I’m sorry you feel that way by Rebecca Wait

Copyright © 2022 by Rebecca Wait

Книга издана при содействии Агентства Van Lear LLC

Перевод с английского Анастасии Наумовой

© Анастасия Наумова, перевод, 2024

© «Фантом Пресс», оформление, издание, 2025

2018

В целом похороны им нравятся. Майклу – потому что он по жизни питает слабость к церемониям, Ханне – потому что она любит, когда эмоций через край, Элис – потому что такие мероприятия вообще сплачивают. Их матери – потому что она чувствует, будто добилась своего. Пришедшая пораньше Элис встречает гостей у входа в крематорий. Это ее жизненное кредо – приходить раньше, а у Ханны – опаздывать (или совсем не приходить, или же оказываться там, где ей быть не полагается).

– Вежливее было бы их на улице встретить, – замечает мать.

– Так дождь же.

– Элис, это похороны, – говорит мать, словно на похоронах всем полагается намокнуть.

Но, так как мать не выказала ни малейшего желания составить ей компанию под дождем, да и вовсе куда-то подевалась, Элис теперь и стоит тут – топчется в жарко натопленном предбаннике, где пахнет дезинфицирующим средством, и мокрой шерстью, и еще чем-то приторным и неуловимым – Элис отчаянно надеется, что не смертью.

Она помогла матери организовать эти похороны – или, по крайней мере, так официально считается. На самом же деле основную часть забот Элис взяла на себя: вела переговоры с ритуальными агентами, согласовывала очередность действий со священником, отправляющим церковное торжество (в свете обстоятельств это слово казалось Элис странноватым), и бронировала в Клубе рабочих зал для поминок. Сильнее всего она переживала из-за угощения, потому что с трудом представляла себе, кто именно придет. Неделю-две назад, в субботу, она перебрала документы в старом тетушкином доме, отыскала несколько адресов (кое-где не было даже имен тех, кто там живет) и отправила извещения о похоронах. Наткнулась Элис и на кое-какие телефонные номера – позвонив по ним, Элис оставила несколько голосовых сообщений, поговорила с очень любезным мужчиной, который отрицал всякое знакомство с тетей, и менее любезной женщиной – наорав на Элис, та бросила трубку. Прийти пообещали некоторые из тетиных соседей, в основном люди пожилые, жившие на этой улице задолго до смерти бабушки и дедушки Элис.

Гроб с тетушкиным телом уже стоит перед часовней. Мать Элис не захотела, чтобы его торжественно несли мимо собравшихся.

– Только лишняя суета, – сказала она, – вдруг уронят?

– Не уронят, – отмахнулась Элис.

– Да запросто. Твоя тетушка не сказать чтоб пушинка была.

Элис, любившая тетку, пропустила колкость мимо ушей.

Первые несколько машин уже заезжают на парковку. Сквозь стеклянную дверь в дождевых потеках Элис смотрит на приехавших, и ее грызет тревога за них, ее обычная тревога по приезде куда-то. Всю жизнь приезжать куда-нибудь давалось Элис непросто. В детстве, когда ее привозили поиграть к подружкам (или, что хуже, на вечеринку) или даже к бабушке с дедушкой и когда машина останавливалась у дома, тревога принималась неотступно грызть Элис. Потом гул двигателя затихал, и желудок словно наливался свинцом. (Ханна же тем временем сломя голову и без оглядки бежала к дому.) Сам повод бывал, как правило, приятным и даже радостным. Однако для Элис пропасть между тем состоянием, когда ты еще не на мероприятии, и тем, когда уже туда попал, огромна, а преодолевать ее порой приходится за несколько секунд.

Среди прибывших Элис Ханну не видит. Она толкает тяжелую деревянную дверь и приветствует двух пожилых женщин, в которых узнает тетиных соседок, миссис Линден и миссис Джексон, – хорошо, что она и имена их вспомнила как раз вовремя. Они сетуют на погоду, и Элис поворачивается к вошедшему следом за ними мужчине, худющему, с жиденькими, зачесанными поверх лысины прядями и в светло-коричневом замшевом жилете с темными пятнами от дождя.

– Я ее близкий друг. – Он сжимает руку Элис в своей.

От многозначительного вида, с которым старичок произнес «близкий», Элис становится не по себе.

– Замечательно, – говорит она, – где вы познакомились?

Старичок оглядывается, словно боясь, что их подслушивают.

– Так, в одном месте, – туманно отвечает он. Этот ответ явно не предполагает дальнейших расспросов.

– И давно вы были знакомы? – все же делает попытку Элис.

– В каком-то отношении да.

Беседа начинает надоедать Элис, и она рада, когда ее вниманием завладевает крупная, на первый взгляд незнакомая женщина в блестящей темно-синей водолазке. Едва переступив порог, женщина хватает Элис за руку и говорит:

– Ну, здравствуй, солнышко!

– Здравствуйте, – отвечает Элис, – спасибо вам огромное, что пришли.

– Ох, да брось. Как я рада тебя видеть! Столько лет прошло!

Такой поворот тревожит Элис: этого нового противника она явно не помнит. Однако женщина выжидающе смотрит на нее, и Элис, боясь ее обидеть, мямлит:

– И я вас тоже. Рада вас видеть.

– Так все это печально, – говорит женщина, и Элис соглашается.

Миссис Линден и миссис Джексон уже удаляются по коридору, а вот близкий тетушкин друг по-прежнему околачивается возле Элис. Хорошо бы он не попросил представить его. Впрочем, доходит вдруг до Элис, его-то имени она тоже не знает. В надежде вытянуть из гостьи еще что-нибудь Элис делает ставку на нее:

– Как вы добрались?

– Очень быстро, солнышко, – отвечает гостья, – мы же тут рядышком живем.

Соседка! Элис ликует. Женщина улыбается:

– Ты так на него похожа – просто удивительно. Господи, как же нам всем его не хватает, да?

Тут Элис понимает, что женщина ошиблась, но как лучше сообщить ей об этом, она не знает.

– Вообще поразительно, – женщина вглядывается в лицо Элис, – я сейчас словно на него смотрю. Он живет в тебе. У тебя его глаза. И его нос – его знаменитый нос! И даже подбородок его.

– На самом деле, мне кажется… – начинает было Элис, которой такое сравнение ничуть не льстит, но гостья перебивает ее:

– Ладно, пойду найду Марджори. Она тут пишет, что заняла мне местечко, а ты ж ее знаешь.

Элис остается в компании тетушкиного друга в жилетке. Он видел ее унижение, и от этого неловкость усугубляется. Элис силится придумать какую-нибудь подходящую реплику, чтобы разрулить ситуацию, но незнакомец опережает ее:

– Какая приятная дама. Прошу прощения, но я, пожалуй, пойду присяду.

Элис провожает его взглядом. Следующие несколько минут она предается самобичеванию, перебирая в памяти слова из беседы с женщиной и прикидывая, где ей следовало бы сказать что-нибудь иначе. Похоже, вот и еще одно постыдное воспоминание, которому суждено терзать ее по ночам.

Наконец Элис замечает, как здесь жарко, замечает, что под мышками у нее уже мокро и что плотная ткань платья пропиталась потом. Да и само платье – ошибка, оно куплено в приступе паники несколько дней назад. На сайте в интернете оно смотрелось очень элегантно, но утром, глядя в зеркало, Элис подумала, что на ней оно ну прямо как мешок. Будь она библейской грешницей – наверняка исполняла бы в таком одеянии епитимью. Жесткая ткань натирает под мышками, мокнет от пота и сковывает движения.

Элис отвлеклась на это нагромождение неприятностей и не замечает, как сзади к ней тихо приблизилась Ханна.

– Я с другого входа зашла, – объясняет Ханна, когда Элис оборачивается и видит ее, – там сзади еще одна часовня, ты в курсе? Я чуть на чужие похороны не попала. – Ханна понижает голос: – Где она?

– В гробу, в часовне, – отвечает Элис, – ее уже принесли.

Ханна фыркает:

– Да я про мамочку. Не вселяй в меня напрасных надежд.

– Не знаю. Мы приехали вместе, но потом я ее потеряла.

– А вообще как она сегодня?

– Довольно бодрая.

– Господь всемогущий.

Сунув руки в карманы, Элис нащупывает салфетки, которые положила туда утром, и стискивает их в кулаках.

– Ты как, нормально добралась? – спрашивает она.

– Ага. Только долго получилось.

Они ненадолго замолкают.

– А ты знаешь, – говорит наконец Ханна, – что это наши девятые похороны? В смысле, у нас в семье.

– Да вряд ли.

– Так и есть. Вот смотри. Бабушки с дедушками, по двое с каждой стороны. Двоюродная бабушка Мэй. Старая миссис Маллиган, которая через дорогу жила, – она еще нас не любила. На следующий год – мистер Маллиган, а все потому, что похороны миссис Маллиган удались нам на славу.

Она не завершает перечень – это делает за нее Элис:

– Папа.

– Вот видишь! – подхватывает Ханна. – Список-то получается внушительный. Люди наверняка судачить станут.

Ханна замечает, как из туалета выходит мать.

– Ладно, позже увидимся. – И она устремляется прочь по коридору.

– Увидимся, – бормочет Элис.

За четыре года это их первый разговор.

Майкл входит в часовню с важным видом человека, которого оторвали от дел. К этому моменту большинство гостей уже заняли места в часовне, но Элис задержалась у входа, дожидаясь опаздывающих. Из соседей на похороны приехали четверо, все престарелые, все знали еще бабушку и дедушку Элис, а тетю помнили еще девочкой. Кроме соседей, здесь четверо тетиных друзей: помимо близкого друга в жилетке, еще один мужчина и две женщины (не считая той, в темно-синей водолазке, которая, видимо, отыскала нужную ей часовню). Судя по всему, между собой они не знакомы. С учетом самой Элис, ее матери, Майкла и Ханны желающих попрощаться с тетушкой выходит двенадцать человек, и Элис понимает, что сэндвичей заказала многовато. Да и с вином размахнулась. Сама она пьет мало, поэтому ей сложно определить, сколько понадобится другим. И она очень боялась, что хватит не всем.

– Ханна приехала, – произносит она, когда Майкл наклоняется поцеловать ее в щеку.

Черный костюм ему очень к лицу. Майклу всего тридцать шесть, но волосы на висках уже седеют. Седина его красит, думает Элис.

– Ну что ж, – Майкл пожимает плечами, – она же предупреждала, что приедет, – и Элис чувствует, что их сестре он ничего уступать не желает.

Он, похоже, приехал один, а подробности Элис предпочитает не выяснять. Может, и к лучшему, что он без жены, та явно из тех, кто любит кидаться на могилу и рыдать, причем неважно, знала она усопшего или нет. Хотя у них, конечно, никакой могилы не будет. Интересно, думает Элис, встречаются ли любители кидаться на печь крематория? Это, должно быть, непросто, ведь тогда пришлось бы довольно унизительно ползти по металлическому туннелю. Тут Элис одергивает себя: во-первых, она выдумывает про невестку всякие гадости, а во-вторых, такие мысли на похоронах неуместны.

– Восемь человек пришло, – говорит она, чтобы не молчать, – не считая нас. Молодцы, правда ведь?

– Не понимаю, зачем им это.

– Но я боюсь, что слишком много вина заказала.

– Сколько?

– Двадцать четыре бутылки, – отвечает Элис.

– Господи, Элис, это же похороны, а не оргия.

– Знаю, – смущается Элис.

Она давно знает, что Майкл считает ее легкомысленной, вот только не понимает, чем она заслужила такое отношение. Вообще-то большинству окружающих она кажется чересчур серьезной. Сама Элис часто переживает, что выглядит в чужих глазах занудой.

– Где мама? – спрашивает Майкл.

– Спереди сидит. У нее вроде все в порядке. И настроение хорошее.

– Сомневаюсь, – говорит Майкл, – сейчас же похороны.

– Ну разумеется, – откликается Элис, – принимая во внимание обстоятельства. – И добавляет, стараясь выдержать траурный тон: – Она тебя увидит, и ей спокойней станет.

Майкл кивает.

– Тогда тоже туда пойду, – он сверяется с часами, – мы начнем через семь минут. Постарайся не опоздать, ладно?

– Я с тобой, – говорит Элис.

– Хорошо, – его взгляд на миг задерживается на ее платье, – новое?

– Да, – с вызовом отвечает Элис, но Майкл лишь хвалит:

– Неплохое. Мне не нравится эта современная мода не надевать на похороны черное.

Радуясь его похвале, Элис соглашается и расправляет мешковатое платье. В этот момент из туалета появляется женщина в темно-синей водолазке. Она машет Элис:

– Попозже к тебе подойду, Джини.

– Элис, – сурово говорит Майкл, – ты себе кличку придумала?

После прощания они высыпают на улицу, освещенную лучами хиленького, каким оно обычно бывает после дождя, солнца. Элис оглядывается по сторонам, высматривая Ханну. Во время церемонии та села поодаль, выбрав себе место на задней скамье. Насколько Элис успела заметить, Ханна еще не говорила ни с матерью, ни с Майклом. А теперь Элис охватывает страх – возможно, необоснованный, – что, когда все остальные выйдут на улицу, Ханна тут же исчезнет, в очередной раз водой просочится сквозь пальцы. Однако в следующую секунду она видит сестру – та в одиночестве стоит чуть в стороне от сбившихся в группки людей. Элис быстро вытирает лицо, избавляясь от оставшихся слез, и трогает Ханну за локоть.

– Эй, привет, – робко говорит Элис.

– Ага, привет. – Ханна поворачивается к ней и скрещивает на груди руки. – Церемония отлично прошла.

– Да, – соглашается Элис.

– Ей бы понравилось, не сомневаюсь, – говорит Ханна и осекается. – На самом деле я понятия не имею, что ей нравилось.

Они молчат, вспоминая тетушку.

– Помнишь, как она на тебя с ножом накинулась?

– Да, – кивает Элис, – очень живо помню.

– Я всегда завидовала, что это с тобой случилось, а не со мной.

– Ты на машине или тебя подвезти? – спрашивает Элис. – Мы с мамой вперед поедем, чтобы все подготовить.

– Спасибо, но меня Майкл подбросит.

Ее слова огорчают Элис. Если у нее в жизни и есть что-то постоянное, то это убеждение, что Ханна – по крайней мере, чуточку – отдает предпочтение ей, а не Майклу. Впрочем, она, Элис, сама виновата, что все портит. Кивнув, Элис смотрит, как Ханна направляется к Майклу, который яростно водит пальцем по экрану смартфона.

– Ты чего в джинсах пришла? – слышит Элис слова Майкла.

А Ханна отвечает:

– Это только с виду так кажется. На самом деле я в одеянии плакальщицы, как и полагается. Подбросишь меня на поминки?

Элис отправляется искать мать.

В машине, крепко вцепившись в руль, мать говорит:

– Естественно, твоя сестра не со мной болтать приехала. О таком одолжении я даже и не мечтаю.

Глядя на безрадостный пригород, тянущийся за окном, Элис радуется, что до Клуба рабочих ехать недалеко. Хотя в машине их только двое, кажется, что там тесно и душно.

– Но на похоронах это непросто, правда же? Может, ей неловко.

Элис пытается представить Ханну, которой неловко. Ей не удается.

– Словно мы ей чужие. Села на задний ряд и делает вид, будто знать нас не знает.

Элис чувствует, как мать накручивает себя.

– Ей, наверное, нужно время, – мягко говорит она.

– Время? У нее куча времени была. Это в ее духе!

В ее духе? Элис в этом не уверена. Сейчас ей думается, что в их семье никто никого толком не знает. Год за годом они жили бок о бок в одном доме и при этом умудрялись не встречаться. Вместо этого они рассказывали друг о друге всякие истории.

В клубе мать Элис отправляется осмотреть зал, а Элис – в маленькую кухню, где сотрудник банкетной службы готовит еду.

– О! – Он будто старую подружку увидел, несмотря на то что они всего-то два раза по телефону разговаривали. – Вы, наверное, Элис.

Она благодарно улыбается.

– Какая красота, – говорит она, имея в виду блюда с сэндвичами.

– Да это ж всего лишь бутерброды. Там снаружи я уже поставил большие термосы с чаем и кофе.

Для поминок он необъяснимо веселый, и Элис проникается благодарностью. На сайте написано, что зовут его Джеймс, но он просит называть его Джимми. Это трогает Элис, однако вместе с тем смущает, и теперь она вообще никак не называет его.

Чтобы занять себя, Элис принимается носить из машины вино и апельсиновый сок, а Джимми тем временем выносит в зал блюда с сэндвичами, бокалы, салфетки и посуду.

Мать заходит в кухню и окидывает взглядом упаковки вина, которые Элис поставила на стойку.

– Батюшки, ты зачем столько спиртного купила?

– Не рассчитала, – отвечает Элис.

– Только бога ради не выставляй все это в зал.

Мать уходит. Джимми, вернувшийся как раз вовремя, чтобы услышать последнюю реплику, подмигивает.

– Много выпивки не бывает, – шутит он, – запомните на всю жизнь. Чем-то еще помочь вам?

– Нет. Спасибо, – благодарит Элис, – вы и так очень помогли.

– Ну что ж, удачи. – Он скрывается за дверью, и Элис чувствует легкую скорбь, словно потеряла своего единственного союзника.

Куда же запропастились Ханна с Майклом?

Гости начинают прибывать, и Элис торопится к входу. Встречая их, она показывает, как пройти к банкетному залу, где, словно королева, ожидает мать. Соседи приехали парами, а четверо тетиных друзей по отдельности, почти сразу же друг за другом, и Элис кажется, будто украдкой. Однако Ханны с Майклом нигде нет, и Элис волнуется. Она немного задерживается у входа и лишь потом возвращается наконец в банкетный зал.

Гости уже сбились в группки. Близкий друг в жилетке беседует с другой тетиной подружкой, женщиной, представившейся как Ники, с накрашенными красной помадой губами. Пожилые соседи кучкуются отдельно, и к ним же примкнула мать Элис. Не видно второго тетиного друга мужского пола, то ли Гарри, то ли Генри (Элис высылала каждому именное приглашение, и хотя при встрече он представился, имя все равно забылось), а вот еще одна тетина подружка одиноко стоит в углу с бокалом белого вина в руках, поэтому Элис направляется к ней.

В крематории, здороваясь с Элис, она не представилась, а спросить Элис смелости не хватило. Судя по виду, незнакомка – ровесница матери Элис, то есть ей чуть за шестьдесят. Элис думает, что лицо у женщины такое, словно жизнь ее потрепала. Впрочем, лицо не выбирают.

– Вы как? – осведомляется у нее Элис.

– В смысле? – переспрашивает женщина, как кажется Элис, слегка раздраженно.

– Как вам церемония? – Элис чувствует себя глупо.

– Видала и хуже.

Повисает тишина. Женщина прихлебывает вино, а Элис, как ни странно, жалеет, что не взяла себе выпить и не отошла в сторону.

– Где вы познакомились с моей тетей? – делает она очередную попытку.

– На занятиях по рисованию с натуры.

– Правда? – удивляется Элис. – Как интересно. Не знала, что она занималась рисованием.

– Она моделью была.

– Вон оно что.

– Вы же не ханжа, верно? – спрашивает женщина.

– Нет, конечно.

– Это неплохой способ подзаработать.

– Да, наверняка так оно и есть.

– Это ведь не то же самое, что проституция, да?

– Ну разумеется. – И, чтобы уж точно не выглядеть ханжой, Элис добавляет: – Да и в проституции ничего плохого нет!

За этой фразой следует долгое молчание. Как они умудрились за минуту прийти к этому, Элис не понимает.

– У вас есть дети? – внезапно спрашивает женщина.

Элис качает головой:

– Нет.

– А муж?

– Нет.

– Сколько вам лет?

– Тридцать два. – Элис словно на допрос попала.

– Тридцать два? О господи, я б все отдала, чтобы мне опять было тридцать два. – Она глядит на Элис: – Ну что ж, наслаждайтесь, пока возможность есть.

Теперь в голосе у нее звучит грусть, и Элис хочется сказать, что она вовсе не из тех, кто полагает, будто навеки останется молодой, и думает, что старость к ней не придет. Элис прекрасно представляет себе старость. В ней одновременно живет и Элис-дитя, тревожная и почти забытая, и Элис-старушка, причем эта пожилая Элис потихоньку выбирается на первый план. Как бы там ни было, но молодость не то чтобы давала ей много преимуществ. Если она расскажет об этом женщине, то, может быть, подбодрит ее?

– И все же не тяните, – продолжает ее собеседница, – ваше поколение уверено, что вам все доступно, но однажды вы проснетесь и поймете, что постарели и поезд ушел.

Элис кивает. Тревога за Ханну крепнет, и Элис украдкой окидывает взглядом помещение.

– Что, надоела я вам? – спрашивает женщина.

– Нет, – отвечает Элис, поражаясь ее агрессивному тону, – нет, я просто сестру ищу. Она собиралась прийти, но, похоже, не доехала.

– Может, свалить решила? – Такая мысль женщине явно нравится.

– Надеюсь, что нет. – В голову Элис приходит вдруг новая мысль: что, если Ханна с Майклом попали в аварию?

Совсем рядом раздается громкий хриплый смех, Элис и ее собеседница машинально оборачиваются. Старик в жилетке, похоже, отлично поладил с той самой Ники. Он берет со столика бутылку и подливает себе и Ники вина.

– Кокетничают на поминках, – говорит собеседница Элис, – жалкое зрелище.

Заметив, что из туалета выходит второй мужчина, Гарри-или-Генри, Элис решается на отчаянный шаг и перехватывает его.

– Вы знакомы? – спрашивает она. – Вы же оба дружили с тетушкой?

– Лидия, – представляется женщина, не подав руки.

– Хью, – подает голос мужчина. На вид ему, робкому и неуверенному в себе, лет семьдесят.

Мучаясь угрызениями совести, Элис оставляет их наедине. Она сомневается, что Хью подходит Лидии, однако времени на раздумья у нее не остается: в противоположном углу зала она видит Майкла, который беседует с матерью. Ханны с ними нет.

Элис подходит к ним и уже собирается спросить, где Ханна, но Майкл ее опережает:

– Элис, ты в курсе, что сэндвичи с мясом и вегетарианские лежат рядом на одном блюде?

– О господи, – вздыхает Элис, – но если гости видят, что именно они едят, то, полагаю, ничего страшного не случится.

– К тому же когда кладешь сэндвичи с яйцом рядом с другой едой, то все пропитывается запахом яйца.

– Но ты же любишь сэндвичи с яйцом, – говорит Элис, – вон как раз такой ты и ешь.

– Не в этом дело. Я и с ветчиной люблю, и лучше, когда ветчина на вкус как ветчина, а не как яйцо.

– Что ж, тогда переложу сэндвичи с яйцом на отдельное блюдо.

– Уже поздно.

– Где Ханна?

– Не знаю, – раздраженно отвечает Майкл, – разве я сторож своей сестре?

– Но ведь это ты ее сюда привез, разве нет? – волнуется Элис.

– А-а, ну да. Вот только когда мы приехали, она выскочила – сказала «голову проветрить», и больше я ее не видел.

«Проветрить голову» Майкл выговаривает особенно выразительно, словно считая, будто Ханна занята каким-то непотребством.

– Кстати, я неплохо себя чувствую, – встревает мать, – спасибо, что спросила.

– Прости, мама, – отвечает Элис, – я просто растерялась. Ты как?

– Так себе. День непростой выдался. Нам сейчас только Ханны не хватало и ее жажды внимания.

– Да не нужно ей это, – возражает Элис. Вообще-то Ханна поступает как раз наоборот: она настолько отдалилась от семьи, что почти совсем исчезла.

Старик в жилетке снова хохочет, и, оглянувшись, Элис видит, что он в сопровождении Ники направляется к ним.

– Чудесная церемония, – говорит он, подойдя, и поднимает бокал.

– Да, вы замечательно с ней попрощались, – поддакивает Ники. Зубы у нее измазаны помадой. И она, и ее собеседник явно перебрали.

Элис бросает взгляд на столик и, к своему ужасу, видит, что из восьми бутылок вина, которые она выставила изначально, шесть уже пустые. Неужели эта парочка выпила все в одиночку? Бегло обозрев помещение, Элис с облегчением замечает в руках у многих присутствующих бокалы с вином.

– Сэндвичи, боюсь, суховаты, – говорит мать Элис, не обращаясь ни к кому конкретно.

– О нет, – возражает Жилетка, – ничего подобного. Очень вкусные сэндвичи. Исключительно!

– Надеюсь, не заветрились, – говорит мать, – парня, который их делал, как будто откуда-то с улицы наняли.

– А по-моему, он очень профессионально работал, – не соглашается Элис.

– Ой, Элис, тебя послушать – так все вокруг профессионалы.

– Я пойду на кухню – надо еще спиртного принести, – говорит Элис. На самом же деле, думает она, если что и надо, так это найти Ханну.

Ханна и вправду обнаруживается на кухне – сидя на разделочном столе, она болтает ногой и отхлебывает из бокала вино.

– Вот ты где! – восклицает Элис чуть радостнее, чем собиралась.

– После поездки сюда мне срочно надо было выпить, – говорит Ханна. – Возраст не пошел Майклу на пользу.

– Он сегодня ужасно нудный, – заявляет Элис. Предательство с ее стороны, но ради мимолетной улыбки, которой награждает ее Ханна, и предать не жалко.

Она направляется в угол за новым ящиком с бутылками. Возможно, перед отъездом Ханна согласится выпить с ней в Лондоне кофе или пропустить по стаканчику, и тогда они наконец наведут порядок в отношениях. В худшие моменты Элис в ужасе думает, что Ханна никогда ее не простит и что ей теперь всю жизнь маяться без сестры.

– Ты надолго приехала? – с деланой непринужденностью спрашивает она.

– В смысле? – не понимает Ханна.

– Ты когда обратно улетаешь?

– Я не улетаю, – бросает Ханна, не глядя на Элис. И, не дождавшись ответа, добавляет: – Ты же не думаешь, что я только ради всего этого приехала?

Элис качает головой, но на самом деле она думает именно так.

Ханна смеется:

– Я что, за шесть тысяч миль прилетела ради похорон тетки, которую я толком и не помню? Да брось, Элис! Такое скорее по твоей части.

Может, так оно и есть, но Элис сомневается – в первую очередь она не представляет себе, с чего бы ей оказаться в шести тысячах миль от семьи. И, все еще не смея верить, она переспрашивает:

– То есть ты вернулась домой? Навсегда?

– Я вернулась в Англию, – мягко поправляет ее Ханна, – пока.

– А работа как же?

– Буду работать в МИДе в Лондоне.

– Это потрясающе, – говорит Элис, – отличная новость. Где ты будешь жить?

– Пока не знаю. Найду что-нибудь…

– Хочешь, поживи у меня, – предлагает Элис, – мои соседки по квартире возражать не станут. А спать можешь на диване в гостиной. Или я на диване лягу, а тебе кровать уступлю. Я в Клэпэме живу, помнишь? И с транспортом очень удобно. По Северной линии тебе как раз до «Эмбенкмента» добираться или до «Ватерлоо», а оттуда пешком.

– Спасибо, – обрывает Ханна, – но я как-нибудь сама.

Элис замолкает. Она зашла слишком далеко и слишком быстро, это ей понятно.

Ханна изящно, не пролив ни капли вина, спрыгивает со стола.

– Ладно, пойду с мамой поговорю. Нельзя же вечно тянуть.

– Она сегодня слегка…

– Она всегда слегка. Переживу.

– Или и тебя заодно похоронят, – шутит Элис.

Когда Ханна уходит, она, чтобы собраться с мыслями, ненадолго остается на кухне. Потом берет ящик, относит его в зал, выставляет бутылки на столик, а пустые убирает в ящик. Ханна стоит рядом с матерью, Ники и Жилеткой. И к ним же приближается пожилая миссис Линден. Молодец Ханна, что подошла к матери именно сейчас. В присутствии свидетелей.

– Ну ты размахнулась! – Сбоку вдруг вырастает Майкл. – Неужто нам еще шесть бутылок нужны? Вон тому типу явно уже хватит.

Элис смотрит в том же направлении, что и Майкл. Размахивая бокалом, Жилетка что-то втолковывает Ханне, а та кивает с таким видом, словно того и гляди рассмеется. Элис глядит на сестру, и ее охватывает ликование.

– Но у людей отдушина появилась, и это замечательно, – говорит она Майклу. «Ханна дома, – так и тянет ее сказать, – Ханна наконец-то вернулась». Впрочем, эта новость совсем свежая и слишком драгоценная, чтобы ее обсуждать.

– На мой взгляд, у этого отдушина что-то великовата, – парирует Майкл.

– Ну и ладно.

– Он мне заявил, что я на юриста похож.

– Так ты и есть юрист, – резонно замечает Элис.

– Элис, он это сказал не как комплимент.

Элис относит ящик с пустыми бутылками на кухню и берет там блюдо с шоколадными печеньями. Сэндвичей осталось много, но она думает, что сейчас гостям наверняка уже хочется чего-нибудь сладкого. После она обходит зал, убеждаясь, что всем всего достаточно, особенно пожилым соседям. Дерганая женщина по имени Лидия по-прежнему беседует с милягой Хью. Элис останавливается возле соседей – миссис Джексон и мистера Блайта. Те пьют чай и болтают.

– Как славно, что вы пришли, – говорит она.

– А как иначе, солнышко, – отвечает миссис Джексон, – не могли же мы не прийти. Какой она когда-то чудесной девчушкой была.

Элис вспоминает тетку – нет, чтобы представить ее «чудесной девчушкой», у нее воображения не хватит. От этого ей становится грустно.

– Трагедия, – кивает мистер Блайт, – для всей семьи настоящая трагедия.

Элис кивает в ответ. Перед глазами у нее встают тревожные, блеклые лица бабушки с дедушкой. Холодно-сдержанное лицо матери. Затем она думает о Ханне, чья жизнь складывалась труднее, чем надо бы.

– Ханна так на нее похожа, – говорит миссис Джексон, – такие же волосы, светлые, чудесные. Кэти в молодости красавица была. И Ханна эту красоту унаследовала.

– Но удивительно, – добавляет мистер Блайт, – вы с Ханной совсем разные. Ты брюнетка. Хотя вы близнецы.

– Ханна поразительная красавица, прямо как Кэти, – продолжает миссис Джексон.

– Вы такие разные, – повторяет мистер Блайт, – полная противоположность.

Для ее самооценки день выдался неудачный, это Элис чувствует.

– Принести вам что-нибудь? Еще сэндвичей? Или печенья?

Она приносит им печенья на блюдцах и решает, что пора подойти к матери и Ханне. Миссис Линден и Жилетка по-прежнему стоят с ними, а вот Ники их покинула.

– Я как раз говорил вашей матери, что это настоящий подарок – когда в такой день твои дети рядом с тобой, – говорит Жилетка Элис, когда та присоединяется к их маленькой группе. Он так растроган, что чуть не плачет.

Элис улыбается и кивает. Про подарок мать наверняка с ним поспорила бы. Ее взгляд ненадолго падает на Ханну. Та отводит глаза, но Элис успевает увидеть в них веселую искорку, в кои-то веки мысли у них совпали.

– У меня детей нет, – добавляет Жилетка.

– Нет? – переспрашивает миссис Линден. – Очень жаль.

– Дети – это не каждому дано, – говорит мать Элис.

– Вот и у меня не получилось, – подхватывает Жилетка.

– Ох, ужасно жаль, – говорит Элис и снова оглядывается – пробормотав извинения, Ханна отходит в сторону. Куда она, интересно, направляется?

– Да, не судьба, – сокрушается Жилетка.

– Наверное, иногда и так бывает. – Не желая показаться невежливой, Элис заставляет себя проявить чуткость.

Жилетка совсем опьянел, и язык у него заплетается.

– И дело не в том, что я не пытался, – грустно продолжает он.

– О господи, – отвечает Элис, – очень сочувствую.

– Случается и такое, – кивает миссис Линден, – это нелегко.

Жилетка вздыхает:

– Дух стремился. – Он умолкает, но никто не знает, что на это ответить, и Жилетка добавляет: – Это все плоть, понимаете. – Он заговорщицки склоняется к Элис, в которой явно углядел самое искреннее сострадание: – Плоть немощна.

Элис чувствует, как лицо заливает краска. Она не смеет поднять глаз ни на мать, ни на миссис Линден.

– Очень сочувствую, – выдавливает она.

Жилетка отхлебывает вина.

– Уж как есть. Остается только стараться.

– Да, это верно.

Наступившее молчание дарит Элис надежду, что тема закрыта, но потом старик добавляет:

– Однако иногда сколько ни старайся, все без толку. В том-то и беда. Когда доходит до дела, эта штука просто не поднимается.

Элис замирает, не в состоянии отвечать.

– Элис, – резко говорит мать, – что же ты не расскажешь миссис Линден про спонсорский поход у вас на работе?

– Мы ходили в спонсорский поход… – начинает было Элис.

– Они просто не понимают, как ты переживаешь, вот в чем беда-то, – не унимается Жилетка, – а они еще так смотрят на тебя. – Осушив бокал, он глядит в пустоту. – Им-то легко. Знай себе лежи.

– Не хотите чаю? – быстро спрашивает Элис.

Жилетка удивленно поворачивается к ней. Отвечает он не сразу, сперва словно переваривает услышанное, а потом говорит:

– Было бы славно. Благодарю.

С детской кротостью он следует за ней к столику, отдает ей бокал и дожидается, пока она нальет ему чаю, добавит молока и передаст ему чашку с блюдцем:

– Вот, держите.

Он отхлебывает чаю.

– Возьмите еще печенье. – Элис дружелюбно протягивает ему блюдо с печеньями.

Напротив них, с другой стороны столика, Майкл угрюмо жует сэндвич с ветчиной. Сперва он наблюдал за Жилеткой, а теперь уставился на Элис. «Я предупреждал», – отчетливо читается в его взгляде.

– Пойду свежим воздухом подышу. – И Жилетка с чашкой в руках, пошатываясь, направляется к выходу.

– Как ты допустила, чтоб он так напился? – спрашивает подошедший Майкл.

– Ничего я не допускала. И вообще, не особо он и напился.

– Ты посмотри только, как его заносит. – Наблюдая за тем, как Жилетка шагает по залу, Майкл откусывает сэндвич, жует и качает головой: – На вкус как яйцо.

Это он произносит не сердито, а скорее печально.

– Как чудесно, что Ханна приехала, – говорит Элис, – правда ведь? Я, пока ее не увидела, и не думала, что она приедет.

Майкл пожимает плечами:

– Ханна поступает, как ей удобно. Вечно такая была.

– И она вернулась, – сдерживаться дальше Элис не в силах, – вернулась насовсем. Она сама мне сказала.

– По крайней мере, теперь мы за ней присмотрим. Чтобы она вразнос не пошла.

– Да никуда она не пойдет, – отмахивается Элис. В этом Майкл, похоже, не уверен. – Главное, – говорит Элис, – это что мы снова вместе. Наконец-то.

– Только отца нет, – коротко бросает Майкл, – и это с концами.

Он произнес это без особых эмоций, поэтому Элис, которая обычно рвется утешить собеседника, не знает, как ей ответить. Их отвлекает громкое звяканье – кто-то постукивает вилкой о бокал. Гул голосов стихает, и Элис озирается, выискивая источник звяканья. К собственному ужасу, она видит, что это Жилетка: до двери он так и не добрался, зато выдвинул в центр зала стул и влез на него. В руке Жилетка держит очередной бокал вина.

– Пора сказать несколько слов, – со свойственной пьяным старательностью он пытается выговаривать эти самые слова особенно четко, – об усопшей.

– Что он такое творит? – шипит Майкл Элис.

– Собирается речь произнести, – шепчет она в ответ.

– Это я понял, Элис.

Теперь, оказавшись в центре внимания, Жилетка растерян и не знает, что сказать дальше. Лицо его на миг искажается в панике. Элис надеется, что он ограничится обычными клише, мол, ее тетушка прожила интересную жизнь, это острая утрата для всех и прочее, и прочее, а в конце сделает какой-нибудь вывод. Тогда, по крайней мере, всеобщая неловкость будет недолгой.

К сожалению, страх публичных выступлений заставляет Жилетку действовать иначе. После заминки он начинает:

– Друзья, сограждане, внемлите мне! – Такое вступление, похоже, возродило в нем веру в себя. – Не восхвалять я Цезаря пришел, а хоронить![1] – продолжает он, чуть покачнувшись.

– Элис, прекрати это, – шепчет Майкл.

– Но я не знаю как, – теряется Элис. Она с опаской оглядывает зал. Большинство гостей просто смущены, а вот лицо матери превратилось в бесстрастную маску.

Майкл берет инициативу в свои руки и откашливается.

– Благодарю, но речей здесь не предусмотрено, – говорит он.

Жилетка вскидывает руки, призывая к тишине.

– Ведь зло переживает людей… – не унимается он.

– Сейчас не время и не место, – настаивает Майкл и косится на мать.

– …добро же погребают с ними…

– Достаточно.

– Пусть с Цезарем так будет! – Тут Жилетка взмахивает рукой, и вино выплескивается на Хью, который имел неосторожность встать неподалеку.

– Так, – тоном, не терпящим возражений, начинает Майкл и выступает вперед, – хватит. Будьте любезны слезть со стула.

На миг Элис кажется, будто он собирается произвести арест. Жилетка поворачивается к Майклу:

– Вы, сэр, отвратительный грубиян. Нарушителям спокойствия здесь не место! Сделайте милость, уймитесь, а то я прикажу за ухо вывести вас отсюда.

– Боже ж ты мой, – бормочет Майкл, но остается на месте, не зная, как поступить.

Элис понимает, что стаскивать оратора со стула он не собирается и что ей следует помочь Майклу, – от гнева щеки у того побагровели, – но она словно окаменела. Другие гости тоже, по всей видимости, решили не вмешиваться. Все они, кроме Лидии, которую это зрелище явно веселит и которая с интересом наблюдает за Жилеткой, старательно отводят глаза. Мать Элис смотрит в окно, точно эта глупая сцена не имеет к ней никакого отношения. С виду сдержанная и терпеливая, но Элис слишком хорошо изучила ее, чтобы принять это на веру.

Жилетка переводит ошалелый взгляд с Майкла на остальных.

– На чем я остановился? – спрашивает он.

– Пусть с Цезарем так будет, – подсказывает Лидия.

– Точно. Пусть с Цезарем так будет. – Он запинается, и в Элис теплится надежда, что он закончил, однако Жилетка просто переводит дыхание. – Честный Брут сказал, что Цезарь был властолюбив! – Он опять взмахивает рукой, и на этот раз бокал выскальзывает у него из пальцев и, пролетев в опасной близости от головы Хью, падает на пол и разлетается вдребезги. Жилетка замирает, явно удивленный этой помехой.

На пороге кухни Элис замечает Ханну. Лицо у нее, как всегда, невозмутимое, но, перехватив взгляд Элис, Ханна подмигивает. Правда, как это толковать, Элис не знает.

Жилетка медленно и строго качает головой – смотрит он при этом на Хью и явно полагает, будто это Хью расколотил стакан, – и продолжает:

– Коль это правда – это тяжкий грех, за это Цезарь тяжко поплатился. Здесь с разрешенья Брута и других… – Следует многозначительная пауза, а потом Жилетка язвительно добавляет: – А Брут ведь – благородный человек. – Говоря это, он не сводит глаз с Майкла.

– Это все из-за тебя, Элис, – мямлит Майкл.

– И те, другие, тоже благородны. – Теперь Жилетка презрительно смотрит на всех присутствующих. Чем больше он говорит, тем сильнее портится у него настроение – возможно, из-за вмешательства Майкла. После следующей театральной паузы он громко шепчет: – Над прахом Цезаря я речь держу.

«О господи, – думает Элис, – это что, только начало?»

– Вы себя позорите и других смущаете. – Майкл, похоже, постепенно приходит в себя. – Пожалуйста, слезайте.

– Мне не заткнуть рот! – Жилетка, воодушевившись, поворачивается к Майклу: – Вы, сэр, гнусный мерзавец! Перво-наперво нам следовало бы поубивать юристов. Ха! Берегитесь его, дамы и господа, – Жилетка накручивает себя все сильнее, – судья у него в кармане, поэтому он на всю жизнь упечет вас за решетку. Так и есть. Он сам – судья, присяжные и палач!

– Вообще-то я не занимаюсь уголовным правом, – надменно заявляет Майкл, – моя специализация – корпоративное налогообложение.

К несчастью, эта поправка становится последней каплей.

– Верх неуважения! – выкрикивает Жилетка. – Да это просто логово произвола! Ты, ничего не подозревая, заходишь в комнату, а она кишит налоговыми юристами! Спорим, у них вся семейка – налоговые юристы? И друзья их такие же. Даже вот эта дама, – он показывает на пожилую миссис Линден, – и та наверняка налоговый юрист. Только на пенсии, – добавляет он, – но это так себе утешение. И этот господин тоже. – Он тычет в мистера Брайта, и тот растерянно мотает головой.

Жилетка придирчиво оглядывает присутствующих, выискивая новый источник вдохновения.

– Вот он, – его взгляд останавливается на Хью, – вряд ли налоговик. Впрочем, может, и он из них. Так с ходу и не определишь. Не исключено, что он вообще бухгалтер.

Хью молчит, уставясь в бокал, словно мечтает забраться внутрь и спрятаться.

– А она… – Жилетка указывает вдруг на Элис, и та замирает от ужаса. Правда, Жилетка нарушает ожидания: – Вообще-то она хорошая. Печеньем меня угостила. Она – роза среди шипов.

Элис, хоть и против своей воли, чувствует себя польщенной.

– Нет уж, в таком месте надо быть начеку, – заявляет Жилетка, – змеиное гнездо, вот тут что! И еще, – он пошатывается, – с сэндвичами поосторожнее. Честно говоря, хоть я это и отрицал, но они жестковатые. – Очередная пауза для пущей убедительности. – По правде сказать, хлеб, скорее всего, вообще не сегодня испекли.

Останавливаться на этом он не собирается, но стоящая на пороге Ханна оглушительно аплодирует.

– Браво! – выкрикивает она. – Потрясающе!

Элис смотрит на сестру. Та подходит к стулу и протягивает Жилетке руку.

– Отличное выступление, – хвалит Ханна, – как нам повезло его услышать!

На миг замешкавшись, Жилетка все же берет Ханну за руку. Ханна вскидывает вверх их сцепленные руки, и оба раскланиваются перед публикой. Затем Ханна помогает ему слезть.

– Вам бы надо воды выпить, – говорит она, – а то у вас голосовые связки перенапряглись. – И они вдвоем скрываются на кухне.

После их ухода в зале воцаряется долгое молчание. Нарушает его миссис Джексон:

– Боюсь, он слегка перебрал, да?

– А по-моему, неплохо получилось, – отзывается Лидия.

После этого поминки быстро закругляются. Пожилые соседи смотрят на часы и начинают прощаться. Хью и Ники направляются к двери вместе, а Лидия, усадив в такси Жилетку, говорит Элис:

– Довезу его до дома. – И, помолчав, добавляет: – Знаете, я сомневаюсь, что они с вашей тетей вообще были знакомы. Я спросила его, как ее звали, и он ответил, что ее имя внезапно вылетело у него из головы, но то ли оно начинается на «М», то ли нет.

– О господи. – Элис готова расплакаться.

– Да ничего страшного, – успокаивает ее Лидия, – такое на похоронах сплошь и рядом случается.

«Неужто и правда?» – думает Элис.

Когда гости разошлись, а мать с Майклом собирают в банкетном зале посуду, Элис отправляется на поиски Ханны. Та обнаруживается на кухне – моет бокалы.

– Приношу пользу, – объясняет она, увидев Элис.

– Да не надо. Я сама справлюсь.

Кто-то, может, и запротестовал бы, но Ханна лишь пожимает плечами и снимает кухонные перчатки.

– Отличная церемония, Элис, – говорит она, – мне понравилось.

– Этот старик… – вздыхает Элис.

– Настоящий гвоздь программы. Когда я умру, непременно пригласи его на мои похороны, ладно?

– Может, подвезти тебя до Лондона? – предлагает Элис. – Мы с мамой минут через двадцать поедем.

– Нет, не надо, меня Майкл подбросит.

– Он тебе будет рассказывать, как улучшить свою покупательную способность на рынке недвижимости.

– У меня наушники есть.

Они переглядываются. Элис уже собирается снова заговорить, когда Ханна произносит:

– Ладно, возьму свою жизнь в собственные руки и пойду с мамой попрощаюсь. Пожелай мне удачи, – она направляется к двери, – еще увидимся. – И напоследок, через плечо: – Если выживу.

– Удачи, – говорит Элис, но Ханна уже ушла.

Уборку Элис с матерью заканчивают молча. Элис знает, что у матери целый набор разных видов молчания, и прекрасно понимает, когда тишину лучше не нарушать.

– Надеюсь, урок ты усвоила, – говорит наконец мать. – Вот что бывает, когда у тебя спиртное рекой льется.

– Ничего у меня не льется, – возражает Элис.

– Это просто катастрофа.

– Прости, – извиняется Элис, – я и не ожидала, что он столько выпьет.

– Ты никогда ничего не ожидаешь, верно, Элис? Оно все само случается.

Элис взвешивает ее слова. Последняя фраза – и впрямь безжалостно точное обобщение ее жизни.

– Гости хвалили церемонию, – говорит она, – и угощение пришлось кстати. Кроме… кроме вина.

Мать вздыхает.

– Церемония – это же важная часть похорон. Как, по-твоему?

– Думаю, да.

– И Ханна приехала. Ханна дома.

На это мать не отвечает.

Когда оставшиеся сэндвичи упакованы, а чашки и бокалы убраны, Элис запирает дверь и бросает ключ в почтовый ящик.

В машине они сперва сидят молча. Элис чувствует, как опускается на нее тяжесть минувшего дня.

– Ну вот и все, – произносит мать. Прежде она говорила это на Рождество, ранним вечером: ну вот и все. Еще один год прошел. Элис до сих пор помнит грусть, которую вызывали эти слова.

Элис бросает взгляд на мать, но та смотрит прямо перед собой. У матери горе, напоминает себе Элис, хоть с виду и не скажешь. И утешить мать всегда было непросто.

– Думаю, ей понравилось бы, – говорит Элис, – по крайней мере, надеюсь, что так.

Она вдруг понимает, что последние несколько часов о тетке почти не вспоминала – у нее и других хлопот хватало. Поэтому сейчас она сознательно старается думать о ней.

– Грустно это все, – говорит она наконец.

– Что именно?

– Да в целом. Как все для нее повернулось.

– Такова жизнь, – бросает мать.

– Но она такой жизни не заслужила.

– Может, и так, – соглашается мать и, резко протянув руку, поворачивает ключ зажигания, – а кто заслужил-то?

Болезненная и невзрачная – вот какова Селия в свои восемь лет, не миленькая и никому не мила. Носик птичий, глаза слишком глубоко посажены, хотя их цвет – чистый, ярко-зеленый, – надо признать, примечателен. Кожа нездорового желтоватого оттенка. Мама Селии говорит, что некоторые с возрастом хорошеют, и от этого Селия теряется: в свои восемь она еще не доросла до понимания, что непривлекательна.

Красоту Кэти, сестры Селии, часто замечают, а вот про внешность Селии ничего не говорят, однако Селия отчего-то не делает из этого никаких выводов. Тем более что Кэти объективно красива: золотые локоны и голубые глаза, кожа золотисто сияет, словно у статуи богини. Селия видит, что с воображением у людей туго и говорят они не столько об интересном, сколько об очевидном.

Селия – ребенок тихий и наблюдательный, и учителей она беспокоит. Она редко смеется.

«Весьма впечатлительная», – написала в отчете ее бывшая учительница.

Селия полагает, будто это похвала.

До нее все еще не доходит, даже когда девочки на детской площадке заводят разговор о будущих мужьях и Селия говорит, что ее муж будет врачом.

– У тебя и мужа-то не будет, – заявляет одна девочка, и остальные хихикают.

Селия думает, будто они намекают на то, что она умная.

– Ничего подобного, – заверяет она, – сейчас мужчинам уже не нужны глупые жены.

Это Селия узнала от матери, которая интересуется современными тенденциями в жизни общества. На дворе шестидесятые, мир меняется.

Вот только все вокруг над ней хихикают, и Селию это раздражает, такие насмешки ей невыносимы. Девочки убегают, а она пытается догнать их. Незадолго перед девятым днем рождения Селии одиннадцатилетняя Кэти рассеивает наконец мрак недоумения.

– Ты страшная, – говорит она откровенно, – так все думают. Мама так папе сказала, я сама слышала. Только она сказала «невзрачная». Но я в словаре посмотрела, это значит «страшная». – Кэти говорит все это беззлобно, в свойственной ей невыразительной манере.

Если бы Кэти хотела ее обидеть, Селия, возможно, не приняла бы все так близко к сердцу.

У себя в комнате она подбегает к зеркалу и вглядывается в заплаканное лицо. Невзрачная. Да, теперь она это видит.

Мать Селии много чего находит утомительным, и Селию прежде всего.

– Давай не сейчас, – отмахивается она, когда Селия обращается к ней с вопросами или хочет поделиться наблюдениями.

Мать любит вышивать, но всегда одно и то же – нарциссы на белом фоне. Селия часто подходит к матери, когда та сидит в гостиной. Мать ритмично взмахивает иголкой и не отрываясь смотрит в окно, хотя оттуда ничего не видно, кроме уголка аккуратного газона.

Почти все детство Селии над каминной полкой висит вышивка с нарциссами. Селия провела немало часов, прикидывая, одна и та же это вышивка или их меняют. Почему-то она знает, что с матерью об этом не стоит разговаривать. Селия украдкой разглядывает нарциссы, но каждый раз, вроде бы заметив изменения, она почти тотчас же начинает сомневаться: возможно, трубка у нарцисса в середине и раньше была того же темно-желтого оттенка, а этот лишний стежок у листка ей прежде просто в глаза не бросался?

В раннем детстве Селия и сама рисует нарциссы. Кэти уже учится вышивать, а вот Селия считается слишком маленькой, поэтому вынуждена довольствоваться фломастерами и акварелью. Сама она никакой особой страсти к нарциссам не питает, думая лишь, что именно их полагается изображать художникам.

Однажды, когда отец приходит домой, Селия вручает ему свой последний рисунок с нарциссами. Остановившись в дверях гостиной, отец смотрит на картинку в руках у Селии, переводит глаза на вышивку над камином, а после – на мать с Кэти. Те сидят на диване и вышивают нарциссы. Наконец его взгляд снова падает на рисунок Селии.

Словно лишившись дара речи, отец молчит, а потом изрекает:

– Надо выпить. – И выходит из гостиной, так ничего и не сказав про рисунок Селии.

Как-то раз Селия спрашивает мать, почему та так много вышивает, и мать отвечает:

– Мне нравится делать что-нибудь руками.

– А почему нарциссы? – Селия уже подросла и знает, что вышить можно и другие цветы.

– Этот узор легкий, – говорит мать, – много внимания не требует.

Такой ответ Селию не очень устраивает, но почему именно, она не сказала бы.

Отец Селии питает слабость к загадкам, и Селию это вводит в ступор.

– Вот угадайте, девчонки, – отец сидит напротив, за столом, и лукаво смотрит на них, – что стремится вверх, а обратно не возвращается?

Селия задумывается. Ответов множество. Воздушный шарик, когда выпустишь его из рук, улетает в небо, превращается в точку и навсегда исчезает. И ракета, которая отправляется в космос, тоже. Мяч, подброшенный и застрявший в ветках дерева.

– Ну так что? – не отстает отец. – Что стремится вверх, а обратно не возвращается?

Селия разрывается между разными вариантами и наконец решается:

– Скалолаз, который забрался на Эверест и там умер.

Короткое молчание. Отцу явно не по себе.

– Что? – переспрашивает он. – Нет. Неправильно. Не угадала.

– Это возраст, – спокойно отвечает Кэти.

Отец, похоже, успокаивается.

– Да, милая. Молодец. Это возраст.

– Почему такой ответ? – недоумевает Селия.

– Потому что это так.

– А как же все остальные ответы?

– Они неправильные, – говорит отец.

– А кто решает, какой ответ правильный?

– Хватит, Селия. – Отцу явно начинает надоедать.

– Ты неправильно рассуждаешь, – говорит Кэти, – это игра в слова, а не в факты.

Это Селия старается запомнить, но к загадкам, к спрятанному в них превосходству у нее сохраняется недоверие: их единственная цель – подловить тебя.

В своем стремлении завести друзей Селия не понимает, что вызывает у других детей своего рода отвращение. Чересчур напористая, от других она требует слишком многого. Она влезает в игры и пытается командовать, а когда никто ее не слушается, когда остальные не понимают, меняют правила, прогоняют ее или смеются над ней, она плачет. Они инстинктивно отворачиваются от нее, от всей ее потребности дружить и впечатлительности.

Правда, в последний год начальной школы появляется проблеск надежды – тогда в класс приходит новенькая. Мэри маленькая и робкая, и Селия с несгибаемой решимостью завоевывает ее внимание. Мэри не отталкивает ее, видимо радуясь так быстро появившейся подруге. Две четверти они считаются лучшими подружками. Селия ревниво оберегает Мэри. Они вместе сидят на уроках, играют на переменах и ходят обедать. Селия также настояла, чтобы они носили клетчатые платья одинакового цвета. Девочкам разрешается выбрать зеленый, розовый или голубой, и Селия решает, что они с Мэри будут ходить в зеленом. Играть с другими девочками она Мэри не позволяет, а когда та однажды ослушалась и пошла прыгать с кем-то через скакалку, Селия проучила ее и два дня не разговаривала. Воля у нее железная, и в конце концов Мэри расплакалась и стала молить Селию о прощении. Они постоянно ходят друг к другу в гости и ведут общий дневник – для этой цели им служит блокнот в кожаном переплете, который Мэри подарили на Рождество. А затем, в летней четверти, случается несчастье. Селия подхватывает какой-то мерзкий вирус и неделю сидит дома. Когда она возвращается в школу, Мэри старается избегать ее и перешептывается в углу с Хелен Уилсон. Стоит Селии приблизиться, как они убегают от нее. Если же Селия заговаривает с Мэри на уроке, то Мэри спрашивает Хелен:

– Что это жужжит? Ты не слышишь? Похоже, муха в класс залетела, да?

Селия плачет от злости и пытается пнуть Мэри, но та юрко уворачивается. И Мэри, и Хелен наблюдают за Селией, удивленно вытаращив глаза.

– Что-то Мэри давно не заходила, – замечает спустя несколько недель мать Селии, – вы с ней что, поссорились?

Селия пожимает плечами. В глазах щиплет от подступивших слез.

– Ненавижу ее.

– Некрасиво так говорить, – упрекает ее мать.

Тут подходит отец:

– Ну-ка, Сел, перед тобой лодка, и в ней полно народа, но на борту ни единого человека. Как такое возможно?

Селия выскакивает из гостиной и бежит к себе наверх.

Кэти тоже живет одиночкой, но, в отличие от Селии, обходится без отчаянных попыток это изменить. В школе Кэти ведет себя застенчиво и сторонится других детей, проводя перемены в библиотеке, а порой даже в туалете. Иногда на большой перемене Селия идет искать Кэти, однако та ее прогоняет или просто не обращает на сестру внимания. Селия слышала, что часто сестры – лучшие подруги. А вот они с Кэти, кажется, нет, хотя наверняка она не знает. Дома она зовет Кэти поиграть вместе, но Кэти предпочитает играть одна и часто с головой погружается в собственный мир. Она обожает их кота Ревеня, постоянно гладит его и разговаривает с ним. Несмотря на странности, Кэти кроткая, и это пробуждает в окружающих нежность к ней.

– Она у нас в облаках витает, – с гордостью говорит отец, – и дружит с феями.

До Селии уже тогда доходит, что привлекательным больше сходит с рук, чем невзрачным.

Так как Кэти симпатичная, пускай Селия будет умной – так выйдет справедливо. И все же жизнь – Селия быстро это усваивает – от справедливости далека. До средней школы Селия считает себя интеллектуалкой. Она годами коллекционирует выражения на латыни и старается ввернуть их в разговор.

– Против брокколи per se я ничего не имею, – заявляет она за ужином, – просто брокколи очень мягкая. Но для брокколи мягкость не sine qua non.

– Господи, ну и дура, – качает головой Кэти.

Хотя после одиннадцати лет и Селию, и Кэти принимают в местную гимназию для девочек, они там ничем не выделяются. До отличниц им далеко, а по некоторым предметам – и таких не один – они плетутся в самом хвосте. Несмотря на то что средне учатся обе, поступление в университет мать обсуждает только с Селией.

– Тебе бы высшее образование получить, – говорит она, – сейчас многие девочки в университет поступают. Сможешь потом учительницей устроиться в какую-нибудь славную школу для девочек.

Селия, которой уже тринадцать, сомневается. Судя по ее опыту, школа для девочек – место не сказать чтобы славное.

– А Кэти будет в университет поступать? – спрашивает она.

В школе Кэти учится без особого рвения, и оценки у нее средненькие.

– Возможно, – уклончиво отвечает мать, – посмотрим.

Селия догадывается, что для Кэти совершенно неважно, будет она учиться в университете или нет. Кэти все равно выйдет замуж.

Сестра уже встречалась с мальчиками – правда, всякий раз недолго. Каждого своего кавалера Кэти обвиняет в неверности, словно каждый из этих сопляков – настоящий донжуан, перед которым девки в штабеля укладываются. Тем не менее после отставки третьего по счету ухажера, спокойного и обходительного Робби, Селию осеняет: а что, если проблема в Кэти?

– Им доверять нельзя, – утверждает Кэти, – никому из них.

Селия, как обычно, кивает, но теперь она смотрит на Кэти другими глазами. К шестнадцати годам Кэти, прежде такая послушная, сделалась склочной и вредной. Если в детстве она обладала кротостью и смирением, благодаря которым ее появления в комнате никто не замечал, то сейчас Кэти заявляет о своем присутствии, громко хлопая дверью. Когда родители просят ее помыть посуду или убрать вещи, Кэти заявляет, что они ее обижают.

– Отстаньте все от меня! Вечно вы ко мне цепляетесь!

В конце концов, махнув рукой, они перестают просить ее. А вот от Селии по-прежнему требуют, чтобы та мыла посуду, даже если она и обижается.

Больше всех Кэти раздражает Селия.

– Чего ты пялишься на меня? – бесится Кэти. – Хватит таращиться. Уродка.

Селия и впрямь имеет привычку довольно пристально разглядывать окружающих. Но иначе она просто не может – Кэти стала крайне увлекательным объектом для наблюдения.

– Вы все против меня, – напрямую говорит Кэти однажды за завтраком. – Селия всегда мне завидовала, а вы, – она поворачивается к родителям, – ее подначивали.

– Ничего подобного, родная, – возражает мать.

– Вы ее прихотям потакаете! – упирается Кэти.

– Каким еще прихотям? – удивляется Селия, но на нее никто даже не смотрит.

– Никому мы не потакаем, – говорит мать.

– Вы всегда принимаете ее сторону, – Кэти не отступает, – и поощряете зависть.

– Мы не принимаем ничью сторону.

– Да не завидую я тебе! – возмущается Селия, хоть ее и не слушают.

Ее сестра сделалась такой непредсказуемой, что весь дом трясется. Проснувшись как-то ночью, Селия видит, что Кэти сидит рядом и смотрит на нее. Селия с трудом удерживается, чтобы не заорать, но все же спрашивает:

– Ты чего делаешь?

– Слежу за тобой, – мрачно отвечает Кэти.

Еще немного поразглядывав Селию, она встает и уходит к себе в комнату.

Примерно в то же время Селия начинает обращать внимание на обстановку, в которой живет, и это вгоняет ее в грусть и вызывает беспокойство. Вести романтическую жизнь на окраине Питерборо совершенно невозможно (Селия знает, Селия пыталась). Их улицу не отличишь от всех остальных улиц вокруг, а дом у них такой же, как другие дома на их улице. Невозможность никуда уехать (разве что в Уэльс на каникулы, но это вряд ли считается) ужасно расстраивает Селию, однако ей кажется, что в определенном смысле она уже везде побывала, – наверное, все пригороды выглядят одинаково, а значит, она, можно сказать, всю страну видела. Облегчения эта мысль не приносит.

За унылостью городских окраин ее не ждет ничего лучше. Когда дома заканчиваются, на смену им приходят низины, раскинувшиеся во всей своей бескрайности до горизонта. Гнетущее однообразие – Селия чувствует, как оно просачивается ей внутрь, притупляет чувства, обтачивает ее. Она пытается представить, какая жизнь ждет ее во взрослом возрасте, но ей это не удается.

– Ты где хочешь жить, когда вырастешь? – спрашивает она у Кэти.

– Чего-о? – переспрашивает Кэти. – Преследовать меня будешь? Отвали от меня, сучка тупая. Я за тобой слежу и все вижу.

Ничего непохожего на ее уже существующую жизнь представить не получается, и из-за этого Селия расстраивается.

Экзамены Кэти сдала средне, но, узнав результаты, родители все равно ведут ее в ресторан. Селию с собой не берут, хотя в ресторане та была всего дважды и ей очень хочется пойти. Родители говорят, что это праздник Кэти и что Селии надо дождаться своей очереди, однако Селия понимает: просто-напросто в ее присутствии Кэти чаще срывается. Когда Селии придет время сдавать экзамены, родители совершенно забудут о своем обещании повести ее в ресторан.

Спустя месяц-другой после того, как Кэти переходит в старшую школу, в ее жизни появляется Джонатан, и Кэти, похоже, перерастает тяжелый подростковый возраст. Она больше не мучает Селию – теперь Кэти в основном не обращает на нее внимания. Селию девятнадцатилетний и очень здравомыслящий Джонатан приводит в восторг. Он каждое воскресенье приходит к ним обедать, и они с Кэти, разделенные стоящим на столе соусником, улыбаются друг дружке. Стоит Кэти обронить, что весь мир на нее ополчился, как Джонатан говорит:

– Нет, радость моя, не говори глупостей.

Селия, хоть и не совсем понимает, откуда взялось это «радость моя», все же испытывает признательность Джонатану за такое благотворное воздействие на сестру. Она уже представляет себе его своим будущим зятем и рисует в воображении день помолвки – это наверняка случится, когда Кэти исполнится восемнадцать и она разделается с выпускными экзаменами.

О причинах разрыва не знают ни Селия, ни родители. Просто как-то в субботу, которую Кэти собиралась провести с Джонатаном, она посреди дня приходит домой и, швырнув сумку посреди гостиной, заявляет:

– Он мразь. Настоящий мерзавец.

Селия с матерью сидят на диване. Селия читает, а мать вышивает.

– Солнышко, что случилось? – восклицает мать.

Кэти всхлипывает, а когда мать бросается обнимать ее, начинает рыдать. Рыдает она жутко – безутешно и надрывно, и Селия вскакивает и выбегает из гостиной. После Кэти закрывается у себя в комнате и сидит там весь оставшийся день, даже ужинать отказывается. Селию посылают отнести ей ужин на подносе, но Кэти не открывает.

– Вали отсюда, – шипит она из-за двери, – радуйся.

Из комнаты снова доносятся всхлипы.

– Ничего, переживет, – утешают друг друга родители, а Селии, когда та пытается пожаловаться на злобные выпады Кэти, говорят: – У нее сейчас возраст непростой.

Вернувшись на следующий день из школы, Селия обнаруживает свое любимое нарядное платье от Лоры Эшли разрезанным на ленточки, которые валяются на кровати. Как ни нелепо, но Кэти свою причастность к злодеянию отрицает, и, к возмущению Селии, родители ничего не предпринимают, лишь рассеянно обещают купить новое платье.

Селии запомнилось, как в детстве Кэти отрывала у цветов головки, – тогда Селии это показалось очень жестоким, но позже она увидит результат: головки цветов плавают в керамической миске. Эту композицию Кэти преподносит матери на день рождения. Мать восхищенно ахает: какая же Кэти чуткая и творческая! Чашку, ярко-розовую с зеленым рисунком, Кэти купила в антикварной лавке. Селия смотрит на изящную каемку, и ей хочется отломить кусочек, как от шоколадки.

Сама Селия купила для матери красивый шарф цвета морской волны. За несколько месяцев до дня рождения Селия ходила с матерью и Кэти в торговый центр, где мать заметила этот шарф и похвалила его. Селия сохранила этот день в воспоминаниях и принялась копить деньги. Однако, открыв ее подарок, мать едва улыбается.

– Спасибо, родная, замечательный шарф – правда, цвет не совсем мой.

Селия понимает: мать забыла, как восхищалась этим шарфом. Лучше бы ей поступить, как Кэти, и подарить что-нибудь, что ей самой нравится. И что, пообрывай она головки у цветов, ей бы этого не простили. Подаренная Кэти чашка такого цвета, который мать тоже не особо любит, и все же чашка красуется на столике в гостиной, неуместным пятном разбавляя оранжево-коричневые тона. Она обосновалась там на много лет, и каждый брошенный на миску взгляд оборачивается для Селии уколом зависти. А потом однажды Кэти воображает, будто внутри чашки прослушивающее устройство, и сама разбивает ее.

Как-то за завтраком, вскоре после случая с платьем, Кэти вдруг вскакивает и яростно выплескивает молоко с хлопьями на Селию, а миску нахлобучивает ей на голову. Селия вопит, но тут стекающее по лицу молоко попадает ей в рот, и она захлебывается. Мать кричит:

– Кэти!

А отец восклицает:

– О господи!

Кэти с довольным видом откидывается на спинку стула.

– Подавись, стерва тупая, – говорит она.

Селия так и сидит с миской на голове. Оцепенев от ужаса, она утратила способность защищаться.

Подобные случаи, как и изрезанное платье, вызывают тревогу, но бывают нечасто, поэтому родители успевают убедить себя, что Кэти переутомилась или перенервничала, что у нее месячные или что, заявляя, будто хочет отравить Селию, Кэти выражается фигурально.

– Она с ума сходит, – говорит Селия, – это все ненормально.

– А ты ее не накручивай, – отвечает отец.

– Да я и не накручиваю! – только и остается ответить Селии. Что, интересно, по их мнению, она, Селия, вытворяет у них за спиной?

Всего за несколько месяцев до экзаменов Кэти перестает ходить в школу. На уговоры она не поддается, даже когда ей обещают подержанную машину за то, чтобы она пошла и отсидела на экзаменах, – отсидела, а не сдала, родители умерили запросы.

Речь Кэти делается бессвязной и часто непонятной. Порой она принимается тараторить и перескакивать с одной темы на другую. Затем, посреди словесного потока, она будто теряет нить и внезапно умолкает. Иногда начало и конец фразы кажутся несвязанными друг с другом.

– Мне надо на море, – говорит она однажды вечером, – песок винтовой и грунтовой.

Что это означает, никто не понимает, но родители вывозят дочерей на день в Скегнесс. На пляж Кэти выходить отказывается – что-то там опять про песок, – но мороженое берет. Ест она неаккуратно и с явным удовольствием. Глядя на сестру, Селия с удивлением ощущает, что от тоски у нее перехватывает горло. Кэти с перепачканным лицом, жадно поедающая лакомство, напоминает ей ребенка. Селия вспоминает, какой Кэти была в детстве, – совсем другой. Сестра утратила и свою привлекательность. Волосы у нее жирные, немытые, под глазами темные круги, а на лбу и подбородке прыщи.

Кэти вдруг отрывается от мороженого и перехватывает взгляд Селии.

– Я знаю, что ты делаешь. Мы знаем. Они знают. Нет-нет. Без толку. Свободных комнат нету.

По возвращении домой, когда Кэти запирается у себя в комнате, Селия говорит матери:

– По-моему, Кэти надо врачу показать.

Она ждет, что ее опять обвинят в зависти, но мать лишь сокрушенно кивает и произносит:

– Да. Знаю.

Семейный врач прописывает Кэти транквилизаторы и направляет к психиатру. Что именно сказал психиатр, Селия не знает, – все, чего она добилась от матери, это что врач прописал Кэти еще таблетки. Селия проверяет шкафчик в ванной, но таблеток не находит.

Похоже, этих таблеток Кэти не принимает. Да и с чего бы? К этому моменту она воображает, что не одна Селия хочет ее отравить. Кэти почти целыми днями сидит у себя в комнате, зато ночью выходит – бродит по дому и что-то бормочет себе под нос. По ночам Селия боится выходить в туалет и, когда приспичит по малой нужде, справляет ее в баночку, содержимое которой каждое утро выливает в унитаз. Родители выглядят уставшими и рассеянными. Однажды утром, собравшись опорожнить баночку, Селия сталкивается возле туалета с матерью.

– Это что? – Мать кивает на баночку.

– Моя моча, – отвечает Селия.

– Ясно, – безучастно бросает мать и проходит мимо.

Врач рекомендует Кэти покой, но Кэти с ним явно не согласна. Вообще большой вопрос, спит ли она. Судя по виду, нет. Днем они слышат, как она тихо разговаривает у себя в комнате, – вот только с кем?

– Кажется, она наизусть какую-то пьесу декламирует, – с надеждой предполагает отец, – она в школе вроде Шекспира играла? Там еще сумасшедший король и какие-то очень сложные погодные условия.

– Это не Шекспир, – возражает Селия, – она Шекспира не понимает.

– Хватит язвить, Селия, – осаживает ее мать.

Однажды в субботу в дверь звонят. Это соседка, миссис Кларк, пришла вернуть форму для запекания. Селия в этот момент как раз идет из гостиной в кухню и поэтому становится свидетельницей того, как Кэти стремительно слетает с лестницы и бросается к двери. Она с силой отпихивает миссис Кларк и выскакивает на улицу. Селия, ее мать и миссис Кларк оторопело провожают взглядом ее щуплую фигурку, скрывшуюся за углом. Кэти убежала босиком, в одной ночной рубашке.

Мать Селии быстро приходит в себя и зовет мужа. Они садятся в машину и отправляются на поиски. Селия, сидя на заднем сиденье, пристально всматривается в окно, а отец так сжимает руль, что костяшки пальцев белеют. Время от времени мать делает неутешительные прогнозы, и тогда Селия старается переубедить ее: они в Питерборо, вероятность, что на Кэти нападет шайка бандитов или что ее сожрут дикие животные, ничтожно мала.

Три часа спустя, когда Кэти они так и не нашли, отец отчаивается и вызывает полицию. Кэти, как выясняется, уже поймали. Похоже, она пробежала милю-другую, после чего вошла в супермаркет и попробовала залезть в холодильник. К вечеру ее перевозят в психиатрическую лечебницу, где она проведет следующие три месяца. На первой неделе ее пребывания там Кэти исполнится девятнадцать.

Когда Кэти наконец возвращается, Селия приходит в ужас. В отличие от родителей, она не навещала Кэти в больнице – на радость Селии, от нее этого никто не требовал. Кэти совершенно преобразилась, и это поражает. Злоба и непредсказуемость уступили место безучастности. Теперь, даже не за едой, Кэти странно, будто пережевывая что-то, двигает челюстями. Она подолгу сидит неподвижно и смотрит в пространство, а потом неожиданно дергается, точно ее током ударили.

Мать почти все время проводит с Кэти и хозяйством занимается лишь урывками. Она читает ей вслух, разговаривает с ней (иногда Кэти даже отвечает, и порой осмысленно), и они вместе смотрят «Улицу Коронации», хотя «смотрят» – это слишком громко сказано применительно к Кэти. Отец загадывает Кэти загадки, но ответы ему приходится называть самому. На выходных родители куда-нибудь вывозят Кэти, а вот Селия увиливает от этих поездок и говорит, что ей надо делать уроки. Она готовится к выпускным экзаменам, только ее успехи никого не интересуют.

Селия знает, что сейчас ей надо найти способ побыстрее убраться из дома. Возможности срочно выскочить замуж она не видит – у нее даже и мальчиков-то знакомых нету, не говоря уж о том, чтобы с кем-то встречаться. К тому же ее непривлекательность никуда не деть. К счастью, на горизонте маячит университет. На протяжении следующих месяцев она усердно зубрит вопросы к экзаменам (впрочем, у нее не сказать чтобы было много других занятий). Оценок она в итоге добивается неплохих: четверки по английскому и французскому и пятерка по географии, которую она и выбрала своей университетской специализацией – не потому что как-то особенно любит предмет, а просто потому что по географии успеваемость у Селии на удивление лучше, чем по другим предметам. К собственной радости и отчасти изумлению, Селия поступает в Лондонский университет. Для нее этот университет первый в списке приоритетных: во-первых, Лондон – это роскошно, а во-вторых, он достаточно далеко, чтобы не ездить домой.

Селия полагает, что родители, как и обещали, наконец-то устроят ей торжественный ужин в ресторане. Она ни разу в жизни не пробовала пиццу и не сомневается, что это вкусно, поэтому присмотрела итальянский ресторан. «Пицца? – небрежно бросит она своим новым друзьям в университете. – Да, очень люблю». Но когда Селия поднимает эту тему, мать раздраженно заявляет:

– Сейчас не самый подходящий момент. И по отношению к Кэти несправедливо. Разве ты сама не понимаешь?

Селия понимает, что мечты о пицце пошли прахом. Но какая разница, успокаивает она себя. Ведь совсем скоро ее здесь не будет.

К сожалению, университетская жизнь оказывается ей не по душе. Она напоминает Селии школу. В первые же недели студенты сбиваются в кучки, но ее ни в одну компанию не зовут. Откуда все они знают, как разговаривать друг с другом, что сказать? И, что важнее, каким образом это говорить. Ведь Селия тоже пытается задавать дежурные вопросы.

«Что ты изучаешь? Откуда ты родом? А вот отгадай загадку!» – наседает она на собеседника, однако собеседники едва ли не игнорируют ее. У Селии складывается впечатление, что она просто поменяла одноклассников, которым она не нравилась, на однокурсников, которым она тоже не нравится.

Занятия в университете, хоть и не всегда интересные, кажутся сносными, а вечера Селия проводит по большей части в одиночестве – готовит себе безвкусную еду на кухне общежития или прилежно занимается и пишет конспекты у себя в комнате. На некоторое время она заводит привычку подолгу сидеть на кухне – приносит туда книги и тетради и с чашкой чая ютится за маленьким столиком в надежде завести разговор с кем-нибудь из девушек, которые заглядывают на кухню. Однако и тут дело не заходит дальше обмена репликами. Вопреки надеждам, в паб ее не приглашают.

На занятиях Селия пробует подружиться с однокурсниками, и тоже почти безуспешно. Она разработала стратегический прием: делает вид, будто забыла ручку, и просит ручку у соседа. Как нарочно, получив ручку, она не знает, что предпринять дальше. Она восхищается тем, как легко ручка скользит по бумаге, как ее удобно держать, хвалит оттенок чернил или, если ручка шариковая, делится каким-нибудь интересным фактом о братьях Биро. Тем не менее выстроить на этом полноценную беседу, не говоря уж о дружбе, у нее не получается.

Селия звонит домой раз в неделю, вечером по воскресеньям, и каждый раз поражается, насколько сильная тоска по дому охватывает ее при этом. Иногда мать настаивает, чтобы Кэти тоже поговорила с Селией, и бывает, что Кэти не против, и Селии приходится терпеть натянутую, мучительную беседу с сестрой.

– Как дела? – спрашивает Селия.

– Хорошо.

– По телевизору что-нибудь интересненькое смотрела?

Молчание. И немного погодя:

– Нет.

– А что сегодня на обед ела?

Молчание.

– Жареную курицу.

– А на сладкое?

Молчание.

– Пудинг с изюмом.

В ответ Кэти вопросов не задает. Прежде худышка, за последний год она здорово прибавила в весе, и Селия представляет, как Кэти сидит на диване между родителями, оплывшая, с пустыми глазами.

«Ты все еще считаешь, что я тебе завидую?» – хочется спросить Селии.

Во втором семестре Селия решает, что пора принимать активные меры. На глаза ей попадается объявление, где говорится о собрании Христианского союза, и хотя в Бога она не верит, ей все равно хочется сходить – студенты-христиане, руководствуясь хотя бы верой, должны с ней подружиться.

Первая встреча, которую она посещает, проводится в актовом зале одного из университетских корпусов на Говер-стрит. Стулья поставлены в ряд, на столах вдоль стен разложен перекус и расставлены стаканчики с апельсиновым соком. Селия собиралась приехать пораньше и сесть в первом ряду – попытать счастья до того, как начнется беседа, возможно, попросить ручку у кого-нибудь из христиан. Как назло, сперва она ошибается корпусом и понимает это, лишь уткнувшись в запертую дверь. Вспотевшая, она прибегает в другой корпус, едва успев к началу беседы, и втискивается на сиденье в заднем ряду.

Перед слушателями стоит паренек, стриженный под горшок, словно Генрих V, а рядом полукругом выстроились члены комитета. Почти тридцать пять минут паренек разглагольствует о природе «миссии». Говорит он размеренно, в нос, и картавит на «р» – Селия даже сочувствует, учитывая, сколько раз в его речи встречается слово «воскрешение». Он утверждает, что Христианский союз существует ради тех, кто в нем не состоит, и что долг его членов – это нести Благую весть всем друзьям и сокурсникам. («“Друзья и сокурсники”, – думает Селия, – этих слов ему тоже лучше избегать».) Парень продолжает говорить, а мысли Селии идут своим ходом. Она смотрит на выступающего, разглядывает его тонкое лицо, прическу, вслушивается в его нарочито отчетливую речь, а потом переводит взгляд на других членов комитета. Их неприглядный вид ее разочаровывает. Один парень одет в кожаную куртку с бахромой, на шее галстук шнурком, словно у героя вестерна, на следующем строгий костюм, который ему на несколько размеров велик. У девушки с краю длинная коса до пояса, но последняя треть этой косы такая тоненькая и хилая, что смахивает на хвост какого-то животного. Пока парень со стрижкой под горшок говорит, девушка нежно поглаживает косу. На второй девушке что-то вроде жабо. Селия думает, что эти люди – не лучшая реклама для христианства. Впрочем, в качестве материала для дружбы сойдут, к тому же среди публики вокруг попадаются и совершенно нормальные с виду, и Селия надеется, что когда выступление закончится и придет время общения, она с кем-нибудь познакомится.

Она тут «новое лицо», поэтому полагает, что к ней подойдут сами, но никто не подходит. Селия удрученно наблюдает, как собравшиеся сбиваются в группки, а ее оставляют за бортом, как всегда. Некоторым из них хорошо бы вспомнить слова стриженного под горшок – мол, Христианский союз существует ради тех, кто не входит в него и требует спасения души. Она протискивается к столу с закусками, берет канапе с сыром и ананасом и обращается к парню в голубой рубашке – тот стоит ближе всего:

– Знаешь, я особо в Бога не верю. По-моему, все это за уши притянуто.

Но парень, вместо того чтобы выполнять свою миссию, явно настораживается. Криво улыбнувшись, он отходит от стола, а Селия смотрит, как он ретируется, и дожевывает сыр с ананасом.

На глаза наворачиваются слезы злости. Селия с вызовом оглядывает людей вокруг, однако не встречает ни ответных взглядов, ни ободряющих улыбок. Ею словно намеренно пренебрегают. Селия берет кусочек хот-дога, чтобы изящно положить его в рот, но от застенчивости роняет. В смятении она пытается исправить положение и поймать хот-дог, пока тот не упал на пол, вот только тело почему-то воспринимает инструкции превратно и пускает в ход не руку, а ногу. Наподдав ногой хот-дог, Селия с ужасом смотрит, как он описывает дугу над головами тех, кто стоит ближе всего, и стукается о затылок отступающего парня в голубой рубашке. Тот удивленно оглядывается, и Селия едва успевает отвернуться к столу. Она сосредоточенно рассматривает закуски, чувствуя на себе его взгляд. Все равно парню не доказать, что это она кинула в него хот-дог, да и кому вообще придет в голову утверждать подобное? Если ее спросят, она просто-напросто отопрется, и все.

В конце концов Селия решает, что опасность миновала, и снова оборачивается. Парень исчез в толпе.

– Вот это ты метко! – слышит Селия сбоку. – В регби играешь?

Так Селия знакомится с Анной.

Позже Селия будет вспоминать, что на первый взгляд Анна не показалась ей располагающей к себе. У нее ярко-рыжие волосы до плеч, довольно растрепанные, отчего голова словно треугольная, как у мультяшного персонажа. Челка коротковата, да еще и всклокоченная, а в лице есть нечто мышиное – крупный нос, маленькие глазки, брови и ресницы блеклые. Все это Селия оценила, лишь посмотрев на собеседницу. С тех пор как она узнала о собственной невзрачности, она трепетно относится к внешности окружающих.

– Я случайно, – с опаской говорит Селия.

– Ага, конечно. – Анна улыбается и подмигивает ей.

– Правда случайно, – повторяет Селия.

– Знаю, – кивает Анна и снова подмигивает.

– Я просто не хотела, чтобы он на пол упал, – раздраженно объясняет Селия.

– Ну что ж, – говорит Анна, – значит, у этого парня судьба такая. Ты впервые в Христианский союз пришла?

– Да, – отвечает Селия.

– Отлично! Добро пожаловать. Ты давно христианка или недавно?

– Э-э… Наверное, недавно.

– Отлично, – опять говорит Анна, – по-моему, это намного интереснее. Я вот всегда была христианкой. С самого детства ходила по воскресеньям в церковь и все в таком же духе. Внезапно прийти к вере куда как занимательнее. И перед обращением к вере можно много чего успеть, так что будет о чем на вечеринках поговорить.

Селия кивает, хотя на вечеринках она редкий гость, поэтому тут у нее не получилось бы ни опровергнуть, ни согласиться. Она снова смотрит на собеседницу, и та простодушно улыбается в ответ. Селия замечает, что Анна слегка картавит, особенно на «р» в «вере» и «вечеринках».

– Ты на каком факультете учишься? – спрашивает она Анну.

– На физическом.

– Там же в основном парни?

– Ага, – подтверждает Анна, – на нашем курсе нас всего пять. В смысле, пять девушек. И восемьдесят девять парней. То есть женщин шесть процентов. Всего студентов на физфаке триста тридцать девять, и из них только двадцать женщин. Так что и тут шесть процентов.

– Откуда ты знаешь? – спрашивает Селия. Она побаивается, что ее новая знакомая окажется со странностями.

– Я ходила в приемную комиссию, – объясняет Анна. – Сперва они мне не хотели говорить – может, думали, что я журналистка. Статистику по нашему курсу я уже подсчитала, но на лекции не все ходят, поэтому мои подсчеты могли оказаться неточными.

– Зачем тебе вообще это знать?

Анна пожимает плечами:

– Полезно же знать, как дела обстоят, верно? Быть в курсе того, в чем варишься.

– У нас на географическом всех поровну, – осторожно говорит Селия, – в смысле, парней и девушек.

– Это, наверное, неплохо.

– Да. – И, так как Анна по-прежнему с улыбкой смотрит на нее, Селия добавляет: – Хотя у нас и других проблем достаточно. Например, все думают, что мы только и делаем, что картинки раскрашиваем.

Анна смеется. Удивительно – насколько у Селии хватает памяти, над ее словами еще никто не смеялся. Похоже, это первая ее шутка.

– Ты откуда? – спрашивает Анна, и Селия рассказывает, стараясь описать унылую улицу и тревожную бескрайность пустошей. Она узнает, что сама Анна выросла в Корнуолле, в маленькой рыбацкой деревне. Возможно, именно поэтому рядом с ней и становится так легко: она словно приносит с собой морской воздух, отрезвляющий и чистый. У Анны трое братьев, и Селия думает, что, может, выйдет за кого-нибудь из них замуж. Когда Анна спрашивает, есть ли у Селии братья и сестры, Селия сперва чуть было не отвечает, что нет, но потом дает утвердительный ответ.

– Только сестра у меня болеет, – добавляет она, помолчав.

– О господи, – говорит Анна, – а что с ней?

– Да просто… с нервами проблемы, – отвечает Селия.

– Это, наверное, нелегко, – говорит Анна, – очень сочувствую. – И, судя по голосу, она действительно жалеет Селию.

Решив, что Анна не безнадежна, Селия не тратит времени впустую и принимается укреплять дружбу. На следующее собрание Христианского союза она приезжает на полчаса раньше и ждет на улице, пока Анна наконец не прибегает за пять минут до начала (в последний момент, отмечает про себя Селия, с обстановкой это не вяжется – Иисуса она всегда считала человеком пунктуальным). Селия замечает Анну – шапку ярко-рыжих волос вдали на Говер-стрит – раньше, чем та ее. Селия быстро наклоняется, притворяясь, будто завязывает шнурок. Время она рассчитала отлично и выпрямляется как раз в тот момент, когда Анна поравнялась с ней (от неожиданности Анна вздрагивает).

– Привет, Анна, – говорит Селия, когда Анна оправляется от испуга.

– Господи, – выдыхает Анна, – я аж подпрыгнула.

– Я просто шнурок завязывала, – объясняет Селия, – а потом выпрямилась.

– Ясненько, – улыбается Анна. – Ты на собрание?

– Да. – И, словно это только что пришло ей в голову, Селия предлагает: – Давай сядем вместе?

– Конечно, – соглашается Анна, и они входят внутрь.

Дальше Селия с легкостью выясняет, в какой комнате Анна живет (к счастью, в том же корпусе общежития, что и Селия, только этажом выше) и где и когда у нее лекции. А потом Селия начинает сталкиваться с ней в самых разных местах. По ее представлениям, чтобы завязать дружбу, нужно время, но это потому, что она ждала сопротивления. И зря ждала. Анна, совершенно очевидно, рада видеть Селию. Дружба крепнет. Теперь, когда рядом Анна, Селия вдруг перестает быть затворницей. Анна приводит ее в Общество освобождения женщин, и пусть доклады там скучноватые, но Селия гордится тем, что она приходит туда в качестве подруги Анны. Анна, похоже, знает всех и каждого и приветствует знакомых с неразборчивым, по мнению Селии, дружелюбием. И все же садится она рядом с Селией. Они вдвоем по-прежнему посещают собрания Христианского союза, где на беседах тоже сидят рядом, а во время перерывов общаются в основном между собой. Они записываются в киноклуб и каждый четверг по вечерам дремлют на показах претенциозных черно-белых фильмов, а потом хихикают над ними в пабе. Прежде Селия хихикать не умела, но сейчас, по всей видимости, освоила эту науку. Они вступают в «Международную амнистию» и участвуют во всяких эпистолярных кампаниях – например, пишут Иди Амину с требованием прекратить расправы над политическими оппонентами. Подписываясь собственным именем и указывая свой настоящий адрес, Селия даже некоторое время переживает. Вдруг Амин ее тоже внесет в список своих политических оппонентов? Когда она делится своими страхами с Анной, та хохочет.

– Селия, – говорит она, – думаю, ты окажешься в самом конце списка.

Селия чувствует, что поддразнивания Анны ее не раздражают.

В отличие от Селии, у Анны есть и другие друзья, однако Селия думает, что запросто отвадит их. Благодаря своему дружелюбию Анна располагает к себе, и тем не менее она непопулярна, одевается немодно и ведет себя странновато, поэтому ее подружки – это преимущественно серые мышки, соседки по этажу, у которых нет возможности войти в тусовку покруче. Может, Анна только и ищет кого-нибудь поживее, чем они. Перед напористостью Селии «мышки» пасуют и тушуются. Когда им случается пойти на обед вместе с Селией и Анной, Селия демонстративно игнорирует их и разговаривает только с Анной, пока непрошеные компаньонки смущенно не замолкают. Анна будто бы не замечает этого. Она относится с одинаковой доброжелательностью ко всем, однако Селии удается переключить внимание Анны на себя. Через несколько месяцев терпеливых усилий Селия радостно приходит к выводу, что остальные подружки отошли на второй план и что она теперь – лучшая подруга Анны.

Они с Анной дожидаются друг друга после лекций, садятся рядом в библиотеке и каждый день вместе обедают. Но больше всего Селия любит вечера, когда они пьют какао или джин в комнате у нее или у Анны и болтают о жизни. У них вошло в привычку засиживаться до ночи: им столько всего надо рассказать друг дружке, а времени явно не хватает. Селия даже в подробностях рассказала о болезни Кэти. То, что прежде казалось невозможным, с Анной делается простым. Ей открываются тайны дружбы.

Единственная проблема – парень Анны. Впервые услышав о нем, Селия удивилась: Анна, как и она сама, не из тех, у кого бывают парни. Тем не менее Пол, как выясняется, появился в жизни Анны давно. Они начали встречаться, когда Анне было пятнадцать, а Полу семнадцать, и еще Пол – друг старшего брата Анны. Селия приходит к выводу, что эти отношения, надежные и скучные, выросли, скорее, из обстоятельств, а не из страсти.

Когда Анна рассказывает, что первой на свидание пригласила Пола она, а не наоборот, Селия удивлена.

– По-моему, будь его воля, он и не сподобился бы меня пригласить, – говорит Анна, – но, к счастью, Пол очень внушаемый. – И она смеется.

Селия думает, что есть в этом нечто неправильное, но Анне не говорит.

К счастью, Пол приезжает нечасто. Он работает в Плимуте – что-то рекламирует, или продает, или покупает, или нечто в этом роде (в любом случае для Селии все это пустой звук). Она прислушивается к подружкиным интонациям, когда та рассказывает о нем, – а рассказывает та будничным тоном и довольно редко, поэтому в конце концов Селия делает вывод, что Пол настоящей угрозы не представляет.

Она знакомится с ним только во втором семестре первого курса, когда Пол приезжает в гости к Анне. Селия поражается, насколько нормальным он выглядит. Не красавец – подбородок слабоват, глаза посажены слишком близко, – но неплох. Словно природа вознамерилась сделать его красавцем и слегка перестаралась.

Селия совсем иначе представляла себе парня Анны. Ее воображение рисовало образ странноватого ботана, который встречается с Анной, потому что оба они занимают в обществе одну и ту же нишу, потому что никому из них не светит ничего получше. Этот же парень – или ей следовало бы назвать его мужчиной, ведь он, как сам то и дело им напоминает, уже карабкается вверх по карьерной лестнице – совершенно выбил Селию из колеи, и виной этому – его почти-красота, его нормальность. В отличие от Анны, в нем нет и намека на странность. Нет, ни особой крутости, ни харизматичности Селия в нем не видит, однако в его поведении присутствует определенная легкость, которой сама Селия – и она это знает – лишена. Он может находиться рядом с другими людьми и безмятежно общаться с ними на некоем тайном языке, которого Селия не понимает. Пол умеет маскироваться и делается неотличимым от обычных людей. С момента поступления в университет Селию занимает вопрос, врожденная это способность или она просто не освоила ее. Она полагала, что Пол принадлежит тому же миру, что и они с Анной, и, поняв, что ошибается, никак не может свыкнуться со своей ошибкой.

Впрочем, Пол не отличается ничем особенным. Впервые знакомятся они в баре в Кэмдене, и поначалу он Селию не впечатляет.

– Ну что, Селия, – обращается он к девушке, за чью выпивку щедро вызвался заплатить, – к чему ты в жизни стремишься?

– Хм, – мычит Селия.

– Давай выкладывай, – настаивает Пол, – наверняка к чему-то ты стремишься. Иначе не бывает. Я вот честолюбивый – Анна же рассказывала, да?

Селия бросает беглый взгляд на Анну.

– Ага, рассказывала, – беспечно подтверждает Анна.

– Моя главная цель, – продолжает Пол, – это стать ведущим специалистом по закупкам игрушек в какой-нибудь крупной компании. Может, даже в «Вулвортсе».

Ни таких слов, ни искренности, с которой Пол их произнес, Селия не ожидает, поэтому ей хочется расхохотаться. И все же она сдерживается.

– А чем ты сейчас занимаешься? – спрашивает она.

– Закупками, – отвечает Пол, – в супермаркетах «Бадженс». Прямо сейчас в консервах работаю, но не исключено, что меня повысят до фруктовых соков и газировки.

– Селия юристом будет, – говорит Анна, – или учителем. Или может в цирке выступать, – она ухмыляется Селии, – мы с ней парный номер придумаем. Гимнастками станем. А то и укротительницами львов.

Селии думается, что Анна как-то легкомысленно относится к их будущему, однако она с удовольствием отмечает, что Полу в этом буйстве фантазии места не отвели.

В приступе великодушия Селия поворачивается к нему и спрашивает:

– А почему именно игрушек?

– Они приносят людям радость, – объясняет Пол, – согласна? У многих самые счастливые воспоминания связаны с какой-то игрушкой. Помнишь, какая тебя охватила радость, когда тебе подарили игрушку, о которой ты мечтала? Для меня такой игрушкой был «волшебный экран» – до сих пор помню, как все Рождество с ним просидел.

Селия задумывается. На ее памяти у нее вообще не было любимой игрушки.

– Я Синди свою любила, – придумывает она.

– Вот видишь! – радуется Пол. – Она тебе как лучшая подружка была или даже сестра, верно? Ты с ней болтала и делилась секретами.

Такое у Селии в голове не укладывается. Она внимательно смотрит на Пола, прикидывая, доверяет ли он свои тайны банкам бобов и чечевицы, воображая их своими друзьями и братьями. Пол решает, что ее молчание вызвано приливом чувств.

– Вот так-то, – продолжает он, – мы очень трепетно относимся к воспоминаниям о любимых игрушках. Игрушки – символ надежды. В часы радости мы с ними дружим, а в миг печали ищем у них поддержки.

Селия замечает, что время от времени Пол разговаривает так, словно играет на сцене. Он говорил так же чуть раньше, когда описывал Плимут как «город великих возможностей». «Успех, – заявил он, – это не только про стремления, но и про то, чтобы оказаться в правильное время в правильном месте». Анну его манера, похоже, не раздражает, однако, как Селия выяснила, Анну вообще сложно вывести из себя.

Когда Пол отправляется на вокзал, чтобы ехать домой, Анна говорит:

– Как я рада, что вы наконец познакомились. Я ему столько о тебе рассказывала.

Селия с удовольствием думает, что ей о Поле Анна рассказывала не так чтобы много.

Однако ее совсем не радует, когда, это уже в середине ее второго курса, Пол находит работу в Лондоне (видимо, Плимут больше не «правильное место», а может, это время перестало быть правильным). Селия делает вид, что она, как и Анна, тоже рада. Пол на пути к достижению мечты, теперь он младший закупщик и отвечает за игрушки в небольшой компании, которая торгует канцтоварами и подарками. По словам Пола, Лондон – это центр закупок в отрасли игрушек и здесь море возможностей для такого, как он. («Тогда жаль, – думает про себя Селия, – что работать ему придется в Хаунслоу, на отшибе».) Еще Пол добавляет, что новая работа – сплошные разъезды. Он снимает комнату в Патни, покупает подержанную машину и то и дело маячит где-то рядом.

Селия пристально наблюдает за тем, как складываются отношения Анны и Пола, сравнивая их с тем, как общается с Анной она сама, и готовится разозлиться, едва они вознамерятся отодвинуть ее на задний план. Однако Селию никто никуда не отодвигает. Анна по природе своей великодушна, поэтому вечера и выходные они часто проводят втроем – ходят в кино, по кафе и пабам, гуляют по набережной в Патни или вдоль каналов Кэмдена, Кингс-Кросса и Энджела. Хорошо, что Пол не вдруг появился, что он давно был, хоть Анна явно не из тех, кто бросает друзей ради парня. Селия решает, что они с Полом выполняют различные функции в жизни Анны. Вовсе не обязательно устраивать с ним смертельную битву.

И Анна с Полом не спит, в этом Селия почти не сомневается. Анна у него в берлоге на ночь не остается, да и он в их женском общежитии не ночует. Судя по всему, они общаются только на людях. Селия внимательно наблюдает за ними, но представить, как они трахаются, – нет, не получается, и она с облегчением понимает, что ей не придется менять мнение об Анне в худшую сторону.

Впрочем, порой – и с этим не поспоришь – Анна все же расстраивает ее. Например, летом после второго курса они с Анной и Христианским союзом едут на выходные в Оксфорд, на совместную конференцию Оксфордского университета и Христианского союза. Ночуют они в хостеле для студентов, а днем слушают студенческие доклады, прерываясь лишь на обеденные пикники в университетских парках. Анна с Селией садятся вместе, но все остальное время Анна болтает с другими – и теми, кто приехал с ними из Лондона, и со студентами из Оксфорда. Что, интересно, Анна им всем говорит? Ребята из Оксфорда даже более странные, чем лондонские, а это, по мнению Селии, еще умудриться надо. На пикнике Анна подсаживается к большой группе оксфордских девушек. Она и Селию к себе подзывает, но ничем не дает понять, что та ее лучшая подружка и занимает особое место в ее жизни. В тихой ярости Селия смотрит, как Анна говорит, смеется и предлагает всем сэндвичи с сыром. Словно Селия – одна из многих, словно они с Анной только что на этой конференции и познакомились.

Селия часто напоминает себе, что Анна ценит их дружбу, – Анна много раз это говорила и постоянно называет Селию лучшей подругой, и Селия тает от удовольствия. И тем не менее Селия тревожится. Иногда она ощущает, что привязанность Анны чересчур поверхностная, что она не делает особых различий между людьми. В характере Анны есть некая радость и открытость, которым Селия не доверяет. Каково это – быть Анной, она себе не представляет. Время от времени ей кажется, будто тоска и стремления сжигают ее изнутри.

Первые два курса на Рождество и на Пасху Селия ездит домой, в Питерборо, где потихоньку занимается и считает дни до начала семестра. Кэти теперь ей не досаждает – сестра притихла и уже не совершает странных выпадов. Селия без труда представляет себе, будто той вообще нет.

Лето таит больше неприятностей. Три месяца – это немало, если тебе предстоит просидеть их дома в компании родителей и сестры. После первого курса она проводит две недели у Анны в Корнуолле, после чего возвращается в Лондон и до начала семестра работает в пабе. Родителям Селия говорит, что ей надо часто ходить в столичную библиотеку, и те возражать не пытаются. Затея удается, вот только на работе она не сказать чтобы преуспевает.

– Ты помрешь, что ли, если улыбнешься? – распекает ее начальник. – Сдачу отдаешь с таким видом, будто тебе не терпится зарыть клиента где-нибудь под крыльцом.

Селия награждает его взглядом, в котором читается, что если уж ей выпало общаться с хамами и придурками, то, по крайней мере, выражение лица ей никто не навяжет. Бармен качает головой и выходит. На следующий год летом ей отвечают, что в сотрудниках бар не нуждается (а точнее, не нуждается в ней). Селия пробует устроиться официанткой, но тщетно, и в конце концов ей ничего не остается, как поехать домой.

Лето выдается непростое. Селия пишет Анне длинные письма. Подруга работает летом в кафе в Корнуолле. В этих письмах Селия выворачивает наизнанку душу и делится даже самыми незначительными мыслями.

«Сегодня утром я сидела у окна и читала, – пишет она, – и тут на подоконник села сорока. Сороки же обычно парами летают, да? А одна сорока – это к слезам. Я увидела эту одну и расстроилась – подумала, что вид у нее какой-то мрачный».

Селия с удовлетворением перечитывает написанное – ей кажется, что получилось очень проникновенно. Потом задумывается: поймет ли Анна, что сорока – это метафора? Немного поразмыслив, она приписывает: «Сорока – это довольно символично, правда?»

Она снова перечитывает последний абзац. Очень хорошо получилось. Но догадается ли Анна, что именно символизирует сорока? Иногда Анна воспринимает все очень буквально. Селия взвешивает все и наконец добавляет последнее предложение: «Прямо как я, верно?»

Этого должно хватить.

Анна на ее письма отвечает, но лишь спустя неделю, не раньше, и ответы написаны будто в спешке. «На выходных приезжал Пол, – пишет она, – и мы все время провалялись на пляже! В этом году такое солнце, что главное – не обгореть! Для таких рыжиков, как я, это настоящая беда! Мама с папой слегка поднадоели, но ради домашней еды и потерпеть можно! Не понимаю, с чего ты решила, что похожа на сороку. По-моему, совсем не похожа, не волнуйся. Целую, Анна».

Письма Анны намного короче, чем у Селии, поэтому Селия старается писать меньше, чтобы не было перекоса, но у нее всегда накапливается столько всего, о чем рассказать, и рассказать больше некому. Она отвечает на письма Анны, едва получив их, и потом, в ожидании следующего, с трудом сдерживается, чтобы не написать еще одно, чувствуя, как рвутся наружу слова, которые ей не терпится сказать Анне. Каждый раз, читая ответы Анны, Селия ощущает недовольство. Их живость отчасти разочаровывает. Какая это мука – любить больше, чем любят тебя!

Как назло, как раз тем летом поведение Кэти меняется. Первые несколько недель Селия прожила в родительском доме спокойно, но в июле что-то пошло не так. В этом месяце Ирландская республиканская армия подорвала бомбу в лондонском Тауэре. Один человек погиб, многие пострадали, и Кэти это событие пробуждает, хотя такой же теракт в британском парламенте месяцем ранее она словно не заметила. Возможно, это совпадение, просто Кэти не приняла таблетки или они перестали действовать. Она часами просматривает газеты, выискивая статьи о бомбе в Тауэре, или сидит, прижавшись ухом к радиоприемнику. Она утверждает, что погибшая женщина – это приманка, но почему она так говорит, никто не понимает. К концу месяца мир населяют враги Кэти. Они подслушивают через стены и следят за ней, когда Кэти с матерью отправляются на ежедневную прогулку.

– Она была моя дублерша, – повторяет Кэти, – на самом деле им нужна я.

Селия видит, что сестра в ужасе, но сколько бы ее ни успокаивали, ничего не помогает. Учитывая взрывы, Селия думает, что родители, наверное, побоятся отпускать ее в сентябре в Лондон.

– Не бойся, со мной ничего не случится, – говорит она однажды вечером матери.

– Ты о чем? – спрашивает мать, не отрываясь от очередной вышивки с нарциссами.

– Когда я в Лондон вернусь. Ничего со мной не случится.

На миг мать раздраженно поднимает голову:

– А с чего оно должно случиться?

Селия, хоть и обескураженная, вида не подает.

– Просто чтоб ты знала: я не боюсь.

– А чего тебе бояться-то?

– Ирландской республиканской армии, – объясняет Селия.

– Ой, я тебя умоляю, – отмахивается мать, – не начинай, Селия. Мне есть о чем подумать, помимо твоих театральных представлений. – И она, покачав головой, возвращается к вышивке.

Наступает август, а Кэти так и не становится лучше. Однажды за ужином она зловеще произносит:

– Когда-то мир был един. Потом был знак, и земля раскололась, и появились различные континенты. А между ними – море. Это дело рук древних богов.

Селия вскидывает брови.

– Вообще-то это называется континентальный дрейф, – говорит она.

– Не выпендривайся, Селия, – одергивает ее мать.

– Я ключ, – говорит Кэти, – вот в чем дело. Запри, поверни.

Она выбирается из-за стола и, оставив нетронутой еду на своей тарелке, берет тарелку Селии и выходит из комнаты.

Как только она скрывается за дверью, мать придвигает тарелку Кэти Селии, и Селия вновь принимается за еду.

– Кэти всегда была творческой натурой, – говорит наконец отец, – с самого раннего детства. И сейчас мы просто имеем дело с необычным проявлением этой ее стороны.

– Нет тут ничего творческого, – возражает Селия, набив рот картошкой, – она чокнутая, вот и все.

Отец вскакивает и отвешивает ей оплеуху.

Все ошеломлены. Селия медленно подносит руку к щеке и ощущает, как кожа горит. На глаза наворачиваются слезы, но плакать сейчас она себе запрещает. Селия осторожно дожевывает картошку и смотрит на мать, однако та молча отводит глаза и глядит в тарелку. Отец, не сказав ни слова, удаляется из комнаты.

– Недолго осталось, – загадочно говорит Кэти, вновь появившись на пороге.

За несколько дней Кэти расколотила все бьющиеся предметы. Она ищет «жучки».

– Поверьте мне! – выкрикивает она, когда родители пытаются остановить ее. – Я пытаюсь вас спасти! Пытаюсь спасти! Поверьте мне!

Прежде Селия еще не видела, чтобы отец плакал, но теперь он всхлипывает, и Селии делается неловко за него.

После того как Кэти разбивает окно на кухне и ранит себе руку, ее снова отвозят в лечебницу.

Селию тянет написать обо всем Анне, но лежащее на столе письмо от подруги напрочь отбивает это желание. «Вчера ходили на пляж костры жечь! Полно знакомых по школе встретили. Очень круто!» Селия осознает, что рассказать обо всем, о чем хочется, не выйдет, и пишет лишь: «С Кэти опять трудно приходится».

«По поводу Кэти очень сочувствую, – пишет Анна в ответ. – Еще несколько недель – и ты вернешься в Лондон. Потерпи чуток. Я вернусь пораньше, может, уже на следующей неделе – Пол что-то затосковал! Мужчины вообще создания довольно нежные, да?»

Селия пялится на последние строки. Анна об этом новом плане не предупреждала. Селия перечитывает предложение – вдруг Анна предлагает ей тоже вернуться раньше, чтобы она была рядом, – но нет, этого в письме не сказано.

Когда в начале семестра Селия возвращается в Лондон, Анна как будто рада ей. С виду ничего не изменилось, и все-таки Селию изводит тревога. Она чувствует, что подруга отдалилась, и, что хуже всего, сама Анна этого не замечает, а если и замечает, ей плевать.

Анна все чаще мечтает о том, что будет после университета, говорит, что хочет поступить на государственную службу. Если, конечно, ее примут. Носить на работу костюм – в этом что-то есть. И ей нужно находиться рядом с Полом.

– А в Хаунслоу есть государственные учреждения? – спрашивает Селия.

Сама она и понятия не имеет, куда пойти работать. Некоторое время она питала тайную надежду снимать вместе с Анной квартиру, однако сейчас осознает, насколько ее мечты нелепы – Анна, разумеется, выйдет замуж и будет жить с Полом. К тому же в планах Анны Селия явно отсутствует. Селию охватывает паника. Будущее – огромное пустое пространство, все движутся к нему, а она, Селия, остается позади.

В октябре Пол просит Селию пройтись с ним по магазинам. Они с Анной встречаются уже шесть лет, и он решает, что пора бы им пожениться. Предложение Анне он собирается сделать на ее двадцать первый день рожденья, то есть через пять недель.

– Не поможешь мне выбрать кольцо? – говорит он. – Сел, ты единственная способна мне помочь.

Селии это льстит, и она сама на себя сердита.

На следующий день она прогуливает занятия, а Пол отпрашивается на несколько часов с работы – так все утро в их распоряжении, а Анна ничего не заподозрит. Они бродят по магазинчикам скупщиков-ювелиров, выискивая красивое и при этом доступное кольцо.

В тот день они ничего подходящего не находят, но заходят в паб обсудить все, что увидели. Пол (в очередной раз) делится с Селией карьерными планами: однажды он станет руководить закупками игрушек в «Аргосе», или «Вулвортсе», или еще где-нибудь. После чего рассказывает о некоторых своих идеях относительно перспектив в этой отрасли.

– Потрясающе! – говорит Селия.

– Знаешь, – продолжает он, – хорошо бы ты рассказала Анне, как это все интересно. Мне порой кажется… ну… – Пол тоскливо глядит в пространство. – По-моему, Анна не очень понимает всех нюансов закупки игрушек. То есть тонкостей. Особенностей.

Селии хочется сообщить, что значение слова «нюансы» ей известно, однако вместо этого она говорит:

– Наверное, людям непосвященным сложно полностью оценить все… нюансы. И уровень сложностей.

– Да. Но ты-то понимаешь, да?

– Да, конечно, – заверяет его Селия.

На следующей неделе они опять отправляются по магазинам. На этот раз они заходят в кафе выпить чаю с пирожными. Пол доверяет Селии свои соображения о «следующем великом прорыве» в индустрии игрушек. При этом он склоняется к ней с таинственным видом ученого, который делится последними разработками в области ядерной физики. Селия старательно изображает заинтересованность.

– Удивительно, – говорит Пол, – не сидеть на работе днем посреди рабочей недели. Такая свобода. Но мне больше нельзя отпрашиваться, – добавляет он, – а то подумают, будто я ничего добиться не хочу. Поэтому нам непременно надо найти кольцо сегодня.

И они находят.

– Вот это. – Пол показывает в самый центр витрины, на изящный рубин в золоте.

Селия присматривается. Он прав – кольцо чудесное.

Не сводя глаз с кольца, она произносит:

– Не женись на Анне. – Чувствуя на себе его взгляд, Селия оборачивается и невозмутимо добавляет: – Она тебе не подходит. Лучше женись на мне.

Пол смеется – короткий удивленный смешок.

– Лучше женись на мне, – настойчиво повторяет Селия.

Смех замолкает.

– На тебе?

– На мне, – кивает Селия, – я в этом уверена.

Лицо ее остается спокойным, но она обращает на Пола всю свою напористость. Раз уж у нее ничего больше нет, пускай хоть это будет.

– Шутишь? – с легкой ноткой недоверия спрашивает он.

– Нет. – Пора бы ему понять, что она не из шутников. Сердце у нее отчаянно колотится, но она смотрит на Пола уверенно.

– Ты всегда?.. – начинает он.

– Да.

– А как же Анна?

– С Анной ничего не случится.

– Это же… невозможно, – говорит он.

– Это легко. С Анной все будет в порядке, я ее знаю.

Пол молча смотрит на нее. И тем не менее Селия чувствует, что от Анны, несмотря на все ее дружелюбие, он готов отступиться. Готов поменять ее на кого-нибудь еще.

– Со мной тебе будет лучше, – говорит она, – я поддержу твою карьеру. Я отношусь к тебе всерьез.

– Мы с ней так давно…

– Вот именно, – подхватывает Селия. – Когда ты познакомился с ней, ты был совсем юным и угодил в ловушку. Вы считай что детьми были. Не на ней тебе следует жениться. Она не понимает, что тебе нужно.

– А вот ты понимаешь.

– Да.

– Но это очень неожиданно…

– Не особо, – перебивает Селия, – такое на каждом шагу случается.

– Она твоя подруга, – говорит Пол.

– Она быстро придет в себя. Такой у нее характер.

– И выйдет замуж за кого-нибудь еще, – произносит он, словно повторяя слова Селии.

– Обязательно. За того, кому она подходит лучше, чем тебе. Она не для тебя. Нельзя тратить свою жизнь на того, кто тебе не подходит.

Пол вглядывается в ее лицо.

– Откуда ты знаешь? – спрашивает он. – И с чего такая уверенность?

– Знаю, и все, – отвечает Селия, – поверь мне.

– И ты… – он запинается, – ты уверена? Ты же не шутишь.

– Я уверена, – говорит Селия, – и не шучу.

После события развиваются легко и просто. Пол покупает кольцо. Едва они выходят из магазина, как Селия надевает его себе на палец.

– Словно тут и было, – говорит она.

Что же касается Анны, то Селия не представляет себе, как ей обо всем расскажет. Воображение, как она его ни подгоняет, упирается и отказывается двигаться дальше. Лучше бы Пол принес Анне эту весть, и тогда для Селии эта страница навсегда останется закрытой. Но Селия догадывается, что ему не справиться. Предложи она ему – и Пол, несомненно, согласится: мол, да, все верно, сообщить должен он. Пол с благородным героизмом вызовется принять огонь на себя, однако никакой беседы не состоится, подходящий момент так и не наступит, их разговор в ювелирном магазине постепенно утонет в прошлом, и в его реальности засомневается даже Селия.

Значит, говорить предстоит ей.

Анна плачет не сразу – ей нужно время, чтобы все осознать.

– Как это? – все спрашивает она. – Что ты такое говоришь?

Ерзая на стуле перед съежившейся на кровати подругой, Селия чувствует, как в ней набирает силу раздражение подружкиной бестолковостью.

– Мы с Полом женимся, – повторяет она и, не дождавшись ответа от Анны, неловко добавляет: – Прости. Мы оба просим прощения. Но так бывает.

Селия машинально отмечает, что Анна побледнела.

– И долго? – наконец спрашивает Анна.

– Что долго?

– Долго у вас это все продолжается?

– Уже некоторое время. – Селия решает, что такой ответ ничуть не хуже других.

Наконец Анна начинает плакать.

– Как больно. Господи, как больно, – говорит она.

– Ну да.

Пока Селия смотрит, как Анна плачет, к ней приходит странное осознание: а ведь Анна совершенно не испытывает неловкости. Она плачет не для того, чтобы произвести впечатление, не ради трагической маски или чтобы Селия еще сильнее ощутила свою вину. И Анне и в голову не приходит держаться в рамках приличий. В отличие от Селии, каждое действие которой рассчитано на молчаливую придирчивую публику, у Анны воображаемых зрителей нет.

Для Селии это важное открытие, и тем не менее оно вскоре уходит в небытие, подобно озарению, которое бывает после пары рюмок, – на следующее утро оно теряет силу, если вообще не забывается. Озарения вообще для Селии нетипичны. Неловкость не помогает ей осознать себя, и через год эта сцена останется в ее памяти лишь в общих чертах, лишившись нюансов (то есть тонкостей, особенностей). Ей запомнится собственная неловкость и реакция Анны – эмоциональная, но без истерики. Ей запомнится, как в конце Анна мягко проговорила:

– Сейчас я бы попросила тебя уйти.

Позже Селия Анну не увидит или разве что мельком. Время от времени она будет замечать ее в коридорах общежития, а однажды – в парке Тависток, с какой-то незнакомой девушкой, на скамейке.

Теперь Селия проводит вечера в одиночестве. Впрочем, иногда к ней присоединяется Пол. Она всегда думала, что с любимыми обсуждаешь нечто важное, однако они с Полом болтают о всяких пустяках. В их разговорах бывают и неловкое молчание, и оборванные фразы, и Селии часто кажется, что они вечно топчутся в начале разговора и никак не добредут до середины. Однако мужчины вообще совершенно не похожи на женщин, к тому же им приходится избегать упоминаний об Анне, и это тоже мешает разговаривать.

Мать шьет Селии свадебное платье – этого Селия не ожидала. Платье простое, до пола, с ажурной вышивкой, короткими рукавами-фонариками и высокой талией. Неотступно следуя выбранному фасону (Селии она предложила выбрать один из двух), мать сосредоточенно строчит на швейной машинке.

– Я и не знала, что ты шить умеешь, – говорит Селия, когда мать, опустившись на колени, подкалывает край подола.

– Разумеется, умею. – В голосе матери слышится раздражение. – С твоей фатой можно будет цветочный венок надеть, – добавляет она, – волосы, наверное, лучше распустить. На ночь перед свадьбой накрутим волосы на бигуди.

Мать обходит Селию и принимается подкалывать подол сзади. Помолчав несколько минут, она говорит:

– По-моему, ты будешь счастлива.

По тону неясно, задается мать вопросом или утверждает. Ее лица Селия не видит, поэтому точный вывод не сделаешь.

– Да, – отвечает она и мнется. Селия понимает, что надо сказать еще что-нибудь, но сказать ей нечего.

Ее родители знакомы с Полом, но видели его лишь раз, на рождественских каникулах. Тогдашняя встреча проходит быстро и довольно натянуто. Мать подает запеканку с курицей, а отец расспрашивает Пола о работе. Кэти с ними не ужинает – похоже, родители договорились об этом заранее и Селии ничего не сказали. К сожалению, ближе к концу ужина Кэти все же выходит из комнаты, поэтому приходится их с Полом познакомить. Она вежливо представляется, и у Селии даже теплится надежда, что встреча пройдет без происшествий. Но потом становится ясно, что Кэти вбила себе в голову, будто Пол военный. Его возражения лишь укрепляют ее в этой уверенности, и она засыпает его техническими вопросами о танковых маневрах.

В конце концов мать обращается к Кэти:

– Милая, давай съедим по мороженому и посмотрим «Улицу Коронации»? – и уводит ее в другую комнату.

Вскоре Пол извиняется и выходит в туалет, и тогда Селия спрашивает у отца:

– Откуда она узнала столько про танки?

– Понятия не имею, – отвечает он, – но вообще впечатляет.

Селия согласна – познания у ее сестры и правда впечатляющие.

После ужина Пол уезжает в Лондон. Селия провожает его до машины, готовясь к вопросам о Кэти, но Пол говорит лишь:

– По-моему, все отлично прошло, как думаешь?

Когда Селия возвращается в дом, родители почти ничего не говорят о Поле, разве что отец роняет:

– Очень вежливый юноша.

А мать добавляет:

– Он, кажется, очень любит свою работу, да?

Свадьбу сыграют в июле, вскоре после того, как Селия сдаст выпускные экзамены. Церемонию устроят скромную, в местной церкви, неподалеку от дома ее родителей, а после венчания гостей ждет фуршет в пабе. Впрочем, гостей немного: родители Селии, Кэти, миссис Кларк из дома напротив и ее муж, две подруги матери – миссис Линден и миссис Джексон, тоже с мужьями. Со стороны Пола – родители, его брат (исполняющий роль шафера), девушка брата, двое школьных друзей Пола, двое коллег из компании, продающей игрушки, каждый с женой. «Каждой твари по паре» – на этой мысли Селия ловит себя, пока, опираясь на отцовскую руку, идет к алтарю.

Друзей у Селии нет, так что и приглашать некого. Когда Пол спрашивает, кого она позовет в подружки невесты, она отвечает:

– Кэти. И все. – И пытается сделать вид, будто ей никто больше не нужен.

Позже она подумает, что родители все равно непременно настояли бы, чтобы она пригласила Кэти. Из ткани от Лоры Эшли мать сшила Кэти кремово-оранжевое платье с цветочным орнаментом, но оно совершенно не красит сестру и лишь подчеркивает ее полноту и нездоровую бледность. Селия наблюдает, как Кэти примеряет платье. Она нежно дотрагивается до ткани, поглаживает себя по животу, а после смотрится в зеркало. Селия смущается – на глазах у сестры блестят слезы.

– Ну вот, милая, – говорит мать, – ты прямо как с картинки.

Во время свадебного фуршета, на котором подают холодные мясные закуски, картофельный салат, хот-доги и разного вида мокрые салатные листья, отец Селии произносит короткую речь. Благодарит гостей за то, что пришли, и особенно Пола – за то, что помог им сбыть с рук Селию (дежурный смех). После наступает черед Пола. В своей продолжительной речи он подчеркивает важность доверия собственным инстинктам, необходимость быть честным с собой и ценность умения жить одним днем.

Не обращаясь ни к кому конкретно, мать Селии бормочет:

– Он кто вообще – жених или коуч?

Последним выступает брат Пола. Он довольно робко рассказывает несколько не слишком приличных историй о Поле в его бытность подростком, а завершает речь словами:

– Мы рады принять Селию в нашу семью. Смею признаться, мы еще не успели как следует с ней познакомиться, но, обещаю, мы исправимся.

Селия не сомневается, что это завуалированный намек на Анну, чей призрак проник на ее свадьбу, ведь родные Пола действительно хорошо знали ее бывшую подругу. Сама же Селия познакомилась с ними за день до венчания – они приехали в Питерборо на свадьбу и отправились с Селией и ее родителями на ужин в итальянский ресторан. На протяжении нескольких месяцев, когда Пол предлагал съездить на выходные в Корнуолл, Селия отнекивалась.

– У меня так много дел, – говорила она, довольная, что у нее есть такой предлог, как государственные экзамены. На самом же деле Селия знала, что ей нельзя возвращаться туда, где живут родные Анны. Родители Пола обращаются с ней вежливо, но без теплоты.

Во время церемонии и фуршета Кэти ведет себя безупречно, и тем не менее Селия все время ждет от нее очередного срыва. Ближе к вечеру они с Полом начинают собираться – в тот же вечер они на поезде уезжают на неделю в Грейт-Ярмут, в свадебное путешествие. Кэти тоже встает, и по мере того, как сестра приближается к ним, Селия все отчетливее осознает неизбежность взрыва. Что Кэти скажет? Возможно, заявит, что Селия предала ее, украла ее жизнь.

Но Кэти лишь целует ее в щеку и говорит:

– Ты красавица, Сел.

И, по-военному отсалютовав Полу, она возвращается к родителям.

Несколько месяцев Селия с Полом снимают квартиру, а затем покупают небольшой домик в Уимблдоне. Селию слегка обескураживают надежды Пола на то, что она, хоть и замужняя женщина, тоже выйдет на работу. Амбициозность – качество важное, даже для женщины, говорит он. Поэтому Селия с неохотой проходит курсы повышения квалификации для учителей, и на горизонте вырисовывается грозный силуэт школы для девочек. Селии приходит в голову, что лучше бы побыстрее забеременеть, вот только процесс, без которого этот план в жизнь не воплотить, не доставляет ей особого удовольствия. Ко всему прочему, Пол считает их обоих слишком молодыми и не спешит обзаводиться детьми.

– Знаю, ты жертва биологических импульсов, – говорит он, – но ты же способна еще немного подождать, правда?

Селия обдумывает его слова. Вообще-то биологические импульсы в ней еще не пробудились. Дети, которых она видит на улице, не вызывают у нее умиления. Она соглашается подождать и на годик-другой заняться преподаванием.

Пока у нее не появилась помеха в лице ребенка, Селия сосредоточивается на доме. Она красит гостиную в кремовый цвет, а спальню – в более смелый сиреневый. Выбирая ткань для занавесок и покрывал, она подстегивает в себе воодушевление, но против собственной воли представляет, как славно было бы посоветоваться с кем-нибудь – с подругой или даже сестрой. Пол особого рвения не выказывает, хоть и говорит, что в доме стало красиво.

Ну вот, ее собственный дом. И муж. Селия знает, что, расскажи ей кто в детстве, как она обустроит свою жизнь, она пришла бы в восторг.

Однако по вечерам, когда Пол еще не вернулся с работы, ее охватывает досадное беспокойство. Селия бродит по безупречно чистеньким комнатам, которые, несмотря на ее приступы украшательства, почему-то не утратили безликость. Она валяется на диване в гостиной, садится с журналом на кухне, но ей все чудится, будто она гостья в собственном доме. Причем дом этот принадлежит не Полу – спустя первые несколько месяцев супружеской жизни тот едва бывает здесь, – а кому-то еще, мрачному и невидимому. По ночам Селия лежит рядом со спящим мужем – как выяснилось, он храпит, а это особенность непривлекательная – и подводит итог достигнутому. Но отчужденность не исчезает. Наверное, решает она наконец, именно поэтому люди и заводят детей. Их подталкивает к этому вовсе не биологическая необходимость, просто дети привносят в жизнь необходимую тяжесть, они словно якорь, с ними ты больше не прикидываешь, чего тебе не хватает, и чувствуешь себя частью твоей же жизни.

Когда по сравнению с остальными детьми тебя любят меньше всех, это чувствуешь. Ханна еще ребенком усвоила иерархию материнской любви. На первом месте Майкл, осененный благословением любимчик. За ним с небольшим отрывом идет прекраснодушная Элис. Дальше натянутая пауза – перекати-поле, птичий щебет, – и лишь потом в облаке неприятностей появляется Ханна.

Еще в детстве слава о ней бежит впереди нее.

– А вот и наша оторва, – тоном средневекового глашатая возвещает мать, когда Ханна входит в комнату. С Ханной непросто, а вот Элис спокойная. На Майкла ярлыков не вешают – он мальчик, и уже это классифицирует его определенным образом.

– Взрывной у нее характер, – говорит отец во время одной из ее вспышек, – но в этом нет ничего плохого.

– Ты просто с ней мало общаешься, – возражает мать.

– Детская истерика! Детская истерика! – дразнит Майкл, стараясь вывести Ханну из себя, и она силится удержать себя в руках.

– Самый важный навык, который тебе необходимо освоить, – говорит мать, – это умение сдерживать чувства.

Про то, как сдерживать чувства, мать Ханны способна немало рассказать. Вероятнее всего, несдержанность Ханны рано или поздно доставит ей немало неприятностей. Какие именно неприятности, мать Ханны не уточняет.

Искательница приключений, бедовая девчонка, (шепотом) позерка, Ханна все детство регулярно сбегает из дома. Каждый раз она считает, что это всерьез, и все же каждый раз вскоре возвращается домой. Она не осознает, что действует по шаблону, и позже, поняв, что стала заложницей стереотипа, ощутит себя униженной. Для Ханны самый страшный грех – это неоригинальность.

Во время одного из побегов она еще до конца улицы дойти не успевает, как отец останавливает ее (сестру, без сомнения, выдала Элис, прирожденная предательница). Пообещав на ужин блины, которые он напечет собственными руками, отец заманивает Ханну домой. Ханна так удивляется и радуется его вниманию, что охотно возвращается.

– Папа, ты не сердишься? – спрашивает она, когда, держась за руки, они шагают назад. Впрочем, Ханна видит, что он не сердится.

– Нет, солнышко.

Воспользовавшись ситуацией, Ханна просит:

– В следующий раз, когда ты уедешь, можно я с тобой?

Отец бросает на нее быстрый взгляд:

– А ты хочешь? Хочешь со мной по делам поехать?

– Я могу чем-нибудь помогать, – предлагает Ханна.

Он смеется.

– Хорошо. Ладно.

Однако в понедельник, спустившись к завтраку, Ханна с удивлением обнаруживает, что отец снова уехал. Мать сообщает, что он в Гонконге и его не будет целую неделю.

– Но я же с ним должна была поехать, – растерянно говорит Ханна, – он обещал.

Мать хмурится:

– Не глупи, Ханна. Он просто пошутил.

Майкл, который только что отправил в рот ложку хлопьев, фыркает. В уголках рта отвратительными потеками выступает молоко.

– С какой стати ему тебя с собой тащить? Господи, вот ты тупая.

Майклу двенадцать, и недавно у него появились прыщи.

– Заткнись! – бросает Ханна.

– Тупая.

– Заткнись! – выкрикивает она.

– Посмотри, что ты наделал, – говорит мать Майклу, – с ней сейчас очередная истерика случится.

Отец Ханны работает в большой, специализирующейся на игрушках компании, в отделе закупок. Он отвечает за игрушки для девочек и мелкие игрушки – по его словам, это наиболее прибыльные товары в их компании. Он приносит домой образцы и отдает их Ханне, Элис и Майклу, и в школе дети всегда пользуются популярностью, ведь у них последние новинки. Именно у них появляются первые тамагочи, первые светящиеся в темноте йо-йо, первый цветной геймбой с синим покемоном, а еще у них есть игрушки из лимитированных выпусков, такими никто больше похвастаться не может, – например, радужный Фёрби, которого в магазинах расхватали за несколько дней. И даже, что круче всего, к ним в руки попадают пробные образцы, которые никогда не выходили в широкое производство и которые позволяют им с жалостью смотреть на одноклассников, спрашивающих, где им купить такую же игрушку. Отца они видят нечасто, тот либо работает допоздна, либо в отъезде, а оставаясь по выходным дома, он обычно подолгу просиживает в кабинете. Работает не покладая рук, утверждает мать, хотя, подсматривая за ним, Ханна и Элис однажды увидели, что отец раскладывает на компьютере пасьянс.

– Он восходящая звезда закупок в индустрии игрушек, – говорит мать, однако в голосе у нее появляются странные нотки – такого тона удостаивается, кажется, лишь отец Ханны.

Ханна старается извлечь больше пользы из того времени, пока отец находится дома. Особенно яркий момент ее детства – Исследовательские воскресенья. Иногда – не каждую неделю, но достаточно часто, чтобы это казалось привычным, – в воскресенье после обеда отец зовет детей к себе в кабинет. Они торжественно, полукругом рассаживаются на полу, а отец расспрашивает их о последних игрушках, которые принес домой. Элис с Майклом оценивают новинки коротко и незамысловато. «Мне понравилось, как она смешно пищит», – говорит Элис, ежась от смущения и глупо улыбаясь, а Майкл сердито зыркает на сестру, словно тупее ничего не придумаешь. Иногда они умудряются вообще ничего не сказать, пока отец не подсказывает:

– А вам нравится, что она светится, или вам все равно? Или вы хотели бы побольше разных вариантов цвета?

Ханне было бы стыдно за брата и сестру, если бы они не давали ей возможности их затмить. В отличие от других, она специально готовится к этим воскресеньям и, полная идей, вприпрыжку бежит в отцовский кабинет. Каждую неделю она подолгу анализирует, что именно ей нравится и не нравится в игрушках, составляя крупными, неровными буквами списки в отведенной для этого записной книжке. Отец называет Ханну, изобретательную и смекалистую, «мечтательницей», чьи мысли «не укладываются в привычные рамки». Она даже берет записную книжку с собой в школу и спрашивает одноклассников про любимые игрушки, настырно заставляя их растолковывать чересчур общие ответы.

– Я помогаю папе строить карьеру, – объясняет им Ханна, – он восходящая звезда закупок в индустрии игрушек.

Она показывает записную книжку отцу, а тот смеется: вот бы все в его отделе относились к работе с ее пылом.

– Он молодец, – говорит мать однажды в воскресенье после того, как Ханна ответила на вопросы отца, – что придумал для вас эту игру.

Ханна пристально смотрит на мать. Ей уже в который раз хочется, чтобы это отец сидел дома, а не мать. Он любит ее, Ханну, намного больше, чем мать. Почему мать не отправляют на неделю в Гонконг? Пускай бы поучила жителей Гонконга сдерживать собственные чувства.

Чувства матери, даже когда их сдерживают, – штука жутковатая. Однажды, например, они забывают про День матери. Ханне и Элис на тот момент шесть, а Майклу десять. Обычно о празднике им напоминает отец, и он же водит их покупать открытку и подарок, но в этом году он в отъезде и, похоже, это вылетело у него из головы. Сперва дети не понимают, почему за завтраком мать не желает с ними разговаривать, почему она с грохотом ставит на стол бутылку молока и забирает у них тарелки, хотя они еще не доели. Даже когда мать, сославшись на головную боль, уходит к себе в комнату, они так и не догадываются, чем провинились. Конечно, они чувствуют: что-то не так. Спустя некоторое время Ханна и Элис робко стучатся к матери и спрашивают, не принести ли ей чего-нибудь. Но она прогоняет их:

– Мне хоть секунду покоя дадут? Неужели я и этого не заслужила?

Ближе к обеду они боятся ее беспокоить, и Майкл делает всем бутерброды с вареньем. Они едят на кухне стоя – Ханне все это кажется странноватым, – а после тщательно убирают за собой. Потом они усаживаются в гостиной смотреть телевизор и даже не спорят, какой канал выбрать. Как правило, им не разрешается сидеть перед телевизором днем, – днем им полагается дышать свежим воздухом, или кататься на велосипеде, или играть с матерью в настольные игры, или читать. Но сегодня они слишком встревожены, чтобы наслаждаться этим занятием. Они убавляют звук и перешептываются, как бывает, когда кто-то из родственников умер. По дому дети ходят на цыпочках, а двери закрывают бесшумно.

– Она просто заболела, – говорит Майкл, – к вечеру выздоровеет.

– А вдруг нет? – сомневается Элис. – Чем тогда ужинать будем?

– Я что-нибудь придумаю, – обещает Майкл, и при мысли, что им снова придется жевать хлеб с вареньем, Ханна вздыхает.

Тем не менее вечером мать воскресает и, несмотря на все их попытки вести себя тихо и помогать ей, взрывается.

– Неужто я так мало для вас значу? – шипит она, а они, выстроившись в ряд, сконфуженно смотрят на нее. – Я столько для вас сделала, и вот награда – такое вопиющее неуважение!

– Мамочка, прости. – Элис тут же начинает плакать. Несмотря на страх, Ханна ощущает презрение: Элис даже не знает, за что извиняется.

Майкл ведет себя более смело.

– Что мы такое сделали, мама? – спрашивает он. И зря. Мать напускается на него:

– Ты и правда не понимаешь? Вы такие отвратительные эгоисты, что до вас еще не дошло? Не знаю, как я умудрилась воспитать вас настолько равнодушными к другим, такими эгоистами, которые зациклены на себе. Вы действительно не знаете, какой сегодня день?

– Твой день рожденья! – с перепугу вскрикивает Элис, но Ханна знает, что сестра ошибается, день рожденья у матери был месяц назад.

– День матери, – догадывается Майкл, и Ханна холодеет от ужаса. Ну конечно.

Мать горько усмехается:

– Да. День матери. Но для вас он, очевидно, ничего не значит. Все остальные дни в году я прыгаю вокруг вас – ну и что? Плевать! Чашка чаю в постель, может, даже открытка – нет, тут я слишком многого прошу! Похоже, я даже этого не заслуживаю. Даже собственные дети меня не любят. – Голос у нее срывается.

– Мы тебя любим, – мямлит Майкл, тоже готовый зареветь. Ханне становится стыдно за него, и она отводит глаза.

– Не понимаю, зачем мне это, – обрывает мать извинения и выходит из кухни.

Остаток вечера они готовят ей ужин и мастерят открытку – в ход идет набор для рисования Элис. Их умений хватает лишь на тост с фасолью и чашку чая, и еще Майкл приносит из своей комнаты батончик «Марс», зато Майкл составляет от их имени надпись на открытке: они просят прощения и непременно подарят подарок, постараются побыстрее. Внизу они подписывают свои имена.

– Нам следовало бы помнить, – говорит Майкл.

– Он же в разные дни бывает, – Ханна чувствует, как ее разбирает злость, – каждый год в разные дни. Как нарочно!

– Папа должен был нас предупредить, – настаивает Майкл, – это он во всем виноват.

– А вот и нет, – возражает Ханна.

– Ненавижу его.

– Заткнись!

Элис опять хнычет, прямо как маленькая, и им приходится помириться.

Когда они стучатся к матери, та опять прогоняет их. Голос у нее осипший и слабый, и они догадываются, что она плачет. Осторожно поставив поднос у двери, они тихо спускаются вниз. Позже, когда они возвращаются, подноса нет. Тем вечером мать они больше не видят, но на следующее утро за завтраком она, хоть и говорит с ними холодно, все же делает каждому бутерброды в школу. Буря, похоже, миновала, и дети успокаиваются. После школы они собирают все деньги, которые им дарили на Рождество и дни рожденья и давали на карманные расходы, получается двадцать три фунта семьдесят три пенса. На них в бутике в Уимблдоне дети покупают для матери изящное серебряное ожерелье.

– Родные мои, – говорит она, когда ей преподносят ожерелье, – какое оно чудесное. Надеюсь, вы не очень дорого за него заплатили. Зря вы так потратились.

Одна из самых страшных катастроф случается с Ханной в десятилетнем возрасте. Отца повышают в должности – теперь он отвечает за игрушки для детей дошкольного возраста. Все это – потому что он отлично работает (впервые почувствовав вкус жестокой иронии, Ханна думает, что без нее отец не справился бы). По словам отца, он единственный будет заниматься закупками для этой категории и ни в каком отделе работать не станет.

– Отлично, да? – радуется отец. – Теперь я сам себе начальник.

– У вашего отца талант – он умеет угадывать ход детской мысли, – говорит мать.

Командировок у отца остается столько же, сколько и раньше, вот только помощь ему больше не нужна. Теперь он занимается закупками игрушек для малышей. Когда Ханна приходит к нему поделиться последними наблюдениями, отец говорит:

– Спасибо, родная, но я больше с этим не работаю.

Ханна уже держит в руках ежедневник, открытый на нужной странице, где цветными фломастерами записала свои соображения про Барби-стоматолога.

Ежедневник отец у нее не берет.

– Ну ладно, давай я посмотрю на игрушки для маленьких, – предлагает она.

– Но, Ханна, – говорит отец, – ты ведь уже выросла, верно? Для таких игрушек ты уже слишком взрослая и умная.

– Но я же помню, как сама была дошколенком, – отвечает Ханна, – я хорошо помню, честно. Представь, что я маленькая, и задавай вопросы про игрушки.

– Нет, родная, ничего не получится. К тому же приносить домой игрушки мне хлопотно.

– Вообще-то я много чего помню, – не сдается Ханна, – я пупсов любила и Тимми, они прямо отличные были, и еще мне колясочки для них нравились…

– Я же сказал – нет, – уже резче перебивает ее отец. – А теперь веди себя хорошо, пойди поиграй с Элис.

Вечно ей подсовывают эту Элис. Ее прислали в этот мир, чтобы испытывать терпение Ханны. Все говорят, что они будто две горошины, но это лишь потому, что они близнецы, хотя они и внешне-то не очень похожи. «Веди себя хорошо с Элис», – наставляет ее весь мир. Ханна слышит это и в школе, и дома. Вот только с какой стати? Ханна не просила, чтобы ей подарили Элис. Будь это в ее власти – она вернула бы ее обратно. В школе им рассказывают про Каина и Авеля, и Ханна, естественно, сравнивает себя с Каином. Она считает, что если Авель вел себя так же по-дурацки, как Элис, если он мастерил нелепые поделки и если у него были такие же огромные глаза вечно на мокром месте, то он сам напросился. Бедняга Каин. Ему наверняка говорили: «Веди себя хорошо с Авелем».

– Элис – такая милая, добрая девочка, – по-глашатайски сообщает мать новым знакомым, – такая упорная и отзывчивая.

Одна из полезных черт Элис – чистоплотность. По словам матери, это началось, когда Элис была еще совсем крохой, словно ей с самого рождения суждено стать более милым ребенком, чем Ханна. (Наверное, еще в утробе матери Элис свою часть держала в чистоте.)

– У Элис просто необыкновенное стремление к аккуратности, – рассказывает мать. – Когда девочки были маленькими, я не понимала, что происходит. Бывало, захожу в комнату, где прежде царил полный беспорядок, а там все прибрано. Словно гномики-помощники похозяйничали. А потом я наконец поняла, что это малютка Элис, – она ковыляла по комнате и складывала вещи на свои места. Правда, порой она убирала что-нибудь так, что я потом несколько месяцев это искала! – И мать смеется совсем незнакомым Ханне смехом. А Ханна думает, что если бы это она припрятала родительские вещи в дальний угол, мать едва ли принялась бы расхваливать ее каждому встречному.

Наряду с уборкой у Элис есть еще одно хобби. Она берет старые коробки из-под обуви и вставляет в них картонные перегородки, так что получаются комнаты. В перегородках она вырезает небольшие дверцы. Мебель она мастерит из картона, пробок, катушек, пуговиц, спичечных коробков и прочей попавшей ей в руки мелочи, из лоскутков получаются ковры, половички и занавески, а из оберточной бумаги – обои («Ну Хан-на!» – ноет Элис, если сестра осмеливается скомкать бумагу от подарков на Рождество или день рождения; сама она такую бумагу бережно хранит.) Элис даже рисует миниатюрные картинки и, склеив из картона рамки, вешает их на стены.

Иногда отец приносит Элис настоящую кукольную мебель – он не замечает, что она хоть и благодарит его, но готовой мебелью не пользуется. То, что Элис предпочитает сляпанную собственными руками мебель специальным кукольным комплектам, приводит Ханну в ярость. Коробочные дома остаются необитаемыми. У Элис есть маленькие деревянные куколки, однако в коробку она их не сажает.

Порой (часто) Ханна представляет себе, как топчет эти картонные дома. Какое, должно быть, чудесное ощущение.

– Ты мне лучшая подруга, – говорит Элис, а Ханна тут же отвечает:

– А ты мне – нет.

Ханна снова сбегает спустя несколько месяцев после того, как ее отца перевели в закупки игрушек для дошкольников. Она нарочно планирует побег в выходные, тогда отец наверняка будет дома, но на этот раз за ней увязывается лишь Элис Непрошеная, причем преследует Ханну почти до самого Уимблдонского парка.

– Это они тебя подослали? – спрашивает Ханна, не сбавляя шаг.

– Нет! – Элис с трудом поспевает за ней и запыхалась. – Я им сказала, что ты ушла, и они велели не ходить за тобой. Мама сказала, ты просто внимание к себе пытаешься привлечь.

– А папа что сказал? – Ханна резко останавливается и поворачивается к сестре. От неожиданности та не успевает затормозить и чуть не врезается в Ханну.

Силясь вспомнить, Элис морщится.

– Он сказал, что ты вернешься, когда проголодаешься. Ханна, пойдем сейчас вместе со мной домой, а то нам обеим влетит.

– Так иди. Ты мне ни к чему.

Ханна шагает дальше, Элис двигается было за ней, но Ханна снова останавливается, отталкивает ее и говорит:

– Иди домой, Элис, ну правда!

На этот раз, когда Ханна идет дальше, Элис не трогается с места. Ханна чувствует на себе горестный взгляд сестры, пока не заворачивает за угол. Тут Ханна сбавляет ход. Она и сама точно не знает, куда идет, хочет лишь, чтобы отец обнаружил ее побег и заволновался.

В конце концов она выбирает проторенную дорожку – пересекает пустырь на краю парка и направляется к зарослям, где деревья создают искусственный полумрак и приглушают шум дороги. Обычно, когда они приходят сюда с матерью, здесь бывает полно народа, но недавно прошел дождь, под ногами грязно, и, возможно, поэтому все сидят по домам. Других гуляющих она не видит – лишь лысый мужчина с собакой идет навстречу. Поравнявшись с Ханной, он быстро кивает ей, и она кивает в ответ, польщенная таким взрослым приветствием. От восторга, что она в одиночку бродит по лесной чаще, Ханну бросает в дрожь.

Она сходит с тропы, углубляется в заросли справа и вскоре находит подходящее дерево, на которое и лезет. Ханна карабкается до тех пор, пока не видит, что ветви выше становятся слишком тонкими для нее. Она путешественница, первооткрывательница, безрассудная изгнанница.

Едва усевшись на толстой ветке, Ханна ощущает чье-то присутствие. Она вздрагивает. Внизу, возле ее дерева, стоит уже знакомый ей лысый мужчина. Сзади бегает его лабрадор. Мужчина смотрит на Ханну. С десятифутовой высоты она видит лишь общие черты: дряблая кожа, грузная фигура. Синий непромокаемый плащ. Ханна не сомневается – ресницы и брови у него блеклые, светлые или седые, хотя впоследствии она придет к выводу, что вряд ли разглядела это с дерева.

– Тебе оттуда далеко видно? – спрашивает мужчина. Голос у него приятный, мягкий, немного похожий на голос отца. Ханна чувствует себя глупо: никакая она не путешественница, а ребенок, которого застукали за идиотской игрой.

– Да, – отвечает она.

– Я раньше тоже по деревьям лазал, – говорит мужчина, – сейчас уже редко возможность выдается.

У Ханны мелькает нелепая мысль, что надо бы пригласить его составить ей компанию. Однако Ханна молча наблюдает за собакой. Мужчина ласково гладит пса по голове.

– Его Соус зовут, – сообщает он, – хочешь с ним познакомиться?

– Привет, Соус, – говорит Ханна.

Лысый смеется – тихо, ласково.

– Я в том смысле, что тебе лучше бы спуститься, тогда ты его погладишь. Он это любит.

Ветка мокрая, и холод постепенно просачивается сквозь джинсы и даже сквозь трусы. И тем не менее Ханна не спешит.

– Нет, спасибо, – отвечает она как можно вежливее.

– Тебе, наверное, уже ужинать пора, – говорит незнакомец. – Ведь родители будут волноваться?

Ханна молча кивает.

– Ну перестань, – продолжает мужчина, – там и сидеть-то наверняка неудобно, да и небезопасно. Давай, спускайся.

Ханна машинально принимается спускаться. Но вновь замирает. Кожа непривычно зудит, а в воздухе висит какое-то неведомое прежде напряжение. Мужчина по-прежнему смотрит на нее – с виду совершенно обычный, и собака у него милая, к тому же место знакомое, Ханна сто раз тут бывала, и до дома недалеко. Однако все вместе порождает ощущение, будто происходит нечто ненормальное. Ханна всего-то на дерево забралась, а словно в каком-то чужом месте очутилась. Эти мысли Ханна осознает лишь отчасти, слов для этого ей не хватает. Но дрожь у нее внутри превращается в ничем не обоснованное решение с дерева не спускаться.

Она не двигается и молчит.

– Давай же, – повторяет мужчина.

Ханна больше не смотрит на него. Она оцепенела – не глядит вниз, не замечает его. Это отдаленно напоминает игру, когда притворяешься мертвым.

– Ну что за глупости, – говорит мужчина, однако на Ханну это не действует, ведь ее будто бы нет. Она точно создала вокруг себя защитное поле. Ханна убеждает себя, что через это поле он больше ее не видит. Если она помолчит, незнакомец вообще забудет о ее существовании. Мужчина стоит там еще некоторое время, а потом, не сказав ни слова, разворачивается и шагает прочь. Собака трусит следом.

Даже после его ухода Ханна не слезает. Она сидит на дереве, а вокруг медленно сгущаются сумерки. Руки и ноги затекли, и она до костей продрогла. Немного погодя она понимает, что ей ужасно хочется в туалет, но все же еще немного терпит. Мочевой пузырь готов лопнуть, и она даже думает, не справить ли ей нужду прямо тут, на дереве, но мысль о том, с каким отвращением мать посмотрит на нее, если она вернется в мокрых трусах и джинсах, заставляет ее напрячь мышцы, поэтому Ханна ни капли не упускает.

Когда она наконец слезает, уже почти темно. Спускается Ханна осторожно, надолго замирая и прислушиваясь, не шуршат ли рядом листья, не потрескивают ли сучки. Но слышит лишь тишину. Сердце отчаянно колотится. И, прежде чем спрыгнуть на землю, она долго выжидает. Затем неловко приземляется и выпрямляется. И бежит.

Запыхавшаяся, в грязи, Ханна вбегает в дом в половине седьмого. Сперва она бросается в туалет – великое облегчение, – а потом идет в гостиную, где мать сидит с книгой на диване. Ханна боится, что мать отругает ее за позднее возвращение, но та, едва удостоив ее взглядом, говорит:

– Я думала, ты наконец-то устала от своих глупых выкрутасов. Я бы очень рассердилась, если бы пришлось идти тебя искать.

– Там был мужчина с собакой, – говорит Ханна.

Мать снова смотрит в книгу.

– Он хотел, чтобы я с дерева слезла, – продолжает Ханна, – и познакомилась с его собакой.

– Я же говорила тебе не лазать по деревьям. – Мать глядит на Ханну, на этот раз пристально, оценивая ее вид. – Ты только посмотри на себя.

Ханна пытается подобрать слова, чтобы объяснить, но только спрашивает:

– Где папа?

– У себя в кабинете. Не лезь к нему.

Мать снова окидывает взглядом Ханну.

– Послушай, солнышко, – уже добрее произносит она, – пора бы тебе покончить со всякими глупостями. Ты то истерику устроишь, то из дома сбежишь. Если сейчас не прекратишь, потом неприятностей не оберешься. Я просто хочу тебе помочь.

Ханна кивает. Когда она разворачивается и уже хочет уйти, мать с неожиданной заботой говорит:

– Ужин через десять минут. И я испекла яблочный пирог. Здорово, правда?

Согласившись, Ханна выходит из гостиной и прикрывает за собой дверь.

Она поднимается наверх и тихо стучится в дверь отцовского кабинета.

– Что случилось? – раздается за дверью его голос.

– Это я, – говорит Ханна.

Ответа нет, она толкает дверь, проскальзывает в кабинет и останавливается у порога. Ее отец что-то печатает, но вскоре заканчивает и поворачивается к ней.

– Что такое, солнышко? – чуть нетерпеливо спрашивает он.

– Я вернулась, – тихо говорит она.

– Да, вижу. – Нахмурившись, он пристально смотрит на нее: – Все в порядке?

– Да.

– Ну и хорошо, солнышко. Тебе еще что-то нужно?

Ханна качает головой.

– Ну тогда беги поиграй с Элис. У меня много работы. – Еще не закончив фразу, он поворачивается к компьютеру и продолжает печатать. Ханна выходит, а он так больше и не смотрит на нее.

На лестнице она сталкивается с Элис.

– Ты вернулась, – радуется та, – я тебя в палисаднике ждала, но потом стемнело и мама позвала меня в дом.

Она пытается обнять Ханну, но та сердито стряхивает ее руки:

– Ты что, дура?

Элис со своим обычным глупым видом молча смотрит на нее, и Ханна добавляет:

– Элис, какая же ты глупая малявка.

Про встречу с мужчиной в парке Ханна больше никому не рассказывает, однако спустя несколько лет, уже подростком, она, кажется, снова увидит его лицо. Она видит его в газете «Ивнинг стэндард», которую оставили на соседнем сиденье в поезде. Ханна смотрит на фотографию и вздрагивает, неожиданно узнав его. Блеклые ресницы – хотя вряд ли она их тогда разглядела, – форма лысой головы. Рядом с этим снимком еще один, на нем девочка в школьной форме. Заметку Ханна читать не собирается. Вряд ли это тот же самый мужчина.

Порой по ночам Ханна лежит без сна, размышляя над тем, что ей, похоже, досталась какая-то неправильная мать. Она уверена, что матери полагается тебя любить – или, по крайней мере, не так откровенно не любить. Ханна понимает, что во многих отношениях она сама виновата, ведь она ужасно необаятельная. С другой стороны, даже если тебе недостает обаяния, матери обычно этого не замечают. Даже у убийц есть матери, которые их любят и навещают в тюрьме (Ханна это точно знает, потому что по телевизору показывали про это передачу). Тем не менее Ханна не сомневается – почти не сомневается, – что когда-то мать любила ее больше. Она помнит, как совсем в детстве мать обнимала ее, и помнит материнский запах, чудесный и утешительный. Помнит, как болела бронхитом и на каждом вдохе, дававшемся ей с неимоверным трудом, боялась, что этот вдох последний. Тогда мать целыми ночами просиживала возле ее кровати, ласково успокаивала и держала перед Ханной миску с кипятком, чтобы та дышала паром.

Все это быстро закончилось, однако Ханна до сих пор не понимает, что случилось.

– Как будто она в один прекрасный день просто взяла и отстранилась от меня, – рассказывает она своей лучшей подруге Кеми. Им по семнадцать, и они сидят в общей университетской гостиной. – Даже не знаю почему.

– Наверное, разглядела твою истинную сущность, – язвит Кеми, и Ханна спихивает ее с подлокотника дивана.

В конце концов это отец Ханны убегает из дома безвозвратно. К тому времени Ханне исполняется тринадцать. Он часто уезжает в командировки, поэтому дети не сразу понимают, что на этот раз он исчез навсегда. Когда отец не возвращается к выходным, мать говорит, что его задержали на конференции. Ко вторым выходным Ханна снова интересуется, где он. Мать смотрит на нее так, как обычно, когда с Ханной приходится особенно непросто. Затем вздыхает:

– Позови остальных.

Ханна приводит со второго этажа Майкла и Элис, они садятся на диване в гостиной, уставившись на мать. Ханна боится, что случилось нечто ужасное. Авиакатастрофа – вот только в новостях про нее не говорили. Значит, автомобильная авария. Ей становится дурно. Узнать о гибели отца и две недели молчать – очень в духе ее матери.

Но отец, как выясняется, жив-здоров и живет теперь в Нью-Молдене.

– Ваш отец не вернется, – говорит мать, – он от нас ушел.

Повисает недолгое молчание, после чего Майкл переспрашивает:

– Ушел от нас? Как это?

– Он завел роман с одной своей коллегой по работе, – объясняет мать, – и теперь будет жить с ней. В Нью-Молдене. Разумеется, мы с ним разведемся.

На слове «разведемся» Элис ахает, словно они попали в детективную историю и им объявили имя убийцы.

– Ее зовут Сьюзен, – не к месту добавляет мать.

Майкл – ему исполнилось семнадцать, и, возможно, он уже чувствует возложенную на его плечи ответственность – нелепо возражает:

– Нет, это невозможно. У него же есть обязанности.

Мать молчит.

Майкл в ярости, а у Элис глаза на мокром месте. Похоже, Ханна единственная не обвиняет отца в том, что тот ушел. Будь у нее возможность, она тоже так поступила бы.

– Так где он сейчас? – спрашивает Майкл. – С ней?

– Да, родной. Но вы с ним по-прежнему будете видеться. Он приедет на выходных и… будет с вами ходить куда-нибудь. – Последнюю фразу мать произносит с сомнением, словно и сама до конца в это не верит.

– Я не желаю его видеть, – заявляет Майкл.

– Тебя никто не заставляет, – говорит мать.

Ханне вдруг приходит в голову, что теперь она сможет жить с отцом, и ей становится легче.

– Мама, мы всегда рядом, – говорит Майкл.

Мать печально улыбается и протягивает ему через журнальный столик руку.

– Спасибо, родной, – благодарит она, – вы же понимаете, что это не ваша вина, да?

«Конечно, нет, – думает Ханна, – это ты виновата».

Следует долгое молчание, которое нарушают лишь всхлипы Элис.

– Наверное, и поделом мне, – говорит наконец мать. – Я вышла замуж за человека, который зарабатывает тем, что играет в игрушки.

До развода они были богаты, но это Элис понимает, лишь когда прежняя жизнь заканчивается. Примерно год спустя после развода родителей они переезжают из большого дома в Уимблдоне в дом рядовой застройки в Мордене (их отец со Сьюзен, своей сожительницей-во-грехе, к этому времени переехал из Нью-Молдена в Барнс). Жилище в Мордене вполовину меньше, чем их бывший дом в Уимблдоне. Жизнь превратилась в вереницу невзгод. На замену хлопьям «Келогг» на завтрак приходят развесные, из ассортимента супермаркета. Туалетная бумага в этой новой жизни жесткая и шершавая.

Особенность развода, как понимает Элис, заключается в том, что денег бывает ограниченное количество, и если прежде их хватало на один дом, то сейчас должно хватать на два. Против этой логики не поспоришь.

Наиболее неожиданное новшество – это что у Элис с Ханной здесь общая спальня, у Ханны это вызывает отвращение, которое она выражает беззастенчиво. Разногласия обостряются еще и из-за того, что у Майкла отдельная спальня, причем она чуть больше, чем комната, куда втиснули кровати для Ханны и Элис.

– Двуспальная кровать? – недоверчиво спрашивает Ханна. – У него мало того, что комната больше, так еще и кровать двуспальная! Притом что он все равно в университет уезжает! А нас засунули в эту уродскую кладовку. Господи, да нам уже по четырнадцать лет! Нам нужно собственное пространство. Мы тут пытаемся в женщин превратиться.

Элис снова заглядывает в их общую спальню. На полу вытертый красный ковер, обои на стенах пузырятся. Атмосфера и впрямь гнетущая. В воздухе ощущается сырость, и хотя кровати поставлены у противоположных стен, все равно они достаточно близко, чтобы Элис с Ханной, если им захочется, ночью могли взяться за руки (Элис подозревает, что Ханне вряд ли захочется).

– Цирк, вот что это такое, – возмущается Ханна, – мы живем в клетушке, а Майкл за стенкой шикует во дворце. Конечно, в те редкие дни, когда он делает нам одолжение, приезжая домой. – Она переводит дух. – Как ты думаешь, мама повесит над кроватью его портрет? Вроде председателя Мао?

– Он ее любимчик, – говорит Элис, и Ханна кивает.

– Не знаю почему, – произносит она, – он из нас хуже всех.

Элис, сама того не желая, смеется – это мимолетное единение приносит ей отраду. Она втайне рада, что самой плохой считают не ее. А потом Ханна говорит:

– Ну, тут двух мнений быть не может. Поговори с ней.

– Почему я? – Элис и в голову не может прийти, что изменить ситуацию в их власти.

– Тебя она любит сильнее, – отвечает Ханна. Элис пытается было возразить, но виновато осознает, что это правда. – Мне она скажет, что я преувеличиваю. Лучше, если скажешь ей ты.

Их мать вполне предсказуемо отказывается перераспределять спальни, хотя Элис ради Ханны и прикладывает все усилия.

– Дело в том, что нам бы желательно побольше места, – говорит она матери, – особенно сейчас, когда и уроков на дом больше задают.

– Так садитесь за стол на первом этаже, – парирует мать, – тогда и я вам помогать смогу.

– А можно хотя бы уроки учить в комнате Майкла, пока его нет?

– Разумеется, нельзя, – говорит мать, – это нарушение его личного пространства.

Цепляясь за последнюю надежду, Элис даже звонит Майклу. Прежде они еще не разговаривали по телефону, и когда Майкл снимает трубку, Элис слышит в его голосе тревогу – возможно, он решил, будто кто-то умер.

– Просто поболтать звоню, – быстро говорит Элис, но это, похоже, его не убеждает.

– О чем? – подозрительно интересуется он. – Я сейчас пишу важную работу об экономических реформах Тэтчер.

Когда Элис набирается храбрости и спрашивает, не против ли он, если они займут его комнату, Майкл отвечает:

– Что за глупости.

Элис думает, что говорит он это совершенно как мать.

– Но нам она больше нужна, – настаивает она.

– Все уже распределили, – говорит Майкл, – тут не мне решать.

Элис идет к Ханне и признает поражение. На этом перемирие между ними заканчивается. Ханна покупает армированную ленту – серебристую, наподобие тех, что в ходу у серийных убийц, – и приклеивает ее посреди ковра, между их кроватями.

– Не смей заходить на мою половину, – запрещает она Элис, – даже в мое отсутствие. Я все равно узнаю.

Откуда Ханна узнает, Элис не понимает, но обещает на ее половину не заходить.

Их отец теперь фигура далекая, хотя Элис по нему и не особенно скучает. Он всегда был фигурой далекой, неубедительной и зыбкой по сравнению с неистовой ощутимостью матери. В каком-то смысле его место в жизни Элис становится более зримым, чем прежде. Сейчас дважды в месяц по выходным они ездят к нему в Барнс. Элис невольно отмечает, что у него дом больше, чем у них, а туалетная бумага очень мягкая.

Хотя поначалу они с Ханной подумывали вообще не встречаться с отцом, теперь они смиренно ездят к нему. Когда Ханна поддержала бойкот, Элис удивилась, однако потом выяснилось, что она злилась на отца, оттого что тот не разрешил ей переехать к нему. Впрочем, мать настаивает на том, чтобы они непременно виделись с отцом, – возможно, ею руководит странное благородство, временами в ней пробуждающееся.

Сьюзен, Другая Женщина, оказывается неожиданно похожей на дородную домохозяйку. Она довольно милая, это Элис с Ханной все же признают. Девочек она окружает заботой и готовит их любимые блюда. Отец чаще всего сидит у себя в кабинете – работает.

– Он у вас слегка трудоголик, папа ваш, – виновато оправдывается Сьюзен и подкладывает им шоколадного пудинга.

Когда в воскресенье вечером они возвращаются домой, мать обычно встречает их молчанием и нередко заговаривает с ними только после ужина. В самом начале она спрашивала, как прошла поездка, и Элис быстро научилась отвечать:

– Ужасно тоскливо, мамочка. Мы так по тебе соскучились.

Ответ Ханны остается неизменным:

– Прекрасно, спасибо!

И спустя некоторое время мать прекращает спрашивать.

Несмотря на стесненное материальное положение, мать решает оставить Элис с Ханной в частной школе до выпускных экзаменов.

– Придется этой женщине поумерить аппетиты и подождать с роскошью, пока вы не получите аттестат, – заявляет мать.

– Просто великолепно, – говорит Ханна, оставшись с Элис наедине, – еще два года в тюрьме. А дальше нас чем наградят? Пороть начнут?

И все-таки Элис подозревает, что Ханна втайне любит их школу. Бунтарка без причины, в частной школе Ханна находит немало поводов бунтовать. Она подворачивает пояс у юбки, до предела укорачивая ее, носит серьги-кольца, хотя им разрешаются лишь крохотные «гвоздики», красит ногти темно-синим, несмотря на то что даже прозрачный лак против правил, нанизывает на запястье многоцветные браслеты-резиночки, и сколько бы раз ей ни приказывали их снять, браслеты вновь и вновь возвращаются на место. Учится она кое-как. Элис наблюдает, как сестра делает домашнее задание, сидя перед телевизором, – небрежно, сиреневой ручкой (против правил) – и морщится.

– Зачем наживать себе неприятности на пустом месте? – спрашивает Элис сестру. – Проще без них обойтись. – Она искренне хочет помочь, но по лицу Ханны понимает, что попала впросак.

– Когда ты Мисс Долбаное Совершенство, может, и проще, – отвечает Ханна.

Недавно Ханна открыла для себя эмоциональную насыщенность ругательств, и Элис с трудом сохраняет хладнокровие.

В те дни, когда у них физкультура, Ханна часто забывает стик для лякросса, и Элис даже подозревает, что сестра делает это специально. Пока Элис с напарницей, крупной флегматичной девушкой по имени Джесс Мур, такой же жалко-неуклюжей и нескладной, как сама Элис, пытаются загнать в сетку мяч, Ханна с ленцой нарезает круги по площадке, отбывая повинность и дожидаясь, пока ей выдадут стик.

– Возьми сегодня мой, – предлагает Элис раз-другой. – Скажу, что забыла или что у меня месячные.

Они обе знают, что Элис ругают меньше, чем Ханну, и даже если учительница заставит ее бегать по площадке – на такое она вполне способна, просто из справедливости, – то приказ отдаст виновато, и Элис, пробегая мимо, каждый раз будет получать в награду ободряющую улыбку.

Но Ханне это не нужно.

– Я сама о себе позабочусь, – говорит она. Для Элис эти слова звучат излишне напыщенно, ведь речь всего лишь о стике для лякросса.

Несмотря на раздражение учителей, у одноклассниц Ханна пользуется успехом. На переменах вокруг нее непременно толпятся обожательницы. Элис в их круг никогда не приглашают, а если она сама пытается протиснуться к сестре, то Ханна, вскинув брови так, что Элис готова расплакаться, спрашивает:

– Тебе что-то нужно?

В дни, когда разрешается приходить не в школьной форме, Ханна и девочки из ее тусовки являются в школу в мешковатых джинсах, скейтерских кедах и коротких футболках (тем самым они внаглую нарушают правило о запрете голых пупков и, хихикая, отправляются на склад забытых вещей, где им выдают запасные форменные джемперы – повязать вокруг талии). Они густо подводят глаза и стягивают волосы в хвост, оставляя спереди несколько свободных прядей. Мода нулевых проходит мимо Элис – та предпочитает темно-синие вельветовые брючки из «Гэпа», цветные полосатые свитерки и любимые туфли с ремешком, блестящие и голубые. Волосы она заплетает в аккуратную косу. При одном взгляде на сестру Ханна в отчаянии закатывает глаза.

– Ты вылитая ведущая детской передачи, – говорит она Элис.

Элис не видит в этом ничего плохого. Хотя до девятого класса они учатся вместе, Элис быстро усваивает совет Ханны держаться от нее подальше. Каждое утро они вместе дожидаются автобуса, вот только Элис даже не пытается сесть с Ханной. Та либо присоединяется к подружкам, когда те уже сидят в автобусе, либо, усаживаясь отдельно, кладет на соседнее сиденье сумку, чтобы Элис туда не села. Однажды, когда автобус только заворачивает на их улицу, Элис спрашивает:

– Ты, наверное, хочешь, чтобы я на следующем поехала?

Она шутит, но Ханна оборачивается к ней и с воодушевлением восклицает:

– Было бы круто!

Элис так ошарашена (кто из них шутит – они обе или никто?), что остается на улице и семь минут ждет следующего автобуса.

– Ты когда-нибудь хотела, чтобы у тебя не было сестры-близняшки? – мазохистски спрашивает она однажды Ханну, надеясь, что общие секреты, пускай и болезненные, сблизят их.

И Ханна, не моргнув глазом, отвечает:

– Вообще-то я никогда толком и не считала себя чьей-то близняшкой.

В школе Элис видит как плюсы, так и минусы. К плюсам относятся красивая синяя юбка с плиссировкой, старые деревянные парты с откидными крышками, разноцветные тетрадки по каждому предмету, которые Элис заполняет аккуратными буковками, и правила, ясные и логичные (особенно по сравнению с самоуправством и непредсказуемостью дома). Основной минус – это необходимость дружить. Элис далеко не такая популярная, как Ханна. Она застенчивая и неловкая и подружилась лишь с Джесс Мур – с ней они сидят почти на всех уроках, кроме математики. Математику Джесс знает лучше, чем Элис, поэтому они учатся в разных подгруппах. На математике Элис сидит одна. Элис благодарна за то, что у нее есть Джесс. Но иногда ей чудится, что дружба у них скорее от безысходности, чем из-за единства взглядов. И время от времени ей приходит в голову, что Джесс с ней не слишком дружелюбна. Она как будто считает, что Элис необходимо держать в ежовых рукавицах.

– Пошевеливайся, Элис, – торопит она по пути на уроки, – вот ты тормоз. Ну хватит уже мечтать.

Еще она сокрушается:

– О господи, вот стыдоба-то, у меня в контрольной по биологии только 84 процента верно. – При этом Джесс знает, что у Элис всего 62 процента (знает, потому что сунула нос в проверенную контрольную Элис, когда им их раздали).

И еще:

– Я слыхала, кому-то из твоей группы по математике будут давать только контрольные на четверку. Это значит, что пятерку тут уже не получишь – выше четверки тебе не поставят. Ты не в курсе? Я бы поподробнее уточнила.

Элис терпеливо сносит все это, понимая, что такова цена за то, чтобы не сидеть в одиночестве на уроках и не ходить одной на обед. Кроме того, Элис вообще из тех, кому окружающих так и тянет дать совет, поэтому, возможно, Джесс ни в чем не виновата.

– Не позволяй ей собой командовать! – командует Ханна.

Джесс много болтает и постоянно пичкает Элис всякими историями. Злой рок преследует ее семью. При любой возможности Джесс окунается в море личных трагедий и выуживает оттуда подходящий пример. Элис же сочувственно выслушивает ее, широко распахнув глаза. Она уже слышала, как бабушка и дедушка Джесс погибли в двух разных автокатастрофах, как ее тетю убило при взрыве «боинга» над Локерби, как ее дядя утонул во время крушения парома «Вестник свободного предпринимательства» и как ее брат заразился недугом таким редким, что ему пока и названия не придумали. Если Элис склонна верить всему, что ей говорят, ее одноклассники с выводами не спешат. В девятом классе, на уроке всемирной истории, когда они проходили битву при Фермопилах, Ханна с задней парты спрашивает:

– Вроде у Джесс как раз дядя погиб при Фермопилах. Или целых два?

Класс взрывается смехом. Элис чувствует, как в лицо ей бросается кровь, словно и ее тоже оскорбили.

Вскоре после этого случая разворачивается история с пугающими записками. Внезапно Джесс по нескольку раз на дню начинает получать послания. Их подкладывают ей в сумку, оставляют на парте, пока Джесс нет в классе, просовывают сквозь щель ящика в раздевалке и даже закладывают ими ее тетрадки. «ТУПАЯ ТВАРЬ», – большими буквами накорябано на клочках бумаги. «ПОДИ УБЕЙСЯ», и «ВСЕМ НА ТЕБЯ ПОЛОЖИТЬ», и «ЖИРНАЯ СВИНЬЯ».

Это приводит в ужас школьников всей параллели. Джесс особо не любят, однако все единодушно согласны, что кто-то перегнул палку. Этот аноним – просто мерзкий трус. Элис, опечаленная за подругу, тем не менее замечает, как Джесс купается в лучах обрушившейся на нее славы. Даже Элис, будучи лучшей подругой Джесс, снискала долю внимания – именно у нее справляются о новостях доброжелатели. Наблюдатели посменно дежурят у камер, присматривая за партой Джесс и ее шкафчиком, но аноним оказывается дьявольски умен и действует, только когда никто его не видит, – вот только такого почти никогда не бывает. Узнают о находке, лишь когда Джесс обнаруживает записку. Родители Джесс грозятся полицией, если руководство школы не найдет злодея и не примет соответствующие меры. Если анонима не разоблачат, то полицейские явятся в школу и будут допрашивать всех и каждого, – об этом Джесс важно сообщает одноклассникам, когда те на перемене собираются вокруг нее. Правда, одноклассники, похоже, не особо впечатлены и приходят к выводу, что у полиции найдутся дела поинтересней (полицейские с ними явно согласны, потому что так и не объявляются). Как бы там ни было, первые две недели последней четверти школа гудит от пересудов о записках и расследовании.

Однажды Ханна сама заводит этот разговор:

– Как-то странновато, что никто не видит, как ей подсовывают эти записки. Тебе не кажется? И все-таки на каждой перемене у Джесс новая записочка. Постоянно. Даже когда к ее парте, кроме нее самой, никто не приближался.

Элис качает головой. Это еще одно доказательство, что злоумышленник дьявольски хитер. Ханна же хмыкает – насмешливо и одновременно сердито.

– Ладно, хрен с ней, – говорит она.

Преступника так и не находят. Джесс получает записки до конца четверти, но даже в школе для девочек невозможно раздувать скандал дольше трех недель, и постепенно интерес к Джесс ослабевает, уступив слухам об Эмме Парри – мол, та после уроков впустила в школу своего парня и в кабинете музыки отдрочила ему. В конце концов записки прекращаются сами собой.

Помимо Джесс Мур, у Элис есть еще одна лучшая подруга – собственная мать. Это подчеркивают и Ханна, и сама мать.

– Это странно, – растолковывает Ханна так, словно Элис сама бы не смогла догадаться.

– Дружба с матерью – великий дар, – говорит мать.

Элис не совсем понимает, почему этот дар достался ей, а не Ханне, разве что благодаря сходству Элис с матерью, как внешнему, так и по темпераменту (это говорит мать), тогда как Ханна всегда была необузданной.

– Моя Элис очень замкнутая, – рассказывает мать одной из новых соседок в Мордене (хоть та и не просила Селию описать дочерей), – со своими ровесниками она не играет. А вот Ханна – полная ее противоположность, настоящая оторва. Ей бы только по деревьям полазать.

– Я уже сто лет по деревьям не лазала, – шипит Ханна. Сидя на лестнице, они с Элис подслушивают материнский разговор.

Элис направленных против нее обвинений не отрицает. «Все верно», – думает Элис. С девочками в школе она и правда сходится с трудом. Способности Ханны приспосабливаться к обстановке она лишена. Элис старается рассказывать обо всем матери, потому что того хочет сама мать, но тем самым Элис невольно обижает ее. Для некоторых чувств Элис не находит слов – например, когда по ночам ее охватывают необъяснимые грусть и ужас.

– Джесс сегодня надо было на занятия по флейте, и она пообедала раньше, поэтому мне пришлось одной на обед идти. Я сперва переживала, но все прошло хорошо.

Прошло все плохо – ела она быстро, опустив голову, чувствуя, что все смотрят на нее с жалостью (но недостаточной, чтобы подсесть к ней).

– Бедняжечка, – сочувствует ей мать. – И Ханна с тобой не села?

– Она тоже раньше пообедала, – врет Элис, – у нее клуб по нетболу.

Мать Элис интересуется ее секретами.

– Поделишься своими секретами? – спрашивает она иногда, и Элис старается ничего не скрывать, пытается полностью открыться матери, но внутри всегда остаются несколько упрямых крошек, которые не желают вытряхиваться на свет.

Еще у матери бывают перепады настроения – с ними Элис тоже приходится справляться. Если расстроить мать, последствия тебя ждут плачевные, поэтому Элис понимает, что лучше быть настороже. И тем не менее порой, как бы она ни старалась, Элис допускает оплошность. С тех пор как Элис стала подростком, такое случается все чаще, теперь ублажить мать намного сложнее. То Элис с Ханной плохо моют посуду, то забывают на столе грязную тарелку, или разбрасывают в коридоре рюкзаки и обувь, или недостаточно благодарят мать за ужин, или по нескольку часов подряд не разговаривают с ней (о том, что они не уделили матери должного внимания, Элис узнает лишь задним числом), или выказывают недостаточно радости, когда мать предлагает пойти куда-нибудь всей семьей.

– Она чокнутая, – говорит Ханна.

– Нет, – возражает Элис, – она просто впечатлительная. И кроме нас, у нее никого нет.

– Да уж, интересно, как так вышло.

Однажды в десятом классе две одноклассницы – Холли Пилкингтон и Марго Цзинь – приглашают Элис на выходных в кино. С Холли и Марго Элис в одной группе по математике, хотя общаются они довольно мало. Однако Элис прониклась особой симпатией к Марго – задиристая и веселая, та отлично играет на скрипке и говорит, что это неудивительно, ведь она китаянка. Холли не так открыта, как Марго, но умеет внезапно и широко улыбаться, обнажая неровные зубы. У подружек есть общие шуточки, однако смеются они не ехидно, как девчонки покруче.

Элис получает приглашение в пятницу, на перемене, а сеанс планируется в субботу днем – значит, догадывается Элис, кто-то отказался. Джесс они не упоминают, и хотя Элис боится, что таким образом предаст подругу, она приглушает в себе благородные побуждения и соглашается пойти. Когда тебя куда-то зовут – это потрясающе. Они пойдут на «Изгоя», сеанс начинается в половине третьего. А после выпьют по молочному коктейлю.

Разрешения у матери Элис просит с опаской, но мать лишь пожимает плечами и бросает:

– Иди, разумеется.

– Но это ничего, мама? – переспрашивает Элис. Ханна иногда говорит, что она чересчур въедливая и вечно смотрит в зубы дареному коню.

– Думаю, да, – так же отчужденно говорит мать, – вот только мы же погулять собирались пойти. Ты забыла?

– Нет, – отвечает Элис, – но я думала, что можем сходить в воскресенье.

– В воскресенье у меня, возможно, настроения не будет.

– Ясно. Ну, значит, в воскресенье решим.

– Я что-то не пойму, откуда у тебя деньги на кино, – говорит мать. – Или ты ждешь, что я раскошелюсь?

– У меня остались деньги, которые мне на день рожденья подарили, – объясняет Элис, – бабушка с дедушкой.

На это мать не отвечает.

– Ей это вроде не понравилось, – делится Элис с Ханной позже вечером.

– Ясное дело, – не удивляется Ханна.

Сидя на кровати, она красит ногти и на Элис не смотрит.

– Наверное, лучше мне не ходить, – говорит Элис, – я же обещала маме пойти с ней погулять.

Она и сама не понимает, чего ждет от Ханны – чтобы та разубедила ее или наоборот. Вдруг девочки решат, что она зануда, и пожалеют, что позвали? А так у нее и оправдание есть.

– Я тебя умоляю, – говорит Ханна, – ясное дело, иди в кино. Ты ж не совсем чокнутая.

– Я просто переживаю, что мама одна останется, – объясняет Элис.

Ханна театрально вздыхает.

– Слушай, либо ты идешь, либо нет. Мне плевать.

И Элис идет. Фильм оказывается отличный, и Элис удается поболтать с Холли и Марго. Она даже шутит, и они смеются. По ее ощущениям, она не занудствует и Холли с Марго не жалеют, что пригласили ее. В восьмом часу она в прекрасном настроении возвращается домой. Мать сидит в гостиной, однако Элис не сразу ее замечает, потому что свет не горит. Войдя в комнату, она включает свет, видит на диване мать и вздрагивает.

– Мама, – тревожно спрашивает она, – ты что? Что-то случилось?

– А почему что-то должно случиться? – бросает мать, и Элис хочется ответить, что обычно люди в темноте не сидят, но у нее не хватает смелости.

Мать молчит, и Элис осторожно говорит:

– Кино мне очень понравилось.

Нет ответа.

– Правда прекрасный фильм. В конце мы все расплакались.

Мать не отвечает и даже головы в сторону Элис не поворачивает.

– Потом я шоколадный коктейль взяла, – с отчаяньем продолжает Элис, – очень вкусный.

Не дождавшись ответа, Элис прибегает к тактике прямого вопроса:

– Где Ханна?

– Где-то ходит, – отвечает мать. – Она сказала, что вернется в половине восьмого к ужину, но я бы не надеялась.

– А что на ужин? – спрашивает Элис. Очень опрометчиво.

Мать с шумом выдыхает, и Элис слишком поздно понимает, что мать злится на нее. Мать начинает говорить, громко и с надрывом:

– Я что, обязана весь день торчать дома в одиночестве и готовить для тебя, такой неблагодарной эгоистки?

– Прости, мама, – начинает Элис, – я сама ужин приготовлю. Я не хотела…

– Ты бросаешь меня одну и идешь развлекаться, а я должна тебе ужин готовить? Как рабыня?

– Меня всего несколько часов не было, – оправдывается Элис. Получается плаксиво, потому что к горлу уже подступает комок.

– И тебе плевать, что мы с тобой договорились раньше, – не отступает мать, – плевать, что у нас уже планы были. Ведь я-то всего лишь твоя мать. Старая и унылая. Само собой, если жертвовать, то мной. Я же не в счет, верно?

– Конечно, нет. – Элис всегда поражает стремительность, с которой подобные обвинения набирают обороты, но даже потом, прокручивая у себя в голове разговор, она не обнаруживает момент, когда в ее силах было спустить все на тормозах.

– Я потеряла тебя, – произносит мать, – я это понимаю. Я потеряла тебя.

– Нет, мамочка. Ты меня не потеряла.

– Ты не та дочь, какой я тебя представляла. Ту, что сейчас передо мной, я не узнаю.

Элис пытается подобрать верные слова, которые умилостивили бы мать, но от испуга не знает, что сказать. Всякий раз задним числом, вспоминая эти ссоры, Элис говорит себе, что в следующий раз сохранит спокойствие, что они с матерью обе будут вести себя разумно. Однако ссоры такие длительные, что отстраниться Элис не в состоянии.

– Я не воспитывала тебя такой эгоисткой, – говорит мать.

– Но ты же разрешила мне пойти.

– Ты сама принимаешь решения. Не вали все на меня.

– Я же ненадолго ушла.

– Разумеется. Это все неважно, правда? И неважно, что мы договорились с тобой заранее, – ты теперь всегда будешь жертвовать мной, если подвернется что-нибудь получше.

– Прости. – Ничего другого Элис не может придумать.

– Ты меня не любишь.

Элис плачет. Вечно она ревет.

– Люблю!

Когда через двадцать минут Ханна возвращается домой, Элис рыдает, лежа на кровати. Внизу, на кухне, лютует мать – гремит кастрюлями и хлопает дверцами шкафчиков. Ханна останавливается на пороге их комнаты.

– Вижу, ты все-таки пошла в кино.

Когда они переезжают в Морден, Элис выбрасывает всю свою коллекцию коробочных домиков. Она кидает их один за другим в черный мусорный пакет, спиной чувствуя, что Ханна пристально наблюдает за ней.

– Ты что? – спрашивает Элис.

– Ну, просто… Может, зря ты прямо все выкидываешь? – говорит Ханна. – Что-то крутовато ты…

Элис пожимает плечами и продолжает собирать коробки в мешок. Впрочем, она, кажется, понимает, что тревожит Ханну, – у нее тоже такое ощущение, будто детство кончилось.

Выбросив коробки, она редко вспоминает о своем старом хобби, несмотря на все те часы, которые потратила на создание домиков. Но спустя несколько лет, когда с Ханной все пошло наперекосяк, Элис вспомнит свои домики из коробок и будет тосковать по их знакомому уюту. Ей захочется, чтобы они с Ханной уменьшились и поселились в этих аккуратных, тихих комнатках.

В Мордене Элис пробует заниматься скрапбукингом, но она редко куда-то ходит и делает что-то интересное, так что наклеивать в альбом почти нечего. И к тому же Ханна говорит, что это отстой.

– Чем же мне тогда заниматься? – искренне недоумевает Элис.

Ханна вскидывает руки:

– Без понятия. Чем-нибудь нормальным.

– А нормальное хобби – это какое?

– Элис, – вздыхает Ханна, – в последний раз тебе говорю: подросткам полагается пить с друзьями, а не придумывать себе всякие хобби.

Последовав совету Ханны, Элис решает оставить рукоделие и вместо этого укреплять дружбу. После похода в кино она крепче сдружилась с Холли и Марго. Теперь на математике она сидит вместе с ними, в среднем ряду, где три парты составлены вместе, а не у окна, где полагается сидеть по двое. Сидеть за тройной партой – показатель статуса, и Элис наслаждается внезапной удачей.

За обедом, когда у Джесс занятия флейтой, Элис тоже садится с Холли и Марго, а порой присоединяется к ним даже в присутствии Джесс, хотя Холли с Марго Джесс недолюбливают (они сами сказали об этом Элис). Элис же, хоть и понимает их, не готова полностью отказаться от дружбы с Джесс.

В феврале в класс Элис приходит новенькая. Это вызывает пересуды: во-первых, посреди учебного года школу редко меняют (особенно в десятом классе, когда полным ходом идет подготовка к выпускным экзаменам), а во-вторых, у них в классе ничего интересного не происходило со времен записок, которые подсовывали Джесс, то есть с прошлого года.

Никто толком не знает, почему Милли Стивенсон ушла из предыдущей школы. Это, с ноткой гордости сообщила она, была школа в Северном Лондоне, государственная, где обстановка просто жуть, полно наркоты и поножовщины. Там важно правильно себя поставить. Их уютная частная школка в Юго-Западном Лондоне явно вызывает у Милли жалость и презрение. Судя по рассказам, учиться в ее предыдущей школе все равно что участвовать в боевых действиях. Вот только знакомая Марго по театральному кружку училась там же, где их новая одноклассница, и школа эта находится в процветающем районе Хэмпстеда. Марго рассказывает об этом Холли, Элис и Джесс, и все они закатывают глаза.

– И Софи вот еще что говорит, – добавляет Марго, – никаких металлодетекторов у них на дверях нету и никогда не было. И там все из суперупакованных семей. Еще круче, чем у нас!

От самой мысли о том, чтобы сменить школу посреди учебного года, Элис приходит в ужас. Даже когда ты тут с седьмого класса, просочиться в одну из сложившихся в классе компаний практически невозможно. По этой причине Элис решает не обращать внимания на вранье Милли и с особым дружелюбием интересуется, научилась ли она ориентироваться у них в школе и не помочь ли ей чем.

Впрочем, в помощи Милли явно не нуждается. Вместо ответа она, скользнув по Элис равнодушным взглядом, без труда присоединяется к самой отвязной группе. На перемене она просто усаживается на парту и спрашивает:

– Ну? Чего тут у вас? Выкладывайте.

В ожидании неминуемого позора Элис съеживается, но Милли, похоже, не замечает ни холодного неприятия со стороны остальных девочек, ни нежелания говорить с ней, отчего их оружие оказывается против нее бездейственным, а напрямую они ее прогонять не решаются. Совсем скоро Милли принимают к ним в компанию, и нередко именно ее шутки и истории вызывают всеобщий хохот. «Прирожденный лидер, – с уважением думает Элис, – прямо как Ханна».

Впоследствии Элис вспоминает, с какого момента все покатилось по наклонной. Хотя легче от этого воспоминания не становится. Однажды утром перед уроками Милли идет по проходу между партами и спотыкается о сумку Элис, которую та не полностью убрала под парту. Зацепившись ногой за лямку, Милли теряет равновесие и – Элис с ужасом наблюдает за происходящим – падает. Элис вскакивает помочь Милли, но поздно: остальные девочки уже хохочут. Они не со зла, просто само зрелище смешное, да и грохнулась Милли знатно.

– Прости! – Элис бросается поднимать ее, но Милли стряхивает ее руку и яростно накидывается на Элис:

– Смотри, чего творишь, овца тупая!

– Прости… – бормочет Элис, пораженная и тоном, и словами.

– Еще пореви мне тут! – бросает Милли. Она направляется к своей группе, и смех тотчас же стихает.

Элис, с трудом сдерживаясь, чтобы не заплакать, глядит вслед Милли.

Марго бросает на Элис взгляд, в котором читается: по-моему, ты нажила себе могущественного врага.

Происшествие с сумкой лишь спровоцировало дальнейшие события, на самом же деле Милли раздражает сама Элис – ее застенчивость, ее бесхребетность, ее бесящая любезность.

Если сначала Милли сдерживает неприязнь, то теперь Элис становится для нее невыносимой.

Одна из главных причин недовольства – это плаксивость Элис. Она жалкая, убогая и ревет, как соплячка. Это обвинение Элис считает крайне несправедливым. Прежде она и впрямь часто плакала даже по пустякам, но в последнее время упорно искореняет этот недостаток, разработав ряд стратегий, которые сделали бы честь многообещающему предпринимателю, и с восьмого класса плакала в школе считаные разы.

– Что с нами случилось? – часто спрашивает Милли, остановившись у парты Элис.

– Ничего, – отвечает Элис, которая мирно беседует с Марго, или Холли, или Джесс.

– Сбегаю на всякий случай за платками, – не отстает Милли, – о госс-поди!

Она придумывает Элис кличку Плакса Миртл, и ее подхватывают остальные. Элис подозревает, что у нее очень печальное лицо, потому что теперь ее зовует Плаксой Миртл, даже когда она в отличном расположении духа. Сложность в том, что когда ты Плакса Миртл, излучать веселье сложно, вот ты и вынужден оправдывать новое имя.

– Некоторые просто от рождения жертвы, – утешает ее Джесс, одна жертва от рождения – другую.

– Ну-ка, быстренько достали платочки, – бормочет Милли, когда Элис поднимает руку.

Или:

– О, сейчас все утонем!

Элис перестает поднимать руку.

Марго и Холли, надо отдать им должное, шутку про Миртл не поддерживают, хотя и на защиту Элис не встают. Элис на них за это не обижается. А вот Джесс вскоре тоже начинает называть ее так, причем с неожиданным удовольствием. Это Элис огорчает – она не уверена, что ей самой хватило бы храбрости защитить Джесс, окажись та на ее месте (она полагает, что вряд ли), но не сомневается, что ряды обидчиков не пополнила бы.

Теперь, когда Элис, собираясь на обед, ищет Холли и Марго, тех никогда нет рядом, и она догадывается, что они намеренно ее избегают. Однажды, придя на математику, Элис видит Холли и Марго – те тоже явились пораньше, но сели за боковую парту вдвоем, как раньше. Холли старательно отводит взгляд, а Марго виновато смотрит на Элис и едва заметно пожимает плечами.

Джесс, к удивлению Элис, по-прежнему садится с ней и в столовой, и на уроках, хоть и присоединилась к травле. Элис полагает, что причина здесь не в дружеской солидарности, а в отсутствии выбора, но все равно проникается благодарностью. Как ни прискорбно, это лишь выводит травлю на новый уровень. «Элис и Джесс, – объявляет Милли, – лесбиянки и вечно бегают в туалет трахаться». На дворе 2001 год, такое оскорбление унизительно. Милли заводит привычку показывать на предметы, к которым притрагивались Элис или Джесс, и предупреждать остальных:

– Не трогайте! Плакса Миртл и Сисястая тут трахались.

В результате совсем скоро Джесс тоже отсаживается от Элис, и подальше. Сейчас Джесс сидит одна, а если Элис заговаривает с ней, то делает вид, будто не слышит. Элис жалеет Джесс не меньше, чем себя саму, – Джесс ходит бледная и часто с покрасневшими глазами.

Из книг и фильмов Элис усвоила, что злобу нередко вызывают тайные душевные страдания. Может, Милли ушла из прошлой школы, потому что ее саму травили? (Элис не приходит в голову, что Милли и там была зачинщицей травли.) Или, возможно, ее родители разводятся. Если они с Милли найдут хоть некоторые точки соприкосновения, если она сломает броню Милли и доберется до ее внутренней боли, то, возможно, все прекратится. Не исключено, что они даже подружатся.

И вот как-то утром, когда Милли подходит к ее парте, наверняка готовясь вылить на Элис порцию первых оскорблений, Элис поднимает голову и спрашивает:

– Как выходные провела?

Милли так удивлена, что не сразу находится с ответом. Элис это придает смелости.

– Я вот, например, к папе ездила. У меня родители развелись. Сначала тяжело было, но я постепенно привыкаю.

Милли долгим, испытующим взглядом смотрит на Элис.

«Мы на одной волне», – думает Элис.

А затем Милли, набрав воздуха, орет на весь класс:

– О боже! Миртл ко мне клеится! Мы все в опасности!

Травля ограничивается классом Элис, и все же о ней неминуемо узнает и Ханна.

Однажды Элис спускается по лестнице в раздевалку, а Милли замечает ее снизу.

– Эй, осторожно! – кричит она группе проходящих мимо девочек. – Перила не трогайте! Их Миртл лапала – еще заразитесь и лесбиянками станете.

Среди этих девочек Элис видит и Ханну, поэтому унижение ощущается острее.

– А ты их тоже трогала, Милли? – спрашивает Ханна. – Потому что тогда мы еще и дебилизм подхватим. – Она проходит мимо и направляется к дверям.

От ужаса Элис даже не радуется. Она съеживается и старается побыстрее скрыться, пока Милли на ней не отыгралась.

Тем же вечером, когда после ужина Ханна с Элис уходят к себе, Ханна спрашивает:

– А почему она называет тебя Миртл?

Элис сидит на кровати, привалившись к стенке, и в миллионный раз перечитывает «Хроники семьи Казалет», Ханна лежа листает «Космо».

Элис поднимает глаза, а Ханна по-прежнему смотрит в журнал. «Не плачь, – командует себе Элис. Она цепляется за знакомые приемы: – Представь живописные горы, ты там одна, отсюда тебе видно далеко, на много миль вокруг». Стараясь говорить как ни в чем не бывало, она отвечает:

– Это всего лишь такая глупая шутка. Ну, из «Гарри Поттера», помнишь?

Ханна хмурится и переворачивает страницу.

– А ты… – начинает она, – тебе эта шутка нравится?

– Мне… – Элис старается изо всех сил: горы, небо, ох, ну надо же – беркут! – но слезы отступать не желают. Она молча качает головой и через некоторое время все-таки выдавливает:

– Не очень.

Ханна смотрит на нее.

– Если ты лесбиянка, в этом нет ничего плохого, – говорит она.

«Я не лесбиянка», – собирается сказать Элис, но понимает, что речь не об этом.

– Да ерунда, – говорит она.

– Нет, не ерунда. Никто не должен тебя обижать.

– Ты же обижаешь, – возражает Элис.

– Тут дело другое. – Ханну это явно забавляет. Помолчав, она добавляет: – Милли Стивенсон чокнутая. Мы с ней вместе на математику ходим. Ведет себя так, будто в трущобах выросла.

– Ага. В диких трущобах Хэмпстеда, – дрожащим голосом шутит Элис и, когда Ханна смеется, радуется. Потом Ханна снова утыкается в журнал и к этому разговору не возвращается.

На следующий день к обеду все прекращается. Войдя в туалет, Элис испуганно сжимается: там стоят Милли и несколько ее подружек. Элис готова услышать знакомое: «Эй, народ, поосторожнее! Срочно валим, а то приставать будет!» Но ничего не происходит. Милли не произносит ни слова. Она вообще словно не видит Элис. Так проходит день, а потом и вся неделя. Милли будто бы вообще избегает Элис. Той удается поверить своему счастью, лишь когда без происшествий проходят две недели. Уж слишком неправдоподобно прозаически все заканчивается. Вернувшаяся к ней Джесс снова сидит рядом на уроках и в столовой. Возвращаются пристыженные Марго и Холли. Элис чуть не плачет от счастья, когда приходит на математику и видит, что они сидят в середине, а третье место явно для нее. (Элис все-таки сдерживается: «Горы! Небо! Беркуты!»)

– Прости, – бормочет Марго, когда Элис садится рядом, и Элис, счастливая, тотчас же прощает ее, а заодно и Холли, хоть та и не просит прощения. Прозвище Миртл кануло в прошлое. Элис – опять Элис. На географии она робко поднимает руку, чтобы ответить на вопрос про перенаселение. Никто не шепчется. Элис воскресает, прямо как Лазарь.

– Как ты этого добилась? – спрашивает она однажды за завтраком сестру.

– В смысле? – Ханна размеренно ест рисовые хлопья из супермаркета.

– Отшила Милли Стивенсон.

Ложка замирает на полпути ко рту. Ханна улыбается сама себе.

– Ну?

– Я все уладила, – отвечает Ханна так, словно она мафиози.

Она снова принимается за еду и не желает больше обсуждать эту тему, поэтому лишь спустя много лет Элис выяснит, что произошло на самом деле.

Однажды на пасхальных каникулах Элис остается дома одна, готовясь к пробным экзаменам. Мать отправилась за покупками, а Ханна куда-то ушла с друзьями, хотя предполагалось, что она тоже будет готовиться. Когда в дверь звонят, Элис думает, что Ханна, наверное, опять забыла ключи.

Она подходит к двери, смотрит в глазок и теряется, увидев тетю Кэти. Одетая в бесформенный темно-синий кардиган, белую блузку и длинную черную юбку, та стоит, обхватив себя руками. В ее облике есть нечто странное, но что именно, Элис не сказала бы, разве что одежда великовата, словно с чужого плеча. Волосы тети Кэти стянуты в неопрятный пучок с выбившимися на лицо прядями. Они почти полностью поседели, хотя Элис запомнила их светлыми. Тетя Кэти то и дело озирается, как будто ждет еще кого-то.

Элис растеряна. Тетю она знает плохо и всегда слегка ее побаивалась. Они редко ездят в Питерборо в гости к бабушке с дедушкой, с которыми живет и тетя Кэти, и пока они там, тетя Кэти чаще всего не выходит из своей комнаты. Одна такая поездка Элис особенно памятна. Они с Ханной и Майклом были тогда еще маленькие, и тетя Кэти вышла поужинать с ними, но, похоже, пребывала в скверном расположении духа. Она непрестанно жаловалась, что баранина жесткая, и утверждала, будто мясник пытается их облапошить. Позже бабушка подала на сладкое яблочный пирог, и тетя Кэти запретила всем его есть. Тетя показалась Элис ужасно грубой. Когда гости отказались исполнять указания тети, та вскочила и выбежала за дверь. Все остальные как ни в чем не бывало продолжили есть.

По пути домой Ханна с видом знатока, который ей случалось принимать, заявила, что тетя Кэти, вероятнее всего, была пьяная. Мать тогда шикнула на нее:

– Никакая она не пьяная. Просто она своеобразная. И всегда такая была. – И потом, скорее для себя самой, добавила: – Она мне детство испортила.

– Испортила? Как это? – заинтересовалась Ханна (вероятнее всего, полагая, что ее собственное детство тоже испорчено).

– Ты же видела, какая она, – сказала мать, но больше на эту тему не распространялась.

Тетина грубость – один из моментов взрослого мира, о которых не принято разговаривать. Как-то раз Ханна с Элис пристали с расспросами к отцу, однако он лишь ответил:

– Ой, она всегда такая была. Ваша мама не любит это обсуждать.

Сам отец никогда не ездил в Питерборо.

Перспектива оказаться сейчас один на один с теткой тревожит Элис. Не дождавшись ответа, тетя Кэти снова давит на кнопку звонка. На этот раз она жмет довольно долго, и пронзительный трезвон все никак не стихает. Элис быстро распахивает дверь.

– Добрый день, тетя Кэти, – с деланой радостью приветствует ее Элис.

Неужели мать забыла предупредить их, что в гости придет тетя Кэти? Значит, Элис придется как-то исправлять этот огрех, да так, чтобы заглядить неловкость. Но тетка смотрит на нее молча, не отвечая на приветствие, и это лишает Элис присутствия духа. Тени под глазами тети такие темные, что глаза кажутся запавшими. И, похоже, никакой дорожной сумки у нее при себе нет.

Элис пытается обрести спасение в вежливости. Она отступает в сторону и говорит:

– Пожалуйста, входи…

Но тетя Кэти, не дав ей договорить, отталкивает Элис и бросается в прихожую.

– Она здесь? – спрашивает тетя Кэти.

– Кто? – Теткина резкость выбивает Элис из колеи. – Мама?

– Да. Она здесь?

– Она в магазине, – отвечает Элис, – но скоро вернется.

Тетя Кэти замирает и озирается. Ее руки находятся в непрерывном движении – взмывают вверх и рассекают воздух, словно она дирижирует невидимым оркестром. Надрывно вздохнув, тетка спрашивает:

– А кто-нибудь еще тут есть?

– Нет. – Элис наблюдает за тетей. Та медленно выдыхает.

– Пока нет, – говорит тетя Кэти. А потом отчаянно мотает головой, точно в ухо ей попала вода. – Где они?

Элис растерянно моргает.

– Кто?

– Не кто, а что. Записи. Куда она их спрятала?

– Простите, – беспомощно бормочет Элис, – я не очень понимаю, о чем вы.

Тетя долго смотрит на нее, а затем говорит:

– Значит, и ты теперь с ними. Обмануть меня решила? Ты теперь какая? Рохля, дохля или сохля?

И Элис наконец соображает, в чем дело: тетя Кэти не просто странная, не просто своеобразная, или грубая, или пьяная. Она сумасшедшая.

Элис никогда еще не видела безумие так близко. Когда-то давно они с матерью и Ханной пошли в магазин и столкнулись на улице с незнакомым стариком. Лохматый и неопрятный, он нес какую-то околесицу, и мать поторопила, чтобы они быстрее проскочили мимо. Остаток дня Элис ходила грустная, толком не понимая почему.

Она и не ожидала, что столкнется с безумием тут, в прихожей собственного дома.

– Меня не проведешь. – И, снова взглянув на Элис, тетя Кэти направляется в столовую.

Элис чуть медлит, но следует за ней. Столовая у них тесная, в нее едва влезают стол и стулья. Когда отодвигаешь стул, его спинка упирается в стену. Тетя Кэти быстро лавирует вокруг стульев и одновременно ощупывает обивку на сиденьях.

– Точно, – произносит она, – там что-то есть. Ну конечно.

Она снова скрывается в прихожей, а вот Элис остается в столовой – вжавшись в угол и раздумывая, не позвонить ли матери, но боится, что из-за этого тетя расстроится еще сильнее. Элис слышит, как тетя Кэти выдвигает на кухне посудные ящики.

Возвращается она с большим ножом в руках.

У Элис подкашиваются ноги, но она не падает. В желудке возникает неприятная зыбкость. Она стряхивает оцепенение и протискивается дальше вдоль стены, так что ее от тети отделяет стол. Элис не отрывает глаз от ножа в руке у тети.

Но тетя Кэти, не обращая внимания на Элис, принимается протыкать ножом обивку на сиденьях, разрывать ткань и вытаскивать наполнитель. При каждом ударе ножа Элис вздрагивает, все ее тело сотрясается от страха. Стулья один за другим лишаются обивки, и вскоре пол усыпан наполнителем.

По мере того как тетя Кэти двигается дальше, Элис тоже медленно отступает в сторону, чтобы между ней и тетей оставался стол, и не упускает из виду нож.

– Что вы ищете? – едва слышным шепотом выговаривает она.

– Ты и сама знаешь. – В голосе тетки звенит неожиданная ярость. – Думаешь, мне неизвестно, на кого ты работаешь?

Элис не отвечает, и тогда тетя Кэти срывается на крик. Элис содрогается от ужаса.

– Они думают, я не знаю! Я им сама это внушила. Она – злобная стерва. Злобная тварь! – гневно визжит тетка.

Ужас мешает Элис говорить. Она уже почти обогнула стол и приблизилась к двери. Ей хочется сбежать, но делать резкие движения она боится. Пока Элис раздумывает, тетя Кэти кладет нож на стол и мрачно произносит:

– Их убрали. Ну какая же я дура! – хлопает она себя по лбу. – Должна была догадаться.

Повисает тишина.

– Простите. – Более подходящего утешения у Элис не находится.

Тетя Кэти, похоже, ее не слышит. Она вытягивает перед собой дрожащие руки.

– Что мне теперь делать? – спрашивает она. И добавляет: – У меня нет выхода. – И тетка начинает плакать.

От чая тетя Кэти отказывается – заявляет, что это опасно, – зато печенье в обертке берет. Они с Элис сидят по разные стороны стола, в клубах белой пены-наполнителя. Тетя Кэти шмыгает носом и по-детски неловко размазывает по лицу слезы.

– Я догадалась, что Селия на них работает, потому что у нее красное платье, – говорит она, – так она передает им сообщения. Мне обо всем известно, я сама догадалась. Если вдуматься, то все очевидно. Красная угроза.

О чем толкует тетка, Элис не понимает, но бесконечно рада, что сама сегодня надела синее.

– Она же ваша сестра, – говорит Элис.

Тетка недоверчиво смотрит на нее, будто говоря: «И что с того?»

– Она вас любит, – добавляет Элис, хотя наверняка не знает.

Тетя Кэти качает головой.

– Селия, – говорит она, – в жизни никого не любила. Никогда. Так и есть.

Опешившая от такого Элис спрашивает:

– Бабушка с дедушкой знают, что вы здесь? Давайте позвоним им?

Тетя Кэти недоверчиво глядит на нее.

– Они умерли.

Элис холодеет, но потом до нее доходит.

– Я про ваших родителей, – поправляется она.

– Им нельзя доверять.

Элис молчит. Она думает, что вид у тети Кэти измученный, а поплакав, она совсем подурнела.

– Может, приляжете ненадолго? А я покараулю.

Тетя Кэти снова качает головой:

– Некогда. И небезопасно. Селия скоро приведет своих дружков-коммунистов.

Элис остро, словно свое собственное, ощущает теткино одиночество.

– Чем вам помочь? – спрашивает она.

– Я тебе не доверяю, – говорит тетка – впрочем, миролюбиво.

Когда мать возвращается домой, тетя Кэти уже подкрепилась и, ожив, пошла предупредить соседей.

– К нам тетя Кэти приехала, – быстро говорит Элис, встретив мать у входа, – я угостила ее печеньем. Я сама съела одно, а она три. Ты же не против? Она сперва с ножом ходила, но потом положила его.

Мать смотрит на нее:

– Где она?

– Пошла поговорить с миссис Лэнгфорд, соседкой.

О том, что ты коммунистка, – об этом Элис умалчивает.

– У нее нож?

– Был, но она его в столовой оставила, и к тому же она только обивку на стульях порезала.

Когда мать вызывает полицию, Элис приходит в ужас.

– Но она же не опасная, – возражает Элис, – она просто боится.

– Ты ничего не понимаешь.

– Мама, пожалуйста. Она как полицию увидит, совсем перепугается. Давай мы просто домой ее отвезем?

– Повезешь ее в Питерборо? – сердится мать. – Два часа в машине вместе с ней, а она будет нести всякий бред, браниться и пытаться дверь открыть? А то руль вывернет и убьет вас обеих. Не говори глупостей, Элис. Я это всю жизнь вижу. А ты только пять минут.

Но Элис оказывается права – увидев полицейских, тетя Кэти до смерти пугается. Элис наблюдает, как ее почти волоком оттаскивают от дома миссис Лэнгфорд и заталкивают в полицейскую машину. Мать Элис просят прийти в полицию и написать заявление, поэтому Элис снова остается в одиночестве.

Когда возвращается Ханна, Элис рассказывает ей о случившемся, и в кои-то веки Ханна по-настоящему слушает. После она с сожалением заявляет, что пропустила все веселье.

– Никакое это не веселье, – Элис впервые глядит на сестру с отвращением, – это ужасно было.

Ханна прищуривается.

– Да тебе любое веселье не по душе.

По возвращении домой мать отказывается рассказывать, что было дальше, и сообщает лишь, что тетю Кэти увезли в больницу. Узнав, что не в тюрьму, Элис с облегчением выдыхает.

Позже тем же вечером она слышит, как мать в прихожей говорит по телефону со своими родителями. Элис сидит на лестнице, а Ханна – рядом с ней.

– Подслушивать нехорошо, – шепчет Элис.

– Ты вечно это говоришь, – отвечает Ханна, – заткнись, а то не слышно.

– У меня не было выбора, – говорит мать. – Боже мой, а как мне, по-вашему, следовало поступить? Вас дожидаться? У нее шизофрения, ее невозможно «урезонить». Она разнесла мой дом и угрожала ножом моей дочери! Я предупреждала, что она опасна. Зря вы не послушали. – Дальше следует долгое молчание, после чего мать бросает: – Кстати, откуда у нее мой адрес?

Их поездки в Питерборо на несколько лет прекращаются.

После экзаменов Элис с Ханной переходят из частной школы в предуниверситетский колледж – плата за школу стала для родителей непосильной. («Конечно, непосильной, если у тебя любовница в бриллиантах щеголяет», – говорит мать, хотя на самом деле Элис ни разу не видела на Сьюзен ни бриллиантов, ни других украшений.) Дружба Элис с Холли и Марго обрывается.

Колледж большой и непонятный – сеть длинных коридоров и современных классов в серых тонах. Здесь есть просторные открытые компьютерные залы, которые называются «модули», кафе и большая столовая. Студентов много, они повсюду, и все они, судя по виду, старше Элис. Именно таким (пугающим) она и представляла себе университет.

На ознакомительное занятие они с Ханной приезжают вместе, но у ворот Ханна останавливается и говорит:

– Значит, так. Если кто-то тебя достанет, скажи. А в остальное время со мной не разговаривай.

– Ладно. – Элис становится до тошноты не по себе.

– И ни за что никому не говори, что мы двойняшки.

– Мне что, делать вид, что мы вообще не сестры? – спрашивает Элис.

– Да.

– Можно хотя бы сказать, что двоюродные сестры?

– Нет! – отвечает Ханна.

Они входят в ворота. Вскинув рюкзак повыше на плечо, Ханна на прощанье говорит:

– Знаешь, для тебя это шанс переродиться.

– Спасибо, – мямлит Элис в спину удаляющейся сестре.

Переродиться оказывается сложнее, чем на первый взгляд. Она прожила всего шестнадцать с половиной лет, и тем не менее за это время ее личность успела устаканиться. Элис пытается притворяться уверенной в себе пофигисткой, но без особого успеха. Однако в колледже все едва друг друга знают, и на протяжении года в этом отношении мало что меняется, поэтому здесь Элис избавляется от привычных тягот частной школы. Здесь никому невдомек, что когда-то ее звали Плаксой Миртл, да и Милли Стивенсон навсегда осталась в прошлом. Никто не смотрит в ее сторону и не отпускает по ее поводу комментариев. В колледже ее мучительная застенчивость немного развеивается.

Она наконец подружилась с двумя девочками, Сельмой и Тахирой, с которыми ходит на занятия по истории. Девочки дружелюбные и милые, особенно Тахира, – у нее глубокий грудной смех, и Сельма, когда его слышит, всегда вздрагивает. Сельма с Тахирой дружат с первого дня в колледже, однако они охотно принимают и Элис. Их троица вместе обедает, хотя за стенами колледжа Элис с подругами не встречается. Она внезапно осознает, что уже не в первый раз становится в компании друзей третьей. Хорошо бы, думает Элис, на личную жизнь это правило не распространилось. Когда эта самая жизнь наконец появится.

По выходным, когда Ханны нет дома, Элис старается чем-нибудь занять себя. Она ответственно готовится к экзаменам на аттестат о среднем образовании, и порой такая ответственность лишь мешает: в своем стремлении к совершенству Элис все сильнее переживает, ее тянет все выбросить и начать заново. Обычно в этот момент мать вмешивается и уводит Элис погулять или посмотреть телевизор. Не обращая внимания на ехидные высказывания Ханны, Элис подыскивает себе новое рукоделие, такое, чтобы полностью погрузиться в него, как в свое время – в коробочные домики. Полноценную замену она так и не находит, хотя учится вязать по книге, которую взяла в библиотеке, и преподносит матери и Ханне по кривоватому шарфу (она пока освоила лишь платочную вязку). Вдобавок Элис занимается оригами и квиллингом – для этого мать купила ей специальный набор – и плетет украшения из бусин и проволоки или тонкой резинки. Сельме и Тахире она дарит по браслету, Тахире – из темно-синих и сиреневых бусин, а Сельме – из ярко-оранжевых, красных и желтых. Подружки приходят в настоящий восторг и носят браслеты не снимая.

– Себе тоже сделай, – просит Сельма, – и будут у нас браслеты дружбы.

Элис делает браслет и для себя – в холодных бирюзовых и зеленых тонах.

Несмотря ни на что, Элис никак не удается избавиться от одиночества. Ее не покидает ощущение, будто жизнь идет не так, но что именно не так, она не знает. Иногда она боится, что ей суждено повторить судьбу тети Кэти, что теткина болезнь дремлет и в ней. Ведь такие вещи наследуются, верно? И Элис всегда была странноватой, ведь лучшая подруга у нее – ее же мать.

Она гонит от себя эти мысли. Однако нередко по ночам, когда Элис мучит бессонница, она слушает, как сопит за разделительной линией Ханна, и смотрит на тени на потолке или полосы лунного света у нее на кровати. Почему лунный свет всегда такой холодный? Для успокоения Элис придумывает себе подругу и представляет, как она залезает в окно и молча ложится на кровать рядом с Элис. Подруга эта безымянная. В воображении Элис ее образ размытый, подруга появляется лишь на миг, когда Элис думает о чем-то другом. Подругу она видит будто бы краем глаза. Однако они всю жизнь друг друга знают. Задремывая, Элис представляет, как они с подругой тихо болтают в темноте, шепотом делятся секретами, а потом просто лежат бок о бок, потому что слова им больше не нужны, потому что для них двоих все и так понятно.

Вот Майклу четырнадцать, и однажды, когда он бежит школьный кросс по парку, мальчик, бежавший рядом, падает и умирает. Поблизости в этот момент никого больше нет. Майкл с этим мальчиком – его зовут Кристофер – самые медленные в группе и бегут в самом хвосте. С Кристофером Майкл особенно не дружит, однако тот довольно симпатичен, и его, хоть он и отличается застенчивостью, никогда не травят. На кроссах они с Майклом нередко оказываются ноздря в ноздрю, оба они бегают медленно, но никто из них не стремится обогнать другого. Когда Кристофер вдруг падает, они как раз находятся на лугу. Сперва Майкл, разумеется, думает, что Кристофер шутит. Что Кристофер не дышит, Майкл понимает не сразу. Похолодев от ужаса, Майкл вспоминает свои навыки по оказанию первой помощи и пытается нащупать пульс. Пульса нет. Он зовет на помощь, однако никто не слышит, и Майкл применяет свои скудные познания в реанимации. Он наклоняется и касается губами губ Кристофера. Они холодные. Впрочем, в ноябре это неудивительно. Как правильно поступить, Майкл не знает. Побежать за помощью? Остаться на месте? Бросить Кристофера здесь одного – это ужасно, поэтому Майкл остается рядом и тщетно продолжает давить Кристоферу на грудь.

Спустя некоторое время мимо проходит мужчина с собакой, но мобильника у него при себе нет, и он бежит в кафе «Мельница». Дальше воспоминания Майкла туманны. «Скорая помощь» все не приезжает, и Майкл в ожидании продолжает надавливать на грудь Кристоферу (позже в коронерском расследовании выяснят, что между звонком и прибытием «скорой помощи» прошло одиннадцать минут, но Майкл не в курсе расследования). Вернувшийся за ними учитель физкультуры садится в машину «скорой помощи» и уезжает вместе с Кристофером. Откуда ни возьмись появляется их классный руководитель. Он отводит Майкла в школу.

Утро еще не кончилось, и во время обеда Майклу разрешают посидеть в медицинском кабинете, где на плечи ему накидывают плед. Классный руководитель садится рядом, и Майкл с трудом жует сэндвич с ветчиной, который ему принесли из столовой. Однако хлеб превращается в клейкую массу и застревает в горле, где и без того стоит комок. Предполагалось, что после обеда Майкл вернется в класс, но ближе к концу обеда звонят из больницы: Кристофер умер. Позже Майкл узнает, что у Кристофера не выдержало сердце и что сердце у него вообще было больное. Он мог умереть в младенчестве, а мог дожить до шестидесяти. Его родители знали об этом. И никого не винили.

Сообщив Майклу о случившемся, классный руководитель с несвойственной ему теплотой обнимает мальчика. Майкл оцепенело стоит перед ним – ему хочется, чтобы все побыстрее закончилось. Вскоре приезжает мать. Она долго разговаривает с учителем, а Майкл сидит рядом. О чем они говорили, он так и не вспомнит, потому что приходят слезы. Внутренности словно превратились в жидкость, и теперь она выплескивается наружу. Ему никак не удается взять себя в руки. В конце концов мать, обняв Майкла за плечи, выводит его из школы и отвозит домой. Там она укладывает его в кровать с грелкой, а ужин (его любимую еду – жареную картошку и яичницу с бобами) приносит на подносе.

– Бедный ты мой сыночек, – говорит она, – бедняжечка.

Мать сидит рядом, пока Майкл не засыпает.

На следующее утро, проснувшись, Майкл обнаруживает, что в ногах у него, как обычно, лежит школьная форма. Он спускается на кухню, к матери.

– Ну как, родной, тебе получше? – спрашивает она.

Майкл отвечает, что да. О Кристофере никто из них ничего не говорит.

В школе никто из мальчиков ни словом не обмолвится о том, что случилось (кроме Тома, друга Майкла, – тот сообщит, что на этот счет все они получили четкие указания), но Майкл чувствует на себе взгляды всех остальных. Классный руководитель вновь вызывает его к себе и рассказывает о болезни Кристофера, о том, что случившееся было неизбежно, да, так бывает. Майкл кивает и кивает, но не отвечает. На следующей неделе в школе устраивают церемонию прощания, куда приходят и родители Кристофера. Мать Кристофера знакомится с Майклом, крепко обнимает его и благодарит за то, что он пытался спасти ее сына. После этого Майкл уходит в туалет и сидит там до конца церемонии.

В последующие годы Майкл редко вспоминает Кристофера. В конце концов он вообще перестает о нем думать. Все это – то, как Кристофер вдруг упал, как посинели его губы, его негибкая грудь под ладонями Майкла – словно случилось с кем-то другим.

Когда Майклу исполнится тридцать семь, он обратится к врачу, потому что заметит у себя нарушение зрения: иногда периферийным зрением он видит какую-то помеху. Майкла направляют к специалисту, однако тот ничего не обнаруживает – ни опухолей в мозгу, ни слепоты на ранней стадии. Во время обследований к Майклу вдруг возвращаются воспоминания о Кристофере, к тому моменту уже забытом. В голову ему лезут мысли о том, какую жизнь прожил бы Кристофер, не умри он, получи он шанс вырасти. Впрочем, такого рода домыслы Майклу чужды, и вскоре он оставляет их.

Во взрослом возрасте Майкл станет достойным членом общества, но в детстве он врун и воришка. Причины воровства и вранья объяснить ему трудно – ни ребенком, ни взрослым Майкл не умеет объяснять свое поведение. Он и сам не очень-то хочет обладать вещами, которые крадет, и не сказать чтобы верит в собственную ложь. И никакой определенной цели эти поступки тоже не служат.

Взять, например, игрушечного тролля. Семилетний Майкл вытаскивает его у одноклассницы из рюкзака, который висит полурасстегнутый в раздевалке. Примечательно, что Майклу такие тролли даже и не нравятся, да если бы и нравились, отец принес бы ему сколько захочется. Просто однажды ближе к вечеру Майкл оказывается один в темноватой раздевалке – отпросился в туалет («уборную» – поправила бы мать). В раздевалке он замечает полурасстегнутый рюкзак, а внутри поблескивают голубые волосы тролля. Майкл стоит в тихой раздевалке, и в животе у него назревает необычное ощущение. Ему будто бы вновь нужно в туалет («не по малой нужде», а, как сказала бы мать, «для другого»). И тогда он берет тролля и сует в карман. Карман слишком оттопыривается, Майкл опять вынимает тролля и перепрятывает его в собственный рюкзак. Придет домой – и у себя в комнате, где ничего ему не угрожает, достанет тролля и рассмотрит повнимательней. А затем он спрячет тролля в специальную обувную коробку в шкафу (с трофеями – наподобие тех, что бывают у серийных убийц) и больше вынимать не будет.

К сожалению, домой он тролля не донесет. Как выясняется, его одноклассница Люси Майерсон без ума от своего тролля, а подарил ей игрушку дядя, который сейчас на небе вместе с ангелами. В конце дня, когда Люси Майерсон лезет в сумку и обнаруживает пропажу, она поднимает грандиозный переполох, а так как это не первая кража из рюкзака (не первый трофей Майкла), его учительница мисс Фергюсон устраивает проверку рюкзаков, и у Майкла находят тролля.

– Мне его подсунули! – возмущается загнанный в угол Майкл. Он вспоминает золотой кубок Иосифа, который тот спрятал в принадлежащем Вениамину мешке с зерном[2], – они как раз недавно разучивали религиозные песни – и почти верит собственной выдумке.

На следующее утро перед уроками мисс Фергюсон вызывает мать Майкла. Майкл мрачно ждет в кресле возле класса, рассматривая бледные коленки, торчащие из шорт. Со вчерашнего дня он готовился принять на себя материнский гнев, однако мать ходила, поджав губы, а накануне за ужином и в машине по пути в школу едва разговаривала с ним. Выйдя наконец из класса, она по-прежнему молча шагает мимо Майкла по коридору. Он мешкает, не понимая, следует ли ему оставаться на месте, – если верить его часам «Касио», уже почти восемь, и через двадцать минут на урок придет весь остальной класс – или же пойти за матерью. Решив, что мать страшнее мисс Фергюсон, он бросается за ней. Теперь Майкл семенит рядом с матерью, тревожно поглядывая на нее, но заговоривает она лишь на парковке.

– Я ей ясно сказала, – мать воинственно смотрит вперед, – что мой сын не вор. Я сказала это внятно и отчетливо.

Майкл думает, что безопаснее всего промолчать.

– Мой сын, – с выражением говорит мать, – не вор. – Она останавливается и обращает пламенный взор на Майкла: – Никто в нашей семье не способен на такой отвратительный поступок. Правда ведь?

Майкл с трудом выдерживает ее взгляд, но едва заметно кивает.

– Вот именно! – Плечи у матери немного опускаются. – То-то же. Пошли, зайдем в «Сайнсбери» – ты еще успеешь перед уроками молочный коктейль с клубникой выпить.

Как раз к перекличке Майкл возвращается в школу, окрыленный чувством собственной правоты и сладким коктейлем. Ему даже становится стыдно за мисс Фергюсон и ее несправедливое обвинение, и когда учительница называет его имя, Майкл, стремясь проявить великодушие, особенно вежливо выговаривает:

– Я здесь, мисс Фергюсон.

Вот только другие дети явно не хотят забывать о случившемся. На первом же уроке Мэтти Джонс шепчет ему:

– Вор – тролля спер!

Сидевшие рядом это слышат и, похоже, считают уморительным (самому Майклу рифмы никогда особо смешными не казались). Они повторяют это, пока мисс Фергюсон не приказывает им замолчать и смотреть в тетрадки. Однако Майкла дразнят весь оставшийся день, и на следующий тоже, и потом. Обзывательство приедается только к концу четверти. Такая несправедливость поражает Майкла.

– Я его не брал, – снова и снова повторяет он. Но возражения лишь подстегивают одноклассников, им особенно нравится, когда он выходит из себя и кидается на них с кулаками или плачет.

– Не обращай внимания, – советует мать, когда он жалуется на обидчиков, – дураки безмозглые. Дети бывают очень жестокими, Майкл. Особенно когда понимают, что ты лучше их.

Майкл пытается прятаться за свое превосходство, словно кутается в волшебную мантию. По крайней мере, мать на его стороне.

Перед матерью Майкл благоговеет, а вот отца никогда особо не любил. Майкл даже в раннем детстве отличается серьезностью, но на протяжении многих лет отец, который всегда мечтал о сыне, рвется с ним играть – говорит дурацкими голосами и размахивает перед носом Майкла новейшими игрушками: «Смотри, как самолетик высоко летает! Вжуу! Вжуу! Вжуу! Вот он как полетел!» Майкла все это утомляет. С чего вдруг на пластмассовом самолете нарисовали глаза и улыбку? Ведь общеизвестно, что самолеты неживые. От наигранной отцовской глупости Майклу делается неловко, и когда отец постепенно перестает обращать на него внимание, ему становится легче. Однако чуть позже их с сестрами вынуждают участвовать в идиотских обсуждениях: они обязаны комментировать отцовские игрушки, словно у него, Майкла, в одиннадцать лет не найдется занятия получше, чем изображать интерес к Фёрби. Однажды на Рождество, когда Майкл еще довольно мал, он просит в подарок книгу по астрономии, но вместо дорогостоящего издания от «Дорлинг Киндерсли», о котором он так мечтал, в твердом переплете, с блестящими цветными фотографиями и убористыми абзацами, ему дарят синий пластмассовый телескоп, украшенный мультяшными рисунками звезд и планет (опять же со смеющимися физиономиями). Майкл подносит его к глазу, надеясь, что телескоп, по крайней мере, настоящий и в него будет видно созвездия, но это оказывается калейдоскоп, в котором, если его повернуть, складываются цветные картинки.

– Чудесно, правда? – спрашивает отец. – Часами в него смотришь, а узор не повторяется!

Майкл понуро глядит на калейдоскоп. Маловероятно, что он часами будет в него смотреть. Отец все разглагольствует о том, какие у них замечательные новые игрушки «для подготовки к обучению», а в Майкле зреет недовольство, ему хочется схватить дурацкий калейдоскоп и разломать его.

Вот Майклу двенадцать, и матери приходится неожиданно уехать в Питерборо, потому что тетю Кэти положили в больницу. Расспросы о том, что с ней случилось, мать оставляет без ответа. Эта поездка совпадает с короткими каникулами, а значит, Майкл с сестрами остаются без присмотра на два дня. На первый день мать договаривается с соседкой, миссис Шелдон, что та заберет детей к себе, а на второй день отец обещает взять их с собой на работу. У миссис Шелдон хорошо, потому что она разрешает им бесконечно сидеть перед телевизором, зато перспектива отправиться к отцу на работу приводит Майкла в смятение. Восторги сестренок удручают лишь еще сильнее.

Разумеется, все его страхи оправдываются. Чтобы поворот событий приятно удивил его – нет, такого с Майклом за всю его короткую жизнь не случалось ни разу. Отец представляет их коллегам с тем ненавистным Майклу натянутым весельем, которое свойственно детским аниматорам. Двойняшек он называет принцессами, а Майкла – юным господином, да еще и волосы ему взъерошивает. Другие тоже ерошает ему волосы, несмотря на все его попытки увильнуть (Майкл прекрасно чувствует, когда именно к его голове протянется чья-нибудь рука). Потом крупная женщина уводит девочек, чтобы те выбрали себе по мягкой игрушке, а Майкла отец по лестнице отводит в другой кабинет, где все присутствующие по очереди трясут ему руку и говорят:

– Ты сейчас всех нас научишь, как правильно, да?

Или:

– А может, посмотришь за меня эту статистику? Ха-ха!

Такая глупость Майклу невыносима – все притворяются, будто он взрослый, хотя знают, что это не так. Потом отец усаживает его в кресло, освободив ему место сбоку на собственном столе, дает ему линованную бумагу и старую ручку и предлагает:

– Давай ты мне тут что-нибудь нарисуешь, ладно?

Майкл холодно смотрит на отца – похоже, тот забыл, что ему не пять лет, а двенадцать.

– Или напиши рассказ. – Под взглядом Майкла отец слегка смущается.

Майкл жалеет, что не захватил из дома ни одной книги – например, про вулканы, его любимую. Вместо этого он принимается записывать известные ему факты о вулканах, затем – о землетрясениях и цунами. На это у него уходит почти половина утра. Потом отец говорит:

– Ну, дружок, мы с тобой неплохо потрудились – выпьем кофе?

– Я кофе не пью, – бормочет Майкл.

– Знаю. Тебе я молочный коктейль возьму. Или чего-нибудь еще, чего пожелаешь.

На улице Майкл спрашивает:

– А девчонки где?

– Я их на весь день Карле передал. А у нас с тобой мужская компания, общаемся как отец с сыном, верно?

Майкл думает, что когда один сидит и записывает факты о вулканах, а второй рядом молча занимается своими делами и не обращает на первого внимания, это не похоже на общение отца с сыном, однако не исключено, что другие варианты еще хуже, поэтому он отмалчивается. Отец отводит его в кафе за углом, но молочных коктейлей там не подают, и отец берет для него апельсиновый сок, а себе капучино.

– Неплохо же, да?

Майклу не остается ничего иного, кроме как согласиться. Пока они сидят в кафе, отец задает всякие вопросы, например:

– Как в школе дела?

Или:

– Тебе понравились цветные смываемые маркеры, которые я показывал? Наша большая новинка на Рождество.

Майкл старается давать развернутые ответы, но вдруг замечает, что отец не слушает его, а смотрит на женщину, которая только что вошла в кафе. Рыжеволосую, в зеленом пальто. Она подходит к стойке купить бутылку воды, а когда оборачивается, отец Майкла встает, и женщина замечает его.

– Анна! – восклицает отец. – Анна, просто невероятно!

Майкл наблюдает за женщиной, та смотрит на его отца, и Майклу становится неловко, оттого что отец принял незнакомку за знакомую.

– Как у тебя дела? – спрашивает отец и, показав на Майкла, добавляет: – Вот мой сын. Я тут работаю рядом.

Женщина смотрит на Майкла и снова переводит взгляд на его отца.

– Привет, – произносит она наконец.

– Ты тоже где-то здесь работаешь? – спрашивает отец.

Она качает головой:

– Нет, я здесь только сегодня.

– Здорово, что я тебя встретил, – говорит отец Майкла, – столько лет не виделись.

В ответ женщина лишь улыбается.

– Садись с нами, – предлагает отец, хотя они почти все допили.

Но женщина отказывается:

– Спасибо, но мне некогда, я спешу. – Она берет свою бутылку воды и, вежливо попрощавшись и с Майклом, и с его отцом, уходит.

Майкл чувствует, хотя и не в силах передать это словами, презрение этой женщины. Оно знакомо ему. Тысячи невидимых нитей связывали Майкла с матерью, и он всегда подсознательно ощущал презрение, с которым мать относится к отцу. Сейчас же где-то в глубине души к этому презрению прибавляется неприязнь со стороны рыжеволосой незнакомки. И эта последняя капля сильнее всего укрепляет Майкла в его собственном презрении.

На первом курсе университета, где Майкл изучает политологию, у него появляются двое друзей по общежитию. Один из них, Джед, живет в соседней комнате. Хамоватый коротышка с громким смехом, он называет Майкла «чувак», и Майклу втайне это нравится – он словно стал частью братства, куда прежде его не принимали.

Вторую зовут Оливия.

Она занимает комнату напротив. У нее очень темные, почти черные волосы, оттеняющие бледную кожу, и красные губы. Она напоминает Майклу Белоснежку, и он часто представляет, как наконец скажет ей об этом и как в этот момент наклонится и заправит ей за ухо прядь волос (уши у Оливии торчат, поэтому она обычно прикрывает их волосами, Майкл же восхищается ее ушами, и всякий раз, когда ему удается увидеть их, по телу у него пробегает приятная дрожь).

Оливия видит в Майкле родственную душу и по вечерам, когда они прихлебывают виски (этот напиток выбирает Оливия, а Майкл делает вид, будто тоже его любит), часто делится с ним тайнами. В отличие от родителей Майкла, мать и отец Оливии по-прежнему в браке и очень любят друг друга.

– Они только друг друга и видят, – жалуется она Майклу, – рядом с ними ты невидимка.

– Странно, – говорит Майкл.

– Ничего странного. Это любовь. Они не дают мне ключи от дома, чтобы им никто не мешал.

– Не мешал? Чтобы…

– Ага, – кивает Оливия, – чтобы никто не мешал, когда они любовью занимаются.

– Фу, – выражает Майкл общепринятое мнение, – гадость.

Оливия строго смотрит на него:

– Гадость, если ты ханжа. А вообще секс – это проявление любви. Они просто выражают свою любовь.

Майкл заливается краской – во-первых, пристыженный, а во-вторых, потому что живо представляет, каково это – выражать таким образом свою любовь к Оливии.

– И чтобы попасть в собственный дом, ты звонишь в дверь? – спрашивает он, чтобы отвлечь себя от этих мыслей.

– Ну, вообще-то это не совсем мой дом. Это их дом. И такой уклад им нравится. Плюс иногда у них всякие штуки разбросаны, вот они и не хотят, чтобы кто-то это увидел.

«Какие штуки?» – думает Майкл, но тут же решает, что лучше ему не знать.

– Хорошо, что они так друг друга любят, – говорит он.

– Это чудесно, – улыбается ему Оливия. – Когда-нибудь я тоже кого-то так полюблю, и наша любовь победит пространство и время.

Про «время» Майкл понимает: родители Оливии женаты уже много лет. А вот с «пространством» труднее – ведь они живут вместе в Бэйсингстоке. Выяснять он не пытается – вдруг покажется, будто он не понимает таинственных деяний любви.

Джеду Оливия нравится не так, как Майклу.

– Совсем чокнутая, – говорит он, – я таких за милю чую. Телка аппетитная, но даже это не спасает. Слыхал про матрицу «аппетитная-чокнутая»?

Майкл не слыхал, поэтому Джед вводит его в курс дела, но на Майкла это особого впечатления не производит.

– Изначально, Майкл, – просвещает его Джед, – все женщины чокнутые. Тебе просто надо решить, с каким уровнем чокнутости ты готов связаться. И насколько при этом телка должна быть аппетитной, чтобы уравновесить чокнутость. – Он хохочет, и Майкл раздраженно думает, что Джед встречается с одной и той же девушкой с четырнадцати лет, и хотя она не особо привлекательная, вряд ли у Джеда есть шансы найти кого получше, учитывая, что он прыщавый толстяк с одутловатым лицом.

Особые муки Майкл испытывает из-за того, что Оливия хоть и ценит в нем друга, но ничего больше от него не хочет. Майкл знает это, потому что она постоянно повторяет: «Таких близких друзей, как ты, Майкл, у меня еще не бывало. Большинству мужчин просто хочется со мной переспать. Какое же чудо найти того, кому я нужна ради меня самой и на кого я могу полностью положиться. Потому что никаких корыстных мотивов у тебя нет».

Такие высказывания Майкл прячет в недра памяти, чтобы потом, в одиночестве, вытащить и обдумать. Спору нет, он польщен, но и смущен, ведь порой он подозревает себя в корыстных мотивах. Впрочем, Майкл решает и дальше сохранять благородный облик и держать чувства в тайне – пускай он останется другом, который ей так нужен.

Однажды вечером Оливия рассказывает ему о теории половинок Платона. Изначально люди представляли собой существ с четырьмя ногами, четырьмя руками и одной головой с двумя лицами. Затем Зевс разделил их на две части, и отныне им суждено в унынии бродить по земле в поисках своей второй половинки. Большинству не суждено со своей половинкой воссоединиться. Удивлению Майкла нет предела: неужто взрослый человек способен придумать такую глупость?

– Мне очень нравится эта мысль, – говорит Оливия, – все похоже на правду. Как считаешь?

Майкл соглашается.

У мужчин Оливия пользуется популярностью и первые два семестра постоянно меняет парней, хоть эти отношения для нее ничего и не значат, ведь за ними не стоит более глубокой, духовной связи. В тяжелые дни – а такие выдаются нередко – она обращается за помощью лишь к Майклу.

Однажды Майкл назначает свидание девушке по имени Майя, с которой познакомился на семинаре по утилитаризму девятнадцатого века. Для Майкла свидания – явление редкое, и Джед весь день поддразнивает его (Майкл притворяется недовольным, но на самом деле ему нравится). Они с Майей договариваются встретиться в студенческом клубе, пропустить по стаканчику, а после, возможно, пойдут к ней смотреть кино (сколько надежд Майкл возлагает на это «после»!).

Оливия входит к Майклу в комнату как раз в тот момент, когда Джед пытается засунуть ему в карман упаковку презервативов, а Майкл отбивается.

– У тебя свидание? – догадывается Оливия. – С кем?

Майкл объясняет, и Оливия хмурится:

– Да, я, кажется, ее видела. Такая высокая, да? И слегка нескладная?

Майкл пожимает плечами:

– Наверное, высокая, да.

– Вот бы и я была такой же высокой… – говорит Оливия, – в толпе проще ориентироваться. Правда, одежду замучаешься подбирать. Бедняжка.

Когда Майкл уже собирается уходить, в комнату к нему стучится заплаканная Оливия.

– Ты чего? – встревоженно спрашивает Майкл. Он обнимает ее и ждет, когда она успокоится. У него вдруг появляется приятное ощущение собственной силы.

– Я больше не могу, – бормочет Оливия, уткнувшись ему в грудь. – Майкл, знаешь, я не вижу смысла жить дальше.

Ошарашенный Майкл пытается утешить ее, но Оливия просит, чтобы он пошел к ней в комнату и спрятал все ножи и парацетамол. А иначе она за себя не отвечает.

Майкл провожает ее до комнаты, прикидывая, не позвонить ли ее родителям, – ситуация серьезная, ради такого можно и от секса оторваться. Единственный нож в комнате Оливии, старый и тупой перочинный ножик, лежит в ящике стола. Помимо него, Майкл забирает початую упаковку парацетамола, в которой осталось четыре таблетки. Майкл сомневается, что такое количество причинит ей вред, но Оливия утверждает, что она очень чувствительна к парацетамолу.

– Выкини все это, – настаивает она, – иначе я сейчас останусь одна и что-нибудь ужасное сотворю.

Конечно, Майкл заверяет Оливию, что одну ее не оставит. Он побудет с ней.

– Ты потрясающий друг, – говорит она и снова плачет, – спасибо. Мне сегодня просто нельзя одной находиться.

Майкл пишет Майе и просит перенести свидание. Другу срочно понадобилась помощь, объясняет он, и Майя относится к нему с пониманием.

Несмотря на подобные нервотрепки, на первом курсе Майклу нравится. Ему нравятся учеба и особенно то уважение, с которым другие студенты слушают его разглагольствования о политике (а такое бывает нередко). В конце семестра, после лекции о Гладстоне, у них с Майей начинается настоящий роман. С ней он теряет невинность – происходит это сумбурно, но Майкл остается очень доволен. Однако Оливии Майя не нравится, и за глаза она отпускает язвительные шуточки о жирафах. Майкл старается не обращать внимания, напоминая себе, что Оливия другим девушкам не доверяет, потому что в прошлом ее сильно обидели. Впрочем, Оливия права, женщины бывают очень жестокими, поэтому Оливия и окружает себя мужчинами, ей так проще. Майкл не сомневается, что со временем Оливия оттает и примет Майю.

Но однажды в весенний семестр, когда Оливия заглядывает к нему в комнату, Майкла охватывает тревога: вид у нее возбужденный и взволнованный.

– Мне надо тебе кое-что сказать, – она усаживается на кровать, – я беременна.

– О господи! – вырывается у Майкла. – О боже. Ух ты. Надо же. – Никуда не годится, он это понимает. – От кого?

Майкл тотчас же догадывается, что зря это спросил, но уже поздно. Оливия буравит его взглядом.

– Разве это важно? – И, помолчав, добавляет: – Если уж тебе так интересно, то от тебя.

Секса у них ни разу не было, поэтому Майкл ошеломлен.

– Не в буквальном смысле, – объясняет Оливия, – а в эмоциональном. Ты мне ближе, чем остальные мужчины. Мое тело пропитано тобой, поэтому и ребенок тоже твой. Его душа наполовину моя и наполовину твоя.

Майкл, хоть и растроган, приходит в замешательство. Но тут Оливия плачет, и Майкл, глазом не успев моргнуть, обнимает ее и обещает поддерживать, что бы ни случилось.

– Значит, ты мне поможешь? – Оливия прижимается мокрым лицом к его груди. – Ох, Майкл, слава богу. Не знаю, что бы я делала, если бы и ты меня бросил, как все остальные.

– Я тебя никогда не брошу, – успокаивает ее Майкл.

– Спасибо! – благодарит Оливия. – Спасибо тебе! Теперь, когда я знаю, что мы будем воспитывать этого ребенка вдвоем, я больше не боюсь.

На это Майкл не подписывался, но ему уже не отвертеться. Как бы там ни было, возможности обсудить подробнее ему не дают: в следующий миг Оливия запрокидывает голову и прекрасными, влажными от слез глазами смотрит на Майкла.

– Я люблю тебя, – произносит она.

– Я тебя тоже люблю. – Бешено колотясь, его сердце рвется из груди.

– Ты моя половинка, – говорит она.

Наконец-то Майклу дозволено ее поцеловать.

Они начинают строить планы. Оливия возьмет в университете академический отпуск, но следует ли и Майклу бросать учебу, Оливия сомневается. Возможно, ему достаточно просто переехать в семейное общежитие к Оливии и ребенку. Перспектива бросить учебу приводит Майкла в ужас, и он говорит, что лучше ему все же продолжать учебу – тогда через пару лет он будет больше зарабатывать и содержать их троих.

– А сейчас мы где деньги возьмем? – спрашивает Оливия.

– На работу устроюсь, – отвечает Майкл, – буду по вечерам и выходным работать.

– Я боюсь, – лепечет она.

– Не бойся. Я о тебе позабочусь.

Это не обсуждается, но с Майей, разумеется, все кончено, хотя отношения с Оливией ограничиваются объятьями и редкими поцелуями. («Я не готова, – говорит Оливия, когда Майкл пытается зайти дальше. – Майкл, меня столько раз предавали. Я хочу, чтобы с тобой все было иначе». Майкл кивает. Он все понимает.)

Узнав, что после лекции Майкл пошел пить с Майей кофе, – роман между ними окончен, но они остаются друзьями – Оливия вне себя от горя.

– Как я потяну это все в одиночку? – рыдает она. – Лучше уж просто аборт сделать. Или убить и себя, и ребенка.

– Я же с тобой, – утешает ее Майкл. Он пытается ее обнять, но она не позволяет.

– Лучше я с собой покончу, – повторяет она.

– Не говори так!

– Это почему? Я в ужасном состоянии, а тебе все равно.

В конце концов Оливия все же позволяет ему обнять себя. Она плачет, а он обещает ей измениться, доказать, что она не одна и что ему не все равно.

Помолчав, Оливия вглядывается ему в лицо:

– Знаешь, по-моему, уже совсем скоро.

– Что? – не понимает Майкл.

– Скоро мы займемся любовью. И наши отношения продолжатся уже на другом уровне.

Майкл целует ее, и Оливия не возражает, хотя когда он пробует положить руку ей на грудь, она мягко останавливает его.

Примерно неделю спустя, когда Майкл возвращается из душа к себе, из комнаты Оливии выходит какой-то парень. Пока Майкл открывает дверь, парень обувается.

– Привет, – говорит Майкл немного погодя.

– Привет, – отвечает парень.

Парень настоящий красавчик (а как же иначе?) и, скорее всего, в первой лиге по футболу.

– Майкл, – чопорно представляется Майкл.

– Джек.

Майкл чуть не пожимает ему руку. Дальнейшего обмена информацией не происходит, и Джек скрывается. Впоследствии Майкл сталкивается с ним в коридоре все чаще и чаще. Когда Майкл стучится к Оливии, та зачастую не отзывается, а когда они встречаются в других местах, она ссылается на спешку и срочные дела. На его сообщения она теперь отвечает не сразу. Спросить совета Майклу не у кого. Джед, догадывается он, не поймет, и к тому же Майкл хочет уберечь Оливию от его резких суждений.

Спустя несколько недель, когда Майклу наконец удается поговорить с Оливией с глазу на глаз, она сообщает, что потеряла ребенка.

– Значит, не судьба, – говорит она, сидя на кровати и аккуратно поджав под себя ноги. – Майкл, да не плачь. О боже.

После этого Майкл начинает избегать ее, однако Оливия словно не замечает – все время она проводит с Джеком.

– Бедняга, – сочувствует парню Джед, когда Майкл упоминает об этом новом романе Оливии (говорить он старается как ни в чем не бывало). – Видать, не просек, что она на голову больная.

– Она не больная, – возражает Майкл, но Джед лишь награждает его отвратительно жалостливым взглядом.

На втором курсе Майкл съезжается с Джедом и еще двумя парнями. Оливию он больше не встречает. У него появляется девушка, Софи, студентка химического факультета, спокойная, надежная. Она активно участвует в деятельности Студенческого союза, и Майклу это нравится. Он даже представляет ее своей матери, и та называет Софи «довольно милой» (Майкл знает, что это высокая похвала, и передает Софи, что «мать от тебя в восторге»).

Однажды, вернувшись после занятий домой, они с Джедом видят, что улица оцеплена полицейскими. Почти рядом с их домом стоят полицейские машины и «скорая помощь». Секция дома, что в четырех подъездах от их собственной, обрушилась. Одна стена еще стоит, остальное же превратилось в руины. Оказывается, взрыв газа. Проживавшая там женщина погибла. К счастью, ее муж находился на работе, а ребенок – в детском саду.

Журналисты, уже явившиеся на место происшествия, берут у Майкла с Джедом интервью на фоне сигнальной ленты. В тот же вечер отрывок из интервью показывают в общенациональных новостях и весь день крутят на местных каналах. Майкл смотрит, как он, моргая в камеру, говорит:

– Это ужасно. Я все думаю – окажись мы дома и если бы взрыв был сильнее, я был бы на ее месте.

Результатов у этого интервью три.

Во-первых, его мать приходит в ужас от того, насколько близко от него прошла смерть. Майкл звонит ей рассказать о случившемся и просит посмотреть интервью с ним в новостях. Она настаивает, чтобы Майкл немедленно вернулся домой: университет – место явно опасное. Майклу стоит немалых усилий успокоить ее.

Во-вторых, фраза «я был бы на ее месте» слишком приходится по душе его сестрам. Они считают такую реакцию на гибель женщины признаком зацикленности на себе. Отныне, когда Майкл приезжает домой, девочки припоминают брату его же слова. Зачинщицей, конечно, становится Ханна, но иногда к ней даже Элис присоединяется, хотя Майкл был о ней лучшего мнения.

– О господи, – надрывно вздыхает Ханна, услышав новости об убийстве сербского премьер-министра, – опять этот ужас. Подумать только, Майкл, ведь на его месте мог оказаться ты!

Третий результат – возвращение Оливии. Спустя несколько дней после взрыва Майкл получает сообщение. Номер ему незнаком. «Любовь моя, я узнала, что случилось. Какой ужас. Как ты?»

Она не подписалась и, видимо, сменила номер, но Майкл догадывается, что это она.

Он долго ломает голову над тем, как ответить, набирает и стирает ответ и в итоге решает вообще не отвечать.

– Кто она? – интересуется его сосед Райан, наблюдая, как Майкл хмурится и крутит в руках телефон.

Майкл вздыхает.

– Знаешь про матрицу «аппетитная-чокнутая»? – И, так как Софи объяснила ему, что это известный мизогинный мем, Майкл смягчает комментарий: – Это одна моя бывшая любовь.

– Любовь? Я в любовь не верю, – неожиданно говорит Райан, но в подробности не углубляется.

Неделю спустя Майкл сталкивается с Оливией на вечере в университетском клубе. Софи осталась дома, поэтому Майкл пришел в сопровождении Джеда и Райана, но они так напились, что пользы от них нет. Майкл делает вид, будто не заметил Оливию, однако та сама подбегает и бросается ему на шею. Перекрикивая музыку, она вопит ему в ухо:

– Как я рада тебя видеть!

Майкл пытается вывернуться, но она хватает его за руку и говорит:

– Пойдем в зону для курящих.

Майкл качает головой, однако Оливия думает, что ему просто не слышно. Она снова притягивает его к себе и, касаясь губами его уха, повторяет:

– Давай выйдем на минутку! – И тащит его к выходу.

Сбросить ее руку у Майкла не хватает духа.

На улице, среди курильщиков, Оливия прислоняется к стене и хрипло произносит:

– Мне надо сказать тебе кое-что.

Майкл лишь надеется, что речь не пойдет о беременности и его ребенке.

– Ты моя половинка. Всегда ею был, – говорит Оливия.

Сперва Майкл в замешательстве, но потом смело отвечает:

– Когда ты с Джеком встречалась, на это было не похоже.

– Неужели ты не понимаешь? – спрашивает Оливия. – Это все по твоей вине.

Майкл и правда не понимает, и тогда Оливия, уже медленнее, принимается растолковывать:

– Я спала с ним, потому что любила тебя.

– Я что-то не очень…

– Ох, Майкл, – она прижимается к его плечу, – это же так просто. Я так сильно любила тебя, что сама испугалась своих чувств. Я не знала, как с ними справиться. Я была совсем неопытная, я боялась и… Наверное, я просто психанула. – Оливия заглядывает ему в глаза. – Величайшая ошибка моей жизни – это что я не набралась смелости и не призналась тебе во всем.

Майкл молчит. Он думает лишь о ее горячей руке, которая сжимает его локоть.

– Я знала, что мы снова встретимся, – говорит Оливия, – просто знала.

«Возможно, в этом и заключается любовь, – думает Майкл, когда Оливия встает на цыпочки и тянется к нему, – в неизбежности».

2018

Представьте, что у вас есть сестра-близнец, с которой вы не разговариваете четыре года. Или, точнее, это она с вами не разговаривает. Элис часто задается вопросом, как так получилось. Особенно этот вопрос мучит ее по ночам, когда она лежит без сна, хотя она прекрасно представляет себе как. Едва ли не самое худшее в этом разрыве – знать, что ты сама в нем виновата. Те события она по-прежнему очень часто обдумывает, у нее было множество возможностей поступить иначе и избежать катастрофы. Конечно, задним умом все крепки, но Элис очень удивляет, что эти мысли не приходили ей в голову раньше. Сколько же бед в мире – следствие не злонамеренности, а обычной глупости!

После похорон прошла неделя, и вот Элис взволнованно ждет в кафе неподалеку от «Ватерлоо». Обычно она по таким модным местам не ходит. Стены тут оклеены старыми, пожелтевшими газетами, а на столах, под стеклянным покрытием, – цветная мозаика из «лего». Элис сперва предположила, что Ханне такое место придется по вкусу, но сейчас, при виде полки с сидящими на ней зловещими куклами, у нее появляются сомнения: наверное, такое кафе – это слишком (как и сама Элис). Сейчас уже поздно что-то менять, но зря она не выбрала что-нибудь попроще, вроде «Косты», ведь сначала она именно о ней и подумала. По крайней мере, если бы там что-то пошло не так, то не по вине Элис. Но ей так не хотелось, чтобы Ханна сочла ее занудой.

К столику подходит официантка, и Элис заказывает капучино и булочку с шоколадом. Каждый раз, разговаривая с официантами, Элис чувствует себя словно в отпуске во Франции. В этом кафе у официантки розовые крашеные волосы и кольцо в носу, и Элис в вельветовой юбке и практичных туфлях чувствует себя лохушкой. Чтобы заслужить к себе расположение, заказывая, она награждает официантку особенно дружелюбной улыбкой. Элис вообще стремится понравиться официантам и официанткам, хотя сейчас приходит к выводу, что это свидетельство ее слабохарактерности. По крайней мере, официантка в ответ не улыбается. Когда приносят кофе с булочкой, Элис пытается сосредоточиться на еде, а не на собственной тревоге. Кофе оказывается вкусным, а вот булочка черствая. Элис все равно съедает ее, всю до последней крошки, и думает: надо как-то предупредить Ханну, что выпечка здесь скверная. Вот только как? Глупо, думает Элис, так волноваться.

Майкла она пригласила, чтобы тот разрядил обстановку, но теперь, наблюдая, как он останавливается в дверях и растерянно хмурится, Элис сомневается, что поступила правильно. Майкл вообще не из тех, кто умеет разряжать обстановку. Да и в собственных мотивах Элис не уверена. Возможно, она надеялась, что неодобрение со стороны Майкла возродит их с Ханной былое единство? Не очень-то красиво использовать таким образом брата.

Майкл подходит к ее столику.

– Элис, – вместо приветствия говорит он, – что заставило тебя выбрать это место?

– Я подумала, оно прикольное, – без особой убежденности отвечает Элис.

– Прикольное? – Майкл обводит рукой ряд кукол. Некоторые из них – Элис замечает это только сейчас – без глаз. Большинство кукол одеты в старые хлопчатобумажные платья, но пара безглазых голые.

– Прямо как в аду, – говорит Майкл. – А зачем тут гроб к стенке приделан?

А Элис и не заметила.

– Странновато, – соглашается она.

– Просто нелепо. – Майкл усаживается напротив и оглядывается. – В следующий раз предоставь выбор мне, хорошо? Я бы предпочел место для взрослых. Идет?

– Ладно. – Элис собиралась и его предупредить о черствой выпечке, но теперь решает оставить все на волю случая. Розововолосая официантка подходит к их столику, и Майкл заказывает макиато и булочку с изюмом. Элис с облегчением отмечает, что с Майклом официантка не более дружелюбна, чем с ней, – значит, лично против Элис она ничего не имеет.

– По-моему, тебе следовало бы и маму пригласить, – говорит Майкл, когда официантка уходит, – она обидится из-за того, что ее оттолкнули.

– Я ее не отталкивала, – Элис захлестывает тревога, – я просто подумала, что нам полезно встретиться втроем. Как в былые времена, – добавляет она, хоть и не помнит ни единого случая, когда они встречались бы втроем. Может, на похоронах отца?

Майкл тоже смотрит на нее с сомнением:

– Ханна точно придет?

– Да.

– Она сказала, что придет?

– Да, – повторяет Элис. С каждой секундой ее уверенность улетучивается.

– Ну что ж, – говорит Майкл, – поверю, только когда ее увижу.

– Она придет, – настаивает Элис.

– Даю ей пятнадцать минут, – говорит Майкл, – и если она не явится, то, боюсь, мне придется бежать. У меня сегодня куча дел.

Элис не знает, какие дела у него в выходные, но на всякий случай не спрашивает. О загруженности Майкла ходят легенды. Элис постоянно слышит об этом от матери: у Майкла море дел, в своем отделе он важная шишка, он невероятно занят. Мать часто предостерегает Элис: не следует тревожить брата сообщениями – он очень занят, и отвлекать его нельзя (словно Элис только и мечтает, что закидать Майкла сообщениями). Порой Элис хочется напомнить матери, что Майкл – налоговый юрист, а не премьер-министр, но Элис сомневается в разумности такого поступка. К тому же Майкл, скорее всего, и правда много работает.

– Отлично, – говорит она, – пятнадцать минут. Хорошо, что ты пришел.

Он сменяет гнев на милость.

– И я тоже рад тебя видеть.

Элис улыбается ему и вдруг вспоминает все те случаи, когда брат проявлял по отношению к ней доброту. Однажды у нее с соседями возникли проблемы с собственником жилья, которое они снимали, и Майкл помог им написать сокрушительный мейл. Когда Элис было лет двенадцать-тринадцать и мать расстраивала ее до слез, Майкл шел в магазин и покупал ей «Виспу» или банку пепси. А в начальной школе Майкл с величайшим терпением учил ее делить столбиком.

Вернувшаяся официантка ставит перед Майклом кофе и блюдце с круассаном.

– Приятного аппетита. – Равнодушие в ее голосе граничит с издевкой.

– Простите, – говорит Майкл, – но я это не заказывал.

– Это макиато, – отвечает официантка, – макиато так обычно и выглядит. Вы, возможно, перепутали его с американо. Такое иногда случается.

– Нет. В смысле, я не заказывал круассан. Я заказал булочку с изюмом.

– А-а, – недоверчиво тянет официантка, – ясно. Простите. – Она берет блюдце и скрывается из вида.

Майкл подносит к губам чашку с кофе.

– А кофе приличный, – говорит он, – хоть это хорошо.

Они молчат. Элис отхлебывает кофе. Она почти допила. Жаль, что она так быстро все выпила – теперь она взвинчена еще сильнее.

– Ты с кем-нибудь сейчас встречаешься? – спрашивает Майкл.

Элис качает головой, одновременно смущенная вопросом и растроганная вниманием брата. Личная жизнь у Элис не ладится. Если совсем честно, то у нее было всего два полноценных романа, а когда тебе тридцать два, это уже трагедия. Первый роман был у Элис с ее университетским другом Максом. Они стали встречаться после того, как выпустились, скорее по случайности, чем по влечению. Но отношения не складывались и спустя год закончились – по инициативе Макса и к радости самой Элис. Сейчас Макс живет в Кенсал-Грин, и время от времени они видятся и гуляют по лондонским паркам. Позже Элис крутила с коллегой по работе, парнем из компьютерного отдела. Он, хоть и был ужасно милым, каждый раз, когда у Элис начинались месячные, накрывал мебель в квартире простынями, словно боялся, что Элис ее запачкает. Постель для Элис он стелил в спальне для гостей и клал на кровать клеенку. Когда Элис в конце концов поделилась этим с Ханной, та воскликнула:

– Охренеть! Нет, Элис, это ненормально!

Элис почувствовала в себе смелость прекратить эти отношения. Вскоре парень уволился, и больше они не общались.

Майкл хмурится:

– А по интернету ты не знакомишься?

– Пока нет.

– Если ты не приложишь усилий, то так и останешься одна.

Элис чувствует себя пристыженной: бремя для семьи, старая дева, которую родные тщетно пытаются выдать замуж. А что, если Майкл слегка кривит душой? Элис подозревает, что его собственный брак далеко не безоблачный, хотя трудно судить со стороны.

– Как там Оливия? – спрашивает Элис.

– Отлично, – отвечает Майкл, – правда, ей сейчас на работе непросто приходится.

– Очень сочувствую.

– Все в порядке, – говорит Майкл, – полагаю, это скоро закончится.

– А там что-то конкретное?

– Нет. – Майкл мнется. – Ты же знаешь, она человек очень сложный, необычный.

– Да, – соглашается Элис.

– Мне с ней повезло. – Майкл произносит это с какой-то тоской, так что Элис расстраивается. А спрашивать, счастлив ли он, нельзя – Элис живо представляет, как рассердится Майкл из-за такого вопроса. Прежде Элис не считала его одиноким.

А потом Майкл убивает в ней всякое сочувствие, заявив:

– Но, Элис, тебе и правда пора себе кого-нибудь завести. Ты не молодеешь. Особенно если хочешь детей родить.

– Не уверена, что хочу, – говорит Элис, – не факт, что из меня получится хорошая мать, а это дело серьезное.

– Ты справишься, уверен, – настаивает Майкл. – Ты не знакома с ресурсом «ОкКупидон»?

Возле их столика вырастает другая официантка, брюнетка, увешанная золотыми украшениями. Не говоря ни слова, она ставит перед Майклом блюдце, на котором лежит булочка с цукатами.

Майкл похож на живое воплощение безысходности.

– Простите, но я этого не заказывал, – говорит он, – я просил булочку с изюмом.

– Это и есть булочка с изюмом, – возражает официантка.

– Нет. По-моему, эта с цукатами, – не уступает Майкл. – Я видел, что у вас в меню и такие есть, но я заказал с изюмом.

Официантка вглядывается в булочку.

– Вы, похоже, правы, – соглашается она, – эта с цукатами. Они очень похожи. – Она выжидающе смотрит на Майкла, точно в надежде, что он согласится на булочку с цукатами, но не дожидается и говорит: – Простите. – И уносит блюдце, дав едва заметно понять, что Майкл выпендривается.

– О господи… – выдыхает Майкл. Впрочем, он не из тех, кто хамит официантам, и за это Элис ему признательна. Ей уже чудится, будто они настроили против себя все кафе. Она видит, как за спиной у Майкла их первая розововолосая официантка принимает заказ у другого клиента. Причем его она обслуживает с дружелюбной улыбкой и кивает.

А потом Элис замечает Ханну. На ней черные джинсы, грубые ботинки и зеленый, не по размеру большой кардиган, и в обстановку она вписывается куда лучше Элис и Майкла. Может, Ханна послужит им защитным экраном, думает Элис.

– Привет, – говорит Ханна, – какое странное кафе.

– Привет! – Элис привстает, не зная, обнять ли ей сестру. Смелости у нее все же не хватает, и в итоге Элис лишь неловко разводит руками и снова садится. – Да, знаю. Прости.

– Да нет, мне нравится. Вроде как абсурдистское. – Ханна бросает рюкзак на пол и занимает свободный стул. – Долго ждете?

– Нет, – поспешно отвечает Элис.

– Да, – одновременно с ней произносит Майкл.

– На метро получилось дольше, чем я рассчитывала, – говорит Ханна.

– Следует закладывать больше времени на метро, учитывать, что иногда поезда отменяют, – советует Майкл.

– Хорошо, Майкл, спасибо. Ты мне потом еще объясни, как турникеты работают. А как тут кофе, хороший? Обычно в таких местах кофе стараются неплохой варить.

Удивительно, думает Элис, сидеть тут вот так вместе с Ханной и пить кофе, как обычные люди. Сама Ханна не испытывает ни капли неловкости. Впрочем, она всегда хорошо ориентировалась в новой обстановке. По ней вообще не скажешь, что она уезжала. Словно и не было того ужасного разлада и вызванной им боли. Значит, возможно, все и впрямь закончилось и Элис простили.

– Элис, – обращается к ней Ханна, – ты чего на меня глазеешь?

– Я не глазею. – Элис быстро отводит взгляд.

Рядом со столиком появляется третья официантка, новая, ее они еще не видели. На тарелке у нее булочка с изюмом.

– Это вы заказали булочку с изюмом? – громко обращается она к Майклу.

– Да. – Воспрянув духом, он поворачивается к ней: – Да, это я, спасибо.

– Приятного аппетита, – говорит официантка, – булочку с шоколадом скоро принесу.

– С шоколадом я не заказывал, – говорит Майкл.

– Только с изюмом?

– Да.

– Это я заказала с шоколадом. – Элис думает, что путаница возникла из-за нее.

– А, ясно, – говорит официантка, – я скоро ее принесу.

– Нет-нет, мне все принесли.

Официантка озадаченно смотрит на столик.

– Я ее уже съела, – объясняет Элис.

Официантка по-прежнему хмурится.

– Мы свой заказ получили, – подытоживает Майкл.

Ханна, с трудом сдерживая смех, заказывает кофе с молоком.

– Я смотрю, вы вдвоем тут переполох устроили, – говорит она, когда официантка уходит.

– Не по своей вине, – отвечает Майкл.

– Ты как? – спрашивает Элис Ханну, чтобы загладить неловкость. – Наверное, странное чувство – снова в Лондон вернуться.

– Есть немного, – соглашается Ханна, – но вообще я рада.

– По крайней мере, тут воздух не такой грязный. – Майкл откусывает большой кусок булочки с изюмом. Ест он быстро, словно боясь, что сейчас придет четвертая официантка и отнимет ее.

– Вообще-то в Куала-Лумпуре воздух чище, чем в Лондоне, – говорит Ханна.

– Это маловероятно, – отмахивается Майкл.

– И тем не менее.

– И движение на дорогах там ужасное, – добавляет Майкл.

– Да не хуже, чем в Лондоне, – возражает Ханна.

– Наверняка хуже.

– Позволь, уточню, – вежливо осведомляется Ханна, – ты бывал в Куала-Лумпуре?

– Про машины – это известный факт, – огрызается Майкл, – по телевизору часто показывают.

– Как хорошо, что ты вернулась, Ханна, – быстро произносит Элис, испугавшись, что Майкл сейчас достанет телефон и начнет зачитывать статистику по дорожным происшествиям. Она перехватывает взгляд Ханны. Та закатывает глаза, и Элис ликует: они с Ханной снова будто заключили тайный союз. Но Майкла ей становится жаль. – Как твоя булочка? Вкусная? – заботливо спрашивает она.

– Черствая, – отвечает он. – Впрочем, не исключено, что когда я ее заказал, она была свежая и мягкая.

Ханне приносят кофе.

– Ваше здоровье, – она поднимает чашку, – за семейное воссоединение.

Элис рада, что сестра так это называет, будто у них маленький праздник. Надо бы и правда как-то отметить это событие, думает она. Можно даже устроить вечеринку по случаю возвращения Ханны. На миг перед глазами у нее встает чудесная картинка: Ханна с улыбкой благодарит ее за прекрасный праздник, они постоянно вместе, как настоящие подруги. Но Элис тотчас же охватывают сомнения. В вечеринках она особо не смыслит, да и навязывать всем эту свою идею ей не хочется.

– Тебе тут теперь, наверное, прохладно, – примирительно говорит Майкл.

– Привыкаю потихоньку. – Ханна на миг умолкает, явно придумывая, что добавить. – По чему я точно не скучаю, так это по влажности.

– В Великобритании тоже дождливо, – говорит Майкл.

– Ага, – соглашается Ханна, – но это другой дождь.

Элис кажется, что наступившее молчание затянулось, и она лихорадочно перебирает подходящие для разговора темы, помимо погоды. Вдруг после случившегося им просто больше нечего сказать друг другу? Элис опасается, что эта встреча обернется неудачей и Ханне не захочется ее повторять.

– Зато в Малайзии, полагаю, не бывает снега, – говорит Майкл.

– Да, не бывает.

– Там, наверное, и холодов-то нет.

– Это верно.

Снова молчание. В смятении Элис думает заговорить о вечеринке – лишь ради того, чтобы сменить тему. Нет, это не выход, – строго одергивает она себя. Это лишь усугубит ситуацию. Чем дольше она раздумывает, тем яснее понимает, что предложить вечеринку – это переступить границу дозволенного.

– Какая в Куала-Лумпуре среднегодовая температура? – спрашивает Майкл.

– Там редко бывает меньше двадцати пяти градусов, – добросовестно отвечает Ханна, – самая низкая температура – градуса двадцать два. Или двадцать один.

– Даже куртка не нужна, – говорит Майкл.

– Ага.

Снова молчание.

– А снег с дождем там бывает? – В голосе Майкла сквозит напряжение.

– Не-а.

Молчание.

– А град?

– Давайте вечеринку устроим! – решается Элис. Она и сама не понимает, как это произошло. Ханна с Майклом удивленно взирают на нее. – Вечеринку по случаю твоего, Ханна, возвращения, – поясняет Элис.

– Даже не знаю. – Ханна застигнута врасплох.

– По-моему, это совсем ни к чему, – вмешивается Майкл, – она же не с войны вернулась.

Ханна вскидывает подбородок:

– Вообще, если подумать, я бы не прочь такую вечеринку закатить. Вот и Кеми мне то же самое сказала. И друзей моих университетских пригласим – хоть повод будет. Может, и из старых коллег кого-нибудь.

– Можно у меня устроить, – Элис не перестает себя удивлять, – с Кеми я поговорю.

– Отлично придумала, – одобряет Ханна, – мне и делать ничего не придется. Лучше не бывает. – Она выдерживает паузу. – Пригласим только ровесников, да?

– Да. – Элис понимает намек.

– Я – за, – говорит Ханна.

Элис расплывается в улыбке. Какой поворот! Неделю-другую назад Ханна с ней даже не разговаривала, а что она приедет на похороны, они узнали от Кеми. А сейчас вы только посмотрите на них! Элис устраивает в честь Ханны вечеринку. Теперь главное – все опять не испортить. При мысли о матери, которую Ханна, очевидно, еще не простила, Элис становится слегка не по себе.

– Намного важнее, – Майкл поворачивается к Ханне, – что ты вернулась и теперь наконец остепенишься.

– Это как? – спрашивает Ханна.

– Найдешь постоянную работу и жилье, свое место на рынке недвижимости, разработаешь план на будущее.

– Майкл, ты меня утомил.

– К этому нужно подойти серьезно. И я готов тебе помочь.

– Деньгами? – спрашивает Ханна.

– Советом.

– А-а, ну ладно, – Ханна явно не рада это слышать, – спасибо.

– Тебе за тридцать, – продолжает Майкл, – пора взять на себя ответственность.

– Мне совсем чуть-чуть за тридцать, – говорит Ханна, – и я очень ответственная.

Майкла она явно не убеждает.

– Впрочем, – уступает он, – у тебя еще есть время. – И, на миг умолкнув, спрашивает: – Ты с кем-нибудь встречаешься?

«Зря он этот вопрос задал», – думает Элис. Ханна усмехается:

– Да.

– И у вас это серьезно?

– Нет.

– Чем он занимается?

– Он фотограф. Фотографирует собак, но иногда и людей тоже. Мы познакомились в прошлое воскресенье в Риджентс-парке, рядом с туалетами. Мы с Кеми как раз из женского туалета вышли, а он просто рядом околачивался – вроде как подсматривал.

Майкл таращит глаза, но от комментариев удерживается и лишь для порядка произносит:

– Я бы хотел с ним познакомиться.

– Пока рановато.

– Хотя бы с Элис его познакомь.

– Зачем?

– Элис объективно оценила бы его, если уж ты против со мной его знакомить.

– Его не надо оценивать.

– Иногда со стороны виднее.

– О господи, Майкл, – не выдерживает Ханна, – кто ты такой, чтобы судить?

– Ты на что-то намекаешь?

– Давайте я еще одну булочку с шоколадом закажу, – в отчаянии предлагает Элис.

– Нет! – чуть ли не выкрикивает Майкл и, понизив голос, добавляет: – Второй раз я этого не выдержу.

– Давай, закажи, – говорит Ханна, – что, слабо?

– Вообще-то я не особо голодная, и предыдущая была слегка черствая…

– Ханна, ты уже звонила маме? – Майкл все еще раздражен.

Элис видит, что его вопрос выводит Ханну из себя.

– С какой стати?

– Нет, лучше с цукатами возьму, – говорит Элис.

– С такой, – отвечает Майкл, – что ты уехала на четыре года, почти не давала о себе знать, сейчас вернулась на родину, а у мамы только что умерла сестра.

– И если мне случайно с изюмом принесут, ничего страшного, я такие тоже люблю, – гнет свою линию Элис.

– Так сам и говори с ней, если так переживаешь, – огрызается Ханна.

– Я с ней каждое воскресенье говорю, – отвечает он, – в шесть вечера.

– Вот ей повезло-то.

– Ханна только вернулась. – Элис решает, что без непосредственного вмешательства не обойтись. – Дай ей выдохнуть, Майкл.

– Не надо мне выдыхать, – отвечает Ханна, – я просто не хочу говорить с матерью, неужели не ясно?

– Ясно. – Элис чувствует себя так, словно ей заткнули рот.

– С ней иногда бывает непросто, допускаю, – говорит Майкл, – но она твоя мать.

– Майкл, не лез бы ты в это, – предлагает Ханна.

– Нельзя же вечно себя так вести.

– Это не твое дело.

– Она права, – Элис хватается за возможность реабилитироваться, – ей решать.

В награду она получает улыбку от Ханны и угрызения совести за собственное малодушие.

– Ну что ж, – подытоживает Майкл, – мое дело предложить. – Он глядит на часы. (Наверное, он один из последних представителей их поколения, кто еще носит часы, думает Элис.) – Мне, пожалуй, пора. Я обещал Оливии вернуться к одиннадцати.

– Передай ей мой горячий привет, – неискренне говорит Ханна. – Я тоже побегу, мы с Кеми договорились встретиться в Саут-Банке.

– В субботу в Саут-Банке толпы народа, – неодобрительно говорит Майкл.

– Да, знаю, но мы вряд ли потеряемся.

– Вообще удивительно, что ты, жительница Лондона, выбрала для встречи такое место.

– Ну, когда речка рядом, это неплохо, – говорит Ханна. – Вдруг я вспомню разговоры с тобой и мне утопиться захочется?

– Ну не чудесно ли? – с излишним энтузиазмом восклицает Элис. – Мы втроем снова вместе!

Брат и сестра недоуменно взирают на нее.

В сорок девять Селия разведена, занята нелюбимой работой, а трое ее детей почти выросли и с каждым днем делаются все менее понятными. Не так представляла она в свое время собственное будущее.

В молодости, например, она полагала, что детей вполне достаточно и что с ними эта ужасная боль отступит. Однако никто не предупреждал ее, что в конце концов дети утратят к тебе интерес и без оглядки окунутся во взрослую жизнь. Дочери, хоть и живут по-прежнему вместе с Селией, неуклонно отдаляются. Ханна уже давно стала для нее загадкой, но теперь Селия боится потерять и Элис. Девочки заканчивают предуниверситетский колледж и готовятся подавать документы в университет, совсем скоро и они уедут, тогда Селия, вероятно, останется одна.

– Ты заведешь себе подружек, мамочка, – ободряюще говорит Элис, когда Селия жалуется на грядущее одиночество, – сможешь уделять больше времени себе и собственным интересам.

– Не надо меня утешать, – отмахивается Селия.

На самом деле ей хочется, чтобы Элис поступила в университет неподалеку и каждые выходные приезжала домой, но додуматься до этой идеи Элис должна сама – тогда Селия будет точно знать, что это искренне. Такого обещания Селия еще из Элис не вытянула и поэтому продолжает бомбардировать ее намеками.

– В следующем году, наверное, квартиранта буду искать, – объявляет она дочерям за ужином, – чтобы не скучно было.

– Ой, мамочка, не переживай, – торопливо говорит Элис, – на каникулы мы будем приезжать, а каникулы длинные.

– А остальное время – от него ведь тоже никуда не денешься, – продолжает Селия, – квартирант – отличная идея. Главное, чтобы маньяк не попался. – Она испускает глухой смешок.

– А ты женщину посели, – предлагает Ханна, – по статистике среди них маньяков меньше.

– Мамочка, если просто для компании, то лучше не надо квартиранта, – умоляет Элис, – тем более если тебя это стеснит.

– С квартирантом лучше. Бродить в одиночестве по пустым комнатам совсем тяжело, – мрачно произносит Селия.

– Тут дом-то не особо большой, – говорит Ханна, – далеко не забредешь.

Спустя несколько дней Элис приносит Селии список мероприятий, которые нашла в расписании библиотеки и на разных сайтах муниципалитета.

– Может, ты найдешь здесь что-нибудь по вкусу, – предлагает она, – познакомишься с ровесниками.

Как молодежь, не замечая этого, умудряется вести себя с такой снисходительностью? Селия смотрит на список. Пешие походы, книжный клуб, кружок по вязанию, волонтерское движение по уходу за стариками и даже – упаси господь – женские танцы.

– Для меня тут ничего нет, – говорит она.

– Но там можно завести знакомства, – упорствует Элис.

Элис полагает, будто мир устроен совсем просто, и ее наивность выводит Селию из себя. В прошлом она уже пыталась завести себе друзей, вот только выяснилось, что у остальных друзья бывают, а у Селии нет. Остальным – Селия это заметила – намного проще с другими людьми, проще подстраиваться под них. Селия надеялась, что с возрастом освоит эту науку, но зря. Сложно подстроиться под других, когда твои чувства намного сильнее и сложнее, чем у них.

Селия представляет, как, полная надежд, она приходит в книжный клуб или на другое мероприятие и тотчас же видит обращенные на нее лица, равнодушные и недружелюбные. А потом они снова от нее отворачиваются.

– Я понимаю, чего ты добиваешься, – говорит она Элис, – перекладываешь ответственность за меня на чужих людей и таким образом избавляешься от вины за то, что бросаешь меня. – И, не обращая внимания на смятение на лице Элис, она комкает листок, бросает его на стол и выходит из кухни.

Когда Селия позже возвращается на кухню, листка уже нет.

Дело в том, что Селия всегда требует от остальных очень многого, а они дают ей мало. Это изматывает – жить в постоянном разочаровании. Словно вечное, длиной в жизнь, горе. Даже измена мужа не особенно удивила ее. Селия и не ожидала, что он останется с ней, – это она осознала, когда он бросил ее. Возможно, она вообще не думала, что он на ней женится. Порой Селия вспоминает, как она, двадцатилетняя, стоит рядом с Полом перед витриной ювелирного магазина. Сейчас ей уже не удается представить, как разворачивалась бы их беседа, как все повернулось бы, не согласись он. Оказывается, она все время просто испытывала судьбу, притворяясь, что ее могут выбрать, что она востребована. Теперь, когда она перестала жить затаив дыхание, Селия испытывает чуть ли не облегчение. Удивительно лишь, что вечно занятый Пол нашел время для интрижки.

Тем не менее его уход и то, как Пол обставил его, – это откровенное унижение, словно рассказавшее миру о ее позорной тайне, отвратительной внутренней болезни, которую она все время пыталась спрятать. Она собиралась что-то утаить – что, интересно? – но ее поймали. Порой Селия ловит на себе взгляды дочерей и страдает, воображая презрение Ханны и жалость со стороны Элис.

– Я вас попросила на стол накрыть! – накидывается она на них. – Мне что, все самой делать? Почему вы обе такие отвратительные эгоистки?

Хотя измену вынести трудно, по мужу Селия не тоскует. Как бы непритязательны вы ни были в выборе спутника жизни, от идеала Пол далек. И почти никогда не бывал дома. За много лет Селия привыкла искать общение вне семьи. Временами в ней вспыхивала надежда. Например, когда в детском клубе, куда Селия водила Майкла, она познакомилась с женщиной, которая поначалу воодушевленно ответила на попытки Селии сблизиться. Джемма. Крашеная блондинка, она носила по ряду серебряных колец в каждом ухе. Несколько благословенных месяцев они сидели рядом в клубе, в кругу молодых матерей, а после вместе с детьми шли выпить кофе и прогуляться, жаловались друг другу на мужей и вспоминали времена до замужества. Иногда они встречались и за пределами клуба, когда у Джеммы находилось время (реже, чем у Селии, но у Джеммы был еще один ребенок, младший школьник, и больная мать, поэтому Селия входила в ее положение). Они болтали бесконечно. Наконец-то у Селии появились отношения, которые соответствовали ее идеалам дружбы.

– Ты можешь мне обо всем на свете рассказывать, – говорила она Джемме, когда та сетовала на сложности в отношениях с мужем (он совсем обленился и больше не разговаривал с Джеммой, как прежде, и уж подавно не помогал по дому).

Иногда Селия звонила Джемме вечером, когда Пол допоздна задерживался на работе. Тем для разговора всегда находилось больше, чем она сперва предполагала, – маленькие наблюдения, которые Селия собирала в течение дня и запоминала. Она даже готовилась рассказать Джемме о Кэти – настолько велико было их взаимное доверие. Но когда дело уже шло к этому, случилась трагедия. Джемма внезапно отдалилась. На встречах в детском клубе она держалась холодно и отсаживалась подальше от их обычного места, и в другое время у нее вдруг тоже появилось множество занятий, даже на кофе минутки не оставалось. (Селия знала, что это неправда: однажды – какая мучительная боль! – она видела Джемму с другими женщинами из клуба в кафе на углу, хотя Селию они с собой не позвали.)

Теперь, если Селия звонила по вечерам, трубку снимал муж Джеммы. Он говорил, что Джеммы нет дома и что она «вышла» (куда, интересно?). Селия до сих пор не понимает, что произошло, но подозревает мужа Джеммы. Селия еще долго прокручивала все это в голове. Вообще, Джемме неплохо было бы объясниться, однако она так ни разу и не поговорила с Селией и на открытки тоже не отвечала. «Мы так давно не виделись, – писала Селия, – когда мы могли бы встретиться?» Но ответа так и не дождалась.

Вскоре она возненавидела Джемму. Селия наблюдала, как та болтает с другими матерями в клубе, для них у нее находилось тепло, а для ненужной теперь Селии – лишь холодность. Какие у нее отвратительные волосы и дешевая бижутерия! И дочка у Джеммы уродливая, с одутловатым лицом и маленькими глазками. Майкл с самого начала был хорошеньким, но плаксивым и капризным – может, это из-за него Джемма отдалилась?

– Прекрати, – говорила Селия Майклу, если он хныкал, когда они приходили в клуб, а такое случалось часто, – прекрати, ты меня позоришь.

С тех пор Селия лишь раз испытывала похожую надежду на понимание. Это случилось неожиданно, ведь она давно уже перестала искать. Естественно, дети ничего этого не знали и им, безусловно, было все равно.

Он работал вместе с Селией в колледже повышения квалификации, однако в последний раз Селия видела его больше двух лет назад. Сейчас она вообще сомневается, что он еще живет в Лондоне, – не исключено, что он пошел на поводу у жены и переехал в пригород. Хотя, как он сам говорил, это и не деревня толком, и природа там ненастоящая, и жизнь там по-мещански претенциозная и скучная. Как все это ничтожно и убого. И как же он это, должно быть, ненавидит.

Селии никогда не нравилось работать в колледже, где она преподает туризм подросткам в возрасте от шестнадцати до девятнадцати лет. И все же она не уходит и продержалась там уже пять лет. По крайней мере, ее географическое образование здесь ей пригодилось, хотя во многих отношениях работа тут – настоящая пытка. Например, Селия не особо любит подростков. Но куда сильнее досаждает директор колледжа. Развязный бездельник, от которого никуда не денешься, он старается наполнить колледж своим присутствием и, видимо, считает, что у него особый дар ладить с людьми.

– Все трудишься, Селия? – Он шаловливо заглядывает к ней в кабинет, когда Селия проверяет работы.

– Да, – отвечает Селия, пытаясь продолжать работу.

– Нет покоя нечестивцам, да?

Селия холодно смотрит на него.

– Ну ты глянь, какую кучу бумажек нагребла! – говорит директор, словно Селия исполняет свои профессиональные обязанности по какому-то странному капризу.

– Да.

– Что ж, удачи. – Охота поболтать иссякает, разбившись о нежелание Селии поддерживать беседу (к сожалению, надолго это его не отпугивает). Нередко из-за таких вторжений Селия отвлекается и теряет нить, и ей приходится начинать заново.

Кроме того, директор с чего-то решил, будто Селия интересуется немецким языком и культурой, и теперь в каждом разговоре за это цепляется. Селия подозревает, что директор прочел какую-нибудь книгу для руководителей, где советуют определить интересы каждого сотрудника и на этой почве укрепить личный контакт. С какой стати ему взбрело на ум, будто Селия любительница Германии, она не знает. Возможно, он спутал ее еще с кем-нибудь и это заблуждение так и застряло у него в голове. Селия никогда не бывала в Германии и не знает ни слова по-немецки. Директор, судя по всему, тоже, а расхожие фразочки выучил нарочно, «обнаружив» интерес Селии.

– Guten Morgen! – приветствует он ее, столкнувшись с ней в коридоре. – Wie geht’s?[3]

Иногда он наседает так настырно, что Селии остается лишь нехотя отвечать:

– Guten Morgen. – Лишь так ей удается от него отвязаться.

Остальные коллеги тоже ассоциируют ее с германофильством, и один из них заводит привычку рассказывать Селии о своих ежегодных поездках в Мюнхен на Октоберфест, а другой советует ей посмотреть фильм «Подводная лодка». Все это Селия выносит с трудом.

Селия вообще полагает, что умственные и моральные качества ее коллег оставляют желать лучшего. Текучка в колледже тоже высокая, надолго задержались лишь Селия с директором, и, несмотря на все усилия директора, здесь царит атмосфера безликости и равнодушия. С учетом всего этого Селия, проработавшая в колледже уже год, не сразу обращает внимание на нового сотрудника и замечает Марка лишь спустя месяц после его прихода.

Первая их встреча ничем не примечательна. Однажды утром Селия в одиночестве сидит в учительской, наслаждаясь тишиной и кофе и представляя, что она где-то далеко отсюда. Учительская – маленькая унылая комнатушка с грязным серым ковром. В углу столешница с встроенной в нее раковиной. На столешнице чайник и древняя микроволновка, в которой коллеги Селии разогревают на обед отвратительно пахнущую еду: остатки карри, макароны с тунцом, брокколи или сырный суп, точно участвуют в негласном конкурсе на самый вонючий обед. Окно здесь одно. Узкое и длинное, оно выходит на парковку. Когда-то давно кто-то, видимо желая скрасить обстановку, повесил на стену яркий абстрактный плакат, но на фоне общей убогости кричаще-красные и ядовито-розовые пятна кажутся неприятными, словно пронзительный вопль в тишине. Друг напротив друга здесь стоят два жестких дивана, а в середине – два круглых стола, за одним из которых и сидит сейчас Селия. Лениво перелистывая страницы «Нэшнл Джиографик», она пьет кофе. Будь у нее выбор, она ни за что не стала бы проводить тут свободное время, но учительская – единственное место, где нет студентов. В ее собственном классе дверь прозрачная, да и студенты то и дело заглядывают (обычно с сомнительными объяснениями, почему они слишком поздно сдали задание, но иногда, к ужасу Селии, просто поболтать). Учительская же обладает непроницаемостью бункера.

Когда дверь открывается и входит Марк, Селия раздосадована. Обычно она приходит сюда, зная, что у остальных занятия и она наконец посидит в тишине. Селия вежливо здоровается, надеясь, что, по общепринятым правилам, этим их общение и ограничится.

Но Марк говорит:

– Кофе решили выпить? Уверен, без него никак не обойтись.

Селия с удивлением отмечает, что он ирландец (судя по выговору, из Северной Ирландии, но она не знаток). Она быстро окидывает его взглядом. Прямо скажем, не красавец. Не особенно высокий и хоть и не толстый, но живот выпирает, и рубашка снизу слегка оттопыривается. Не лысый, однако шевелюра на макушке жидкая, а на лбу волосы поредели, отчего лоб кажется высоким и слегка выпуклым.

Оценив все это, Селия теряет интерес к новичку и вновь утыкается в журнал. Но Марка это ничуть не смущает.

– Хорошо, что я вас одну застал. Мы с вами толком и не познакомились. Вы вечно куда-то торопитесь.

Селии плевать на ярлыки, которые вешает на нее этот потрепанный жизнью мужичонка.

– У меня много работы, – говорит она.

– Не сомневаюсь, – кивает он. – Если вы ищете работу, она у вас будет.

Как отнестись к его словам, Селия не знает. Подумав, она злится: еще один мужчина, который изворачивается и увиливает от тяжелой работы, потому что считает себя выше этого, а его коллегам-женщинам приходится подчищать за ним хвосты. Селия пристально смотрит на него.

– Надо проверять задания, – начинает она, – составлять планы занятий. У нас есть обязательства перед этими детьми. – Селия и сама не понимает, с чего вдруг бросилась защищать права студентов. В компании студентов она часто чувствует себя римским военачальником, на войска которого напали полчища кельтов.

– Так и есть, – соглашается он, – я и не отрицаю.

А затем он усаживается напротив Селии. Та решает не обращать на него внимания. Марк, однако же, снова начинает говорить:

– Но давай признаем, Селия (значит, ему известно, как ее зовут, хотя на «ты» она ему переходить не предлагала), что порой занятие это слегка неблагодарное, верно?

Она ненадолго поднимает глаза на него. Да, «неблагодарное» – тут он прав. Не об этом мечтала она в юности. Да и какой итог ее ждет? Старость у нее будет такая, что и не похвастаешься: маленькая пенсия, море времени, которое некуда девать, одиночество в крохотном, ненавистном ей доме, редкие встречи с детьми. Селия расстраивается. Этот человек не дал ей отдохнуть и расстроил ее.

– Мы здесь не ради благодарности, – говорит она.

Марк пожимает плечами:

– Оно и к лучшему. – Он замолкает, а потом добавляет: – Иногда я не понимаю, как тут очутился. Подозреваю, что и с тобой такое тоже случается.

Он ошибается. Селия прекрасно понимает, как она здесь очутилась. Но если уж он считает это место недостойным ее, она не против. В этом она с ним согласна.

– Вижу, ты «Нэшнл Джиографик» читаешь, – говорит он, – здесь такие интеллектуальные журналы редко встретишь.

– Не сказать чтобы это было высокоинтеллектуальное чтение, – не соглашается Селия, – и к тому же, – внезапно признается она, – я в основном фотографии рассматриваю.

Марк внимательно глядит на нее.

– Некоторые из них – настоящие шедевры, – говорит он.

– И иногда приятно представить, что ты не здесь, а где-то еще, – продолжает Селия.

– Да, это доставляет особую радость. Если бы ты могла поехать куда захочется, ты куда бы поехала?

Вопрос сложный – отчасти потому, что прежде никто Селии его не задавал, а отчасти потому, что Селия вообще мало где бывала.

– Я бы в Уганду съездила, – отвечает наконец Селия, – посмотреть горных горилл.

– Так почему не съездишь?

Нелепый вопрос.

– Очень дорого. И к тому же получится, как в чьей-то чужой жизни.

Марк задумчиво разглядывает ее.

– Я всегда хотел съездить на Борнео. Орангутангов посмотреть. И так и не съездил. Такова жизнь, верно? Я говорю и говорю, а делаю редко. – И, помолчав, поясняет: – Моя жена путешествовать не любит.

– Можно и без нее съездить, – говорит Селия и вдруг понимает, что до окончания перерыва и начала следующего занятия осталось всего семь минут. Ей нравится приходить в класс пораньше и готовиться, а заходя вместе со студентами, Селия испытывает тревогу – ей кажется, будто она утратила контроль. Она допивает кофе и говорит: – Мне пора. У меня занятие по круизному отдыху, и мне надо еще материалы подготовить.

– Ты просто гиперответственная. – Его похвала звучит как оскорбление.

Селия молча берет журнал, встает и выходит из учительской.

Она полагает, что это первая и последняя их беседа, однако после этого Марк начинает искать ее общества и время от времени подходит к ней на обеде и переменах. Это бывает не всякий раз – иногда они сталкиваются в учительской, и Марк будто бы не узнает ее. В такие дни он вообще ни с кем не разговаривает, а сидит в одиночестве на их жестком диване и читает газету.

Но если на него нападает общительность, то в качестве собеседника он выбирает Селию. Постепенно она входит во вкус: она чувствует себя избранной, единственной, кого он считает достойной разговора с ним.

Ей нравится и его цинизм. Разговаривая, он вполголоса отпускает реплики об их коллегах и студентах, как будто лишь она одна способна оценить несуразицу, которая творится вокруг. Марк интересуется ее мнением о политике и происходящих событиях. Сам он марксист, и Селия находит его взгляды интересными. Сравнивая Марка с Полом, она понимает, насколько ее бывший муж ограничен, – впрочем, разве она этого не понимала и раньше? Она упоминает о своем разводе, и Марк говорит, что она, похоже, избавилась от ненужного балласта. В таком свете смотреть на развод приятно (словно это не от нее избавились).

– То есть он был закупщиком игрушек? – спрашивает Марк. – И что это предполагает?

– Что твоя карьера во многом зависит от того, как ты оценишь достоинства различных шариков-попрыгунчиков, – отвечает Селия.

Марк смеется.

– Знаешь, Селия, что мне в тебе нравится? Твоя едкость.

Селия глазеет на него. Прежде никто еще не считал это ее положительной чертой.

– Ты дураков с трудом терпишь, верно? – спрашивает Марк.

Селии вспоминается директор. Накануне утром он заглянул к ней в кабинет и прямо при студентах поприветствовал ее особенно раскатистым «Guten Tag, Fräulein!», чем вызвал всеобщее хихиканье. Селию всю жизнь донимают дураки.

– Слабо сказано, – соглашается она.

Марк улыбается.

– Это радует.

Его злость Селия разглядит лишь позже, а разглядев, не смутится. В ней самой тоже всегда было достаточно злости.

Он злится, потому что ему следовало бы преподавать экономику или политологию в университете, а он вместо этого застрял в колледже повышения квалификации на должности преподавателя бизнеса и технологий. Он злится, потому что чувствует себя недооцененным, потому что его почти взрослый сын треплет ему нервы, а жена никогда не принимает его сторону. Злится, потому что он идеалист в несовершенном мире, где царит общественная несправедливость, а его жена по-прежнему голосует за тори. Злится, прежде всего, потому что с ним обошлись несправедливо – жизнь не сдержала данного ему обещания. Селия догадывается обо всем этом, хоть в разговорах Марк об этом и умалчивает. Она его понимает – Селия лучше других знает, как порой разочаровывает жизнь.

Идут недели, и Селия уже ходит на работу в радостном предвкушении. Чаще всего в течение дня они с Марком обмениваются заговорщицкими репликами, а если у них нет возможности поговорить, потому что у Селии много работы или потому что Марку хочется помолчать, то в коридоре или учительской он все равно многозначительно переглядывается с ней.

– Господи, это, наверное, самое унылое место в мире, – говорит он однажды утром, когда они вместе пьют кофе. В учительской они не одни, но голос Марк не понижает.

– Ну, может, не самое, – не соглашается Селия. Она давно заметила его склонность преувеличивать. К тому же она родом из Питерборо.

– Сказать честно, я удивлен, что столько тут продержался. – Взглянув на нее, Марк добавляет: – Знаешь, если б не ты, я бы давно свалил. Выносливость – не моя сильная сторона.

Селию захлестывает волна нежности, но из страха выдать себя она не откликается.

Вечером, придя домой, Селия долго рассматривает собственное лицо в зеркале в ванной. Неужели для Марка ее внешность не имеет значения? С осознанием собственной непривлекательности Селия живет долго, с того самого момента, как Кэти раскрыла ей глаза. Лишь изредка Селия сомневается в этом. Она смотрится в зеркало и думает, что, возможно, все не так плохо, как ей казалось. Но нет, ничего не меняется: тусклая кожа, слишком глубоко посаженные глаза, тонкие губы. Много лет Селия старательно следит за собственной внешностью – придирчиво подбирает одежду, чтобы та была аккуратная и выглаженная, регулярно делает стрижку и всегда носит в сумочке расческу. Но она знает, что никому из смотрящих на нее увиденное не нравится.

Теперь Селия задается вопросом, способен ли Марк не обращать на это внимания, есть ли, несмотря ни на что, надежда. Она никогда не злоупотребляла косметикой (несколько раз попробовала, но это лишь добавило ей неуверенности – вместо того чтобы спрятать собственную непривлекательность, Селия словно подчеркивала ее), однако сейчас ни Ханны, ни Элис дома нет. Селия проходит в их комнату и, порывшись в косметичке Ханны, находит пару тюбиков помады. Одна – насыщенного цвета раздавленной ягоды, вторая – ярко-кораллового. Селия приносит обе помады в ванную и аккуратно красит губы помадой ягодного цвета. Надо признать, смотрится нелепо. Ее лицо, похожее на клоунскую маску, заливает краска стыда. Она быстро стирает помаду. Пробовать коралловую Селия смысла не видит, однако мазохистски красится и ею. И неожиданно происходит чудо. В отличие от темной помады, коралловая деликатнее и нежнее, и лицо каким-то неведомым образом озаряется теплотой.

Селия запоминает марку и название оттенка и убирает обе помады обратно в косметичку Ханны. На следующий день она покупает себе такую же.

– Ты какая-то другая, Селия, – говорит Марк, когда она приходит накрашенная, – ты прическу изменила?

Довольная Селия качает головой. Может, ей действительно что-нибудь сделать с волосами? Например, покрасить. Но от одной мысли, как дочери заметят это и начнут отпускать комментарии, ей становится невыносимо.

Хотя дружба крепнет, в нерабочее время Селия с Марком не видятся. Возможно, для некоторых именно встречи подальше от рабочего места укрепляют дружбу, делают ее ощутимой, но в их случае – Селия это чувствует – будет наоборот. Их дружба выросла из тягот колледжа, и банальности повседневной жизни осквернят ее. Как бы там ни было, Марк этого тоже не предлагает.

В конце семестра Марк однажды приходит в класс к Селии рассказать про особенно безнадежного студента.

– Он пришел учиться только потому, что хочет участвовать в телепередаче «Гуру бизнеса», – жалуется Марк, прислонившись к дверному косяку, – и заявил мне это как ни в чем не бывало. Господи, дай мне сил.

– А в «Как стать миллионером» кишка тонка сунуться? – спрашивает Селия.

Марк фыркает, как тюлень.

– Знаешь, я рассказал об этом нашему славному начальнику, и тот восхитился – дескать, я вдохновляю студентов на дальнейшие подвиги. А после опять завел песню про конфессиональный раскол. Господи, я понимаю, что ирландец, но ведь можно со мной и еще о чем-нибудь поговорить.

– Нет, – Селия качает головой, – на каждого сотрудника по одной теме. И выбирает он сам. Такие правила.

– Знаешь, когда я пришел на работу устраиваться, он спросил, католик я или протестант, – сообщает Марк. – Неплохая заявка на успех, да?

– На прошлой неделе он поинтересовался, собираюсь ли я на Рождество, как обычно, в Нюрнберг, на рождественскую ярмарку, – говорит Селия.

На этот раз смеются они вместе. Так, как с Марком, Селия больше ни с кем не разговаривала. Беседы у них легкие и естественные – и даже веселые. Как открытки из другой жизни. На миг перед Селией проносится воспоминание: девушка с рыжими волосами. Селия твердо отодвигает эту картинку подальше.

– По-моему, мы с тобой тут единственные вменяемые, – говорит Марк.

– Думаешь?

– Да. – А затем происходит самое удивительное, самое радостное событие в ее жизни: Марк делает шаг к Селии, наклоняется и целует ее.

Поцелуй выходит стремительный. Его губы едва заметно прижимаются к ее губам, и не успевает Селия опомниться, как все заканчивается.

Марк выпрямляется и улыбается ей. Ее тело словно вспыхивает. Не в силах улыбнуться в ответ, она молча смотрит на него. Их мог увидеть любой, проходящий мимо класса, но Селии плевать.

– Мы с тобой боевые товарищи. – Сказав это, Марк разворачивается и уходит.

На протяжении многих дней Селия ощущает тепло его губ. Она наслаждается своей тайной и улыбается невпопад, поэтому однажды за завтраком Элис спрашивает:

– Мама, ты что?

– Ничего, все в порядке.

Она пытается представить, что сказали бы дочери, если бы знали. Они вообще не поверили бы. И не поняли бы.

Хотя после они с Марком часто остаются наедине, поцелуй не повторяется. О нем даже не упоминают. Марк ведет себя с ней как и прежде, разве что он веселее, чем обычно. Селия ломает голову над тем, что будет дальше. Несколько недель она ходит взбудораженная, а когда они вместе, то ждет, как поступит Марк. Но он, не будем забывать, женат, и честь для него имеет значение. Однако, думает Селия, он в открытую признался в своих чувствах к ней. Возможно, ей от него больше ничего и не надо.

Катастрофа случается в весеннем семестре. Селия приходит в учительскую еще до конца занятия. Обычно она раньше положенного студентов не отпускает, но она тоже человек, и ее терпение не безгранично. Она входит в учительскую и с удивлением видит там Марка. После всколыхнувшейся было радости Селия осознает, что он не один. Вплотную к нему стоит Холли, преподавательница парикмахерского мастерства, лет на десять моложе Селии и Марка. Сперва Марк и Холли ее не замечают, поэтому Селия успевает внимательно их рассмотреть. Они явно наслаждаются обществом друг друга. Хихикая, Холли склоняется к Марку. Селия откашливается, и оба они вздрагивают. И лишь после Селия видит, как Марк отдергивает руку, которой до этого обнимал Холли.

– Селия, – опомнившись, говорит Марк, – за своей порцией кофеина пришла?

– Да, – холодно бросает Селия, – но я передумала.

Позже, вспоминая о тех минутах, Селия с гордостью думает, что, молча ретировавшись из учительской, она, по крайней мере, сумела сохранить чувство собственного достоинства. Однако, оказавшись в одиночестве у себя в классе, она понимает, что дрожит. В ушах стучит кровь. Чтобы справиться с потрясением, ей хочется выпить чашку сладкого чая, но возвращаться в учительскую, пока они там, разумеется, нельзя. Какое ужасное унижение. С чего она вообще взяла, что он предпочтет ее другим, ведь прежде такого ни разу не случалось? Она яростно вытирает помаду с губ, так что на тыльной стороне ладони отпечатывается коралловая полоска, которую приходится оттирать салфеткой. Какая убогая банальщина.

На обед она остается в аудитории и, смущаясь, ест сэндвичи прямо за столом, хотя через стеклянную дверь ее видят студенты.

Селия ждет, что Марк будет ее искать, но он не приходит.

Следующие дни она вообще не заходит в учительскую и даже кофе приносит с собой в термосе из дома. Без их с Марком бесед дни тянутся особенно тоскливо, но Селия боится, что если она его увидит, то не удержится и заплачет, поэтому на всякий случай держится от Марка подальше.

На четвертый день он сам пресекает ее уединение, заглянув на перемене к ней в аудиторию.

– О, Селия, – восклицает он, точно случайно на нее наткнулся, – вот ты где! Тебя в последнее время не поймаешь.

– У меня очень много дел. – Стараясь не смотреть на Марка, Селия сосредоточенно наливает кофе из термоса в пластмассовую чашечку.

– Правда, что ли? – спрашивает он.

– Да.

Последовавшее молчание Селия решает не нарушать.

– И какие же это дела? – спрашивает наконец Марк.

Селия изо всех сил старается скрыть от него, как сильно он ее задел.

– У меня сейчас особенно сложная тема – работа с клиентами. – Кажется, Марка она не убедила, поэтому добавляет: – Мы со студентами разыгрываем сценки, где один – сотрудник туристической компании, а другой – представитель местного туристического офиса.

– Наглядно, – говорит Марк.

– Им нужно побольше практики. Некоторым опыта недостает.

– Не слишком живо получилось? – спрашивает Марк.

– В работе с клиентами множество тонкостей, которые моим студентам никак не давались, – например, что не стоит ругать клиента за то, что тот выбрал такое дурацкое направление для отдыха.

– У тебя, похоже, и правда куча работы, – говорит Марк и добавляет: – Знаешь, я соскучился по нашим разговорам.

На миг Селия едва не смягчается, но потом напоминает себе, что его слова очень расходятся с действиями.

– Удивительно, что ты вообще это заметил, – язвит она.

– В смысле?

Так далеко она заходить не собиралась, однако теперь путей для отступления у нее не остается.

– У тебя и без меня есть чем заняться.

– Это чем же?

– Сам знаешь.

– Нет.

– Ну и забудь тогда.

– Ты это потому, – медленно произносит он, – что я с Холли болтал? – И, не дождавшись ответа, продолжает: – Холли! Ясное дело, мы с ней иногда болтаем. Она моя подруга.

– Теперь подруга – она? – спрашивает Селия. – Теперь она? – повторяет Селия, не в силах остановиться.

– Да в чем дело-то?

– Да ни в чем, – говорит Селия. Ей бы встать и выйти из аудитории, но Марк по-прежнему стоит в дверях.

– У многих друг не один, а несколько, разве нет? Нам нужны разные друзья. И у тебя их тоже много.

– У меня – нет, – Селию захлестывают чувства, – я ценю настоящую дружбу (она чуть не добавляет «священную дружбу»), по пустякам я не размениваюсь.

Марк не сводит с нее глаз:

– Селия, – говорит он, – по-моему, ты чересчур серьезно все воспринимаешь, так?

Значит, несмотря ни на что, он все-таки ничего не понял.

Тем же вечером Селия пишет ему письмо, где подробно излагает свои взгляды на их дружбу, объясняет, какое значение имеет для нее эта дружба и почему она важнее остальных подобных же отношений (с его стороны, потому что у Селии других друзей нет). Если даже он и не поймет, думает Селия, то, по крайней мере, увидит, как много поставлено на кон.

На следующее утро она кладет письмо в его ячейку в школе. В течение дня она несколько раз подходит к ящику проверить, забрал ли Марк письмо, но тот редко проверяет ячейку и Селия боится, что пройдут недели, прежде чем он обнаружит письмо. В конце дня Селия забирает никуда не девшееся письмо из ячейки и дожидается, когда Марк уйдет домой. Мучаясь от неловкости, она относит письмо в кабинет Марка и кладет его на стол. Все следующее утро она ждет, но когда Марк во время обеденного перерыва заглядывает к ней в кабинет, поведение его ничуть не изменилось.

– Как там твоя ролевая игра в туркомпанию? – жизнерадостно спрашивает он. – Небось передрались все?

– Нет, – отвечает Селия.

– Пойдем кофе выпьем?

– У меня работы много, – отказывается она.

Получается, письмо он не читал. Вот только почему? Не заметить его просто невозможно.

– Селия, пойдем кофе выпьем, пожалуйста. Мне тебя не хватает. – Он произносит это весело и непринужденно, и Селия не знает, относиться ли к нему серьезно.

– Так иди с Холли поболтай, – бросает она.

– Я не хочу болтать с Холли, – говорит Марк, – а с тобой хочу.

Селия едва не спрашивает его, прочел ли он письмо, но удерживается. Она вглядывается в его лицо, пытаясь отыскать хоть какие-то намеки, и не может.

– Ну так что, – не отступает он, – идешь кофе пить или нет? У меня с одним студентом проблема возникла, и я хотел бы ее с тобой обсудить.

Поверив наконец, что без нее Марку никак, Селия сдается. В учительской никого больше нет, и они усаживаются на свое привычное место. Когда чуть позже туда входят Холли с другой преподавательницей, Марк как будто игнорирует их. Селия решает, что равновесие восстановлено.

В летнем семестре у Марка возникает конфликт с директором: кто-то из студентов пожаловался, что Марк не сообщает им о результатах работы. Директор, судя по всему, разговаривал с Марком очень мягко, и все-таки Марк дико зол, и Селия тоже за него в ярости. Ей невероятно нравится прятаться с ним по углам и обсуждать такое несправедливое отношение. В эти дни Марк почти не обращает на Холли внимания.

Селия заявляет, что если он уволится, то и она в знак солидарности уволится вместе с ним. И другие тоже последуют их примеру, она уверена, так что директор еще пожалеет о своем поведении. Но вскоре суматоха унимается сама собой, так что и увольняться никому не приходится.

Летом Марк с Селией, не обращая внимания на шум машин и наслаждаясь солнцем, иногда вместе обедают на скамейке перед зданием колледжа.

– Вот это жизнь! – говорит Марк.

И Селия с ним согласна. По правде говоря, сидя рядом с ним вот так во время обеда, она чувствует себя беззаботной как никогда в жизни. В такие дни она даже работу терпит без труда. Когда у тебя есть друг, который тебя понимает и всегда на твоей стороне, это чудесно и ты каждого дня ждешь с радостью.

– Знаешь, Селия, – ни с того ни с сего говорит Марк, – ты по-настоящему меня поддержала. А здесь поддержка мне нужна.

– Да, – соглашается Селия, – мне тоже.

Вот оно, долгожданное счастье.

Наступают каникулы. Селия радуется, что теперь ей не надо будет составлять планы занятий и проверять работы, но перспектива прожить восемь недель без Марка, ограничив общение с ним перепиской, приводит ее в уныние. Но, как выясняется, на переписку она тоже надеется зря. За первые две недели Марк ни разу ей не напишет. Тогда Селия пишет ему сама, он ей не отвечает. Спустя пару недель, так как ее сообщения остаются без ответа, Селия решает, что у Марка неполадки с телефоном, поэтому пишет ему на школьную электронную почту – она знает, что почту он на каникулах время от времени проверяет. С нарочитой беспечностью она интересуется, как у него дела, рассказывает о книгах, которые читает, а в конце как бы невзначай добавляет, что почему-то не получила ответа на сообщения.

Селия ждет неделю, но так и не дожидается. «Жена», – думает она в конце концов. Наверняка проделки его жены – та узнала про их дружбу и ревнует. Селия убеждает себя, что совсем скоро они с Марком увидятся и все будет как прежде. Однако начинается семестр, а Марк так и не появляется, и Селия узнает, что бизнес и технологии преподает кто-то другой. Она знакомится с новеньким в учительской – это невысокий бледный мужчина с потным рукопожатием и безвкусным галстуком.

– Бизнес и технологии? – растерянно переспрашивает Селия. – Вы в паре с Марком теперь будете работать?

– Это предыдущий преподаватель? – спрашивает мужчина. – Он же, кажется, теперь где-то в Северном Лондоне работает?

Потрясение чудовищно. И все-таки, думает Селия, вряд ли Марк просто взял и нашел другую работу. Он бы ни за что так не поступил, не рассказав ей. Никаких объяснений в голову ей не приходит.

На следующее утро, после тягостной бессонной ночи, когда Селия наливает в учительской кофе, ее, как обычно, припирает к стенке директор («Guten Morgen, Celia!»). Прежде она придумала бы оправдание и ретировалась, но сейчас пользуется возможностью.

– Новый преподаватель бизнеса и технологий вроде бы неплохой, – с вымученной непринужденностью говорит она.

– Колин? – подхватывает директор. – Да, у него огромный опыт.

– Хотя Марка нам будет недоставать, – запускает Селия пробный шар.

– Будет, – соглашается директор, но больше ничего не добавляет.

– Без него тут все иначе, – не отступает Селия.

– Безусловно, – кивает директор.

– Очень жаль, что он уволился. – Селия отчаянно пытается вытянуть из него хоть крупицу информации.

– Да, – говорит директор, – но иногда смена декораций только на пользу, правда ведь? В Финчли ему, я уверен, понравится. Это очень приличный колледж.

Значит, это правда. Финчли! Селия в ужасе. Какая-то бессмыслица.

К счастью, в этот момент закипает чайник, поэтому Селия отворачивается и принимается наливать в чашку кипяток, добавлять молока и размешивать кофе.

– Пожалуй, пойду, – говорит она почти не дрогнувшим голосом и берет чашку.

– Конечно, – весело откликается директор, – умелым рукам всегда дело найдется, да? Auf Wiedersehen[4], Селия!

Наверное, что-то случилось, думает Селия. Что-то ужасное, если уж он вот так уволился и даже не предупредил ее. Вечером, когда дочери улеглись, Селия звонит ему, но попадает на автоответчик. Она звонит снова, на этот раз с домашнего телефона, – и слышит в трубке длинные гудки. Селия ждет затаив дыхание.

И Марк отвечает! В трубке его знакомый хрипловатый голос.

– Да, алло!

– Это Селия.

Секундная заминка, и Марк продолжает, чуть мягче:

– О, привет, Селия. Рад тебя слышать.

– Ты не сказал мне, что увольняешься! – вырывается у нее.

– Все произошло очень внезапно, – говорит он.

– Да не может такого быть. Я волновалась. Я же твой друг! – Селия чуть ли не причитает.

С ответом он медлит, а когда снова заговаривает, в голосе звучит усталость.

– Честно говоря, Селия, я не знал, как ты это воспримешь.

– А как мне это воспринимать?

– Иногда лучше все бросить и начать с чистого листа.

Где тут чистота, Селия не понимает, о чем и говорит.

– Слушай, – произносит Марк, – давай как-нибудь встретимся. Кофе выпьем или перекусим, ладно? Но сейчас, боюсь, мне очень неудобно разговаривать. Перезвоню тебе на неделе, хорошо?

Селия терпеливо ждет, но он так и не перезванивает.

Следующие недели Селия предается горю. Разумеется, никто ничего не замечает. Да и замечать некому. Дочери заняты своей жизнью, а Майкл редко их навещает. Как бы там ни было, утешения Селия ждет не от детей. Она сама чувствует себя ребенком, которому не хватает матери, – возможно, не ее собственной матери, та никогда не давала ей утешения. Ей нужна настоящая мать, любящая и заботливая, которая обняла бы Селию и сказала, что все будет хорошо, что горе не вечно. Но такой матери у Селии нет и не было, а сама себя она утешать не умеет.

Селия старается загрузить себя делами и раствориться в мелких бытовых хлопотах. По понедельникам, средам и пятницам она работает в колледже. Вечером в среду и четверг она дает частные уроки, по субботам и воскресеньям они с Элис отправляются на прогулку, иногда в какой-нибудь музей или галерею. Селия с охотой читает, а еще играет на компьютере в бридж – оба этих занятия тоже помогают скоротать время. По вторникам Селия делает покупки для живущей по соседству Эдит Лэнгфорд. Той девяносто один год, и после падения она еле ходит, а взрослые сыновья никогда к ней не приезжают. Увидев однажды, как Эдит с трудом тащит сумки из магазина, Селия сама вызывается ей помогать. Помощь ей не в тягость, она принимает все как данность, у нее нет привычки размышлять ни о собственной доброте, ни о других, менее привлекательных качествах.

Однако именно этот ритуал в конце концов подкашивает Селию. Однажды вечером на кухне у Эдит Селия выгружает на стол покупки – две пинты молока, батон, сливочное масло, два замороженных пирога с рыбой, яйца, бананы, – а Эдит пересчитывает сдачу. Неожиданно на глаза Селии наворачиваются слезы. Она надеется, что все быстро закончится, но слезы не отступают и в следующую секунду уже бегут по щекам и капают на стол. Перед Эдит Лэнгфорд ей меньше всего хотелось бы расплакаться. Несмотря на внешнюю хрупкость, Эдит отличается бесцеремонностью и напоминает Селии директрису из ее школы для девочек.

– Селия, – говорит Эдит, – что стряслось?

Хотя Селия и пытается взять себя в руки, слезы не прекращаются. На ощупь она принимается рыться в сумочке в поисках салфетки.

– Что-то случилось? – спрашивает Эдит. – Это из-за девочек?

Селия качает головой.

– Все так несправедливо, – всхлипывает она, – и вечно так.

Стоя посреди кухни в доме Эдит, она плачет. Эдит наливает ей чашку чая, на это уходит немало времени – возможно, потому, что руки у Эдит дрожат, а может, ей хочется дать Селии возможность прийти в себя. Правда, Селия этой возможностью не пользуется и все плачет, даже поднеся к губам чашку.

Эдит присаживается рядом с ней за стол.

– Останься-ка со мной пополдничать. Я только яйцо собиралась сварить, но за компанию есть всегда веселей.

Селия собирается отказаться – ей хочется, чтобы эта неловкая сцена быстрей закончилась, к тому же полдничать еще рано и скоро из школы вернутся Элис с Ханной, но Эдит добавляет:

– Сделай одолжение. Ко мне редко гости на полдник заглядывают.

И Селии приходится согласиться.

Эдит варит им по два яйца и делает тосты. Готовя еду, она болтает – рассказывает о своем отце, о методе, которым тот пользовался при варке яиц, и о том, как он старался, чтобы желток был таким, каким надо. Когда они приступают к еде, Селия перестает плакать.

– Тебе, похоже, нелегко приходится, – с присущей ей напористостью говорит Эдит, разбивая второе яйцо.

Селия сглатывает – горло снова опасно перехватило.

– Да, – отвечает она, – так и есть.

– Я вот что для себя уяснила: если выпить в постели чашку чая и положить под одеяло грелку, то все печали испаряются, – говорит Эдит.

Селия кивает:

– Надо так и сделать.

– Да, хоть что-то надо бы предпринять, – говорит Эдит, и Селии чудится, будто ее укоряют.

Однако дома, увидев, что Ханны нет, а Элис занята уроками, Селия идет на кухню и смотрит на чайник. Потом все же готовит себе чашку чая и грелку. Все это она уносит к себе в комнату. Вечер выходит немного утешительным, хоть Селия и не верит в утешение.

История с Марком становится для Селии тяжелым уроком, однако в эти дни она старается гнать от себя мысли о нем. В конце концов, полагаться на других нельзя, и об этом ей все время напоминают даже собственные родственники. Селия понимает, что отдушины в детях ей не найти. Последним ударом становится решение Элис подать документы в Эдинбургский университет. Селию оно совершенно подкашивает. И это притом, что лондонские университеты – одни из лучших в мире. Уму непостижимо.

– Но меня еще, возможно, и не примут в Эдинбург, – оправдывается Элис, – и даже если примут, я, может, и не потяну.

Словно Селию это успокоит!

Может, ей и правда пустить постояльца? Майклу комната больше не нужна: по окончании университета он возвращается в Лондон и, чтобы получить сертификат юриста, заканчивает курсы, но теперь они с девушкой снимают квартиру, хоть это и пустая трата денег. К сожалению, к увещеваниям Селии Майкл остается глух, но она не теряет надежды, что с девушкой у них все разладится, – Селия всегда считала ту особой неприятной. Поэтому Селия не хочет отдавать комнату Майкла постояльцам, ведь так она лишит сына возможности вернуться. Вдруг вообще все трое ее детей перестанут ездить домой, если там поселится чужой человек?

Селия часто вспоминает времена, когда дети были маленькими, – как они липли к ней, центру их тогдашней вселенной. Она не думает об усталости и одиночестве тех дней, о разочаровании и обидах на детей и Пола, которого никогда не бывало рядом и который, появляясь, оказывался совершенно бесполезным. («Дай ее мне, – требует Селия, когда он пытается успокоить плачущую Элис, – ты только навредишь».) Нет. Селии помнится лишь, как дети в ней нуждались и как души в ней не чаяли. В те дни они были частью ее, а она – частью их. («Ей не нравится, – говорит она, когда Пол раскачивает Ханну на колене, – ей плохо будет».)

Селия ловит себя на том, что раздраженно смотрит на беременных и женщин с маленькими детьми. В этих молодых матерях она замечает самодовольство. Они даже не представляют, что их ждет. Они думают, их дети будут вечно им принадлежать.

Ханне восемнадцать, и она поступает в Кембриджский университет. Сама она этого даже не ожидала. Школьный аттестат у нее хоть и хороший, но не блестящий. До Кембриджа не дотягивает. Учебой она проникается поздно. Бунтарские замашки Ханна оставляет лишь в предуниверситетском колледже, где преподаватели относятся к ней скорее не как к школьнице, а как к некоей дальней знакомой (дружелюбно, но без лишнего внимания – как, например, к троюродной сестре из Канады), а остальные студенты не интересуются каждым чихом своих сокурсников. Ханна запоздало понимает, что учиться ей нравится и что учеба дается ей легко. К тому же ей помогает ее новая подружка Кеми, которая в один прекрасный день вдруг решает, что на уроках английского они с Ханной будут сидеть вместе. Кеми учится с охотой, и ее рвение передается Ханне. У Кеми растаманские косички, а между передними зубами щербинка, добавляющая ей очарования, однако юмор такой, что она любого отбреет.

Мисс Ховард, учительница английского и литературы, называет Ханну талантливой (к удивлению самой Ханны).

– Попробуй поступить в Оксфорд или Кембридж, – советует мисс Ховард.

Ханна изумленно взирает на нее. Для нее это равносильно совету идти в спецназ. Но эта идея пускает корни. Ей нравятся система кураторства, колледжи внутри университета и их древняя история. Да и репутация тоже. Отец наверняка впечатлится (правда, издалека, сидя в Барнсе, у себя в кабинете).

Вот только решив поступать в Кембридж, Ханна осознает, что аттестат у нее небезупречный.

– У большинства поступающих в Оксфорд и Кембридж в аттестате пятерки, – говорит ей университетский консультант, – особенно если у них есть преимущество учебы в частной школе. – В ее тоне Ханна улавливает осуждение.

– Я не знала, – отвечает Ханна, хотя озаботься она этим вопросом раньше – и знала бы. А ведь ей и в голову не приходило, что все те годы, когда она околачивалась без дела в частной школе для девочек, она лишала себя преимуществ, которых у других нет.

Мисс Ховард относится к ситуации с боґльшим оптимизмом.

– Сдай на отлично дополнительные экзамены, – советует она, – и посмотрим.

И Ханна сдает их на отлично. Она собирает волю в кулак и получает твердые пятерки по всем предметам и высшие баллы по курсу английского языка и литературы.

– Некоторые раскрываются не сразу, – говорит мисс Ховард, – на твоем месте я бы подалась в Оксфорд или Кембридж.

– Классическая жертва несправедливости, – острит Кеми. – Белая девушка из частной школы, несмотря ни на что, поступает в Кембридж.

– Ага, – поддакивает Ханна, – в такой истории каждый себя узнает.

Они хохочут – в ту пору они постоянно хохочут. Окружающих это бесит.

Ханна считает, что Кеми тоже надо поступать в Кембридж, потому что Кеми ее умнее и за плечами у нее нет постыдного преимущества в виде частной школы. Но Кеми отказывается:

– Нет, это не для меня.

Кеми нацелилась на Бристоль.

– Может, мне тоже в Бристоль поступать? Тогда вместе учиться поедем.

– Ты так говоришь, – отвечает Кеми, – потому что боишься.

Она права – Ханна и правда боится, что ей откажут (да и кто бы не боялся?).

– Я вот побаиваюсь, – признается Кеми, – это ужасный стресс. И все равно я поеду в Бристоль, пускай даже меня туда и не примут.

Ханна подает документы на факультет английского языка и литературы одного из старейших колледжей в центре Кембриджа. Она выбрала его, потому что он расположен в красивом здании и потому что преподаватели и кураторы на фотографиях очень милые.

Она ожидает, что едва в колледже увидят ее позорный аттестат, как сразу же отправят ее заявление в мусорную корзину, но, к ее удивлению, Ханну приглашают на собеседование.

– Да ты отлично справишься, – не сомневается Кеми, – и всех на этом интервью сделаешь. – И, заметив, как вытягивается лицо Ханны, говорит: – Не нагнетай. Тебя всего-то про книжки поспрашивают. Это ж не бои гладиаторов.

Ханна просит отца отвезти ее на собеседование, но тот говорит:

– Прости, родная, я бы с удовольствием, но меня с работы вряд ли отпустят. Может, Сьюзен отвезет?

Вообще-то это предложение Ханне по душе – Сьюзен неконфликтная, и рядом с ней Ханне спокойно, – однако Элис, когда они остаются наедине, говорит:

– Ханна, ты хоть представляешь себе, что мама скажет, если тебя Сьюзен повезет? Ты к такому готова?

– Мама в этот день работает, – возражает Ханна, – и, похоже, не собирается отпрашиваться. Она даже не предложила. Да и мне не особо охота с ней ехать.

– Но если тебя повезет Сьюзен, она этого не переживет.

– О господи… – вздыхает Ханна. – Ладно, на электричке доеду.

Но когда Ханна осторожно намекает матери, что ей нужны деньги на билет, мать говорит:

– Я тебя отвезу. Я уже и замену нашла.

Ханна видит, как засияла Элис, – Элис обожает единение в семье, причем даже если ее это не касается.

– Хорошо, – отвечает Ханна, – спасибо.

Утром в день собеседования Ханна пребывает в неплохом расположении духа. Она отлично подготовилась. Последние две недели Кеми гоняла ее по экзаменационным вопросам, задавая их в самый внезапный момент.

– Ты картошку будешь? – спрашивает она в очереди в столовой. – И почему Мильтон сделал Сатану таким соблазнительным?

Иногда она задает их так неожиданно, что застает Ханну врасплох.

– Блин, пятьдесят девятый ушел, – Кеми расстроенно глядит вслед автобусу, – КАК ПО-ТВОЕМУ, ЖИВОСТЬ ЯЗЫКА В ПРОИЗВЕДЕНИЯХ ДЖОНА ДОННА ИДЕТ ВРАЗРЕЗ С ИХ РЕЛИГИОЗНЫМ ПАФОСОМ?

В другой раз:

– Эта оранжевая помада вообще оттирается? – Кеми смотрится в зеркало в отделе косметики. – МОЖНО ЛИ СЧИТАТЬ ШЕКСПИРА ЕРЕТИКОМ? (Проходящая мимо женщина в ужасе вздрагивает.)

– Я полагаю, это спорный момент…

– НЕКОТОРЫЕ ИЗ ЕГО ПЕРСОНАЖЕЙ НЕОДНОЗНАЧНО ОТНОСЯТСЯ К ИДЕЕ ЗАГРОБНОЙ ЖИЗНИ.

– Кеми, вряд ли на собеседовании на меня будут вот так орать.

– Этого мы точно не знаем, – Кеми все же понижает голос, – так что лучше будь готова ко всему.

После устроенных Кеми допросов Ханна полагает, что на собеседовании ей бояться нечего. А вот перспектива поездки с матерью ее пугает. Она лучше поехала бы на электричке, с отцом или Сьюзен. Перед собеседованием ей нужен покой, а не материнские шпильки. Ханна не исключает, что мать заранее продумает унылую беседу, которой будет мучить ее все два часа поездки.

Перед выездом обстановка накаляется.

– Ты в этом поедешь?

– Ага.

– Хочешь – надень мою коричневую юбку. И коричневый кардиган Элис, в тон.

– Мам, спасибо, но мне и в джинсах нормально.

– Но юбка уместнее. И коричневый тебе идет.

– Мне идет коричневый? Серьезно?

Тем не менее сама поездка проходит прекрасно. Почти всю дорогу они слушают радио, и мать милосердно молчит, отпуская комментарии лишь о немногочисленных машинах на дороге и плохой погоде. Ханна послушно съедает банан, который по настоянию матери захватила с собой.

Лишь когда они оставляют машину на окраине Кембриджа, добираются до центра и доходят до колледжа, мать наносит тот удар, что, возможно, готовила всю дорогу. А может, и не готовила. Не сбавляя шага, она говорит:

– Ну, Ханна, помни о впечатлении, которое произведешь.

– В смысле? – не понимает Ханна.

– Ты же не хочешь, чтобы тебя сочли агрессивной или склочной.

– Я не склочная! – возмущается Ханна. – Чушь.

«Чушь» – одно из любимых словечек матери.

– Смотри, – возражает мать, – ты уже на меня нападаешь, а ведь я просто хотела дать тебе совет. – Она вздыхает. – Я пытаюсь тебе помочь. Помни, в колледже нужны студенты, которые три года будут получать от учебы удовольствие.

Они доходят до здания и останавливаются перед каменной аркой входа. Мимо проходят взволнованные абитуриенты, открывают деревянную дверь и исчезают в полутемном холле.

– Очень важно, чтобы ты понравилась.

Ханна поправляет сумку и смотрит на непроницаемое лицо матери. «Я обычно нравлюсь людям, – думает она. И тут же с леденящей кровь ясностью осознает: – Матери я не нравлюсь. Отцу плевать. А если ты не нравишься собственным родителям, этим все сказано, верно?» Зато Кеми она нравится. И мисс Ховард она тоже нравится. Раньше она и другим нравилась. Девочкам в школе. Элис. Стоя перед семисотлетними стенами колледжа и перебирая в голове людей, Ханна предъявляет вселенной и себе доказательства, что ее возможно любить.

– Я просто желаю тебе счастья, – говорит мать.

– Не желаешь, – неожиданно для себя самой возражает Ханна.

– Думай что хочешь, – холодно бросает Селия, – вообще, тебе пора. – И с заминкой добавляет: – Удачи, Ханна.

Собеседования оказываются не сложнее допросов, которые устраивала ей Кеми, и ход их куда более предсказуем. И тем не менее там, на одиннадцатом этаже, Ханна чувствует, как все катится под откос. В голове звучит голос матери: «Очень важно, чтобы ты понравилась». И Ханна сомневается, принимается мнительно обдумывать все, что говорит и делает, даже то, как она представилась, как пожала руку и как уселась на стуле, на который ей указали. Она волнуется, что джинсы – это чересчур неформально, хотя многие другие абитуриенты тоже пришли в джинсах. Ханна начинает теребить на руке браслет, одергивает себя, но потом снова хватается за браслет. На первом собеседовании Ханна, датируя текст, ошибается на несколько столетий, а позже признается, что в «Моби Дике» пропускала фрагменты о китобойном промысле, «Сыновей и любовников» так до конца и не осилила, а от Диккенса не в восторге. Поделать с собой она ничего не может – Ханна словно пришла не на собеседование, а на исповедь и теперь лихорадочно выворачивает душу наизнанку.

Второе собеседование проходит лучше – они с экзаменатором успешно обсуждают Мильтона, – а вот на третьем ее ждет полный провал. Диван напротив экзаменатора такой старый и промятый, что, усевшись на него, Ханна едва не тонет. Ноги отрываются от пола, диван словно вознамеривается поглотить ее. Первые несколько минут Ханна пытается вдумчиво отвечать на вопросы, одновременно воюя с диваном.

– Все в порядке? – запоздало беспокоится экзаменатор, когда Ханна в конце концов умудряется выпрямиться и передвинуться на самый краешек дивана.

– Да, все хорошо, – выдыхает Ханна.

Она думает, что диван, возможно, – часть испытаний. Если так, то другие абитуриенты наверняка, не в пример ей, выдержали его с достоинством. Экзаменатор начинает расспрашивать Ханну об «Отелло» – эта пьеса входила в программу ее дополнительных экзаменов. Он спрашивает о символическом смысле свадебных простыней в четвертом акте, однако Ханна, измученная схваткой с диваном, мямлит, что в школе они до этого не дошли.

– Но, скорее всего, это образ очень символичный, – добавляет она, чувствуя необходимость сказать что-то еще, – уверена, что когда я дочитаю до этого места, то мне понравится.

Затем ее спрашивают, почему Яго хочет навредить Отелло, и Ханна ссылается на Кольриджа, говорившего о «беспричинной злобе Яго», а экзаменатор говорит:

– Верно, но это мнение уже порядком устарело.

Ханну словно в пропасть толкают. Последний вопрос – о том, не удивительно ли, что Дездемона пренебрегла мнением собственного отца и вышла замуж за Отелло. Ханна, к этому моменту уже махнувшая рукой на результаты, отвечает, что в своем желании побесить родителей дети готовы зайти очень далеко. Экзаменатор мрачно смотрит на нее и благодарит за ответы.

– Как все прошло? – спрашивает мать, когда ближе к вечеру Ханна с посеревшим лицом наконец выходит из колледжа.

Ханна лишь качает головой, и тогда мать бодро говорит:

– Уверена, все не так плохо.

По пути обратно в Лондон мать покупает Ханне шоколадный кекс. Ханна думает, что вид у нее, похоже, и впрямь жуткий, если уж даже мать ее жалеет.

Спустя несколько недель она получает письмо с отказом.

– Они сами себя наказали, – утешает ее Элис, но Ханна изо всех сил делает вид, что в утешении не нуждается.

Тем не менее в письме говорится, что ее оставили в списке кандидатов на поступление в другие колледжи. Впрочем, на это Ханна особо не надеется – это все равно что в лотерею выиграть. Однако спустя два дня им звонят и женский голос просит к телефону Ханну. К такому Ханна не привыкла, никто, кроме Кеми, ей не звонит, и когда мать зовет ее к телефону, трубку она берет опасливо. Женщина на другом конце провода представляется – имя у нее изящное, похожее на испанское, и отлично гармонирует с изысканным испанским акцентом – и предлагает Ханне место в совершенно другом кембриджском колледже, о котором Ханна и не слыхала никогда. Они даже собеседование проводить не будут – согласны купить кота в мешке. Удивительно, думает Ханна. Странно, что никто еще не выстроился в очередь, чтобы побеседовать с ней про «Отелло».

Позже, просматривая интернет-страницу колледжа, Ханна со странным ощущением, будто вернулась в исходную точку, обнаруживает, что это один из трех оставшихся в стране женских колледжей.

Узнав об этом, Кеми хохочет.

– Как раз для тебя!

– Думаю, я справлюсь, – говорит Ханна, – это не совсем монастырь.

– Хорошо. Потому что ты тоже не сказать чтобы монашка.

Ханна принимает предложение. Ей понравилась звонившая ей испанка, да и Кембридж, как ни крути, всегда Кембридж. Родители рады. Отец даже присылает открытку с поздравлениями (написанную, как отмечает Ханна, рукой Сьюзен). Элис собирается в Эдинбург, а Кеми приняли в Бристоль. Теперь всех их ждет упорная учеба.

– Да здравствует будущее! – говорит Кеми.

Ханна ожидает, что в университете ей будет хорошо, как и везде. Но Кембридж становится для нее потрясением.

Впервые она посещает свой колледж, приехав на ознакомительный курс, и увиденное приводит ее в замешательство. Конечно, она помнит снимки в интернете, но в действительности здания оказываются куда мрачнее, да и построил их какой-то фанатичный поклонник бетона. Квадратные колонны, над ними крыша, а венчает все это, как ни удивительно, купол. Предполагалось, видимо, что он добавит зданию экзотики, но в результате здание лишь смахивает на гигантский бетонный космический корабль.

В жилом корпусе ей одновременно смешно и жутко: кое-где в коридорах стены обиты поролоном, как в психушке. В ее комнате на полу старый коричневый линолеум, по краям потрескавшийся, а две стены почему-то выложены кафелем, и вообще комната похожа на ванную в старомодной дешевой гостинице. От холода не спасает даже древняя батарея, которая, пробуждаясь к жизни, булькает и надсадно хрипит.

Остальные студенты обескураживают Ханну еще сильнее. Девушка из соседней комнаты – обладательница невероятного имени Лавиния де Лейси. Высокая и худая, она носит строгое каре, и у нее необычный выговор – то правильный английский, то с явным американским акцентом. Она сообщает Ханне, что поначалу жила в Штатах, потом училась в международной школе в Женеве, а в тринадцатилетнем возрасте переехала в Лондон. О родителях она не упоминает, и по ее рассказам складывается образ неестественно взрослого ребенка, которому Америка пришлась не по вкусу и который поэтому перебрался через Атлантический океан и осел в Лондоне.

– У меня есть квартира, – рассказывает она Ханне, – прямо рядом с Регентским парком. (Но ведь сейчас Риджентс-парк так никто не называет. Или называют? У Лавинии есть своеобразная особенность – из-за нее Ханна постоянно задается всякими вопросами.)

Одевается Лавиния исключительно в черное, не снимая носит длинную нитку речного жемчуга и красит губы ярко-оранжевой помадой. «Это “Шанель”, – с французским прононсом говорит она Ханне, – оттенок “эксентриґк”». Получив эти непрошеные сведения, Ханна осознает, что, похоже, слишком долго пялится на соседку. Из-за яркой помады и отсутствия другого макияжа Лавиния выглядит еще бледнее. Тонкие голубые сосуды отчетливо проступают у нее под глазами, на висках и на запястьях, когда она взмахивает руками, – а она часто это делает. Она изучает современные и средневековые языки, хотя учеба, видимо, не занимает особого места в ее жизни. Отнести Лавинию к какой бы то ни было привычной категории Ханне не удается.

По другую сторону от Ханны живет девушка по имени Сантъяго. Несмотря на имя, она англичанка. Родители зачали ее, когда ездили отдыхать в Чили, говорит она Ханне (пускай та и не спрашивала). Кудрявая брюнетка, она благоухает приторно-сладкими духами, которые, по ее словам, отец подарил ей на день рождения. Ханна никак не может понять, то ли этот запах сам по себе тяжелый, то ли Сантъяго выливает на себя больше духов, чем надо бы, но назойливый аромат настигает тебя намного раньше, чем успеваешь заметить его хозяйку. Недавно Сантъяго посмотрела передачу про то, как создать свой индивидуальный стиль, и теперь обзавелась множеством полосатых футболок и черной береткой. Ханне кажется, что девушка походит на клоуна.

– Тебе бы тоже не помешало ее посмотреть, – Сантъяго записывает название на бумажке и отдает ее Ханне, – сейчас стиль у тебя толком не сформировался. Эту передачу и мы с мамой посмотрели, и моя тетя тоже.

(В этот момент мимо шествует Лавиния в развевающемся черном платье и жемчужных бусах, и Ханна думает, уж не смотрела ли и она эту передачу.)

Такой мудреной системы ухода за кожей, как у Сантъяго, Ханна еще не видела. Сантъяго использует совершенно неведомые Ханне средства, в том числе нечто под названием «гликолевый тоник» и «двойное очищение».

– Пользуйся кремом с солнцезащитным фактором пятьдесят, – наставляет ее Сантъяго. – Каждый. Божий. День. И в сорок лет скажешь мне спасибо.

«В сорок лет я тебя на улице не узнаю», – думает Ханна.

Дальше по коридору живут Ясмин с математического факультета, напрочь лишенная чувства юмора, Цзя, брат которой знаком с Алексом Капраносом из группы «Франц Фердинанд» (о чем Цзя всем вокруг рассказывает), и Лола – та любит давать Ханне непрошеные советы о сексе.

– Мужчины с ума сходят по девственницам, – сообщает она Ханне в конце первой недели обучения, когда они сидят в университетском баре, – так что дождись начала, ну, когда вы этим займетесь, склонись к нему и прошепчи: «До тебя мужчины ко мне не прикасались».

К Ханне мужчины прикасались (красавчик Том Ли на первом курсе предуниверситетского колледжа и Джо Филлипс на втором), и как ей ответить на такой совет, она не знает, поэтому переводит разговор на другую тему.

Еще она знакомится с Люси. Та живет этажом выше, но часто приходит готовить к ним на кухню. Однажды Ханна спрашивает, что случилось с кухней на этаже у Люси (вообразив себе какую-то адскую аварию), и Люси шепчет: «Некоторые за собой посуду не моют». Она излучает такую тревогу, что та перекидывается и на окружающих. Разговаривая с ней, Ханна запинается, словно стеснительность заразна. Однако, как выясняется, у Люси есть неожиданный навык: она факир и умеет выдувать огонь. Однажды вечером она демонстрирует им это, встав возле плиты, когда Ханна с Лавинией сидят за столом и пьют джин. Выдувать огонь Люси научилась в Мюнхене, в настоящей цирковой труппе. От изумления Ханна с Лавинией не сразу реагируют. После представления Люси с блаженным видом продолжает готовить запеканку.

Первые несколько недель семестра Ханна подмечает за своими однокурсницами миллионы различных странностей.

– У меня тут сплошь чокнутые, – жалуется она по телефону Кеми, – и знаешь, некоторые из этих неудачниц попали сюда не случайно, они этот колледж сами выбрали. Кое-кто особо религиозен, и это их извиняет, но другие-то нет! Мне представить страшно, как они в школе учились. Они никуда не вписываются.

– Слушай, ты сама согласилась там учиться, – мягко напоминает ей Кеми.

– Знаю, но я ж не думала, что тут все вот так!

– Приезжай на выходных в Бристоль, – предлагает Кеми, – отвлечешься.

– Не могу. У меня куча домашки.

Попрощавшись, Ханна идет на кухню сделать себе тост. Проходя мимо комнаты Лавинии, она замечает там Сантъяго и Лолу. Три девушки по-турецки сидят на полу, изучая разложенные перед ними камни. В центре круга стоит чашка с какой-то жидкостью.

– Давай тоже к нам, – зовет Сантъяго, заметив Ханну.

– Мы тут ворожим, – своим обычным серьезным голосом добавляет Лавиния, – Лола ворожея. Она показывает нам власть кристаллов.

– Ты, типа, ведьма? – спрашивает Ханна Лолу.

– Не в том смысле, в каком принято думать. – Сантъяго бросает взгляд на Лолу, подразумевая, что такую ошибку они уже допускали. – Это общее заблуждение.

– Раньше я была более могущественной – до того, как потеряла невинность.

– Я собиралась тост сделать, – говорит Ханна.

– Хочешь, я произнесу заклинание, которое избавит тебя от пессимизма? – предлагает Лола.

– Я не пессимистка! – протестует Ханна.

Лола ласково улыбается ей. Ханна шагает дальше, постепенно осознавая, что это она здесь никуда не вписывается.

Тем не менее, жалуясь Кеми на свой колледж, Ханна боится признаться себе в том, что на самом деле ее не устраивает сам Кембридж. От учебы она ждала совершенно другого. И учиться здесь приходится невероятно много. Если в предуниверситетском колледже им две недели отводилось на одно-единственное сочинение, то здесь от нее требуют по два сочинения в неделю, и это помимо обязательной литературы. Ханна лишь сейчас осознает, насколько медленно читает и насколько неповоротливы ее мысли. И с каждым днем становится все хуже. Порой ее мозг словно буксует.

На второй неделе учебы Ханна садится за эссе о Томасе Харди. Сперва она продирается через «Тэсс из рода д’Эрбервиллей» и «Джуда Незаметного», после пролистывает «В краю лесов» и «Мэра Кэстербриджа» – в дикой панике, поняв, что прочесть критику едва успеет. Подстегиваемая кофе и волнением, она дописывает уже на рассвете, когда сроки поджимают, и, довольно вздохнув, отправляет свой опус преподавателю. Мисс Ховард всегда хвалила ее за сочинения, а эссе о Харди получилось особенно длинным и подробным, таких Ханна прежде никогда не писала.

– Ваша работа довольно заурядная и лишена конкретики, – говорит спустя несколько дней преподаватель, возвращая ей эссе, как ей кажется, с легким презрением, – вам необходимо развить аргументацию. У вас есть склонность просто описывать сюжет.

Ханна цепенеет от ужаса. Она почтительно кивает и забирает эссе, еще сильнее уверившись в собственной тупости. Она вспоминает, как ее не приняли в первый колледж, – не зря, она это знает. А в этот, второй, ее крайне опрометчиво даже на собеседование не пригласили. Может, ее вообще с кем-то спутали. Весьма вероятно, что она здесь в результате административной ошибки. И когда, интересно, это выяснится? Каждую неделю Ханна утопает в рекомендованной для чтения литературе и не догадывается (потому что никто ей об этом не говорит), что большинство студентов не читают ее в полном объеме – они выбирают пару книг и полагаются на собственную фантазию. Раньше Ханне и в голову не пришло бы читать все, но этой новой Ханне нужно невероятно много наверстать, поэтому она вознамеривается делать все, что от нее требуется, и даже больше. Над сочинениями она корпит, часто засиживаясь до глубокой ночи, и тем не менее они, по словам преподавателей, остаются «неконкретными» и «чрезмерно описательными». Это чрезвычайно унизительно. Ханна, полагавшая, что благодаря матери у нее выработался иммунитет даже по отношению к самой жесткой критике, теперь страдает из-за самых мягких замечаний со стороны преподавателей. Она и сама не понимает, что с ней творится. Просто Ханна ни с того ни с сего вдруг точно теряет присутствие духа.

Рождественских каникул она едва в силах дождаться. Сейчас, надеется Ханна, она вернется к обычной жизни и снова станет собой. Но равновесие не восстанавливается и дома. Элис с восторгом рассказывает о жизни в Эдинбурге и восхищается учебой (она изучает археологию и страстно увлеклась неандертальскими захоронениями). Впрочем, у Элис хватает соображения не слишком радоваться в присутствии матери – та по-прежнему переживает, что Элис выбрала такой далекий город, и малейшее упоминание об этом вызывает бурю эмоций. Да и с чего бы Элис проявлять тактичность? Она же полагает, что Ханна тоже учится с удовольствием. Элис вообще считает, что они – впервые в жизни – теперь на равных.

– Сперва я соседок по общежитию побаивалась, – рассказывает она Ханне, – все такие уверенные в себе и крутые. Но когда я с ними познакомилась поближе, они оказались ужасно милыми.

– Ну и отлично, – говорит Ханна.

– А твои соседки по общежитию? Как они тебе?

Ханна вспоминает последний вечер на кухне, когда Лавиния играла на губной гармошке, а Лола учила их заклинанию, цель которого – укрепить мужское начало. («В себе?» – спросила Ханна. «В половом партнере», – с грозным видом ответила Лола.)

– Неплохие, – говорит Ханна.

Она думала утешиться, узнав, что Элис хуже, чем ей, но теперь ей это не светит. А Кеми в Бристоле тоже живется неплохо, и поэтому Ханна стыдится признаться, что первый семестр прошел жутко. К тому же на каникулы их завалили заданиями, и с Кеми они почти не видятся.

– У тебя точно все в порядке? – спрашивает Элис после Рождества.

– Ага. С чего бы нет-то?

– Ты просто… изменилась.

– Нет, – обрывает Ханна, – я такая же, как раньше.

Она надеется, что во втором семестре дела пойдут на лад, но зря. Они лишь ухудшаются: Ханна вдруг начинает мучиться бессонницей.

Прежде такой проблемы не возникало. Ханна об этом и не задумывалась – стоило ей улечься, как она тотчас же засыпала. Из них двоих сложности со сном испытывала лишь Элис, той перед сном нужны ванна, стакан теплого молока и какое-нибудь спокойное чтиво, да еще чтобы в течение часа перед сном по телевизору не показывали ничего будоражащего. Ханна всегда считала, что это свидетельствует об общей беспомощности Элис. Спать – проще всего на свете.

Так было раньше. Теперь же одну ночь за другой Ханна лежит без сна, переживает, ворочается с боку на бок, переворачивается на спину, рассматривает тени на потолке, стены, свет уличных фонарей, пробивающийся сквозь занавески. Она тревожится за учебу: грядущий день грозит выдаться еще тяжелее, чем прошлые. В конце концов она начинает беспокоиться и за сон: почему, собственно, она больше не спит? Разве сон – это навык, который ты способен утратить? Ханна подозревает, что с ней как раз это и случилось. По ночам ее тело не расслабляется – его распирает тревога. Она следует примеру Элис: пьет перед сном теплое молоко, составляет списки забот, чтобы выкинуть их из головы, читает что-нибудь умиротворяющее. После чего ложится спать, не теряя надежды, успокоившаяся и сонная. Но стоит ей погасить свет, как опасения возвращаются: вдруг она не уснет? Мгновенно возникает паника, и начинается очередная мучительная ночь. Если везет, Ханна на несколько часов перед рассветом погружается в чуткую дрему. Если нет, она, словно выжатый лимон, с воспаленными глазами встречает рассвет.

Она напрочь утрачивает способность сосредоточиться. Когда она пытается читать, слова расползаются по странице, а когда она пишет, мозг словно покидает ее и кто-то чужой хаотично выводит ее рукой фразы на незнакомом языке. Ханна смотрит на только что написанный абзац и видит, что за ту секунду, на которую она отвела взгляд от экрана, текст превратился в белиберду. Неудачница, вот она кто. Ханна представляет себе позор, с которым ее выгонят из Кембриджа. Мать не удивится.

– Ты что-то плохо выглядишь, – как бы между делом говорит Лавиния.

– У меня бессонница, – признается Ханна. От усталости у нее не хватает сил огрызаться.

Лавиния качает головой:

– Во многих странах существует пытка бессонницей.

Не особо утешительно, думает Ханна. Интересно, сколько можно не спать, пока не умрешь или с ума не сойдешь? В ночь она спит по два-три часа. При хорошем раскладе – четыре (но сон поверхностный, чуткий). Когда не высыпаешься, невозможно не думать о сне. Днем Ханна с ненавистью смотрит на Сантъяго, Лавинию и остальных – они спят по восемь или девять часов в день и уверены, будто так и должно быть, они прекрасно себя чувствуют, сами того не зная. Сантъяго обычно ложится в половине одиннадцатого и появляется только в восемь утра. Не многовато ли сна для одного человека? Это же просто жадность. Ханне хочется убить Сантъяго, когда утром та, зевая, выходит на кухню и говорит:

– Я будильник проспала. Это от усталости.

В конце концов Ханна идет к университетскому терапевту, доктору Брайану, которого, судя по виду, давно уже тянет на пенсию. Пока Ханна рассказывает о своей бессоннице, он сохраняет отстраненное выражение лица, словно телом он в кабинете, а душой блуждает по полям для гольфа. Выслушав Ханну, он советует ей уделять больше времени отдыху и выработать четкий распорядок дня.

– Это особенно важно, – ласково добавляет он, – если вы легко возбудимы.

– Я не легко возбудимая, – возражает Ханна. Доктор смотрит на нее так, словно ему лучше знать, кто тут возбудимый. – Я нормальная, – говорит Ханна, – просто спать разучилась.

Доктор предлагает ей антигистаминный препарат с легким седативным эффектом.

– Мне нужно лекарство посильнее, – просит Ханна. Интересно, торговаться с врачом о лекарствах – это уже начало наклонной плоскости или еще нет?

– Мы выписываем снотворное только в самых крайних случаях, – упрямится доктор Брайан, – при длительном применении они могут принести больше вреда, чем пользы.

– Но я не сплю, – глупо говорит Ханна, – вообще не сплю. Ничего не соображаю. Учиться не могу… – К собственному стыду, она начинает плакать, что и впрямь свидетельствует о ее возбудимости.

Но цели Ханна достигает. Из кабинета доктора Брайана она выходит с рецептом на темазепам. Ей дают всего шесть таблеток – вероятно, потому, что они вызывают привыкание. Три благословенные ночи Ханна спит по восемь часов.

На четвертую ночь таблетка не действует. Ханна лежит, дергаясь, до двух часов и лишь потом начинает дремать, а в шесть просыпается, заторможенная из-за таблетки, но так и не выспавшаяся. На следующую ночь сон не приходит до трех. В последнюю ночь она вообще не спит.

Смысла возвращаться к доктору Брайану она не видит. Она пропащая, дело ясное. Ханна смотрит в зеркало и видит призрак. Себя она почти не узнает. Значит, людьми нас делает сон. Дрожь в теле практически не унимается, грудь распирает от возбуждения, и спокойно стоять на месте она больше не может. Наступает день, когда Ханна понимает, что если не придумает себе какое-нибудь занятие, чтобы отвлечься, то сойдет с ума. Она решает поехать в центр и выбрать подарок Кеми, у которой скоро день рождения.

Однако, добравшись до торгового центра, Ханна напрочь забывает, зачем сюда пришла. Ее охватывает ужас. Чтобы собраться, она пытается заказать кофе, но путает и вместо обычного латте берет шоколадный мокко. Приторный напиток прибавляет бодрости. Надо пойти в «Джон Льюис» и купить Кеми подушечку для дивана, думает она. Что-нибудь веселенькое для комнаты Кеми. Ханна может себе это позволить – она два семестра ограничивала себя в развлечениях, поэтому скопила достаточно денег, и ей вполне хватает на приличный подарок. Но, успешно преодолев лабиринты с духами и косметикой на первом этаже, пробившись сквозь толпу возле эскалатора и поднявшись на нужный этаж, она оказывается перед целой россыпью подушечек для дивана и снова чувствует себя беспомощной. Словно кто-то запускает у нее в мозгу тормозной механизм. Ассортимент такой огромный, что она растеряна. Паника клокочет в груди и пульсирует в висках. К тому же все эти подушки непростые. Объяснить почему, Ханна не смогла бы, но знает, что тут легко ошибиться и купить что-то не то. И это опасно.

Ей вдруг хочется позвонить кому-нибудь, и она непонятно почему выбирает Элис.

Та отвечает после третьего гудка.

– Привет, Ханна, – слышится в трубке, – что-то случилось?

«Ох, – думает Ханна, – это потому что я ей никогда сама не звоню».

– Все отлично, – отвечает она. И теперь, когда она разговаривает с сестрой, у нее и правда все будто бы отлично. Ханна чувствует облегчение. – Посоветоваться хочу, – говорит она.

– Конечно, давай! – Элис это явно льстит.

– Я хочу подушечку для дивана купить, – начинает Ханна. Проблему необходимо разбить на составляющие. – Кеми на день рожденья. И не знаю, какую выбрать. Вот пришла в «Джон Льюис» и… растерялась.

Все становится простым. Простым и легко решаемым. Помолчав, Элис говорит:

– Ага, ясно. А какие там варианты есть?

Ханна принимается перечислять варианты: с узором, с цветочным орнаментом, однотонные. Цветовая палитра, материалы.

– Я бы для Кеми что-нибудь яркое выбрала, – говорит Элис, – опиши мне еще раз ту, в завитушках, с разными оттенками зеленого.

Ханна описывает, и Элис подтверждает, что лучше не бывает.

Дело сделано, Ханна прощается с Элис и несет подушечку на кассу. Собой она довольна: задачу она выполнила хоть и простую, зато важную. Элис она тоже благодарна – возможно, так, как еще никогда в жизни.

Впрочем, скоро чувство удовлетворения снова уступает место страху. Направляясь к выходу из торгового центра, Ханна замечает у дверей мужчину. Он наблюдает за ней. Мужчина лыс, с бесцветными бровями и ресницами, какие бывают у тех, кто когда-то был рыжим или очень светлым блондином. Ужас, охвативший Ханну, живет в ней давно, хотя сам мужчина на первый взгляд ей незнаком. Она проходит мимо него к выходу, но мужчина не сводит с нее глаз. Ханна думает, что, возможно, он знает ее. Знает, на что она способна и что наделала. (Что же такое она наделала? Точно Ханна не помнит, но наверняка что-то ужасное.)

Вернувшись в общежитие, она идет на кухню, к Лоле, – ей обязательно нужно с кем-нибудь поговорить.

– Это у тебя что? – Лола смотрит на пакет в руках у Ханны.

– Подушечка для дивана, – отвечает Ханна, – подарок лучшей подруге на день рожденья. – От этой фразы ей становится спокойнее.

Она вытаскивает подушечку и показывает Лоле.

– Ой, миленькая, – одобряет Лола, – у меня тоже такая была. Похожего зеленого оттенка.

– Эту мне сестра посоветовала. Сказала, что по описанию она стильная.

– А я свою в результате выкинула, – говорит Лола, – на ней пятно от спермы было.

Пауза.

– И чья это сперма была? – спрашивает наконец Ханна.

– Я до сих пор не знаю, – Лола отстраненно, с обреченностью детектива, на чьей совести висит нераскрытое преступление, устремляет взгляд в пространство, – так и не выяснила.

Ханна возвращается к себе в комнату и надписывает для Кеми открытку. Разговор с Лолой немного утешил ее.

«Надеюсь, подушечка тебе понравилась, – пишет она, – у Лолы была наподобие, но она ее выкинула, потому что обнаружила на подушечке пятно от спермы. Так что я, похоже, случайно купила тебе специальную подушечку с афродизиаками, для секса. Расскажешь потом, правда ли она действует возбуждающе. Но не переживай – я купила новую, не на барахолке, так что это не та же, что была у Лолы». Пока Ханна пишет это, она чувствует, как становится прежней.

Ужасный приступ, что бы это ни было, прошел. Неужто это паническая атака? Прежде панических атак у нее не бывало, и Ханна не знает, какие они. Она кладет открытку в конверт, заворачивает подушечку и обертывает все сперва коричневой бумагой, а потом липкой лентой (они с Кеми обожают дарить друг другу вот такие мудрено завернутые подарки). На обратной стороне свертка она пишет слова Юлианы Нориджской: «Все будет хорошо, и все будет славно, и все, что случится, обернется во благо».

На следующий день Ханна идет на почту отправить посылку. Ночь она снова провела почти без сна. Она совсем выдохлась, и у нее начинается головная боль. Вместо тревоги предыдущего дня Ханна испытывает ощущение потерянности. По пути на почту ей чудится, будто окружающие расступаются перед ней. Но это все равно лучше, чем укоризненный взгляд мужчины в торговом центре.

На почте она встает в очередь. Посмотрите-ка, какая она молодец! Даже вконец измученная, пришла на почту и сейчас отправит посылку. И все это – как обычный человек.

Подойдя ближе к стойке, Ханна обращает внимание на штатив с оберточной бумагой. На рейках висят отдельные образцы, и один внизу штатива особенно привлекает ее внимание – ярко-красный с блестящим металлическим узором. Откуда-то вдруг веет ветерком – вообще-то на улице безветренно, поэтому, вероятно, кто-то направил на лист красной бумаги вентилятор, прямо у Ханны на глазах листок слегка приподнимается и опускается, и снова, и еще раз. Другие образцы остаются неподвижными. Ханна завороженно наблюдает, как колышется металлический узор на листке. Оторваться она не в силах. Удивительно – ведь другие образцы на штативе не шевелятся. Если дует ветер, то почему он не колышет остальные?

Неожиданно Ханна замечает, что больше никто на красный листок не смотрит. Красная бумага подает ей сигнал. Оцепенение возвращается, но сейчас Ханна понимает: это из-за того, что всем своим существом она сосредоточена на красном листке, тот своим металлическим блеском подает сигналы ей одной.

Стоящий у нее за спиной трогает Ханну за руку. Ханна подпрыгивает, сообразив, что подошла ее очередь. Но она также догадывается, что подстроили это специально: красный листок хочет ей о чем-то сообщить, а они пытаются ему помешать. Стиснув в руках посылку, Ханна делает шаг вперед. Главное – себя не выдать. Она отсчитывает деньги и все время, хоть и не видит лист, все равно чувствует, как он поблескивает. Но очень важно вести себя как ни в чем не бывало.

Она выходит на улицу. Без посылки руки кажутся легкими и непривычно свободными. Вот она и избавилась от нее.

Но ужас возвращается. Ханна вдруг понимает: каждый на почте знает, что она наделала. Вскоре весь мир тоже узнает. Само преступление остается неясным, однако Ханна не сомневается: красный листок – это предупреждение.

Она спешит обратно в общежитие. Ханна шагает, опустив голову, стараясь не встречаться ни с кем глазами, и как только входит в комнату, сразу же запирается.

Чтобы отогнать страх, надо найти себе какое-нибудь будничное занятие, поэтому Ханна по-турецки усаживается на пол и раскрывает ноутбук. К завтрашнему дню ей нужно написать сочинение о Джеймсе Джойсе, с этим походом на почту она и так упустила время, значит, следует поднажать и поработать до глубокой ночи. Вот только сложно вспомнить, о чем она собиралась написать. Она вновь и вновь перечитывает собственные заметки, но они выглядят совершенно бессвязными. Может, отправить преподавателю так? А что, в стиле Джойса. Нет, наверное, не прокатит, думает Ханна. И из сочинения преподаватель сразу же догадается о том, что она совершила. Если еще не прознал. Ханна вспоминает мильтоновского Сатану – она всегда питала к нему слабость, – и вот наконец все и выплыло наружу: это очередная проверка, и Ханна ее провалила.

Она закрывает компьютер и ложится на кровать. Прикрывает глаза, но не засыпает.

Или все-таки засыпает, потому что внезапно приходит в себя в совершенно темной комнате. Неужто ночь наступила? Да нет же, она просто занавески задернула и сама об этом забыла. Ханна отдергивает занавеску, и ее ослепляет солнечный свет. Она понятия не имеет, который теперь час и какой день – уже завтра или еще сегодня. Ханна снова задергивает занавески.

Чувство вины и ужасный стыд не отпускают ее – совсем скоро весь мир узнает, что она сделала. Порой ей кажется, будто сзади за ней кто-то наблюдает, краем глаза она видит черную фигуру. Ханна вздрагивает, но каждый раз, когда она оборачивается, тень исчезает. Наверное, обо всем уже в газетах написали, они просто выжидают, но скоро за ней придут. Спрятаться ей или сдаться? Она трусиха, естественно, она спрячется.

Ханна, хоть и проголодалась, на кухню не суется – это опасно. У нее есть порядочный запас овсяных батончиков и апельсинов – значит, как-нибудь перебьется. И ей повезло, прямо у нее в комнате есть туалет, и ей не придется рисковать, выбираясь в общий санузел. У нее вообще нет необходимости покидать комнату. Здесь она пока в безопасности, насколько это возможно для такой, как она.

Вот только черная фигура никуда не исчезает. Ханна по-прежнему замечает ее. Чтобы избавиться от фигуры, она зажмуривается.

Вскоре появляется голос. Сперва ничего тревожного он не говорит, но Ханна все равно обеспокоена. Голос – мужской, бесстрастный – пересказывает, чем она сейчас занимается. «Ханна сидит на кровати. Ханна плачет».

В дверь стучат, и Ханна вздрагивает.

«Стук в дверь», – сообщает голос.

– Ханна, ты тут? – спрашивает из-за двери Лавиния. – Мы тебя сто лет не видели.

– Да, – умудряется ответить Ханна, – все хорошо. Я просто…

Что просто? Ханна силится придумать продолжение. Они не должны догадаться, что ей известно.

– Просто перебрала вчера.

– А-а, ясно. – Кажется, в голосе Лавинии она улавливает облегчение. Возможно, Лавинии не хочется участвовать в аресте. – Принести тебе чего-нибудь?

– Нет, спасибо, – отказывается Ханна.

«Ханна притворяется».

Несколько раз ей звонит Кеми, но Ханна не отвечает: телефон прослушивается.

Немного погодя она понимает, что Элис в опасности. Если они не достанут Ханну, то доберутся до ее сестры. Надо предупредить Элис. Много рассказывать нельзя – что бы она ни написала Элис, они это прочтут. Она набирает сообщение, удаляет, снова набирает, вдумчиво исправляет и отсылает сестре: «Элис, расскажи им правду. Не защищай меня. Они заставят тебя заплатить».

Спустя некоторое время ей звонит Элис. Ханна не отвечает. Все равно уже поздно. Вечно она опаздывает.

И в комнате у нее больше не безопасно. Ханна знает: они приближаются. Она подкрадывается к двери и прислушивается. В коридоре тишина, но на всякий случай она слушает подольше. Ханна даже дышать перестает: вдруг за дверью она расслышит чужое дыхание? Нет, ничего. Ханна опасливо приоткрывает дверь и замирает. Сердце колотится. За следующие несколько минут в комнату никто не врывается. Ханна медленно отворяет дверь пошире. Ждет. В конце концов она, набравшись храбрости, выглядывает в коридор и осматривается. Пусто.

«Ханна бежит», – сообщает голос.

Пробежав почти милю, Ханна останавливается из-за невыносимой боли в боку. Воздуха не хватает. Но если она остановится, то потеряет время, которое ей удалось выиграть, и Ханна снова бежит, но медленнее. Сейчас, посреди дня, на дорогах полно машин. И тут Ханна понимает, насколько опасен тротуар, – тут-то ее и схватят. Рядом, у обочины, притормозит машина или фургон, ее затолкают на заднее сиденье и захлопнут дверцу. Лучше встретить их лицом к лицу. Она выходит на проезжую часть.

«Покончи с собой – так лучше будет», – говорит голос. Бесстрастность исчезла, теперь он говорит с упоением. И еще: он то обращается к ней напрямую, то снова говорит о Ханне в третьем лице, и это сбивает с толку.

«Ханна мешает движению машин».

– Заткнись! – выкрикивает Ханна. Она снова плачет и закрывает руками лицо.

«Тебя собьет машина. Скатертью дорога».

– Хватит! – требует Ханна. Умирать ей не хочется. Но как ей жить-то?

Из-за слез она замечает двух полицейских, только когда те подходят совсем близко. Мужчина и женщина в форменной одежде. Предостерегающе подняв руку, женщина останавливает машины и направляется к Ханне. У женщины морщинистое лицо, а волосы собраны в практичный пучок на затылке ниже фуражки. Мужчина-полицейский стоит на другой стороне улицы и останавливает движение в противоположную сторону.

Сперва Ханна не понимает, что женщина обращается к ней.

– Солнышко, давай уйдем с дороги, хорошо? – повторяет она.

Попяться Ханна – и окажется ближе к мужчине-полицейскому.

– Пойдем, солнышко, – говорит женщина, – тут опасно, столько машин. – Она расставляет руки, словно загоняет Ханну в стадо.

«Они посадят тебя в тюрьму», – предупреждает ее голос.

– Плевать, – говорит Ханна. И, кажется, это правда. По крайней мере, в тюрьме она отдохнет.

– Мы боимся, как бы тебя не сбили, – говорит женщина.

Чуть погодя Ханна позволяет увести себя с дороги.

Они спрашивают, как ее зовут, где она живет и принимала ли она какие-то вещества. Ханна пытается утаить информацию, которую они требуют от нее. Отчасти ей это удается: отвечает она сумбурно и невпопад.

Потом она послушно садится на заднее сиденье полицейской машины – больше ей ничего не остается, она устала от слез и решает поступать так, как ей скажут. По сравнению со злобным голосом разговаривают они с Ханной мягко. Странно, но машина никуда не едет. Ханна думает, что это очередная уловка, однако поделать все равно ничего не может. Она очень боится, но и испытывает удивительное умиротворение: как же приятно больше не сопротивляться!

Спустя некоторое время к ним подъезжает «скорая помощь» и Ханну пересаживают туда. Женщина идет с ней. Сколько же машин ей сегодня еще предстоит увидеть? В «скорой помощи» двое санитаров – мужчина и девушка. Санитар остается с Ханной и с женщиной-полицейским, санитарка садится за руль. Они трогаются, так и не попрощавшись с мужчиной-полицейским. Или, возможно, от внимания Ханны это ускользнуло.

Похоже, она в какой-то момент потеряла туфли и носки, поэтому ей выдают толстые красные носки, а на плечи накидывают красный плед в тон.

Санитар тоже задает ей вопросы, но сосредоточиться Ханне не удается.

– Меня в тюрьму везут? – спрашивает она.

– Нет, солнышко, – отвечает женщина-полицейский, – я же тебе говорила, мы отвезем тебя в такое место, где ты будешь в безопасности. – Она говорит словно по писаному, но смотрит при этом на Ханну. – Все будет хорошо. Не переживай.

Измученная Ханна плотнее закутывается в плед и говорит:

– Ладно.

Довольно скоро они приезжают в место назначения – унылое здание, длинное и низкое, смахивающее на деловой центр. На парковке их встречает молодая блондинка. В ее одежде преобладают синие тона: синие джинсы, синяя рубашка и бейджик на синем шнурке. Она улыбается и представляется, хотя имя и должность Ханна тотчас же забывает. По одежде женщина не похожа ни на полицейскую, ни на врача, ни на медсестру, хоть Ханна и уверена, что кто-то упомянул больницу, да и привезли ее сюда на «скорой помощи». Вслед за блондинкой они входят в боковую дверь и группой идут по длинному коридору – полицейская, санитары и Ханна.

Ханну провожают в кабинет с сиреневыми стенами. Там стоят два стула и кушетка с тонким клеенчатым матрасом, но без простыни.

– Ханна, садись, – говорит блондинка.

«Откуда ей известно твое имя?» – спрашивает голос. Но Ханна, наверное, говорила полицейским, как ее зовут, так что тут ничего странного нет.

– Что, прости? – переспрашивает блондинка, и Ханна понимает, что, видимо, она думает вслух.

Ханна качает головой.

– Мы хотели бы обследовать тебя, – говорит блондинка, – измерим давление и прочие процедуры проделаем. Ладно?

Выговор у нее северный, возможно, ланкаширский, и Ханна предполагает, что в поездке она отключилась и ее увезли дальше, чем она думала.

– Мы тогда поедем, – говорит полицейская и, обращаясь к Ханне, добавляет: – Держись, солнышко.

Ханна снимает плед и протягивает его санитарам. Она надеется, что ей оставят его, но санитары плед забирают. Ханна смотрит, как санитар сворачивает плед, и думает, что это сигнал, как тот красный лист, но кто подает сигнал – она или они, – Ханна не знает. Потом ее отвлекает черная фигура. Она вернулась. Краем глаза заметив фигуру, Ханна машинально оборачивается.

– Все в порядке, – говорит блондинка с севера.

Рядом возникает молодой мужчина, тоже с бейджем на синем шнурке. Они просят Ханну встать и не двигаться, а блондинка подносит к ее рукам и ногам какой-то приборчик. Мужчина что-то говорит. Ханна кивает – наверное, потому что именно этого от нее и ждут.

Потом они оставляют ее в кабинете одну.

Сколько времени проходит, Ханна не знает, потому что время больше не существует. Дверь оставляют незапертой – за это Ханна благодарна, – а напротив кабинета туалет, которым ей можно пользоваться. Блондинка заглядывает проверить ее и приносит чашку чая с молоком и несколько печений. Однако дверь в конце коридора заперта. Это Ханна понимает, наблюдая за окружающими, – выходя, они сканируют бейджи, после чего раздается щелчок и писк, и лишь затем дверь открывается. Значит, путь к бегству отрезан. Как бы там ни было, бежать ей все равно некуда. Приятно, когда ты больше не несешь за себя ответственность и не принимаешь никаких решений. Люди с бейджиками приняли ее к себе. Удачи им.

Кажется, проходит несколько часов. О ней снова вспоминают и проводят через закрытую дверь – щелчок, писк – в более просторный кабинет, где вокруг низенького стола стоят четыре кресла. Обстановка отдаленно напоминает Ханне кафе в ее предуниверситетском колледже. На камеру для допросов не похоже.

Блондинка с севера представляет ей еще одну женщину – та входит в кабинет через противоположную дверь. Новую женщину зовут доктор Уолш, она такая же молодая, как блондинка с севера, но они разные: у блондинки волосы распущены, а у этой новой они стянуты в хвост. Как это истолковать, Ханна не знает, – может, таким образом они дают друг другу понять, что считают Ханну виновной? Ханна решает, что имя доктора надо запомнить, на всякий случай – вдруг это проверка?

– Пожалуйста, присаживайтесь, – говорит доктор Уолш, и Ханна подчиняется.

Блондинка исчезает, но теперь через другую дверь в кабинет входит еще одна женщина, не особо молодая. Она одета в льняное платье, мятое и немодное, а волосы у нее распущены, но они все равно короткие, в хвост их не соберешь, поэтому тут информации недостаточно. Женщина говорит, что она социальный работник, и Ханна радуется: она и внешне похожа на социального работника, а когда действительность совпадает с ожиданиями, это ободряет.

В кабинет входит третий – к великому изумлению Ханны, это университетский терапевт.

– Доктор Брайан! – восклицает Ханна.

Вот так встреча.

Затем ей принимаются задавать вопросы. Как она себя чувствует в последнее время. Зачем вышла на проезжую часть. Про учебу. Про бессонницу. Странно, потому что они уже знают очень много. Темная фигура по-прежнему у Ханны за спиной, и хотя она пытается не обращать внимания, ее спрашивают, на что она смотрит.

Доктор Уолш говорит, что они за нее волнуются и что ей бы лучше остаться на некоторое время в больнице – так они помогут ей. Не против ли она? Голос у доктора Уолш приятный и нежный, но впечатление бывает обманчиво.

Оставаться в больнице Ханне не хочется.

Они еще что-то говорят, но она не слушает.

Потом эта троица выходит из кабинета, а Ханна остается сидеть. Все вокруг замедляется и стихает, точно она погрузилась под воду.

Когда они возвращаются, доктор Уолш снова с ней заговаривает, но Ханна не воспринимает ее слов. Она смотрит в окно, где неспешно покачиваются ветви деревьев. Возможно, они подают ей знак?

– Ханна, ты меня понимаешь? – спрашивает доктор Уолш.

– Да, – отвечает Ханна, не сводя глаз с ветвей.

– Твоя мама приехала, Ханна, – сообщает социальный работник, – и твой брат.

На слове «мама» Ханна приходит в себя и отворачивается от окна.

– Моя мама?

– Да, и брат.

Значит, она в беде.

– Хочешь с ними увидеться? – спрашивает социальный работник. – Хочешь?

Хочет ли она? Ханна не знает, чего она хочет. Желаний у нее больше нет.

Когда социальный работник повторяет вопрос, Ханна кивает: да, она с ними увидится.

Через вторую дверь (щелчок, писк) они входят в другой кабинет, похожий на первый, с креслами и синим ковром.

Там Майкл и ее мать. Хоть Ханну и предупредили о них, она все равно удивлена. Здесь, в этом странном месте, в этом непривычном пространстве, они чужеродные.

Сперва они сидят, но, увидев Ханну, встают. Наверное, они прямо с работы сюда приехали – на Майкле костюм, а на матери темно-синие брюки и кремовая блузка. Их лица кажутся Ханне безучастными, однако она думает, что они злятся.

– Ханна, что за… – начинает Майкл, а мать произносит лишь:

– Ханна… – И голос у нее словно чужой.

– Давайте присядем? – предлагает социальный работник. – Ханна очень устала.

– День тяжелый, – добавляет Ханна.

Какое-то время они сидят молча. Ханна рада, что социальный работник осталась с ней. Она чувствует на себе настороженный взгляд Майкла – тот словно опасается, что из-за Ханны их ждут неприятности.

Ханна думает, что мать устроит ей выговор, но та ничего не говорит. Мать, сцепив руки на коленях, непрестанно потирает и стискивает пальцы. Ханна смотрит на ее руки. Мать молчит и на Ханну глаз не поднимает, зато следит за собственными руками. Они обе наблюдают, как мать трет и сжимает-разжимает пальцы.

– Ханна, что вообще происходит? – спрашивает Майкл.

Ханна отрывает взгляд от материнских рук и пытается сосредоточиться на Майкле.

– Ты на меня сердишься? – спрашивает она.

– Нет, конечно, – сердито бросает он, – мы за тебя переживаем.

За спиной у Ханны снова вырастает темная фигура. Ханна быстро поворачивает голову.

– Ты что? – спрашивает Майкл.

«Он с ними заодно», – говорит голос.

– Не думаю, что он с ними, – возражает Ханна.

– Прекрати! – говорит Майкл.

Ханна снова глядит на темную фигуру.

– Прекрати, – повторяет Майкл, – хватит. Мы с тобой. – Он поворачивается к матери, но та молчит. Он вновь смотрит на Ханну: – Скажи, как тебе помочь.

Ханна качает головой:

– Никто не поможет. Очень много всего происходит.

– Ханне сейчас нелегко, – говорит социальный работник, видимо считая необходимым извиниться за Ханну.

Молчание.

– Что? – спрашивает Ханна Майкла.

– Я ничего не сказал.

– О Ханне тут позаботятся, – заверяет их социальный работник, – и она станет прежней.

Ханна глядит на мать, но та по-прежнему сидит, опустив голову.

– Там камеры, – сообщает Ханна, ведь кто-то должен это сказать, – и в стенах «жучки». Поосторожнее с высказываниями.

Услышав такие новости, Майкл вздрагивает. Еще бы.

– Элис уже едет, – говорит он, – она сейчас в поезде из Эдинбурга. Сегодня она уже не успеет, но завтра увидитесь.

– Пускай Элис ко мне не суется, – говорит Ханна, – ей тут небезопасно.

– Здесь безопасно, – возражает Майкл и опять поворачивается к матери: – Мама, скажи ей. Хоть что-то скажи.

Но мать все смотрит на руки, хоть теперь пальцы и успокоились. Она не отвечает. Ханна как Медуза горгона – обратила ее в камень.

«Они меня боятся», – думает Ханна. Все боятся – ее мать, брат, социальный работник, даже сладкоголосая доктор Уолш с загадочным конским хвостом. Ханна опасная, и ее нужно держать под замком. Из глубин памяти она выуживает тот факт, что ее мать это предвидела. Мать всегда знала.

– Прости, – говорит Ханна.

Дверь открывается, и в кабинет входит блондинка.

– Давай устроим тебя здесь, Ханна, – комната готова, и я тебе сейчас все здесь покажу. Твоей маме тоже можно с тобой.

Мать Ханны встает и поднимает с пола сумку, которую Ханна сперва и не заметила. Это старый рюкзак Ханны – тот, с которым она ездила в школу.

– Я тебе кое-что принесла, – говорит она, перехватив взгляд Ханны. Первые ее слова после приветствия.

Что принесла?

– Ханна, я пойду, – говорит социальный работник, – а с тобой останутся Натали и мама. Хорошо?

Она кивает всем – или, возможно, только блондинке – и выходит из кабинета.

Блондинка забирает у матери Ханны рюкзак. Больше Ханна свои вещи сама не носит.

– С твоим братом мы пока попрощаемся, – говорит блондинка.

– До скорого, Ханна, – говорит Майкл. Он тянется к ней, и Ханна осознает, что он ее обнимает. На ее памяти они еще не обнимались, разве что, возможно, в глубоком детстве. Сейчас Ханна понимает, почему Майкл не особо часто обнимается, – он не умеет это делать.

– Говори им что хочешь, – Ханна высвобождается из его неловких объятий, – без разницы. Они и так все знают.

– Все будет хорошо, – успокаивает ее Майкл, – тебе просто отдохнуть надо. И поправишься.

Ханна, утонувшая в собственной усталости и страхах, не замечает, что Майкл в слезах.

Ханна с матерью шагают следом за блондинкой.

Лишь спустя несколько дней, когда Ханна хотя бы немного выспится, когда подействует оланзапин, а диазепам приглушит страхи, когда голос стихнет, а черная фигура исчезнет, – лишь тогда до Ханны доходит, что ее положили в психиатрическую клинику. Ей объясняют, что происходит, объясняют (неоднократно), под какую статью Закона о психическом здоровье подпадают ее действия, но пока это остается для Ханны непонятным.

Поэтому запрет покидать больницу становится для Ханны неожиданностью. Она уже не помнит о том, как ее сюда привезли, и о предшествующих событиях, однако допускает, что вела себя странно. Когда потом ей возвращают телефон, Ханна видит сообщения, которые отправляла перед тем, как убежала из общежития. Она помнит лишь первое, адресованное Элис и намного более связное, чем все последующие.

Ей с трудом верится, что этот бред написала она, и все же вот они, в папке «отправленные»: Кеми, Тому Ли (с ним она со школы не разговаривала), Сьюзен, матери, разным другим людям, с которыми Ханна давно утратила связь, но которым не повезло оказаться у нее в разделе «контакты». В сообщениях извинения за собственные преступления чередуются с жутковатыми пророчествами о том, что с ней вот-вот случится, и заверениями, что винить в этом себя никому не стоит. Судя по всему, после сообщения, отправленного Элис, правила пунктуации вылетели у Ханны из головы, поэтому расшифровать дальнейшие эсэмэски сложновато. Она сгорает от стыда.

В следующие две недели к ней приходят посетители, но Ханна, одурманенная лекарствами и собственным страхом, способна лишь взволнованно предупреждать их об опасности или тихо плакать. Позже в воспоминаниях жизнь для нее поделится на две части: до сумасшествия и после. Жизнь «до» навсегда закончилась, к ней не вернуться.

Но пока, в день госпитализации, у нее еще психоз и она «имеет недостаточные представления о собственном состоянии» (по определению доктора Уолш). Ханна знает, что она в больнице, однако почти не сомневается, что доктора и медсестры желают ей зла. Сопротивляться Ханна бросает лишь потому, что не видит в этом никакого смысла.

Они с матерью следуют за блондинкой в больничный стационар. Ханна шаркает ногами, чувствуя себя тысячелетней развалиной.

Блондинка быстро ведет их по коридорам: вот мужские и женские туалеты, женская комната отдыха, помещение для стирки, приемная врача, небольшая столовая и комнаты для творчества. Ханна на все это не обращает внимания. Она рассматривает остальных пациентов стационара. Мимо проходит девушка примерно ее возраста, ненормально худая. На лице у нее что-то вроде болячек. Из рукавов не по размеру просторной футболки неловко торчат тонкие руки, сквозь жидкие волосы, кое-как собранные в хвостик, белеют залысины. Глаза на костлявом лице запавшие, с темными тенями, похожие на глазницы черепа. Девушка на Ханну не смотрит, хотя наверняка чувствует на себе ее взгляд. В женской комнате отдыха беззвучно плачет пожилая женщина. Все это Ханна отмечает почти бесстрастно.

За блондинкой они проходят в другой коридор, где им показывают женский душ и палату Ханны, маленькую, с узкой кроватью, на которой лежат белая подушка и простыня. Еще в палате есть хлипкий с виду платяной шкаф и раковина с одним краном.

– Я скоро вернусь, – говорит блондинка и исчезает, оставив Ханну с матерью в палате.

– Вроде довольно уютно, – произносит немного погодя мать.

Ханна смотрит в окно. Вид на парковку. Решеток на окне нет, и все-таки Ханна подспудно знает, что окно заперто.

Мать подходит к шкафу и распахивает дверцы.

– Вешалок нет, – говорит она, – только полки. Одежда помнется.

Ханна протягивает руку к крану. Срабатывает датчик движения, и течет вода, но, похоже, она все время одной температуры, очень холодная. Зеркало над раковиной не стеклянное, а из пластмассы, искажающей изображение.

– Я не желала тебе такого, – говорит за спиной мать.

На миг Ханну осеняет осознание совершенного ею поступка, она разбила сразу два сердца, свое и матери, но эта мысль гаснет почти так же стремительно, как вспыхнула.

Блондинка возвращается. Она приносит рюкзак Ханны и вручает его Ханне вместе с какой-то брошюрой, а после рассказывает про распорядок дня, медицинские обходы и прием лекарств. Словно школа-пансион, только очень строгая.

– Мэм, вы уходите? – спрашивает блондинка.

– Я к тебе завтра приду, Ханна, – обещает мать.

Ханна невозмутимо смотрит на нее. Мать не вернется, она это знает, но говорить об этом не видит смысла.

– Тебе надо отдохнуть, – говорит мать, – попробуй поспать.

Мать подходит к ней, и Ханна уже готовится терпеть очередные объятья. Однако руки матери ненадолго поднимаются и опускаются, так и не коснувшись Ханны. Мать и правда собирается уходить, а Ханне суждено остаться в седьмом кругу.

– Элис – мою вторую по качеству кровать[5], – произносит Ханна и смеется. Лишь сейчас до нее доходит вся нелепость ситуации.

– Тебе надо отдохнуть, – повторяет мать, но на самом деле отдохнуть надо матери – лицо у нее посерело.

Не будь Ханне так плохо – и она задумалась бы обо всем потраченном впустую времени, которое ушло у нее в юности на то, чтобы побольнее ударить мать, насолить ей. А ведь лучший способ – вот он, совсем простой.

2018

– Как по-твоему, – спрашивает Элис у Кеми, – я не слишком много на себя взяла, что вызвалась вечеринку устроить? Не очень это нагло с моей стороны? – Настает день вечеринки, и Элис цепенеет от тревоги.

– Мы же вместе ее устроили, – успокаивает ее Кеми, – просто у тебя места больше.

Разговаривая, они расставляют вазочки с чипсами на столе в квартире, которую Элис делит с двумя соседками.

– К тому же Ханне твоя идея понравилась, верно?

– Кажется, да…

– Элис, она больше на тебя не сердится. Я же говорила. Для нее все это позади.

Элис кивает, пытаясь поверить.

Первое, что бросается в глаза входящему, – это повешенный над камином плакат с надписью «С возвращением!». Смастерить его Элис помогли соседки, бразильянки по имени Витория и Габи. Элис растрогана – правда, она считает, что с блестками (инициатива Габи) и изображениями Девы Марии (пожелание Витории) слегка перестарались.

По такому случаю Элис надевает свое любимое винтажное платье-рубашку из голубого хлопка с розовыми, нарисованными на ткани лодочками. Она надеется, что это придаст ей уверенности, однако, глядя на кроссовки и джинсы Кеми, понимает, насколько ошиблась с выбором наряда. Когда Элис одевалась, платье казалось ей кокетливым и радостным, но теперь оно выглядит по-детски нелепым.

– Платье шикарное, – словно прочтя ее мысли, хвалит Кеми.

– Я, наверное, пойду переоденусь, – говорит Элис.

– Зачем? Не надо, Элис. Так ты… похожа на себя. – Этот комплимент для Элис звучит сомнительно.

Кеми выравнивает штабеля пластиковых стаканчиков (ей удалось найти красные, как на студенческих вечеринках; Элис думает, что природа их за такое не поблагодарит, однако вслух она это не произносит).

– У тебя как, парень есть? – как ни в чем не бывало роняет Кеми.

Элис качает головой.

– А Тиндером ты пользуешься?

– Нет.

– Так попробуй – отличная штука!

Элис не хочется признаваться, что Тиндер ее пугает, поэтому – Элис где-то читала, что лучшая тактика – это задавать встречные вопросы, – она спрашивает Кеми:

– А у тебя парень есть?

– Ага, – невозмутимо отвечает Кеми, но на этом все и заканчивается.

Из кухни у них за спиной выходит Габи с блюдом печенья в руках.

– О, прекрасно! – радуется Кеми. – Ты сахарные колечки купила.

– Это Элис, – отвечает Габи, – я этих странных перекусов не понимаю.

Кеми берет колечко, нарушив тщательно выложенный Габи узор.

– Они суперские! – с набитым ртом восторгается она.

– Они же для детей, – говорит Габи, – вот только взрослые, похоже, их куда больше любят. Вообще не понимаю. И в середке явно чего-то не хватает.

– Ничего подобного, – Кеми наконец дожевывает, – это же колечки. В середке и должна быть дырка.

– И это… типа, прикольно? – спрашивает Габи.

– Ага. – Кеми тянется за следующим колечком.

– У «Джемми Доджерс» в середке тоже дырка, – добавляет Элис.

– Вот она, эта ваша Англия, – мрачно говорит Габи, – повсюду дырки. Крыши текут. В мебели древоточцы. И я пробовала «Джемми Доджерс». Мер-зость.

– Просто это ностальгия, – мягко объясняет Элис, привыкшая к внезапным вспышкам недовольства у Габи, – дело не в самих печеньях, а в том, что с ними связано. У вас в Бразилии какая самая ностальгическая еда?

– Никакая, – обрывает Габи, – мы в Бразилии живем будущим, а не прошлым.

Хлопает дверь, и в квартиру входит Витория. По субботам после обеда она ходит в церковь и часто уговаривает Элис составить ей компанию (как выяснилось, собираются прихожане в подвале у священника и подолгу говорят про ангелов, и приходят туда всего семь человек, поэтому Элис подозревает, что это секта). Стянув с чудесных волос резинку и распустив их, Витория сообщает:

– Мы попросили ангелов, чтобы ваша вечеринка прошла замечательно!

– Спасибо, – благодарит растроганная Элис.

– А ты хоть понимаешь, – задумчиво говорит Габи, – что за все то время, пока мы тут живем, ты, Элис, ни одной вечеринки не устроила?

Элис это понимает.

– Как, вообще ни одной? – удивляется Кеми. – Хотя у тебя тут столько места? Такая огромная гостиная? – Она рассуждает прямо как риелтор.

С деланой непринужденностью Элис пожимает плечами – вроде как она из тех, кому вечеринки побоку, вот она и не помнит, часто ли их устраивает.

– Ага, это первая, – уверенно подтверждает Габи.

– Ладно, может, и так, – соглашается Элис.

– Ни разу, ни единой, – не отстает Габи, – даже на тридцатилетие.

– Даже на тридцатилетие? – спрашивает Кеми.

– Ну, я…

– Это вечеринка номер один, – говорит Габи.

– Вообще-то, – решается Элис, – я устраивала вечеринку несколько недель назад.

– Да ладно? – недоверчиво переспрашивает Габи.

– Да, семейную, – уверенно подтверждает Элис. Она умалчивает, что это были поминки. Еще она думает, что трехнедельный перерыв – маловато для очередной вечеринки, учитывая, как прошло последнее мероприятие.

– У тебя отличная квартира для всяких праздников, – говорит Кеми.

Гостиная у них и правда словно создана для того, чтобы принимать гостей, – просторная, светлая, с деревянным полом и эркером, откуда открывается вид на улицу. Сегодня, впуская в квартиру теплый сентябрьский воздух, Элис открыла окна, чтобы видеть прибывающих гостей. Вот только гостиная – единственный плюс в остальном несуразной квартиры. Из гостиной, или сразу из прихожей, или через заднюю, ведущую в сад дверь попадаешь в тесную кухню. В гостиную также можно войти и через прихожую, и через окно, а значит, при вторжении у захватчиков будет богатый выбор. Но лучше ограничиться гостиной, а обстановку других помещений оставить воображению. Если же вы все-таки войдете в крохотную кухоньку, оттуда направитесь в коридор, осмотрите все три спальни по очереди и заглянете в маленькую ванную, то за несколько минут испытаете весь спектр эмоций, от надежды до разочарования.

– Понимаю, почему ты тут так долго живешь, – говорит Кеми, которая успела побывать только в гостиной.

Элис не сообщает, что основная причина – лень, хотя от квартиры очень удобно добираться до работы. Она живет тут уже семь лет. Когда Элис въехала, Габи уже жила тут, а вот Витория – приобретение более позднее. Витория приехала на смену лучшей подруге Габи Фредерике, та, в свою очередь, сменила Джулиану, а та – Алану (круговорот бразильцев, которые все, похоже, знакомы между собой или имеют общих друзей; звучание португальского языка Элис обожает и считает его невероятно красивым, однако никак не может избавиться от навязчивых подозрений, что соседки обсуждают ее).

В дверь звонят, Элис вздрагивает и в смятении смотрит на остальных. Для первого гостя рановато – у них ничего толком и не готово.

– Это Стив, – объясняет Габи, – поможет нам приготовиться.

Она исчезает в прихожей. Элис слышит скрип открывающейся двери, шепот и стук двери в комнату Габи.

– Поможет нам приготовиться, – Витория многозначительно вскидывает брови, – у нее в спальне.

Элис не питает восторгов по поводу парня-англичанина, с которым встречается Габи. Оставаясь наедине с Элис, он отпускает странные комментарии в ее адрес. Впрочем, такое случается даже в присутствии Габи. Однажды, когда Элис пыталась починить дверцу серванта при помощи эластичной ленты, он поинтересовался, нравится ли ей, когда ее связывают.

Поэтому она совершенно не удивлена теперь, когда Витория тихо произносит:

– Знаете, мне про Стива есть что сказать.

Элис кивает.

– Он уже давно, – продолжает Витория, – ко мне пристает.

– Парень Габи? – спрашивает Кеми. – Вот гаденыш.

– Ага. Когда мы с ним одни, он лезет поближе и говорит, что хочет понюхать мои волосы.

– Фу, отвратный какой, – говорит Кеми.

– А на прошлой неделе спросил, что я сделаю, если он меня поцелует.

– И что ты ответила? – спрашивает Элис.

– Правду, – отвечает Витория, – что я пырну его в глаз.

Кеми одобрительно кивает.

– Но от этого он, похоже, только распалился, – продолжает Витория.

– Может, он вообразил, будто в Бразилии так флиртуют, – предполагает Кеми.

– Ты расскажешь Габи? – спрашивает Элис.

– Ну что ты! Она ужасно расстроится. И ты же знаешь, как оно бывает – виноват всегда тот, кто приносит новости. Нет уж, – говорит Витория, – постараюсь держаться от него подальше. Надеюсь, он сегодня не очень напьется. Ой, Элис, – спохватывается она, – я для твоей вечеринки молочный пудинг приготовила.

– Спасибо огромное! – благодарит Элис. Молочный пудинг, который готовит Витория, она обожает – правда, для вечеринки это не сказать чтоб подходящее угощение, это Элис понимает.

– Ух ты, – удивляется Кеми, когда Витория приносит пудинг, – у него дырка в середине.

– Это потому что я его в пароварке делала, – объясняет Витория.

– Надо не забыть Габи показать.

Первые гости приходят через полчаса. Ханны еще нет, хоть она и обещала приехать пораньше.

– Но для Ханны пораньше – это по обычным меркам все равно поздно, – говорит Кеми. Она, похоже, совершенно не боится, что Ханна вообще не придет, и Элис пытается следовать ее примеру.

Она встречает в прихожей двух подруг Ханны по предуниверситетскому колледжу (Элис их не помнит, зато Кеми радостно приветствует) и женщину, с которой Ханна работала в ресторане до того, как поступила на государственную службу. Элис счастлива, что Кеми рядом, та с легкостью обходит неловкие моменты и провожает пришедших в гостиную – теперь комната походит на пустоватый собор. Там Кеми угощает всех напитками и быстро представляет друг другу.

В гостиной царит мучительное затишье, какое бывает, когда гостей еще мало и все они стеснительно топчутся в слишком просторном помещении и глазеют друг на друга. Однако вскоре появляются все остальные. Элис курсирует между дверью и гостиной, не успевая показать, где повесить верхнюю одежду – в дверь звонят и звонят.

Кембриджские подружки Ханны приходят вместе, и Элис радуется, увидев их, – они первые из гостей, с кем она знакома, пусть и шапочно. Странно вдруг оказаться в толпе незнакомцев в собственном доме. Сказать по правде, Элис вообще боится вечеринок и до сих пор удивляется своей затее. Впрочем, напоминает себе Элис, она делает это ради Ханны, чтобы показать, как она рада ее возвращению: отныне отношения между ними изменятся.

Элис приветствует похожую на статуэтку в черном Лавинию, кудрявую Сантъяго и изящную Лолу в расшитом пайетками платье. Для Ханны они не совсем типичные подружки, однако Элис будет вечно им благодарна за их доброту к сестре, когда та вернулась в Кембридж.

Она провожает их в гостиную, где уже собралось довольно много гостей (комната напоминает загон для скота), и предлагает им напитки. Элис силится вести себя с непринужденностью Кеми, но подозревает, что ведет себя не как любезная хозяйка, а как сердитая официантка. Разнося напитки, Элис вспоминает, как, узнав о возвращении Ханны в университет, ее бывшие соседки по общежитию переехали в дом побольше, чтобы Ханна жила с ними, а не маялась одна в общежитии. Элис так хочется предложить им больше, чем ром, водку и джин, хотя достойного вознаграждения Элис все равно не видит.

– И еще молочный пудинг, – говорит она, – угощайтесь.

– Что, прости, это такое? – удивляется Сантъяго.

– Молочный пудинг. Бразильское блюдо. Это Витория приготовила, моя соседка по квартире. – Она пытается вспомнить название. – Он называется pudim de leite condensado.

– Какой красивый, – восхищается Лавиния, – и у тебя чудесное португальское произношение.

– Это меня Витория научила.

– В нем огромное количество кальция, – замечает Лола.

– Да. – Элис уже собирается перечислить остальные достоинства пудинга, когда в дверь снова звонят. – Простите, – извиняется она.

На пороге стоят двое молодых мужчин, оба одеты заурядно и в то же время элегантно – в джинсы и голубые рубашки. Они представляются: Джеймс Саймондс и Е Чэнь, друзья Ханны из министерства иностранных дел. Имя каждый из них произносит с заученным автоматизмом, как на корпоративном мероприятии.

– Я Элис, мы с Ханной близнецы, – выдает Элис самый существенный факт о себе.

– Серьезно? – удивляется мужчина по имени Е, – Ханна и не говорила, что у нее есть сестра-близнец. Вы совсем не похожи. – В его голосе звучат восхищение и сомнение, и Элис с трудом подавляет желание показать ему их с Ханной детское фото.

Е принес бутылку вина, а Джеймс – большой пластмассовый контейнер, с одной стороны зарешеченный. Элис видит внутри какое-то движение, шерсть и блестящие глазки.

– У вас там кошка? – волнуется она.

– Нет, это хорек, – отвечает Джеймс.

В голове у Элис крутится множество вопросов, но как их задать, она не знает.

Они идут через прихожую, но на пороге гостиной Джеймс мешкает.

– Мне бы его в каком-нибудь тихом месте оставить. Не найдется у вас такого? Он уснет и спокойно проспит все время.

– Конечно, найдется. – Элис изо всех сил старается проявить гостеприимство. – Можно ко мне в комнату его отнести.

– Спасибо. – И он следует за Элис.

– Он прямо в этой коробке живет? – спрашивает Элис.

– Нет, конечно, – отвечает Джеймс, – это домашний хорек. Просто я к родителям ездил и сейчас от них, а с поводком в метро ему неудобно. А в гостиной, когда народ раскочегарится, на него и наступить нечаянно могут.

Элис надеется, что народ и впрямь раскочегарится. Она открывает перед Джеймсом дверь в свою комнату, и Джеймс осторожно ставит переноску на пол. На миг Элис будто смотрит на собственную комнату его глазами: краска осыпается, почти все пространство занимает двуспальная кровать, в углу приткнулись икеевский комод и узкий встроенный платяной шкаф, который из-за кровати толком не откроешь. Элис уже тридцать два, поздновато жить как студентка. Эта квартира стала первой подвернувшейся, когда Элис поняла, что жить с матерью больше нельзя. Предполагалось, что Элис пробудет здесь, пока не найдет что-нибудь получше, без соседей. Потратиться на мебель означало признать поражение, но ведь она и так его потерпела? Следующие десять лет она, несомненно, проведет здесь же – возможно, уже с другими бразильянками, но спать будет одна, в этой маленькой унылой комнатенке.

– Уютно тут у вас, – говорит Джеймс, и Элис надеется, что раз уж он дипломат, то, может быть, на работе врет более убедительно. – Немного погодя я его выпущу, а то взаперти ему некомфортно, – добавляет Джеймс, – но только в этой комнате, при закрытой двери. Ладно?

– Конечно, – соглашается Элис, хотя особой уверенности у нее нет.

– Он дрессированный и послушный. И у вас в комнате все равно грызть почти нечего.

– Это верно.

– Ничего лишнего.

Элис кивает.

– Собственно, вообще довольно пусто, – продолжает Джеймс.

Элис снова невольно окидывает взглядом комнату.

– Только, считай, кровать и комод, – подытоживает Джеймс.

Они возвращаются в гостиную и, как ни удивительно, видят там Ханну – та пришла, пока Элис разбиралась с хорьком.

– Привет, Элис, – здоровается Ханна, заметив сестру. А потом по-настоящему обнимает ее, и от такой щедрости Фортуны Элис захлестывает волной счастья. Может, дальше так оно все и будет: они с Ханной начнут заново с того места, где разошлись. Впрочем, понимает Элис, к тому моменту, когда они разошлись, дела уже достаточно усложнились даже без драматической ссоры. – Спасибо за праздник, – благодарит Ханна.

– Это в основном Кеми постаралась.

– А она то же самое про тебя говорит. Да вы обе прямо скромняги!

– С возвращением! – говорит Элис. Решив, что больше не будет бояться говорить о том, что у нее на душе, она добавляет: – Я так рада, что ты вернулась.

– Наверное, я тоже, – говорит Ханна, – по здравом рассуждении.

– Кеми говорит, ты себе жилье нашла.

– Ага. На следующей неделе переезжаю. Это в Кеннингтоне, буду снимать комнату в доме. Соседи вроде нормальные. Да и мне хватит у Кеми диван занимать.

– Если нужна помощь с переездом, скажи. Я готова. – Она всегда готова.

Ханна улыбается:

– Спасибо, Элис.

И Элис вдруг точно видит себя со стороны: вот она стоит и как ни в чем не бывало болтает с сестрой.

Снова раздается звонок в дверь, волшебное ощущение рассеивается, и Ханна говорит:

– Ну, пойду с кем-нибудь пообщаюсь.

Впрочем, Элис надеется, что за вечер они еще наговорятся.

Она открывает дверь и видит Майкла с Оливией. Элис и не ожидала, что при виде них, даже Оливии, ей станет легче – еще два знакомых лица.

– Спасибо, что пришли! – Элис берет у них куртки и вешает на и так уже переполненную вешалку.

Как всегда, без костюма Майкл явно чувствует себя не в своей тарелке. Сегодня он одет в выглаженную до хруста голубую рубашку и джинсы – возможно, тоже знакомые с утюгом. Оливия в зеленом платье и с красной помадой настоящая красотка. Элис вдруг думает, что за долгое время впервые видит их вместе. От таких мыслей ей делается не по себе, и избавиться от этой тревоги непросто. Она напоминает себе, что о чужих браках извне судить сложно. И все-таки отношения с Оливией складывались у Майкла неожиданно бурно. О помолвке они объявили сразу по окончании университета, но вскоре разорвали ее. Первая свадьба, которую собирались сыграть в Италии, не состоялась – ее отменили в последний момент. Когда спустя три года они снова назначили свадьбу, на этот раз в ратуше Айлингтона, вся семья взвинченно ждала, что и теперь планы пойдут прахом. Ханна предлагала делать ставки, сколько раз Майкл с Оливией успеют разбежаться, пока наконец не поженятся по-настоящему. В те времена Ханна еще не знала, что такое разорвать помолвку, – возможно, позже она отнеслась бы к Майклу с боґльшим сочувствием. И все же, несмотря ни на что, свадьба состоялась, и Оливия явилась на нее безмятежная, в пышном платье цвета слоновой кости, с букетом пионов в руках; на фоне огромной юбки ее талия казалась совсем тоненькой. Во время торжественного ужина, произнося речь, Майкл назвал себя самым счастливым в мире мужчиной. Элис показалось, что он измучен.

– Мы ненадолго, – говорит Майкл, – у меня завтра куча работы.

– В воскресенье? – не удерживается Элис.

– Я сейчас составляю очень важный служебный документ.

– В последнее время вечеринки – это не про Майкла, – встревает Оливия, – слишком много веселья и мало налогов.

Элис замечает, как Майкл стискивает зубы, но все же молчит.

– Я тоже не звезда вечеринок, – говорит Элис, – а сегодня так переволновалась, что меня чуть не стошнило.

– По-моему, вся эта суета ни к чему, – ворчит Майкл, – зачем ты вообще в это ввязалась, Элис? Она едва ли оценит по достоинству.

– Оценит, – не соглашается Элис, – уже оценила.

– Ради меня никто вечеринок не закатывает. – Оливия выразительно глядит на Майкла, когда они все направляются в гостиную.

– В прошлом году я устроил ужин в честь твоего дня рождения, – возражает Майкл.

– Ах, ну да! Обсуждение политики за капучино. Повеселились до упаду!

– Ханна уже пришла? – спрашивает Майкл, войдя в гостиную.

– Да, она вон там, в углу, с Кеми.

Майкл кивает:

– Мне надо с ней поговорить.

– О чем?

– О том, чтобы она действовала разумно. Вкладывала в недвижимость, не тратила все деньги на аренду. Надеюсь, она научилась прислушиваться к советам.

И он направляется на поиски Ханны, оставив Элис с Оливией.

– Раньше он мне тоже давал советы про недвижимость, – грустно произносит Элис, – наверное, теперь я для него отрезанный ломоть.

– Владение недвижимостью – ужасная банальщина, – отвечает Оливия, – и связывает тебя по рукам и ногам. Мне отчаянно недостает свободы.

Элис думает, что едва ли ей тоже недоставало бы свободы, владей она квартирой в Кентиш-Тауне стоимостью полмиллиона фунтов.

– Наверное, когда снимаешь жилье, чувствуешь себя свободнее. Но стабильность – это тоже важно.

– Большинство недугов в нашем обществе обусловлены собственностью, – говорит Оливия.

Элис напоминает себе – при общении с Оливией это превратилось в своего рода ритуал, – что сердце у Оливии доброе (и если Элис не видела достаточно подтверждений того, так это, вероятнее всего, просто от невнимательности). Чтобы предотвратить заученные речи Оливии о пагубном влиянии собственности, она предлагает:

– Принести тебе выпить?

– Я сейчас не пью. – Оливия награждает Элис многозначительным взглядом.

– Ой, – встревоженно говорит Элис, – ты что, заболела?

Оливия, по-прежнему многозначительно, кладет руку себе на живот.

– Животом маешься? – не понимает Элис.

– Нет, – с легким раздражением отвечает Оливия, – я беременна.

– А-а, – отзывается Элис и безотчетно думает: теперь ему от нее вовек не избавиться. И сама себе ужасается. – Это чудесно, – говорит она Оливии, – чудесно! Ух ты!

«Я буду тетей», – думает Элис, сама толком не веря.

– Своим родным он пока рассказывать не хочет.

Своим родным. Не почудилось ли Элис в этих словах нечто отчужденное?

– Конечно, я прекрасно понимаю. Это вполне разумно. Но новость замечательная! Тогда давай принесу тебе чего-нибудь безалкогольного. Лимонада, например. Или колы?

Оливия смотрит на Элис так, словно та предложила ей ширнуться.

– А что-нибудь без сахара у тебя есть? Газировка с лаймом?

– Боюсь, у нас нет лайма, – говорит Элис, – и газировки тоже.

– А минералки с газом?

– Прости, нету, – виновато отвечает Элис.

– Тогда просто воды из-под крана, – говорит Оливия, – и каких-нибудь маленьких канапе. Когда жуешь, тошнота отступает. Я сейчас из еды мало что переношу, но на слоеное тесто и оливки меня хватает.

– По-моему, на кухне были хот-доги. – Элис готова признать свою ошибку. Она, человек взрослый, закупила море лимонада и тонну сахарных колечек, а про минералку и закуски не подумала.

– Я вегетарианка, – укоризненно говорит Оливия, хотя Элис почти не сомневается, что она это недавно придумала.

– Ох, прости! Ну… хочешь, я их… ну, расковыряю? Вытащу сосиску, а тебе оставлю тесто?

– Расковыряешь? – переспрашивает Оливия.

– Или вот еще что, – обрадовавшись, вспоминает Элис, – тут где-то хлебные палочки были! Я уверена.

– Отлично, – великодушно соглашается Оливия.

Элис отправляется на кухню за водой и перекусом для Оливии. Она ищет в серванте хлебные палочки, когда у нее за спиной вырастает Витория. Вид у нее вороватый и одновременно затравленный.

– Стив уже пьян, – говорит она, – а я случайно наткнулась на него в коридоре.

– О господи! – восклицает Элис. – Надеюсь, они с Габи не поругаются.

Их ссоры грандиозны – крик, рыдания и летающие в воздухе вещи (ими кидается Габи), которые порой разбиваются о стены. Ссора положила бы конец их вечеринке. Впрочем, думает Элис, Ханне, возможно, такой поворот понравится.

– Он уже пытался мне волосы понюхать, – жалуется Витория, – он как напьется, так прямо одержимый делается.

– Постарайся от него подальше держаться, – советует Элис, но сразу же думает, что сегодня лучше бы наоборот.

Она торжественно несет Оливии стакан воды из-под крана и целую упаковку хлебных палочек. Оливия болтает с Сантъяго, подружкой Ханны. Взяв стакан и палочки, Оливия почти сразу же говорит:

– Прошу меня простить, – и растворяется среди других гостей. Элис и Сантъяго, внезапно оказавшиеся наедине друг с другом, замирают в немом удивлении.

– Как у тебя дела? – начинает Элис.

– Неплохо, спасибо.

– Прости, – говорит Элис, – Ханна наверняка говорила (на самом деле Ханна ничего такого не говорила), но я забыла. Где ты сейчас работаешь?

– В школе. Я учительница.

Это очень удобно, потому что у Элис появляется возможность спросить про предмет, тип школы, учеников и нравится ли Сантъяго работа. Так ей удается некоторое время поддерживать беседу, но потом тема себя исчерпывает.

– А ты где работаешь? – спрашивает Сантъяго.

– В отделе кадров, – отвечает Элис.

– Ясно. В крупной компании?

– В муниципальном совете, – виновато говорит Элис. Она понимает, насколько удручающе тоскливо это звучит. Бывало, такой ответ расхолаживал собеседника. Однако Сантъяго с живостью интересуется:

– В каком муниципалитете?

– В Ламбете.

– Ой, это отличный муниципалитет, – говорит Сантъяго.

Про работу в отделе кадров муниципального совета много не расскажешь, поэтому они некоторое время молчат, но потом Сантъяго придумывает, что сказать:

– И как, нравится?

– Да, вполне себе, – отвечает Элис.

В свое время Элис мечтала о большем. Стать учительницей, как Сантъяго, или даже археологом. Но почему-то она застряла на одном месте, и сейчас Элис не понимает, в чем причина. Разве что характер подкачал. Наверное, ей недостает уверенности в себе. И храбрости. На миг она ставит себя на место Ханны. Говорить: «Я работаю в министерстве иностранных дел» – и наблюдать, как лицо собеседника расцветает любопытством. Чтобы облегчить Сантъяго задачу, Элис добавляет:

– Иногда я оформляю увольнение, и это довольно грустно. Впрочем, я и трудоустройство оформляю, так что, возможно, все уравновешивается.

– Ход жизни, – поддакивает Сантъяго.

Элис смотрит ей за спину. Из кухни выходит Стив. Он мутным взглядом окидывает гостиную. В ту же секунду Элис замечает, как стоявшая у камина Витория ставит свой бокал и, прячась за другими гостями, юркает в прихожую. О нет, думает Элис. Похоже, с каждой минутой ситуация лишь усугубляется.

– Чудесно, что Ханна вернулась, да? Мы все по ней ужасно скучали. Хотя мы к ней в гости как-то раз ездили, в Куала-Лумпур. Шикарная поездка получилась. Ты там бывала?

– Нет, – Элис качает головой, – с работы не отпустили.

– Муниципальному совету без тебя никуда, – сочувствует Сантъяго. Потом ей хочется в туалет, и Элис показывает нужную дверь.

Оставшись в одиночестве, Элис направляется на кухню за чипсами – вазочки на столах почти опустели. На кухне Габи, жестикулируя, бойко болтает по-португальски со своей подружкой Марией, а Ханна привалилась к холодильнику и пьет пиво.

– Слушай, – начинает Ханна, – предупреди, если увидишь, что Майкл сюда идет, ладно? Чтобы от него избавиться, я притворилась, будто мне в туалет надо.

Элис надеется, что Сантъяго не пришло в голову воспользоваться той же уловкой. Все словно только и делают, что друг от друга бегают. Возможно, она зря устроила такую вечеринку. Элис достает из серванта три большие упаковки чипсов.

– Потом я некоторое время пряталась у тебя в комнате, – добавляет Ханна, – по крайней мере, мне показалось, что это твоя комната. Там в шкафах еще одежда очень яркая. И куча кардиганов.

– Зачем ты лазила в мой… – начинает было Элис, но Ханна перебивает ее:

– Ему прямо шлея под хвост попала. Я в Англии пяти минут пробыть не успела – откуда у меня недвижимость? К тому же я вообще не знаю, надолго ли я сюда.

У Элис все внутри обрывается.

– Но у тебя же работа… – бормочет она.

– Да, на пару лет я останусь. Но потом-то – кто знает? И ко всему прочему, недвижимость в Лондоне я себе позволить не могу. Да и никто не может, разве что какие-нибудь запредельные богачи.

– Этого Майкл не учитывает.

– По-моему, он думает, что мы ужасные транжиры и все деньги проедаем.

Элис вдруг приходит в голову, что им с Ханной можно было бы купить жилье на двоих. На секунду от восторга у нее дух перехватывает, но она сразу же понимает, что Ханна на такое не пойдет. Или, во всяком случае, в прежние времена она ни за что не согласилась бы. Но не исключено, что сейчас Ханна будет не против.

– Элис, молочный пудинг съели, – говорит Габи, – он пользовался невероятным успехом. – И она произносит что-то по-португальски, Мария смеется, и они вдвоем скрываются в коридоре.

– Жаль, что я не двуязычная, – говорит Ханна, – по-моему, это очень круто – берешь и переключаешься с одного языка на другой.

– Я иногда волнуюсь – вдруг они меня обсуждают, – признается Элис.

– Элис, – сурово отвечает Ханна, – это очень эгоцентрично.

В кухню заглядывает Кеми.

– Вот ты где, – радуется она, – все время в гостиной была, а потом вдруг исчезла.

– Ты ж меня знаешь, – говорит Ханна, – мне лучше там, где меня нет. Ты сама однажды сказала, что это у меня девиз такой.

– Я так сказала? – удивляется Кеми. – Ужасно грубо.

– Есть такое, ага. Но все лучше, чем твой девиз.

– Это какой?

– Ешь, молись, ешь.

Кеми фыркает.

– Или, – не унимается Ханна, – заведи хламидию – и полный вперед!

– Господи, да это не хламидия была.

Элис смотрит на хохочущих подруг и чувствует невидимые нити между ними. Наверное, вот так и бывает у близнецов, думает почему-то она.

– Элис, – неожиданно говорит Кеми, – на-ка, выпей, – и протягивает Элис запечатанную банку пива, – я уже сто лет с ней хожу и тебя ищу.

– Спасибо. – Элис берет банку. Пьет она мало, но и занудой выставлять себя не хочет.

– Кстати, вы крутой плакат повесили, – говорит Ханна, – кто из вас Богородиц нарисовал?

– Витория, – отвечает Элис.

– Симпатично вышло!

Элис открывает банку и отпивает небольшой глоток. Кеми говорит Ханне:

– Твоей подружке Лоле нравится парень с работы, но она этого не показывает, потому что боится разрушить дружбу. Пойди наставь ее на путь истинный.

– Ладно, – соглашается Ханна, – я опытный разрушитель дружбы, так что просьба по адресу.

– Еще она считает себя чересчур мощной для него, – продолжает Кеми, – в плане секса. Тут я, как понимаешь, с ее слов говорю.

– О господи, – выдыхает Ханна. – Прости, Элис.

Они с Кеми выходят из кухни, оставив Элис ломать голову, следует ли ей пойти с ними. Помедлив, она отхлебывает еще пива и решает, что лучше последовать за ними и что сидеть в одиночестве на кухне как-то дико. Однако, заглянув в гостиную, она не видит ни Ханны, ни Кеми, да и вообще ни единого знакомого лица, кроме Майкла и Оливии. Они стоят довольно далеко, возле столика с напитками, куда так просто не доберешься, и разговаривают с Лавинией, подругой Ханны. Элис замечает, что свечи составлены на один конец стола, так что со стороны похоже на часовню. Похоже, Витория постаралась – свечи явно церковные.

Наверное, думает Элис, правильно будет подойти к ближайшей группке гостей, дружелюбно представиться и присоединиться к беседе. Сотрудник МИДа наверняка так бы и поступил. Вот только в муниципальном совете Ламбета такие навыки не прививают, и Элис сковывает смущение. Чем дольше она стоит в одиночестве, тем сильнее стесняется. Банка уже наполовину пуста, а когда пиво закончится, будет совершенно непонятно, куда девать руки.

Лавиния направляется вдруг в ее сторону. Элис сторонится, чтобы пропустить ее на кухню, но Лавинии, судя по всему, на кухню не надо – она хочет поболтать с Элис.

– Чудесная вечеринка, – произносит Лавиния.

– Спасибо.

– Я с твоим братом поговорила. – Лавиния бросает взгляд на Майкла.

– И что?

– Он прямо спец по владению недвижимостью, – сообщает Лавиния.

– Да, – соглашается Элис. Какой интересный у Лавинии говор: вроде сперва говорит как американка, а в следующую секунду – словно британская аристократка. И глаза у нее тоже необычные – широко расставленные, голубые, но такого оттенка, что кажутся почти серыми.

– Он будто бы из породы тех, – задумчиво продолжает Лавиния, – кто на вопрос, какой у них любимый цвет, отвечает, что такого нету. Он хороший брат?

– В целом – да, – отвечает Элис. Она всегда старается защитить Майкла, хотя тот в ее защите не нуждается. – А ты пишешь «блогер» с одной «г» или с двумя? – спрашивает она.

– Зависит от настроения, – отвечает Лавиния. – А у тебя как, есть собственное жилье?

– Нет, – качает головой Элис. – А у тебя?

– Нет. – Лавиния, помолчав, неловко добавляет: – Но… Но у меня богатые родители. Так что не мне притворяться, что я в том же положении, что и большинство остальных. Это было бы ложью, ведь у меня-то есть подушка безопасности.

Удивленная ее откровенностью Элис говорит:

– Ну что ж, это очень хорошо.

– Вообще-то они мне денег не дают, – признается Лавиния, – я сама зарабатываю и за квартиру сама плачу. Но, знаешь, я всегда об этом помню. Знаю, что они могли бы давать мне деньги. Поэтому я избавлена от тревог, которые присущи большинству людей. Что бы ни случилось – со мной ничего не станется. – Она смотрит на Элис. – Так что я не могу назвать себя независимой.

Элис, растроганная признаниями Лавинии, проговаривается:

– Я ходила в частную школу. Правда, до шестого класса.

«Наш тайный позор» – так называла это когда-то Ханна.

– У меня многие знакомые в частных школах учились, – говорит Лавиния, – я и сама в такую ходила. А почему вы бросили? Ханна об этом не рассказывала.

– Родители развелись и больше не могли позволить себе такие расходы.

Лавиния глядит на Элис своим откровенным взглядом.

– Ты расстроилась, когда пришлось уйти из частной школы?

– Да, наверное. Я боялась начинать все с чистого листа. Но в итоге, думаю, все обернулось к лучшему. Если долго остаешься на одном месте, то привыкаешь к определенной версии самого себя. И… Наверное, переход в другую школу добавил мне уверенности. В конце концов.

– А когда ты была моложе, тебе ее недоставало?

– Еще как.

«Впрочем, и сейчас тоже», – думает Элис.

– Тебя огорчило, когда родители развелись? – спрашивает Лавиния.

– Да. А твои родители не разводились?

– Нет. Но брак у них несчастливый. Кажется, я и не видела, чтобы они смеялись или притрагивались друг к другу. Из-за этого я вообще против брака. Такое чувство, будто они сошлись случайно. А твои родители были счастливы вместе, как думаешь?

– Не знаю, – отвечает Элис, – не представляю, как это выглядело бы. Особенно у матери. – Она собирается еще что-то добавить, но тут за спиной у нее возникает Стив.

– Виторию не видала? – спрашивает он.

Стоит Стив очень близко, а пахнет от него кислятиной и пивом.

– Полагаю, она в туалете, – отвечает Элис. Краем глаза она видит, как Витория вылезает в окно.

Стив кивает, но не уходит, а встает возле камина, откуда видно всю гостиную.

– Прости, – тихо говорит Элис Лавинии, – но мне надо впустить Виторию. Ключи она вряд ли с собой взяла, а обратно в окно сейчас не полезет.

– Не знаю, во что вы тут играете, – говорит Лавиния, – но игра, похоже, занятная.

– Я скоро вернусь.

Лавиния серьезно наклоняет голову.

Когда Элис открывает дверь, Витория уже стоит рядом, привалившись к стене, уверенная, что скоро придет помощь.

– Куда ни пойду – повсюду он! – Витория проходит следом за Элис в прихожую.

– Где Габи? – спрашивает Элис.

– Наверное, Стива ищет. Он еще в гостиной?

Элис заглядывает в гостиную. К ее огорчению, Лавиния уже болтает с Сантъяго и подружками Ханны по предуниверситетскому колледжу.

– Да, он там, – сообщает она Витории.

– Тогда пойдем на кухню, выпьем, – она берет Элис под руку, – кстати, я столик в гостиной моими свечами украсила, там явно чего-то не хватало.

– Свечи там очень к месту, – отзывается Элис.

На кухне Витория достает из холодильника две банки пива и протягивает одну Элис. Та еще не допила предыдущую, хотя пиво уже выдохлось.

– Я раньше ни разу не видела, чтобы ты пиво пила, – говорит Витория, – ты вообще пиво любишь?

– Обожаю, – отвечает Элис. На самом деле она предпочитает крепкие напитки, настолько разбавленные чем-нибудь сладким – колой, например, или ананасовым соком, – что алкоголь едва ощущается. Прежде она предполагала, что с возрастом ее вкусы изменятся, однако этого не произошло. При крайней необходимости Элис готова смириться с сидром. Она решает, что пора привыкать к пиву, поэтому открывает новую банку, основательно отхлебывает и, поперхнувшись, закашливается.

Когда в кухню заглядывают Джеймс и Е, Витория еще хлопает Элис по спине.

– Вы моего хорька не видели? – спрашивает Джеймс. – По-моему, он сюда побежал.

– А он разве не в переноске сидел? – удивляется Элис.

– Нет, я его выпустил лапы размять, но когда вернулся проверить, дверь к вам в комнату была открыта. Ее кто-то другой открыл.

– Хорьки обычно двери открывать не умеют, – поясняет Е.

Элис обдумывает последствия, которыми грозит ее вечеринке гуляющий на свободе хорек. В надежде на поддержку она смотрит на Виторию, но та явно считает, что это очередной странный английский разговор, и, решив не вмешиваться, заявляет:

– Пойду покурю.

Элис приходит к выводу, что хорек – это не страшно. Это же не крыса. Хорьков никто не боится. Пронзительный вопль в прихожей заставляет их подпрыгнуть. Они настороженно переглядываются и бросаются на шум. В прихожей они сталкиваются с выскочившей из туалета Лолой.

– Я только пописать села, смотрю – а на меня здоровенная белка уставилась, – говорит она.

– Она за окном была? – спрашивает Джеймс.

– Нет, в туалете. Из-за бачка выскочила.

– Вероятнее всего, это не белка, а хорек, – сообщает Е.

Джеймс явно сомневается:

– Хорька с белкой сложно спутать. У них совершенно разное телосложение, да и хвосты тоже.

– Простите, что я ее хорошенько не разглядела, – огрызается Лола, – это я от неожиданности.

– Прости, пожалуйста, – говорит ей Элис, – это Джеймса зверек.

– Он еще в туалете? – спрашивает Джеймс.

– Мне-то откуда знать? – Лола сердито мотает головой и возвращается в гостиную.

Элис, Джеймс и Е с опаской приближаются к двери в туалет, которую Лола с удивительным хладнокровием захлопнула. Но стоит Джеймсу открыть дверь, как мимо них проносится комок темного меха. Ловко юркнув между ногами, животное пролетает по коридору и скрывается на кухне. Джеймс бросается следом.

– Средний! – зовет он.

Е и Элис остаются вдвоем.

– Не волнуйтесь, – успокаивает ее Е, – он не кусается и к людям привычный. И вообще очень дружелюбный. Как только устанет, сам в переноску вернется.

– Джеймс или хорек? – шутит Элис, но Е лишь озадаченно смотрит на нее и серьезно отвечает:

– Хорек.

Элис забирает на кухне свое пиво и отправляется в гостиную. Ей хочется найти Лавинию и рассказать ей про хорька – она надеется, что Лавинии эта история понравится. Но вместо этого в дверях она натыкается на Лолу.

– Вы его поймали? – спрашивает та.

– Нет, – отвечает Элис, – но он, похоже, очень дружелюбный.

– Мне так не показалось.

– Вы с ним, наверное, в неподходящее время встретились, – предполагает Элис.

– Ага. Знаешь, – как ни в чем не бывало продолжает Лола, – у моего бывшего парня была собака, и она любила смотреть, как мы сексом занимаемся.

От неожиданности Элис не сразу находится с ответом.

– А почему вы дверь в комнату не закрывали? – спрашивает наконец она.

– Тогда она скреблась в дверь и скулила, так что сосредоточиться было совершенно невозможно. Некоторых наверняка заводит, когда во время секса за ними животные наблюдают, – добавляет Лола, – на всякое извращение найдется любитель.

– Пожалуй, ты права, – соглашается Элис.

– Что-то вроде вуайеризма, но с участием животных. Наверное, по отношению к животным это своего рода жестокость – принуждение к косвенному участию в половом акте, пусть и пассивному?

– Не знаю. – Элис не понимает, каким образом они свернули на эту тему.

К счастью, рядом вновь возникает Е.

– Я выследил хорька, – сообщает он.

Элис с Лолой смотрят туда, куда он показывает. Хорек, уютно устроившись у дальней ножки стола с напитками и аккуратно зажав в передних лапах что-то вроде кукурузного чипса, усердно грызет его.

– Я думала, они хищники, – говорит Элис.

– По-моему, этот всеядный.

– Вы его поймаете?

– Наверное, лучше пускай Джеймс. Хорек от чужих не в восторге.

– Но вы же сказали, что он дружелюбный, – удивляется Элис.

– Ну да, – подтверждает Е, – вроде того.

– Вы как знаете, – говорит Лола, – а я, пожалуй, свалю от него подальше. По-моему, он на меня запал.

Она покидает их, а Элис и Е отправляются на поиски Джеймса. Они обнаруживают его на кухне – привалившись к холодильнику, он, словно у него нет других забот, безмятежно болтает с Оливией.

– Мы Среднего нашли, – говорит Е.

Джеймс, вначале недовольный тем, что их прервали, оживляется:

– И как он?

– Все в порядке, – отвечает Е, – грызет в гостиной кукурузные чипсы.

– О, круто. – И Джеймс снова поворачивается к Оливии.

Е едва заметно пожимает плечами, словно говоря: попытка не пытка. Элис не собирается оставлять это дело просто так, но тут в кухню врывается Габи.

– Ты Стива не видела? – спрашивает она Элис.

– Нет. А что?

– Он вроде как опять к Витории лезет.

– Ой… По-моему, ей он не нужен.

– Ясное дело, что не нужен! Убью придурка!

«Пожалуйста, только не при гостях», – думает Элис, а вслух предлагает:

– Может, тебе лучше просто… порвать с ним?

Габи закатывает глаза:

– Да, Элис. Ясное дело, я так и поступлю. По-настоящему убивать я его не собираюсь. Но сначала выскажу ему все, что накипело. Нет, не выскажу, а проору. Пускай все знают, какой он!

«Только не это», – думает Элис.

– А не лучше подождать и действовать на холодную голову? – нерешительно спрашивает она.

– Нет, не лучше, – отвечает Габи и скрывается в коридоре.

– Главное, к хорьку ее не подпускать, – говорит Е, – а то зверь испугается.

Следом за Джеймсом и Оливией он направляется в гостиную. Элис хочет пойти за ними, но тут через вторую дверь на кухню входит Ханна, и Элис на миг забывает и про Габи, и про хорька. Ханна облокачивается на холодильник и спрашивает:

– Ну как, нравится?

– Да, – отвечает Элис.

– Элис, – Ханна улыбается (Элис ее улыбка кажется чересчур нежной: до нее доходит, что Ханна чуточку пьяна), – ты же не любишь вечеринки.

– Почему, люблю, – возражает Элис. Она раздумывает, как еще продемонстрировать, что она обожает вечеринки, чтобы Ханна не считала ее занудой.

Ханна присаживается на стол и тянется за открытым пакетом чипсов. Она сует в рот пригоршню чипсов и, прожевав, спрашивает:

– Оливия тебе сказала, что беременна?

– Да, – кивает Элис.

Ханна снова улыбается.

– Ага, она сказала, мол, это великая тайна, поэтому я предположила, что она рассказала об этом каждому встречному.

– Мы с тобой тетками станем.

Ханна добывает еще горсть чипсов и принимается один за другим отправлять их в рот.

– Знаешь, Майкл любит поучать, как важно в жизни сделать правильный выбор, а сам с выбором ошибся катастрофически.

Как на это ответить, Элис не знает.

– Ну да, она мне не очень нравится, однако вкусы у всех разные… – говорит она.

– Честно говоря, в отношениях никто из нас особо не преуспел, – хохочет Ханна. – Майкл женился на совершенно прибабахнутой Оливии, ты вечно маешься одна, а мои отношения – это кошмар за кошмаром. Очевидно же, что с нами что-то неладно.

Элис ничуть не рада тому, как видятся они глазами Ханны.

– Все с нами в порядке, – заявляет она, – мы ничем не отличаемся от всех остальных.

– Ты детство часто вспоминаешь? – вдруг спрашивает Ханна.

Такого поворота Элис не ждала, поэтому настороженно отвечает:

– Бывает иногда.

– И как по-твоему, хорошее оно было?

– Не хуже, чем у других. Лучше, чем у многих. Отличное.

– Я вот не уверена, что прямо отличное. А с чем вообще эти чипсы? – Ханна вчитывается в надпись на упаковке. – А-а, с чеддером и зеленым луком. Почему бы им просто не написать «сыр с луком»? Что они вообще о себе возомнили?

«Да, она явно перебрала», – думает Элис.

– Родители у многих разводятся. Мы такие не одни.

– Я не про развод.

Их разговор вдруг прерывается: из прихожей в кухню вваливается напуганный Стив.

– Ты Габи не видела? – спрашивает он.

– Она, кажется, тебя ищет, – отвечает Элис.

– Знаю. О господи! – И через заднюю дверь он бросается в сад.

Элис оборачивается к Ханне и видит Габи. Та только что влетела в кухню из гостиной.

– Он здесь проходил? – спрашивает она. – Витория его в прихожей видела.

– Он, наверное, уже ушел, – говорит Элис.

Габи разворачивается и скрывается в прихожей. В кухню заглядывает Стив.

– Прямо дух захватывает, – говорит Ханна.

– Можно у тебя в спальне спрятаться? – спрашивает Стив у Элис.

– Нет.

Из прихожей доносится голос Габи:

– Вот дерьмище!

Стив снова прячется в саду, и они мельком видят его в боковом окне.

– Хорошо бы он домой пошел, – говорит Элис, – там через ограду несложно перелезть. Не понимаю, почему он до сих пор не ушел.

– Надеюсь, он останется, – оживляется Ханна.

Элис, по крайней мере, рада, что настроение у Ханны снова улучшилось и что они отвлеклись от опасной темы.

– Пошли Кеми найдем, – предлагает Ханна, – и расскажем ей обо всем, пускай повеселится.

Но в прихожей их перехватывает Майкл.

– Элис, – начинает он, – ты в курсе, что у тебя по квартире огромный хорек бегает?

– Это домашний хорек. – Элис встает на защиту зверька.

Ханна уже исчезла в гостиной, и Элис думает, что потеряла очередную возможность побыть с сестрой.

– Бред какой-то, – говорит Майкл, – к тому же это негигиенично.

В дверь звонят.

– Пойду открою, – быстро говорит Элис. Но избавление кратковременно: за дверью стоит Стив.

– У меня в комнате Габи все вещи остались, – жалуется он, – бумажник, ключи, телефон.

– Понятно, – бормочет Элис, – ладно.

Отступив в сторону, Элис впускает Стива в дом, и он быстро проскальзывает по коридору в комнату Габи.

Элис проходит в гостиную. Если уж не с Ханной, то хотя бы с Лавинией поболтает.

Ей везет – возле камина она видит Лавинию и Сантъяго. Элис отважно подходит к ним.

– Слушай, – Сантъяго заговаривает первой, – тут хорек гуляет.

– Он добрый… – начинает было Элис.

– Я его у себя в сумке нашла, – улыбается Лавиния. – Я решила, что это подарок, который ты всем гостям вручаешь.

– А я расстроилась, что мне такое не подарили, – подхватывает Сантъяго.

– Очень извиняюсь, – смущается Элис, но Лавиния лишь смеется.

– Боюсь, он сбежал – его бы хозяину вернуть, – говорит она.

– Мы как раз ресторанчик за углом обсуждали. По-моему, он называется «У Джилл». А может, «У Джулии». Ты там бывала?

– Кажется, нет.

– Давайте как-нибудь…

Их прерывают жуткий грохот и крики из кухни. Гости поворачиваются в сторону источника шума. Рядом с Элис появляется Витория.

– Габи нашла Стива, – сообщает она, – он у нее в комнате был.

– О господи.

Снова грохот, теперь сопровождаемый звоном битой посуды.

– Думаю, они сейчас на кухне, – говорит Витория.

В следующую секунду из кухни выскакивает Стив.

– Она чокнутая, – сообщает он гостям, – на всю голову больная.

Он кидается дальше, в прихожую, а следом за ним со свирепым лицом несется Габи. Впрочем, догнать его ей не удается – мешает Джеймс, устроивший погоню за хорьком. Тот, в свою очередь, дает деру, скачет по ногам гостей, и раздается визг.

С твердым намерением изловить хорька Джеймс, расталкивая гостей, мчится за ним.

В дверь звонят, но в суматохе Элис не обращает внимания.

Хорек уже забрался на кресло, откуда запрыгивает на стол и попадает точно в вазочку с чипсами.

– Не пугайте его! – приказывает Джеймс.

Увидев в окно Стива – он, похоже, преодолел ограду и выбрался на улицу, – Габи вопит:

– Стив, я до тебя доберусь! – и сигает в открытое окно.

Испуганный хорек подскакивает из вазочки с чипсами, одним рывком преодолевает стол и совершает гигантский прыжок на диван, где сидят Ханна и Кеми.

– О господи! – Кеми вскакивает и сбрасывает с колен приземлившегося на нее хорька.

Вскочив (хорек вскарабкался на подлокотник дивана), она задевает столик и опрокидывает молитвенные свечи Витории. Джеймс тем временем, добравшись до дивана, хватает хорька.

– Есть! – выдыхает он. – Поймал!

Но обрадоваться никто не успевает – все одновременно замечают, что занавеска вспыхнула.

– Черт! – вырывается у Кеми. – Черт, черт, черт!

– Несите воду! – кричит Ханна.

Элис столбенеет от ужаса.

Тут Лавиния бросается к окну и срывает горящую занавеску. Она комкает ее, швыряет на пол и обрушивает на огонь всю мощь своих ботинок на толстенной подошве.

Пока все пялятся на обгорелые остатки занавески, в гостиную входит Лола. Хорек яростно извивается на руках у Джеймса. В воздухе висит запах гари.

– Элис, Ханна? – произносит Лола. – Там какая-то женщина пришла. Говорит, что она ваша мать.

«Но с чего, – будет ломать Элис голову позже, – с чего она решила прийти?»

Что бы ее мать себе ни воображала, ни при каких условиях она не могла подумать, будто ее тоже пригласили. Тогда зачем она пришла? Зачем влезать во все на свете, не оставив Элис ничего?

Разумеется, Ханна в жизни не поверит, что Элис ее не приглашала.

Услышав о приходе матери, Ханна молча разворачивается и направляется на кухню. Элис теряется: бежать за ней или разбираться с матерью?

Кеми приходит ей на помощь:

– Иди к ней. А вашей маме я скажу, что не нашла тебя.

Элис идет на кухню, где на нее тотчас же накидывается Ханна.

– Чего от тебя еще ждать? – бросает она. – И почему я вообще удивляюсь?

– Я понятия не имею, зачем она пришла, – оправдывается Элис, – честно!

– Ты нарочно это подстроила – мне бы сразу догадаться.

Элис думает, что, возможно, будь Ханна трезвой, она отнеслась бы к происходящему менее категорично, однако об этом Элис предпочитает благоразумно промолчать.

– Я ничего не подстраивала, – говорит она, – честное слово!

В разговоре с матерью она и правда упоминала вечеринку, сказав, что они с Кеми планируют небольшой праздник. Но Элис совершенно точно не приглашала на него мать. И как та умудрилась так превратно истолковать ее слова?

– Это мне еще одно напоминание, что верить тебе нельзя, – говорит Ханна, – ты вечно такая была. Без мамочки ни шагу. Всегда у нее на поводу. Ты просто не умеешь иначе.

– Неправда. – Элис с трудом сдерживает слезы.

– Ты хоть понимаешь, почему у тебя никого нет? – продолжает Ханна. – Да ты настолько поглощена матерью, что ни для кого другого попросту места не осталось.

– Ничего подобного.

– Не спорь. Ваша семья настолько токсичная, что я на другой континент сбежала.

Элис открывает рот, чтобы возразить, но Ханна ее опережает:

– Ах да, я перегибаю палку. Вы все так говорите, верно? Ханна вечно драматизирует.

Они молчат.

– Я пошла, – говорит затем Ханна, – это вообще дурацкая затея была. И чего я согласилась. – И она выходит через заднюю дверь в сад. От улицы ее отделяет ограда, но Ханна всегда превосходно лазила.

Не в силах больше сдерживать слезы, Элис смотрит ей вслед. Немного погодя она замечает у порога Кеми.

– Значит, я ошиблась, – говорит Кеми, – она не простила.

Сообщение от Ханны Элис видит не сразу – она сидит в эдинбургской библиотеке и читает книгу о кельтах, а телефон перевела в беззвучный режим.

Заметив входящее сообщение, Элис сперва решает, что над ней подшутили.

«Элис, расскажи им правду. Не защищай меня. Они заставят тебя заплатить».

Возможно, это кто-то из подружек Ханны написал. Очень смешно, думает она.

А потом думает: не понимаю.

Элис перечитывает сообщение и предполагает, что Ханна написала его не в шутку, а спьяну. Текст не похож на написанный пьяным, но ведь Элис никогда сама таких не писала и не знает, какие они бывают. Кроме того, сейчас еще рановато, чтобы так напиться. Впрочем, может, Ханна что-то празднует?

Элис становится неспокойно. Она выходит из библиотеки. Съежившись от холода, поднимает воротник и звонит Ханне. Ханна не отвечает, хотя Элис ответа и не ждет. Ханна вообще часто пропускает звонки. Тогда Элис пишет ей: «Привет, Ханна. Как дела? Ты последнее сообщение точно мне хотела послать? Целую».

Она стоит на улице еще несколько минут, озадаченно глядя на телефон.

Ответа нет. Элис уже хочет вернуться в библиотеку, но отчего-то мешкает. Как обычно в минуты сомнений, она звонит матери. В отличие от Ханны, та отвечает сразу же.

– Привет, доченька, – говорит мать, – а я-то все думаю, когда ты позвонишь.

– Но я же вчера звонила. – Надо же, какая у матери память короткая. Ей теперь что, еще и о матери беспокоиться, а не только о Ханне?

– Да, – соглашается мать, – но ты так стремительно попрощалась, что мы едва словом обмолвиться успели.

– Мы же двадцать минут болтали, – удивляется Элис.

– Какая прелесть – ты еще и минуты считаешь во время нашего разговора, чтобы побыстрей от меня избавиться.

– Я не в этом смысле, – поясняет Элис, – ты же знаешь…

– Жаль, что тебе трудно даже позвонить мне лишний раз. А ведь я совсем одна.

– Мне нетрудно.

– А что, если я уже умерла? Ведь никто и проведать не заглянет.

– Но ты же не умерла, – успокаивает ее Элис, – я сейчас с тобой разговариваю.

– Ох, Элис, нельзя же настолько буквально все понимать.

Элис чувствует, что они уклоняются от темы, и произносит:

– Я тебе еще позвоню, и мы подольше поговорим. Обещаю. А сейчас я просто хотела узнать… – она старается говорить непринужденно, – не звонила ли тебе сегодня Ханна.

– А когда это Ханна вообще мне звонит? – бросает мать. – Никогда! И домой никогда не приезжает. Ей на собственную семью совершенно наплевать. Иногда я задаюсь вопросом, чем же я так провинилась.

– Ясно. Я просто узнать хотела, – говорит Элис.

– А что, она мне звонить собиралась? – подозрительно спрашивает мать.

Отвечает Элис не сразу. Да и что ответить? Что Ханна прислала ей странное сообщение? У нее же нет никаких причин полагать, будто что-то не так. Кроме того, если поделиться беспокойством с матерью, то, судя по опыту, дальше есть два пути развития событий, по нарастающей и по убывающей, но оба тупиковые. Либо мать совершенно потеряет голову и вызовет полицию, «скорую помощь», пожарных и, вероятно, службу спасения на воде, либо она проронит что-нибудь такое, словно пожимает плечами, и скажет, что Ханна лишь пытается привлечь к себе внимание и что Элис не следует поддаваться на такие уловки. Элис понимает, что второе наиболее вероятно, но наверняка не знает. Время от времени мать действует непредсказуемо.

– Нет, вряд ли, – отвечает Элис.

– А почему ты вдруг про Ханну спросила?

– Просто так, – лжет Элис, – к слову пришлось.

– Так давай поболтаем, я не против, – с нажимом предлагает мать.

Спустя сорок пять минут, наконец освободившись, Элис снова пытается позвонить Ханне. Та снова не отвечает. Элис уже почти удается убедить себя, что все в порядке и что одно-единственное загадочное сообщение – возможно, написанное спьяну – еще не повод тревожиться. И тем не менее никак не получается стряхнуть с себя странное, гнетущее ощущение.

Номера телефона Кеми у нее нет, поэтому, немного поразмыслив, Элис пишет Кеми сообщение в социальную сеть, стараясь не думать, как разозлится Ханна, узнав, что Элис переписывается с ее друзьями у нее за спиной.

«Привет, Кеми. Как дела? Ты сегодня с Ханной не говорила?»

Элис задумывается: как сделать так, чтобы сообщение выглядело не особо странным и внезапным? И она идет на хитрость:

«У нее, похоже, телефон сломался. Дозвониться не могу».

Она снова принимается убеждать себя, что все в порядке, когда приходит ответ от Кеми.

«О господи, она тебе тоже это прислала?»

Сообщение, присланное Кеми, очень напоминает то, что получила Элис, вот только оно намного менее внятное.

– Как будто она под чем-то, – говорит Кеми.

– Под чем? – На миг Элис представляет, что Ханну чем-то придавило.

– Под наркотой, – терпеливо объясняет Кеми. – Страшновато за нее. Надо бы убедиться, что с ней все в порядке.

Следуя указаниям Кеми, Элис звонит на охрану в университетское общежитие, и дежурный идет проверить, у себя ли в комнате Ханна. Ханны там не оказывается. Кеми тем временем обзванивает других подружек Ханны – узнать, не разговаривал ли кто из них с ней в последнее время. Никто с ней не разговаривал.

– Наверное, лучше твоей маме позвонить, – решает наконец Кеми, – и рассказать ей. И потом подумаем, что дальше делать.

Необходимость описывать происходящее матери приводит Элис в ужас, как и зыбкое «дальше», но она знает, что Кеми права.

– Хотя про наркоту, наверное, говорить не надо, – советует Кеми, – скажи только, что она ведет себя странно.

Но стоит Элис взять телефон, чтобы позвонить матери, как та по какому-то зловещему совпадению звонит сама. Элис почти не удивляется, что матери захотелось общения вскоре после предыдущего звонка, такое и прежде случалось. Она уже собирается с силами, чтобы не дать матери и дальше в подробностях расхваливать рецепт вегетарианской мусаки, но не успевает Элис открыть рот, как мать опережает ее:

– Элис, мне только что звонили насчет Ханны.

Удивительно, что даже после беспокойных разговоров с Кеми первое, что приходит Элис в голову, это что с Ханной случилась пусть и неприятность, но обыденная – например, что она устроила чересчур шумную вечеринку, или что ее застукали с сигаретой в общежитии, или что она не сдала вовремя какие-нибудь работы. И в то же время Элис замечает, что голос матери звучит иначе – выше, чем обычно, и напряженнее, словно звук чрезмерно натянутой струны.

– С ней все в порядке? – спрашивает Элис. – Что-то случилось? – Внезапно ей становится зябко, хоть она и сидит возле батареи у себя в комнате.

– Она в больнице, – говорит мать.

Мир переворачивается вверх тормашками.

– Она в аварию попала? Что случилось?

– Нет, – отвечает мать. Невидимые колки снова поворачиваются, голос становится еще напряженнее. – Элис, она в психиатрической лечебнице.

Потом Элис несколько месяцев кряду снится кошмар о том, как у нее выпадают все зубы. Иногда во сне она падает с велосипеда и выбивает зубы при падении, но чаще всего они выпадают сами собой, когда она занимается какими-то повседневными делами – например, сидит в читальном зале или бродит по магазину. Это очень странно. Прежде Элис никогда не переживала за зубы. Она всегда очень следит за зубами, и у нее нет ни единой дырки.

После того как Ханну кладут в больницу, Элис с матерью неделю живут в кембриджской гостинице, в двухместном номере. Каждый вечер они ложатся спать, но ни одна из них толком не спит. Ты всегда чувствуешь, когда рядом с тобой в темноте кто-то не спит, – почему так, Элис не понимает. Словно сам воздух меняется, тяжелеет. Элис затихает и старается не шевелиться, точно ей никак нельзя напоминать матери о том, что обе они бодрствуют. А ведь она давно привыкла, что в комнате спит еще кто-то. Вообще-то когда она только переехала в Эдинбург и поселилась в одноместной комнате в общежитии, она еще долго не могла привыкнуть, что не слышит по ночам дыхания Ханны. Теперь Элис каждую ночь представляет, как Ханна лежит на больничной койке, и задается вопросом, спит ли она.

По утрам у Элис пробуждается волчий аппетит, хотя в обычной жизни она почти не завтракает. В маленькой гостиничной столовой Элис каждое утро берет английский завтрак – яичницу, сосиски, бекон, оладьи, бобы – и все сметает. Как ни странно, мать оставляет это без внимания – сидя напротив, она сдержанно пьет кофе и жует что-то из фруктов.

Потом они возвращаются в номер, где Элис устраивается за столиком в углу и пытается писать курсовую о кельтах. Сдать ее нужно в следующий понедельник, но Элис не приходит в голову попросить об отсрочке. Она вообще ни разу в жизни не просила о поблажках. Пока Элис занимается, мать идет прогуляться или делает вид, будто прибирается, хотя на самом деле просто перекладывает с места на место их немногочисленные вещи. Нервы у обеих постоянно на пределе, адреналин зашкаливает, и они вздрагивают от малейшего шороха. Неудивительно, что они не спят.

Днем они ездят к Ханне.

Не то чтобы Ханна – или, скорее, незнакомка, напоминающая Ханну, – особенно горит желанием их видеть.

– Уходите, – убеждает она их, – они знают, что вы здесь. Они в стенах.

– Ничего страшного, – возражает Элис. Она силится говорить уверенно, не желая пугать Ханну собственным страхом.

– Не понимаю, почему я здесь, – говорит Ханна.

– Ты здесь, потому что болеешь, – объясняет мать.

– Это они вам сказали? Я не болею. – Правда, говорит это Ханна неуверенно. – Просто они за мной наблюдают, – добавляет она, – если бы они на меня не смотрели, все было бы отлично. – Снова неуверенность: – Не сомневаюсь, все было бы отлично.

– Ты скоро поправишься, – говорит Элис, – вот только отдохнешь немножко. – Она и сама слышит, как глупо это звучит. От поведения Ханны она леденеет.

Ханна с жалостью смотрит на нее.

– Ты ничего не понимаешь, – бросает она и снова оглядывается.

Элис понимает, что психически нездорового человека без толку призывать к здравому смыслу. Вы с ним всегда руководствуетесь противоположными целями и при каждой беседе испытываете тревожное отчуждение, нездоровое, подогретое ужасом любопытство. Это Элис вынесла из прошлых встреч с тетушкой Кэти. Несмотря на волнение, Элис внезапно осознает, что она никогда не видела тетю Кэти в здравом уме и понятия не имеет, какова на самом деле личность, которую стерла болезнь. Смотреть на Ханну невыносимо, потому что Элис пытается разглядеть в ней сестру, а вместо этого видит сумасшедшую.

После третьего посещения доктор Уолш мягко напоминает Элис и матери, что лекарства подействуют не сразу. Элис плачет, хотя предыдущие два дня умудряется сдерживать слезы, пока они с матерью не доходят до парковки. Доктор Уолш, однако, надеется, что действие лекарств будет заметно уже через несколько дней.

– И тогда она выздоровеет? – спрашивает Элис у матери немного погодя. – Когда препараты подействуют?

– А твоя тетка выздоровела? – В эти дни мать часто кажется сердитой.

– Но ведь не факт, что у Ханны то же самое, – возражает Элис.

– По-твоему, она ведет себя как-то иначе? – отвечает мать.

Элис живет в гостинице неделю, после чего мать отправляет ее обратно в Эдинбург. Элис не противится – курсовую работу ей полагается сдать лично. Кроме того, мать запрещает ей возвращаться. Элис собирается опять приехать на следующих выходных, но мать заявляет:

– Элис, тебе шесть часов в одну сторону добираться. Это просто неразумно. Нельзя себя так изматывать.

Что мать понимает под «изматывать», Элис не знает. Впрочем, денег на билет у нее все равно нет.

Когда Ханну госпитализировали, мать взяла неделю отпуска, но вечно подменять ее коллеги не могут, поэтому ей тоже приходится вернуться в Лондон. Каждый вечер она мотается на машине в Кембридж к Ханне. Поездка занимает четыре часа в оба конца. Элис знает, что мать устает.

В Эдинбурге Элис погружается в учебу, но постоянно переживает за Ханну. Как ни странно, ей каждый день звонит отец – спрашивает о Ханне, и Элис послушно пересказывает ему последние новости. Он и сам ездил к ней в больницу, но только раз, в начале второй недели. Элис знает, что поведение Ханны на посетителей действует угнетающе, и все-таки обижена на отца за то, что он больше ни разу не навестил Ханну. Даже Майкл приезжал трижды.

– Кажется, посетители ее только расстраивают, – говорит отец Элис.

«Ее все расстраивает, – думает Элис, – она психически больна».

А отцу отвечает:

– Она наверняка обрадовалась, что ты пришел.

Элис возвращается в Лондон за день до того, как Ханну выпишут, – хочет встретить ее дома. Уже почти наступили пасхальные каникулы, поэтому Элис мало беспокоят пропущенные занятия. Билет на поезд ей оплачивает отец. Набравшись храбрости, Элис сама просит его об этом.

– Разумеется, – говорит он, – ну конечно!

И переводит на ее счет двести фунтов.

Мать решает отдать Ханне комнату Майкла, и Элис ломает голову, обрадует ли Ханну эта запоздалая победа или сестра утратила способность радоваться. Мать едет в Кембридж за Ханной, а Элис тем временем старается обустроить ее новое жилище. Она прибирается, застилает свежим бельем постель и кладет новое покрывало, которое купила в «Дебенхэмс» на остаток отцовских денег. Покрывало белое с голубыми и розовыми цветами, и Элис нравится свежесть, которой оно наполняет комнату. В вазу на тумбочке она ставит живые цветы – букет купленных в «Сэйнсбери» нарциссов. У стены за вазой она расставляет книги – от бульварных романов до высокоинтеллектуальной литературы, на любой вкус, – и кладет плитку дорогого шоколада.

Войдя, Ханна словно бы и не замечает этих мелочей. Она останавливается в дверях и оглядывает комнату, но ничего не говорит.

Мать кладет рюкзак Ханны в угол и объявляет:

– Ну вот ты и дома, милая. Отдохнешь с дороги? Я на ужин лазанью приготовила, но я и попозже могу ее разогреть.

– И еще чесночный хлеб есть! – говорит Элис, чувствуя, насколько наиграна ее радость.

Ханна молча, не развязывая шнурков, сбрасывает кроссовки, прямо в одежде валится на кровать и с головой укрывается одеялом.

Позже тем же вечером мать разогревает лазанью и относит Ханне.

– Она в кровати поужинает, – говорит мать, вернувшись, – она сейчас очень быстро утомляется. Это из-за лекарств.

Сперва Элис этого не понимает, но психоз у ее сестры сменяется депрессией. Следующие несколько недель Ханна почти полностью проспит – не только ночью, но и днем. Когда она не спит, то часто плачет. Прежде Элис очень редко видела, как сестра плачет. Иногда Ханна даже слезы не вытирает – смотрит в пространство, а слезы текут у нее по лицу. Если раньше Элис не знала, чем помочь Ханне сумасшедшей, то сейчас не понимает, как поддержать эту новую Ханну. Нередко она просто сидит рядом с Ханной, чтобы не оставлять ту в одиночестве, но стоит ей протянуть руку, чтобы обнять сестру, как Ханна отстраняется.

Майкл приезжает по субботам и каждый раз привозит Ханне журнал и фруктовую пастилу. Выбор журналов Элис кажется странноватым: иногда он преподносит Ханне «Домоводство», на следующей неделе – «Женщину и дом», а однажды даже привез «Сельскую жизнь». И тем не менее иногда Элис видит, как Ханна с изумлением перелистывает страницы, – значит, эти журналы хоть как-то отвлекают ее.

– Почаще води ее гулять, чтобы она дома не сидела, – наставляет Майкл Элис.

– Я пыталась, – отвечает Элис, – предлагала прогуляться или сходить куда-нибудь, но она говорит, что устала.

Или же Ханна вообще не реагирует.

– Нужно отвлекать ее, – говорит Майкл, – чтобы она не замыкалась в себе.

– Знаю.

– Вот что, – придумывает Майкл, – я попрошу Оливию ее навестить. Она очень чуткая и прекрасно поймет, что Ханне приходится переживать. Она наверняка поможет, я не сомневаюсь.

Элис думает, что такая мера почти наверняка выбьет Ханну из равновесия, но ничего не говорит – она видит, как брат напуган.

В конце каникул Элис возвращается в Эдинбург готовиться к экзаменам. В каком-то отношении она с радостью хватается за возможность погрузиться в учебу. Она звонит Ханне каждый день, вот только довольно безуспешно: Ханна по обыкновению не берет трубку. Когда Элис звонит матери и просит поговорить с Ханной, то слышит, что сестра якобы чересчур устала для разговоров.

– Ее мозг должен восстановиться, – говорит мать, – дай ей время.

Однако Элис тоскует по Ханне. Та всегда рядом, даже когда Элис про нее и не думает. Все это время Элис чувствует невероятную близость к сестре. Это странно, учитывая, что их разделяют сотни миль и что Ханна не отвечает на звонки. Но у Элис часто болезненно сосет под ложечкой, точно она проглотила страдания Ханны и теперь у нее внутри не осталось места для дыхания.

Когда Элис возвращается домой на лето, Ханне как будто получше. Она оживилась и уже не спит днями напролет. Правда, плачет она по-прежнему много. Каждое действие, будь то принять душ или прогуляться, требует от нее немалых усилий. Кеми тоже приехала домой, и они с Ханной подолгу смотрят кино у Ханны в комнате. Однажды, проходя мимо, Элис – в этом она почти уверена – слышит смех. На миг она думает, что хорошо бы посидеть вместе с ними, но ее не приглашают.

В эти дни Ханна редко выходит из дома, и все же отец и Сьюзен как-то раз уговаривают ее съездить с ними в Уитстейбл. Смена обстановки и морской воздух пойдут Ханне на пользу, считает отец. Такого поворота Элис не ожидает, да и Ханна, судя по всему, тоже, потому что перед отъездом она говорит:

– Вижу, я не зря старалась – папа наконец-то обратил на меня внимание.

Элис смеется – слегка истерично, это она и сама слышит. Но ведь Ханна впервые за все время болезни пошутила.

– Как съездила? – спрашивает она Ханну, когда ту в конце дня привозят домой.

– Тяжело, – отвечает Ханна. Выглядит она усталой, и хотя всего шесть часов, она сразу ложится спать.

Теперь после обеда Ханна часто сидит в их крохотном садике – читает или слушает музыку. Иногда Элис выходит к ней. Она считает, что раз уж Ханна в силах сосредоточиться, чтобы читать, это хороший знак. К тому же ей нравится сидеть рядом с сестрой – столько времени вместе они уже много лет не проводили. Элис понимает, что, учитывая обстоятельства, ей не следовало бы так радоваться. Несмотря на то что они часами просиживают вместе, о болезни Ханны они никогда не говорят в открытую, и спустя некоторое время Элис делается от этого не по себе. Ей не хочется, чтобы Ханна чувствовала себя одиноко и чтобы ее заболевание в семье замалчивали. Элис не хочет, чтобы они были семьей, где о трудностях не говорят (впрочем, их семья такая и есть). Так как в разговорах с Ханной эту тему тщательно обходят, Элис решает взять инициативу в свои руки и изменить привычный ход вещей.

– Ты читаешь – это здорово, – говорит Элис однажды, сидя рядом с Ханной в саду.

Ханна по-прежнему смотрит в книгу, однако приподнимает бровь.

– Спасибо. Я вообще-то довольно давно читать научилась.

– Я в том смысле, что ты опять читаешь… – Элис запинается. Ведь Ханна явно ее поняла. Элис заходит с другой стороны: – Хорошо, что ты опять прежняя.

На это Ханна вздыхает, но ничего не отвечает. Элис догадывается, что сестру этот разговор раздражает, хотя она, Элис, толком и не начала. Но умолкни она сейчас – и у нее не хватит смелости снова завести эту беседу. Помолчав, она говорит:

– Ты сейчас и выглядишь намного лучше.

– Мне лучше, – говорит Ханна. – У меня выбора не было – надо было выздоравливать. Иначе и дальше пришлось бы Оливию терпеть.

– Ты, главное, лекарства принимай, и все будет хорошо.

Ханна бросает на нее сердитый взгляд:

– Конечно, сестра Рэтчед[6], спасибо.

Они надолго замолкают, а потом Элис говорит:

– Помни, ты по-прежнему можешь вести совершенно обычную жизнь (об этом Элис уже немало прочла), ты такая не одна.

Ханна поворачивается к ней:

– Элис, давай прекращай! Мне душеспасительные беседы не нужны. Я тебя об этом и не просила никогда. Мне и так хреново пришлось, не надо еще и напоминать об этом.

Ее тон совершенно выбивает Элис из колеи.

– Я думала, может, тебе легче будет, если об этом поговорить.

– Нет, не будет.

– Ладно. Прости.

Не ответив, Ханна вновь утыкается в книгу.

– Ей пока сложно об этом говорить, – отвечает позже мать, когда Элис пересказывает ей тот неудачный разговор.

– Но разве ей не нужно облегчить душу? – спрашивает Элис.

– Очевидно, нет.

– Может, если бы ты тоже… – предлагает Элис.

– Элис, не нужно, – твердо возражает мать, – если захочет, сама заговорит. Шизофрению обсуждать страшно. А наша задача – поддерживать ее и стараться предотвратить рецидив.

– Но ей уже намного лучше, разве нет? – спрашивает Элис. – Еще месяц-другой – и она поправится.

Мать смотрит на Элис так, словно та идиотка.

– Она никогда не поправится.

Обдумывая позже их отношения, Ханна приходит к выводу, что их первая встреча прошла слишком уж хорошо. Она все испортила. Намного лучше знакомиться как-нибудь незаметно, чтобы впоследствии эта история не превращалась в сказку. Удобнее знакомиться через друзей, или по интернету, или на какой-нибудь вечеринке, где вы оба так напились, что все напрочь забыли. Так хоть есть надежда, что вы научитесь реально оценивать друг друга. История знакомства Ханны и Дэна такая чудесная, что становится мерилом их дальнейших отношений, – и в этом-то и заключается проблема. В отношениях они словно отдают дань той истории.

Ко всему прочему, Ханна не понимает, насколько одинока, и поэтому не осознает, что ей следует защищаться от навязанных одиночеством инстинктов. Выбери меня. Спаси меня. Из-за болезни и долгого тягостного выздоровления Ханна даже спустя три года остается чрезмерно восприимчивой.

Они с Дэном знакомятся через несколько месяцев после ее возвращения в Лондон. Возвращается она туда, окончив Кембридж. Вернуться оказывается сложнее, чем она предполагала. Как выясняется, для матери немыслимо, что по окончании университета Ханна не вернется домой.

– Я не хочу ни от кого зависеть, – говорит Ханна.

– Можно ни от кого не зависеть и жить дома, – возражает мать.

– Это не то же самое.

– Элис все устраивает. Она-то вернулась домой. И это нормально.

Словно Элис – барометр для измерения нормальности!

Стараясь сохранять тактичность, Ханна говорит:

– Для меня это важно. После всего, что произошло. Важно самостоятельно встать на ноги.

– Я просто беспокоюсь за тебя, – говорит мать, – дома мы за тобой присмотрим. Разве так не лучше?

– Не надо за мной присматривать.

– Ханна, ты совсем недавно выздоровела. И важно, чтобы ты… – Мать умолкает.

«Что? – думает Ханна. – Сдалась?»

– Окрепла, – заканчивает мать. – Я за тобой присмотрю. Хорошо?

Разве не этого мать всегда хотела? Чтобы дети сидели взаперти, под замком? Не иначе, те несколько месяцев, когда Ханна провела дома, слишком больная, чтобы сбежать, превратили жизнь матери в чистое наслаждение. Но Ханна одергивает себя. Она несправедлива. Матери тоже несладко пришлось. И, разумеется, сейчас Ханна благодарна за все, что сделала для нее мать. Ее благодарность осознанна и однозначна. И тем не менее у нее никак не получается избавиться от мысли, что матери, хотя та не желает ей страданий, нравится, когда Ханна слаба и поставлена в зависимость от нее. Возможно, отчасти как раз поэтому Ханна и не желает обсуждать болезнь с родными – где-то в глубине души она ожидает от матери слов «я же предупреждала», словно мать все время знала, что с Ханной что-то не то, и вот, смотрите, оказалась права. Как бы там ни было, Ханна уверена в том, что возвращаться теперь домой означает сдаться и подвергнуть себя опасности. Это все равно что заживо себя похоронить. Несмотря на свойственную Ханне склонность к преувеличениям, даже этот образ не передает омерзения и ужасающей безысходности при мысли, что придется сидеть взаперти у себя в комнате. Ей бы ни за что на свете не хотелось заново пережить месяцы депрессии – хуже времени у нее не было. Прежде Ханна подумала бы – если бы вообще о таком задумывалась, – что депрессия означает отупение, однако для Ханны депрессия обернулась всепоглощающим ужасом, который наполнял каждую секунду бодрствования. Ее вновь и вновь захлестывало горе. Ханна словно превратилась в открытую кровоточащую рану. Обратно возвращаться нельзя.

Когда Ханна говорит, что будет искать жилье по интернету, и Элис, и мать приходят в ужас.

– Ты с незнакомыми людьми жить будешь? – спрашивает Элис.

– Незнакомые – это друзья, с которыми ты еще не познакомился, – парирует Ханна.

Ей и правда придется жить с чужими людьми. Кеми экономит и поэтому живет с родителями. Сантъяго со своим парнем поселилась в Оксфорде, а Лавиния переехала в Париж (ну а как же иначе?).

– Ты их по интернету искать станешь? – спрашивает мать таким тоном, будто Ханна собирается искать соседей по квартире в даркнете.

Когда сталкиваешься с таким яростным сопротивлением, сложно отстаивать свои взгляды, и все-таки Ханна подыскивает себе очень дешевую комнату в Нисдене (стоимость жилья объясняется как состоянием дома, так и районом – стоит Ханне туда въехать, как дом в первую же неделю грабят). Ничего приличнее Ханна себе позволить не может – работа официанткой в пиццерии приносит ей совсем немного. Однако ей нужно слегка передохнуть и лишь потом решать, что дальше делать. В отличие от однокурсников, на последнем курсе Кембриджа она не искала работу – у Ханны в голове не укладывалось, что в конце всего этого ее ждут диплом и будущее. Планировать дальнейшую жизнь после выпускных экзаменов значило опасно дразнить судьбу.

А потом со странным чувством потерянности, которое временами охватывает ее, Ханна обнаруживает, что счет 2:1 в ее пользу, а мир у ее ног. Но принято ли писать в резюме о своих прошлых психических заболеваниях?

– Да с какой стати? – спрашивает Кеми. – Это вообще никого не касается.

Но Ханне с трудом верится, что все позади и что она избавилась от болезни.

– Вдруг они потом все выяснят и уволят меня? – боится она.

– Тогда в суд на них подашь! – радостно советует Кеми. – Да вокруг полно таких чокнутых, до которых тебе далеко.

– Да, наверное, – соглашается Ханна и думает о матери.

Так Ханна в двадцать два года снова возвращается в Лондон. Она снимает жилье с незнакомыми людьми, работает официанткой и рассылает резюме, но прежде всего старается убедиться в том, что она не сходит опять с ума.

Их с Дэном история начинается с приглашения на вечеринку к Лоле. Из всех кембриджских подружек Ханны она единственная живет теперь в Лондоне. (Ханна даже не рассматривала ее кандидатуру в качестве соседки по квартире, потому что Лола… ну, это Лола.) К сожалению, сообщив Ханне адрес, Лола забывает указать такую важную мелочь, как «переулок», поэтому Ханна забредает в дом на другой улице – Кловелли-авеню вместо переулка Кловелли.

Дойдя до дома – подделка под викторианскую эпоху, как и все остальные дома на этой улице, – Ханна не слышит ни звука, который свидетельствовал бы о вечеринке в одной из квартир, и находит это странным. Она прикидывает, не рановато ли пришла, но приходить рано вообще-то ей совсем не свойственно. Возможно, в квартире отличная звукоизоляция, а может, просто вечеринка отстойная. Она нажимает на домофоне кнопку с надписью «Квартира 2», динамик оживает, и не успевает Ханна представиться, как мужской голос говорит:

– Давай заходи.

Дверь жужжит, и Ханна толкает ее. Внутри узкий коридор, где слева виднеется дверь с табличкой «Квартира 1» и застеленная ковром лестница на второй этаж, к квартире номер два. Когда Ханна поднимается по лестнице, дверь в квартиру распахивается. Стоящий за ней парень – ровесник Ханны. Его рыжеватые волосы взъерошены, на открытом лице сияет жизнерадостная улыбка, а на щеке виднеются вмятины – явно от подушки, значит, он только что проснулся. Музыка у него в квартире не играет, и других гостей Ханна тоже не замечает.

– Э, да ты не Лорен, – говорит парень.

– А ты не Лола, – не остается в долгу Ханна.

Как так вышло, они выясняют не сразу. К тому моменту, когда все встает на свои места, они уже познакомились, Дэн узнал о легкомысленной Лоле, а Ханна выяснила, что Лорен – подруга Дэна, в компании которой Дэн собирался съесть пиццу и посмотреть «Игру престолов».

– Нам иногда по ошибке приносят почту, которая предназначается для тех, кто в переулке Кловелли живет, – говорит Дэн, – на самом деле странно, что к нам их гости так редко забредают. Ты первая.

– То есть ты еще и письма им относишь? Как будто тебе и без того делать нечего, – возмущается Ханна.

– А я не отношу. Я их вскрываю и читаю.

Они улыбаются друг другу, а потом Ханна говорит:

– Мне пора. А то там вечеринка.

– Пускай теперь тебе повезет, – говорит Дэн.

Ханна делает шаг назад, к лестнице, и, сама не понимая как, оступается. Она бы наверняка слетела с лестницы, но Дэн бросается вперед и подхватывает Ханну. Дверь у него за спиной с грохотом захлопывается.

– Тьфу ты, – расстраивается он.

Сердце у Ханны отчаянно колотится. Она выпрямляется, и Дэн быстро убирает руки.

– Ты чего, без ключа? – спрашивает Ханна.

– Ага.

– Прости, пожалуйста!

– Ничего страшного, – галантно заверяет ее Дэн, – со мной такое постоянно случается.

– Прямо вот такое?

– Ага, прямо вот точь-в-точь.

– У кого-нибудь из твоих знакомых есть ключи?

– Ага, только у меня телефон в квартире остался. Да не страшно, – он широко улыбается, – скоро сосед придет, он меня и впустит.

– Хочешь, с моего телефона позвони? – предлагает Ханна.

Дэн пожимает плечами:

– Я только мамин номер помню, а она мне сейчас вряд ли пригодится. Учитывая, что живет она в Норфолке.

Ханна вдруг думает, что ей стоило бы пригласить его на вечеринку к Лоле. Но не исключено, что выглядеть это будет странновато. Ханна растерянно молчит.

– Слушай, да все в порядке, – успокаивает ее Дэн, – я постоянно вот так ключи забываю. Иди уже на свою вечеринку. А мы с Лорен пойдем в паб тут рядом и соседа моего дождемся.

– Ну, раз уж ты так уверен… – тянет Ханна, поняв, что упустила момент, подходящий для того, чтобы пригласить его на вечеринку.

Дэн спускается проводить ее, но у входной двери их ждет очередное препятствие. Пока они болтали, кто-то запер дверь в подъезд.

– О господи, – вздыхает Дэн, – это придурок из первой квартиры. Он то и дело ее запирает.

Дэн подходит к двери в квартиру номер один и стучится, но ответа нет.

– Да еще и свалил, – говорит Дэн, – вечно уходит и запирает подъезд, даже когда знает, что в других квартирах кто-то есть. Он дико боится воров.

Ханна, вспомнив недавнее ограбление, думает, что у соседа есть все основания бояться. Однако сама ситуация ее тревожит.

– Ну вот, мы в ловушке.

– Ага, в загробном мире. Прости.

Ханна тяжело вздыхает.

– С тобой такое тоже раньше случалось?

Дэн смущается:

– Бывало раз-другой. Прости, честно.

– Да ты же не виноват, – цедит Ханна сквозь зубы.

– Чтобы уж совсем цирк устроить, – предлагает Дэн, – давай попросим Лорен, чтобы она нас через почтовый ящик пиццей кормила?

Настроения шутить у Ханны нет. На вечеринку она не попадет или, по крайней мере, сильно опоздает, и сама ситуация ужасно неловкая. Ханна напоминает себе, что если бы она не забрела по ошибке к Дэну, то и он не оказался бы в подъезде без ключей. У него тоже есть все основания злиться, а его это будто бы и не волнует.

– Твой сосед точно скоро вернется? – спрашивает она.

– Ага, – отвечает он, – наверное.

– Наверное и точно – разные вещи.

Она думает, что надо бы вызвать слесаря, вот только на слесаря у нее нет денег, а так как Ханна очутилась тут отчасти по собственной вине, просить Дэна заплатить она считает несправедливым. Она устанавливает для себя крайний срок: если сосед Дэна не вернется в течение часа (целого часа!), она предложит вызвать слесаря. Не жить же ей теперь в этом коридоре.

Ну а пока Ханна усаживается на пол и приваливается к стене. Немного погодя Дэн садится напротив.

– Еще повезло, – говорит Ханна, – что мне в туалет не надо.

– Да, это была бы проблемка, – отвечает Дэн.

А еще, думает Ханна, повезло, что он не убийца и не насильник (по крайней мере, на первый взгляд). Она вытаскивает из сумки бутылку вина – за это розе она выложила в магазине на углу пять фунтов – и спрашивает:

– Будешь?

Недавно Ханна пришла к выводу, что от алкоголя ей хуже не станет, и снова начала пить. Ежедневная доза сертралина сократилась, и единственный побочный эффект от того, что она совмещает лекарства с алкоголем, – это сонливость.

Некоторое время они по очереди отхлебывают из бутылки.

– Ты давно тут живешь? – интересуется Ханна.

– Два года, – отвечает он, – как диплом получил, так и поселился тут. Мне захотелось в Лондоне остаться, а тут аренда невысокая.

Как выясняется, он изучал промышленный дизайн в университете Брунеля, а сейчас занимается компьютерным дизайном в телекомпании, которая расположена в Ламбете (Ханна отмечает про себя, что это недалеко от того места, где работает Элис). Ханна слышала о нескольких фильмах, над которыми он работал, и приятно удивлена. Работа у него одновременно креативная и интеллектуальная – как раз то, что ее привлекает.

Потом Дэн принимается расспрашивать о ней самой, и Ханна рассказывает о доме в Нисдене, после чего приходится упомянуть, что университет она окончила на год позже ее ровесников и поэтому поселилась не с ними. Дэн продолжает расспросы, и внезапно Ханна понимает, что должна либо соврать, либо обьяснить, почему уходила в академический отпуск. Натурально, она решает соврать – наплетет чего-нибудь про семейные проблемы, или про тяжелую форму мононуклеоза, или про проваленные экзамены.

Но, раздумывая, какую версию выбрать (Ханна рассказывает разные в зависимости от собеседника, и любимой версии у нее еще не появилось), Ханна колеблется. Что, если она один-единственный раз в кои-то веки скажет правду? Она почти осознает, что таким образом бросает себе вызов: «Расскажи вот этому, всего одному человеку, ведь больше ты его не увидишь. Пускай этот парень будет пробным шаром». Ханна посмотрит, как он к этому отнесется, и таким образом спрогнозирует отношение остальных. Если она заметит в нем страх или отвращение, то больше в жизни никому не расскажет, зато никто не скажет, что она не пыталась. И что она трусиха.

– Я на первом курсе заболела, – медленно начинает она. В голосе у нее звучит вызов, Ханна и сама это слышит. Она ждет, что он осудит ее. – Тяжело заболела. Сначала перестала спать, а после все словно развинтилось и развалилось. – Ханна умолкает, собирается с силами и заставляет себя вновь заговорить: – Сама я не понимала, что больна, поэтому все становилось хуже и хуже. И в конце концов я… вроде как потеряла нить.

– Потеряла нить? Как это? – не понимает Дэн. – В смысле, перенервничала?

– Ну да, практически, – отвечает Ханна, – и меня положили в психиатрическую лечебницу.

– О господи! – восклицает Дэн. – Такого поворота я не ждал.

– Да уж, – кивает Ханна, – неожиданно вышло.

– Вот ужас, наверное. Очень сочувствую. – Он слегка подается вперед: – Что же ты ощущала?

Его отклик, такой искренний и простодушный, трогает Ханну и удивляет. Ее ровесники обычно еще не умеют деликатно обсуждать болезненные темы. В прошлом году, когда Сантъяго рассказала Ханне, что ее мать больна раком, Ханна не знала, как на это ответить, и больше всего думала о том, как бы по неосторожности не сказать чего-нибудь обидного и не ранить чувства Сантъяго.

А вот Дэн, похоже, никакой неловкости не испытывает. В его присутствии у Ханны зарождается слабая, неведомая доселе надежда, что, возможно, ее болезнь не вечно будет плестись за ней. Она честно пытается описать, каково это – утратить связь с реальностью, и Дэн внимательно слушает.

– А сейчас ты выздоровела? – спрашивает он наконец.

– Да, – помолчав, говорит Ханна, – я несколько недель пролежала в больнице, а потом еще дома шесть месяцев сидела. И только после вернулась в университет. Но на самом деле полностью оно не прошло. Я теперь вечно буду начеку, чтобы при первых же признаках поймать его.

Облекая свою историю в слова, Ханна понимает, какую утомительную работу ей приходится проделывать. Она изо всех сил старалась выздороветь, да и сейчас старается. Хотя оланзапин ей больше не требуется, сертралин она принимает каждый вечер, а чтобы избавиться от приступов тревоги, еще и диазепам. Ханна тщательно отслеживает собственное настроение и, если чересчур взволнована или переутомлена, отменяет все планы. Она пытается побольше отдыхать и раз в месяц звонит психиатру и рассказывает о самочувствии.

– Вообще-то это как работа на полную ставку, – признается она однажды Кеми, – называется «не сойди с ума».

– Вот только тебе за нее никто не платит, – отвечает Кеми, – поэтому больше похоже на хобби.

И сейчас Ханна говорит Дэну:

– Уберечь себя от психоза – своего рода парадокс. При психозе ты совершенно теряешь связь с реальностью и способность определить, что настоящее, а что нет. Поэтому часть меня вечно задается вопросом, не случилось ли этого уже? Может, уже поздно и я просто что-то упустила.

– Жутковато звучит.

– Это точно.

Когда Ханну выписали из больницы, ей порой казалось, будто она проснулась в картине Сальвадора Дали: в ее мире все тает, плавится или искажено. Безопасности не осталось, все, что прежде было знакомым, чему она доверяла, изменилось или исчезло. Первые несколько месяцев реабилитации она повсюду видит знаки: у нее над головой пролетает ворона – и на миг Ханна уверена, что это ей знак, что сейчас налетит стая ворон, а потом она вспоминает, что ее мозг поломался, и осторожно, но решительно отказывается от этой идеи. Отныне такой будет ее жизнь – Ханне придется вечно наблюдать за собой, подвергать сомнениям каждую мысль, напоминать себе, что деревья не посылают ей сигналов, а птицы не собираются в стаи только ради нее. Никто ее не преследует и не слушает ее мысли.

Даже сейчас, спустя более трех лет с тех пор, как ее сочли достаточно окрепшей, чтобы вернуться в университет, Ханна считает собственное состояние плачевным. Это все равно что жить с содранной кожей. Правда, объяснить это она не может никому, даже Кеми, которая Ханну насквозь видит. К тому же Ханна уже и так для всех обуза, ее нытья на всю жизнь хватит.

И тем не менее рассказывать обо всем Дэну удивительно легко. Он смотрит на Ханну с бесконечным сочувствием и вопросы задает, не пытаясь судить. Так Ханна допускает одну из первых своих ошибок – позволяет себе успокоиться, увидев его отношение. Лишь намного позже она поймет, что ей следовало бы проявить осторожность. Обрадовавшись, что Дэна ее психоз не пугает, она не заметит кое-чего более существенного: Дэна именно это в ней и притягивает.

Он действительно сочувствует, тут Ханна не ошиблась, и Дэн и впрямь человек неплохой, вот только Ханна видит в нем лишь это, а того, как он смакует ее переживания, не замечает. Как и его восхищения ее болезнью. Это словно насмешка судьбы: Ханну всю жизнь упрекали в том, что она ищет драматизма, а теперь она совершенно не разглядела этой черты в другом человеке.

Ведь нас не учат, чего опасаться, выстраивая отношения, верно? Ну да, что-то существенное, вроде неприкрытой жестокости или насилия, – об этом нас предупреждают, а вот как быть с ловушками помельче? Например, с вероятностью выбрать кого-то, кто знает не тебя, а тот образ тебя, который сам же и выдумал. Позже Ханна научится делить окружающих на две группы в зависимости от того, как они понимают других людей. Первая группа – те, у кого нет готовых установок, кто следует твоим собственным подсказкам и не спеша, спокойно выясняет, кто ты такой. А вот во вторую группу входят не желающие ждать торопыги, у них в голове твой образ складывается из обрывков. У этого образа есть, безусловно, и некоторые твои черты, но они причудливо объединены с потребностями и предрассудками выдумщика.

В защиту Дэна стоит сказать, что он еще молод. У него есть определенные ожидания от других, и когда они не соответствуют действительности, Дэн додумывает то, чего нет. Не исключено, что позже он, как и сама Ханна, научится ждать и прислушиваться.

Узнав, что у Ханны есть сестра-близнец, Дэн проявляет неприкрытый интерес.

– Надо же! – восклицает он, когда об этом заходит разговор. – И вы совершенно одинаковые?

– Нет, – отвечает Ханна.

– Но хотя бы характеры у вас похожие?

– Ни капельки.

– А какая она?

– Она… – Кажется, Ханна еще ни разу не пыталась описать характер Элис. Это ничуть не легче, чем описывать свой собственный. – Она очень милая. Наверное, большинство так бы и сказало. Она очень милая.

– Это как-то очень размыто.

– По-моему, она даже чересчур милая, – добавляет Ханна, подыскивая более емкое описание, – Элис из тех, с кем противопоказано смотреть спортивные соревнования, потому что она вечно будет болеть за тех, кто проигрывает.

Дэн смеется.

– Вот теперь я, похоже, понял. Вроде как.

Когда-то у Дэна тоже была сестра – об этом он рассказывает Ханне. Она погибла в автомобильной аварии еще до его рождения. За рулем сидела его мать, и, по словам Дэна, отец так до конца ее и не простил. Чтобы возместить утрату, они сразу же завели нового ребенка, Дэна, но ощущение потери не исчезло, и когда Дэн пошел в школу, родители развелись. Об этом Дэн узнал от тетки, сестры матери и любительницы заложить за воротник.

Дэн говорит, что хотя живых братьев и сестер у него нет, он никогда не считал себя единственным ребенком, вся его жизнь складывалась в тени умершей сестры.

– Какая жуткая история, – сочувствует Ханна, – бедные твои родители.

– Да.

Она видит, что он до сих пор переживает, даже сейчас, хотя в его манере рассказывать, в том, как старательно он смакует подробности, Ханна улавливает и еще что-то. Впоследствии, познакомившись с матерью Дэна, Ханна очень удивится. Помня о трагическом прошлом, Ханна рисовала себе мать Дэна хрупкой и изможденной, а лицо ее – вечно неулыбчивым. Дэн рассказывал о ней довольно мало, а на вопросы отвечал уклончиво.

Его мать оказывается женщиной крупной и крепко сбитой. При знакомстве она крепко обнимает Ханну, а во время обеда болтает без умолку. Седая и коротко стриженная, она носит крупные цветные серьги, засыпает Ханну вопросами, а услышав ответ, восклицает: «Ой, как чудесно!» и «Ну надо же!» – словно никогда не встречала личностей интереснее Ханны. Ханну она совершенно очаровывает.

– Прости, если она тебя утомила, – извиняется Дэн после.

– Да ты что! Она просто чудо! – говорит Ханна. – Мне она и правда понравилась.

– Да, иногда она вполне терпимая, – соглашается Дэн, – а вот отца я просто не выношу.

– Да, с родителями сложно бывает, – говорит Ханна, хоть и не представляет, какие сложности могут возникнуть с матерью Дэна. Мать, которая тобой восхищается и не придирается к каждому слову или жесту, – это ли не счастье? И разве не счастье, когда реплики матери не нужно рассматривать на свет, выявляя в них колкости?

Спустя несколько месяцев Дэн и Ханна съезжаются – они сняли в Килбурне замечательную светлую квартиру с большими окнами. К тому времени между ними уже возникают ссоры. И все же у них есть своя история, их необычное знакомство, их искрящее взаимное влечение. Ни один из них и не думает критически пересмотреть эти отношения.

Все происходит стремительно – они не только съехались быстро. Еще сегодня они друг друга не знают, а на следующий день уже почти неразлучны. Ханна влюблена в Дэна, в его доброту, необычный юмор, его рыжеватые волосы, вечно всклокоченные, словно он только что проснулся. Но прежде всего – и в этом Ханна не признается даже самой себе – она ощущает облегчение. Кто-то принял, нет, даже выбрал ее искалеченную версию, не зная и не интересуясь тем, какой она была прежде, – видел бы он, какой она была крутой и уверенной в себе! – и Ханне больше не придется терпеть одиночество. А если вернется болезнь (при этой мысли Ханна каменеет от ужаса и у нее перехватывает дыхание), рядом тот, кто ей поможет, – значит, ей не придется все бросать и возвращаться к матери. Возможно, Дэн спасет ее от участи тети Кэти.

Ханна чувствует себя так, словно ее покарали за отношение к тете Кэти. Теперь она знает, что болезнь тети Кэти – не шутка, а трагедия.

Узнав, что Ханна поступила на государственную службу, Дэн удивляется.

– Мне казалось, подобное не для тебя, – говорит он.

Ханна пожимает плечами:

– Мне же надо хоть чем-то заниматься.

Она видит, что Дэн считает госслужбу занятием чересчур обыденным и скучным. От Ханны он явно ожидает чего-то более сумасбродного и непредсказуемого и, похоже, не понимает, насколько Ханне необходимы стабильность и спокойствие. Она мечтает о постоянной работе, надежных отношениях и приличной, но доступной квартире на тот случай, если вдруг что-то произойдет. Если разразится землетрясение, Ханну оно встряхнет, но не похоронит.

– Такими темпами ты в своего брата превратишься (Дэн имел удовольствие познакомиться с Майклом), будешь расхаживать по Уайтхоллу и рассказывать, как ты составляешь важные документы.

– Майкл безвредный, – вступается за брата Ханна и сама этому дивится. – Я постараюсь на дипломатическую службу попасть, – добавляет она, – а что, шикарно. Представляешь, до каких должностей там можно дослужиться?

– И каждый день будешь в полосатом костюме щеголять?

– А чего бы и нет? Я-то не считаю величайшим достижением человечества носить на работе джинсы. В отличие от тебя.

Помолчав, Дэн отвечает:

– Я просто не хочу, чтобы ты растрачивала свой потенциал.

– Какой еще потенциал? – Но Ханна чувствует себя уязвленной.

Она уже успела подметить в нем эту черту – потребность давать ей советы, оценивать ее жизнь, точно ему виднее, чем ей. Дэн не похож на остальных, при первом знакомстве он выгодно отличается от других, и еще он обладает мальчишеским обаянием. Дэн будто бы и не надеялся на удачу с Ханной и так до конца и не верит, что ему повезло. Поэтому Ханне далеко не сразу удается разглядеть в нем недоверие, нежелание принимать ее слова всерьез и уверенность, что ей во всем нужны его советы.

Признавать свою неправоту Дэн отказывается. Впрочем, Ханна тоже, из-за чего между ними вспыхивают ссоры, причем на пустом месте и по самым безобидным поводам. Атмосфера стремительно накаляется, они приходят в ярость и отрезают себе все пути назад. Ханна чувствует, что виноваты они оба. Прежде она и не подозревала в себе такой сварливости. Может, мать все-таки права – порой она совершенно невыносима, даже для себя самой. Отпускать ситуацию Ханна не умеет, и просто не обращать внимания на его досадные реплики у нее не получается. Они ссорятся из-за мелочей и по серьезным вопросам, обсуждая смертную казнь (Ханна против, а Дэн, как ни удивительно, за) и телесериалы (Дэн утверждает, что «Клан Сопрано» сильно переоценен, а вот Ханне фильм нравится). Одна из их самых сильных ссор происходит совершенно неожиданно, когда Дэн заявляет, что педагогическое образование – «это как поссать сходить». Ханна не понимает – и позже тоже не поймет, – с чего он так решил, уж явно не по собственному опыту. Она возражает, что это вовсе не легко. Сантъяго получила педагогическое образование, и Ханна знает, сколько ей приходилось учиться. Обстановка усугубляется, ссора длится несколько часов (впоследствии Ханна удивляется, почему – их споры словно подпитываются от себя же и не нуждаются в воздействии со стороны). Оба рассержены, и в конце концов Дэн, отказавшись спать в одной кровати с Ханной, укладывается на диване. Спустя некоторое время Ханна догадается, что истинная причина их ссоры – не педагогическое образование, о котором до того дня она и не думала, однако до настоящей причины она так и не докопается. Порой их отношения вообще похожи на смертельную битву, где нет места для сосуществования противоположных мнений и потребностей.

Возможно, отчасти проблема заключается не в их несовместимости, а в их схожести. Со временем Ханна замечает в нем те же изъяны, которые видит и в себе, и именно они сильнее всего мешают уважать его. Иногда она ловит себя на том, что с отстраненной жестокостью отмечает его несовершенства, и растерянно, немного напуганно напоминает себе, что Дэн, вероятно, поступает так же и что, по сути, она глядится в зеркало: для другого ты – строгий судья, но и этот другой судит тебя с не меньшей строгостью. Всегда готовый обвинить еще кого-то, сам Дэн отличается ранимостью, и чужое мнение всегда волнует его. Он питает симпатию к людям, которых Ханна считает черствыми и жестокими, но ведь и сама Ханна в прошлом относилась к доброте с пренебрежением.

Дэн покупает книги определенных авторов – Томаса Пинчона, Дэвида Фостера Уоллеса, Германа Гессе – и расставляет на полках, но до чтения руки у него так и не доходят, хоть он и собирается читать. Дэн вечно собирается, но не делает. Не удержавшись, Ханна поддразнивает его за это, хоть и видит, как его лицо делается непроницаемым и как он проникается ненавистью к ней. Почему ей так хочется унизить его, вместо того чтобы помочь ему скрыть его слабости, ведь свои-то она скрывает?

Как-то вечером они отправляются пропустить по стаканчику с ее новыми друзьями с курсов по подготовке к государственной службе, и Ханне кажется, что вечер удался. Дэн в ударе, само обаяние, всех смешит и расспрашивает своих новых знакомых про их жизнь. Ханну переполняет гордость за него, за то, что у нее такой парень.

Однако потом она спрашивает:

– Ну как, понравились они тебе?

А Дэн лишь бросает:

– Ничего так.

– Ничего – и только? – Его ответ так ошарашивает Ханну, что ей даже скрыть этого не удается.

– Ну, я примерно этого и ожидал. Такие типичные госслужащие. Сама понимаешь.

Опять то же самое.

– А типичные госслужащие, – сквозь зубы цедит Ханна, – это что значит?

– Они просто слишком, ну, ты понимаешь, серьезные.

– Ничего они не серьезные. Это Али, по-твоему, серьезный? Да он совершенно невероятный! Ты весь вечер над его шутками смеялся.

– Это я из вежливости.

Ханна понимает, что ни Али, ни кому-то еще из их компании от Дэна похвалы не дождаться. Но она по-настоящему заводится. Никому не под силу так вывести ее из себя, как это умеет Дэн. Когда глупости говорит кто-то еще, Ханна только пожимает плечами, не обращает внимания и делает вывод, что перед ней придурок. Почему же с Дэном так не получается?

– Джен в детстве была актрисой, – начинает она, – она участвовала в тысяче телешоу. А после университета на два года уехала в Санкт-Петербург, хотя у нее там не было знакомых и по-русски она ни слова не знала. И по-твоему, она зануда?

– Я не сказал, что они зануды. Я сказал – серьезные.

– И что плохого в серьезности? – накидывается на него Ханна, но затем понимает, что сама себе противоречит и в споре явно проигрывает.

– Я и не говорю, что это плохо, – самодовольно отвечает Дэн.

Впрочем, нередко они бывают счастливы. Когда они не ссорятся, то живут душа в душу. У Ханны развилось что-то вроде избирательной амнезии, поэтому во время перемирия она забывает про их яростные ссоры. Иногда Ханна воображает, будто за ними наблюдают невидимые зрители, которые восхищаются их взаимной поддержкой, их смехом, их очевидным притяжением. В другие моменты Ханна жалеет, что таких зрителей у них нет, – во время ссор он бросает ей ужасные обвинения. «Сколько же в тебе высокомерия! С тобой совершенно невыносимо!» Или: «Нам, наверное, лучше расстаться». Или самое обидное: «Может, ты зря таблетки бросила принимать? Полный бред несешь». Позже Дэн отрицает, что говорил это.

– Я в жизни такого не сказал бы, – утверждает он, – так что не выдумывай.

Из-за этого Ханне чудится, будто реальность вновь ускользает от нее. Порой ей даже хочется записать его слова на диктофон, вот только это лишний раз доказало бы, что она чокнутая.

Когда она рассказывает своим новым коллегам историю их знакомства, те говорят:

– Ух ты, вот это круто!

Или:

– Будет потом что детям рассказать!

Когда Ханна спрашивает, можно ли ей прийти в паб с Дэном, Кеми отвечает:

– А почему нет? Ты ведь и так всегда с ним приходишь.

– Ты что, против? – удивляется Ханна. Кеми, обычно покладистая, почему-то перешла на брюзгливый тон.

– Вообще, я не против, если мы с тобой ради разнообразия сходим куда-нибудь вдвоем, – говорит Кеми.

– Я думала, Дэн тебе нравится.

– Нравится, да. Дело не в этом.

Так как Ханна с Дэном живут вместе, она видится с ним сколько угодно, но все же ей спокойнее, когда он рядом. К тому же Ханне всегда казалось, что они с Дэном и Кеми – отличное трио.

– Ну ладно, хорошо, – отвечает она, – больше его с собой не возьму.

В трубке молчат.

– Ты там злишься? – недоверчиво спрашивает Ханна.

– Я просто не понимаю, почему все надо менять только оттого, что у тебя парень появился. Не понимаю, почему нельзя дружить, как прежде.

– Так мы и дружим!

– Нет. Все изменилось.

Ханну ее слова удивляют. Кеми вообще редко бывает столь требовательной. А Кеми отстраненно перечисляет факты:

– Мы теперь видимся реже, чем прежде, а когда видимся, то ты приводишь Дэна. Раньше мы каждые несколько дней созванивались, а сейчас раз в две недели и разговариваем всего ничего.

– Прости, – говорит Ханна, – это, наверное, потому, что у меня куча работы. Я постараюсь исправиться.

– Это не из-за работы, – возражает Кеми, – у нас с тобой и прежде бывало много работы. Но раньше ты мне рассказывала, как день прошел, а теперь Дэну. Это он по вечерам слушает все твои смешные истории, а к тому моменту, когда мы с тобой наконец созваниваемся, ты их уже забываешь, и мы болтаем на какие-то отвлеченные темы. Теперь подробности ему, а мне так, в общих чертах.

– Прости, – повторяет Ханна.

– Да тебе не за что извиняться, – говорит Кеми, – я, похоже, объяснила коряво. Вся эта история меня бесит, но тебя я не виню. Или, может, чуть-чуть и виню, хотя тебя я тоже понимаю. Подобное случается, когда заводишь серьезные отношения. Правда, честно говоря, я не ожидала, что с нами такое тоже произойдет. Поэтому мне надо привыкнуть. Мне больше некому байки рассказывать.

– У тебя Джо есть, – говорит Ханна. Парень Кеми ей очень нравится, но Кеми утверждает, будто между ними ничего серьезного.

– Я не хочу их Джо рассказывать. А тебе хочу.

– Так рассказывай мне.

– Нет, когда мы с тобой разговариваем, я их уже забываю, так же как ты забываешь свои. Со мной когда случается что-нибудь прикольное, я запоминаю, чтобы потом тебе рассказать, а у тебя все времени поговорить не находится. И когда наконец это время появляется, уже поздно, момент упущен. А если что-то интересное происходит с тобой, ты возвращаешься домой и делишься с Дэном. Вот тебе и перекос. И когда в конце концов мы встречаемся, ты добавляешь масла в огонь и тащишь с собой Дэна.

– Да, понимаю. – Ханна чуть не принимается оправдываться, но подавляет в себе это желание. Более формально, чем ей самой хотелось, она говорит: – Прости, Кеми. Я не хотела ничего менять и не заметила, что все изменилось.

– Да, – отвечает Кеми, – первым всегда замечает тот, кого бросили.

Когда Ханна пересказывает Дэну этот разговор, Дэн спрашивает:

– А тебе не приходило в голову, что вы с Кеми друг друга переросли?

Ханна с возмущением отвергает это предположение, однако она и сама это подозревает.

Возможно, потому, что Кеми настроена против Дэна, единственная, с кем Ханна может поделиться мыслями о своих нестабильных отношениях, – это Элис. Когда они встречаются выпить кофе – недавно они завели такую традицию – и Элис спрашивает про Дэна, Ханна признается:

– У Дэна все хорошо, но… мы вчера здорово поругались.

– Ох, сочувствую. – Судя по виду, Элис и правда сочувствует.

Большинство собеседников подались бы вперед, готовые с жадностью впитать все подробности (по крайней мере, сама Ханна именно так и поступила бы). А вот Элис – нет. У нее на любые конфликты аллергия. Ей бы хотелось, чтобы все обходились друг с другом вежливо и доброжелательно. В каком скучном мире мы бы тогда очутились, думает Ханна. Дальнейших расспросов не следует, поэтому Ханна продолжает:

– Мы поспорили из-за того, круто носить белые кроссовки или тупо.

Элис не смеется, что, безусловно, делает ей честь.

– А сейчас вы уже помирились? – спрашивает она.

– Да. – Ханна колеблется, затем неуверенно добавляет: – Дело в том, что мы вообще много ругаемся.

Элис кивает.

– Но потом вы миритесь?

– Обязательно.

Ханне кажется, будто Элис не совсем улавливает суть, а может, это она сама недостаточно доступно объясняет?

Помолчав, Элис говорит:

– Знаешь, ты вообще очень возбудимая. И взрывная. Я всегда думала, что и отношения у тебя такие же будут. Как на вулкане.

От Элис это звучит как похвала, словно неуравновешенность – это нечто шикарное. Ханна смотрит на свои отношения глазами Элис, и ей на миг становится легче. Правда, она лично никакого шика не ощущает. Это все просто очень утомительно. Но как донести это до Элис, Ханна не знает. Отношения у нее с Дэном как раз такие, каких все от нее и ожидали, и возможно, что на другие она вообще не способна, а Дэн симпатичный, обаятельный и любит ее, несмотря на то что Ханна когда-то лежала в психушке и еще не факт, что в будущем снова туда не угодит. Так чего же она жалуется?

Ханна полагает, что почтенный возраст должен служить своего рода гарантией от романтических потрясений, жертвой которых стала она сама. И тем не менее в один прекрасный день отец поражает их всех, объявив о том, что у него новая пассия.

– Но ему почти шестьдесят! – с отвращением говорит Ханна Дэну. – Пора бы остепениться!

– Как по-твоему, это он Сьюзен бросил или она его? – спрашивает Дэн.

– Понятия не имею.

Впрочем, хоть Ханна не признается в этом ни Дэну, ни, разумеется, Элис, ей жаль, что отец и Сьюзен расстались. За все эти годы Ханна успела ее полюбить. Интересным человеком Сьюзен не назовешь, это верно, зато ей небезразличны чувства других людей, а сейчас Ханна стала это ценить.

Но Сьюзен исчезает, и на смену ей приходит Кристина. Пока Ханна успевает лишь выяснить, что Кристина из Дании, но уже много лет живет в Англии, и что познакомились они с отцом на работе. Однако эти новые отношения, похоже, настолько важны для отца, что он приглашает Ханну и Элис на обед, чтобы официально познакомить их с Кристиной. Майкл как раз уехал в Нью-Йорк, поэтому его не зовут, к тому же он из солидарности с матерью все равно отказался бы – со Сьюзен он даже спустя десять лет держался с холодной вежливостью.

Элис тоже беспокоится о том, как отнесется к этому приглашению мать.

– Господи, да они уже сто лет как развелись, – говорит Ханна, – не глупи. И чем эта новая женщина отличается для нас от Сьюзен? В конце концов к ней мать привыкла.

– Сьюзен мне нравилась, – горестно вздыхает Элис.

Ханна пожимает плечами. В глубине души она чувствует себя польщенной: отцу они по-прежнему дороги настолько, что он удосужился познакомить их со своей новой подругой. Правда, в этом она не признается даже Элис.

В день званого обеда Ханна с удивлением понимает, что волнуется, и ловит на слове Дэна, когда тот предлагает пойти выпить по пиву. Вообще-то Ханна собирается ограничиться пинтой, но когда они выпивают по одной и она просит колы, Дэн кривится.

– Ты чего? – не понимает Ханна.

– Ничего.

– Мне надо хорошее впечатление произвести, – объясняет она.

– Ну да. – И он пожимает плечами, словно ему вообще плевать, что она пьет и чем занимается.

Вспомнив все его высказывания о государственной службе, Ханна думает, что предоставила Дэну еще одно доказательство того, какая она стала скучная. И возможно, он прав. Прежнюю Ханну количество выпитого не беспокоило бы. А вот новая Ханна и впрямь зануда и трусиха, и Дэну она того и гляди разонравится. Это предположение ее задевает, и Ханна командует:

– Так, давай-ка повторим.

Когда она доезжает до Барнса, настроение у нее существенно улучшается. Элис она замечает издалека – сестра с кактусом в руках стоит у входа на вокзал.

– Это для папы, – Элис перехватывает взгляд Ханны, – от нас обеих подарим.

– У него чего, какое-то особое пристрастие к кактусам? – осведомляется Ханна. – К кактусятам! – И она хихикает.

– Это не кактус, – возражает Элис, – это суккулент.

Ханна опять хихикает, и Элис спрашивает:

– Что-то случилось?

– Нет-нет, все в порядке. Прости. Суккулент. – Ее вновь разбирает смех, и Ханна думает, что вторая пинта на голодный желудок была явно лишней. Пытаясь стряхнуть с себя неуместную веселость, она говорит: – Цветок в подарок от нас обеих – это очень по-взрослому.

– Я совсем не чувствую себя взрослой, – отвечает Элис. – Как думаешь, это во сколько чувствуется?

– Не знаю.

Они шагают к дому отца.

– Хорошо бы, чтобы неловко не получилось, – говорит Элис, – когда не знаешь, что сказать, и молчишь.

– А мы будем о чем-нибудь говорить, – предлагает Ханна, – надо только придумать о чем. Хорошо, что она из Дании, для беседы пригодится. Вот, смотри, – Ханна вытаскивает из кармана куртки мятый листок, – мы с Дэном составили целый список вопросов, чтобы разговор поддерживать.

Вопросы они составили за последние десять минут перед тем, как выйти из паба, и были очень ими довольны.

Элис смотрит на нее с сомнением:

– Думаешь, это обязательно?

– Ага. Так, слушай. Сначала несколько вопросов о Копенгагене. Говорят, там очень чисто. И все ездят на велосипедах. Расспросим ее об этом.

– Главное, чтобы вопросы звучали естественно…

– Ясное дело! – Ханна пробегает глазами по списку: – А еще – датчане религиозны? Они считают себя викингами?

– Наверное, не следует заваливать ее вопросами, – говорит Элис, – про викингов, это, по-моему, лишнее.

– А еще ведь погода есть, – не унимается Ханна, – о погоде можно бесконечно спрашивать. Там, похоже, очень холодно бывает. И зимой все наверняка в валенках ходят. Мне как раз все хотелось узнать, что это такое. Вот и спросим.

– Но палку перегибать нельзя, – Элис явно встревожена, – ей, возможно, не захочется про валенки рассказывать.

Они сворачивают на улицу, где живет отец, вдоль нее тянутся огромные дома на две квартиры, каждый – с витражным стеклом на входной двери.

– Мы ее очаруем, вот увидишь, – обещает Ханна, но Элис она, похоже, не убеждает.

– Ты точно хорошо себя чувствуешь? – спрашивает Элис. – Ты вроде как слегка нетрезвая?

– Да совсем чуток, – признается Ханна, – все в порядке.

Когда они подходят к отцовской двери, Ханна, опередив Элис, хватает металлический дверной молоточек и стучит им в дверь. Получается громче, чем она ожидала.

– Ханна, мы же не полиция! – пугается Элис.

– Прости.

Отец открывает дверь почти сразу и приветствует их с неожиданной теплотой.

– Девочки! Добро пожаловать!

Ханна замечает, что он похудел. Уж не заслуга ли это его новой пассии? Надо же, какой он стал подтянутый. Слово «подтянутый» смешит Ханну, но она вовремя берет себя в руки. Элис церемонно вручает отцу горшок.

– О, какая красота! Кактус! – говорит отец и неловко целует их по очереди в щеку.

– Вообще-то это не кактус, – Ханна проходит мимо отца и снимает куртку, – это суккулент. – Она отмечает, что говорит внятно и язык у нее совсем не заплетается.

– А это не одно и то же?

– Ну, кактусы относятся к семейству суккулентов, – вмешивается Элис. Она словно специальную лекцию подготовила по такому случаю.

– Надо же. – Отец проводит их на кухню, где отставляет горшок с суккулентом в сторону. – А это, – он показывает рукой на женщину, которая, стоило им войти, делает шаг вперед, – Кристина.

Ханна застигнута врасплох – она и не ожидала, что Кристина окажется такой молодой. Ей около сорока. Ханна думала увидеть женщину по-матерински спокойную и добродушную, как Сьюзен, которая обнимала их и угощала шоколадным пудингом. Кристина же будто состоит из острых углов: худая, изящная, с бордовой помадой и в цельнокроенном темно-синем платье. Ханну и Элис она встречает с обескураживающим хладнокровием, а целует, умудрившись даже не прикоснуться к ним, словно фокусник. Аромат она источает цветочный и дорогой. К такому холодному блеску Ханна не готова. Она берет у отца бокал просекко и, чтобы прийти в себя, делает большой глоток. Затем, чувствуя, что молчать больше нельзя, Ханна нарушает тишину:

– Прохладно сегодня, да? – Она быстро отхлебывает еще просекко и спрашивает: – Кристина, ты ведь из Дании, для тебя сейчас тоже холодно?

Кристина явно удивлена, но отвечает:

– Нет, не очень.

Элис, настороженно наблюдающая за Ханной, быстро говорит:

– Очень приятно с тобой познакомиться, Кристина.

– И мне с вами, – отвечает та, – я о вас наслышана. – Акцент у нее под стать ей самой – изящный, взвешенный и элегантный. – И ведь вы близняшки. Вы, наверное, очень похожи.

Элис явно не находится с ответом, поэтому Ханна спешит ей на помощь.

– Да, мы близки, – подтверждает она, – не как две капли воды, но и не лед и пламень. Хотя почему лед и пламень считаются противоположностями, это выше моего понимания. – Она ловит на себе взгляд Кристины и думает, что, похоже, перестаралась с фразеологизмами. Ханна отпивает еще просекко и сменяет тему: – А в Дании какая средняя температура воздуха зимой?

– Даже не знаю, – Кристина моргает, – бывает довольно холодно. Примерно… минус пятнадцать?

Ханна понимающе кивает. Элис укоризненно глядит на нее.

«Валенки», – беззвучно артикулирует ей Ханна, и Элис быстро оборачивается к Кристине:

– Папа говорит, ты уже пятнадцать лет в Англии живешь? Только в Лондоне или еще где-то пожить успела?

На некоторое время Ханна теряет возможность вклиниться со своими вопросами. Пока Кристина беседует с Элис, Ханне удается внимательнее ее рассмотреть. Очень красивая. Что, интересно, она нашла в их отце, ведь он намного старше. Наверное, он богатый, решает Ханна. Вечная причина. За последние годы, пока их мать беднела, отец богател. Ханна пытается сделать очередной глоток, но замечает, что бокал пуст. Отец украдкой забирает у нее бокал, и Ханна обнаруживает, что теперь держит в руках стакан воды.

– Много работы? – тихо спрашивает он. – Ты вроде как устала.

– Да, – отвечает Ханна, – очень много работы.

– Сейчас чипсов принесу, – говорит отец, – червячка заморить перед обедом.

«Иногда он такой хороший отец», – нежно думает Ханна.

В начале обеда оружием Ханны в борьбе с неловким молчанием становятся уточняющие вопросы о том, как в Копенгагене убирают мусор, на которые Кристина вежливо отвечает. Потом инициативу перехватывает отец Ханны (довольно резко, по мнению Ханны) – он пускается в долгий рассказ об интерактивных обучающих игрушках, которые закупает его компания. Ханна предполагает, что Кристине это тоже интересно, ведь она работает вместе с отцом. Ханна размышляет, жил ли отец со Сьюзен, когда сошелся с Кристиной. В один прекрасный день отец довольно непринужденно сообщил Ханне по телефону, что расстался со Сьюзен, и лишь потом рассказал о новой подруге, – правда, сейчас Ханна подозревает, что он поменял эти события местами. В конце концов, начав встречаться со Сьюзен, отец еще был женат на их матери. Ханна наблюдает, как отец улыбается Кристине и подливает ей вина. Сама Ханна пьет воду, и ей уже немного полегче. Еда тоже улучшает ее самочувствие. Она думает, что все обошлось.

– Жаль, что у вашего брата не получилось прийти, – говорит Кристина.

– Да, – Ханна вновь сосредоточивается, – он в Нью-Йорке. Притворяется важным.

– Он и есть важный, Ханна. – В Элис будто встроена программа защиты Майкла. Обращаясь к Кристине, она добавляет: – Он партнер в юридической компании и сейчас в командировке в нью-йоркском офисе.

«Господи, да выйди уже за него замуж», – думает Ханна.

– Впечатляет, – говорит Кристина. – Жаль, что Оскар тоже сегодня не с нами. Он сегодня на актерских курсах.

– А Оскар – это кто? – спрашивает Ханна.

– Сын Кристины, естественно, – поспешно отвечает отец, но Ханна успевает заметить быстрый взгляд, которым награждает его Кристина.

– Надо же! Как чудесно! – с преувеличенным восторгом восклицает Ханна, стараясь скрыть удивление. Забыть о нюансах – очень в духе ее отца.

– Сколько ему лет? – спрашивает Элис.

Кристина снова глядит на отца, на этот раз пристальнее, а после поворачивается к Элис и отвечает:

– Ему девять лет.

– Замечательный возраст. – Элис говорит прямо как чья-нибудь чужая бабушка. Затем она принимается задавать вежливые вопросы про то, чем Оскар интересуется. Ханне приходится признать, что Элис неплохо справляется.

– Да у него, судя по всему, талант, – выдает Ханна, когда Кристина рассказывает им о том, как легко Оскару даются математика и естественные науки.

– О да! Но, знаете, больше всего ему нравится театр. Недавно он сыграл Питера Пэна в школьном мюзикле.

– Какой молодец! – восхищается Элис. – Главную роль!

– Он прирожденный актер, это все говорят. Когда мы куда-нибудь ходим, он исполняет небольшие сценки, и даже незнакомые люди в восторге.

– Он очень разносторонне развитый ребенок, – подхватывает отец, – очень талантливый. И замечательный музыкальный голос.

Похоже, отец успел неплохо познакомиться с этим ребенком и, очевидно, проводит с ним немало времени. От этого у Ханны появляется какое-то странное чувство. Какой он, этот Оскар, – такой же изящный, как Кристина? От описания достоинств этого ребенка ей становится не по себе. Как выясняется, Оскар еще и стихи пишет.

– Прекрасные стихи, – расхваливает Кристина, – очень много о животных, но и о чувствах есть, о том, каким он видит мир. У него удивительная душа.

– Похоже на то, – соглашается Ханна.

– И он очень привязан к вашему отцу, – говорит Кристина, – наблюдать за ними – сущее удовольствие.

Ханна пытается выдавить улыбку. Отец поднимается и вызывается отнести тарелки и подготовить стол к десерту. Кристина встает помочь ему, а от помощи Ханны и Элис отказывается. Когда Кристина с отцом выходят, Ханна спрашивает Элис:

– Ты знала, что у нее ребенок есть?

– Нет.

– Почему папа не сказал? Мы себя идиотками выставили.

– Наверное, у него просто из головы вылетело.

– Как всегда.

– Вообще нелегко беседу поддерживать, да? – признается Элис.

– Как в пьесе Гарольда Пинтера сидишь. Вот ты небось рада, что я заранее вопросы про Данию подготовила.

– Когда ты про переработку мусора начала спрашивать, было странновато.

– И это я еще до транспортной системы в Копенгагене не добралась.

– Пожалуйста, давай больше не будем про Данию. – Элис никогда не понимает, говорит Ханна всерьез или чтобы ее побесить.

– А я так хотела про велосипедные дорожки узнать…

– Ханна…

Возвращаются Кристина с отцом. Они приносят десертные тарелки и лимонный чизкейк.

– Чизкейк! Ваш любимый, девочки, – заговорщицки объявляет отец. (На самом деле чизкейк они не любят.)

Как только все приступают к десерту, разговор снова переходит на Оскара. А потом, едва Ханна – в основном, чтобы подразнить Элис – готовится спросить про систему трамвайных линий, которая использовалась в Копенгагене в былые времена, отец откашливается.

– Ну что ж, – начинает он, – мы очень рады, что вы обе пришли к нам сегодня.

Это смахивает на намек, что им пора закругляться, но они едва притронулись к десерту. Ханна глядит на Элис, однако та с довольным видом ест чизкейк. А отец продолжает:

– У нас для вас новости, – он выдерживает неловкую паузу, – хорошие новости. Дело в том, что мы с Кристиной женимся.

Ханна глазеет на Кристину, но та, скромно потупившись, смотрит в тарелку. Для Ханны эта новость – настоящее потрясение, хоть она и не желает этого признавать.

– Надо же! Поздравляю! – нарушает тишину Элис.

– Ага, – выдавливает Ханна, – потрясающе. – Она улыбается отцу и спрашивает: – Вы уже назначили дату? – Этот вопрос кажется ей достаточно взрослым.

Отец и Кристина переглядываются.

– Мы решили, что через месяц-другой, – отвечает Кристина.

– Надо же! – повторяет Элис. – Потрясающе!

– Где будете праздновать? – спрашивает Ханна.

– В Чизвике, в отеле, – говорит отец.

– Ой, чудесно, – говорит Ханна полушутя, – я наконец-то себе новое платье куплю.

Отец с Кристиной снова переглядываются, а затем он нерешительно произносит:

– Вообще-то мы хотели совсем узким кругом отпраздновать. Между собой.

И Ханна, как это ни глупо, не понимает.

– Ты хочешь, чтобы мы об этом не распространялись, – никого обидеть не хотите, да?

– Нет, я о том, что мы с Кристиной вдвоем отпразднуем.

На миг Ханна теряет дар речи. Ее отец по-прежнему способен ее ранить – и это удивительнее всего.

– А свидетели как же?

– Мы попросили подругу Кристины и ее мужа.

– Ясно, – говорит Ханна. Помолчав, она спрашивает: – А Оскар будет?

– Да, но он же маленький. Мы не можем его одного дома оставить или попросить соседку за ним присмотреть.

«А с нами так можно было», – думает Ханна.

– Девочки, вы же понимаете, да? – спрашивает отец. – Так проще. И по отношению к вашей матери в том числе.

– Конечно, – поспешно отвечает Элис.

Повисает тишина, но потом Ханна, опомнившись, эхом повторяет:

– Конечно.

Снова молчание, и Элис радостно добавляет:

– Это замечательно! Поздравляем! – И она поднимает бокал.

Когда они чокнулись бокалами и выпили, Ханна отодвигает стул:

– Я в туалет отлучусь.

Заперев за собой дверь, она прислоняется к раковине и пытается прийти в себя. С какой стати он вообще женится и почему на этой женщине, о которой они до недавнего времени вообще ничего не слышали? Со Сьюзен он прожил больше десяти лет (а встречаться начал и того раньше) и о женитьбе не заговаривал. Но потом до Ханны доходит, что, возможно, Сьюзен не настаивала – вот в чем причина. Отец о подобных вещах и не задумывается. И всегда таким был. Что касается отношений, то Ханна подозревает, что отец руководствуется первым законом Ньютона: тело будет оставаться в состоянии покоя, если на него не действует внешняя сила. Возможно, решение не приглашать их на свадьбу тоже принадлежит не ему. Спорить ему и в голову бы не пришло. Ханна, хоть и знает отца всю жизнь, совершенно не имеет представления о его характере. Она сомневается, что у него есть характер. Натура у него зыбкая и невнятная, подчиняющаяся тому, кто решит подстроить ее под себя. Словно стоячая вода, готовая потечь в заданном направлении.

А впрочем, какая разница? Ханна пускает воду и умывается. Теперь она трезва как стеклышко. Надо вернуться, доесть чизкейк и показать, как ей наплевать.

«Ты такая холодная, Ханна, – сказала ей мать, – по-настоящему холодная. Это меня пугает. – Потом она вздохнула и добавила: – Возможно, ты научишься это скрывать. Возможно, на большее мне и надеяться не стоит».

Мать сказала это во время громкой ссоры, когда обвинила Ханну в том, что та недостаточно много времени уделяет своим родным, однако Ханна и в прошлом слышала от матери про свою холодность. Она то холодная, то излишне чувствительная и склонная к театральности. Матери следовало бы определиться. Ну вот, – Ханна закрывает кран, – по крайней мере, сейчас холодность ей пригодится.

Она возвращается в гостиную, садится за стол и отхлебывает из бокала. Наградив Кристину своей самой вежливой и учтивой улыбкой, Ханна произносит:

– Кристина, говорят, в Копенгагене все ездят на велосипедах. Это правда?

Кристина озадаченно кивает и, извинившись, тоже отлучается в туалет. Отец уходит за следующей бутылкой вина, и у Элис как раз выдается минутка сообщить:

– Ханна, я только что спросила ее про велосипедистов. Мы так долго молчали, что я запереживала. Теперь из-за тебя она решит, что мы чокнутые.

По пути к вокзалу Ханна и Элис почти всю дорогу молчат.

– Вот бы им все испортить, – говорит наконец Ханна, – замаскируемся и проникнем к ним на свадьбу.

– Ему следовало нас пригласить, – расстраивается Элис.

– Они, очевидно, не хотят нас там видеть. И он прав – с мамой неудобно получится. А так, по крайней мере, мы от этого избавлены.

– Но это неправильно, – говорит Элис, – он неправильно поступил.

Ханна вдруг замечает, что Элис плачет, утирая слезы тыльной стороной ладони.

– Ну, Эл, – говорит Ханна, – ладно тебе, это же ерунда. Какая нам разница?

– Это обидно, – говорит Элис.

– Верно. Но это ничего не меняет. Мы же ему никогда особо не нужны были. Так ведь?

Элис не отвечает, и Ханна понимает, что надеялась услышать возражения. Но Элис, конечно же, не спорит.

– Какая нам разница? – повторяет Ханна. Они уже подошли к вокзалу и останавливаются у турникета, чтобы достать билеты.

– Мне ведь и идти на эту свадьбу не хотелось бы, – говорит Элис. Голос у нее охрип. – И все равно жаль, что он нас не пригласил.

Ханна молчит. Наконец она произносит:

– Слушай, а этот Оскар у нее, похоже, полный придурок, да?

И Элис слабо улыбается.

Ханна совершенно не ожидает, что Дэн сделает ей предложение, – не только потому, что они еще слишком молоды и никто из их друзей и не думает о браке, но еще и потому, что они с Дэном переживают особенно непростые времена.

– Мне все равно, – говорит Дэн, когда Ханна напоминает ему об их размолвках, – я не хочу тебя терять. По-моему, нам пора пожениться.

Причина их последних ссор – новая сотрудница Дэна, Джессика. Она приходит к ним в компанию вскоре после того, как Ханна познакомилась с Кристиной, и спустя некоторое время Ханна уже слышит про Джессику на каждом шагу. Джессика с Дэном вместе работают над одним проектом, Джессика очень способная и одаренная, да и вообще отличная девчонка. Кроме того, сообщает Дэн Ханне, она каждый день ходит в фитнес-центр. Ханна не понимает, зачем ей это знать, и чувствует себя так, словно ее в чем-то укоряют.

Ханна старается терпеть новое увлечение Дэна. Это же отлично, убеждает она себя, что у него хорошие отношения с коллегой. Это замечательно. Некоторое время, о чем бы Дэн ни говорил, героиней каждой его истории становится Джессика.

А потом он неожиданно прекращает о ней упоминать.

И вот тут Ханна почему-то начинает беспокоиться по-настоящему. К тому же Дэн заводит привычку по нескольку раз в неделю ходить с коллегами в паб, чего прежде не случалось.

– Может, мне как-нибудь с вами сходить, – просится Ханна, – у вас там, похоже, весело.

Дэн пожимает плечами.

– Вообще-то обычно на такие рабочие посиделки без пары ходят, – говорит он, – тебе скучно будет.

Но Ханна уверена, что слышала, как Дэн упоминал девушку его коллеги Ника – та точно с ними ходила, и еще чей-то парень тоже, в этом Ханна почти не сомневается. Впрочем, настаивать она не может.

Кроме этого, теперь Дэн явно прячет от нее свой телефон. А может, Ханне это чудится? Дэн то и дело что-то быстро пишет, а когда она подходит ближе, тотчас гасит экран. Ханна никогда не считала себя ревнивой, но, оказывается, она именно такая и есть.

– У нас вообще-то планы были, – выговаривает она ему и слышит в собственном голосе плаксивые нотки. Господи, да она превращается в собственную мать!

И ведь на самом деле никаких планов у них с Дэном не имелось. Они просто собирались вместе поужинать дома. Неудивительно, что едва ему подвернулось предложение получше, как он тут же за него ухватился.

– Ты сказал, что вернешься к восьми, а сейчас уже девять, – упрекает его Ханна.

– Всего на час задержался! – возмущается Дэн. – Это что, преступление? Господи, да сегодня же пятница! Ну ладно, прости. Увлекся и за временем не следил. Я, между прочим, раньше всех ушел. У нас пока еще комендантский час не ввели.

Ханна сознает, что Дэн прав, и злится еще сильнее: ей не стоило бы ругать его за то, что в пятницу вечером он на часок задержался. Какая же она жалкая. Но минуты, проведенные в ожидании, выводят ее из себя. Она представляет, как им вместе весело, как Дэн выпивает в компании Джессики, как он смеется вместе с ней. К этому моменту Ханна уже находит Джессику в соцсетях и на страничке компании. Не сказать чтоб прямо красотка, но волосы у нее красивые. И все же Ханна сомневается. И недовольна собой из-за того, что полезла искать Джессику в соцсетях.

Чувствуя, как Дэн ускользает от нее, Ханна делает попытку обновить отношения. Она снова начинает краситься и тщательнее подбирать одежду. Она даже старается улучшить свои навыки в кулинарии. Да, она понимает, как печально это выглядит. Ханна представляет, как Кеми говорит ей: ты прямо степфордская жена. Однако сейчас Ханна не особо откровенничает с Кеми.

Она приходит в ужас при мысли, что Дэн ей изменяет или вот-вот изменит. Ханна уговаривает себя снова и снова. Непохоже, что он бегает на свидания с Джессикой. Если верить словам самого Дэна, вдвоем с ней они никуда не ходят.

– Там нас куча народа была, – непринужденно отвечает он, когда Ханна спрашивает, с кем он ходил в паб, – здоровенная компания.

А позже, когда Ханна, сглупив, делится с ним своими опасениями по поводу Джессики, он лишь отмахивается:

– Ханна, брось, мы просто друзья. Мне же разрешается с девушками дружить, да?

Конечно. Ханна и сама не знает, что на нее нашло. У Дэна полно подруг, и Ханне сроду до них дела не было. Вообще-то они ей даже нравятся, особенно Лорен. Тогда чего вдруг она так прицепилась к этой Джессике?

В конце концов Ханне приходит в голову, что у нее, возможно, снова начинается паранойя. Ее мозг опять сбоит. Эта мысль ее ужасает. Дэн, похоже, это замечает.

– Ханна, ты хорошо себя чувствуешь? – спрашивает он, когда они в очередной раз повздорили. – Ты точно хорошо себя чувствуешь?

Ханна решает любой ценой избежать психоза. Она будет держать себя в ежовых рукавицах и никогда больше не спросит его о Джессике. Но битва оказывается тяжелой. Как же угнетает осознание того, что твоего парня к тебе больше не тянет. Они больше не смеются, как прежде. Очевидно, смеется он теперь еще с кем-то. А вот ругается с Ханной.

После одной из их особенно крупных ссор Дэн и делает ей предложение. Ссорятся они из-за Джессики, хотя ее имени никто из них не произносит. Ханна держит данное себе обещание и больше никогда о Джессике не заговаривает.

Однако сейчас Ханна чувствует, что права. На этот вечер у них на самом деле были планы. Они собирались вместе пойти в кино на девятичасовой сеанс – там показывали «Анну Каренину». Вот только в десять минут десятого Ханна по-прежнему ждет Дэна дома, а он еще не вернулся из паба, куда зашел после работы вместе с коллегами. На ее сообщения Дэн не отвечает. Ханна боится, что он погиб.

Когда в четверть десятого Дэн наконец входит в квартиру, радость Ханны длится всего несколько секунд, после чего уступает место злости. А еще по вялости его лица, по рассеянному взгляду она сразу понимает, что он пьян.

– Что за херня? – накидывается на него Ханна. – Фильм пятнадцать минут назад начался! Ты куда подевался?

– Поезда в метро плохо ходили, – мямлит он.

– Ты даже не написал мне!

– Я же в метро был. – Он на миг умолкает и наконец говорит: – Прости, Ханна.

– Ну что ж, отлично. В кино мы опоздали. Спасибо тебе огромное!

– Ничего мы не опоздали. Это же совсем рядом, сейчас там все равно трейлеры.

– Мы начало пропустим. Да и не хочу я бежать, потом билеты сломя голову покупать, а потом еще в темноте свои места нашаривать, когда кино уже начнется. Я хотела прийти пораньше, взять попкорн, выбрать места получше и трейлеры посмотреть. – От перечисления всего, что она потеряла, и от жалости к самой себе у Ханны слезы на глаза наворачиваются.

– Ну ладно, давай завтра сходим.

– Я сегодня собиралась.

– Так пошли сегодня.

Ханна прерывисто, сердито вздыхает:

– Сегодня уже поздно.

– Если поторопиться, то успеем. Тебе прямо надо, чтобы все идеально было. Это ж кино, а не свадьба.

– Да пошел ты!

Она выскакивает из комнаты, но квартира у них маленькая, деваться особо некуда, поэтому следующие десять минут Ханна в ярости мерит шагами спальню, от злости неспособная даже толком плакать.

Позже тем же вечером, когда злость уступает место грусти и усталости, Ханна говорит:

– Я больше так не хочу.

– Вот и отлично, – отвечает Дэн. Гнев Ханны и несколько стаканов воды стряхнули с него хмель. – Хватит ссориться, и пусть у нас все будет как прежде.

– Не получится, – говорит Ханна, – я не знаю, как это сделать. И я не об этом. – И, как ни тяжко ей, она добавляет: – По-моему, нам пора расстаться.

Еще несколько секунд Дэн переваривает услышанное. А потом говорит:

– Нет. – И уже более напористо: – Нет, Ханна. Тебе этого не хочется.

– Я и сама не знаю, чего мне хочется. Но так больше нельзя. – Она плачет. – Я себя такую ненавижу. Прежде я такой не была. Не понимаю, что случилось. – Ханна рыдает сильнее. Дэн обхватывает ее, и на миг она позволяет себе прильнуть к нему, словно он и впрямь еще может ее утешить.

– Я изменюсь, – убеждает ее Дэн, – мы оба изменимся. Все будет иначе. Ханна, я обещаю. Расставаться нам нельзя – мы должны быть вместе. Мы всегда были вместе. – Все же до конца он не протрезвел и к тому же по-прежнему влюблен в идею их общего будущего. – Отношения – это же часто бывает непросто, верно? Но мы знали, на что подписываемся. Ведь за то, что у нас есть, стоит бороться? – Сейчас никому из них эти слова не кажутся шаблонными.

И какое-то время спустя, после того как Ханна еще поплакала, и Дэн тоже, он говорит:

– Наверное, нам надо пожениться.

– Дурацкая идея, – отвечает Ханна.

С очаровательной непосредственностью, которую она помнит по началу их отношений, Дэн возражает:

– А вот и нет! Когда что-то точно знаешь, это чувствуешь.

– Мы еще очень молоды.

– Мы уже взрослые. И знаем, чего хотим.

– Но ты так поступаешь, только потому что я расстаться предложила.

– Я так поступаю, чтобы ты видела, насколько ты мне важна. Если мы по-настоящему продемонстрируем, что принадлежим друг другу, все изменится.

И Ханна, увидев возможность положить конец всем их проблемам, соглашается:

– Ладно. Хорошо.

Ссоры бывают в каждой истории великой любви. Иначе жить с такой любовью было бы приятно, но сама история вышла бы скучная.

Ханна подозревает, что известие о ее помолвке неподдельного восторга у Кеми не вызовет, и решает пока ничего ей не говорить. Поэтому первым человеком, которому она рассказывает обо всем, становится Элис – уж от нее-то неоднозначного ответа не последует.

– Ханна, это же чудесно! – восклицает Элис, с которой Ханна уже на следующий вечер встречается в пабе. – У тебя и колечко есть?

– Нет, – отвечает Ханна. Она и не подумала, что ей нужно кольцо. – Еще нет. Все как-то внезапно получилось. – И она добавляет: – Да и вообще помолвочное кольцо – это довольно патриархальная штука, да? Что-то вроде символа обладания. «Эта женщина занята». Почему мужчины их не носят?

– Может, вам обоим их носить? – предлагает Элис. – А вообще, без разницы, все равно, какая замечательная новость! Поздравляю!

Она подходит к бару, покупает бутылку просекко, приносит ее в ведерке со льдом и ставит на их столик. Ханна растрогана. Зарплата у Элис оставляет желать лучшего, а просекко в пабе не самое дешевое.

– За твою помолвку! – Элис поднимает бокал.

Ханна ощущает благодарность к Элис, такой щедрой и преданной, и решает в будущем больше ее ценить.

Мать тоже поздравляет ее с неожиданной душевностью, хотя от нее Ханна одобрения не ждала («Тебе всего двадцать шесть», «Замужество – вовсе не то, чем его представляют») или, по крайней мере, ожидала намеков, что Ханна делает это, чтобы привлечь к себе внимание. Однако мать, похоже, рада.

– Тебе как раз это и требуется, Ханна, – говорит она, – парень он очень приятный и о тебе позаботится.

Значит, размышляет Ханна, мать полагает, будто ей, как инвалиду, нужен домашний уход. Зато мать в кои-то веки отнеслась к ней по-доброму.

Даже у Кеми, как Ханна ни боялась, возражений не находится, так что все встречные доводы, которые придумала Ханна, оказываются ненужными.

– Это отлично! – говорит Кеми. – Поздравляю.

И все же Кеми относится к этой новости более сдержанно, чем мать и Элис, с меньшим восторгом, и Ханну это задевает, даже несмотря на то что она этого ожидала, – возможно, оттого, что, по правде говоря, она сама сомневается.

Когда Ханна рассказывает о помолвке отцу, тот неожиданно приглашает ее отпраздновать помолвку в итальянский ресторан в Айлингтоне. Он недавно женился, поэтому, возможно, более склонен радоваться чужим помолвкам. Его внимание Ханне льстит, отчего она злится сама на себя.

За горячим отец поздравляет ее, а за десертом – тирамису для Ханны («А чизкейк не хочешь?» – спрашивает он), сорбет для него – он рассказывает, что Кристина беременна. «Он что, все новости для десерта бережет? – думает Ханна. – На тот случай, чтобы потом сбежать побыстрей?»

– Правда? – откликается она. – Замечательно!

– Кристина на четвертом месяце, – говорит отец, – весенний ребенок получится.

Но для роли молодого отца он слишком стар, а сегодня выглядит особенно потрепанным жизнью: щеки обвисли, словно стекли с лица, волосы жидкие и седые. Сильнее всего в нем заметна усталость. Ханне становится не по себе, когда она осознает, что родители стареют. А ведь когда-нибудь их не станет. Это вообще невероятно.

– Солнышко, у меня для тебя подарок, – говорит отец и умолкает. Ханна с любопытством смотрит на него. Что он такое подарит ей, чего ей сейчас не хватает?

Но это оказываются деньги. По его словам, совсем чуть-чуть, он некоторое время откладывал. На черный день. Пускай Ханна их заберет. На свадьбу и на первые месяцы их супружеской жизни с Дэном.

Ханна смотрит на ложку, которой скребет фарфоровую тарелочку, пытаясь добыть остатки тирамису.

Отец достает из бумажника сложенный чек и протягивает его Ханне. Та разворачивает его и видит сумму. Тридцать тысяч фунтов. Деньги для нее немыслимые.

– Положи на сберегательный счет, – говорит отец, – оставь себе. Потрать на свадьбу или на первый взнос за ваш первый дом.

Ханна по-прежнему смотрит на чек.

– Спасибо, – бормочет наконец она.

– Только вот что, – говорит отец, – постарайся… Лучше не рассказывай об этом остальным.

– Остальным?

– Майклу и Элис. Я позже и им что-нибудь подарю, – поясняет отец, – но сейчас… Ну, пока это тебе.

Почему, Ханна не спрашивает, она вообще ничего не спрашивает, но отец объясняет:

– Я сейчас, само собой, женат. И скоро ребенок родится. Дело еще в том, что Кристина очень за него переживает, и за Оскара тоже. Он своего отца ни разу не видел. Вот она и старается его защитить. И ребенка. Жизнь ее не щадила, и поэтому из-за некоторых моментов она очень тревожится.

Ханна молчит.

– Я обязан обеспечить им достойную жизнь. Вот она и переживает. И поэтому я сейчас и хочу дать хоть что-то тебе. Понимаешь?

Она кивает, хотя на самом деле не понимает.

– Конечно, – отвечает Ханна.

Отец заказывает еще напитки – для нее амаретто, а себе коньяк – и говорит, что ребенка назовут Августом, если это будет мальчик (имя он произносит по-датски: «Аугуст»), и Альмой, если девочка.

– У тебя имя тоже немного скандинавское, – говорит он Ханне, – поэтому ты ему как настоящая сестра будешь.

«Я и есть настоящая сестра», – думает Ханна.

– Вообще изначально в конце твоего имени вторая «h» была. Не помню, почему мы ее убрали, – говорит отец, – может, она просто по недосмотру пропала. – Он улыбается ей странной печальной улыбкой, совсем ей незнакомой, и добавляет: – Знаешь, Ханна, ты всегда моей любимицей была.

На глаза наворачиваются слезы. Не то чтобы Ханна наконец услышала от отца то, чего ей хотелось услышать, – просто сейчас, когда этот момент настал, уже слишком поздно, и для нее это неважно. Меньше всего она понимает, почему этот разговор кажется ей прощальным. Она еще не знает, что когда родится ее маленький братик, в гости ее не пригласят, что каждый раз, когда она будет проситься прийти, отец станет придумывать оправдания, почему нельзя, пока до Ханны не дойдет, что ее там не ждут. С отцом она встретится всего несколько раз, и всегда – не у него дома, а на нейтральной территории, в отсутствие Кристины. Однажды отец возьмет с собой Августа – тогда Ханна увидит своего брата в первый и последний раз. Она так и не поймет, почему Кристина относится с такой враждебностью к ней и к Майклу с Элис. В конце концов Ханна решит, что эта женщина просто полна злобы, – странно, что Ханна при знакомстве этого не заметила.

Ханна всего этого еще не знает, но отчасти предчувствует. Из-за этого, несмотря на внезапную нежность в голосе отца, она лишь отстраняется от него. Не глядя ему в глаза, аккуратно складывает чек и убирает в бумажник.

– Спасибо за деньги, – говорит она.

Шагая к метро, Ханна вспоминает времена, когда считала его богом. Когда винила себя за ущербность его любви. Она уже не помнит, как к ней пришло разочарование, хотя полагает, что это началось до того, как он от них ушел. Детских воспоминаний у нее совсем мало, да и тем Ханна не доверяет. Как бы там ни сложилось, теперь Ханна почти способна облечь это чувство в слова: ее родители задолжали ей кое-что и до сих пор не расплатились.

– Ты поделишься с Элис и Майклом? – спрашивает ее тем же вечером Дэн. Иногда – всегда в самый неподходящий момент – он демонстрирует принципы.

– Им он другие чеки вручит, – говорит Ханна.

– Думаешь?

Ханна молчит. Она и забыла, как Дэн ценит некоторые виды справедливости.

– Это же нам на свадьбу, – говорит она наконец.

Ханна уже знает, что делиться не будет. Она считает, что деньги принадлежат ей, что она их заслужила, хотя и не представляет себе, как именно. К тому же Элис расскажет матери, она обо всем ей докладывает. Ханне же не хочется, чтобы мать узнала. Она представляет себе реакцию матери («Ханну подкупают!»), а если это произнесет еще кто-то, это словно станет правдой. Помолчав, Дэн мягко говорит:

– Конечно, решать тебе. Но если отец сделал тебе подарок, может быть, вам стоит поделить его на троих?

Ханна пожимает плечами:

– Это в других семьях, не таких, как наша.

Спустя меньше года после рождения своего младшего сына Августа (Аугуста) Пол погибнет. Дикая случайность: однажды утром он идет от метро к офису и на него падает вывеска. Вывеска красно-желтая, и отвалилась она от киоска с кебабом. «Кебабно!» – гласит надпись на ней. Как выяснится в ходе судебного следствия, вывеску непрочно закрепили на деревянной раме и за креплениями никто не следил.

В последние минуты жизни Пол останавливается прямо под вывеской, чтобы ответить на сообщение от Кристины. Они не виделись всего полчаса, но для Кристины это значения не имеет – она пишет ему каждые десять минут, рассказывает новости о сыне и спрашивает, чем занимается Пол. Зачем это ей, он недоумевает, ведь набор ответов у него почти стандартный: «Работаю», «Иду на работу» или «Возвращаюсь с работы». Но Кристина не любит, когда он медлит с ответом.

День ветреный, и металлическая вывеска у Пола над головой уже опасно выгнулась. Сам он, занятый телефоном, не обращает внимания, но рабочий, возводящий чуть поодаль строительные леса, замечает опасность и кричит:

– Эй, осторожней!

Вывеска кренится вперед, и мужчина в твидовом пальто, который переходит дорогу, тоже подает голос:

– Эй, отойдите оттуда!

К его крику присоединяются и другие. Пол поворачивает голову сперва в одну сторону, затем в другую. Получая противоречивые указания, он вечно теряется. Вот и теперь он сбит с толку. Впрочем, тут даже самый решительный вряд ли успел бы вовремя отреагировать. Через секунду последние шурупы в нижней части вывески вылетают. Щит отваливается, и рабочий со строительных лесов отчаянно выкрикивает последнее предупреждение. Еще несколько секунд – и Пол умирает. Прохожие оттаскивают в сторону щит, а рабочий в ожидании «скорой помощи» пытается реанимировать Пола, однако травма головы оказывается летальной – смерть наступила практически мгновенно. Полу было шестьдесят два года.

Хотя о случившемся напечатают в центральных газетах, а также в «Ивнинг стэндард» и «Метро», газетчики обойдутся без имени, ошибочно окрестив Пола «пятидесятилетним мужчиной». Возможно, из-за этого, но преимущественно оттого, что сразу после происшествия Кристина решает не разглашать данные мужа, его дети от первого брака узнают о смерти отца почти через неделю.

Когда Элис снимает трубку, спокойствие Кристины передается и самой Элис.

– Погиб? – слышит она собственный голос. – Это точно? – Она молча выслушивает от Кристины отдельные подробности гибели отца и говорит: – Угу. Ясно. Спасибо, что сообщила.

Лишь когда Элис кладет трубку, ее начинает трясти. Новость не укладывается у нее в голове. И Кристина возложила на нее ответственность за то, чтобы сообщить остальным родственникам, – значит, ей надо позвонить матери, и Майклу, и, прежде всего, Ханне. Тут до Элис доходит, что она не во всем удостоверилась. Неужели Кристина и правда сказала, что это произошло в понедельник, то есть пять дней назад? Наверняка Элис от потрясения просто недопоняла. Так когда это случилось? А тело до сих пор в морге? Можно ли его увидеть?

Элис перезванивает Кристине, но та, считая, что свои обязанности выполнила, не отвечает. Не отвечает она и через час. Элис напоминает себе, что Кристина убита горем, а когда люди переживают, они склонны вести себя странно. И все же перед тем, как сообщать такие страшные новости брату, сестре и матери, лучше бы узнать еще кое-что.

Разумеется, первой она звонит матери.

Элис слышит, как уверенно звучит ее собственный голос, хотя тело сотрясает дрожь, она слышит, как мать ахает.

– Бедняжки вы мои, – говорит мать.

Но Элис не плачет даже от этой непривычной и нежданной нежности.

– Давай я скажу Майклу и Ханне, – предлагает мать.

Однако Элис почему-то отказывается:

– Нет, спасибо. Я справлюсь.

Элис сама не знает почему, но ей кажется, будто эта жуткая информация – ее бремя, точно, ответив на звонок Кристины, она воплотила ее слова в реальность. И по той или иной причине мать не спорит, впервые она не настаивает на своем вмешательстве. Голос матери вообще звучит удивительно потерянно.

А вот саму Элис переполняет ужасное ощущение необходимости что-то сделать. Субботнее утро, поэтому Ханна, скорее всего, дома. Элис доезжает на метро до «Клэпэм-Норт» и пересаживается на линию «Ватерлоо». Непривычное спокойствие не покидает ее. Дрожь стихает, но внутри у Элис все словно заледенело. Поезд громыхает по туннелю, а Элис осознает жестокость удара, который собирается нанести Ханне, всегда больше всех любившей отца. Когда настает время выходить, Элис хочется проехать станцию и вечно кататься по линии «Джубили», чтобы смерть отца никогда не стала для Ханны реальностью. Какая глупость! На станции «Килбурн» двери открываются и Элис выходит.

– О, привет! Дэн на футбол пошел, – говорит, открыв дверь, Ханна, точно Элис пришла к Дэну. А потом спрашивает: – Что случилось? Ты с чего вдруг решила прийти?

Не очень гостеприимное приветствие, думает Элис, забыв на миг о случившемся и о том, что это не светский визит. Потом она собирается с мыслями и прикидывает, как правильнее начать. И тут Элис осознает, что такой удар может оказаться пагубным для психики Ханны. Самочувствие у сестры уже много лет неплохое, поэтому Элис постепенно перестала обдумывать каждое свое слово. Однако она также знает, что эта болезнь навсегда не уходит (а если Элис вдруг сомневается, то мать ей тотчас же напоминает об этом), и неважно, что Ханна отказывается это обсуждать и вообще признавать.

Но Элис здесь, и новости как-то надо сообщить Ханне. Может, сперва лучше сделать Ханне чашку чаю? Нет, так медлить непростительно. Элис пытается вспомнить, как вела себя во время разговора с матерью, и приходит к выводу, что лучше действовать по тому же принципу.

– Ты, наверное, лучше присядь, – говорит она Ханне.

– Где – прямо тут, – удивляется Ханна, – в прихожей?

– Давай в гостиную пройдем.

– Ты какая-то странная, Элис.

Элис видит, что Ханна испугана, поэтому, едва они входят в гостиную, начинает:

– Боюсь, у меня плохие новости. Очень плохие.

– Это какие? – перебивает Ханна.

– Папа. Ханна, папа умер.

Ханна молчит, и Элис излагает все известные ей немногочисленные подробности. Она наблюдает за тем, как отреагирует Ханна. Но та воспринимает новость почти так же спокойно, как сама Элис, – правда, физическая реакция у нее странновата: Ханна принимается ощупывать себя – сперва руки, а потом ноги, как будто проверяет, все ли на месте и пережила ли она это испытание в целости.

– Рекламным щитом убило? – переспрашивает она наконец. – Какая тупая смерть.

Элис думает, что, наверное, они обе какие-то неправильные.

– Пять дней назад? Как это? – спрашивает Ханна.

– Не уверена, что она именно так сказала. Может, я недопоняла. Я потом ей перезванивала, но не дозвонилась.

– Так позвони сейчас.

Элис звонит. Кристина не отвечает.

– Господи, – говорит Ханна.

На автобусе они доезжают до Кентиш-Таун, чтобы сообщить новость Майклу. «Ну и занятие в субботу, – думает Элис, – разъезжать по Лондону, сообщая другим, что их отец мертв».

Реакция Майкла тоже оказывается неожиданной. Элис действует по накатанной и на третий раз у нее уже получается довольно гладко. По опыту предыдущих разговоров она знает, что эта новость не производит на собеседников должного впечатления, поэтому горе брата ее поражает. С отцом он много лет почти не разговаривал.

– Он не умер, нет, – Майкл плачет, и слова звучат неразборчиво, – не умер.

Элис сидит на диване рядом с Ханной и прикидывает, когда вернется Оливия. Она чувствует, что им с Ханной с таким не справиться и что тут нужен кто-нибудь более эмоциональный. Майкл повторяет одни и те же вопросы – когда? и как? и быстро ли наступила смерть? и больно ли было отцу? – но ни на один из них у Элис ответа нет – впрочем, вскоре она понимает, что они и не нужны, ведь Майкл все равно ее не слушает. Немного погодя Ханна пересаживается к нему и обнимает его.

Вечером все собираются в доме матери – они вчетвером, Дэн, который сидит возле Ханны и держит ее за руку, и Оливия, которая словно наслаждается по полной программе.

– Это просто кошмар, – повторяет она, – кошмар! У меня в голове не укладывается! Такое потрясение. Господи, я как услышала, едва в обморок не упала. Майкл, правда ведь, я чуть сознание не потеряла?

А ведь они уже много лет вот так вместе не собирались, думает Элис. Мать, похоже, плакала, но так как она этого не признает, Элис тоже не спешит признать это.

Кристина по-прежнему не отвечает на звонки, поэтому многое остается неясным.

– Твой отец погиб, а ты толком не знаешь как, это странно, – говорит Ханна.

– Он не мог погибнуть, – упорствует Майкл, – вдруг Кристина просто…

У Элис миг-другой теплится надежда. В конце концов, о смерти отца им известно лишь со слов Кристины.

– Может, – предлагает она, – нам на папин телефон позвонить?

– Уже, – бросает Ханна, – он выключен. И кстати, я ему писала несколько дней назад – спросила про малыша. Я еще удивилась, что он не ответил, ведь он всегда отвечает. Сейчас не удивляюсь.

Элис смотрит на нее, но Ханна отводит глаза.

Тогда они принимаются просматривать новостные сводки – прежде никто из них до этого не додумался. Так они получают ответы хотя бы на некоторые вопросы.

«Вывеска убила прохожего», – гласит заголовок в «Ивнинг стэндард». Информация в газетах дублируется. Указывают размеры и вес вывески (Элис и не подозревала, что вывески такие тяжелые), время и место происшествия, приблизительный возраст жертвы и тот факт, что прохожий скончался на месте.

– Вот так, черным по белому, это ужасно, – говорит Оливия. – Мне сейчас плохо станет.

– Я же читал об этом, – вспоминает Майкл, – в метро, как раз домой с работы возвращался. Я еще подумал: вот не повезло. И забыл. Мне и в голову не могло прийти, что это папа. – Он начинает тереть лицо. – Если это вообще папа, – с сомнением произносит он.

– Вероятнее всего, это он, – мягко говорит мать.

– Да, – поддерживает ее Ханна, – он умер.

Майкл упрямится, а вот Элис склонна согласиться с ними. Место происшествия находится неподалеку от папиной работы, возраст примерно правильный, и, разумеется, Кристина, пускай после рождения ребенка и вычеркнувшая их из жизни, едва ли стала бы придумывать такую историю. К тому же с чего вдруг отцу выключать телефон? «Бритва Оккама», – мрачно думает Элис.

– Но как мы смиримся с его смертью, если не увидим тела? – спрашивает она вслух.

– В таком случае воображение нам в помощь, – отвечает Ханна.

На следующий день, так и не дозвонившись до Кристины, они звонят в больничный морг, расположенный ближе всего к отцовской работе, и не ошибаются. Майкл звонит из гостиной в доме матери, Ханна и Элис топчутся у него за спиной, а мать заваривает на кухне чай. Она сама вызвалась позвонить в морг, однако Майкл считает это своей обязанностью.

– Спасибо, мама, но я привык улаживать по телефону всякие важные вопросы, – заявляет он, отчего Ханна так закатывает глаза, что Элис пугается – вдруг они выскочат из орбит.

Пока Майкла переключают с одного сотрудника на другого, они трое смиряются с тем, что отец действительно мертв и что никакая сила мысли не превратит этот факт в скверную шутку Кристины. Тело отца увезли из больничного морга и передали ритуальному агенту. Какому именно? Сотрудник на другом конце либо не знает, либо не желает говорить.

Они встревожены: вдруг Кристина проведет похороны без них или, возможно, уже провела?

– Нет, это невозможно, – говорит Майкл, – так ни один нормальный человек не поступил бы.

– Нормальный – нет, – соглашается Ханна, – но эта женщина чокнутая.

– Просто мы друг друга недопоняли, – предполагает Элис. Она уже долго над этим размышляет. – И не исключено, что у нее с телефоном что-то не так, она наших звонков просто не слышит. К тому же она только что мужа потеряла. Возможно, у нее сознание помутилось.

– Элис, – перебивает ее Ханна, – не будь такой…

– Какой?

– Такой классической Элис. В кои-то веки взгляни правде в глаза, не подменяй правду тем, чего тебе хотелось бы.

Слова обидные, но им сейчас всем тяжело.

– Завещание, – внезапно говорит Ханна, – как по-вашему, это из-за завещания? Она захапала все и не хочет, чтобы мы опротестовали его.

– Сомневаюсь, что у нас получится его опротестовать, – возражает Майкл, – разве что там есть основания считать его юридически недействительным.

– Давайте в полицию позвоним, – предлагает Элис.

Ханна вскидывает брови:

– И что они сделают? Арестуют Кристину и заставят ее позвать нас на похороны?

Вообще-то именно на это Элис и надеялась – правда, Ханне не признается.

– Можно обратиться в отдел записи завещательных актов, – говорит Майкл, и все поворачиваются к нему. – Проверить, является ли Кристина душеприказчиком. И подавала ли заявление о вступлении завещания в силу. Так мы узнаем, существует ли вообще завещание.

– А не лучше сперва с похоронами разобраться? – спрашивает Элис.

– Но пока мы в этом не особенно преуспели, верно? – бросает Майкл.

Элис тянет заплакать, но она сдерживается и говорит:

– Может, стоит съездить к ней? Прямо домой зайти? И увидеться с ней лично – возможно, это все изменит. Наверняка мы просто чего-то недопоняли. А если нет, мы бы… ну, воззвали бы к ее человечности.

Ханна фыркает.

– Ты правда считаешь, – говорит Майкл, – что она откроет нам дверь?

– Ну да.

– Не откроет, – возражает Ханна, – это бессмысленно. Тут ничего не поделаешь.

Прежде Элис еще ни разу не видела сестру такой расстроенной, разве что во времена самой тяжелой депрессии, когда Ханна все равно была сама не своя.

Именно в этот момент в гостиную входит мать. Элис подозревает, что та все время подслушивала под дверью.

– По-моему, это слишком далеко зашло, – говорит мать.

На следующий день мать едет к Кристине. Ханне с Майклом с работы отпроситься сложно, поэтому единственным свидетелем становится Элис – она не сомневается, что муниципальный совет Ламбета некоторое время (возможно, неопределенное) вполне обойдется без нее. Вот Элис и берет отгул, сославшись на семейные обстоятельства. Такой предлог отчего-то кажется Элис вымышленным, хотя на самом деле в нем нет ни доли выдумки. На работе она о смерти отца не рассказывала.

Мать ни разу не бывала в отцовском доме в Барнсе, и когда они останавливаются перед ним, Элис замечает, что мать ошарашена его размерами и шикарностью. Впрочем, об этом мать не говорит ни слова. Она лишь поправляет ремешок сумки и роняет:

– Ну что ж, – после чего шагает по дорожке. Элис спешит следом.

Возле двери мать тем не менее не сразу берется за молоточек – это Элис удивляет, особенно учитывая решительность, с которой мать подошла к дому. Миг они мешкают – парочка незваных гостей, готовящихся к схватке. Прямо как судебные приставы, думает Элис. Или свидетели Иеговы. Интересно, видела ли их Кристина из окна? И наблюдает ли за ними прямо сейчас?

– Как думаешь, она… – тихо говорит Элис.

– Что?

«Хорошо нас примет», – собирается было сказать Элис, но понимает, что прозвучит это глупо.

– Не знаю, – говорит она. – Надеюсь, не получится неудобно.

– Мы приехали лишь спросить про похороны, – с достоинством произносит мать, словно никогда в жизни не попадала впросак, – только и всего. – Она берется за молоточек.

Собравшись с духом, Элис готовится к тому моменту, когда увидит Кристину. Как странно – сейчас мать впервые лицом к лицу столкнется со второй женой отца. А в Элис, если уж по правде, зародился страх перед Кристиной, несмотря на то, что она давно не видела ее лично. К младенцу Кристина их не пускала, и они с Ханной видели своего маленького брата только раз, когда отец взял его с собой на прогулку по Уимблдонскому лугу. Тогда Августу было всего несколько месяцев и он все время спал в коляске. Элис обжигает обида за эту холодную отстраненность Кристины по отношению к ним. Причем происходило это с молчаливого согласия отца.

Непривычно думать, что совсем рядом находится человек, который питает такую неприязнь к тебе и твоим близким. Ведь ни Элис, ни ее брат с сестрой ничего плохого Кристине не сделали. Причин ненавидеть их у нее нет. («В мире есть просто отвратительные люди, – убеждала Ханна – впрочем, неубедительно, – их с первого взгляда видать».)

Никто не отвечает, и мать снова стучит. На этот раз откуда-то из недр дома слышится детский плач.

– Она наверняка дома, – говорит мать.

Они ждут, и Элис ловит себя на том, что она стоит затаив дыхание. Она медленно выдыхает. Дверь все не открывается. Наверное, Кристина видела их в окно. Ну конечно, она им не откроет. На Элис давит разочарование, и она чувствует себя дурочкой: с чего она вообще вообразила, что мать так легко решит их проблемы, что если вдруг в дело вмешается «взрослый», это что-то изменит?

Элис собирается предложить махнуть на все рукой и возвращаться домой, но тут же вздрагивает от крика матери.

– Кристина! – кричит мать. – Я знаю, что ты дома! Мы все равно не уйдем, поэтому прятаться без толку!

– Мама! – в ужасе одергивает ее Элис.

– Что?

– Мы же не будем… – Увидев лицо матери, она осекается и, запинаясь, добавляет: – Я надеялась, она откроет дверь.

– Очень наивно с твоей стороны, – говорит мать, – здесь явно требуется больше напора. – Мать снова берется за молоточек и опять кричит, еще громче: – Неужто ты и впрямь вздумала не пускать моих детей на похороны их отца?

– Тебя все соседи услышат, – протестует Элис.

Нахмурившись, мать глядит на нее, словно говоря: именно этого я и добиваюсь.

– Кристина! – не унимается она.

– Давай уйдем, – просит Элис.

Но мать лишь отходит в сторону, вглядывается в окно и стучит по стеклу, хотя Элис видит, что в комнате никого нет.

– Мы не уйдем! – кричит мать, прильнув к стеклу.

– Мама, – умоляет Элис, – вряд ли ты так чего-то добьешься.

Она живо представляет лица соседей в окнах близлежащих домов, но ужас мешает ей поднять голову и посмотреть. Как же так вышло? Ведь скандал как возможная мера и не обсуждался.

– Мама, без толку, – говорит Элис, – она не откроет.

– Откроет. – Мать возвращается к двери и снова принимается колотить молоточком. – Мне плевать, что ты будешь делать дальше, – орет она, – но не пускать моих детей на похороны их собственного отца не смей!

Неожиданно окно у них над головой распахивается и из него выглядывает Кристина. Она в ярости – ни следа от элегантной манеры держаться, запомнившейся Элис.

– Я сейчас полицию вызову, – шипит Кристина, – немедленно убирайтесь. Вы мне ребенка испугали, вы преследуете меня! Это противозаконные действия!

На мать эти угрозы впечатления не производят.

– Будь так любезна, звони, – говорит она на удивление спокойно, словно несколько секунд назад и не вопила, – с удовольствием расскажу полиции, почему мы здесь.

– Говори что хочешь! – отвечает Кристина. – Ты нарушаешь границы частной собственности и угрожаешь мне!

– А уж твои соседи наверняка придут в восторг от этого цирка, – добавляет мать.

– О господи! – восклицает Кристина. – Да ты просто больная.

Ее голова скрывается в комнате, а окно захлопывается. Однако спустя минуту дверь распахивается и они оказываются лицом к лицу с Кристиной. Элис она запомнилась не такой бледной. На руках она держит младенца, крупного и пухлого, со светлыми кудряшками. Мальчуган сосредоточенно наблюдает за гостьями. Элис вглядывается в малыша и думает, что он похож на отца. Сейчас, когда мальчик подрос, сходство вполне очевидное. Он пускает слюни и, пока Элис смотрит на него, успевает надуть маленький пузырь.

Мать и Кристина злобно пялятся друг на друга.

– Вы доставляете неудобства мне и позоритесь сами. Я оплакиваю смерть мужа. Чего вам надо?

– Ты знаешь, чего мне надо, – отвечает мать, – мне надо знать, где и во сколько состоятся похороны Пола, чтобы мои дети попрощались со своим отцом.

– Никакие они не дети, – огрызается Кристина, – и я им не мешаю. Мне было некогда – дел много. Как ты помнишь, я овдовела.

– А они осиротели.

– Я же их не держу, пускай приходят, – заявляет Кристина, – я и сама собиралась их позвать.

– Вот и прекрасно. Где и когда?

Кристина, чуть поколебавшись, выдавливает:

– Завтра. Крематорий в Мортлейке. В одиннадцать часов.

– Благодарю.

Кристина с отвращением качает головой и захлопывает дверь. Элис наблюдает, как исчезает за дверью и лицо Августа. Когда они идут по тропинке к дороге, мать говорит:

– Я думала, что она красивее. Какая-то она тощая, да?

Кристине они не доверяют, поэтому звонят в крематорий и, к своему удивлению, убеждаются, что она не соврала.

– Так ведь соври она – и мама бы опять к ней наведалась, – усмехается Ханна.

Рассказ Элис об их утренней поездке явно ее позабавил, и Элис раздосадована, потому что сама она сильно перенервничала.

Ехать на похороны вместе с ними мать неожиданно отказывается.

– Не вижу в этом необходимости, – говорит она, – мы давно развелись. К тому же я не хочу все еще сильнее усложнять.

Элис такой поворот кажется неожиданным, но она не спорит.

На следующий день Элис приезжает в Мортлейк пораньше. Крематорий совсем рядом с Темзой, поэтому, дожидаясь остальных, она садится на скамейку, лицом к реке и спиной к парковке. Утро ясное и погожее, и Элис смущенно отмечает, что у нее хорошее настроение и что она с нетерпением ждет встречи с Ханной и Майклом.

Элис строго напоминает себе, что все они приехали сюда на похороны отца и что вскоре им придется встретиться с Кристиной. И все же ее не покидает ощущение, будто это понарошку. Наверное, думает она, все было бы иначе, если бы они увидели тело отца и если бы в последние годы отец принимал более непосредственное участие в их жизни. А сейчас осознать факт его смерти крайне непросто. «Мой отец умер», – говорит себе Элис пробы ради. Эти слова вызывают намного меньше чувств, чем она ожидала.

Ханна с Дэном приезжают первыми – странно, учитывая хваленую пунктуальность Майкла. Дэн обнимает Элис и спрашивает:

– Ты как?

– Все хорошо, – улыбается Элис.

Дэн, обаятельный и веселый, ей нравится. Офис у него всего в двух шагах от ее работы, но Элис пока только однажды столкнулась с Дэном. Она как раз шла в кафе взять себе сэндвич на обед (по пятницам она себя баловала). Элис смущенно похлопала его по локтю, и Дэн, увидев ее, искренне обрадовался, чем немало польстил Элис. Рядом с ним Элис словно приобщается к шикарной жизни. Интересно, Ханна ощущает то же самое? Впрочем, Ханне и так шика не занимать.

Сегодня Ханна в черных джинсах и черной куртке с капюшоном, который она, несмотря на синее небо, накинула на голову. Под курткой у нее черный свитер. На Дэне темно-серые джинсы, светло-серая рубашка и куртка-бомбер. Элис с сомнением окидывает их взглядом. Сама она надела плотный черный сарафан поверх кремовой водолазки и теперь сомневается, что хоть один из них выглядит пристойно. На миг она жалеет, что рядом нет матери. Но потом Элис замечает Майкла. В темном костюме и черном шерстяном пальто он смотрится достаточно взрослым, чтобы взять их троих на поруки. Оливия с ним не приехала, и Элис удивлена, но решает не расспрашивать.

– Ну что, – резко бросает Майкл, словно это они заставили его ждать, – готовы?

«Как хорошо, – думает, войдя на территорию крематория, Элис, – что мы все вместе приехали». Сейчас она боится Кристины намного меньше – правда, ей все равно нестерпимо хочется в туалет – верный признак, что она волнуется. Она вполне успела бы до церемонии, но идти в одиночку Элис не хочется. Может, Ханна с ней сходит? Но тут Элис представляет, какую мину скорчит Ханна в ответ на предложение проводить сестру в туалет.

Когда они подходят к зданию крематория, Элис вдруг видит Кристину – внезапно и толком не подготовившись. Та стоит у входа вместе с другой женщиной, чуть постарше. Обе они в черных платьях и элегантных туфлях на каблуке. Когда они вчетвером приближаются, Кристина оборачивается и впивается в них взглядом. Элис хотелось бы увидеть Августа, но малыша здесь нет.

Вот они поравнялись с Кристиной, однако молчания никто не нарушает. Тишина становится все тягостнее. Элис ломает голову, придумывая подходящие фразы, но ничего не придумывается. Память лишь подсовывает ей сцену, где мать колотит в дверь Кристины, а та злобно выглядывает в окно.

Положение спасает Майкл, сухо проговорив:

– Кристина, прими наши соболезнования.

Кристина склоняет голову и произносит:

– Часовня прямо.

И на этом, слава богу, встреча заканчивается. Но даже оказавшись внутри, Элис чувствует холодок от Кристининого взгляда. Этот взгляд воскрешает в ней более старые воспоминания, и, шагая за Майклом, Ханной и Дэном, она пытается нащупать нить. Кого же Кристина ей напоминает? И тут ее осеняет: Милли Стивенсон тогда, много лет назад. Элис уже бывала объектом ненависти, и сейчас, как и прежде, не понимает причину – разве что в самой Элис что-то не так. Она хоть и виновато, но радуется, увидев, что неприязнь Кристины распространяется и на Майкла с Ханной, а значит, на этот раз дело не в личности Элис.

В часовне Элис знакомых не видит, хотя половина зала уже заполнена. Наверное, здесь в основном друзья Кристины (возможно, и отца, но точно Элис не знает). Других родственников со стороны отца нет. Бабушка с дедушкой давно умерли, а дядя Элис живет в Австралии. Элис надеется, что Кристина сообщила ему о смерти брата. Она думает, что надо бы вечером найти его в соцсетях, может, даже написать на рабочий мейл.

– Как думаешь, – спрашивает она Ханну, – я успею в туалет сбегать?

Ханна закатывает глаза.

– Конечно. Мы займем тебе место. Ты, главное, на обратном пути в похоронную процессию не влезь.

К счастью, туалет неподалеку от часовни, и Элис рада, что по пути туда она не сталкивается с Кристиной. Держа под краном руки, Элис глядит на собственное отражение. «Твой отец умер», – напоминает она зеркалу. Эти слова по-прежнему звучат бессмысленно.

Вернувшись в часовню, она видит, что ее спутники расположились в последнем ряду, а на место рядом с собой Ханна положила куртку. Элис усаживается и говорит:

– Как ты отвадила от меня Милли Стивенсон?

– Какую еще Милли? – Ханна накидывает на себя куртку. – Холодрыга тут, да?

– Милли Стивенсон. Помнишь, в десятом классе она меня травила?

– А-а, эту! – На лице Ханны появляется ностальгическое выражение. – Я ей сказала, что всем растреплю, будто она в тебя влюбилась. Сказала, что принесу в школу любовные письма от нее к тебе и всем покажу.

Элис переваривает услышанное.

– Но это же…

Ханна вздыхает.

– Да, Элис. Ясное дело, я все выдумала. Сыграла с ней в ее же игру. И мне бы все удалось. Если надо, письма я бы подделала. Я вообще умею убеждать.

Элис не знает, что сказать.

– Ну ладно. Спасибо.

Дэн, сидящий по другую сторону от Ханны, наклоняется к ним:

– Надо же, а я и не в курсе был.

– Ну, я не то чтобы собой гордилась, – признается Ханна, – теперь я жалею, что весь мой план мести крутился вокруг нашей жуткой школьной гомофобии. – Она искоса бросает взгляд на Элис.

«Почему она на меня так смотрит?» – думает Элис.

– Ты просто ничего лучше не придумала, – подает голос Майкл. Он сидит сбоку от Дэна, в самом конце ряда, и просматривает программу церемонии. – Все стандартно, – сообщает он, – тексты обычные. Стихотворение Дилана Томаса.

– «Не уходи покорно в добрый мрак»?[7] – спрашивает Ханна. – К ситуации не особенно подходит.

– И все-таки оно, наверное, успокаивает. Особенно потому что оно знакомое, – говорит Элис.

Несмотря на отношение к Кристине, критиковать программу похорон она считает неправильным.

– Но вряд ли он успел разгневаться на то, как быстро свет иссяк, правда ведь? – не унимается Ханна. – Его просто-напросто прибило поганой вывеской.

– А потом будет «Не стой у могилы моей со слезами»[8], – продолжает Майкл.

– Тоже классика, – говорит Дэн, – мы на бабушкиных похоронах его читали.

– И мы тоже, когда нашу бабушку хоронили, – подхватывает Элис, – мне оно очень нравится.

Ханна молчит. Элис подозревает, что сестра наверняка предпочла бы прочесть отрывок из какой-нибудь малоизвестной проповеди Джона Донна. Банальность ее явно раздражает. Вот только в горе вообще мало оригинального.

Народа в маленькой часовне прибавляется. Несколько пожилых мужчин кажутся Элис смутно знакомыми – вроде бы они с отцом вместе работали. Элис пытается улыбнуться им, но они, войдя в часовню, на последний ряд не смотрят. Прямо перед ней усаживается женщина в большой шляпе, частично перекрывая Элис обзор. Она и не знала, что на похороны до сих пор полагается приходить в шляпе. На секунду ее охватывает паника: неужто им с Ханной тоже следовало в шляпах явиться? «Нет, – напоминает она себе, – даже Кристина без шляпы».

– Лимонный леденец? – предлагает Ханна, сунув руку в карман куртки.

– Нет, спасибо, – отказывается Элис.

– Ханна! – одергивает Майкл сестру, когда та шуршит фантиком. – Ты ведешь себя невоспитанно.

– Уж прости мое невежество, – говорит Ханна, – просто я впервые на отцовских похоронах.

Дэн смеется, а женщина в шляпе оборачивается и строго смотрит на них.

– Она, наверное, думает, что мы похоронные хулиганы, – бормочет Ханна, когда женщина отворачивается.

В какой-то степени так оно и есть, думает Элис. Голоса стихают, звучит музыка, и в часовню вносят гроб. Следом за ним идет Кристина с Августом на руках. Она плачет. Рядом шагает маленький мальчик, бледный и темноволосый. Наверное, Оскар, предполагает Элис.

При виде гроба Элис содрогается всем нутром. Неготовая к этому, она вдруг замечает, что тоже плачет – некрасиво, неожиданно. Ханна молча протягивает ей салфетку.

Гроб ставят, после чего вперед выходит священник и приветствует собравшихся. Священник лысый, в тесноватом костюме – тот тип людей, к которым Элис тотчас же проникается жалостью. Впрочем, заверяет она себя, нет ни малейших оснований считать, будто ему плохо живется, лишь потому, что костюм плохо на нем сидит.

Когда священник заканчивает здороваться, Элис уже не плачет. Она старательно вслушивается в строки стихотворений и в незнакомую классическую музыку. Все это будто бы не имеет никакого отношения к отцу. Как и коротенькая речь священника. Элис думает, что такую речь можно о ком угодно произнести. Они слушают про его детство в Корнуолле, про его любовь к морю (для Элис это новость), страсть к работе, щедрость и чувство юмора, и все это кажется Элис очень общими словами. Ни о ней самой, ни о Ханне с Майклом священник не говорит ни слова, и Элис понимает, что зря она переживала – это ее ничуть не расстраивает. Ее тянет посмотреть, расстроилась ли Ханна, но Элис так и не заставляет себя повернуть голову. Августу с Кристиной и даже Оскару место в речи священника находится.

– А сейчас, – говорит священник, – Кристина подарит вам песню, которая имела особое значение для Пола.

– Она что, петь будет? – шепчет Дэн.

Но нет, песню включают на проигрывателе. Священник отыскивает на пульте нужные кнопки, и в колонках звучат вступительные аккорды на фортепьяно. Элис узнает песню почти сразу. «Не переставай верить», группа Journey. Набравшись смелости, она оглядывается на Ханну, и, похоже, недоумение на лице сестры такое же, как на ее собственном. И это – любимая папина песня? Элис ни разу не слышала, чтобы он ставил или хотя бы упоминал о ней.

– Как думаешь, он считал себя «девчонкой из поселка» или «городским пареньком»? – шепчет ей на ухо Ханна, и еще до начала первого куплета они трясутся от беззвучного смеха, несмотря на неодобрительные взгляды, которые бросает на них Майкл.

На поминки они не идут. Их не приглашают, и они даже не знают, где эти самые поминки проходят. Впрочем, Элис от этого даже легче – иначе она все время испытывала бы неловкость, да и из знакомых там одна Кристина, а та вряд ли поспешит развлекать их разговорами. Вместо этого Ханна, Элис и Дэн идут в паб на той же улице. Когда они выходят из крематория, Майкл с ними прощается, сославшись на срочную работу.

– Даже сегодня? – удивляется Ханна.

– Работа сама себя не сделает, – сердито бросает Майкл.

– Майкл, наверное, переживает, что мог бы оказаться на его месте, – говорит Ханна, когда Майкл скрывается из виду, но их старая шутка словно лишилась огонька.

Несмотря на раннее время, Элис, как ни странно, тянет выпить. В пабе она заказывает лагер шанди[9], а Ханна и Дэн берут по пиву. Расправившись с пивом, Дэн говорит, что ему пора.

– Я обещал вернуться к совещанию, – объясняет он. – Ты ведь справишься? – спрашивает он Ханну.

Элис замечает, как каменеет лицо Ханны.

– Разумеется.

Дэн целует Ханну в щеку (Элис с удивлением отмечает, что Ханна к нему не повернулась), хлопает Элис по плечу и уходит.

– Жаль, что ему на работу надо, – говорит Элис, – но получить отгул в связи со смертью отца невесты сложнее, чем получить отгул из-за смерти собственного отца. – Элис кажется, что фраза вышла чересчур витиеватой.

– Ему не надо на работу, – возражает Ханна, – ему хочется на работу. Он придет туда, весь в черном, с мрачной физиономией, и станет рассказывать Джессике, какое у него сложное утро выдалось.

Элис замирает.

– Разве он… – Она осекается и спрашивает: – А Джессика – это кто?

– Его приятельница. Они работают вместе.

– А-а, ну, если они просто друзья… – начинает было Элис.

– Пока да. Если он не врет. Но он-то вообще считает, что я все выдумываю, так что он, скорее всего, прав. Паранойя – это ведь не по моей части, да? – Ханна смеется, но невесело. – Не заморачивайся. Сегодня надо о папе вспоминать. Вот тебе и еще один безукоризненный образец верности и чести.

Элис такие разговоры не нравятся. Наверное, зря они выпить пошли. Ханна, как сказала бы мать, совсем расклеилась. Чтобы поднять сестре настроение, Элис спрашивает:

– Как по-твоему, какие еще поп-баллады восьмидесятых папа втайне обожал?

Ханна пожимает плечами.

– Теперь мы вряд ли узнаем, – говорит она. И, пока Элис придумывает темы повеселее, Ханна спрашивает: – Думаешь, папа был доволен тем, как у него жизнь сложилась?

– Не знаю, – отвечает Элис, – не уверена, что хоть у кого-то жизнь вообще сложилась так, как он того хотел.

Помолчав, Ханна спрашивает:

– Жизнь – трагедия или комедия? Как думаешь?

Такого Элис не ожидала.

– Наверное, ни то ни другое, – осторожно отвечает она.

– По-моему, – произносит Ханна так, словно делится выстраданным мировоззрением, – люди делятся на два типа. Те, кто считает жизнь комедией с отдельными элементами трагедии, и те, кто полагает, будто жизнь трагедия, но местами смешная.

– Ясно. И к какому типу принадлежишь ты? – интересуется Элис.

– Само собой, ко второму. Все здравомыслящие люди относятся ко второй категории.

– Моя жизнь не такая уж грандиозная, до трагедии явно недотягивает, – говорит Элис, – уж слишком она мелкая.

Ханна не отвечает, и Элис думает, что сестра согласна. Вместо ответа Ханна приносит им чипсов и еще выпивки.

– За нашего усопшего отца! – провозглашает она, поднимая бокал. – Из завещания нас вычеркнули, будь уверена.

– Отец так не поступит, – возражает Элис, – не поступил бы.

– Тут Кристина постаралась.

– С чего ты взяла?

– Предчувствие, – говорит Ханна.

Потом Ханна все больше пьянеет, и Элис, неожиданно для себя самой, напивается вместе с ней.

Завещание отец оставил, но, как и предсказывала Ханна, о них в нем нет ни слова. Элис не понимает, откуда в Ханне дар предвидеть то, что большинству и в голову не пришло бы. Как выясняется, это новое завещание отец написал вскоре после рождения Августа, в случае своей смерти оставив все второй жене.

– Может, оспорим его? – предлагает Элис. – Обратимся в суд.

– Оно того не стоит, – говорит Майкл, – судебные издержки, прочие сложности. Поверь мне, оно того не стоит. Да у нас и оснований нет.

– Но это же неправильно, – настаивает Элис. Неужто из-за завещания она расстроилась сильнее, чем из-за смерти отца? Если так, думает она, то это характеризует ее не лучшим образом. Но ведь речь на самом-то деле не о деньгах. – Как думаешь, он нас совсем не любил? – спрашивает она Ханну.

– Не знаю, – отвечает та. После того как они узнали последнюю волю отца, Ханна почему-то притихла. – Пожалуй, любил. Вот только какая разница, что ты чувствуешь, если действуешь не так, как велят тебе чувства? – Ханна хмурится и отводит взгляд. – В конце концов получилось, что его любовь недорого стоит.

После смерти отца события развиваются очень быстро. Позже Элис решит, что взаимосвязь между ними имелась, но не прямая. Чтобы отец был стержнем, вокруг которого все крутилось, – нет, это вряд ли. В действительности Элис сама удивляется, насколько мало по нему тоскует. Все идет наперекосяк, однако с его уходом это либо вообще не сопряжено, либо связь неочевидна. И тем не менее для Элис жизнь катится под откос как раз после похорон отца.

Спустя неделю, к примеру, Элис направляется после работы к метро и вдруг замечает впереди Дэна с Ханной. Стоя у входа на станцию, они целуются. Элис прибавляет шагу: в последнее время они с Ханной очень сблизились, а самочувствие у Ханны замечательное, так что Ханна наверняка обрадуется, увидев ее. Но тут Дэн поворачивается и что-то говорит Ханне, та смеется и снова тянется поцеловать его. И это вовсе не Ханна. Элис замирает так резко, что в нее врезается идущий сзади мужчина. «Охренела совсем», – бормочет он, двинувшись дальше.

Элис стоит и смотрит на Дэна с женщиной, чувствуя, как пульсирует бросившаяся в лицо кровь, точно это Элис застукали за чем-то постыдным. Дэн с девушкой не оглядываются, поэтому ее не видят, оно и к лучшему, потому что Элис понятия не имеет, что сказать. Она представляет, как Ханна на ее месте накинулась бы на них с обвинениями, не осознавая, что она устроила скандал (или, возможно, наслаждаясь им). Элис не понимает, чему обязана таким жгучим стыдом – обиде за Ханну или собственной неспособности что-либо предпринять, и все стоит как вкопанная и по-рыбьи таращит глаза.

Немного погодя Дэн с девушкой разворачиваются и вместе спускаются в метро. Они держатся за руки. «Значит, у них все серьезно, – думает Элис, – раз уж они за руки держатся». Почему Дэн вообще так обходится с Ханной? Непостижимо. Что его в ней не устраивает? Элис сама этого не осознает, но ее мир рухнул. Если даже такая любовь, между людьми роскошными, обаятельными, которые вместе не только ради того, чтобы избежать одиночества, которые по-настоящему выбрали друг друга, – если даже такая любовь не священна, значит, любви не существует.

По пути домой Элис обдумывает увиденное. Конечно, нужно рассказать Ханне, но как? Это страшнее, чем сообщать о смерти отца, – впрочем, возможно, в тот раз Элис была слишком потрясена. Она и сейчас потрясена. Ведь Ханна с Дэном собираются пожениться. Злость на Дэна охватывает Элис с новой силой: у него уже есть Ханна, а он с чего-то взял, что заслуживает большего. А Ханна – ведь она уже достаточно настрадалась, разве нет? Элис отношения ее сестры с Дэном всегда казались обновлением, возвращением к чудесной жизни до болезни. Разрушать их Элис не желает. И крохотная часть ее боится, что расскажи она Ханне – и окажется виноватой.

Элис думает, что Ханне, возможно, будет легче, если ей расскажет сам Дэн. Тогда Ханна, по крайней мере, поймет, что Дэну тоже нелегко и что он не хочет носить на душе тяжесть предательства. Элис пытается вообразить, как заявляется к Дэну на работу и бросает ему в лицо: «Если ты не признаешься, я сама ей расскажу» или «Даю тебе срок до выходных и ни дня больше». Каково это – сказать подобное хоть кому-нибудь, не говоря уж о Дэне, она не представляет.

Весь вечер Элис ходит такая потерянная, что Габи хмурится и спрашивает:

– Элис, ты чего? Заболела?

В ту ночь Элис не спит – она снова и снова вспоминает о случившемся и пытается придумать, что делать и каким образом поступить, чтобы причинить Ханне меньше страданий.

Утром, измученная и вымотанная, Элис совершает наиболее естественный для себя поступок: звонит матери посоветоваться. Она старается излагать события внятно и бесстрастно, и все же в конце голос у нее начинает дрожать.

– И тогда я поняла, что это не Ханна. Эта девушка – не Ханна.

Элис умолкает. Мать тоже молчит. Этого Элис не ожидала – она думала, что мать обрушит на Дэна поток ярости. Элис даже ждала этого, представляя, как они примутся на два голоса ругать его, выплескивая собственное потрясение.

– Вот беда-то, – говорит наконец мать.

И это все, что она может сказать? Но Элис напоминает себе, что мать только что узнала ужасную новость, с которой сама Элис уже успела смириться. Элис не представляет, какие слова произнесла бы она сама, потребуй от нее кто-нибудь что-то сказать сразу после того, как она увидела Дэна с другой женщиной. Не исключено, что нечто еще менее внятное.

– Но как мне сказать Ханне? – спрашивает она мать.

– А зачем ей говорить? – удивляется та. – Не надо ей ни о чем рассказывать.

Смысл этой фразы доходит до Элис не сразу.

– Да, верно. Дэн сам должен признаться. Но как его в этом убедить? – Элис снова представляет, как приходит к Дэну на работу и бросает ему в лицо обвинения. При мысли об этом она ежится.

– Нет, я не об этом, – говорит мать, – Ханну вообще надо поберечь и не говорить ей ни о чем.

Элис хмурится. Она слишком сильно прижимала телефон к уху, поэтому теперь слышит, как в ухе пульсирует кровь. Элис прикладывает трубку к другому уху.

– С ней нужно бережно, знаю. Но сказать ей надо.

– Возможно, – соглашается мать, – но не сейчас, не сразу после похорон. Она только что потеряла отца. – Голос ее звучит обвиняюще, словно Элис как-то причастна к этому.

– Знаю, – говорит Элис, – время очень неподходящее. Но… а что нам делать?

– Естественно, ни о чем ей не говорить, – отвечает мать.

– Так же нельзя.

Они будто бродят по кругу.

– А вдруг с ней рецидив случится? – спрашивает мать. – Ты этого добиваешься?

– Нет, конечно.

– Вот видишь.

– Нельзя это скрывать от нее, – упорствует Элис, – это слишком важно. И сейчас она хорошо себя чувствует. Со смертью отца она справилась.

– Вдруг это станет последней каплей?

В душе Элис пробуждаются старые, связанные с Ханной тревоги. Может, надо совсем немного подождать – и у Ханны хватит сил справиться с этим потрясением? А сообщив ей сейчас, Элис столкнет ее в пропасть?

– Скрывать – это неправильно, – повторяет она, но слышит в собственном голосе вопросительные нотки.

– Почему, – не соглашается мать, – если это ради ее же блага? Да и Дэн, может, еще образумится. Ханна и знать не будет, как все утрясется.

– Но, мама, – Элис опять приходит в ужас, – она должна с ним расстаться. После всего, что случилось!

– С чего бы? – бросает мать – Не говори глупостей. Дэн очень милый и заботится о ней. Он ей нужен. Не надо все портить только потому, что тебе хочется жить с чистой совестью. Это вопиющий эгоизм.

Разве? Неужели ее убежденность в том, будто она знает, что лучше для Ханны, – признак излишней самоуверенности? Может, ею и впрямь руководит желание побыстрее избавиться от бремени этого ужасного знания, а не стремление помочь сестре? Элис пробует поставить себя на место Ханны и понять, хочет ли сестра, чтобы ей кто-нибудь обо всем рассказал. Но Элис буксует, уже пытаясь представить Дэна своим парнем, поэтому эксперимент быстро заканчивается.

– Элис, – настаивает мать, – не говори ей. Пообещай, что не скажешь.

Доводы матери Элис не убеждают. В конце разговора она растеряна еще сильнее, чем прежде. Однако проходит день, за ним еще один, потом неделя, и хотя проблема Дэна и другой женщины по-прежнему мучит ее, Элис каким-то образом умудряется не говорить об этом Ханне. Мать звонит каждый день.

– Ты же ей не сказала? – интересуется она.

И Элис, с облегчением от того, что отвечает честно, говорит:

– Нет. – По крайней мере, так она спасается от материнского гнева.

Просто нужно хорошенько все взвесить и потом уже решить, что делать, думает Элис. Поэтому она выжидает и тянет время. Но чем дальше, тем сложнее становится завести с Ханной этот разговор. Ведь теперь Элис придется сознаться еще и в том, что она целую неделю (теперь две) скрывала все от нее. Спустя две недели она пишет Ханне сообщение, предложив встретиться и выпить кофе. Как подступиться к разговору, Элис пока не знает, но чувствует, что все прояснится, когда она увидится с Ханной лично. К сожалению, у Ханны много работы и уже есть планы на выходные. Ханна предлагает встретиться на следующей неделе, и Элис радуется, точно приговоренный, в последний момент получивший отсрочку.

Встречаются они почти через месяц. Ханна предлагает вместо кофе пойти выпить после работы, и если прежде Элис была бы счастлива выбраться куда-нибудь вместе с сестрой, то сейчас с ужасом ждет встречи. Теперь, когда она готовится увидеться с Ханной, ее былая нерешительность кажется непростительной. Ведь сухие факты довольно неприглядные: Элис чуть ли не месяц знает об измене Дэна, а сестре упорно не говорила. Она злится сама на себя и не понимает, почему так долго откладывала, с чего взяла, что со временем все прояснится. В действительности все лишь сильнее запутывается.

Они встречаются в четверг вечером в пабе неподалеку от «Ватерлоо» – его выбирает Ханна. Это один из самых грязных пабов на Юнион-стрит – по словам Ханны, здесь не бывает многолюдно и никогда не приходится выкрикивать заказ. Она не ошиблась: в отличие от битком набитых пабов на улице Кат, мимо которых Элис идет по пути из метро, здесь царит удивительная тишина, а за столиками почти нет посетителей, разве что одна-две маленькие компании да пара молчаливых стариков у бара.

Ханна расположилась за столиком в углу, а на столе перед ней уже стоят два бокала. Она машет Элис, и та спешит к ней.

– Я тебе пинту сидра взяла, – говорит она, когда Элис снимает пальто и усаживается, – решила, что ты все равно его закажешь.

Элис нерешительно смотрит на бокал. От похмелья после отцовских похорон она отходила два дня.

– Спасибо, – благодарит она. – Ты меня долго ждала?

– Нет, тоже только пришла. Я сама удивилась, что так рано пришла. Сроду со мной такого не бывало.

– Как на работе дела? – Для разминки Элис выбирает нейтральную тему.

– Да отлично, – отвечает Ханна. – Меня тут недавно осенило – ведь я из тех редких счастливчиков, кому нравится их работа. А у тебя как? Как там муниципальный совет поживает?

– Работает как часы, – говорит Элис. Из-за волнения беседа дается ей с трудом. Сейчас Элис понимает – она осознала это, едва увидев Ханну, – что допустила ошибку, не рассказав Ханне сразу же. Как же она умудрилась так запутаться? Скорее всего, она последовала совету матери лишь потому, что так было легче ей самой.

– Что с тобой? – спрашивает Ханна.

– Ничего.

Как же теперь рассказать обо всем Ханне? Момент истины не просто миновал – он миновал очень давно, причем неоднократно.

– Знаешь, наверное, пора нам с Дэном дату свадьбы назначить, – говорит Ханна в ответ на молчание Элис, – отношения у нас улучшились. В последнее время он вообще молодец. Похоже, все снова так же, как прежде.

Элис молчит. Скажи она что-то вроде «Чудесно!» – и это добавит тяжести ее предательству.

– Да что случилось-то? – не выдерживает Ханна.

– Ничего, – повторяет Элис. Чересчур поспешно.

– Ты плохо себя чувствуешь?

– Нет.

– Я вот что думаю, – говорит Ханна, – если хочешь, давай ты у меня подружкой невесты будешь? Ты и Кеми. – Лучезарно улыбаясь, она смотрит на Элис, ожидая восторга.

Прежде Элис о таком и мечтать не смела бы. Затаившаяся в ней школьница была бы вне себя от счастья: Ханна прониклась к ней настолько, что предлагает стать подружкой невесты! Но сейчас это словно жестокая шутка вселенной, еще одно напоминание о том, какая Элис ужасная сестра.

– Я не могу, – говорит Элис, пока снова не растеряла храбрость.

Ханна хмурится:

– Ну нет, так нет. Ладно. А почему?

На краткий, безумный миг у Элис возникает желание придумать какой-нибудь идеологический довод против свадеб. Нет, бессмысленно. Элис вздыхает и отвечает:

– Я видела Дэна.

– Так, – говорит Ханна. И хотя Элис еще ничего не сказала, Ханна вдруг замирает, точно догадывается, что ей предстоит услышать. Больше Ханна ничего не говорит, поэтому Элис добавляет:

– Я его с другой видела.

– Говоря, что видела его с другой, – голос Ханны превращается в лед, – ты в каком смысле имеешь это в виду?

– Я видела, как они… целовались. У метро, возле станции «Ламбет».

– С кем?

– С какой-то женщиной. Незнакомой.

– Это точно был Дэн?

– Да. Я довольно близко стояла, и они не прямо все время целовались. Еще они болтали.

– Ясно. Как она выглядела?

Элис пытается воскресить в памяти внешность незнакомки.

– Среднего роста, худая. Волосы темно-русые, до плеч. На ней было синее пальто. И, кажется, белые кроссовки, но я не совсем уверена…

– Ладно, полицейский отчет мне и не нужен, – перебивает ее Ханна. И уже спокойнее добавляет: – Вот он гад.

– Гад, да. – Элис снова охватывает обида за Ханну.

– Мне бы раньше догадаться, – говорит Ханна. На глазах у нее блеснули слезы, и она яростно вытирает их. – Вот я дура. Думала, все налаживается, но видим-то мы то, что хотим видеть, верно? – Она на секунду умолкает, а после спрашивает: – Когда это было?

– В смысле – когда?

– В какой день?

– В пятницу, – отвечает Элис.

– В прошлую пятницу?

Вот Элис и загнали в угол. А ведь она уже понадеялась, что о том, когда это случилось, ей рассказывать не придется. Главное – это сам факт. Впрочем, надеяться на это было с ее стороны нелепо. Конечно, Ханне хочется узнать и об этом.

– Четыре недели назад, – тихо говорит она.

– Четыре недели?! – совсем не тихо переспрашивает Ханна. Старики у бара оглядываются. – Тогда почему ты мне только сейчас рассказываешь? Четыре недели? Я не ослышалась?

– Нет, все верно.

– Боже, поверить не могу. – Похоже, это известие поразило ее намного сильнее, чем сама измена. – Элис, за что ты так со мной?

– Прости! – умоляет Элис. – Мне ужасно стыдно. Я просто не знала, как поступить. И за тебя переживала.

– Это ведь бог весть сколько уже тянется, – Ханна опять смахивает слезы, – несколько месяцев небось. Или даже дольше. А я вчера вечером попросила его день свадьбы выбрать. Из-за тебя, Элис, я полной дурой себя выставила.

– Прости, – повторяет Элис.

– Но почему же ты раньше не сказала? – спрашивает Ханна.

Элис готовилась к гневу сестры, но не к обиде. А ведь обида намного хуже.

– Я боялась, – бормочет она, запинаясь, – что если ты узнаешь об этом сразу после смерти отца, то не выдержишь.

– Почему не выдержу?

– Не знаю.

– Не выдержу – это что вообще значит?

– Я… я боялась, что ты снова заболеешь.

– С какой стати? Я же давным-давно выздоровела.

– Знаю, – Элис кажется, будто она никогда не выберется из западни, – но шизофрения ведь непредсказуема.

Ханна долго ничего не отвечает. Набравшись смелости, Элис поднимает глаза и встречает недоверчивый взгляд сестры.

– Элис, – начинает Ханна, – ты сейчас о чем? – В повисшей тишине они долго смотрят друг на друга. – У меня нет никакой шизофрении, – произносит наконец Ханна.

– Но ты же… – Что говорить дальше, Элис не знает. Может, Ханна обманывает сама себя? Отрицание шизофрении – это тоже шизофренический симптом? Но Элис и сама понимает, что логики тут нет.

– Это у тети Кэти шизофрения, а не у меня, – говорит Ханна.

– Я думала…

– Что все психические заболевания одинаковые? Один размер на всех?

– Нет, конечно нет! – в отчаянии восклицает Элис.

С трудом сдерживаясь, Ханна пускается в объяснения:

– Мне диагностировали депрессию, которая вызвала психоз. Такой диагноз подтвердили трое разных врачей. – Она умолкает, а затем изумленно спрашивает: – Как так вышло, что ты об этом не знала? Из-за тети Кэти ты думала, будто я шизофреничка?

– Ну да… – И Элис нехотя добавляет: – И мама, похоже, тоже так считает.

– Так это мама тебе сказала? – Ханна огорошенно моргает. – Но… она же знает, что я не шизофреничка. Зачем тогда наврала?

– Может, она ошиблась.

– Нет. Мы же с ней вместе с врачами встречались. И они четко сказали, что никакой шизофрении у меня нет. Мама все время приставала к ним с этим вопросом, поэтому деваться им было некуда. Зачем же она наврала?

Элис не находится с ответом.

– Не стала бы она врать. Не об этом. Она, наверное, сама так считает.

– Естественно, ты ее выгораживаешь, – говорит Ханна.

– Ничего подобного. Просто пытаюсь понять, что же на самом деле произошло.

– Бред какой-то. То есть все эти годы вы меня шизофреничкой считали? – Ханна смеется, но смех тотчас же умолкает. – Просто безумие.

– Мы тебя так не называли, – оправдывается Элис, – ярлыки не вешали. А сама ты об этом не говорила. К тому же… По-моему, все это очень напоминало шизофрению.

– Это напоминало шизофрению, – резко бросает Ханна, – только тому, кто уже решил, что перед ним шизофреник.

Элис молчит.

– Просто потрясающе, – продолжает Ханна. – Как в такой семье вообще возможно рассудок сохранить? Мать у нас что, ходит и раздает всем кому попало психиатрические диагнозы?

– Нет, – мямлит Элис, – она просто что-то неправильно поняла. Или это я ее недопоняла.

– Интересно, а тебя с Майклом она каким диагнозом наградила? Надеюсь, расстройство личности, не меньше. – Ханна осекается. Голос ее меняется. – Кому еще она наплела, что я шизофреничка?

– Да вряд ли еще кому-нибудь, – Элис не поспевает за злостью и подозрительностью Ханны, – ну, – она запинается, – наверное, Майклу. И, может, еще папе.

– Папа умер, считая меня шизофреничкой? – спрашивает Ханна. – Зашибись. Может, меня поэтому и не подпускали к малышу?

– Нас тоже не подпускали, – возражает Элис, – и шизофреники очень редко представляют собой опасность для окружающих. Это заблуждение. Те, у кого диагностирована шизофрения, зачастую ведут совершенно нормальный образ…

– Да мать же твою, Элис! Прикрывай уже свою лавочку по защите шизофреников! Ты что, уже забыла – я не шизофреничка! – Ханна прерывисто вздыхает. – Неужто тебе все равно?

– Нет, конечно. Просто я… – Мозг Элис пытается стремительно переосмыслить события последних лет. Как она вообще умудрилась столько прожить, ошибочно считая Ханну больной? В конце концов она говорит: – Думаю, всему этому найдется разумное объяснение. Ты, главное, поговори с мамой…

– Она не в себе – это понятно. Но с какой стати она налепила на меня ярлык шизофренички – вот что неясно. – Ханна с отвращением встряхивает головой. – И ты ей поверила, а меня даже не спросила. Уму непостижимо!

– Ты же сама не хотела все это обсуждать.

К тому же Элис никогда и не думала о Ханне как о шизофреничке. Сестра для нее всегда оставалась просто Ханной.

– Вряд ли мама намеренно поддерживала это заблуждение, – говорит Элис, – так случайно вышло.

Зря она это сказала. Злость Ханны, которую та и так сдерживала с трудом, выплескивается наружу.

– Ты иначе не умеешь, да? – ледяным тоном говорит Ханна. – Что бы она ни делала, ты всегда и во всем ее защищаешь. А я-то, дура, думала, что все изменилось.

– Не защищаю! Я только пытаюсь разобраться…

– А ты больше не «пытайся разобраться» и хоть раз в жизни взгляни правде в глаза. У тебя ведь все происходит случайно или по недопониманию, да? Ты не допускаешь, что люди просто-напросто отвратительно себя ведут, и придумываешь всякие оправдания. Вот и с Дэном у тебя так же получилось. Тебе невыносимо было это признать, и ты притворилась, будто ничего не происходит. Элис, ты должна была мне сразу обо всем рассказать. Должна была, черт подери.

– Я хотела как лучше. – Элис плачет.

– Нет, ты трусливая, только и всего, – обрывает Ханна. Она вскакивает и пытается засунуть руки в рукава пальто.

– Мне ужасно жаль, – бормочет Элис.

– Ясное дело, – кивает Ханна, – для тебя же главное, чтобы никто не расстроился. А получается только хуже. – Ее лицо кривится в гримасе презрения, и Элис вздрагивает.

Ханна хватает рюкзак и закидывает его за спину. И вот рядом ее уже нет.

Элис замечает, что старики у барной стойки озадаченно смотрят на нее.

– Солнышко, что-то случилось? – спрашивает один из них.

Элис вытирает рукавом мокрое от слез лицо.

– Нет, все в порядке (учитывая, что она плачет, получается нелепо), все хорошо. – И Элис сквозь слезы улыбается.

«Хорошо больше не будет», – думает она. Ханна ее ненавидит. Она допивает остатки теплого, выдохшегося сидра. В ушах звенит, будто после взрыва. Элис берет пальто и выходит из паба.

С годами Селия привыкает к недопониманию. Для нее оно превращается в жизненную закономерность. Но такого, как сейчас, с ней еще не бывало – во-первых, случай уж слишком вопиющий, а во-вторых, обвинителем выступает ее собственный ребенок.

– Даже не знаю, с чего начать, – выпаливает Ханна, едва Селия открывает дверь, – на этот раз ты себя превзошла.

– Может, для начала войдешь? – предлагает Селия, пытаясь оценить ситуацию. – Или прямо с порога распинать меня станешь?

Ханна молча проходит в дом. Селия следует за ней на кухню.

– Чаю выпьешь? – спрашивает она.

– Нет.

– Тогда давай к делу, – говорит Селия, – потому что я ухожу, у меня дела.

– Ты сроду никуда не ходишь.

Это обидная неправда, однако Селия предпочитает пропустить колкость мимо ушей.

– Почему бы тебе не присесть? – Несмотря на грубость Ханны, Селия ведет себя безукоризненно вежливо. Сознавать, что, в отличие от не контролирующей себя Ханны, она в совершенстве владеет собой, даже приятно. О чем пойдет речь, Селия догадывается – вероятнее всего, Элис проговорилась о Дэне. Селия твердо намерена сохранять хладнокровие и невозмутимость.

– Не хочу я никуда присаживаться, – начинает Ханна, – с какой стати ты распускаешь про меня небылицы?

Такого Селия не ожидает.

– Небылицы? В каком смысле?

Ее давние страхи возвращаются: вопреки всем их усилиям, в Ханне снова пробудилась болезнь, Ханна сделалась недоверчивой и мнительной.

– Отдышись, – советует Селия, – все в порядке.

– Ничего не в порядке! Ты почему всем плетешь, что я шизофреничка?

От неожиданности Селия едва не смеется.

– Я никому этого не говорила, – отвечает она.

– Говорила. Элис. Майклу. Папе. Бог весть кому еще.

– Я уже давно так не говорю. И не знаю, почему они так уцепились за эти слова.

– Наверное, потому что ты, раз соврав, собственное вранье так и не опровергла.

Ханна мерит шагами кухню, а Селия, стараясь подать ей пример благовоспитанности, садится за стол.

– Вероятно, много лет назад я говорила, что подобное возможно, – произносит она, – тогда я считала, что лучше быть готовым.

Худшие страхи Селии действительно не оправдались. Семейное проклятье поразило и Ханну, но не ударило, а лишь задело – выяснилось, что у нее не то же самое, что у тети Кэти, а лишь похожая по симптомам болезнь. Разумеется, Селия не считала, что ошиблась, даже сейчас не считает. Она просто не обо всем вовремя узнала.

– Неужели тебе так важно, как мы это называем?

– Как ни странно, да.

– Вначале никто из нас не знал, куда повернет твоя болезнь. И положение было очень серьезным. Нам пришлось смириться с правдой.

– Но это же никакая не правда! – восклицает Ханна. – Уж тебе-то это известно. Ведь ты вместе со мной по врачам ходила!

– Да что они понимают, эти доктора? – В голосе Селии звучат резкие нотки. – Думают, будто все знают, а на самом деле ничего не смыслят.

– Они видят сотни пациентов с психиатрическими заболеваниями. И тебе все равно кажется, будто ты лучше знаешь! Очень в твоем духе.

– Может, через них и проходит множество пациентов, – говорит Селия, – но никто из врачей со своими пациентами не живет. Больше меня про эту жуткую болезнь никто не знает. А я своими глазами видела, как она развивается. И она передается по наследству. Не забывай об этом. Я за тебя боялась. Всегда боялась за тебя, – слова точно разбегаются от ее попыток оправдать себя, – я всегда знала, что так случится.

– Погоди, – останавливает ее Ханна, – то есть с самого моего детства ты ждала, когда во мне проснется спящее безумие? Это многое объясняет.

Селия вовсе не это хотела сказать. Если бы она попыталась выразить ту же мысль заново, то сказала бы, что ждала неосознанно. И все же Селия всегда с тревогой наблюдала за Ханной, своим самым неуравновешенным и сложным ребенком. Порой она вспоминает, как Элис с Ханной играли в детстве в сортер. Если Элис подбирала нужные формочки терпеливо, то Ханна, когда ей не удавалось найти формочку, сердилась, плакала и била игрушку. Когда Селия видела это, у нее сердце разрывалось и она бросалась на помощь дочери.

Когда девочки подросли, Селия рассказала им об этом – ожидала, что они удивятся, узнав, как рано проявилась в них непохожесть. Но Элис в ответ ничего не сказала, а Ханна заявила: «Ну понятно, я даже ребенком была отвратительная». Селия имела в виду совсем другое, но Ханна не оставила себе права на сомнение. Ханна никогда не узнает, что каждое утро, даже сейчас, Селия открывает глаза и внутри у нее все обрывается от холодного ужаса при мысли о том, какая судьба ждет ее дочь.

– Я лишь хотела, – говорит она Ханне, – чтобы тебе жилось легко.

– Тогда зачем ты всеми силами усложняла мне жизнь?

Селия ошарашенно молчит, а затем, стараясь унять дрожь в голосе, произносит:

– Слушай, ты сейчас перевозбудилась. Успокоишься – и посмотришь на все это объективно. Ты из-за Дэна расстроилась, понимаю, и из-за этого тебе еще хуже.

Следует непродолжительное молчание.

– Откуда ты про Дэна знаешь? – спрашивает наконец Ханна.

Селия попалась. Она сразу же понимает, что про Дэна она сказала зря.

– Мне Элис сказала, – неохотно признается она.

Селия чувствует, что вряд ли заслужит таким образом снисходительность, и все же не удерживается и показывает Ханне, что у них в семье не каждый относится к матери с таким же пренебрежением.

– Когда? – спрашивает Ханна.

– Недавно, – уклончиво отвечает Селия.

– Ну разумеется, – кивает Ханна, – все встало на свои места. Элис видела, как Дэн с кем-то целуется, и вместо того, чтобы рассказать мне, естественно, бросилась прямиком к тебе.

– Ей нужно было с кем-то посоветоваться. И она правильно сделала.

– Конечно. Поэтому она мне и не рассказывала – это ты ей отсоветовала. И как я сразу-то не догадалась!

– Мы тебе добра желали. Это ради твоего же блага.

– Ты сроду, – взвивается Ханна, – сроду понятия не имела, что для меня хорошо, а что плохо.

– Еще как имела, – возражает Селия, – я же твоя мать.

– И что с того? Если ты мать, это еще ничего не значит.

Жестокость этих слов лишает Селию дара речи. Она напоминает себе, что Ханна очень переживает и, возможно, говорит первое, что в голову пришло. Подумав, Селия произносит:

– Мы не хотели тебя расстраивать. А расскажи мы тебе – и ты сгоряча наверняка натворила бы глупостей. У вас чудесные отношения, мне не хотелось, чтобы ты из-за пустяков все испортила.

– Из-за пустяков? Он мне изменял.

Селия выдыхает: она наконец-то заставила Ханну переключиться на другую тему, более выигрышную, чем выяснять, кто, что и когда узнал о Дэне и кто тут шизофреник.

– Ханна, – начинает она, – отношения – это непросто. А Дэн человек порядочный.

– Возможно. Но не со мной.

Следующая фраза звучит не так спокойно, как хотелось бы Селии.

– А вдруг ты больше никого не встретишь?

– Господи, мама.

– Он о тебе заботится. Возможно, другого такого ты уже не найдешь.

– Не надо обо мне заботиться! – бросает Ханна.

– Этого ты не знаешь. Не факт, что ты снова не заболеешь (ее снова захлестывает страх), и тогда тебе понадобится тот, на кого можно положиться.

– Чтобы он помог мне бороться с моей вымышленной шизофренией? – спрашивает Ханна.

– Как бы ты это ни называла…

– Как бы я это ни называла?

– …заболевание это серьезное.

– Было, – поправляет ее Ханна.

– Ты должна заранее обезопасить себя, иначе когда-нибудь пожалеешь, что выгнала Дэна.

– По-твоему, я не заслуживаю парня, который не будет мне изменять? – спрашивает Ханна. – Я совсем пропащая, да? Мне хвататься за любого, кто на меня вообще позарится?

– Ты мои слова перевираешь. Тебе пора повзрослеть и понять, что взрослые отношения бывают сложными. И требуют непрестанной работы.

– Ну ты-то знаток, – язвит Ханна, – расскажи-ка мне о своих успехах в личной жизни! Отец тебя бросил, а нового никого не нарисовалось. У тебя даже друзей нет. Если, конечно, Элис не считать – а это уж совсем трагедия.

Селия сама пугается накрывшего ее гнева. Чтобы не отвесить дочери оплеуху, ей приходится собрать в кулак всю свою волю.

– Если ты и с Дэном так же себя вела, то неудивительно, что Дэн смотрел на сторону.

– Не понимаю, – качает головой Ханна, – с чего я решила, будто разговор с тобой что-то исправит.

Как всегда склонная к сценам, после ссоры из-за Дэна и шизофрении Ханна не разговаривает с матерью две недели. Селию это вполне устраивает, она тоже не разговаривает с Ханной.

Когда Ханна наконец звонит, Селия сперва решает, будто та надумала извиниться. Но вместо этого Ханна сообщает ей – какая несуразица! – что она уезжает за границу. Она будет работать в посольстве в Куала-Лумпуре. И вернется ли она вообще, Ханна не знает.

– Значит, вот ты что придумала, – говорит Селия. От злости (на самом деле от горя) у нее сводит живот. – Сбежишь и сделаешь вид, будто нас не существует?

– Мне надо уехать подальше, – отвечает Ханна, – и начать сначала. – Голос у нее звучит бодро и деловито, и это выбивает Селию из колеи еще сильнее, чем злость.

– От нас подальше? В этом смысле? – Селия почти плачет, но остановиться не может. – Значит, во всем вдруг виноваты родные, да?

– Не родные, – парирует Ханна, – а ты.

– Не говори глупостей.

– Ты всегда любила меня меньше, чем остальных, – говорит Ханна, – просто признай это. Сейчас это уже не имеет значения, поэтому чего скрывать-то?

– Потому что это неправда.

– Еще какая правда. Считается, будто дети подобного не замечают. А они все видят.

– Я любила тебя так же, как и других моих детей. – Селия ищет способы защититься от этих жестоких обвинений. – Если я порой сурово с тобой обходилась, это потому что ты была трудным ребенком.

– Дети ведут себя так, как от них этого ожидают.

– Я мечтала, чтобы жизнь у тебя сложилась легкая и спокойная. Только и всего.

– Господи, да я вообще-то на госслужбе. А ты считаешь, что жизнь у меня неспокойная, только потому, что это моя жизнь.

– Глупости.

– Вовсе нет.

– Ты ведешь себя как злобная эгоистка, – говорит Селия, – впрочем, зря я, наверное, ждала от тебя чего-то иного. Ты всегда жестокая была.

– Ага, – соглашается Ханна, – знаю. Я и сама себя особо никогда не любила. Но будь у меня другая мать, я тоже могла вырасти не такой.

На это Селия не отвечает, потому что Ханна бросает трубку.

Через три недели Ханна совершает самый свой показушный поступок и уезжает из Англии. Несмотря на попытки Элис и Майкла с ней связаться, до отъезда она отказывается с ними общаться, даже через Кеми.

– А вдруг она снова заболела? – спрашивает Селия Элис и Майкла. Они сидят на кухне у нее в Мордене. – Иначе почему она так себя ведет? – Эта мысль одновременно пугает и успокаивает Селию.

– Она не заболела, – отвечает Элис, – Кеми говорит, с ней все хорошо, просто она приняла решение.

– Это решение ненормальное, – возражает Селия, – здоровый человек так не поступил бы.

– Согласен, – поддерживает ее Майкл. – Нам надо связаться с ее руководством в Куала-Лумпуре.

– Зачем? – удивляется Элис. – Чтобы ее в лечебницу упекли, только потому что она устроилась на работу за границей? Куча народа так же поступает. Кеми сказала, что с Ханной все в порядке. Она просто не хочет больше нас видеть.

– Судя по всему, – говорит Майкл, – на тебя, Элис, она и правда не зря рассердилась. Вот только непонятно, почему и я под горячую руку попал.

– Мне надо было сразу ей про Дэна рассказать. – Элис готова расплакаться.

– Ты так поступила ради ее же блага, – пытается успокоить ее Селия, но в ответ на эту попытку Элис спрашивает:

– Мама, когда ты узнала, что это не шизофрения, почему не рассказала нам?

– Я не знала, что у нее, – говорит Селия, – откуда мне было знать? Я же не врач. К тому же мы с вами вообще это не обсуждали. – Она не понимает, с чего Элис вдруг взялась защищать сестру, ведь Ханна так обошлась с ними со всеми. – Не понимаю, почему ты на ее сторону встаешь, – говорит она.

– Я не… – начинает было оправдываться Элис, но вместо этого говорит: – Кто-то же должен ее защитить.

Селия испытующе смотрит на Элис, однако та отводит взгляд.

– Для того чтобы сменить работу и переехать в другую страну, несколько недель – срок ненормально короткий, – говорит Майкл. – Похоже, за последнее время чересчур много всего произошло. Не связано ли это со смертью папы?

– Если даже и так, то почему она нам ни о чем не рассказывала? – недоумевает Селия.

– Наверное, удобного момента ждала, – говорит Элис.

Селия смеется, коротко и истерично:

– Вот спасибо!

В первые месяцы после отъезда Ханны Селия не сомневается, что скоро дочь даст о себе знать. Но время идет, а от Ханны вестей все нет и нет. Они знают, что она жива и здорова, потому что иногда им, хоть и без подробностей, сообщает об этом Кеми. Да, работа Ханне нравится. Нет, она не в курсе, появился ли там у Ханны парень. Нет, домой Ханна возвращаться не собирается.

Поведение Ханны крайне огорчает Селию. Такого поворота событий она не ожидала даже во время худших их размолвок. Впрочем, и живя в Лондоне, Ханна не особенно стремилась поддерживать отношения с родными, поэтому Селия не понимает, почему сейчас ей так невыносимо. Она злится на Ханну и тоскует по ней. Она думает о дочери каждый день, зная, что Ханна, вероятнее всего, о матери и не вспоминает.

Хотя ее представления о Боге со времен студенчества не изменились, каждый вечер Селия ловит себя на том, что бормочет что-то вроде молитвы: «Пусть она поймет, как неразумно себя ведет. Пускай она вернется домой».

На Рождество и день рожденья они отправляют Ханне подарки. Селия знает, что Элис пишет Ханне по электронной почте, но о содержании писем Селия не спрашивает. К тому же Ханна, насколько Селии известно, на письма все равно не отвечает. По крайней мере, холодность Ханны распространяется и на Элис, и это Селию слегка успокаивает. Значит, Ханна отвернулась не от нее одной.

Проходит год, и от Ханны начинают приходить открытки, продуманно лаконичные: «Дорогие мама, Элис и Майкл, счастливого Рождества! С наилучшими пожеланиями, Ханна».

С наилучшими пожеланиями? Человечнее было бы вообще не утруждать себя поздравлениями.

В годы, последовавшие за отъездом Ханны, Селия пытается убедить себя, что ей следует благодарить судьбу за двоих оставленных ей детей. Но их ей недостаточно. После утраты ребенка утешения не бывает. Отсутствие Ханны все равно что ампутированная конечность, каждый день отдающая болью.

К тому же и Майкла в последнее время она видит редко – в основном он ограничивается телефонными звонками и непродолжительными разговорами (Селия подозревает, что виновата в этом его жена), – и даже Элис словно ускользает от нее. Иногда Селии приходится звонить ей несколько раз, потому что сразу Элис трубку не берет, а на сообщения порой отвечает лишь спустя несколько часов. Неужто Селия так мало для нее значит?

– Мама, я была на работе, – говорит Элис.

Или:

– Я не видела сообщения.

Но ведь сообщения все проверяют. И сколько времени нужно, чтобы ответить на сообщение? Минута-другая, не больше.

– Кроме тебя, у меня никого нет, – повторяет Селия.

– Неправда, – отвечает Элис.

Вот только это правда. Муж – бывший муж – Селии умер (вообще, такая глупая смерть очень в его духе), ее родители тоже. Марк покинул ее, а теперь и Ханна для нее потеряна. С сестрой они перезваниваются совсем редко, и во время беседы Кэти обвиняет ее в том, что она коммунистка, и грозится выдать властям. Но, само собой, Селия не станет жаловаться на все это Элис.

Теперь они с Элис видятся дважды в неделю – по воскресеньям они вместе обедают и идут прогуляться и еще один раз вместе ужинают. Дочь могла бы уделять ей побольше внимания. Некоторые матери видятся с детьми каждый день. Селии часто кажется, будто все остальные дела, которые Элис считает более важными, просто выдавливают ее из жизни дочери. Ведь в сложившейся ситуации просить, чтобы Элис хотя бы раз в день звонила ей, не так уж бесцеремонно. Да и беседуют они разве что с полчаса. Большинство дочерей были бы счастливы уделить это время матери. Если бы мать Селии изъявила желание ежедневно разговаривать с ней по полчаса по телефону, Селия была бы на седьмом небе. А вот для Элис в последнее время даже это сложно.

И ведь в жизни Элис не особенно много людей. У нее было всего два парня, и отношения эти продержались недолго. Круг общения у Элис тоже узкий. Ближайшей ее наперсницей всегда была мать. Поэтому сейчас, когда Элис вечером не отвечает на звонки, Селия переживает: вдруг с дочерью что-то случилось? А если Элис отвечает, но говорит, что долго разговаривать не может, Селия ломает голову, прикидывая, чем же таким Элис занята. Насколько ей известно, по вечерам Элис чаще всего читает у себя в спальне или смотрит с соседками телевизор.

Если даже на Элис ей полагаться нельзя, то на кого можно?

– Когда меня не станет, ты будешь по мне скучать, – говорит Селия, а Элис отвечает:

– Мама, не надо так.

Селия допускает, что люби она своих детей меньше – и ей жилось бы проще.

Селия надеялась, что по возвращении Ханны их ждет примирение, – и винить Селию за это не следует. Она не забыла ни того, что Ханна ей наговорила, ни того, как возмутительно она порвала с семьей. И тем не менее, узнав о возвращении Ханны, Селия ощутила неожиданную, поразительную легкость. От Ханны она ждала самой малости – намека, что ей хотелось бы все исправить. Обсуждать былые обиды они не станут, а просто, будто ничего и не произошло, начнут заново с того места, где все оборвалось.

И все же на похоронах тети Кэти Ханна если и не грубила напрямую, то все равно держалась официально, отстраненно. Как чужая. После похорон, вернувшись домой, Селия расплакалась, а ночью час за часом сидела на кровати и думала о Ханне. Чаще всего она вспоминала Ханну новорожденной крохой с глазами-ягодками и смешно надутыми губками. С невозможно мягкими кудряшками на затылке. Дети вырастают и покидают нас – и в этом величайшая жестокость природы.

Через неделю после похорон в голове у Селии складывается новый план по примирению с Ханной. Вечеринка по случаю ее возвращения – прекрасная возможность. Селии кажется, что достаточно им будет перекинуться парой слов в непринужденной обстановке, и дальше все завертится само собой. Она решает, что сейчас, раз уж Ханна не идет навстречу, она сама готова сделать первый шаг.

Разумеется, ничего не выходит. Вместо того чтобы принять протянутую Селией оливковую ветвь, Ханна выскакивает из дома, оставив растоптанную Селию в компании своих странноватых друзей. Такое унижение на глазах у всех делает горе Селии невыносимым.

– Она же не ожидала тебя увидеть, – говорит ей на следующий день Элис, – она думала, я ее заманила в ловушку.

Если таким образом Элис собиралась ее утешить, то получается плохо.

– Ловушка? Значит, вот я что для вас? Ловушка?

– Нет, – заверяет ее Элис, – конечно, нет. Но Ханна, вероятно, подумала, будто ты ее выслеживаешь.

– Когда мать приходит на вечеринку по случаю возвращения собственной дочери, – холодно произносит Селия, – это не называется «выслеживать».

– Она не ожидала тебя увидеть.

– А почему ты не предупредила ее, что я приду?

– Я не знала, что ты придешь! – вскрикивает Элис. – Я всего лишь упомянула о вечеринке и была не в курсе, что ты тоже на нее собираешься. Вообще-то я… тебя не приглашала.

От обиды Селия не сразу находится с ответом.

– Я вам там была не ко двору, – говорит она наконец, – теперь понимаю.

– Не в этом дело. Но вечеринку мы устроили для друзей. Это не семейный праздник.

– У тебя в доме были Ханна и Майкл. Даже Оливия. Не понимаю, почему это «не семейный праздник». Но ты не волнуйся, – поспешно добавляет Селия, чтобы Элис не успела ответить, – намеки я понимаю. Я вам не нужна, это ясно. Но я никогда не думала, – ее голос дрожит, – что вы будете всеми силами оттирать меня в сторону.

– Никто тебя не оттирает, – уверяет Элис. – Господи, мама. Не все в этом мире вокруг тебя крутится!

Непривычная резкость в голосе Элис приводит Селию в смятение. Прежде Элис еще не разговаривала с ней так. Элис и сама явно опешила, потому что удивленно молчит. После паузы Элис без сожаления, на которое так рассчитывала Селия, произносит:

– Тебе бы лучше было подождать, только и всего. А сейчас Ханна на меня снова злится.

– Тебя только это волнует? – спрашивает Селия. Крик всей ее жизни, ее детские страдания рвутся наружу: «А как же я? Как же мои чувства?»

– Прямо сейчас – да, – отвечает Элис.

– Ну что ж, по крайней мере, я понимаю, где мое место, – говорит Селия. – Ладно, мне пора. У меня дела.

Впервые, разговаривая с Элис, она сама бросает трубку. Пытаясь успокоиться, она заваривает себе чай и садится за стол на кухне. Здесь, на кухне, она всегда одна, и все же теперь здесь особенно тихо. Тишина обступает ее все плотнее, Селии хочется включить радио, но заставить себя подняться она не может. Естественно, она сердита на Элис, но намного хуже мрачная, наконец осенившая ее догадка: воссоединения с Ханной не будет. Ни сейчас, ни потом.

Селия замечает, что руки у нее дрожат, и крепче сжимает ладонями чашку. Ледяная дрожь словно добирается до самого нутра, и горячий чай не в состоянии ее унять. Селии снова восемь лет. Не миленькая, она никому не мила.

2018

После вечеринки проходит неделя, а вестей от Ханны все нет. Каждый день (по нескольку раз) Элис собирается ей написать – снова извиниться и пригласить куда-нибудь. Но дни идут, а Элис все тянет. Впервые в жизни в душе закипает обида на сестру. Чувство это настолько непривычное, что Элис не сразу разбирается в нем. Но разве не старалась она наладить отношения с Ханной, хотя той этого явно не хотелось? Разве не бегала с самого детства за Ханной, пытаясь ей во всем угодить, хотя угодить Ханне невозможно?

– Дай ей время, – говорит Лавиния, когда на выходных они выбираются вместе пообедать.

– Я уже давала ей время, – отвечает Элис, – у нее было много лет.

– Вы уже выросли, – говорит Лавиния, – и теперь наверняка все изменится.

«Нет, – думает Элис, – ничего никогда не изменится». Она долго на это надеялась, и все ее усилия просто жалкие. Пора взрослеть (вот только знать бы как).

После этого они о Ханне не упоминают – несмотря ни на что, Элис считает такие разговоры подлостью.

Когда Лавиния предлагает встретиться, Элис удивлена и обрадована. В прошлом Элис вообще часто недоставало друзей. Коллеги по муниципальному совету старше, и хотя они вполне себе милые, близкой дружбы между ними не завязалось. Из трех университетских подруг Элис одна осталась в Эдинбурге, вторая поселилась в Ньюкастле, а третья перебралась в Ванкувер, поэтому встречаются они редко, хотя время от времени перезваниваются. Две уже замужем и сейчас воспитывают маленьких детей, а третья помолвлена. Элис рада за них, но порой тревожится за себя – у других жизнь двигается вперед, а ее собственная из года в год не меняется.

Конечно, у нее есть Макс, университетский друг и бывший парень, с которым Элис иногда ходит гулять. Правда, беседуют они на самые отвлеченные темы – обсуждают работу и новости, однако Элис и в голову не пришло бы доверить ему свои чувства (и, как ей кажется, это одна из причин, разрушивших их романтические отношения). А еще Элис возобновила общение с одноклассницей Джесс Мур – несколько лет назад та вдруг нашла Элис в соцсетях. Элис и Джесс изредка выбираются в кафе, но если начистоту, то Элис общество Джесс нравится не больше, чем в школе. У Джесс, как и у Элис, никого нет, и из-за этого Джесс переживает. При встрече она мрачно шутит, как они обе умрут в одиночестве. После таких разговоров Элис ходит слегка подавленная.

Список друзей получается до обидного куцый. Подростком Ханна заявила, что лучшая подруга Элис – это, за неимением лучшего, ее мать, и сейчас Элис боится, что Ханна права.

Предложение Лавинии вселяет в нее надежду. Правда, перед встречей Элис переживает, что Лавиния пожалеет, – сама Лавиния, такая необычная и интересная, наверняка сочтет Элис скучной. Но, к ее великому облегчению, беседа течет непринужденно и Лавиния часто смеется над шутками Элис. До этого Элис полагала, что Лавиния не из смешливых, но теперь она с удовольствием наблюдает, как серьезное лицо Лавинии оживляется, когда та слышит что-нибудь забавное.

Пообедав и выпив по две чашки кофе, они гуляют по Клэпэму и болтают. Элис знает, что ей пора домой, что лучше остановиться, пока не дошло до жуткого момента, когда темы для разговоров иссякнут, но попрощаться первой у нее не хватает смелости. Время идет, и Элис переполняет радостное волнение – она прикидывает, захочет ли Лавиния снова с ней встретиться и когда. Ни с Максом, ни на других свиданиях она не испытывала такого предвкушения.

Внезапно Элис одергивает себя: это не свидание.

– Это свидание, – говорит Лавиния, когда они направляются к Клэпэмскому лугу. Она оборачивается к Элис: – По крайней мере, для меня это свидание. А для тебя?

– Хм… – Элис тянет с ответом, а в конце концов вообще не отвечает.

Элис всегда очень осторожна. Даже перед тем как перейти улицу, она непременно смотрит налево и направо. Тебе кажется, будто с тобой ничего не случится, но это лишь в том случае, если остальные такие же осторожные, а они обычно ужасно безрассудны.

Мальчика на самокате она не замечает – во-первых, он появляется сзади, а во-вторых, они идут по тротуару, где на тебя, по идее, никто не наедет. И все же Элис наверняка услышала бы его – самокат жужжал, а колеса постукивали, – если бы Лавиния не завладела ее вниманием. Весь мир сжался и уместился в серых глазах Лавинии.

Поэтому про мальчика на самокате Элис узнает, лишь когда тот в нее врезается, так что она летит вперед. Глядя на стремительно приближающийся асфальт, она слышит крик Лавинии. Элис выставляет перед собой руку, но не успевает опереться и неуклюже валится, придавив запястье и ударившись головой о тротуар.

Элис не знает об этом, но реагирует Лавиния тотчас же.

– Смотри куда едешь! – рявкает она на мальчишку, а сама склоняется над потерявшей сознание Элис. На голове у Элис алеет рана, из которой струится кровь.

Вокруг собираются зеваки. Лавиния вызывает «скорую помощь». Мальчик и мать, наконец его догнавшая, незаметно скрываются.

В машине «скорой помощи» Элис приходит в себя и сперва не понимает, где она. Вначале она предполагает, что ее похитили, но потом видит рядом Лавинию. Значит, либо Лавинию тоже похитили, либо они оказались здесь по своей воле. К тому же Элис почему-то не считает, что Лавиния так легко позволит себя похитить (в отличие от самой Элис, типичной жертвы похищения).

– С вами все хорошо, – говорит врач, – просто вы упали.

«Упала?» – думает Элис. Ей что, девяносто лет? Ничего из случившегося она не помнит, и врачи явно считают это плохим признаком. В приемном покое ей промывают рану – как выясняется, неглубокую, просто, как объясняет врач, при травме головы часто бывает сильное кровотечение – и накладывают шов в три стежка. Распухшее запястье болит, но, судя по рентгену, у Элис не перелом, а растяжение, и помогут тут разве что покой и холодные компрессы. На ночь ее переводят в палату под наблюдение – на тот случай, если вдруг у нее серьезное сотрясение мозга.

В палате кратковременного пребывания двенадцать коек, большинство уже занято. Медсестра укладывает Элис на свободную и помогает принять полусидячее положение. Странно, когда с тобой обращаются как с инвалидом, а ты при этом здоров, если не считать легкого головокружения, головной боли и пульсирующей боли в запястье. Элис чувствует себя самозванкой.

– У вас, наверное, планы на сегодняшний вечер были, а теперь все насмарку? – сочувственно спрашивает Элис медсестра, одна молодая женщина – другую. На миг Элис представляет, как приятно было бы ответить: да, собирались с друзьями в паб. Она воображает себя той, у кого и правда имеются планы на субботний вечер.

– Нет, – признается она, – скорее, нет. Так что ничего интересного я не пропущу.

Элис думала дочитать книгу и, возможно, пораньше лечь спать.

Когда медсестра уходит, Элис окидывает взглядом палату. На полу унылый линолеум, какой бывает разве что в больницах, – зеленый и отсвечивающий, как озерная вода. Возле ее кровати маленький столик и синий пластмассовый стул, а сбоку у кровати есть выдвижной поднос. Занавески вокруг некоторых других коек задернуты, но остальных пациентов Элис видит. У одного из них рука в гипсе, у другого рана на голове, у третьего явные ушибы на лице. Кто-то спит или просто дремлет, остальные смотрят в телефоны. Элис ловит на себе взгляды одного-двух пациентов и ободряюще улыбается, но ответных улыбок не встречает. Ей даже с собратьями по несчастью не под силу подружиться.

Когда Элис накладывали швы, брезгливая Лавиния поспешно ретировалась, но сейчас появляется на пороге палаты.

– Ты исчезла, и я до смерти перепугалась, – говорит она, – уже хотела в морге поискать, но медсестра меня сюда привела.

Лавиния произносит это со своей обычной серьезностью, поэтому Элис не понимает, шутит она или нет. Лавиния усаживается на стул возле кровати.

– Привезти тебе что-нибудь из дома? Думаю, за час успею.

Соображает Элис туго и почему-то думает, что Лавиния говорит о доме в Уимблдоне, где Элис выросла. Она отчетливо представляет себе его. А потом вспоминает, что не живет там уже восемнадцать лет и что ее дом – это одна комната в квартире в Клэпэме.

– Нет, спасибо, – благодарит она, – обойдусь. Меня все равно завтра выпишут.

– Ладно.

Элис снова думает об уимблдонском доме, и настроение у нее портится. Впрочем, скорее всего, она просто устала от бурных событий этого дня. Она снова оглядывает палату. На койке в дальнем углу Элис замечает девушку лет восемнадцати. Руки у нее забинтованы до локтей, а рядом никого из близких. Элис боится, что того и гляди расплачется от жалости, – довольно нелепая реакция на незнакомого человека. Но затем она, конечно, понимает, что думает о Ханне. Как же часто, когда мысли ее заняты чем-то другим, она на самом деле думает о Ханне. Во время самой тяжелой депрессии Ханна однажды сказала: «Мне умереть хочется». А если ты хоть раз испугался за чью-то жизнь, то от страха уже не избавишься.

– Ты о чем-то грустном думаешь, – догадывается Лавиния.

– Ничего страшного, – говорит Элис. Ее и правда занесло в каком-то мрачном направлении. Может, это следствие травмы? Стараясь взять себя в руки, она произносит: – Прости, что я тебе субботу испортила. Ты иди, не сиди со мной.

– Но мне хочется, – говорит Лавиния, и Элис становится легче. – Мне вообще всегда больницы нравились, – признается Лавиния, – тут настоящий триумф цивилизации.

Элис смеется, хоть и сомневается, к месту ли, – вдруг Лавиния говорит всерьез?

А потом в палату входит Ханна, и Элис замирает. На какой-то безумный миг Элис кажется, что она телепатически вызвала сюда сестру. Потому что как иначе Ханна тут очутилась?

– Это я ей позвонила, – объясняет Лавиния, проследив за взглядом Элис, – но тебе не сказала, потому что не знала, придет она или нет.

– Ясное дело, я пришла, – говорит Ханна.

– Но я отлично себя чувствую, – радость Элис от встречи с Ханной омрачает смущение из-за суматохи, которая поднялась вокруг нее, – правда. Меня тут оставили, только «чтобы перестраховаться», так доктор сказал.

– Элис, ну серьезно? – Ханна нависает над сестрой. – Самокат? Когда Лавиния мне рассказала, я подумала, что это был хотя бы электросамокат. А это детский самокат. Господи, в нашей семье даже несчастные случаи убогие какие-то!

– Пойду кофе нам всем принесу, – тактично говорит Лавиния.

Элис провожает ее взглядом. Кажется, будто Лавиния с ее плавными движениями и гибкой фигурой не идет, а утекает.

Ханна занимает стул, на котором только что сидела Лавиния. Ни одна из сестер не знает, что сказать. Ханна пришла в джинсах и хорошо знакомом Элис свободном джемпере. Ханна носит его уже много лет, и на манжетах появились дыры, в которые Ханна просовывает большие пальцы. Узнав свитер, Элис слегка успокаивается.

– Кстати, маме я уже позвонила, – нарушает молчание Ханна, – после того, как с Лавинией поговорила. Сказала, что с тобой все в порядке, но она все равно к тебе собирается. Ты же ее знаешь.

– Ты с ней говорила? – переспрашивает Элис.

– Да, – терпеливо повторяет Ханна, – а как, по-твоему, я бы иначе передала ей эту информацию?

– И она…

– У нее все в порядке. Как твоя голова?

– Хорошо. Разве что побаливает слегка.

Они снова умолкают. Элис думает о том, что Ханна снова с ней разговаривает, причем лишь благодаря этому дурацкому происшествию. Может, надо было раньше, несколько лет назад, на такое сподобиться? Притвориться мертвой и выманить Ханну из Куала-Лумпура. Жаль, что находчивость – не ее конек.

– Как тут с тобой обращаются? – Ханна оглядывает палату. – Врачи хорошие?

– Очень, – заверяет ее Элис, – и медсестры тоже. Все чудесно.

– Вот и хорошо.

Снова молчание. Элис никак не может придумать, что бы такое сказать.

– Значит, мальчишка на самокате, – небрежно говорит Ханна.

– Да.

– Сбил и скрылся с места происшествия?

Стараясь не обращать внимания на неуместную веселость Ханны, Элис отвечает:

– Да, Лавиния говорит, что мальчик с мамой сразу же улизнули.

– Похоже, встал за руль в нетрезвом виде.

– Это не смешно. Вдруг бы он в старушку врезался – тогда все могло закончиться печально.

– Да-да, прости. – Ханна с покаянным видом кивает и тут же добавляет: – Вот только старушка, скорее всего, быстрее сориентировалась бы и отскочила.

– Я отвлеклась, – поясняет Элис.

– Ага. – Ханна явно приписывает словам Элис более глубокий смысл. Помолчав еще немного, она спрашивает: – Значит, вы с Лавинией?..

Элис ошеломлена.

– Не знаю, – кровь бросается ей в лицо, – мы просто вместе пообедали.

– Ясно, – Ханна кивает, – и ты всегда была…

– Не знаю, – снова говорит Элис. Она и правда не знает. Все это всегда казалось ей крайне запутанным. – А твой парень, – она робко пытается перевести разговор на другую тему, – он хороший?

– Какой парень? – удивляется Ханна. – У меня никого нет.

– Но тогда, в кафе, ты сказала…

– А-а, точно. Это я чтобы Майкла побесить.

– Понятно. – Элис конфузится: – А в Куала-Лумпуре у тебя кто-нибудь был?

Ханна смеется:

– Да много кто. Но сейчас, когда я домой вернулась, мне нужны нормальные отношения. И серьезный парень, милый и надежный, но при этом не зануда. У меня же не слишком высокие запросы, как считаешь?

– Нет, вовсе не слишком.

– Кеми говорит, у нее есть один на примете, хотя в ее объективности я сомневаюсь. Впрочем, я и сама не объективна. – Ханна запинается. – А знаешь, Дэн ведь потом женился на этой Джессике, с которой он мне изменял.

– О боже!

– Ага. У них уже ребенок есть. Я в соцсетях видела. Но особого впечатления это на меня не произвело. Это все так давно было.

– Он придурок, – говорит Элис.

Ханна улыбается.

– Да какая разница? Что было, то прошло.

Элис думает, что это касается не только Дэна, но и ее самой. И, не надеясь на более подходящий момент, говорит:

– Знаешь, я ведь не приглашала маму на вечеринку. Честно.

Ханна кивает.

– Ну ладно. Я, наверное, палку перегнула.

– На твоем месте я бы тоже расстроилась, – говорит Элис.

– Я прямо в ужасе была, – признается Ханна, – у меня такое чувство было, будто от нее не сбежать.

– У меня тоже иногда так бывает, – предательски поддакивает Элис.

Ханна награждает ее одной из своих внезапных очаровательных улыбок:

– Знаю. – И, словно не желая показаться чересчур доброй, добавляет: – Но признайся, ты особо не сопротивляешься.

– Ну да, – смиренно соглашается Элис.

– Все равно, – говорит Ханна, – вечеринка отличная получилась. Зря я потом тебе не написала и не поблагодарила. Я свинья.

– Да не за что. – Элис вдруг ощущает удивительную радость, оттого что Ханна назвала ее вечеринку «отличной».

Ханна снова умолкает. Ее задумчивость и смущение настораживают Элис.

– Кстати, – говорит наконец Ханна, – я хочу тебе кое-что отдать.

– Что? – спрашивает Элис.

– Десять кусков.

– Что?! – повторяет Элис.

– Слушай, – начинает Ханна, – я знаю, что помирать ты не собираешься, хотя сегодня, когда мне рассказали, что тебя сбили, я испугалась. Правда, тогда я была не в курсе, что на тебя просто младенец на самокате наехал. Как бы там ни было, от этого груза мне пора избавиться. Папа оставил мне немного денег. Перед смертью. Вообще-то нет, довольно много денег. Он выписал мне чек на тридцать тысяч фунтов. Мне давно следовало бы сказать тебе и поделиться с тобой и Майклом, но я не сказала. Прости.

Извиняется Ханна крайне редко. Практически так же редко, как и мать. Вообще-то, думает Элис, они обе почти никогда не извиняются. Самое большее, на что они способны, – это сказать: «Сочувствую, если ты не видишь, что тебе добра желают» (так мать говорит Ханне). Или: «Уж прости, что я для тебя обуза» (мать, обращаясь к Элис). Или (Ханна): «Да уж, я не святая Элис, простите». Или мамино любимое, коротко брошенное: «Сочувствую, что вы так чувствуете». Некоторые из этих фраз вроде как смахивают на извинения, но на самом деле они – троянские кони, не-извинения, замаскированные под извинения.

– Прости, – вновь говорит Ханна.

– Ничего страшного, – отвечает Элис, – я про деньги давно знала.

Такого Ханна не ожидала.

– Откуда?

– Ты после папиных похорон сама мне рассказала. В пабе. Ты ужасно напилась. Да и я тоже.

Ханна пытается осознать услышанное.

– А я этого не помню, – бормочет она, – мама меня этим ни разу не попрекнула. Значит, ты ей не рассказывала?

– Нет, не рассказывала, – с гордостью за саму себя подтверждает Элис, – это вообще не мое дело было. И сейчас не мое. Тебя папа любил больше, чем других. Деньги он подарил тебе на свадьбу, так что это не случайный подарок. И позже, когда ты уехала в Малайзию, я порадовалась, что ты при деньгах.

– Но я их не потратила! – живо заверяет ее Ханна. – Чек я обналичила, чтобы хапуга Кристина не добралась, но деньги не тратила. Поэтому давайте сейчас поделим. Если уж раньше не получилось.

– Папа тебе их оставил.

– Да какая разница, – Ханна пожимает плечами, – он умер. И к тому же он сам часто принимал неправильные решения.

– Это твои деньги, – говорит Элис.

– Нет. Я не понимаю, почему я сразу их не разделила между нами тремя. Ужасно глупо. Наверное, считала нас разобщенными.

Элис обдумывает ее слова.

– И неудивительно, – говорит она, – мы такими и были. По-моему, мама руководствовалась принципом «Разделяй и властвуй».

Ханна грустно кивает:

– Это точно. Ладно, я их в любом случае тратить не стану, так что свою долю либо забирай, либо пускай у меня на счете лежит.

Элис, еще немного поразмыслив, отвечает:

– Хорошо, заберу.

Что делать с деньгами, она не знает. На первый взнос не хватит, но если добавить ее собственные накопления, тогда… Хотя кто знает. Может, она вообще уедет из Лондона? Она же не обязана вечно тут жить. Вот только как мама к этому отнесется?

– Ты потом опять куда-нибудь за границу собираешься уехать? – спрашивает она Ханну.

Та задумывается.

– Вряд ли. Мне, конечно, понравилось – в тот момент мне как раз этого и надо было. Но это была не настоящая жизнь. В Куала-Лумпуре я дружила лишь с теми, кто в посольстве работал. По вечерам мы ходили по ресторанам, в свободное время путешествовали вместе по Азии. Мне правда нравилось. И ни у кого из нас, кроме работы, никаких обязанностей не было. Но малазийцев я почти не знала. Поэтому вроде как и в стране-то толком не жила. Мы словно какие-то ненастоящие были, и через несколько лет это стало напрягать. Я точно бегала от кого-то. Поэтому… – она пожимает плечами, – я и вернулась.

– Вот и хорошо.

Ханна улыбается – Элис кажется, что чуть печально:

– Знаю.

– И мама тоже рада, – добавляет Элис, – с виду не скажешь, конечно, но она по-настоящему скучала по тебе. Очень.

Ханна снова улыбается, и на этот раз в самом деле печально.

– Элис, прекращай за нее извиняться. Ты на это не подписывалась.

Искушать судьбу Элис не хочется, и она кивает.

– Жаль ее, – признается Ханна. – Она так и останется одна и вечно будет винить в этом других людей. По-моему, она какая-то ущербная. Но она не изменится. Я уже не надеюсь.

– Это верно, – соглашается Элис, – изменится она вряд ли.

– Ей же хуже, – говорит Ханна.

Вновь молчание.

– Так что, – неожиданно спрашивает Ханна, – думаешь, мы уже взрослые?

– Взрослые? – теряется Элис. – Даже не знаю. Нам за тридцать, поэтому, наверное, да.

– Мне всегда казалось, что я это почувствую, – задумчиво произносит Ханна, – что вот я взрослая. Но по ощущениям все так же, как и прежде.

– И у меня тоже.

– Может, оно просто… ну, появляется постепенно, – предполагает Ханна. Она откидывается на спинку стула и скрещивает ноги. – Ладно, Элис. Хорошо, что ты не умерла. Мне бы жаль было.

– Спасибо. – Элис растрогана.

Возвращается Лавиния. Она приносит три картонных стаканчика кофе.

– Неплохо смотритесь, – говорит она.

– Это мы жалостную сцену у смертного одра репетируем, – сообщает ей Ханна, – для очистки совести.

Она предлагает Лавинии сесть, но та отказывается:

– Я лучше постою. Я же дылда – привыкла, что все вокруг ниже. Элис, как голова, болит?

– Да все в порядке, – отмахивается Элис, – и никакая ты не дылда. Мне нравится, что ты высокая. – Заметив, как Ханна переводит взгляд с нее на Лавинию, она смущается. Элис вообще сложно дается чужое внимание.

(Впрочем, спустя четыре года, когда закончится пандемия, Элис, одетая в простое голубое платье, будет стоять посреди ратуши в Хэкни, в окружении гостей, на своей собственной свадьбе. Как говорит Ханна, жизнь полна неожиданностей. Ханна тоже будет здесь, беременная на восьмом месяце, хотя всегда говорила, что детей не хочет. Да, она снова их всех удивит. Ханна – единственная подружка невесты, правда, цветы ей помогает разбрасывать трехлетняя девочка, дочка Майкла. Сам Майкл, лопаясь от гордости за дочку, произнесет речь, а их мать во время церемонии будет цепко держать на коленях младенца, сына Майкла. Оливия на свадьбу не придет – в последний момент сошлется на мигрень. Некоторые из родственников Лавинии приедут издалека, из Европы и Северной Америки, и подтвердят слухи о собственной оригинальности. Один из дядюшек Лавинии примется с жаром рассказывать парню Ханны, симпатичному и застенчивому, об османо-габсбургских войнах, изображая в лицах особенно важные сцены.)

– Прости, но тебе я без кофеина взяла. Я спросила у медсестры, и она посоветовала до завтра кофеина избегать. И еще я тебе «Марс» принесла и сэндвич – вдруг ты попозже проголодаешься. А, и бутылку воды. – Лавиния достает покупки из сумки и раскладывает их на подносе.

– Спасибо! – говорит Элис, взволнованная заботливостью Лавинии.

Ханна поднимает стаканчик:

– Ну, выпьем! У нас тут прямо вечеринка! Хорька ни у кого не найдется?

– Элис! – раздается от двери знакомый голос, и в палату влетает мать, бледная и встревоженная.

Локтем она прижимает к себе дамскую сумочку и большую матерчатую сумку, точно боится, что пациенты или медсестры ее ограбят. Седые волосы у нее слегка растрепаны. «А она постарела, – думает вдруг Элис, – и когда только успела?»

– Мама, все в порядке, – говорит она, пока мать еще не успела подойти, – честно, все хорошо.

– Автобуса не могла дождаться, такси хотела поймать, но не тут-то было, – говорит мать, и голос у нее дрожит, – все из-за этих приложений. Сейчас уже просто так такси не поймаешь, все через приложения! Я так за тебя испугалась.

– Да все со мной в порядке, – повторяет Элис, – они меня тут просто на всякий случай оставили.

– Я уже всяких ужасов навоображала! – восклицает мать и тут вдруг словно впервые замечает Ханну. – Ой, – говорит она, – Ханна.

– Привет, – здоровается Ханна.

Лавиния улыбается Селии:

– Рада снова увидеться. Я Лавиния. Мы познакомились на выпускном Ханны.

– Добрый день, – здоровается Селия несколько растерянно, но тут же оживляется: – Ну конечно, Лавиния! Я вас помню. Вы с Ханной были в университете соседками, верно?

– Верно. Она ужасная неряха была.

– Не сомневаюсь!

– Ничего подобного! – протестует Ханна.

– Мне, пожалуй, пора. – Лавиния виновато смотрит на Ханну и, переведя взгляд на Элис, добавляет: – Я тебе напишу попозже.

Элис награждает ее лучезарной улыбкой.

С уходом Лавинии воцаряется скованность – они втроем будто бы неожиданно оказались одни в палате. Элис совершенно иначе представляла себе воссоединение и примирение. Пока они болтали с Ханной и Лавинией, она почти забыла о том, где находится, но сейчас вдруг вспоминает о других пациентах, созерцающих встречу Ханны с матерью. Можно было бы задернуть занавеску у кровати, но Элис боится, что это лишь обострит интерес, и к тому же ближайшие соседи по палате все равно услышат каждое слово.

– Спасибо, что позвонила, – натянуто говорит мать Ханне.

– Ну а как иначе? – отвечает Ханна. Стул она уступила матери, а сама устроилась на краешке койки рядом с Элис.

Несмотря на смущение, Элис рада, что Ханна не ушла. Но и удивлена.

– Я в ужасе была, – говорит мать.

– Представляю, – сочувствует Элис.

– Майкл велел тебе привет передать.

– Спасибо, очень приятно.

– Я тебе тут кое-что принесла, – мать похлопывает по матерчатой сумке, – зубную щетку и пасту, пару пижам – это мои старые – и две книжки. Я совсем растерялась и не знала, что еще взять.

Она ставит сумку на прикроватный столик.

– Мама, чудесно, – отвечает Элис, – спасибо!

– Тут прохладно, – говорит мать, – ты не замерзнешь? Жаль, я свитер не захватила.

– Да все отлично! – Элис хочется, чтобы мать говорила потише, но в то же время она чувствует себя виноватой, ведь мать так переживает.

– Они тебя завтра выпишут? – спрашивает мать.

– Мне так сказали, да.

– Как голова? Болит?

– Почти прошла.

– Ты правда хорошо себя чувствуешь?

– Да.

– И мысли не путаются? Кто сейчас премьер-министр? – наседает мать.

– Тони Блэр, – шутит Элис, – и жизнь того и гляди станет лучше.

Ханна смеется, а вот мать – нет.

– Какой сейчас год? – спрашивает она.

– Две тысячи восемнадцатый, – терпеливо отвечает Элис, – премьер-министр – Тереза Мэй.

Мать вздыхает и явно делает попытку успокоиться.

– Ладно, – говорит она, – я завтра тебя отсюда заберу и отвезу домой. Хочу убедиться, что все в порядке. Ты, главное, предупреди, когда тебя выпишут.

– Мама, не надо. Я отлично себя чувствую. На автобусе доеду.

– Одна? На автобусе? – ужасается мать. – С сотрясением мозга? Да ты так в Глазго уедешь!

Перехватив ошарашенный взгляд Ханны, Элис отворачивается, чтобы не расхохотаться.

– Терпеть не могу детей на самокатах, – говорит мать. – Отпускать детей носиться вот так, по тротуарам, – дикая безответственность, так недалеко и до несчастья. Надеюсь, они наконец сделают вывод, – мрачно довершает она, словно Элис пожертвовала собой ради безопасности других пешеходов. – Этот мальчишка хоть извинился?

– Не знаю, – отвечает Элис, – я же сознание потеряла.

– Слава богу, хоть жива осталась. – Мать держится, но явно готова расплакаться.

– Мама, я отлично себя чувствую. – Элис кажется, что она повторяет эти слова уже в тысячный раз.

– Тебя, интересно, ужином тут накормят? – Мать быстро смахивает слезу и озирается, точно ожидая, что рядом откуда ни возьмись вырастет официант.

– Лавиния мне сэндвич оставила, – успокаивает ее Элис.

– Это хорошо. А то больничная еда такая невкусная. Помню, когда я лежала с вами двумя в роддоме, то на еду смотрела с содроганием. Но врачи так настаивали, что деваться было некуда и я ела.

– Ну не знаю, – Ханна наконец вступает в беседу, – я больничную еду люблю.

Они молчат, вспоминая, как Ханна лежала в больнице, и Элис поспешно говорит:

– Но тебе и школьная еда нравилась.

Ханна пожимает плечами:

– Ну вот люблю я вату пожевать, что ж теперь? Мне так спокойней.

– Ты и маленькой любила еду пресную и тяжелую, – говорит мать. Звучит это как упрек, но Элис понимает, что мать лишь старается ухватиться за подвернувшуюся тему.

– По-моему, все дети такое любят, разве нет? – спрашивает Ханна. – Не припомню, чтобы Элис и Майкл прошутто с оливками обожали.

Элис пугается, что беседа зайдет не туда, ведь Ханна, хоть мать этого и не замечает, уже ощетинивается.

– Больше всего ты любила картофельное пюре (с возрастом голос матери становится все более резким и прерывистым), а ты, Элис, – макароны с сыром.

К чему мать все это говорит, Элис не понимает. Мать тем временем снова поворачивается к Ханне:

– Ты любила пюре с горошком. Горошек перемешивала с пюре и называла это картофельным тортом. А Элис жаловалась – ей не нравилось, что из-за горошка пюре у тебя зеленое.

– Меня от этого прямо тошнило, – признается Элис.

– Вы такими чудесными детьми были, – говорит мать, – совершенно очаровательными. Никогда этого не забуду.

Конечно, Элис это слышала и прежде – мать завела свою любимую песню. Она знает, что иногда матери хочется, чтобы они навсегда остались маленькими.

– Ну, жизнь тогда была проще, – лаконично говорит Ханна.

– Не уверена, – возражает Элис, чувствуя, что пора вмешаться, иначе беседа выльется в ссору. – По-моему, со временем мы просто забываем обо всех трудностях, которые нам приходилось терпеть в детстве. Помню, я, например, часто тревожилась, что дети счастливее взрослых, – это все ерунда. Даже если детство счастливое, – поспешно добавляет она.

– Ты вообще была мягкосердечным ребенком, – говорит мать, – все время волновалась за других. Даже маленькой девочкой ты была очень доброй.

– Это точно, – подтверждает Ханна, – этого не отнимешь.

– А ты, Ханна, – продолжает мать, и Ханна, удивленная, поднимает глаза, – ты всегда была такая бесстрашная. С самого детства. – Голос матери звучит чуть ли не сердито. – Мне всегда казалось, что живи ты в другую эпоху – и стала бы революционеркой.

Ханна некоторое время молчит. Затем, как будто решив поиронизировать, произносит:

– Непослушная. Я была непослушная – вот ты о чем.

– Да, – кивает мать, – так и есть.

Ханна едва заметно улыбается.

– Но бесстрашие – это всегда… – мать запинается и неловко договаривает, – не всегда плохо.

Ханна смотрит на нее с каким-то странным выражением – Элис различает и веселье, и растерянность, и еще что-то непонятное.

– Ну что ж, – немного погодя говорит Ханна, – спасибо.

Вечереет. Небо за окном палаты темнеет.

– Пожалуй, мне пора, – говорит мать. – Чувствуешь ты себя сносно, да и остальным мешать не хочется.

Слишком поздно, думает Элис. Соседи по палате уже и так знают про ее властную мать и слабость к макаронам с сыром.

– Элис, ты ведь правда нормально себя чувствуешь? – спрашивает мать.

– Прекрасно!

– Напишешь мне перед сном?

– Хорошо. Если не забуду.

– И утром, когда проснешься, скажи, во сколько тебя забрать, ладно?

– Да.

– И ночью тоже пиши, если вдруг не заснешь.

– Ну, – мнется Элис, – если вдруг не засну… (И думает: ни за что.)

Мать кивает, так и не успокоившись. Она подхватывает сумочку и вешает ее на локоть. Ханна тоже встает:

– И я пойду. Элис, напиши завтра и мне, только перед сном не надо, да и ночью не пиши. Нечего доставать меня всякими сообщениями.

Мать целует Элис, а Ханна похлопывает ее по плечу, словно Элис – престарелая родственница или больная собака. Элис провожает их взглядом. «Как чудесно, – думает она, – что Ханна с матерью уходят вместе». Впрочем, возможно, они лишь молча дойдут до выхода, а потом, оказавшись вдали от сплотительницы-Элис, тут же разбегутся и сделают вид, будто вообще незнакомы. Элис откидывается на подушку, решив, что нечего заранее переживать.

И все же, когда Ханна с матерью подходят к двери, Элис слышит, как мать с отрепетированной чопорностью произносит:

– Я еще не ужинала. Не хочешь перекусить где-нибудь вместе?

Ответа сестры толком не разобрать, однако Элис кажется, что Ханна говорит:

– Ну давай.

В первую очередь я благодарю Кэролайн Хардмэн, моего давнего агента, за ее проницательный ум, упорство и прямоту. Благодарю Джона Райли, Джасмин Палмер, Элизабет Мастерс, Ану Мак-Лофлин, Криса Кита-Райта и всю команду издательства «Риверран» за энтузиазм и блестящую работу. Публиковаться у вас – великое счастье. Спасибо (в очередной раз) Пенни Прайс за ее въедливое редактирование. Я благополучно повторила все мои ошибки и ляпы.

Спасибо всем моим университетским друзьям, с удовольствием обсуждавшим серьезные и несерьезные вопросы, что в 2021 году вылилось в Великий спор о наушниках. Спасибо Тоупс за то, что терпеливо отвечал на вопросы о закупках игрушек. Спасибо Исси Садбери, три года прожившей в Куала-Лумпуре исключительно ради того, чтобы разведать для меня обстановку. Спасибо Джону Малони за подробные и вдумчивые комментарии к вводной главе – ты чуткий и тактичный читатель и чудесный друг.

Спасибо маме и папе за то, что позволили мне спокойно работать над книгой, пока сами возились с младенцем. В награду за то, что вы терпели меня больше тридцати лет, образы родителей в книге я списала с вас. Шутка.

Наконец, спасибо моему мужу: ты с юмором и нужной долей хладнокровия относился к беспорядку в доме. Прости, Крис, но волна тут я, а ты – всего лишь слабенький король Кнуд. И спасибо нашей малышке – помощи от нее не было никакой, но надо признаться, она очаровательна. Я собиралась было пожаловаться, что она колотила по клавиатуре моего компьютера и разливала мой чай, но ведь я и сама работаю ровно в том же стиле.

Шекспир, «Юлий Цезарь». Акт 3, сцена 2. Здесь и далее пер. М. Зенкевича. – Здесь и далее примеч. перев. и ред.

Книга Бытия, 44:10–13.

Доброе утро! Как дела? (нем.)

До свидания (нем.).

Цитата из завещания Шекспира.

Персонаж романа Кена Кизи «Пролетая над гнездом кукушки».

Пер. П. Грушко.

Стихотворение Клары Харнер (1909–1977); приписывается также Мэри Элизабет Фрай (1905–2004). Пер. Ю. Азоровой.

Смесь пива с безалкогольным напитком, например лимонадом.