региона вплоть до наших дней.

Поммар (фр. Pommard) – сорт бургундского вина.

Шато д’Икем (фр. Château d’Yquem) – вино региона Бордо, характеризующееся сложностью, концентрацией и сладостью, которая уравновешивается относительно высокой кислотностью. При надлежащем уходе бутылка может храниться столетие или больше, а фруктовые оттенки постепенно исчезают и смешиваются с более сложными вторичными и третичными ароматами.

Пульи (фр. Pouilly) – сорт белого французского вина.

Клермон-Ферран (фр. Clermont-Ferrand) – город на юге центральной части Франции, родной город математика, механика и физика Блеза Паскаля. Интересно, что именно в честь этого города, упоминания о котором встречаются в анналах королевства франков начиная с 761 года, взял свой псевдоним архитектор Огюст Монферран (при рождении Рикар), сорок лет проживший в Санкт-Петербурге и построивший Исаакиевский собор и Александровскую колонну.

Потофё (фр. pot-au-feu – букв. «котелок на огне») – традиционное блюдо французской кухни, известное на территории страны еще со времен раннего Средневековья. Представляет собой густой наваристый суп из говядины и овощей, который в процессе варки подают в качестве как первого, так и второго блюда: бульон и варившиеся в нем мясо и овощи подают раздельно. Согласно французской гастрономической энциклопедии Ларусс, сытный потофе составляет целый обед. Вплоть до сегодняшних дней во Франции потофе считается символом благополучной семейной жизни.

Дезале (фр. Dezaley) – красное сухое вино, производимое на виноградниках в Швейцарии.

Жан-Батист Грёз (фр. Jean-Baptiste Greuze, 1725–1805) – французский живописец и рисовальщик. Художник бытового жанра и портретист, один из главных представителей сентиментализма в изобразительном искусстве эпохи Просвещения.

Хосе де Рибера (исп. José de Ribera, 1591–1656) – выдающийся испанский живописец, рисовальщик и гравер эпохи барокко.

Леонардо ди сер Пьеро да Винчи (итал. Leonardo di ser Piero da Vinci, 1452–1519) – итальянский художник (живописец, скульптор, архитектор) и ученый (анатом, естествоиспытатель), изобретатель, писатель, музыкант, один из крупнейших представителей искусства Высокого Возрождения.

Сингалы – индоарийский народ, основное население Шри-Ланки.

Вольне (фр. Volnay) – красное сухое вино, которое производится в коммуне Вольне в Кот-де-Бон в Бургундии, а также на некоторых виноградниках в коммуне Мерсо. Название «вольне» используется только для красного вина с пино-нуар в качестве основного сорта винограда.

Шамбертен (фр. Chambertin) – красное вино, производящееся на виноградниках в Кот-де-Нюи в Бургундии, с пино-нуар в качестве основного сорта винограда.

Шамболь (фр. Chambolle) – красное вино, производящееся на виноградниках Шамболь-Мюзиньи в Бургундии с пино-нуар в качестве основного сорта винограда. Некоторые знатоки вин считают его одним из лучших воплощений сорта пино-нуар в мире.

Цитата из стихотворения французского поэта Поля Верлена, вошедшего в сборник стихов «Мудрость», впервые опубликованный в 1880 году.

…к вящей славе гастрономии (лат.).

Экю (фр. écu, букв. щит) – название средневековых золотых и серебряных монет Франции. Свое название получили по изображению щита экю. Находились в обращении до 1834 года, после чего название «экю» закрепилось за монетой достоинством в пять французских франков.

Бюже (фр. Bugey) – исторический регион на востоке Франции, расположенный между Лионом и швейцарской Женевой.

Фрикандо (фр. fricandeau) – мясное блюдо французской кухни. Подрумяненный кусок жареной мякоти, как правило, из тазобедренной части, толщиной не более четырех сантиметров, нашпигованный салом и покрытый желе.

Альфред де Мюссе (фр. Alfred de Musset, 1810–1857) – французский поэт, драматург и прозаик, один из крупнейших представителей литературы романтизма.

Французский 12-сложный стих или русский 6-стопный ямб с ритмической паузой после 6-го слога, с парной рифмовкой, основной размер крупных жанров в литературе классицизма.

Квинт Гораций Флакк (лат. Quintus Horatius Flaccus, 65–8 годы до н. э.) – древнеримский поэт «золотого века» римской литературы, один из двух величайших поэтов наряду с Вергилием. Его творчество приходится на эпоху гражданских войн конца республики и первые десятилетия нового режима Октавиана Августа. Строки, процитированные здесь, взяты из сборника стихотворений «Сатиры».

Эрведоза (порт. Ervedosa) – район (фрегезия) в Португалии, входит в округ Браганса, расположенный на севере страны и граничащий с Испанией.

Вино из сорта винограда морийон.

Дорно (итал. Dorno) – коммуна в регионе Ломбардия на северо-западе Италии.

Жевре (фр. Gevrey) – вино, производимое во французской коммуне с одноименным названием, входящей в состав региона Бургундия.

Кардон, или испанский артишок – дикий родственник артишока, но, в отличие от артишоков, его съедобная часть – это не бутоны цветков, а стебли, которые едят, как правило, бланшированными (хотя бутоны тоже съедобны). Черешки кардона, похожие по виду на стебли сельдерея, используются для приготовления салатов, запеканок и супов.

Крустад (фр. croustade – «хрустящая корочка») – горячее блюдо французской кухни в форме чаши или бокала из слоеного или песочного теста, картофельного пюре, рисовой или манной каши, макарон или хлеба, наполненное пикантной начинкой. Крустады запекают в духовом шкафу или жарят во фритюре. Родиной крустадов считается Прованс.

Яйца по-бресски идут с добавлением соуса из сливок и шампиньонов, по-беарнски – с добавлением соуса из белого вина, лимона и свежего эстрагона.

Баригуль – специальная приправа из мелкорубленного сала, шампиньонов, лука, лука-шалота, политая белым вином, которую обычно подают к артишокам.

Свежие огурцы, обжаренные на сливочном масле, а затем тушенные в курином или телячьем бульоне.

«Сан-Марсо» (фр. Saint-Marceau) – гороховый суп-пюре.

«Фламанд» (фр. Flamand) – рагу или суп из овощей, иногда с добавлением яиц, пива или сливок.

Кальвиль (по названию французского селения Calleville) – сорт яблони французского происхождения. Плоды крупные (300 г и даже 500 г), плоско-шаровидные, ребристые, желтые со слабым румянцем. Мякоть желтоватая, сочная, пряная и ароматная. Используют в свежем виде.

Омлет «Селестина» (фр. Omelette à la Célestine) – два омлета, один большего, другой меньшего размера, соединенные между собой кремом, мармеладом или конфитюром, свернутые в рулет и запеченные в духовке.

От немецкого слова «würstchen», сосиска.

Ах! Боже! (нем.)

Кори́нка, коринфский изюм – изюм из особого сорта мелкого винограда без косточек, т. н. коринфского винограда.

Gänsebraten (нем.) – жареный гусь, традиционное блюдо в Германии, а также в западных регионах Австрии.

Отсылка к главному герою романа Гете «Страдания юного Вертера».

«Лебервурст» (нем. Leberwurst) – немецкая колбаса мажущейся консистенции, готовится из термически обработанного сырья: свиной печени и других продуктов.

Геха́ймрат (нем. Geheimrat) – тайный советник (должность и титул в Германии и прибалтийских землях). Титул носили члены так называемой Тайной коллегии, или Тайного совета. В Пруссии с середины XVII века действительно существовали тайные советы, члены которых действовали параллельно судебным властям и пользовались особым доверием короля. Обладателя титула, как правило, полагалось называть «ваше превосходительство». Титул стал присваиваться высшим чиновникам уровня министров, председателей коллегий и пр. Позже стал присваиваться просто как титул без обязательного участия в государственном управлении или службе. Присваивался крупным коммерсантам, промышленникам, экономистам и как почетное звание за длительную государственную службу. Ликвидирован в Германии в 1918-м, в Австрии – в 1919 году.

Ландвер (нем. Land – земля, страна и Wehr – защита, оборона) – категория военнообязанных запаса 2-й очереди и второочередные войсковые формирования в Пруссии, Германии, Австро-Венгрии и Швейцарии в XIX – начале XX века. В Пруссии призыву в ландвер подлежали все мужчины в возрасте от 17 до 40 лет, не попавшие на службу в регулярную армию или в добровольческие егерские части или уже отслужившие в регулярных частях и находящиеся в резерве.

Гогенцо́ллерны (нем. Hohenzollern) – германская династия швабского происхождения, обладавшая весьма разветвленными династическими связями и породнившаяся со многими германскими правящими родами. Представители одной из ветвей рода стали курфюрстами Бранденбурга (находившегося в вассальном подчинении Священной Римской империи), затем королями Пруссии; в период с 1871 по 1918 год прусские короли из династии Гогенцоллернов были одновременно и кайзерами Германии. В 1918 году Германская империя была упразднена и заменена Веймарской республикой.

Марк Габий Апи́ций (лат. Marcus Gabius Apicius; I век) – полулегендарный древнеримский гурман и чревоугодник времен правления императора Тиберия, имя которого стало нарицательным. Считалось, что Апиций обогатил древнеримское кулинарное искусство многими новыми изобретениями. За его авторством во времена заката империи стала распространяться книга в десяти частях о приготовлении дорогих блюд, так называемый «Апициевский корпус».

Архестрат (греч. Αρχέστρατος) – древнегреческий поэт родом либо из Джелы, либо из Сиракуз, живший в IV веке до нашей эры, по праву считается отцом гастрономии. Его самой известной работой является «Гедипатия», то есть «Приятное забытье», или, другими словами, «Гастрономия». Произведение написано эпическим гекзаметром, дойдя до нас в полном виде: в 62 фрагментах текста афинских дипнософистов – людей, обучающихся в процессе застольного разговора (II век н. э.). А точнее, оно упоминается у Афинея из Навкратиды в Египте (II–III вв. н. э.), который процитировал Архестрата в своем обширном сочинении «Пир мудрецов», известном и как «Пирующие софисты».

Фаэтон (др. – греч. Φαέθων) – сын океаниды Климены и бога солнца Гелиоса в греческой мифологии. По мнению большинства авторов, Фаэтон был сыном Гелиоса и, желая подтвердить свое происхождение, отправился во дворец бога солнца на востоке.

Перигор (фр. Périgord) – исторический и культурный регион на юго-западе Франции, известный своей кухней, мягким климатом и богатым историческим наследием. В Средневековье на этой территории находилось графство Перигорское.

Псевдоним Мориса Эдмона Сайана, французского гастронома и юмориста (1872–1956). Прежде всего журналист и публицист, друг Поля-Жана Туле, Курнонски с 1920-х годов и до самой своей смерти был одним из ведущих французских гастрономических критиков. Его монументальный труд «Кухня и вина Франции» (Париж, Ларусс, 1953) считается непревзойденным шедевром и постоянно переиздается.