Возвращение в Петроград

(роман)

Несколько слов от автора: автор сторонник здорового образа жизни. Но из песни слов не выкинешь, потому герои и курят, и употребляют алкоголь. Отношение к однополой любви и прочим извращениям так же у меня отрицательное. Посему, извините, голубых кровей герои будут, а вот чисто голубых и розовых — нет. И последнее — все персонажи вымышлены, а совпадения имен — всего лишь обозначение неких фигур, присутствовавших на политической доске и не более того.

Мы видим город Петроград

В семнадцатом году.

Бежит матрос, бежит солдат,

Стреляют на ходу.

(Сергей Михалков)

Пролог

В котором рассказывается о смерти Государя

Санкт-Петербург

27 января (7 февраля) 1725 года

Государь умирал. Он чувствовал, как жизнь уходит из него капля по капле. Проклятая питерская погода. Она-таки достала его. А сколько было планов! Государь хорошо знал причину, из-за которой так и не смог сделать всего что хотел. Причина была простая, он оказался запойным алкоголиком. И все его труды, все его преобразования, всё шло прахом, как только Ивашка Хмельницкий брал своё. Пётр-то проваливался в беспамятство, то на несколько минут выныривал в реальность. Но он прекрасно понимал, что осталось ему недолго. Скорее всего поутру придут священники, проведут свои грустные обряды, навоняют в комнате своими благовониями, а ему и так было тяжело дышать. Он опять провалился в сон, но что-то мешало ему, а поэтому снова вернулся в тесную комнату, в которой еле-еле горели пара огарков свечей. Урроды! Даже тут на государе экономят! И тут он даже не услышал, но скорее почувствовал, что в комнате кто-то есть. Попытался спросить, но вместо слов сумел выдавить из себя какой-то хрип. И тут государь почувствовал, как на его лоб легла холодная ладонь внезапно ему стало чуть-чуть легче.

— Выпейте государь, — услышал он. Голос был узнаваем хотя подошедший говорил очень тихо. Пётр почувствовал, что к губам приложили какой-то сосуд. Инстинктивно сделал глоток, горькая жидкость проникла в желудок.

— Это спасёт меня? — Тихим шёпотом сумел произнести Пётр.

— Увы, герр Питер, я появился слишком поздно. — с сожалением произнёс тайно вошедший в комнату невысокий щуплый человек в котором знающие люди легко опознали одного из верных сподвижников Петра — Якова Брюса, потомка шотландских королей.

— Меня отравили? — спросил Брюса умирающий император.

— Увы, герр Питер, это так.

Пётр хотел сказать многое, но никак не мог сформулировать предложение. Видя такое сложное положение государя Брюс попытался помочь.

— Ты хочешь отомстить, герр Питер?

— Нет…

Еле слышно произнес царь. В его голове всё наконец-то выстроилась в нормально цепочку. Всему виной была молдавская княжна молодая и красивая. Кроме всего прочего дочка молдавского господаря, Мария Кантемир была умна, образована запятая и готова была ради трона на многое. И вот тут Пётр впервые по-крупному проиграл. Он просто не ожидал, что его сердечный друг, Меньшиков решиться на отравление. Но Алексашка уже набрал столько власти и столько нагрёб добра, что просто не мог это потерять. Ему нужна была на троне полностью зависимая от него Катерина. И никаких молдаванок!

— Я не буду мстить. — ещё раз, с большим трудом выдавил из себя император. Он сделал ещё пару тяжело давшихся вздохов точка воздуха не хватало. Шумел пошевелить пальцем, Брюс понял его жест и подошёл поближе, наклонился и услышал.

— Простить их не смогу, но и мстить не буду. Это не ко благу империи. Сделай так, чтобы смог завтра огласить завещание. Дай мне чуточку сил!

Пётр замолчал. Отсутствие завещания, в котором указывался бы наследник престола, было самым большим упущением государя. Его боялись, ему не напоминали про это, а смерть подобралась слишком неожиданно. И теперь все его мысли были о том, чтобы произнести имя в присутствии свидетелей.

А ведь всё могло получиться, как только Пётр понял, что чрево Скавронской так и не сможет дать ему наследника, сразу стал искать замену: Катьку в монастырь, а кого тогда на шею? И тут вовремя подвернулась дочка Дмитрия Кантемира. Их род славился здоровьем и многодетностью. Посему была надежда, что родится здоровый наследник.

Брюс поклонился, достал из саквояжа какой-то маленький пузырёк, открыл его и накапал в ложечку 15 капель.

— Выпейте это. Через полчаса вы заснёте, а утром у вас хватит сил сказать своё слово, государь.

— Ты успокоил меня, старый друг.

Показалось, что Пётр действительно успокоился. Но Брюс слишком хорошо знал царя и понимал, что на самом деле тот находится в смятении

— Только не Катька, только не баба… Растащат империю, разворуют. Алёшка и разворуют, сукин сын. — Еле слышно шептал император. Несмотря на это, Брюс разобрал его слова.

— Государь, позволь мне провести обряд.

— Что за…

Рука царя безвольно светилась с кровати.

— Твой бессмертный дух, государь, он вернётся. Он вернётся в тот миг, когда над империей нависнут грозовые тучи и она окажется на краю гибели. И ты сможешь всё исправить.

— Это верно?

В глазах царя блеснула Надежда. Брюс утвердительно кивнул головой.

— Действуй!

Это слово прозвучало неожиданно твёрдо. Пётр с неожиданным интересом смотрел затем, как Брюс чертит пентаграмму, а затем выводит прямо на стене какие-то знаки. Затем колдун вытащил чёрную свечу и зажёг её. Неприятный острый запах заполнил комнату. Речь Брюса слилась в череду непонятных местоимений и вскриков. Минута вторая и всё закончилось. Начерченная на стене пентаграмма вспыхнула, чуть обуглились обои, теперь нельзя было разобрать, что тут было нарисовано.

Пётр забылся тяжёлым сном, Брюс незаметно вышел, чтобы пропасть из нашей истории уже навсегда.

Поутру императора очнулся от того, что и в его глотку вливали какую-то жидкость. По вкусу, он догадался, что это был яд. Катерина, ш**** которую царь подобрал в шатре Меньшикова травила своего мужа, без всякого зазрения совести. Пётр застонал. Он изо всех сил старался бороться с ядом, вот только сил была немного. В комнату зашли. Все чего-то ждали. Пётр сумел жестом показать, чтобы ему дали возможность писать. Кто-то притащил грифельную доску, не побоялся гнева полудержавного властелина. Фаворит царя смотрел на это действо с опаской. Пётр, дрожащий рукой, вывел на доске корявые буквы «отдайте всё»… И на большее сил не хватило. Яд победил.

В начале двадцатого века столицу и иные города Российской Империи накрыло волной моды на мистику. Множились спиритические салоны, в которых призывали духов, мутные личности, с характерным разрезом глаз, рассказывали о Шамбале и мудрости Востока, расплодились эзотерики самого разного толка, маги и ворожеи. Кто-то из историков справедливо заметил, что мода на мистику возникает в самые сложные и переломные моменты существования любого государства. Когда распалась империя Александра Македонского, впервые это явление было отмечено как исторический факт. Кризис империи Российской отозвался в душе народной кризисом веры, духа и силы. А слабому душевно можно привить какую угодно идеологию, только бы оказался активным и обеспеченным средствами «прививальщик». И что удивительно, больше всего мода на сверхъестественное поразила высшее общество, которое, по меткому определению одного из вождей мистиков будущего «верхи не могли управлять по-старому». Управлять не могли, но взывать к духам, которые наставят на путь истинный — вполне. Что уж говорить, если увлечение спиритизмом не обошла и царскую семью. Тот же император Александр Второй перед отменой крепостного права присутствовал на спиритическом сеансе, на котором вызывал дух Николая Первого. И таких сеансов государь посещал не раз и не два[1].

Кроме императорской семьи, мода на спиритуализм зацепила не только высшие аристократические слои, в салонах которой по ночам стали проводиться сеансы вызывания духов, но и богатые купеческие семьи, интеллигенцию. В простом народе хватало своих доморощенных мистиков, старцев, кликуш и прочая, им барские забавы были не столь интересны. В 1910 году только в Москве насчитывалось сто шестьдесят кружков, в которых вызывали духов, в ней же прошел съезд спиритуалистов, на котором присутствовало почти сотня делегатов, а журнал «Спириуалист» расходился многотысячными тиражами, чему многие модные или литературные издания могли бы позавидовать.[2] Не обошла мода на мистические веяния и научные круги. Так, одним из первых и самых влиятельных столичных кружков, увлекших спиритизмом множество людей, стал небольшой коллектив во главе с писателем Александром Аксаковым, зоологом Николаем Вагнером, химиком Александром Бутлеровым. Вагнер даже тиснул статью, в которой с «научной» точки зрения обосновывал пришедший к нам из Североамериканских штатов моду на сеансы вызывания духов и демонов. Это вызвало вполне естественную гневную реакцию со стороны «здорового» научного сообщества. С разоблачением спиритуализма выступил лично Менделеев. Между ним и Бутлеровым развернулась достаточно жаркая дискуссия. А сам Дмитрий Иванович приложил немало сил для разоблачения сеансов духопризывания (точнее, шарлатанства на этих сеансах). Чем-то подобным на родине этого мистического учения занимался знаменитый фокусник Гуддини.

Не было единства и среди оккупировавших северную Пальмиру мистиков. Более того, три основных течения в них друг с другом конкурировали и довольно жестко. И если в Россию приезжали американский медиум Бредиф, европейцы: братья Пети, Хьюм и мадам Сент-Клер, то с Востока со своими учениями пришел Бадмаев, всё большую известность набирала Елена Блаватская, а еще со всеми ними конкурировали «исконно русские старцы», среди которых самым влиятельным стал небезызвестный Григорий Распутин[3]. За что они боролись? В первую очередь, за деньги и за влияние на умы людей. В первую очередь, высшего общества. Ибо оно ближе к власти. А где власть — там и деньги.

Графиня Элеонора Макаровна Чарская происходила из свежеграфской семьи. Муж ее, Святослав Пантелеймонович Чарский, был богатым тверским купцом, который сумел хорошо поднять капитал на торговле китайским товаром (уже тогда понял, что ширпотреб выгоднее всего вести из Поднебесной). В жены себе он взял состояние: Элеонора Макаровна принадлежала тоже к купеческой семье, пусть и не столь зажиточной, как быстро разбогатевшие Чарские. Но Семпудовы тоже могли тряхнуть мошной, и за любимой доченькой, воспитанной в лучших европейских традициях, приданное выдали вполне достойное. Пару раз крепко раскошелившись, потратив на благие дела не одну сотню тысяч рубликов, Святослав Пантелеймонович удостоился графского титула (сколько он при этом занес кому надо — история умалчивает). Высший свет свежеиспечённую аристократию не принял. И Элеоноре пришлось что-то придумывать, чтобы стать хоть немного своей в обществе аристократических акул. Она сделала ставку на спиритизм. А почему бы и нет? Главное, чтобы ее салон (или кружок) стал известен, и его посетил кто-то из приближенных царской семьи. И тогда, можно сказать, дело в шляпе. Увы, ни Сент-Клер, ни Хьюма, никого из ведущих спиритов мира к себе в салон графиня так и не смогла привлечь: они стоили слишком дорого и в абы каких кружках участия не принимали. Деньги не всегда решают вопросы. Её большой удачей стало приглашение некой «мадам Сталь». Эта экзотического вида дамочка стала набрать популярность на столичном небосклоне спиритуалистов благодаря не только довольно оригинальной внешности — в ней угадывались африканские черты, но и за счет весьма смелых нарядов. Сеансы она проводила в тончайшем пеньюаре, через который можно было угадать все особенности строения ее роскошного тела.

Элеонора обходила салон, проверяя, всё ли готово к сегодняшнему сеансу. Свечи, помещение, напитки и закуски (почему-то после сеанса на гостей нападал невиданный аппетит), в таком деле не существует несущественных мелочей! Каждая играет свою роль, и за всем надо лично уследить, ибо слуги, как всегда, что-то перепутают или сделают спустя рукава! Но вот томительные часы ожидания закончились. Сегодня среди приглашенных должна быть даже бывшая фрейлина императрицы-матушки, Наталья Вдовина. На неё и делалась основная ставка. К сеансу графиня Чарская оделась в чёрное платье с кружевным воротником-ошейником, руки спрятала в бобровую муфту и сняла почти все украшения. На ней остались только жемчужные серьги, безделушки из золота, серебра и драгоценных камней мадам Сталь категорически запретила одевать, разрешены стали только натуральные полудрагоценные камни, в том числе янтарь и жемчуг. На часах пробило десять часов вечера, когда стали съезжаться участники сеанса. Вместе с хозяйкой салона и спиритом их собралось шесть человек: госпожа Вдовина с супругом, купец первой сотни Григорий Григорьевич Елисеев и Татьяна Фоминична Примакова, супруга Михаила Павловича Рябушинского, да-да, из тех самых Рябушинских, одного из богатейших банкиров и предпринимателей Российской империи.

(примерно так могла выглядеть графиня Чарская)

Элеонора Макаровна встречала гостей с широкой улыбкой на лице. Надо сказать, что была она худа, как щепка, и мало кто мог бы назвать её лицо симпатичным. Улыбка же ее напоминала волчий оскал, ибо не нашла графиня счастья в браке (супруг ее постоянно ошивался то в Туле, Иркутске или Астрахани, где вёл свои дела, либо в Праге с какой-то певичкой, ставшей его любовницей). Сама мадам графиня завела себе ухажера, молодого студента, нуждавшегося в материальном обеспечении, которое ему с превеликим скрипом выдавалось, ибо новоявленная графиня, славилась своей скупостью, как и положено купеческой дочке. Но, тем не менее, этикет был, в какой-то мере, соблюден. Гости расселись за столом и приготовились к сеансу. Ждали только мадам Сталь, которая все ещё готовилась к выходу в общество.

(примерно так вот оно всё выглядело)

Ровно в одиннадцать мадам Сталь — высокая смуглая дама с копной непокорных курчавых волос и чувственными полными губами, появилась в комнате для спиритического сеанса, которую скупо освещали лишь несколько свечей. Никакого электричества или газового освещения! Только свечи, дамы и господа. только свечи! На этот раз она была одета и вовсе почти порнографическим образом — длинная тонкая ночная рубаха до пят, сквозь которую просвечивались напомаженные соски. Графиня не без удовольствия отметила, как у Вдовина с Елисеевым челюсти упали куда-то в пол. Теперь точно об этом сеансе будут говорить в Петрограде, или она ничего не понимает в людях!

— Дамы и господа! Сегодня у нас будьет не совсьем обичный сеанс. Вчьера один молодой человьек преподнёс мнье ритуал. Список ритуала. Я изучила етот список. Очень есть интерсное мьесто. Ми сегоднья вызовьем дух импьератора.

С невообразимым и совершенно непонятным акцентом произнесла мадам-спиритуалист. Все заинтересованно зашевелились, собравшиеся стали перешептываться, живо обмениваясь мнением по поводу услышанного. Единственной, кто был в курсе — графиня Чарская. Это она просила Сталь найти какой-то оригинальный ход. Выдержав небольшую паузу и дав гостям немного обсудить новость, ведущая сеанса, неожиданно громко хлопнула в ладоши и почти прокричала:

— Тьишина!

От неожиданности все вздрогнули и замерли.

— Етот ритуал потрьебует тишьины. Тьихо всьем быть!

После чего Сталь вытащила на стол черную свечу, которую сразу же разожгла. И какой-то острый, не самый приятный запах стал распространяться по комнате. После чего на столе появился маленький медный треножник, в котором спиритист стала сжигать какие-то травы, а в небольшой костерок сыпанула еще и непонятного порошка. В комнате появился уже другой, намного более приятный запах. Сидевшие за столом взялись за руки, а Сталь стала произносить какие-то странные слова, явно на каком-то наречии, только ни русским, ни французским[4] этот язык не являлся.

— Thairis!!![5] — вскричала неожиданно мадам спирит.

И тут все свечи, кроме чёрной погасли.

— Кто тьи, дух единственный импьератор? — спросила Сталь, подготовив доску с алфавитом.

— Ха- кхе — хе… раздалось откуда-то из-под потолка. Графиня окончательно убедилась, что этот ее сеанс войдёт в историю спиритуализма в России.

[1] Согласно воспоминаниям Анны Тютчевой, сеансов в присутствии матушки-императрицы и государя Александра Николаевича, было, как минимум, три.

[2] В том же 1910 году тираж достиг отметки 30 тыс. экземпляров, и это был не предел.

[3] Личность до того демонизированная, что до сего времени единственным русским (естественно, отрицательным) персонажем всех этих комиксов про супергероев стал именно он, Григорий Распутин.

[4] Напомним, что в то время еще французский был языком международного общения, английский его вытеснит после Первой мировой войны.

[5] Окончено! На гэльском (шотландском) наречии.

Ты к людям нынешним не очень сердцем льни,

Подальше от людей быть лучше в наши дни.

Глаза своей души открой на самых близких,

— Увидишь с ужасом: тебе враги они.

(Омар Хайям)

Кто пил чай? Чей чай? Зюганов пил? Замените !

(Владимир Вольфович Жириновский)

Первую чашу пьём мы для утоления жажды, вторую — для увеселения, третью — для наслаждения, а четвёртую — для сумасшествия.

(Апулей)

Римляне не отсоединяли себя от тел. Тело — не временное пристанище духа, но дух и есть. Для христиан тело — не я, для буддистов, арабов тоже, для римлян тело рассказывает, кто ты. Ты то, что ты делаешь с телом своим. Христиане зашорили себе взгляд, мы боимся видеть тела, мы не хотим до конца понимать, кто мы, римляне — нет. Они разбирали тело, рисуя портрет души.

(Франц Вертфоллен)

Конечно, никакого полета душ не было. Это оказалось банальное мгновенное перемещение из одной точки пространства в другую. Вот ты висишь (весьма условное определение) над потолком Зимнего дворца, как хоппа! И ты уже у чёрта на куличках, точнее, в здании Царскосельского лицея, в котором расположился штаб кавалерийской дивизии. Случилось это недавно, телефонисты только-только протянули сюда линии связи, а штабные помещения обзавелись необходимыми канцлерскими причиндалами, ведения самого разного учета и отдачи важных боевых приказов. Машинистки и телефонистки еще даже не заняли свои рабочие места, ординарцы бегали как наскипидаренные, солдаты хозяйственной службы наводили видимость порядка. Ожидался сам генерал-инспектор кавалерии, ранее этой дивизией командовавший. Надо сказать, что дивизия пребывала в состоянии переформирования. Точнее не так — ее преобразовывали в корпус. Кавказская туземная кавалерийская дивизия, более известная как Дикая дивизия по приказу главнокомандующего Русской императорской армии, коим стал сам Николая Второй, преобразовывалась в Кавказский туземный кавалерийский корпус. Ранее дивизия состояла из шести полков по четыре сотни каждый, сведенных в три бригады. Ей же придавался 2-й конно-горный артиллерийский дивизион и Осетинская пешая бригада. Дивизия формировалась из добровольцев-мусульман, набранных из народов Кавказа. По спискам в каждом полку было 575 всадников и 25 офицеров и военных чиновников, да 68 нестроевых солдат (обслуживающего персонала).

Реализация решения о формирование корпуса шло весьма туго. после тяжелых боев в Румынии Дикая дивизия остро нуждалась в пополнении, а переформирование ее в корпус — изменение штатной структуры и появление новых должностей, не предусмотренных ранее. Всего же в Царское село должны были подойти два новых конных туземных полка и вместо одной дивизии в шесть полков предполагалось иметь две дивизии в четыре полка каждая. Плюс прибавлялась еще одна пехотная бригада и конно-горный артиллерийский дивизион. В общем, творился бардак, которого именовать иначе, нежели реорганизация не стоило, мы же в армии, а не в борделе!

Висевшие (весьма условно) под потолком штаба две сущности с каменным спокойствием наблюдали за рукотворным хаосом. И обсуждали происходящее внизу.

— В общем, мин херц, тут собрана одна из самых боеспособных частей императорской армии, тем более, сии дикие люди будут преданы государю, как никто иной.

— И что? предлагаешь мне эту дивизия возглавить? Сюда бы Алексашку Меньшикова, тот лучший кавалерист моей армии был. Славный вояка.

— Но и ворюга знатнейший! Правда, судьба ему хвост накрутила. Зарвался, посчитал себя всесильным. За что и поплатился.

— Это да, жадность до добра не доводит! А жаден он был без меры. — Пётр посмотрел (фигуральное выражение) на Брюса.

— Так что, в комдивы, меня, государя?

— Бери выше, государь, в целого комкора![1] Но нет, мелковато сие для тебя. Смотри и слушай сам!

— Были бы уши, так слушал бы, а так просто воспринимаю сие действо, а чем и как, один господь знает. — отвечала мятежная душа первого русского императора.

(воины прославленной Дикой дивизии)

Но тут в здание ворвался довольно высокий сравнительно молодой как для генерала-инспектора человек, сопровождаемый представительной свитой. Души замерли. Войдя в помещение штаба прибывший генерал снял фуражку, стала видна аккуратно подстриженная голова с большой залысиной. На вытянутом овале лица несколько нелепо смотрелись щегольские усики, тем не менее, общее впечатление от сего господина было более чем приятным. Правда, выглядел он несколько помятым, глаза выдавали редкие часы сна, а темные круги под ними –о необходимости работать не покладая рук. Это был недавно назначенный генерал-инспектор кавалерии (и месяца не прошло) великий князь и младший брат покойного уже императора Николая Второго (о чём он не ведал) Михаил Александрович. За ним следовала свита: командир Дикой дивизии, а теперь и формирующегося корпуса Дмитрий Петрович Багратион (из картлийской ветви Багратионов, потомок картлийских царей). Рядом с ним поспешал назначенный руководить штабом корпуса Яков Давыдович Юзефович, мусульманин, выходец из белорусских татар, ранее, при Михаиле, служивший начальником его штаба. Кроме этих, весьма значимых фигур, Михаила сопровождал ординарец, и командиры корпуса: генерал-лейтенант Пётр Александрович Половцев, генерал-майор Фейзулла Мирза Каджар, потомок иранской династии Каджаров и один из претендентов на трон в Тегеране, генерал-лейтенант Иосиф Захарович (Созрыко Дзахонтович) Хоранов, из знатной осетинской семьи, единственный из военачальников православного исповедания (не считая великого князя, конечно же).

— Не пойму я замысел государя. Мысль создать целую конную армию из трёх кавалерийских корпусов двухдивизионного состава, конечно же здравая, но разворачивать конную армию тут, с прицелом наступать на Белоруссию, это нонсенс! Наступать конницей в Прибалтике и по болотам Полесья та еще архисложная задачка. Я понимаю, вырваться на просторы Польши там конармия может прямым ходом и до Варшавы идти, ничто не помешает. Тем не менее, выполнить волю государя мы обязаны. Место для размещения бронедивизиона нашли?

— Ваше… — начал было Багратион, но был нервно остановлен Михаилом.

— Князь!

— Простите, Михаил Александрович, запамятовал. Поутру начали поступать техника и люди. Разместили. Конечно, тут тесновато. Фактически, в Царском селе мы разместили три полка полностью. Один еще расквартировываем прямо с колёс. Третья бригада расположена в окрестных селах, но за пару часов мы ее тут соберем при надобности. А вот куда распихнуть прибывающее пополнение пока даже не знаю. Это две бригады и артдивизион.

— Разрешаю занять дворец и все прилегающие к нему помещения. Распоряжение по двору я отдал еще в столице, так что неожиданностью это не будет. Ценности запрут в особой комнате. Но я уверен, что ваши бойцы будут себя вести достойно.

— Мы, Михаил Александрович, хотя и Дикая дивизия, но не дикари, понятие имеем. — заметил Юзефович.

— Да я, Яков Давидович, в сем и не сомневаюсь. — Они зашли в комнату, где расположился командующий корпусом, князь Багратион. По всей видимости, тут ранее располагался кабинет директора лицея, о чём свидетельствовал небольшой предбанник с местом для секретаря, которое сейчас занимал адъютант командира корпуса.

— В Михаила? — допетрил Пётр.

— В него! Ранее он был вероятным регентом и наследником престола, но специально влез в морганатический брак, дабы никаких шансов занять престол не оставалось. — ответил дух Брюса.

— Ха! Я на шлюхе женился, и все проглотили да государыней-императрицей ее именовали. Кому это мешает?

— Ну, не всё так просто! Семья Романовых тот еще гадюшник! И все они жаждали смерти или устранения Николая.

— Разберемся! Если надо, сократим семейку на пару голов! Не привыкать! — мысленно Пётр уже потирал руки, готовясь взяться за топор. Брюс был доволен. Кажется, герр Питер приходит в себя.

— Есть у меня сомнения, герр Питер, что ты справишься в одиночку. Так что решил я тебе помочь.

— И как? — несколько подозрительно отозвался император, сюрпризы Брюса его начали настораживать.

— Придется мне тоже отказаться от бесплотной сущности и вселится в прямого подчиненного твоего родственничка, командующего кавалерийским корпусом, генерала Келлера. Тот известный монархист, его биографию я изучил, так что проколоться не боюсь. А для решения вопроса со властью еще один кавалерийский корпус, да еще и из ветеранов, будет как конфетка, спрятанная в шкафу.

— Скажи-ка Брюс, а вот эта идея, создавать недалеко от Санкт-Петербурга целую конную армию не ты ли, случайно, государю-главнокомандующему подсказал?[2]

— Ну… я, скажем так, сумел договориться с его тщедушной душонкой.

— Ну и хлыщ ты, Брюска…

— Мин херц, прости меня за инициативу, но мне надо было создать хоть какие-то условия, чтобы ты смог взять власть и удержать её. Михаил чуть ли не единственный родственник, что остался Николаю верен. Как и генерал Келлер был чуть ли не единственным из военачальников, готовым повести свои войска подавить революцию. Но силы их размещались слишком далеко от столицы, кстати, не забывай, ее переименовали в Петроград.

— Болваны! — взорвался Пётр.

— Согласен, герр Питер, но тут как раз пожелать мы ничего не можем, пока власть не возьмём.

— Да… Наслаждайтесь последними мгновениями бесплотного существования, мин херц!

Брюс впал в некоторое поэтическо-романтичное настроение, продекламировал:

— Поедем в Царское село, там улыбаются мещанки, когда гусары после пьянки садятся в крепкое седло. Поедем в Царское село!

— Что это?

— Это начало стихотворения, некого Осипа Мандельштама. Поэта без подштанников.

— Жид[3] или лютеранин? — уточнил государь.

— Жид.

— Но пишет знатно. «Поедем в Царское село». А мы тоже сюда «Поехали!» Вижу, Брюска, смерть тебя не слишком-то поменяла, всё так же любишь пошутить. А почему этот жидок поэт без подштанников?

— Так в революционном будущем главный пролетарский писатель Горький выпишет Мандельштаму штаны, а вот подштанники выписать откажется, мол, хватит и одних штанов.

— Удивительно провиденье твоё, Господи! — произнёс Пётр.

— Абсолютно согласен с тобою, мин херц. — отозвался Брюс. — Но нам пора и приступать!

[1] Напоминаю, душам ведомо не только то, что было, но и то, что будет. А посему некоторые термины будущего тоже им доступны, а чем пользоваться — своими привычными или новомодными –дело каждого духа по отдельности. Мы же их ограничивать не будем, не наша работа.

[2] В РИ до формирования конармии в царском войске так и не дошли руки. А вот Кавказский туземный корпус формировать начали, но уже много позже свершившейся Февральской революции.

[3] Напоминаем, что во времена Петра евреев именовали жидами и никакой негативной коннотации в этом термине не было.

Любая простая задача может быть сделана неразрешимой, если по ней будет проведено достаточно совещаний.

(Райнер Мария Рильке)

Пусть родина смотрит на вас с гордостью. Не бойтесь славной смерти. Умереть за родину — значит жить.

(Фидель Кастро)

Женщины живут дольше мужчин, особенно вдовы.

(Жорж Клемансо)

Вдовствующая императрица Мария Фёдоровна, она же датская принцесса Мария София Фредерика Дагмар, была женщиной властной. При жизни она настолько умело капала на мозг своему мужу, что тот вынужден был искать спасение от ее вечного жужжания на дне стакана с крепким алкоголем. Вообще-то миниатюрная датская принцесса и богатырского росту, и весу российский император были парочкой несколько несуразной. Дети у них получились какими-то усредненными. Ни в богатырскую стать Александра, ни совсем миниатюрные, как датчанка. Недаром ее упрекнул покойный муж, глядя на наследника Николая: «Какую породу испортила!» и чуть-чуть подумав, добавил: «Дура!».

(Императрица Мария Федоровна в 1898 году, на портрете ее автограф)

Довольно ранняя смерть супруга, которым Дагмар всё-таки крутила, как хотела и могла, подкосила ее властные амбиции. Но больше всего ее позиции были подорваны появлением во дворце «Гессенской мухи» — Алисы, которая при крещении стала Александрой Фёдоровной. И вот эта женщина наложила свою железную руку на молодого императора и находилась в постоянных контрах с вдовствующей государыней Марией Фёдоровной.

Многие считали ее двор некой альтернативой двору императорскому, вокруг императрицы концентрировались люди, недовольные правлением Николая Александровича, но это была оппозиция весьма умеренная, которая не ставила своей целью смену строя в стране, максимум их намерений ограничивался удалением Гессенской мухи со двора: не способная подарить императору наследника, принцесса Алиса имела весьма уязвимые позиции. Рождение цесаревича Алексея стало серьезным ударом по амбициям Дагмар. Правда. когда выяснилось о неизлечимой болезни младенца — гемофилии, при которой кровь не сворачивалась и малейшая рана могла стать смертельной, позиции вдовы Александра Александровича стали прочнее. Если говорить об весьма разросшейся семье Романовых, Мария Фёдоровна стала неофициальным главой императорской фамилии, решая много вопросов исключительно семейного толка. И по многим вопросам частенько с сыном Николаем спорила и не соглашалась. Но император всегда поступал по-своему (как подозревала вдовствующая государыня, его позиция была отражением мнения дражайшей Алисы).

Поэтому нет ничего удивительного, что именно её в час ночи ее разбудили весьма важные персоны, не принять которых она не могла. Быстро приведя себя в порядок, Дагмара вышла навстречу внезапным визитёрам. Делегация возглавлял министр внутренних дел Александр Дмитриевич Протопопов, личность неоднозначная, как бы сказали сейчас, компромиссная. Будучи известным либеральным думским деятелем, оказавшись в роли министра внутренних дел, он попал в ситуацию «свой среди чужих, чужой среди своих». Бывшие соратники-думцы от него отвернулись и всячески его начинаниям мешали. Для государя и семьи императора своим человеком он так и не стал: ему откровенно не доверяли, считали слишком мягким и непоследовательным руководителем. При этом он был человеком неглупым, но… растерянным. Кроме того, на Протопопова влияли важные масоны, с которыми он поддерживал связь на протяжении долгого времени. В общем, фигура министра казалась сомнительной всем, кроме покойного ныне Николая Александровича. Сопровождавший министра внутренних дел начальник Петроградского охранного отделения Константин Иванович Глобачёв удивления вдовствующей императрицы не вызывал, а вот наличие в этом небольшом коллективе командующего войсками Петроградского военного округа, генерал-лейтенанта Сергея Семёновича Хабалова было несколько странным.

— Господа, чем вызван ваш визит в столь неурочное время? –тон императрицы был достаточно сух, чтобы показать неудовольство таким положением дел.

— Увы, Ваше Императорское Величество, только обстоятельства чрезвычайного свойства заставили нас побеспокоить Ваше Величество.

— Оставьте, Александр Дмитриевич, это титулования только мешают делу. Что случилось?

— Сегодня мы были вызваны на срочную аудиенцию к государю, Николаю Александровичу. Перед отъездом в ставку он хотел убедиться, что ситуация в столице находится под контролем. — начал говорить Протопопов.

— А она находится под контролем? — удивленно спросила государыня.

— Несомненно, государыня! Личности, готовившие вооруженное выступление нами арестованы, угрозы революции нет. — министр внутренних дел постарался придать своему голосу как можно больше убедительности. На самом деле это было не совсем правдой. Лично министр противился задержанию революционеров, и заслуга в предотвращении кровавых событий принадлежала присутствовавшему тут Глобачёву. При этих словах министра тот поморщился. Это не ушло от внимания вдовствующей императрицы.

— А у меня несколько иные сведения, Александр Дмитриевич, что скажите по этому поводу, Константин Иванович? — при этих словах императрицы Протопопов напрягся, а вот Глобачёву это обращение через голову его непосредственного начальства пришлось по душе.

— Считаю, что господин министр несколько заблуждается в своих выводах. Уже вчера вечером и сегодня ночью в рабочих районах произошли погромы хлебных лавок. Неизвестные личности возбуждают толпы, говоря о наступающем голоде. Во многих лавках нет ни хлеба ни муки. Ситуация весьма близка к катастрофической.

— В чём причины этой ситуации? Насколько я знаю, хлеб поступает в столицу в достаточном количестве.

— Поступал, государыня! И продолжает поступать. Но спекулянты, торговцы хлебом, предпочитают его придержать, дабы поднять цены на хлеб.

— Они идиоты? Или делают это специально? Великая Французская революция тоже началась как ответ на действия хлебных спекулянтов. Господа. требую принять немедленные меры по исправлению ситуации!

— Сделаем всё, что в наших силах, только… государыня. Проблема у нас намного серьезнее.

— Простите, господа, что перебила вас. Слушаю.

— Государыня, крепитесь. Мы вошли в кабинет Николая Александровича и нашли его мертвым.

— Что??? — ноги вдовствующей императрицы ослабли, в обморок она не упала, но вынуждена была опустить на стул, который так удачно стоял за ее спиной.

— Как это? — смогла она еще выдавить из себя.

— Следов насильственной смерти мы не обнаружили, но исключить, например, яд невозможно. Я вызвал в Зимний своих лучших следователей, Константин Иванович вызвал отряд, который перекроет все подходы к Зимнему на время следствия. Данные о смерти императора мы предпочти до разговора с вами засекретить. Сергей Семёнович отдал приказ о приведении верных частей гарнизона в боевой порядок.

— Минуту, господа, дайте мне минуту…

(Государыня Мария Фёдоровна с детьми)

Государыню душили слезы, но показать слабость перед ее поданными она не могла. Мария Фёдоровна вышла в туалетную комнату, где дала волю слезам. Она подарила супругу шестерых детей, четверо из них были мальчики. Из ее детей в порядке были только девочки: Ксения вышла замуж за Сандро (Александра Михайловича), довольно близкородственный брак получился. А Ольга заключила брак с герцогом Ольденбургским, правда, назвать этот союз удачным нельзя было. В пятнадцатом году она вышла замуж второй раз за помещика Николая Куликовского. А вот с мальчиками было всё сложнее: Александр умер, когда ему еще не исполнилось и года, от туберкулеза слишком рано скончался Георгий, подававший большие надежды. Михаил отличался весьма своенравным характером и старался всеми силами избежать царского венца, хотя Николай и хотел передать трон ему. Гессенская муха помешала. А был бы неплохой вариант. И вот теперь нет и Николая. И сразу возникает вопрос: «КТО?». Официально на трон должен взойти малолетний Алексей, сын Николая Второго. Но тут же вопрос стоит о регентстве. Хотя, о регентстве ли? Мальчик больной гемофилией вряд ли доживёт до совершеннолетия, поэтому потомству Николая пути на трон нет. И отдавать царство в руки кого-то из братьев Александра Александровича вдовствующая императрица не собиралась. Как и не собиралась оставить у власти Алису, которая теперь именовалась Александрой Фёдоровной, а, по сути своей, оставалась британской принцессой, так и не став русской государыней.

Дав себе пару минут на слезы, Мария Фёдоровна быстро привела себя в порядок и вышла к ожидающем ее государственным деятелям.

— Господа, ситуация чрезвычайная! Ваши меры по соблюдению секретности ситуации полностью одобряю! Более того. настаиваю на том, чтобы эти меры еще более ужесточили. Ни одного слова в прессу проникнуть не должно! Я немедленно соберу семейный совет, на котором мы определимся с наследованием престола. Ситуация со здоровьем цесаревича Алексея весьма сложная, поэтому прошу вас хранить тайну, в том числе и от Гатчины. И постарайтесь способствовать сохранению спокойствия в столице. Особенно обратите внимание на жесточайшие меры по обеспечению столицы хлебом!

— Сделаем всё, что в наших силах, государыня! — заверил вдовствующую императрицу Протопопов.

— Я советую вам сделать больше того, что в ваших силах, господа!

На этом высочайшая аудиенция была окончена.

Когда уходят герои, на арену выходят клоуны

(Генрих Гейне)

Утром мажу бутерброд —

Сразу мысль: а как народ?

И икра не лезет в горло,

И компот не льется в рот!

Ночью встану у окна

И стою всю ночь без сна —

Все волнуюсь об Расее,

Как там, бедная, она?

(Леонид Филатов «Про Федота-Стрельца»)

К вечеру у генерального секретаря Верховного совета Великого востока народов России прорезался аппетит. Случалось это не так уж и часто, тем более что в прошлом году Александру Федоровичу удалили почку и боли преследовали его до сих пор. Прада, это не изменило его привычки: он оставался таким же суетливо-энергичным, как и ранее, вот только истеричности в характере стало как-то слишком много (кстати, следившие за ним жандармы дали Керенскому кличку «Стремительный» из-за его скорости передвижения и привычки быстро заскакивать и соскакивать с трамваев и прочего общественного транспорта, утомленные филеры даже вынуждены были нанимать извозчика, иначе за оным не поспевали).

(А. Ф. Керенский, 1918 год, портрет работы И. И. Бродского)

Почувствовав, что голод посетил его измученный политической деятельностью организм[1], Александр Фёдорович попросил срочно чего-нибудь перекусить. И буквально через несколько минут на его столе оказался небольшой самовар, чайник с заваркой и тарелка бутербродов. Игнат, повар господина депутата знал его непритязательные вкусы, однако последние несколько месяцев вынужден был готовить согласно предписаниями врачей. Но имелось одно свойство, которое делало Игната Вострушкина звездой первой величины на поварском небосклоне. Это умение творить бутерброды. Именно творить! Ибо всегда, подчёркиваю, всегда, на бутерброде (что с немецкого означало хлеб с маслом) слой хлеба и слой масла были всегда одинаковой толщины. Не зависимо от размеров куска хлеба! И тем более, от того, тонкий сей бутерброд или толстый — можно смело проверять с микрометром — но эти два слоя оставались абсолютно одинаковыми по толщине! Более того, каким-то чудом, Игнат точно знал когда какой бутерброд следовало подавать на стол: обычно на отдельной тарелочке выкладывались кружки колбасы или сыра, иногда в небольшой плошке покоилась порция икры (но не в последнее время), и никаких сэндвичей! Если Александр Фёдорович будет в настроении, сам соорудит себе конструкцию на бутерброде, а нет, так нет. Обычно Керенский предпочитал бутик отдельно, а вот добавки к нему — отдельно. Тем более, от чая. Но вот сейчас подача была необычной, ибо перед Александром Федоровичем был не бутерброд, а совсем иная субстанция: горбушка чёрного хлеба, обильно натертая чесноком, на блюдце — три кусочка розового сала, из которого, казалось, жир стекал на фарфор, о! вот и рюмка водки! И Керенский понял, что именно это ему так хотелось! Ну как этот гад, Игнат, сумел так тонко понять господскую душу?

Хлеб — сало — водка — хлеб — сало!

Ну а теперь и за чай можно приняться. Чай он пил по-революционному, с кусочками колотого сахару, никаких вам варений и печений, не до того! И предпочитал индийскому либо цейлонскому китайский, на сей раз это был почти что желтый, с легким кирпичным привкусом, что говорило о древности брикета, хотя я лично такой бы не пил ни за какие коврижки, а вот Керенскому, поди ты, нравился!

Взрывной рост политической карьеры Александра Федоровича как-то удивительным образом совпал с его вступлением в масоны. Нет, его карьера и до того была довольно непростой, но фигурой в политической жизни России он оказался заметной… Но не настолько! Да, известность была, как и недовольство властей его деятельностью, но именно вступление в ложу стало тем моментом, что придало карьере молодого амбициозного политика необходимый вектор развития. Вот и сейчас он ожидал появления Николая Виссарионовича Некрасова, первого Генерального секретаря ложи Великого востока. Надо сказать, что после Некрасова ложу возглавил Александр Михайлович Колюбакин, человек, несомненно, харизматичный и более чем влиятельный. Да и женат последний был на Елене Александровне Гирс, даме из весьма непростого и влиятельного семейства. И только гибель штабс-капитана Колюбакина в бою под Варшавой вывела Керенского к руководству очень серьезной и влиятельной структурой, которую он, к тому же, постарался избавить от излишнего влияния франкмасонства. С одной стороны их ложа вроде бы как вышла из Великой ложи Востока Франции, сохранив преемственность и некоторые весьма важные связи. Но в тоже время, деньги сейчас имелись не в Париже, а средств на деятельность масонского организма надо было много. И они появились. Новыми «спонсорами» политической деятельности масонов стали англичане, точнее, Ротшильды и связанные с ними финансисты Сити. И цель масонов — установление своего влияния в России, фактически, вопрос власти… Он тоже решался в свете, угодном новым хозяевам.

Пребывая в отличном настроении, Керенский с удовольствием наслаждался глотками обжигающего напитка, когда в комнату без приветствия (они виделись в Думе) вбежал взволнованный и взъерошенный Некрасов. Надо сказать, что в отличии хозяина кабинета, вошедший мог показаться писаным красавцем: черные густые волосы, роскошные усы, мужественный взгляд. Вот только сегодня всё это как-то подкачало. Усы безвольно свесились мокрыми кончиками вниз, уголки рта были безвольно опущены, а во взгляде читалась вселенская растерянность и скорбь.

— Николай Виссарионович! Что это с вами? Всё идёт более чем удачно. А вы столь озабочены…

— Как удачно? — взволнованно ответил коллега-масон. — Полная неопределенность. Волнения на рабочих окраинах слишком рано стартовали. Ничего ведь не ясно, но определенно, в Зимнем что-то случилось! И никакой твердой информации нет. Никакой. Всё в тумане.

— Не хотите ли чаю, Коля? Простите, что я так фамильярно вас называю…

— Ах, оставьте, Александр Фёдорович, какие меж нами расшаркивания? Что делать?

— Да, Николай Виссарионович, «Что делать?» до сих пор главный вопрос русского человека. А мы с вами будем сейчас пить чай. И послушайте-ка вы меня. Кто вам сказал, что совсем-совсем ничего не известно? Я вот как раз сумел кое-что узнать. Случай помог. Всё рассказать не могу. Ибо не проверено, а потому может оказаться неправдой, но весьма и весьма похоже, что весточку мне передали верную.

Наливавший в чашку заварку Некрасов даже застыл от удивления, сглотнул слюну, после чего переспросил, не веря своим ушам:

— Александр Фёдорович, вам что-то известно? Доподлинно или только слухи?

— Голубчик, не тушуйтесь, наливайте кипяточку, я ведь знаю, вы любите погорячее. Да, кое-что удалось узнать. На Николая Кровавого, надеюсь, именно так его будут звать потомки, было совершено покушение. Вроде бы яд. Кто и по чему наущению, пока что сказать не могу. Но видели лакея из Зимнего. Который слишком быстро покинул рабочее место, и найти его не могут, хотя ищут, и не только полиция. И те, кто ищут, обязательно найдут. Но вот результаты покушения… Да, пока не ясны, Николай мог и выжить! Но больше шансов за то, что его уже нет. И это открывает перед нами весьма интересные перспективы!

(один из влиятельнейших масонов России, Николай Виссарионович Некрасов)

— Весьма неожиданно, Александр Фёдорович! Весьма!

— А не отметить ли нам это? По маленькой, Коленька, по маленькой!

Истинным волшебством на столе нарисовались две рюмки водки, что прямо со льда, да два бутерброда, а рядом с ними — сырная нарезка. На сей раз бутеры были средней толщины, но масло было как всегда — Игнат себе не изменял. И никакого сала! Настроение хозяина изменилось и сейчас лаконичный тандем сыр-масло крыл всех и всякие иные варианты.

— Помянем государя-императора! Что-то мне подсказывает, что если не сегодня, то завтра точно мы будем присутствовать при смене власти в столице.

— И что нам в этом свете предстоит? Вы же знаете, что господа Гучков и Львов с думскими соратниками собрались штурмовать Зимний своими плотными телесами?

— Ха! А вам, Николай Виссарионович, смотрю, ваше едкое чувство юмора не изменяет. А мы с вами к ним присоединимся. Вот, через пол часика и выйдем. Как раз поспеем. Вот только один нюанс!

И Керенский сделал загадочную физиономию. Увидевший такое его выражение морды лица, Некрасов тут же понял, что надо изобразить на своем облике искренний интерес с последующим ошеломленным удивлением. Началось с интереса.

— Каков же нюанс, не томите, дорогой мой Александр Фёдорович (« позёр ты наглый» — прозвучало в уме)!

— Дело в том, что гучковцы хотят потребовать от императорской семейки согласиться на ответственное пред Думой правительство. И вообще, получить монархию британского типа, где король сидит на троне, но не правит. А я же буду требовать ликвидации института монархии! Немедленного!

— Но это же… — Некрасов действительно оказался ошарашен. — А не рановато ли? — спросил он, когда чуть пришёл в себя.

— Никак нет! Сейчас и только сейчас. Если смерть Николая подтвердиться, то вот смотри, каков раскладец получается: Алексей болен гемофилией. Это факт, который хорошо всем известен, но весьма настоятельно скрывается семьей Романовых. Плевать! Дожить до совершеннолетия у него шансов нет. А Михаила можно сбрасывать со счетов — морганатический брак, плюс он не рвётся в цари, боится ответственности. Как кавалерийский командир — хорош, а как правитель ничего из себя не представляет! Так что мой ультиматум может быть и принят. Не сразу! Но вынести этот вопрос на повестку дня необходимо немедленно!

И всё было правильно и верно в рассуждениях главноуговаривающего России, господина Керенского, кроме одного: Михаил уже изменился!

[1] Надо сказать, что богатырским здоровьем Керенский не отличался, но при этом протянул до 89 лет, пережив очень многих своих политических соратников и врагов. Умер в США.

Это не дворец, это склеп и жить здесь невозможно.

(Екатерина Великая)

Было совсем темно, когда господа депутаты собрались, наконец, прошествовать в Зимний. Делегация собралась более чем представительная, кроме руководителей Думы, и официальных глав фракций, в неё вошли самые значимые фигуры сего законодательного собрания. Время-то еще детское, но разбитые фонари и темнота на улицах не создавали ощущения безопасности, тем паче что в центре города было как-то шумновато. А шум создавали колонны автомобилей, которые в сопровождении броневиков и небольших групп кавалеристов целенаправленно куда-то двигались. Вскоре стало даже ясно, куда. Но господам делегатам, возбужденным от непонятных новостей и осознания собственной значимости на какой-то там шум, казалось, наплевать и растереть! А зря! Наконец, погрузившись в четыре представительского класса авто, делегация двинулась к резиденции царской семьи. Так-то и пешком пройти можно было, но невместно! И как в старые времена бояре даже в самую жаркую погоду щеголяли в шубах до пят да высоких горлатных шапках[1] так и эти пока не дождались достойных их задниц авто — с места не сдвинулись! Но вот машины фыркнули, завелись и неспешно покатились к Зимнему.

Вот только ждал их облом. Точнее не так, даже не облом, а баррикада, точнее, заграждение, через которое проехать авто было практически невозможно. По двум причинам: первая, это нечто вроде ежа или рогатки — скрепленные между собой жерди почти полностью перекрывали улицу, оставляя небольшой проход только для пешца. Ни на лошади, ни тем более авто тут было не проехать. А просто снести эту хлипкую преграду и покатить дальше мешал второй фактор: броневик, недвусмысленно уставившийся рыльцами пулеметов на улицу. Господа депутаты из машин вывалили и стали заинтересованно рассматривать возникшее перед ними препятствие. Рвать вперед шофэр на первом авто отказался наотрез, ибо не самоубийца.

Надо сказать, что кроме рогаток и бронеавтомобиля на улице находился и патруль: полтора десятка пехотинцев при пулемете Максима, обустраивавших огневую точку да десяток кавалеристов, которые несли службу спешившись, а коневод отвел лошадей во двор соседнего дома. Непосредственно у баррикады стоял высокий и крепко сложенный мужчина с черной густой бородой, в черкеске, папахе и с саблей на боку пояс оного колоритного персонажа украшал кинжал в когда-то дорогих, но теперь уже порядком потертых ножнах кинжал. За плечом висел кавалерийский карабин, а сам служивый смотрел на окружающий мир волком. Ахмет вообще-то считался среди своих товарищей добряком, ибо никогда не мучил своих врагов, а сразу же и без изысков лишал их жизни. Ему так и говорили: «Ты слишком добрый, Ахмет, когда-то это тебя погубит!». Но война продолжалась, наш храбрый черкес теперь резал не своих кровников, этих-то набралось три аула, а кровников своего государства. И на фронтах Мировой войны их нашлось очень даже многовато (как для одного Ахмета). Но джигит обладал еще и упорным характером и был уверен, что рано или поздно, но всех врагов вырежет, а сам останется цел. Правда жизни показывала, что он был излишне горяч — и косой шрам, уродующий лицо и делающий его выражение еще более зверским был тому свидетелем. Тогда от смерти молодого абрека отдаляло несколько сантиметров. Но повезло… Аллах ли смилостивился, конь ли удачно дернул корпусом, кто поймёт? И вот именно к этому человеку, дослужившемуся до десятника в самой Дикой дивизии, и направилась возмущенная делегация народных или, точнее, околонародных избранников.

— Солдат! Извольте приказать расчистить дорогу для наших автомобилей! — как можно более грозно потребовал Львов.

— Мы — депутаты Государственной Думы и требуем немедленно пропустить нас во дворец! — горячо поддержал председательствующего в делегации Родзянко.

На лице Ахмета и мускул не дрогнул. Он как стоял каменным истуканом, так и продолжал стоять, даже не глядя на говорящих. И тут взорвался весьма возбужденный таким неожиданным препятствием Керенский. Он разорался, выдав коротенький спич, минут на семь-восемь. И опять Ахмет на это никак не прореагировал! А что ему? Приказ он получил более чем точный: улицу перекрыть, никого не пропускать! Кроме своих командиров, конечно же.

— Да он же чучмек, кавказец! Он нас не понимает! Дикая дивизия. Скорее всего! — вдруг выдал Гучков, всматривавшийся в реакции стоящего на посту десятника.

— Милейший, ты по-русски понимаешь? — спросил Львов, внутренне напрягаясь. Ахмет молчал. Приказа разговаривать с кем-то на посту у него тоже не было.

Тогда Гучков, которому, кажется, не терпелось более других, сделал попытку прорваться, точнее, расчистить улицу. Он схватился за барьер, перекрывавший движение, дабы оттянуть его в сторону и дать возможность авто проехать. И вот тут неожиданно Ахмет сделал шаг, потом движение рукой, отталкивая депутата от заграждения. Гучков отлетел, шлепнувшись филейной частью об мостовую. Это взбесило его еще больше.

— Ах ты ж сука черножопая! — с этим криком депутат Государственной думы и личный враг царствующей семейки (а именно так себя позиционировал Александр Иванович) выхватил из кармана пистолет и сделал шаг вперед, пытаясь направить оружие на начкара. Еще один шаг того вперед, совершенно неуловимый взмах рукой… и Гучков оторопело наблюдал за тем, как его кисть с зажатым в нем пистолетом летит куда-то на землю. Боль пришла через несколько мгновений, адская, такая, что депутат стал кататься по земле и выть от неё, тщетно стараясь еще и остановить хлынувший поток крови. А постовой сделал два шага назад, оказавшись в том же, изначально выбранном месте. И этих двух шагов как раз хватило, чтобы не замараться в хлынувшей из народного избранника крови. Знал бы Ахмет, что он осуществил самую частую мечту человека из моего времени — рубануть депутата, да так, чтобы руки ему отчекрыжить, если не удается голову…

— Помогииите! — очнулся первым Львов.

— Врача! — заорал кто-то еще, этот крик поддержали еще несколько человек, но первым сориентировался Некрасов, которого Керенский потащил за собой. Он выхватил ремень и перетянул им кровоточащую культю. Наверное, Гучков должен был благодарить Бога и Керенского, который потащил господина Некрасова за собой. А еще за то, что Николай Виссарионович обладал знаниями по оказанию первой медицинской помощи при ранениях. Откуда? Да бывший главмасон считал, что в военное время такие навыки могут быть востребованы, вот и прошел соответствующий курс при военно-медицинской академии. Покалеченного, но живого депутата отволокли в машину и отправили в ближайший госпиталь.

А делегаты, не менее возмущённые, но намного более осторожные стали пытаться просочиться сквозь барьер поодиночке. Этому им никто не препятствовал. Так, через несколько минут вся делегация оказалась за первым кордоном. Приказ гласил — прохожих пешцом пропускать по одному, не более того. Вот Ахмет и смотрел безразличным взглядом как представительные господа скапливаются в прямой видимости от Зимнего дворца. А вот господ депутатов второй заслон, более солидный, на пути во дворец, смущал намного более. В оцеплении стояла пехота (именно их везли на авто), за пехотой расположились небольшие группы кавалеристов, но лошади были рядом, под присмотром коневодов. А еще то тут, то там, в ключевых точках, располагались бронированные авто, среди которых было несколько пушечных.

И тут раздался цокот копыт. Ахмет сделал знак, и солдатики споро открыли проход в заграждении, которым проследовал отряд всадников под началом молодого есаула.

— Что тут происходит? — задал вопрос есаул.

— Нэ пускал машин! — ответил Ахмет, который хорошо понимал русский, но вот разговаривал со страшным акцентом. И тут в разговор вклинился Керенский, которому вся эта пьеса без механического пианина до чёртиков надоела!

— Мы депутация Государственной думы к государю с требованием! «И вы обязаны нас провести во дворец!» —решительным тоном произнёс Александр Фёдорович.

— Командир отряда особого назначения Первой конной армии, есаул фон Унгерн! Представьтесь, господа! — зыркнув исподлобья, произнёс кавалерист.

— Я Керенский, это господа Некрасов, Львов, Родзянко…

— Простите, а где господин Гучков? — неожиданно произнёс Унгерн.

— Аа…э… ему этот варнак оттяпал руку! — выпалил Львов. — Его увезли в госпиталь!

— Нападэние на постовой! — спокойно произнёс Ахмет в ответ на вопросительный взгляд барона.

— Господа. прекрасно! Я как раз вас и искал! У меня приказ вас проводить! Прошу следовать за мной и моими людьми.

Кавалеристы быстро рассредоточившись, взяв делегатов в кольцо, что-то вроде охраны или конвоя. Пошушукавшись, делегаты решили последовать в их сопровождении, уверенные, что их доставят в целости и сохранности во дворец. Их, конечно же, доставили, чуток помяв при этом, но, конечно же, не в дворцовые покои, отнюдь не туда.

(Роберт Николаус Максимилиан фон Унгерн-Штернберг, по-простому Роберт Фёдорович в годы Первой мировой войны)

[1] Горлатные шапки — высокие парадные цилиндрические головные уборы с парчовым (чаще всего) верхом, которые шились из меха на горлышках пушных животных, что-то вроде шестисотого мерина пятнадцатого века.

Не важно кто ты такой на самом деле, имеет значение только то, кем ты себя ощущаешь

(Феокрист)

Алиса, принявшая православие (ибо Петербург стоит мессы) и именующая себя Александрой Фёдоровной (ибо именно так ее назвали при крещении), была натурой деятельной и любящей всё держать под контролем. Увы, болезнь дочери и боязнь, что заразное заболевание может привести к недугу и других ее детей, особенно цесаревича Алексея заставило государыню на какое-то время забыть о супруге, который отбыл в ставку, вызванный срочной телеграммой нового командующего Алексеева. Александра Фёдоровна хотела б узнать, что за такая срочность нарисовалась на их историческом горизонте, но вот как-то руки не доходили, а Никки взял да так быстро помчался в Могилёв… Как будто его кто-то шпынял… неужели очередная балеринка на горизонте нарисовалась? Как ее Кшестинчкая? А!… не важно. Вообще-то Алис была уверена, что никуда из-под ее каблучка муженек не денется. Вообще никуда! Но, будучи женщиной умной (конечно, по-своему, умной только ради себя и своей власти), понимала, что легкие увлечения на стороне супружеству не повредят. Главное, чтобы ЕЁ муженек был под ЕЁ каблучком! И никак иначе! В последнее сремя ей стало казаться, что война делает супруга каким-то более отдаленным, но дети, особенно больной Алеша, делали их связь только крепче. Но выяснить все-таки не мешало бы… На всякий случай. Поэтому неожиданный визит подруги (не побоюсь такого слова, хотя и представить себе, что эта холодная, властная женщина завела себе подругу было сложно, скорее всего статус этой дамы был «агентесса влияния») был как нельзя кстати.

— Аннушка! Я так заждалась тебя!

Противно скрипнула инвалидная коляска, в которой в покои императрицы слуга перемещал госпожу Вырубову. Анна Александровна в пятнадцатом году попала в железнодорожную катастрофу, посему была привязана к инвалидному креслу. Правда, она могла передвигаться и на костылях, но не во время визита к подруге-императрице, в самом-то деле! В свое время ей повезло стать городской фрейлиной, то есть дамой, которая дежурила на балах и во время торжественных выходов Александры Фёдоровны. Так она сошлась с государыней и стала близким человеком в императорском окружении.

Хотелось сказать, что Вырубова влетела в покои императрицы, хотелось бы, но это было неправдой, ее спокойно и даже торжественно вкатили в кабинет государыни, вот только она, казалась, готова была выпрыгнуть из кресла, от нетерпения. Имела ли она какое-то влияние на государыню? Несомненно! Причем не всегда положительное. Один только факт появления в семье Романовых Распутина (кто бы что ни говорил о его влиянии на государя) очень серьезно ударил по репутации царского семейства. Но вот на Николая Вырубова влияния не имела, оно было опосредованным, через императрицу, но никак иначе. Сам государь обладал довольно упрямым характером, при внешней мягкости и даже показном добродушии, умел принимать жесткие решения, вот только воплощать их в жизнь получалось как-то плоховато. А еще был слишком семейным человеком и его многочисленные родственники (а Романовых расплодилось к этому времени как-то многовато) имели на него куда как большее влияние, нежели фрейлина, даже если та числилась подругой его жены.

— Аликс, мне нужно с тобой поговорить! — после приветствия обратилась Вырубова к государыне с такой заговорщицкой физиономией, что та сразу же отослала прислугу и приготовилась слушать.

— Очень странные новости дошли до меня из Зимнего! — громким шепотом произнесла экс-фрейлина.

— Странные? –удивилась государыня.

— Никки не уехал в Могилёв! — уже совершенно тихо сообщила Вырубова наклонившись в кресле как моно ближе к государыне.

— Откуда тебе это известно??? — удивлению Александры Фёдоровны не было предела.

— Ну, у меня хорошие связи в железнодорожном ведомстве. После той катастрофы… в общем… Литерный состав императора остался на запасных путях! Но что еще страньше (удивительно, но Анна Александровна невольно повторила фразу, придуманную переводчиком для «Алисы в стране чудес» Льюиса Кэрола[1]) так это то, что государь не покидал Зимний!

— Что ты такое говоришь? — Аликс не могла поверить услышанному…

— И еще… Ночью в Зимний вызвали Боткина. И еще… в Зимний засобиралась СЕМЬЯ…

— Вся???

— Только самые важные персоны…

— Никки заболел? Ранен? Что случилось?

— Это неизвестно, но отец Александр тоже был вызван в Зимний с дарами и служкой…

— Какой служкой?

— А вот этого я не знаю.

— Ну что же, попробуем узнать! — лик государыни был грозным.

— Если с Никки что-то случилось… Это старуха там воду крутит… — под старухой императрица имела в виду вдовствующую императрицу, матушку Николая Второго.

— Мутит, воду мутит — поправила государыню Вырубова.

— Спасибо, милочка! — Сказала императрица тоном, схожим с шипением змеи, так что ее «подруга» постаралась вжаться в инвалидное кресло, что при ее статях было делом весьма непростым.

Государыня подошла к телефону, покрутила ручку и бросила недовольным голосом в трубку: «Зимний, абонент десять!»

Это был прямой телефон в кабинет императора.

— Телефон не отвечает. — сообщила оператор (в те времена телефонистками были, в основном, незамужние барышни).

— Тогда соедините меня с абонентом пять. — это был кабинет коменданта Зимнего, но и этот номер молчал. Государыня попробовала дозвониться к вдовствующей императрице, но ее секретарь сообщил, что государыня почивает и велела себя не беспокоить. На вопрос о том, что происходит в Зимнем и где, черт подери, ее супруг, ответил, что всё в порядке, а где государь, он понятие не имеет, ибо ему Николай Александрович не докладывает.

Этот ответ граничил с хамством, и государыня решила, что обязательно припомнит этот разговор секретаришке, когда вышвырнет его из дворца на помойку, где ему и место! Она не была злопамятной женщиной, но память ее никогда не подводила!

Вошедший лакей внезапно сообщил о том, что прибыла баронесса Буксгевден и просит ее принять. Императрица хотела вспылить, ибо еще одной подруге, которая, к тому же, была ее действующей фрейлиной, необходимости в докладе не было, но вспомнила, что Ники при отъезде приказал усилить охрану дворца и спокойствия его семьи. Вздохнула… На душе оставалось как-то очень тяжело и неспокойно. Неприятное предчувствие каких-то непредвиденных поворотов судьбы… но каких?

— Матушка-государыня… — эту странную формулу Софья применила первый раз в жизни. И уже исходя из этого Александра Федоровна поняла, что случилось нечто из ряда вон выходящее. Более того, ей показалось, что Софья Карловна хочет поговорить с ней наедине.

— Софи… мне необходимо переодеться, ты мне поможешь? Анна Александровна, я прикажу принести чай, мне надо привести себя в порядок.

Анна тяжело вздохнула, ей было до чертиков интересно, что сообщит баронесса, но вот только сдерживать свои эмоции она научилась. Без этого при дворе не выжить. Пока Вырубова чаевничала, баронесса помогала государыне переодеться в более подходящее платье. Чёрного, траурного, цвета.

— Он умер. — сказала Софья Карловна, как только они оказались наедине.

— Как ты знаешь это? — государыня разнервничалась и поэтому построила фразу на русском немного коряво. Потом перешла на родной английский, который ее фрейлина знала на весьма приличном уровне.

— Как ты узнала? — почему-то в этой информации Александра Фёдоровна уже и не сомневалась.

— Мне пришла записка с верным человеком от весьма информированной особы.

Баронесса Буксгевден скрыла, что этот человек — резидент английской разведки, некто рейли, с которым она поддерживала связь, получая за информацию небольшие, но весьма ценные подарки. Поэтому она и не сомневалась в информации от своего британского руга, но все-таки проверила ее по своим каналам.

— Я обратилась к своей родственнице, из Великопольских[2], ее муж при дворе вдовствующей императрицы. Он был срочно вызван в Зимний и по секрету сообщил супруге, что вызван в связи со смертью императора.

Государыня упала в кресло и несколько театрально закрыла лицо руками. Но слез не было. Почему-то ей не плакалось. Совершенно.

— Ах, Софи, я чувствую себя ужасно! Почему же это скрывают от меня?

— До меня дошли слухи, что Мария Фёдоровна созывает семейный совет. Она хочет назначить регентский совет.

— И стать в его главе? — продолжила мысль подруги императрица.

— Несомненно! — Софья Карловна опять-таки умолчала, что узнала это из той же записки английского секретного агента.

— Никакого регентского совета! Сын мой! И я должна быть регентом! Только я! — и рука ее сжалась в кулачок, совершенно непроизвольно, до так крепко, что ногти впились в ладони.

— Алис… но ведь есть и другие примеры в истории государства Российского.

— Что ты имеешь в виду? — на том же добром английском поинтересовалась уже вдовствующая императрица.

— Екатерина Великая. Сын Павел был слишком мал…

— За Екатериной была гвардия… а кто за мной? Охрана дворцовая? Это мало, это очень мало!

— Ну, по словам моего друга, которому можно доверять, за вами пойдет Пулемётный полк, а это двенадцать тысяч хорошо вооруженных солдат! Ваша новая гвардия!

— Откуда ты это знаешь? Опять твой таинственный друг сообщил? — с иронией сказала государыня.

— Это НАШ друг, Ваше императорское Величество! — склонилась в поклоне фрейлина и подруга. Да! Хорошо, что тут нет Анны. Вырубова слишком прямодушна, она тут не нужна… Кроме того, сейчас идут переговоры, нас должна поддержать гвардия! Преображенский полк точно, а с другими идут переговоры.

Александра Фёдоровна подошла к зеркалу. Черный цвет платья был ей к лицу. Как и строгий покрой одежды. Императорская корона. Не малая, а та самая, большая тоже будет ей к лицу! Семья будет против! Но сила силу ломит!!! Нельзя терять время! Ей надо в Зимний! Но с кем???

— Государыня! Через час тут будет конвойная казачья сотня, Александр Николаевич предан вам и Ники, они сопроводят вас в Зимний!

— Граф с нами? Великолепно! — императрица была довольна, поддержка графа Граббе-Никитина, командира конвоя Его Императорского Величества дорогого стоила.

Вихрем ворвавшись в кабинет, где Вырубова терзалась от любопытства, Александра Фёдоровна ровным голосом произнесла:

— Анна, мужайся! Ники умер! Мария Фёдоровна готовит заговор. Я должна помешать этому! В память о Ники! Отправляйся домой! Надеюсь, в ближайшее время я позову тебя в Зимний!

Как только Вырубову укатили, императрица обратилась к фрейлине:

— Софья Карловна! Прошу вас, свяжитесь с вашим другом! Нужно, чтобы Пулемётный полк стал на охрану Зимнего! Как только прибудет конвой, я в Зимний, а вы — отправляйтесь! Немедленно!

— Да, Ваше Императорское Величество! Сделаю всё, что в моих силах! И даже более того!

За эту высокопарную тираду баронесса была удостоена благосклонной улыбки.

[1] Интересный факт: автор «Алисы» состоял в переписке с его переводчиком на русский и помогал тому, особенно в случае идиоматических выражений или шуточных фраз, не имеющих аналога на русском языке.

[2] Мелкий дворянский род, перешедший из Речи Посполитой в служение русским царям.

Авто, на котором Михаил в сопровождении самых доверенных лиц ехал в Зимний, остановилось, как только въехало в город. Южный пригород Петрограда, Александровская слобода, это облупленные покосившиеся домики, в котором проживало городское дно, да приезжие, сейчас, по зиме, тут толпились мужики, которые пытались заработать на кусок хлеба себе и семье. Сие поселение выстроилась вдоль железной дороги, которая стала живительной артерией не позволяющему ему зачахнуть. Чуть дальше разместились бараки, в которых ютились семьи рабочих. Сопровождавшие авто конные воины чувствовали неприязнь, которой было пропитано всё вокруг, руки горцев непроизвольно сжимали рукоятки сабель, но опасности, вроде бы не было. Шофэр выскочил из авто, открыл капот, из которого тут же повалил пар. Самобеглая техника пока еще была не на высоте и часто отказывала, поэтому хороший водитель обязан был быть и механиком. Авдей Лошкарев, сумевший подняться из самого, что ни есть рабочего сословия, как раз был мастером на все руки.

— Пять минут, всё сделаю, ваше высокоблагородие! — обратился он к ротмистру, который тоже вышел из машины и настороженно оглядывался по сторонам. Какие-то мальчишки, увидев военных, прыснули по сторонам и растворились в кривых улочках. Ротмистр подошел поближе — на стене лавки было краской корявыми буквами выедено «Хлѣба!». На самой лавке висел листок с чуть более длинной надписью. «Хлѣба нетъ». Какой-то умник добавил на этой же записке карандашом «и не будетъ». Сука!

— Павел Рафаилович! Что это тут? — внезапно рядом с ротмистром оказался великий князь и почти регент, Михаил. Как он выбрался из авто Бермондт-Авалов не заметил, увлекся…

— Да вот, чернь, ваше императорское высочество… Хлеба хотят… Говорят, были беспорядки… Им только повод дай бунтовать.

— А что, хлеба нет совсем? — ротмистр заметил мужичка в тулупе. Который, сжимая в руках страшного вида берданку, старался слиться со стеной. — Кто таков будешь? Отвечай!

— Так это… Михеич я, сторож в лавке купца Затолочкина. Только лавка закрыта. Хлеба трети день нет. Сначала цену купчик поднял, чтоб его крысы покусали, так народишко грозился лавку сжечь, так теперь хлеба нетути совсем. — на всякий случай, быстро выпалив свою фразу, сторож перекрестился и низко господам офицерам поклонился. Как говориться, кашу маслом не испортишь, а гнева барского лучше опасаться. А то, что перед ним баре, Михеич уловил тем самым чутьем обитателя городского дна, без которого тут не выжить.

— А что, человек, у купчика совсем на складах хлеба нет? — поинтересовался Пётр (он же Михаил, напоминаю).

— Как же, есть, не так много, как ранее, но есть. Только он, скаредная душонка удавится, но пока цену в три раза не поднимет, продавать не будет. Сейчас по всему городу хлеба днем с огнем не найтить.

И мужичок еще раз поклонился. При всех поклонах умудрился берданку не выпустить из рук.

Пётр задумавшись вытащил из кармана шинели глиняную трубку, набитую табаком и раскурил ее от спички, которую заботливо поднёс ротмистр, прикомандированный к нему в качестве адъютанта. Тут по улице раздался грохот и показалось три броневика, за которыми следовало грузовое авто с солдатами в кузове. Ощетинившееся штыками во все стороны авто напоминало злобного ежа, фыркающего и пускающего неприятные газы. Подъехав к группе кавалеристов, тут же окруживших Михаила, группа машин остановилась и из переднего броневика со скрипом и какой-то шальной улыбкой вылез чумазый генерал Келлер. Улыбаясь во все тридцать два зуба он крикнул Михаилу:

— Государь, давайте дальше с нами! Комфорта не обещаю, но до Зимнего докатим с ветерком!

Пётр с опаской смотрел на этого страшного монстра, с двумя пулеметными башенками, из которых на свет смотрели жала «Максимов». Пётр признался себе, что ему было страшно забираться в брюхо этого стального ящика на колесах. Страшно и всё тут. Належался он в ящике за этих пару сот лет. Ему вообще в этом новом времени было не очень комфортно. Наверное, если бы не необходимость действовать, он вообще бы впал в панику. Одежда… не самая удобная, на его вкус, вообще, слишком простая, кавалерист и мундир генеральский без шитья и позолоты! Что за нищее время! Если ты генерал, то и выглядеть надо генеральским образом! Тем более, родственник императора. Генеральским образом, по мнению Петра — весь в орденах, позолоте, брильянтах. А тут такое пренебрежение мнением общества! Это он, будучи императором мог щеголять в мундире бомбардира, когда себя бомбардиром объявлял, но никак иначе. Ему — позволено, генералу нет!

Но потом Пётр понял, что так тут поступают все генералы. И только парадная форма чуть примирила его с действительностью. Михаил же был в чем-то похож на Петра, ибо был прост, да и форма выглядела слишком простой. Пётр поставил себе заметку, мол, моя кровь не водица! Впрочем, ему необходимо привыкать вести себя так, как принято сейчас, это тоже оказалось проблемой. Ибо времени на то, что на научном языке называется «адаптацией» у него не было. От слова совсем. А еще его пугала современная техника. Эти фыркающие грохочущие машинерии, особенно самобеглые повозки, которые тут называют «авто», на лошади как-то сподручнее, но невместно! Пётр любил механику, сам возился со всякими техническими делами, станки имелись в его личном пользовании, но вот такое… это было для его сознания слишком, тем не менее, надо было привыкать к нему.

— Ваше сиятельство! — обратился Пётр к графу (Брюсу) — вы изволили испачкаться! Хотите, чтобы я прибыл в Зимнего чумазого чухонца?

— Лучше так, чем рисковать в открытом авто. Слишком опасно на улицах столицы, государь! Впрочем, во дворце вы сможете переодеться и привести себя в порядок!

— Уговорил, граф, куда мне…?

— Во второй броневик, ваше императорское величество!

— Но-но граф, пока еще ничего не решено. — произнёс Пётр. И подумал, что его окружение, наверняка, заметило, что Келлер называл его раньше государем и его никто не поправил. Значит, его сопровождают верные люди. Знать бы только предел их верности…

(Остин-Путиловец, основная ударная сила будущей революции и трибуна для Ленина)

— Ваше благородие! — Лошкарёв обратился к ротмистру. — Авто готово, можно двигаться дальше. Пять минут, как и обещал!

— Следуй за последним броневиком. — отдал приказ ротмистр, глядя, как Михаил исчезает в чреве изделия Путиловского завода.

На Остине, к которому направился Михаил, белыми буквами было начертано «Ударнікъ». Распахнулась узкая дверца, в которую Михаил с трудом втиснулся. Внутри бронемашины было тесно, но тем не менее, все поместились. Невысокий чернявый пулеметчик (а в бронеходные части набирали людей невысоких и худощавых) вцепился в ручки своего смертоносного агрегата и водил им из стороны в сторону, при этом башня противно поскрипывала, чем еще больше приводила Петра в ужас. Ему захотелось выпить. Может быть, у командира «Остина» найдется что-то горячительное? Пётр захотел спросить и тут же устыдился этого. Ему ли показывать страх перед своими поданными? Нет, выпить не помешало бы, но впереди важные дела. Как еще в Зимнем сложиться, он пока что не знал, но понимал, что будет непросто! Откуда-то пришло понимание, что его родственнички, в основном, это клубок змей, готовые вцепиться друг другу в глотку. Ну что же… придется эту грядку прополоть! Он сына родного не пожалел, что ему дядья да племянники? Вот то-то и оно! Правда, там женщина, которая его матушка, вот ну как сие можно себе представить? Маменьку Пётр по-своему любил. Она смогла не только дать ему жизнь, но и старалась уберечь, в меру своего понимания, от суровой правды жизни, только если бы он ее слушал, не стал бы государем, схарчила бы его сестрица Софья! Так что к женщинам из рода Романовых особого пиетета Пётр тоже не испытывал. И всё-таки хотелось принять чарку… для храбрости…. И только чарку…

Не выдержала душа!

— Поручик, есть ли у тебя чем горло промочить? — выдавил из себя кое-как Пётр.

— Так точно, ваше императорское высочество.

И поручик протянул Петру плоскую удобную металлическую флягу. С предвкушением наслаждения Пётр сделал большой глоток, чтобы только единственный, но уже глоток так глоток! И поперхнулся… Во фляге оказалась чистая вода! Прокашлявшись вернул флягу и недовольным голосом (не выдержал) брякнул:

— А ничего крепче вы с собой не возите?

— Как можно, ваше императорское высочество, возим. Только перед этим походом его превосходительство лично все отобрал и всем выдал вот это вот…

Да, если нет чего выпить… его и не выпьешь, реши про себя Пётр и тяжело вздохнул. «Чухонец неумытый ты, Брюска» — про себя обозвал своего верного соратника, по его мнению более оскорбить потомка шотландских королей, как сравнить его с чухной, было невозможно. И вообще, эти перекрикивания с поручиком под грохот авто, трясущегося по столичной брусчатке его порядком, утомили. Плюс никакого обещанного Брюсом ветерка не было — тяжелый запах и жар от двигателя, как и не самая удобная поза делали эту поездку сродни пытки… «Вот бы такой гроб моей тайной канцелярии! — подумал Пётр. — любой супостат после получаса поездки в нём сознается в чём угодно!»

Но все когда-нибудь заканчивается. Фыркнув напоследок как-то особенно громко, бронеход остановился. Дверца открылась и показалось веселая морда графа Келлера.

— Государь, прибыли!

Пётр улыбался, но в душе его всё кипело, да, раньше за такие оскорбления эту взбалмошную дамочку на плаху — и без разговоров! Впрочем, для таких особ в его время были и более изощренные методы казни, такие, как закапывание живьем в землю, так, что только голова торчала, али еще чего удумать можно было. Этим модным словом «хуманизм» там и не пахло. Но тут это вам не там! — Пётр тут же удивился столь мудрено закрученной фразе, что позволило сразу как-то снизить градус гнева.

— Сударыня! То, что вы только что сказали, я не имею ввиду личное оскорбление — я имею ввиду покушение на законы и устои Государства Российского иначе как на попытку государственного переворота и измены рассматриваю!

— Тогда судите меня, вдову, мужа которого подло убили в этом дворце!

— Зачем же так сразу, СУДАРЫНЯ, я ведь человек добрый… Я предоставлю вам выбор. Из целых двух вариантов…

— Всего-то двух? Меня устроит только один! Регентство при императоре Алексее!

Голос вдовствующей императрицы был тверд, но вот во взгляде былой фанатичной уверенности не было. Александра Фёдоровна считала, что способна «продавить» Мишкина, который, наверное, единственный из всей семьи относился к ней доброжелательно. Получив заверения в его поддержке, она могла уже дальше ломать всё Романовское семейство… Да не тут-то вышло! Её главное оружие — истерика и напор не сработали. Михаил, казавшийся аморфным, боящимся власти и ответственности (именно эта характеристика младшего брата царя и подвинула императрицу на сию авантюру) должен был огласиться на все требования и уступить ей власть! Но Алис встретила не аморфного добряка, а жёсткого властного молодого человека… и растерялась! Она не готова к такому повороту событий! Совершенно не готова! И теперь надо было как-то менять тактику, но как? И пока что Алиса просто тянула время, чтобы как-то скорректировать тактику, найти новые аргументы и как-то перетянуть Мишкина на свои позиции. Но что случилось с Михаилом? Он ведь даже на морганатический брак пошёл только чтобы уклониться от возможности занять престол. А ведь у Николая была такая идея — передать престол Мишкину, а самому отдыхать и наслаждаться семейной жизнью! Сколько истерик пришлось закатить, чтобы выбить эту идею из упертой черепушки супруга! Только Алис знала насколько упрямым и неуступчивым был Николай, при всей его внешней мягкости он поступал только так, как считал лично правильным. И тут весьма кстати Михаил выкидывает фортель с морганатическим браком и все идеи Николаши идут ко дну! Ту партию она разыграла как по нотам! Но сейчас то ли ноты оказались не теми, то ли она безбожно фальшивила.

— Никто ради вас, СУДАРЫНЯ, закон преступать не будет! Тем более не нарушит волю покойного императора, мир его праху!

И Пётр машинально перекрестился, а вот вдовствующая императрица даже не подумала, пребывая все еще в каком-то оцепенении. Особенно ее поразило слово «сударыня», которое Михаил подчеркнул интонациями уже дважды. Не «Ваше императорское величество»! а просто «сударыня»… подчеркивая, что она уже не член семьи, а обычная женщина, которую могут судить, вот так запросто осудить и приговорить… к чему? И почему нет вестей от друзей, от Софьи Карловны, неужели выступления Пулеметного полка не будет? Тогда ей и рассчитывать не на что?

— Что… ты… хочешь… мне… сказать… предложить? — еле-еле, буквально по слову выдавила из себя вдова Николая II. Она не собиралась сдаваться, все ещё тянула время. Наделась на чудо.

— Первый вариант: вы отказываетесь от мирской жизни и уходите в монастырь.

— Я? Монашкой? А что за второй вариант? — в свои слова Алиса вложила максимум сарказма.

— Второй вариант? Я объявлю, что в виду сильного душевного расстройства вызванной смертью любимого супруга вы не выдержали и приняли яд.

— Объявите? А что я? — Гессенская принцесса уцепилась за слово, чтобы понять, что ей предлагают на самом деле.

— Ну не могу же я обманывать народ? Вы выпьете яд. Сейчас. Ваше решение, сударыня?

И тут Александру Фёдоровну обуял ужас. Она почувствовала, что Михаил не блефует, что ее заставят выпить яд, а тут, в Зимнем, никого из верных людей нет! Почему Граббе нет рядом? И пока еще императрица вспомнила, что по приезду ее с конвоем в Зимний, конвой остался снаружи дворца, а граф Граббе-Никитин был отозван для разговора вдовствующей императрицей и более не появлялся. Неужели он ее предал? Все эти мысли пронеслись со страшной скоростью в голове немолодой уже женщины, которая, потеряв силы, оперлась на угол стола, у которого стояла.

— Я бы хотела уехать в Англию. С детьми. — произнесла она почти шёпотом.

— Это исключено. Ни с детьми, ни без них! Монастырь либо яд! Сударыня, время семейного совета приближается. Вам осталось две минуты на то, чтобы принять решение!

— Вы осмелитесь разлучить меня с моими девочками? С моим единственным больным сыном? — она разрыдалась, помимо своего желания, невольно применив самое мощное оружие женщин — слёзы. Но на Петра (Михаила) это не произвело совершенно никакого впечатления. Он головы людям рубил! Лично! А тут поддаваться на истерики вздорной бабы, которая, к тому же, при всей ее деятельной натуре, не остановится ни перед чем и будет настойчиво искать пути к власти. А это — постоянный источник мятежей, заговоров, которые куда как опаснее революций. Ибо за ними всегда стоят большие деньги и влиятельные люди!

— Осмелюсь… — спокойно процедил Пётр, положив при этом нога на ногу, так, как будто он допрашивает собственного сына.

(Картина «Пётр I допрашивает царевича Алексея В Петергофе», работа Н. Ге)

— Вы… позволите мне… попрощаться… с детьми? — ни на что уже не надеясь произнесла окончательно сломленная женщина. Она прекрасно умела справляться с мужем-подкаблучником, но вот напоровшись на настоящую грубую мужскую силу и железную волю сдулась, как сдувается проколотый гвоздем резиновый мячик. Нет, потом, скорее всего, она наберется сил бороться, но только не сейчас, когда все возможности для сопротивления и прорыва к власти исчерпаны.

— Не позволю! Сударыня! Вы живете уже лишние три минуты! Так что? Монастырь?

— Да, сударь…

— Ваше императорское высочество! — поправил бывшую императрицу Пётр.

— Ваше… императорское… высочество… — с большим трудом, почти по слогам выдавила из себя женщина.

— Прекрасно! Не смею вас больше задерживать! Барон Унгерн составит вам компанию в этом длительном, но увлекательном путешествии. Посмотрите на Россию не из окна царского экипажа! Я вам завидую!

Вот тут иронию Пётр включил на всю катушку. Александра Фёдоровна залилась слезами. На этот раз искренне и непритворно.

Вчера вечером в Петровских казармах (еще их называли казармами Гренадерского полка гвардии Его Императорского величества) на Аптекарской набережной, что располагались вдоль речки Карповки, началась буза. С вечера в казармах появились мутные личности в солдатской форме, правда, среди них оказалось и несколько прапорщиков, но никого из более высоких офицерских чинов. Самое интересное, что прокламаций и прочей агитации у прибывших не было, а вот дерьмового самогона да закуски к нему — вдосталь. Пару часов происходило употребление казарменным составом напитков и разговор «по душам».

И хотя в казармах продолжались беседы агитаторов, два человека, не смотря на февральский мороз (а в Петрограде никакой весною в феврале и не пахло), подпирали плечами каменную ограду, кутаясь в форменные шинели и дымили крепчайшим и вонючим самосадом.

— Эх, табачку бы офицерского, английского. Эти вон притаранили откуда-то. Только что-то я у них ничего брать не хочу! Противно! — сказал один из них, невысокий, крепкий мужичок, совершенно обычной крестьянской наружности, только что без бороды. Молод еще, не отрастил. Прапорщик Иван Алексеевич Палагин действительно происходил из крепкой крестьянской семьи, что жила на Тамбовщине. Почему крепкой? Потому как какой-никакой достаток имела и смогла дать парню путевку в жизнь: Иван закончил Шацкое реальное училище, а после еще и Владимирское военное училище, наборы военного времени, когда зачисляли в такие училища не взирая, чьи вы дети, кухаркины или крестьянкины. В мае шестнадцатого тянул лямку нижним чином, в октябре произведен в прапорщики, служил в 93-м запасном пехотном полку, в декабре переведен в Первый Запасной пулемётный полк. Пороху не нюхнул пока что, да и воевать как-то не был особенно расположен. Мысли его были о крестьянском хозяйстве, которое, после реквизиции одной лошади стало вести намного сложнее, оставшаяся кобылка Сонька была старовата и никак работу по полю не тянула. Отец писал, что как-то выкручиваются, но руки тянулись к земле, а не к ручкам пулемета. С другой стороны, Ваня как-то заметил, что ему городской быт намного ближе, а унылый крестьянский труд порой кажется весьма странным занятием. Огрехи образования! Впрочем, очень скоро этот налет городской жизни быстро слетит с него, как только наступит время выяснять кто кого. Но пока что прапорщик Палагин ждал отпуска, который должны будут дать в марте, ибо должен в их селе (не только в их, кстати, по всей Рассеее) передел земли, когда община нарезает семье участки, исходя из количества лиц мужского полу в ней. Как говориться, кто на месте есть, того и тапки!

— Чего тут думать, из лабазов аглицких табачок. И хлеба у них вдоволь. А где сейчас хлеб раздобыть? В городе что деется? Того и гляди, заставят в народ пулять, что хлеба требует! Дык народ-то прав! Спекулянты хлебушек попрятали! Так я тебе на это скажу! — и прапорщик Иван Фёдорович Федько зло выплюнул окурок самокрутки на землю. — Чуть губу не попалил, падло!

Надо сказать, что его солдатский путь был и посложнее, да и пороху нюхнуть уже пришлось. С Ваней Палагиным их сближало происхождение: прапорщик Федько тоже из крестьянской семьи, которая жила на Роменщине, Полтавской губернии. Вот только семейство его было бедным, и каким-то непрушным. В самые голодные годы перебрались в благополучную и плодородную Бессарабию, но и там нигде зацепиться за землю не смогли. Переезжали с места на место. Но Ванятка (не самый старший сын в семье) сумел чуток выбиться в люди. Для него единственно возможным социальным лифтом стало ремесленное училище. Он выучился на краснодеревщика и стал работать в Бендерах на фабрике. Краснодеревщик это была весьма хорошо оплачиваемая профессия, можно сказать, привилегированная часть рабочего класса. Если бы не война… Вольнонаемный доброволец Федько получил направление в Ориенбаум, где тогда размещался Запасной пулеметный полк, там прошел обучение, воевал на Юго-Западном фронте, участвовал в тяжелых боях, был ранен, но с поля боя не ушел, командовал взводом. В конце шестнадцатого получил направление в школу прапорщиков, получил чин и был откомандирован в хорошо знакомый ему Первый запасной пулеметный полк[1], дабы набрать команду в взвод максимов, чтобы отправиться в качестве пополнения на тоже южное направление. Тут и сошлись два Ивана. Подружились. Оказалось, что у них много общих тем и почти что одинаковый взгляд на происходящее вокруг.

— Думаешь, за всё хорошее агитировать будут? Али против кого плохого? — поинтересовался Палагин.

— Мое дело маленькое, думать мне по уставу не положено! За нас командир полка думает! Но так тебе скажу, своим крестьянским разумением: ежели пришли с такими дарами, да еще и самогоном, это всё неспроста. Много дают, а вдесятеро больше потребуют! А оно нам надо? — ответил Федько, скручивая очередную козью ногу.

— Да… крестьянину надо миру да земли побольше! А этава никто нам не даст! Вона, воюйте браты! А какого? За землю, говорят. которую вы получите! Два вершка мы получим в братской могиле, ежели будет еще чего туда покласть!

— Это верно!

Разговор двух приятелей прервался шумом подъехавших авто. Открылись ворота части. А через несколько минут раздался сигнал общего сбора. Горнист старался изо всех сил, выдувая мелодию.

— Пошли глянем, что там стряслось, никак большое начальство пожаловало! — предложил Федько, пожав плечами в ответ, Палагин последовал за ним.

Надо сказать, что Первый запасной пулеметный полк по количеству личного состава мог сравниться с потрепанной в боях дивизией. Способствовало этому то, что многих рабочих и крестьян отправляли в армию в качестве наказания, или репрессий, вот только на поле боя эти насильно призванные воины отнюдь не спешили. Кроме того, тут проходили переподготовку на пулеметчиков, и бойцы, пороху нюхнувшие, оказались более дисциплинированными, н тоже на фронт вернуться не слишком-то и спешили. При полку быоткрыли школу прапорщиков, ибо нижних офицерских чинов катастрофически не хватало. А это еще несколько сотен будущих командиров, получивших передышку от боевых действий. Многие всеми правдами и неправдами старались зацепиться и остаться в запасниках, не стремясь на передовую, кто просто не хотел, а кто знал, что там ждет, и не хотел тем более. Особенно это касалось вчерашних крестьян, существовала практика, когда на посевную и уборочную половину списочного состава полка отправляли в отпуска — надо же было кому-то сеять и убирать хлебушек. В селах и деревнях царствовал голод! В целом ряде губерний (особенно прифронтовых) зверствовали продотряды, забирающие у крестьян последние запасы зерна. И не надо говорить, что продотряды придумали большевики, нет, это было нововведение царских генералов, для которых крестьянские жизни особой ценности не представляли, ибо «бабы еще нарожают». Так что на плацу, куда нестройной толпой стали собираться солдаты и офицеры полка, было многолюдно. Нет, собрался далеко не весь состав, но тысячи три человек было, без всякого сомнения. Тонкими ручейками да группами по пять-десять человек подходили и подходили новые действующие лица разворачивающегося тут спектакля.

На плацу находился полковой оркестр, а также группа офицеров, возглавлял которую полковник-гвардеец Виктор Всеволодович Жерве. Среднего роста плотный мужчина с роскошными кавалерийскими усищами на круглом упитанном лице происходил из семьи потомственных военных. Впервые фамилия Жерве появляется в Российской императорской армии во время наполеоновских войн. С тех пор этот род дал государю и России не одного видного военачальника. Что сказать, если оба младших брата Виктора Всеволодовича — Константин и Николай тоже были военными в солидных чинах. Константин дослужился до генерал-майора, а Николай — гвардейского полковника. Виктор же связал свою судьбу с Финляндским полком, в котором дослужился до командира батальона и получил чин полковника гвардии. Участвовал в тяжелых боях первого этапа войны, когда гвардией затыкали дыры на фронте. Труса не праздновал. Был тяжело ранен. И в пятнадцатом назначен командовать запасным пулеметным полком. Считался не самым выдающимся командиром, но весьма неплохим организатором, во всяком случае, снабжение в его полку было не чуть хуже гвардейских подразделений.

Рядом с полковником находился какой-то непонятный человек в британской военной форме с погонами капитана, на его крысином личике красовались тонкие щегольские усики, придававшие, итак, не слишком благородной внешности какое-то отталкивающее выражение брезгливого превосходства. По левую руку от полковника расположился худощавый нескладный неизменный помощник Жерве, капитан Леонид Николаевич Макаров, он нервно крутил тонкий ус и исподлобья поглядывал на собирающихся солдат. Чуть позади полковника стоял неизменный казначей полка Михаил Семенович Тандур в компании штабс-капитанов, командиров отдельных рот полка: Александра Антоновича Жлобо, Леонида Аркадьевича Сильмана, Гавриилы Николаевича Котона и Георгия Александровича Армадерова. Последний отличается от усачей-гвардейцев аккуратными, как бы сейчас сказали, под Ворошилова, усиками и такой щегольски подстриженной бородкой, чем более напоминал полкового врача, нежели боевого офицера.

Было еще темно, и только свет нескольких мерцающих фонарей придавал картине собравшейся толпы людей какую-то странную фантасмагоричность. Казалось, это сборище призраков, чему способствовал мелкий снежок, начавший падать на землю, создававший какую-то тонкую пелену, отгораживающую происходящее от земной реальности. Но тут оркестр грянул «Боже царя храни!», разогнав природное наваждение, да еще и разбудив обывателей в округе.

— Братцы-солдаты! — неожиданно громко проорал полковник, который вообще-то в панибратстве с нижними чинами никогда отмечен не был. При этих словах он снял форменную папаху и продолжил:

— Великая беда постигла наше государство. Император Николай мёртв! А его родственники скрывают сей скорбный факт от народа, ибо делят власть меж собою и хотят удавить молодого императора Алексея Николаевича! Заговор и предательство зреют, ибо хотят нас лишить вымученной победы, за которую мы проливали кровь на фронте и сдаться проклятому германцу!

Толпа зашумела, обсуждая новости. Федько, не пребывая в первых рядах митингующих (ибо назвать это построением было неверно — никто в строю не стоял), отметил, что среди служащих запасного пулеметного мелькают и лица недавних гостей. Эти-то что тут делают? Непонятно, но как-то настораживает! Полковник Жерве выдержал небольшую паузу и продолжил кричать:

— Только матушка-императрица Александра Фёдоровна может защитить Алексея Николаевича! И она обратилась к верным слугам своим, чтобы поддержали её в эту трудную минуту и спасли молодого императора и не дали разграбить и уничтожить империю! Она обратилась к нам, офицерам и солдатам запасных полков, а дабы мы понимали, насколько мы дороги ей, государыня приказала выдать вам денежное довольствие за полгода вперед! А завтра со складов доставят и продовольственное довольствие, которым вы, итак, не обижены! Поддержим матушку-императрицу нашими штыками! Не дадим совершиться несправедливости! Даешь регента Александру Фёдоровну!

— Даешь! Даешь! Да здравствует императрица! — раздались то тут, то там одинокие возгласы. Федько заметил, что кричали пока что только гости полка, сама солдатская масса пока что пребывала в растерянности. Но то тут, то там раздались предложения выпить за упокой императора Николая. Откупоривались бутылки с сивухой, так что буквально через несколько минут градус толпы стал идти вверх. И криков по поводу императрицы стало значительно больше. Тем более на плац вынесли стол из полковой канцелярии, и полковой казначей Тандур сам лично организовал выдачу довольствия. Под эту новость на плац стали стягиваться даже самые недисциплинированные солдаты, так что тут стало тесно от наплыва людишек. Двум Иванам — Палагину и Федько происходящее активно не нравилось, но отказываться от денежного довольствия никто из них не собирался. Деньги, мол, получим, а там посмотрим. Деньги раздавали пятеро выборных от учебных рот, Михаил Семенович их контролировал, а капитана Тандура контролировал неприятный англичанин. Из этого Федько сделал вывод, что денежки, скорее всего, притаранили сюда англичане. Младшие офицерские чины суетились, выстраивая получивших денежное пособие солдат в какое-то подобие строя. Это у них получалось, потому как золото — прекрасный материал для чудес.

— Полк! Слушай мою команду! — заревел Жерве, как только раздача материальных благ была закончена. Подобие равнения пронеслось по рядам нижних чинов.

— Получаем оружие и патроны и выдвигаемся маршем к Зимнему. Наша задача — оцепить дворец и поддерживать порядок в центре столицы. Императрица в Зимнем! Защитим ее! Наши союзники окажут нам помощь, их отряды уже сейчас направляются в Гатчину, дабы сохранить жизнь императора Алексея! Сбор через пол часа с оружием на плацу! РРРРазойтись!

А дальше происходило всё так, как обычно у нас происходит. Получившие свои кровные запасники особо никуда не спешили. Склады с оружием были опечатаны, а найти кладовщиков с ключами не получалось. Пришлось ломать замки, ставить надежных людей на выдачу оружия. В общем, вся эта мутотень вылилась в знатную потерю времени, так что какие там полчаса! Прошло почти три часа, прежде чем первая рота, вооружившись и получившая боевые патроны, выстроились на плацу. Когда остальные соберутся и выступят было непонятно вообще.

В это же время в стане заговорщиков произошёл разлад. Штабс-капитан Армадеров заявил, что он в этой комедии принимать участия не будет. Обещанное золото ему ни к чему, ибо вешать мятежников будут не на золотых цепочках, а на веревках. Так что без него, господа, без него.

— Не ожидал от тебя такого, Георгий Александрович! Ты вроде со мной давно служишь, в Финляндском сколько вместе лямку тянули, и что теперь в кусты? — спросил полковник Жерве.

— Увольте, Виктор Всеволодович! Мешать вам не буду, ибо уважаю вас и ваше мнение, но участвовать в этом мне совесть и честь офицера не позволит.

И отдав честь, Армадеров развернулся и ушёл в казарму. Поёжившись от пронизывающего ветра и адского февральского холода, полковник хмуро кивнул англичанину. В этом действе тот был главным. А состояние полковника Жерве весьма пополнилось полновесными английскими соверенами.

— Его надо убрать! Он будет нам мешать! — произнёс иностранный советник.

— Не вмешивайтесь, сударь! Тут Я решаю, кому жить, а кому помирать! — почти что взорвался командир пулеметного полка. Развернувшись к своим подчиненным произнёс:

— Александр Антонович! Берите своих людей и действуйте по плану. Дворцовая охрана вам мешать не должна.

Но тут на плацу появилось новое действующее лицо. Подпоручик Можаровский, который в этот день был дежурным офицером и отвечал за караульную службу, которая худо-бедно, но всё-таки в полку велась.

— Ваше превосходительство![2] У казарм отмечены конные патрули. У главных ворот отряд всадников, принадлежность сказать не могу, численность в два десятка сабель.

— Ну что же, голубчик! Благодарю за службу! А вам, Александр Антонович приказываю немедленно выдвигаться. При сопротивлении — открывать огонь на поражение! Делай те что хотите, но ваш отряд должен быть на Дворцовой площади согласно плана!

Нестройными рядами рота пулеметного полка направилась к главному выходу из казарм. Вообще-то пулеметная рота — грозная сила, хотя бы потому, что на ее вооружении кроме станковых пулеметов Максима были и ручные пулеметы и у некоторых бойцов даже пистолеты-пулеметы Федорова, проходившие в полку обкатку. Так что в том, что капитан Жлобо имеет возможности выполнить приказ, у полковника Жерве неуверенности не возникло. Тем более неожиданным оказалось появление оного с докладом через пол часа времени:

— Ваше превосходительство! Вывести роту полностью не удалось. У главных ворот кроме полусотни всадников из Дикой дивизии расположились два броневика: один пушечно-пулеметный, второй пулеметный. Остальные выходы также блокированы — кроме казачьих и кавалерийских патрулей замечены еще два броневика и несколько пулеметных гнезд. Тут, тут и тут. Штабс-капитан вытащил карту и показал места расположения огневых точек и броневиков.

— Грамотно расположились, суки! — заметил сквозь зубы Макаров, исполняющий фактически работу начальника штаба мятежников. Тут вновь возник подпоручик Можаровский.

— Ваше превосходительство! Там вас просят на переговоры.

— Кто просит, Евгений Иванович? — Жерве знал всех своих офицеров по имени-отчеству и именно так предпочитал к ним обращаться.

— Какой-то казачий полковник.

— Ну что, пойду, полковнику с полковником всегда есть о чем побеседовать. — со вздохом произнёс командир полка, посмотрел на Макарова и произнёс. — вы со мной, Леонид Николаевич!

— Я тоже с вами… — попытался вставить свои пять фунтов англичанин.

— Нас двоих будет достаточно! Проследите, чтобы передача остатков средств в полковую кассу была оформлена соответствующим образом!

Через четверть часа, когда полковник вернулся с переговоров, горнист опять затрубил общий сбор. В свите командира полка произошли изменения: куда-то исчез англичанин. На этот раз солдаты собирались намного более организованно. Так что через пол часа построение состоялось.

— Вовремя договориться — это не предать, а предвидеть! — заметил Виктор Всеволодович своему начальнику штаба. Макаров понимающе усмехнулся в ответ. Гибнуть ради тухлого и бесполезного дела даже за самые большие аглицкие деньги не хотелось.

— На вашем месте я бы бежал. — не глядя в глаза англичанину произнёс полковник.

— Солдаты и офицеры Первого запасного пулеметного полка! Официально объявлено, о смерти императора Николая Александровича! Мир его праху!

Полковник перекрестился, оркестр ударил траурный марш. После вынужденной паузы Жерве продолжил:

— Регентом при императоре Алексее Николаевиче, согласно завещанию покойного императора, становится его младший брат Михаил Александрович! Приказываю! Сдать оружие и патроны и РРРРАзойтись!

Как напишет намного позже поэт: «полки возмутились, но смуты не произошло»[3].

Мария Фёдоровна приложила ладони ко лбу. Этот жест бессилия был вынужденным, но куда ей было от этого деться? Романовы собрались в ее покоях на полчаса ранее намеченного срока. Михаила не было и все эти разговоры, и семейные склоки, которыми было наполнено время ожидания ее несказанно утомляли. Она уже давно не была похожа на ту миниатюрную датскую принцессу, что покорила сердце гиганта семьи Романовых, цесаревича Александра. Старость, но в ее суховатой фигуре и вытянутом породистом лице чувствовалась сильная воля государыни, привыкшей повелевать. К сожалению, последние годы ушли на противостояние с невесткой, которая смогла Николая подмять под свой каблучок, и Ники полностью оказался в ее воле! Матушку слушал часто с раздражением и это раздражение не скрывал. А делал только то, что считал нужным, точнее, что ему нашептала ночная кукушка! Вырвать жало гессенской мухи было мечтой вдовствующей императрицы. Увы, ситуация для нее оказалась более чем сложная. Из ее детей в живых остались только две дочери и сын Михаил, который не мог считаться опорой ее негласному правлению. Он слишком легкомысленный и слишком боится ответственности!

(Мария Фёдоровна в Копенгагене, 1924 год)

— Простите, Кирилл Владимирович, вы не можете повторить вашу мысль, только не так громко? Мой возраст и мои нервы поберегите, прошу вас.

Надо сказать, что внутри семьи разговор шел чаще всего на французском. Сейчас Романовы тоже общались на языке Вольтера и Дюма. С начала Великой войны они на людях показательно демонстрировали свою «русскость», общаясь на исконном и родном[1], но вот сейчас перешли на привычный иноземный.

Надо сказать, что из Александровичей (детей Александра III) Мария Фёдоровна пока что могла опереться только на Ксению, которая, к тому же, была супругой одного из Михайловичей — Сандро или Александра Михайловича. Так что опора особой надёжностью не отличалась. А главная цель вдовствующей императрицы состояла в создании регентского совета, в который бы вошёл её Мишкин, это-то понятно, но и руководить этим органом власти должна была Мария Фёдоровна. И это дело висело на волоске и никак не давалось ей в руки. Слишком решительно против оказались настроены остальные кланы СЕМЬИ. Ольга была в Киеве, где она работала в госпитале и делала очень много для раненых. Императрица вызвала ее, но успеть к началу семейного совета она не могла физически. А её поддержка сейчас необходима как никогда.

Во-первых, весь клан Владимировичей на этом совете присутствовал в своей мужской ипостаси: конечно же, вице-адмирал Кирилл Владимирович, который сейчас командовал гвардейским флотским экипажем (то есть, командовал морской гвардией империи), наказной казачий атаман Борис Владимирович и командир гвардейской конной артиллерии Андрей Владимирович. Из них самой яркой и влиятельной фигурой, которая, к тому же, опиралась на штыки моряков-гвардейцев, конечно же, оставался Кирилл. Тот давно был в весьма неприязненных отношениях с Николаем, который долгое время не хотел признавать его брак с Викторией Мелитой. Их примирение состоялось незадолго до начала Великой войны, но свое негативное отношение к действующему императору Кирилл не скрывал и являлся неформальной главой «морской оппозиции» к государю (группы морских офицеров, весьма недовольных правлением Николая II). Более того, сам Кирилл считал, что имеет больше других Романовых прав на трон. Борис, хотя занимал должности командира казачьей лейб-гвардии и походного атамана всего казачьего войска, реального влияния на казаков не имел, силы за ним не было, ничем выдающимся не отличался, как и его младший брат Андрей, который прославился разве тем, что ему досталось переходящее знамя Романовых — балерина Матильда Кшесинская.

(Матильда Феликсовна Кшесинская, балерина, одержавшая победу над многими членами семейства Романовых)

Не уверенна была вдовствующая императрица и в брате ее покойного супруга — Павле Александровиче. Самый младший из детей Александра II, он не был претендентом на регентство — состоял в морганатическом браке[2], из-за которого его отношения с Николаем были весьма натянуты, да и должность инспектора гвардии не давала ему какие-то рычаги влияния, но голос его был важен. И что он скажет, было непонятно, ибо пока что он был единственным, кто всё время молчал.

Из Константиновичей единственным, кто был в Петрограде, кто мог по статусу присутствовать на семейном совете, оказался внук Николая I Дмитрий Константинович, почти что ослепший пожилой человек, который занимался разведением лошадей для нужд армии и курировал подготовку кавалерийских частей. Должность номинальная, влияние скорее в виде морального авторитета, не более того. Большой удачей для императрицы оказалось отсутствие застрявшего на Кавказе Николая Николаевича младшего, весьма популярного в армии несмотря на «Великое отступление», одним из авторов которого тот считался. Хотя это не совсем правда. Впрочем, имея такую поддержка за спиной, да еще и серьезные амбиции, Николай Николаевич мог рассчитывать стать и единственным регентом! И вот это Марии Фёдоровне казалось совсем не нужным. А вот его младший брат Пётр Николаевич, несколько другое дело. Он таких амбиций не имел, так и оставался тихим, спокойным и весьма воспитанным юношей. Его уравновешенность и спокойствие часто компенсировало взрывной характер старшего брата. Но и он находился на Кавказе, руководил работой штаба Николая Николаевича (младшего).

От Михайловичей на семейный совет делегировали двух представителей: Сандро (Александра Михайловича) и Георгия Михайловича, который должен был сопровождать императора Николая в его поездке в ставку, но из-за траурных событий остался в столице. Николай Михайлович находился в ссылке в Грушовке, куда его отправил император за слишком вольные и либеральные взгляды, Миш-Миш (Михаил Михайлович из-за морганатического брака оставался в Англии), а Сергей Михайлович, пошедший по стопам отца и будучи полевым инспектором артиллерии, пребывал на Юго-Западном фронте с инспекцией и вернуться в столицу не успевал.

— Я повторяю, для вас, Ваше императорское величество! Считаю, что регентский совет в условиях войны –непозволительная роскошь! Высшему лицу государства необходима вся полнота власти в его руках, для того, чтобы принимать оперативно важнейшие решения. Когда корабль летит на скалы, капитан сам должен стать у руля, а не советоваться со своими помощниками! Ибо промедление ведёт к катастрофе! И единственным регентом я вижу себя. Ибо Михаил, да не обижается он на меня за откровенность, к роли руководителя государства не готов!

— Поддерживаю мысль Кирилла Владимировича! — неожиданно встрял в разговор Сандро. — Регент должен быть один! Думаю, что опытный командир, который руководил флотскими экипажами сможет руководить и государством в должной мере осознавая свою ответственность перед юным императором![3]

«Вот и пойми этого скользкого типа? То ли он поддерживает Кирилла, то ли намекает на свою персону? Как компромиссный вариант не так плохо». — подумала вдовствующая императрица. Но ее задача была всё-таки продавить СВОЮ кандидатуру. Приход Мишкина, поможет ей, он-то точно матушку поддержит! На чём зиждилась эта уверенность Марии Фёдоровны сказать было невозможно.

— Я тоже считаю, что регент должен быть единственным, никакого регентского совета, вот только руководить государством должен человек опытный, имеющий знания и, как я уже говорил, опыт управления именно государством. И это, несомненно, наша вдовствующая императрица Мария Фёдоровна, которая помогала в делах государственных Александру Александровичу, которого не зря именовали Миротворцем. — скрипучим голосом, но вполне отчетливо произнес Дмитрий Константинович, эта его речь и эта его роль были оговорены заранее и его поддержкой бывшая датская принцесса заручилась накануне этого семейного сборища. Пообещать ему пришлось много, но пообещать и выполнить обещания — это разные вещи. Тем более, что здоровье Дмитрия вызывало серьезные опасения. Как говориться… за год многое может измениться: или падишах сдохнет, или ишак…

Но тут раздался молодой энергичный голос:

— Тоже абсолютно согласен с общим мнение: регент должен быть один и никаких регентских советов! Вот только присутствующие забывают, что согласно закону и завещанию Николая Александровича единственным регентом являюсь я.

И из тёмного угла комнаты на свет явилась статная фигура Михаила Александровича.

[1] Ну, тут можно поспорить, вообще-то Романовы могли с большим основанием назвать родным немецкий, уж этих кровей у них было даже с избытком.

[2] Это был довольно скандальный брак: Павел Александрович женился на Ольге Валерьяновне Пистолькорс, урожденной Карнович, разведенной супруги подчиненного Павла — гвардейского полковника Эрика фон Пистолькорса. Новобрачные вынуждены были до 1914 года жить в Европе, вернулись только с началом Великой войны. Их дети получили титул графов Палей.

[3] Вообще-то все знали, что Кирилл Владимирович никаким кораблем не командовал. Числиться командиром корабля и командовать им — две большие разницы! Так что вполне мог намекать и на себя, он-то кораблями командовал. Пусть и не первого класса.

Появление Михаила для всех присутствующих оказалось полной неожиданностью. Будущий регент воспользовался одним из немногих тайных проходов, которые были во дворце и о которых сумел узнать Брюс, будучи еще бесплотным духом. К предстоящему разговору с потомками Пётр основательно подготовился: офицерскими караулами из самых преданных сторонников были перекрыты все выходы из покоев, а казаки-осназовцы из отряда полковника Шкуро[1] сформировали конвойные группы. Сам Андрей Георгиевич прибыл в Зимний и сообщил своему прямому начальнику, графу Келлеру, что гарнизон Петропавловской крепости усилен, подходы к Заячьему острову контролируются патрулями Первой конной армии. Заодно сообщил и о мирном решении вопроса с Первым Запасным пулемётным полком. Так что Михаил (он же Пётр) к силовому решению вопроса с братьями и сестрами, а также дядями и тетями был предельно готов. Больше всего его смущали амбиции «матушки», Марии Фёдоровны. Точнее, её стремление править за спиной сына, прикрываясь его именем и возможностями регентского совета. Но Пётр понимал, что женские амбиции могут погубить государство, а потому был готов еще одну вдовствующую императрицу отправить в монастырь.

Более всего появление Михаила неприятно поразило Кирилла Владимировича. Во-первых, он был в курсе заговора думцев против царя Николая, более того, поддерживал с заговорщиками связь и был готов участвовать в нём военной силой (в частности, преданным ему флотским экипажем). Его обширные связи, в том числе родственные, в штабе Верховного главнокомандующего обеспечили получение информации о том, что Михаил Александрович, единственный законный претендент на регентство, находится с инспекцией в кавалерийских частях. И появление его в городе никак не входило в планы Кирилла. Надо сказать, что противостояние двух ветвей династии Романовых: Александровичей и Владимировичей имело весьма глубокие корни. Младший брат императора Александра III был весьма весомой фигурой в политическом бомонде Санкт-Петербурга. Достаточно того, что он командовал гвардией и Петербургским военным округом. То есть, ему фактически, подчинялись все штыки и сабли в столице и вокруг неё. И за кем пойдут эти войска в случае непредвиденной ситуации было совершенно ясно. Не знаю как генералом, но администратором Владимир Александрович был достаточно умелым, а имея столь широкий доступ к весьма солидным казенным средствам… Находился в отличных отношениях с военным министром Куропаткиным и поспособствовал его назначению главнокомандующим во время русско-японской войны, в тот же период был против отправки частей гвардии на фронт. Надо сказать, что гвардейские полки при Владимире перестали быть боевыми частями, а стали парадными. Это сыграло с ними плохую службу во время Великой войны, когда их вынуждены были бросить, чтобы спасти фронт, прорванный немецкими войсками. За несколько месяцев гвардия полегла почти что полностью. Храбро, но не самым умелым образом смогла всё-таки стабилизировать ситуацию, но какой ценой! Фактически, после пятнадцатого года ТОЙ, старой гвардии не существовало, а в эти прославленные полки начали набирать кого только попало. Николай II откровенно побаивался дядюшку Владимира, который весьма решительно влезал в дела государственные. Приказ о расстреле демонстрации трудящихся под началом попа Гапона отдал именно он. Тихий саботаж и воровство во время Русско-японской войны вызвали ответную реакцию Николая. Правда, тот сделал всё по-своему. Дабы не выносить мусор из избы, воспользовался тем, что не дал разрешение на женитьбу старшего сына Владимира Александровича, Кирилла[2]. Это был повод. Поскольку Владимир и Мария Павловна (его супруга) благословение на этот брак дали, император воспользовался этим и отправил родного дядю в отставку со всех постов. К сожалению, исправить ситуацию на фронте это не помогло, и русско-японская война была позорно проиграна.

(Кирилл Владимирович Романов, ставший императором без империи. Мечты сбываются, но иногда весьма причудливым образом)

Дети Владимира Александровича, откровенно говоря, не блистали ни умом, ни трудами во благо государства. Кирилл Владимирович прославился только тем, что оказался одним из немногих, кто спасся при взрыве на мине броненосца «Петропавловск». Как флотский офицер проявил себя умопомрачительными пьянками, в которых принимал посильное участие его младший брат Борис. Даже единственное командование им кораблем — крейсером «Олег» было скорее всего номинальным, он на корабле присутствовал, но всю работу выполнял первый его помощник. Его назначение командующим гвардейским флотским экипажем воспринималось Кириллом в ключе «бросили кость, на тебе, подавись-ка». Возможностей для коррупции и житья на широку ногу по образцу «Семи пудов августейшего мяса»[3] у Кирилла Владимировича не было. Точнее, настолько не было. Свое он всё равно старался урвать. При этом надеялся, что флотский экипаж ему будет предан. Наивный чукотский мальчик! Авторитет у Александра Михайловича в том же флотском экипаже оказался куда как весомее.

Главный конфликт в голове Кирилла — это несоответствие его амбиций и его реального положения в семье, помноженное на не слишком-то умные мозги. Увы, интеллектом великий князь не блистал. Он был не глуп, но и далеко не выдающийся мыслитель. Сейчас он кусал локти от того, что прибыл в Зимний практически один, без верных ему частей, которые могли бы помочь навести тут «порядок». А всё эта хитрая старая стерва! Как она аккуратно вызвала его в Зимний, не сообщив, по сути своей, ничего конкретного. Ему позвонили домой и сообщили, что Ники выкинул номер, и вынужден отложить поездку в Могилёв. А эта поездка должна была стать ключом к его отстранению от власти. И вдовствующая императрица сообщила, что собирает семейный совет, чтобы воздействовать на Николая. И только оказавшись в Зимнем, оцепленном жандармами и дворцовой стражей, Кирилл узнал правду. И не мог не позвонить, ни послать никуда адъютанта: до окончания семейного совета дворец находился на осадном положении. Переговорив с братьями, Кирилл решил на совете продавить свое назначение регентом. А уж отодвинуть от престола Александровичей он как-нибудь да сумеет! Уверенность ему придавал тот факт, что самого реального претендента на регентство — Никола Николаевича (младшего) в столице не было и с Кавказа его, естественно, никто не вызывал.

И тут внезапное появление Михаила! Как чертик из табакерки выскочил и спутал все карты! Необходимо было срочно вмешаться, пока не стало поздно.

— Прости, брат, — обратился Кирилл к Михаилу, — но ситуация такова, что регентство приходится на сложное военное время, а ты слишком молод и не имеешь достаточного опыта управления государством. Поэтому мы ищем варианты развития ситуации, которые бы всех устроили.

— То есть себя, БРАТ мой, ты считаешь более опытным и более подготовленным к управлению государством. А чем ты управлял, позволь поинтересоваться? Крейсером? Извини, брат мой, но твоя опытность тем более под сомнением.

И тут голос подала Ксения, которая всё это время молчала, но не выдержала роль статистки.

— Самой подготовленной к роли регента-правительницы сейчас является вдовствующая императрица Мария Фёдоровна. Но, учитывая многочисленные интересы семьи, мне кажется, идея регентского совета под руководством Марии Фёдоровны имеет место быть. В него могут войти, кроме Михаила, Кирилл, Дмитрий Павлович, Сандро или Георгий Михайлович, и Пётр Николаевич, ибо Николай Николаевич необходим в руководстве Кавказским фронтом.

— Я от участия в регентском совете отказываюсь, — проскрипел из своего угла Дмитрий Павлович, — состояние моего здоровья не позволяет мне отдаться государственным делам. Прошу простить заранее.

Мария Фёдоровна внутренне ликовала, таким фортелем Ксения перевела вопрос о единственном регенте к решению вопроса — кто получит свой кусок власти в регентском совете. Ну что же, если она станет главой этого совета, то почему бы и нет?

— И еще необходимо обсудить участие в совете вдовы Николая, Алис. — а вот это, по мнению Марии Фёдоровны, добрейшая Ксения брякнула зря!

— Александра Фёдоровна, пребывая в нервном расстройстве от смерти супруга, изъявила желание отринуть мирскую жизнь и уйти в монастырь, посвятив себя служению Господу нашему! — сообщил Михаил и размашисто перекрестился.

А вот эта новость произвела эффект взорвавшейся бомбы! Мария Фёдоровна ни на секунду в услышанное не поверила, поскольку буквально перед этим присутствовала при показательных истериках новоявленной вдовствующей императрицы. И тут такие перемены!

— И где же она? в Гатчине? Прощается с детьми? — решил уточнить Георгий Михайлович.

— Александра Фёдоровна соизволила немедленно отправиться в Самарский Иверский женский монастырь где и решила принять постриг.

— Почему туда? — удивилась Ксения.

— Вдовствующая императрица хорошо знает игуменью Серафиму[4], посему выбрала именно эту обитель.

Пётр отвечал совершенно спокойно и хладнокровно. Он точно знал одно: до Самары вдова Николая Александровича доехать не сможет. Об этом должен был позаботиться барон Унгерн. Петру показалось, что это хладнокровный казак сделает всё, как и обещал, чисто! Конечно, возникнут вопросы у дочерей и царевича, тьфу ты, царя Алексея! Но вопросы вопросами, а время требует решительных мер! И делиться реальной властью Пётр ни с кем не намерен! Ибо эти слизняки просрут Россию и скажут, что так и надо было! Этот семейный совет напоминал ему сборище пауков в банке, но он теперь обязан доказать, что он тут единственный, кто достоин стать царем! Ибо он и есть царь!

Михаил занял большое кресло у стола, за которым восседала вдовствующая императрица, сидел, заложив ногу на ногу, поза несколько неуважительная, но пока что никто из собравшихся тут никакого уважения у него не вызывал. Только мерзкое чувство того, что ты общаешься с какими-то слизнями, скользкими, противными, не родственники, а сборище потенциальных предателей, которые кроме собственных интересов, не видят никого и ничего.

— Мы отвлеклись от обсуждения состава регентского совета, — елейным тоном произнесла Мария Фёдоровна. — предлагаю вернуться к этому вопросу.

И тут бумаги на ее столе подскочили, а присутствующих в комнате передернуло от грохота удара Михаила по столу. Тот вскочил и проревел:

— Никакого регентского совета не будет! Регентом буду я один! Манифест об этом уже печатается и скоро будет обнародован! В полдень начнется присяга Государственной думы и Государственного совета. Вы присягнете мне как регенту и Алексею как императору здесь и сейчас!

— Я тебе присягать не буду! — гордо ответил Кирилл.

— Кто-то еще не будет? — гневно блеснули глаза Михаила.

— Я не буду!

— И я тоже!

Брата поддержали Борис и Андрей Владимировичи. Они даже встали со своих мест и подошли к вскочившему возмущенному старшему брату. образовав некий треугольник сопротивления.

Тогда Михаил взял в руки колокольчик, которым вызывали прислугу и позвонил в него. Дверь покоев тут же распахнулась, и в неё вошёл генерал Келлер в сопровождении нескольких офицеров.

— Фёдор Артурович! Проводите братьев Владимировичей в их новые покои в Петропавловской крепости. В Зимнем слишком натоплено, жар от печей ударил им в голову, братьям необходимо остудиться.

— Господа, попрошу вас следовать за нами! И без глупостей! — Келлер специально произнёс слово «господа», как бы вычеркивая Владимировичей из членов царской семьи.

— Ты еще ответишь за это, БРАТ! — гневно блеснул глазами Кирилл.

— Если будет кому отвечать! — совершенно спокойно произнёс Пётр. И вот тут Кириллу стало по-настоящему страшно, ибо он почувствовал, что ЭТОТ Михаил его раздавит, как муху, походя. И это почувствовал не только он. В покоях вдовствующей императрицы с уходом арестованных установилась мёртвая тишина.

— Кто-то еще хочет оспорить мое право на регентство? — как-то даже с ленцой поинтересовался Пётр, старательно пытаясь не замечать боль в ушибленной ударом по столу руке.

[1] Вообще-то фамилия при рождении у будущего генерала была Шкура. Он и по жизни повел себя в соответствии с фамилией. Как продажная шкура. И его служба Гитлеру — это вершина его шкурного предательства Родины.

[2] Первым сыном Владимира был Александр, который умер во младенчестве. Кирилл второй сын, но сейчас он был старшим из Владимировичей.

[3] Речь идет о генерале-адмирале, великом князе Алексее Александровиче, которому Россия, по мнению многих историков, обязана Цусимой.

[4] Серафима (Миловидова) игуменья Самарского Иверского женского монастыря с 1908 года и до его закрытия. После революции монастырь был преобразован в швейную артель и разграблен.

Петра разбудили рано утром. И дураку станет понятным, что не из-за хороших новостей. Голова регента раскалывалась — вчера был весьма насыщенный и тяжелый день. И не только из-за того, что шло принятие присяги новому государю и регенту. Ой, извините, в таком случае, лучше рассказать всё-таки всё по порядку. Присяга семейного совета Романовых прошла как по нотам. Скорее всего, многие из них держали фигу в кармане, но пока что никаких активных действий от этой камарильи ожидать не стоило. Слишком сильное впечатление произвела на них решительное решение вопроса с Владимировичами. Да и то, что Михаил как-то сумел решить проблему с Александрой Фёдоровной, Романовы тоже держали в уме. Есть вещи, о которых не говорят, но которые подразумеваются сами по себе. А далее был опубликован Манифест о смерти Николая II и объявлен царем малолетний Алексей II, единственный сын покойного императора. В том же документе указывалось, что согласно завещанию императора регентом при Алексее становится младший брат покойного государя Михаил Александрович. Надо сказать, что этот манифест вызвал в столице, да что там в столице, во всей империи шоковое состояние! Причиной смерти государя указывалась скоротечная пневмония, но мало кто сомневался, что помазанника Божьего устранили враги, и в стране начались снова немецкие, да и еврейские погромы. Ибо в смерти царя обвинили немцев, а евреи, как всегда, попали под горячую руку. Петроград плотно патрулировался войсками (кроме Первой конной армии были привлечены юнкера из училищ и несколько надежных полков гарнизона), благодаря чему погромы были пресечены в самом зародыше. Надо за это сказать спасибо оперативным мерам царских сатрапов-жандармов и городской полиции. В других городах империи было не так благополучно. А кое-где именно военные стали зачинщиками погромов.

Еще одной проблемой, что свалилось на голову новоявленного регента стало собрать депутатов госдумы для… для присяги. Ага! Думцы, большинство из которых имели прямое отношение к заговору против Николая, забились по углам, как тараканы. Пришлось посылать казачков из этих углов их вытаскивать. Так что присяга думцев состоялась, но поздно вечером, после чего вышел декрет регента о роспуске этого собрания не совсем народных избранников, как не оправдавшей доверие государя и отечества. По всей стране устанавливалось военное положение, при котором власть оказывалась в руках генералитета. Но это было чуть лучше, чем болтунов из недопарламента, коим Дума по факту оказалась. Ну а потом поздно вечером состоялся приезд в Зимний графини Брасовой, точнее, Натальи Сергеевны Шереметьевской, получивший в момент примирения братьев этот титул, морганатической супруги Михаила Александровича. Сына, Георгия Михайловича доставили в Зимний еще поутру. Но Петру пока что не хватило времени с ним побыть хоть немного — чёртовы дела, так что своего отпрыска он видел мельком и никакого впечатления от мальчика не сложилось.

(Георгий Михайлович Брасов — признанный сын Михаила, не имеющий прав на престол)

Надо сказать, что Пётр появлением Натали был озадачен? Да нет, он был просто шокирован, потому как наличие супруги полностью вылетело у него из головы. Еще более оказалась шокирована Брасова. Хотя бы потому, что любимый и любящий муж не выбежал ее встретить и вообще совещался в комнате с военными, а она вынуждена была ждать его появления в личных покоях Михаила. Конечно, ее появление в Зимнем было чем-то вроде скандала. Ну как — дама весьма низкого происхождения (дочь присяжного поверенного, Шереметьевские это никаким боком не Шереметьевы!), непризнанная сначала, к тому же дважды разведенная (что в глазах семьи выглядело почти как лилия на плече у миледи) особа, да еще с такими амбициями! Более всего высший свет возмущало не то, что Наталья Сергеевна тоже занималась устройством госпиталей и санитарных поездов, этим занимались практически все женщины СЕМЬИ, да и многие представительницы аристократических семей в том числе. Нет, этих дам возмущало то, что бывшая Шереметьевская была в этом деле успешнее многих! Во-первых, они с Михаилом отдали под госпиталя, оба дворца в Петербурге и Гатчине, во-вторых, один из самых больших госпиталей в Киеве тоже находился под ее патронажем (именно оттуда она и срочно приехала в Петроград, еще не зная, что ее супруг стал регентом империи). Натали была не глупа, по-женски амбициозна и то, что она смогла (пусть и с третьей попытки) найти любимого человека, да еще с таким высоким положением в государстве весьма льстило ее самолюбию и настраивало против неё великосветских кумушек. Михаила она искренне любила, детей (дочку от первого брака и сына от Михаила боготворила) и сейчас пребывала в недоумении: что случилось с ее заботливым и любящим супругом[1]. Где-то она понимала, что есть такое дело — бремя власти, но из-за своего неаристократического происхождения ощутить и понять это до конца не могла.

(Наталья и Михаил, по общему признанию, пара весьма эффектная, но…)

Пётр, когда ему доложили о том, что Наталья Сергеевна его ждет в покоях, вообще поначалу не понял, о ком идёт речь, правда, пришла на помощь память (или остатки памяти) Михаила. Для него это было просто имя, фикция, или функция, даже не скажу, чего более. «Жена». Сам Пётр, которого женщины предавали, и не раз, последнее предательство закончилось порцией яда в питье, к особам «слабого полу» относился настороженно. Тем более, что в его время брак особы царской крови это был вопрос не любви, а политики. Вот и сейчас его интересовало, кем станет ЕМУ, Петру, эта женщина, годится ли она в императрицы или надо будет ее устранять и искать более подходящую кандидатуру. Пока что его власть была слишком хлипкой, она держалась на саблях и штыках части армии, только опираться на штыки можно, а вот усидеть на них — вряд ли[2]. Ему нужно признание общества — всех его слоев. В том числе аристократии, а не только простого народа. А вот тут возникали нюансы. Николайэту самую прослойку высшего дворянства выпустил из-под контроля, более того, появилась новая аристократия — денежные мешки (банкиры), промышленники, купцы (хлебные спекулянты), которые стали задавать тон в политике. И это всё надо было учитывать. А тут — женщина из совершенно не влиятельной семьи, и что? Пётр ворвался в комнату, где его поджидала Натали и понял, что пропал… Ну как пропал? Самую чуточку, но пропал! Она была чертовски хороша! Среднего роста, с красивыми правильными чертами лица, аппетитными формами, а какие глазищи смотрели на него из-под пушистых густых ресниц! Хороша чертовка! Не знаю как императрица, но если еще и в постели покажет себя, оставлю при себе фавориткой! — решил про себя Пётр. Было видно, что женщина взволнована.

— Михаил! «Нам надо развестись!» —спокойно и как-то отрешенно произнесла она. Пётр сразу набычился. Ну вот такого «здрасьте!» он точно не ожидал.

— Может быть, ты со мной поздороваешься? — спросил, размышляя над тем, что это такое случилось и с чего у женщины такая реакция. Даже промелькнула мысль, что это было бы не самым плохим вариантом… возможно.

— Здравствуйте, Ваше императорское величество!

— Женщина, тебе говорили, что ты дура? — рассвирепел Пётр. — Пока что я твой супруг в первую очередь. Регент империи во вторую! Поэтому изволь обращаться ко мне по-прежнему, или я вспомню Домострой, а ты познакомишься с его некоторыми положениями. И тебе не понравиться.

А чего его, Домострой, вспоминать-то? Петра и воспитывали, закладывая основы поведения согласно оному. Именно эти замшелые (по его мнению) обычаи и правила он и ломал, стараясь придать России вид передового европейского государства. Вид получился. А вот душа государства оставалась лапотной!

— Здравствуй, Мишенька! — она бросилась Петру на грудь и залилась слезами. Наконец-то получилось что-то человеческое. Пётр осторожно поцеловал ее в лобик и усадил рядом с собой на софу.

— Что это на тебя нашло-то?

— Ах, Мишель, они не дадут нам жить вместе! Ты теперь реальный претендент на трон. А какая из меня императрица! И я буду мешать тебе занять престол. Я всё понимаю! Гам надо разойтись, чтобы ты смог стать императором, если для этого сложатся обстоятельства! Я знаю, что нам суждено быть вместе до смерти[3], ты не оставишь меня…. Но официально твоей женой должна стать другая.

— С чего бы это? — спросил Пётр.

— Чтобы ты мог стать императором. Наш брак…

— Если я ЗАХОЧУ стать императором, то со мной рядом будет та женщина, которую выберу Я. И на мнение иных мне наплевать! Оботрутся!

Сказано это было настолько мощно, что женщина поверила этим словам, не заметив некоторых нюансов, уверенная, что Михаил именно ее имеет в виду. Поэтому она чуть развернулась и впилась в губы супруга горячим продолжительным поцелуем.

А наутро, да еще после горячей ночи любви у Петра раскалывалась голова. Ещё и потому, что эта гадина Брюс заложил в его голову то, что он назвал информационного поля пакетом. Точнее, это был гигантский объем информации, которую Брюска собрал, будучи бесплотным духом, и решил, что сии знания крайне государю необходимы. Но их же было много! И сейчас, ночью, этот пакет начал распаковываться. Если бы Пётр спал — это прошло бы, вероятнее всего, не столь болезненно, но поскольку он активно бодрствовал, да еще и не один, то пришлось ему несладко. Утомленная жена быстро уснула, а вот он глаз не сомкнул. И это было плохо! Главное — он так и не понял, как извлекать знания из этого пакета, мешанина каких-то сведений, которые надо было понять и переработать. Надо сказать, что Пётр учиться любил. Но при этом совершенно не имел понятия про организацию труда и его государственный ум был не системным, а хаотичным. Он брался за решение какой-то задачи и старался сделать это быстро, не понимая, насколько достигнутый результат тянет ворох других проблем. Этот метод работы был в его случае единственно возможным? Почему? Да потому что Пётр страдал алкоголизмом, и прекрасно это знал. Поэтому, выйдя из запоя он старался быстро решить очередную задачу, быстро, потому как вскоре пойдет в очередное соревнование с Бахусом и о сей вещи забудет!

Разбудил его осторожный стук в дверь. Это был генерал Келлер, он же Брюс.

— Государь! Тревожные новости! — лицо генерала казалось весьма взволнованным.

— Что там, друг мой ситный? — Пётр, пребывая в весьма хорошем настроении, несмотря на головную боль (ха! У него всё работало, да еще как, да еще и какая фемина! Какая фемина!).

— Вчера было спокойно. Сегодня с утра закрыты все хлебные лавки. Хлеба нет нигде. По рабочим районам ходят агитаторы и говорят, что ты припрятал хлеб, чтобы его хватило на коронацию. Какой-то юродивый кричал, что немцы убили царя и посадили на трон узурпатора. И хлеба не будет, пока не защитят царевича Алексея. Мне дозвонился ротмистр Щербатов, из жандармов. По его мнению, готовится бунт. И всей нашей конной армии может быть недостаточно.

— Народ хочет хлеба? — поинтересовался Пётр.

— Да, герр Питер, народ хочет хлеба.

— И куда, по твоему мнению он подевался?

Брюс посмотрел на государя-регента и увидел в его глазах яростную решимость. То самое качество, что отличало Петра от многих других государей рода Романовых.

[1] Надо сказать, что в РИ Брасова, когда Михаила арестовали, приложила максимум усилий для его освобождения, она даже встречалась с Лениным и Свердловым. Сумела тайно переправить сына в Данию и сама бежала за границу, симулировав болезнь. Надо признать, что, особа была деятельная и с авантюрной жилкой.

[2] Пётр повторил фразу. Которую приписывают Наполеону или Талейрану, на самом деле это чуть искривленная испанская поговорка, которая таким вот образом вошла в мировую литературу.

[3] Наталья была не права. Михаила казнили, а она с сыном смогла бежать сначала в Данию, потом жила в Париже.

— У кого самые большие хлебные склады в столице? — спросил Пётр. Брюс (он же генерал Келлер) что-то прикинул, пожевал губами, как бы прикидывая варианты ответа, после чего произнёс:

— Купцы Стахеевы. Они не только хлеботорговцы, но склады у них одни из самых крупных, еще и пристань для погрузки-разгрузки барж рядом, тоже им принадлежит. И ветка железной дороги туда проведена. Так что Стахеевы, герр Питер.

— Выдвигаемся туда, возьми дежурную полусотню.

Приказ государя был абсолютно прозрачен и понятен Брюсу. Еще вчера царь-батюшка сказал, что ему не нравится передвигаться в этих вонючих дребезжащих коробках. Сегодня император собирался ехать привычно — на лошади, в сопровождении полусотни кавказцев из Дикой дивизии. Петр Алексеевич, хотя и прекрасно держался в седле, ездить верхом не любил и при любом удобном случае пересаживался в «экипаж». При выборе последнего был совершенно нетребователен. Но эти механические экипажи у него доверия не вызывали совершенно, а прошедшая поездка в броневике… Эх…

Кроме того, к эскорту регента присоединились генерал-лейтенант, граф Дмитрий Николаевич Татищев, который возглавлял корпус жандармов, именно он доставил во дворец сведения о возможном хлебном бунте, и группа телохранителей во главе со своим новым начальником, полковником Николаем Александровичем Бигаевым. Тут сработала память Михаила. Познакомились они в Тифлисе, где полковник руководил охраной наместника на Кавказе, графа Воронцова-Дашкова. Михаил же прибыл для формирования туземной дивизии. С Николаем Александровичем они быстро нашли общий язык, тот активно помогал брату царя в его нелегком деле создания новой боевой части, можно сказать, что с нуля. После смерти Иллириона Ивановича, полковник Бигаев оказался не у дел. Занимал небольшие должности в Петрограде, а в середине февраля обратился с письмом к генералу-инспектору кавалерии, великому князю Михаилу Александровичу, и вот, весьма неожиданно, оказался на очень серьезной должности. Дело в том, что казачьей гвардии Михаил не доверял, и имел на это достаточно веские основания: он хорошо знал о личном отношении Граббе-Никитина к семье покойного императора. Это были единственные преданные лично брату Николаю войска. Поэтому ОН себе охрану подбирал из кавказцев Дикой дивизии, и кому, как человеку, хорошо знающему, как обращаться с этим непростым народом, было возглавить лучших из лучших его бывшей Дикой дивизии?

Надо сказать, что именно Бигаев настоял на том, чтобы колонну с регентом сопровождали броневик и авто с отделением пластунов из пехотных частей Первой конной армии. Но вот до складов пулеметный «Остин-Путиловец» не добрался, сломался в дороге и экипаж приступил к ремонту, А вот машина с пластунами смогла докатить, что сыграло свою роль несколько позже.

Хлебные склады братьев-купцов Стахеевых разместились на берегу реки, в весьма удобном месте: тут и пристань с погрузочными мощностями, тут и железнодорожная ветка, тут и довольно большая территория, огороженная внушительного вида каменным забором. Построено в те времена, когда стали строить надежно, что называется на века, а не здания-однодневки. Мода на так называемые «однодневки» прошла — раньше это было широко распространенный вид мошенничества: из говна и палок строился дом, страховался на внушительную сумму от потопа или пожара, а потом благополучно сгорал. Доказать поджог было сложно, но полиция смогла расследовать, пресечь, а страховые конторки стали относиться к проверке объектов более дотошно. Это оказалось достаточно эффективной мерой пресечения и предупреждения. Стахеевы же выбрали для своих хлебных хранилищ вообще отменное место: сами помещения не только находились на небольшом возвышении, так еще и имели высокий цоколь, по которому было видно — даже регулярные подъемы воды в Неве этим зданиям не страшны. У складов скопилась изрядная толпа, стоял крик, народ хватал друг друга за грудки, правда, до драки дело еще не дошло. Но было очень близко. Тут к складам подлетела пролетка из которой вышел довольно грузный мужчина с роскошными густыми усами и в дорогой шубе. Вопли усилились, колонна военных появилась буквально через несколько минут после подъехавшей пролетки и оказалась в самом центре событий.

Пётр быстро оценил обстановку: большая группа весьма неплохо одетых работников группировалась около солидного чиновника в добротном длиннополом пальто с бобровым воротником, они теснили к складам немногих местных рабочих (это читалось по их одежде), эти обступили, как бы защищая, недавно приехавшего в пролетке господина. И пытались не допустить к складам слишком хорошо одетых господ.

— Ну вот, я говорил! Сейчас господа военные вмешаются, и вы вынуждены будете выполнить распоряжение правительства! Я вас предупреждал! — всё больше распалялся чиновник в пальто.

— Господа! Что тут происходит? — голос Михаила был негромким, но настолько властно и требовательно прозвучала эта фраза, что на несколько секунд у складов повисло тяжелое молчание. Первым отозвался солидный мужчина в шубе.

— Да вот! С самого утра наши склады пытаются опечатать и требуют вывести все запасы морем. — прозвучал ответ, который так и не прояснил ситуацию.

— Так… подробнее. Представьтесь, господа… — Петру физиономия говорившего кого-то напоминала, но кого?

— Батолин, Прокопий Петрович! Веду дела братьев Стахеевых в Петербурге, Ваше императорское величество.

В мыслях Петра как будто какой-то щелчок раздался и полилась информация, «Батолин — не только партнер купцов Стахеевых, он еще и крупнейший промышленник и финансист, связан с Путиловским заводом, на нем держится оборонная промышленность страны». Ага! Справочка выскочила! Главное, что вовремя. Пётр внимательно посмотрел на внезапно побледневшего чинушу, но разговор продолжил не с ним.

— Итак, Прокопий Петрович, можете внятно объяснить, что тут происходит? А то пока мне лично ничего не понятно.

— Так мне позвонили рано утром и сообщили, что некие господа перекрыли подходы к складским помещениям, разогнали грузчиков и перевозчиков, угрожают, требуют опечатать склады и вывезти муку и зерно из города. Обещали пригнать баржу. Мол, ледокол уже вызван. Я сюда сразу же выехал.

— Так… а вы кто такой? И на каком основании тут что-то требуете? — поинтересовался регент у серьезно так взбледнувшего чиновника, который никак не ожидал появления на складах столь серьезных господ.

— Минестерский Афанасий Казимирович, разрешите представиться. Помощник депутата Государственной думы князя Львова, Георгия Евгеньевича, с вашего разрешения.

— При чём тут моё разрешение? Кто разрешил склады опечатывать?

— Так есть же решение думского комитета –в целях безопасности организовать вывоз зерна и муки из столицы. Поскольку склады находятся под угрозой разграбления. Народ волнуется, могут быть различные эксцессы…

— То есть, народ волнуется из-за того, что нет хлеба, а распущенная Дума приказывает хлеб из столицы вывезти. И куда? — Пётр старался сохранить хладнокровие, но его бешенный характер вот-вот грозился вырваться наружу.

— В Кронштадт, на склады Балтфлота, Ваше императорское величество. — Казимирович говорил весьма тихо, но при этом постоянно оглядывался, как будто искал какой-то сторонней помощи или поддержки, или инструкции к действию. По виду чинуши можно сказать, что единственным желанием оного было исчезнуть отсюдова, вот только что-то или кто-то мешало ему это осуществить. А так чернильная душонка ушла в пятки, но тут у складов появились новые действующие лица. И были они, к тому же, вооружены, правда, в основном, револьверами, но всё-таки… Возглавлял эту решительно настроенную группу молодой человек в студенческой тужурке, с огромным красным бантом на груди.

— Господа и товарищи! — дурным пьяным голосом возопил студент. — Партия кадетов берет склады купцов Стахеевых под охрану! Мы не допустим разворовывания хлеба и грабежей со стороны населения! Склады опечатать! Всем посторонним лицам требую немедленно покинуть охраняемую территорию!

— Чё творится! Чё деется? То никому нахрен мои склады не нужны были, то у нас тут охранников воз и маленькая тележка! А вам не кажется, студентишко, что именно вы тут лишний? — прорвало Батолина.

— Не-не-не, господин хороший! Пока порядка в столице не будет мы тут главные! — нагло заявил студент, поправляя красный бант на тужурке.

— И кто тут тебя, уродец, главным назначил? — поинтересовался Пётр.

— Попрошу без оскорблений! Меня народ назначил! И решением партийной организации. Я член боевой дружины партии кадетов!

— Шо ты член, мы видим — хохотнул Батолин. — только к Его императорскому величеству, великому князю Михаилу Александровичу, тебе, сосунок, стоило бы обращаться с вежеством, а не буром переть, вот прислали придурка на мою голову…

— Ась??? –попытался что-то мыкнуть в ответ кадет, с которого важность и интеллигентность сразу же куда-то слетела, да только народец вокруг посмеивался над этим незадавшимся защитником, отчего тот чувствовал себя еще более глупо, чем было на самом деле. Охрана регента аккуратно оттеснила прибывших то ли налетчиков, то ли защитников от великого князя подальше попутно освобождая от оружия, но тут раздался топот и грохот — к складам начали подъезжать подводы и подтягиваться серьезные крепкие мужики, многие с кольями да дубинами в руках. Пётр понял, что утро перестает быть томным[1].

— Ничо, Ваше Императорское Величество! Это наши люди — развозка грузчики да охрана. Вот только, кадет в чём-то прав! Народ может подводы разграбить. Нам бы это… охрану усилить… Помогите, сейчас начнем муку развозить, к вечеру в магазинах хлеб появиться.

Пётр кивнул, потом развернулся к Келлеру.

— Надо выделить людей, генерал. И пускай пришлют грузовики — необходимо ускорить доставку.

— Будет сделано, Ваше императорское величество! — браво отрапортовал Брюс, развернулся и тут же стал отдавать приказы ординарцу, который быстро куда-то умчался. Казалось, что конфликт исчерпан. Ан нет, Грохот ломающихся льдин возвестил, что к месту события приближаются новые действующие лица. Действительно, по реке шёл ледокол, взламывая февральский лёд как тонкую скорлупку ореха, за ним буксир тянул две баржи в сцепке одна за другой. На кораблях развевались красные флаги, на баржах толпились группы матросов с красными бантами на форме.

(Ледокол «Волынец», построенный в Германии в 1914 году для России под именем «Царь Михаил Фёдорович», прослужил на Балтийском флоте до 1988 года)

— Ситуация на флоте не самая благостная. — пробурчал под нос граф Келлер.

Хорошо стали видно название ледокола «Царь Михаил Фёдорович», названный в честь самого первого царя из династии Романовых.

— Новейший ледокол послали, так хлебушку хотят! — пробурчал Бигаев, всматриваясь в приближающиеся неприятности. — А матросики-то все вооружены, правда, пулеметов не вижу, но винтовки почти у каждого.

Развернувшись к охране, он коротко скомандовал:

— К бою!

Всадники спешились, коневоды отвели коней за склады, от греха подальше. Пётр понимал, что он се час не имеет права отступить, показать хоть каплю трусости — это конец всему. Он слышал уже, что именно трусость его предшественника, Николая, стала причиной падения престижа института монархии в целом. К сожалению, одна паршивая овца всё стадо портит! Он спокойно стоял, не пригнувшись, рассматривая быстро идущие к пристани корабли и баржи. На носу ледокола стоял круглолицый молодой матрос, размахивающий бескозыркой. Как только ледокол подошел к пристани, он сбежал по перекинутым сходням на причал, махнул рукой и «Царь Михаил Фёдорович», выпустив клубы дыма из обеих труб прошел немного ниже по течению, давая возможность подтянуть к причалу баржи.

— Господа буржуи! Открывайте склады! Балтийскому флоту нужен хлеб!

Стоявший на пристани Батолин криво усмехнулся.

— И с какого ляда мы тебе калитку[2] откроем? — поинтересовался он.

— А с такого, что если не откроешь, морда буржуйская, то матросики, что на баржах идут тут всё вынесут сами. И некоторых, особо борзых — вперед ногами! Усёк?

— Уверен, товарисч матросик? — поинтересовался полковник Бигаев, намеренно искривив слово «товарищ».

— А чё эт у нас такое? Морда офицерская? Так вы бы, ваше благородие, как бы вам сказать, потухли и не отсвечивали! Моряки народ горячий. Пара десятков ваших подпевал на штыки быстро наколють. Это я сюда прибыл такой честный-благородный, даже оружия с собой не прихватил. «А мои дружки рассусоливать не будут!» —произнес матросик и лихо заломил бескозырку на затылок.

Вообще-то он был прав. Конвой регента не внушал сильного опасения, тем более что на баржах подходило под полсотни революционно настроенных морячков.

(Матросы-балтийцы — двигатель революции)

— Балтиец, представься. И на каком основании ты тут командовать решил? — поинтересовался генерал Татищев.

— Николай Ховрин[3] я, матрос с «Павла»[4], сюда отправлен по предписанию Центробалта. Вот мой мандат! — и матросик помахал перед носом генерала какой-то сомнительной белизны бумажкой, на которой, правда, красовалась печать ярко-красного цвета.

— Это какого такого Центра? — в разговор вступил регент. — Я что-то о таком военном формировании на флоте не слышал. Может быть вы слышали, ваше превосходительство?

Последнюю фразу Пётр произнёс, развернувшись к Келлеру. Матросик только усмехнулся в ответ:

— Вчера ночью созвали депутатов от всех служб и кораблей Балтфлота. Теперь мы командуем на Балтике! Царя нет! Свобода.

— Что-то вы, батенька, напутали, нет у нас свободы, делай что хочешь. Император Николай умер, на трон взошел его сын, Алексей Николаевич, регентом назначен великий князь Михаил Александрович. Или ты манифестов не читаешь? Неужто неграмотный?

— Э нет, ваши превосходительства. Мы всё читаем, всё знаем. Но хлеб заберем! Вот предписание Центробалта, подтвержденное комитетом Государственной думы.

Тут как раз к причалу подошла баржа и оттуда начали высаживаться матросики.

— А ну назад! Осади назад! — заорал Татищев и выстрелили из револьвера в воздух. Матросы быстро ощетинились стволами винтовок и револьверов, занимая позиции за малейшими укрытиями. Кто знает, как развивались бы события дальше, если бы не подъехавший грузовик с пластунами, которые тут же высыпали из него, прихватив с собой ручной пулемет Мадсена, который быстро установили на позиции. Теперь преимущество в огневой мощи стало за обороняющимися. По шуму и гаму среди матросиков стало ясно, что переть буром на пулемет да под винтовочный огонь охраны они желанием не горели. Окончательно точку в противостоянии поставило появление броневика, два пулемета Максима убедили революционную плавбратию, что самое лучшее, что они могут сделать — это убраться назад, в Кронштадт.

— Вот это и называется «битва за урожай» — брякнул генерал Келлер. Увидев удивленно вскинутую бровь Михаила заметил. — Потом объясню, государь… Правда всё это говорилось весьма тихо, пока внимание всех на берегу было приковано к медленно разворачивающемуся по реке ледоколу. И только когда буксир потащил обе баржи обратно в Кронштадт, люди на берегу смогли выдохнуть. Правда, не все. Люди генерала Татищева постарались, чтобы господин Минестерский никуда не делся из их крепких и горячих объятий. На очень уж многие вопросы ему предстояло дать ответ.

[1] Сам не зная, Пётр почти точно угадал фразу из «Двенадцати стульев» Ильфа и Петрова

[2] Тут калитка — это кошелёк, старое значение слова, то есть его фраза обозначала примерно: ты че, оборзел, ко мне в карман лезть, чувырла?

[3] В РИ Николай Александрович Ховрин — активный революционер, член партии большевиков с 1915 года, один из создателей Центробалта, участник Февральской и Октябрьской революций.

[4] Линейный корабль «Император Павел I» позже переименован в «Республику».

Время приближалось к полудню. Когда небольшой отряд во главе с регентом подъехал к складам «Торгового дома братьев Блиновых», громыхнула пушка с Петропавловской крепости, возвестив столицу о зените дня. Пётр выдвинулся к этому весьма солидному хранилищу продовольствия только после того, как получил известие, что пластуны и юнкера взяли под охрану и проводят конфискацию складов видного думского деятеля Рябушинского[1]. Тем более, что арестованный депутат и был одним из тех, кто организовывал хлебный саботаж в столице. Вообще, торговцы этим самым главным продуктом питания, в императорской России чувствовали себя особой кастой, позволяя себе слишком многое. Один из самых крупных негоциантов — миллионеров Степан Тарасович Овсянников (на момент ареста в 1875 году его капитал составлял двенадцать миллионов) отличился умышленным поджогом застрахованной собственной мельницы, за что и был осужден. Голод в провинциях великой империи был постоянной переменной. Переменной — потому что перемещался из одних провинций в другие, постоянной, потому что каждый год хоть две-три губернии да голодали. Если же число голодающих губерний переваливало за пять-шесть штук, это уже называлось Великим голодом. В 1891–1892 годах голодом было охвачено 17 губерний! И в эти, самые страшные для народа времена, хлеботорговцы, опасаясь, что начнут падать цены на зерно стали массово вывозить его за границы империи! Насколько мне известно, только один-два губернатора на свой страх и риск запретили вывозить хлеб из своих подведомственных территорий, не смотря на окрик правительства, в частности, господина премьера Витте, который требовал не препятствовать движению зерна за границу. Еще одними складами, где хранились большие запасы муки были помещения, принадлежащие товариществу братьев Блиновых. Как таковых, братьев-основателей сего товарищества тут уже и не было. Всем делом руководил Асаф Аристархович Блинов — внук основателя этой торговой империи, бывшего крепостного крестьянина князя В. Н. Репнина Андрея Блинова. Сей достойный муж выкупил себя из в 1840-м году и сразу же переселился в Нижний Новгород. Его сын Фёдор тоже занимался торговлей зерном и разбогател на поставках в русскую армию муки во время Крымской войны. Богатство свое нажил нечестным путем: качество поставляемой муки было ниже всякой критики, часто товар был протухшим и в пищу не годился. Он же поднял нехилую деньгу на вердереевской афере: благодаря благосклонности крупного чиновника местные купцы в далекие 1864–1865 годах незаконно торговали государственной солью (естественно не по государственным ценам).

Пётр ожидал увидеть у складов Блиновых тот же бардак, что и у купцов Стахеевых, да нетушки: эти здания были обнесены мощным забором, ворота оказались наглухо закрыты, а около ворот прохаживалось не менее десятка до зубов вооруженных мужичков весьма решительно настроенных. Естественно, никого на территорию пропускать эти мужи не собирались, даже и самого императора, но человечка за хозяином послали, чего уж там: к ним вежливо, и они с вежеством. Пётр заметил, что эти крепкие охранники крестятся двумя перстами, старообрядцы. Тут же в голове распаковалась и вылезла справка о том, что в центральных и восточных регионах империи торговлю зерном держат, в основном, старообрядцы, а в южных — больше евреи, в том числе выкресты. Пётр поморщился, ибо и тех, и других терпеть не мог. При нём старообрядцев преследовали особенно жестоко, а к жидам отношение было крайне негативное: они нашего Иисуса распяли![2]

Примерно через четверть часа из тщательно охраняемых ворот выбрался дородный господин в богатой одежде. На его круглом лице выделялись роскошные густые усы, а вся фигура просто вопила о богатстве и довольстве жизнью. Как говориться — дорого-богато! Увидев группу военных, причем в довольно солидных чинах, купчик соизволил снизойти с небес на грешную землю.

— С кем имею честь, господа? — не самым вежливым образом поинтересовался он, как бы забыв при этом представиться.

— А вас, господин хороший, вежливости в детстве, видимо, не обучали. Не мешало бы вам, сударь, поначалу самому представиться. — ледяным тоном заметил граф Келлер.

— Отчего же, вежливость это мы всегда, вот только… (купец запнулся, как бы что-то обдумывая) только непрошенным гостям представляться не намерен, это вы уж сами извольте…

Петр понял, что это препирательство может длиться бесконечно, поэтому произнёс:

— Великий князь и регент Российской империи Михаил Александрович. Теперь и вы снизойдите, до нас, сирых и убогих, вашество…

Получилось у Петра довольно резко, да еще и иронично, но, казалось, сквозь толстую шкуру владельца хлебного запаса это не пробилось.

— Купец первой гильдии, Блинов, Асаф[3] Аристархович! — произнесено это было таким же тоном, как будто говорящий имел в виду: «Я — король-Солнце!». — Владелец этих складов и глава торгового дома Блиновых. Что вам угодно, Ваше Императорское Величество?

Надо сказать, что к сознанию купца все-таки дошло, с кем он разговаривает, вот он и исправился в самом конце.

— Граф Татищев. — представился в ответ жандарм. — Нас интересует ситуация с хлебом в столице. Каково состояние ваших складов.

— Моё состояние — моя коммерческая тайна, Ваше Сиятельство, уж извините вы меня, но зерна и муки на складах достаточно.

— А скажите, не было у вас гостей, которые хотели склады опечатать, а хлеб вывести? — Татищеву ответ купца не понравился, но ему нужна была информация, так что наглость купчика пока что приходилось терпеть.

— Отчего же, были тут непонятные господа. Охрана у меня надежная, получили по зубам и убрались куда подальше.

Пётр понял, что по зубам они получили в прямом смысле этой фразы, отчего усмехнулся.

— А подробнее нельзя — кто это были да что предъявляли? — Татищев гнул свою линию.

— Так это у Силантия лучше спросить, он охраной у меня командует. Силантий! Подь сюды! — окликнул купец заросшего до бровей густой бородой мужика, который в длину и ширину казался одинаковым, напоминая телосложением бочку.

Пётр и сопровождающие его лица спешились, Татищев отвел для беседы подошедшего Силантия в сторону, Пётр тоже предпочёл с Блиновым переговорить тет-а-тет, для чего отвел его в сторону.

— Почему хлеб не продаешь? — хмуро поинтересовался.

— Так хлеба нигде по лавкам нету! Значит и цена вверх пойдет. Да уже пошла! Чего мне свой профит терять? Ишо немножко потерплю, да барыш будет существенней. Мы тут торговый дом, а не богадельня, Ваше Императорское Величество. Да…

— Я у тебя хлеб покупаю. — спокойно произнёс Пётр.

— Весь? — неожиданно спросил купец и аж весь как-то подтянулся.

— Весь. — подтвердил регент.

— И зерно, и муку? — продолжал гнуть свое Блинов.

— Я сказал «всё», значит всё!

— А деньги-то хватит, Ваше Императорское Величество? Мы, Блиновы, знамо дело, в долг не даем[4].

— Держи! — И Пётр достал из кармана шинели медную полушку, одну из первых медных монет, выпущенных в ЕГО время. Он увидел эту монету в одном из кабинетов Зимнего, та находилась под стеклом в какой-то нумизматической коллекции. Пётр не знал, чьи это покои и чья эта коллекция, но несколько медных монет своего времени прихватил, так, на всякий случай. Вот сейчас этот случай и настал.

— Полушка? — уточнил Асаф Аристархович.

— Она самая? Мало? — очень вежливо поинтересовался император. Не знаю, что почувствовал купчик, но внезапно как-то подобрался еще больше, став похожим на хищную кошку — льва, после чего ответил:

— Согласен! По рукам! — и был поражен, когда в ответ регент Михаил Александрович протянул свою руку. Блинов пожал руку регента, закрепив договор. Пока еще и купцов-старообрядцев слово весило куда больше договора на бумажке.

— Видишь того полковника, он при моей персоне состоит. Покажешь ему эту монетку — получишь аудиенцию. Любую просьбу выполню, если она в моей воле будет. — сообщил Пётр купцу.

— Любую? — не поверил торгаш. — А министром меня сделаешь?

Регент в ответ протянул руку. Туда упала медная полушка.

— Как раз ищу министра продовольственной безопасности.

— Чего это? — не въехал Асаф. Пётр сам удивился, каково он это завернул… Собрался с мыслями.

— Будешь отвечать за снабжение хлебом. Всей страны. Указ о монополии на вывоз зерна за границу империи уже готов.

— Это ты меня, Ваше Императорское Величество главным по хлебу делаешь? — уточнил купец, охреневающий от открывшихся ему першпектив.

— Делаю. В девять вечера чтоб был в Зимнем. Охрана проводит. Указ будет готов.

— Тут эта, Ваше Императорское величество… Вот та мука, что под навесом — я ее рабочим Путиловского обещал. Не за деньги. За охрану. Их отряд с минуту на минуту подойти должен будет. Боялся я, что своих сил отбиться не хватит, особенно, если солдатня с запасных навалится…

— А не поспешил ли ты, герр Питер? — поинтересовался Брюс у государя, когда они отъехали от складов. — Не слишком-то эти купчики на руку чисты. Должен же знать.

— Да знаю, знаю… всё про них знаю, что в голове засело. Только на этом месте любой воровать будет![5] Но Блиновы со многими думскими на ножах, даже старообрядцами, какие-то разные секты у них. Так что будет сей воз тянуть. А сейчас народу надо дать хлеб или он власть снесет. Сам мне про это столько твердил!

— Да помню я, помню… Не лежит просто сердце к этим купчикам. Жаль, Бугров умер. Вот ему бы я точно доверился.

— Сам говорил, что нет лишних людей, есть только кадры. И от того, как мы будем их использовать — так наше дело и сладится!

— Так это не я говорил, кто-то умный, да… Нет, запамятовал, кто. — и Брюс, смущенный, сместился на фланг небольшой колонны, которая спешила к Зимнему дворцу, ставшему на время штабом контрреволюции.

[1] Тут Петру доложили неточно. Эти склады принадлежали не так давно умершему купцу Александру Петровичу Бугрову, державшему в своих руках торговлю хлебом практически по всему Поволжью. Наследника у него не осталось и теперь его склады принадлежали нескольким группам хлеботорговцев, среди которых были и Терещенки, и некоторые родственники думцев, в том числе князь Львов. И Рябушинские к этому бизнесу имели некоторое отношение, хотя, более всего косвенное, как банкиры, осуществляющие финансовое прикрытие торговых операций.

[2] Не стоит удивляться тому, что Пётр повторял расхожие в его время «мудрствования» — систематического образования он не получил, схватывал знания урывками, да и те, которые необходим были ему для решения каких-то конкретных задач. Впрочем, эта фраза дожила и до наших дней, я слышал ее во время трансляции проповеди в одном из православных монастырей в году 2010 примерно.

[3] Это имя Асаф библейское, означает «надежный», «устойчивый», впрочем, есть и арабские корни этого имени, означающие «скорбящий». Встречалось в среде старообрядцев.

[4] Вот тут Асаф Аристархович соврамши. Одна из граней торгового дома Блиновых было как раз банковская деятельность. Они даже кое-кого разорили, чтобы крепче стоять в этом деле на ногах. Так что ростовщичеством Блиновы занимались.

[5] Не совсем правда. Тот же наркомпрод Цюрупа не воровал. Правда, и в голодные обмороки не падал. Это уже миф, правда, довольно стойкий.

Когда-то это считалось дальней окраиной города. Тут была так называемая Английская ферма (принадлежавшая поданному британской короны) да рядышком Спасская мыза. Именно они стали основным участком земли так называемого Лесного корпуса — места традиционного загородного отдыха петербуржцев. В конце девятнадцатого века этот район стал застраиваться многочисленными дачами, сдававшимися в аренду на короткий летний период.

В человеке, который ранним утром пробирался по Английскому проспекту, узнать известного мецената и коллекционера Сиднея Рейли было практически невозможно. Предпочитавший в обычной обстановке добротные костюмы отборного английского сукна, носивший дорогое габардиновое пальто в теплое время года и роскошную меховую шубу зимой, этот уроженец славного города Одессы сегодня выглядел словно мещанин среднего достатка. Ни пальто на рыбьем меху, ни поношенные ботинки, ни зимняя шапка не первой свежести принадлежать богатому человеку не могли. Правда, и на обитателя городских низов случайный прохожий не похож совершенно. Увы, слишком много театральщины, от которой Соломон Розенблюм (именно так звали нашего персонажа при рождении) никак не мог избавиться. Представление о нем, как о гении разведки оказалось некоторым преувеличением. С юных лет сообразительный представитель еврейской общины уяснил, что информация стоит очень дорого. И продажа ее может быть делом весьма-таки прибыльным.

А если ты в конце девятнадцатого века связан с еврейскими националистическими организациями, а через них с революционерами, то через них появляются выходы и на разведки заинтересованных государств. Заинтересованных в неких информационных услугах. Впрочем, в биографии самого Рейли всегда оставалось очень много «белых» или, скорее всего, «чёрных» пятен. Но что невозможно не отметить — он всегда работал против России: и когда «трудился» на японцев, и когда сотрудничал с представителями страны со звездно-полосатым флагом, и когда вел дела с разведслужбами империи, над которой никогда не заходило солнце. Надо признать еще несколько вещей: Шломо не был разведчиком-профессионалом, но он оказался чертовски удачливым сукиным сыном!

Ему поразительно везло по жизни, как везло и сейчас, совсем недавно, в ЭТОЙ реальности, где ему удалось не только провернуть операцию по устранению царя, но и избежать провала. Он ушел с конспиративной квартиры буквально за час до того, как туда явились люди регента, ведомые бароном Унгерном. И не только ушёл, сумел сбить со следа своих преследователей, несколько раз преображался, используя оставленную в неприметных местах сменную одежду. И всё-аки сумел уйти! Хотя со смертью он несколько раз сумел разминуться. На чистом везении. И никакой накладной бороды и усов! Сидней вспомнил, как полицейский подергал его за бороду, опять-таки, повезло: он быстро зарастал густым черным жестким волосом.

(Джордж Бергманн, он же Сидней Рейли в 1918 году)

Рейли спешил. Из-за погони он провалил операцию по возведению на престол англичанки, внучки Елизаветы и новоявленной вдовы императора Николая — Александры Фёдоровны. Ах, если бы это дело выгорело! Наверняка, такой успех обернулся бы титулом для удачливого агента. Не говоря о том, что казначейство отсыпало бы ему достаточно полновесных английских соверенов. Ну не ожидал Шломо, что по его следу так резво бросятся ищейки регента Михаила! Конечно, жаль тех денег, что были потрачены на подкуп офицеров Первого запасного пулеметного полка, очень жаль! Но он-то не единственный в Петроградском гарнизоне! И, хотя город патрулируют кавалеристы Первой конной армии, есть на кого опереться в трудном деле свержения династии. В конце-то концов, главного он достиг: смерть Николая привела к разброду и шатанию в семье Романовых, о чем говорит заточение трех двоюродных братьев регента в Петропавловской крепости. Нет единства в СЕМЬЕ! И на этом можно сыграть! Тем более, что и Сидней, и его люди довольно успешно работали с офицерами гвардейских и запасных полков. Особенно концентрируя свое внимание на служащих в столичном гарнизоне.

Шломо злобно оскалился. Он не привык так быстро сдаваться, тем более, что шансы исправить положение все еще имелись. Даже, если не удастся возвести на трон гессенскую принцессу, то поставить московскую империю на грань развала уже будет потрясающим успехом!

(вот так выглядели дачи на Английском проспекте Лесного корпуса)

А вот и дом № 11 по Английскому проспекту[1]. Рейли про себя усмехнулся, ему показалось забавным, что встреча с британскими агентами влияния происходит именно на этой улице. О! Только не надо путать этот проспект с одноименным в центре столицы. Лесной корпус — это большой дачный массив на северной окраине города. Тут обычное место летнего отдыха многочисленных петербуржцев среднего и более высокого достатка. Большинство дачных домов имеют от шести до тринадцати комнат, около каждого — небольшой сад и уютный дворик. В некоторых домах живут и зимой. Дачи по этой улице считаются самыми престижными, поэтому многие из них полны жизни и сейчас. А вот хозяин места конспиративной встречи, господин Павел Иванович Половников был столь любезен, что предоставил ее господам гвардейским офицерам, даже несмотря на то, что в самом Петрограде места жительства не имел. Рейли заходил со стороны Большой Объездной улицы, куда доехал на извозчике, но за несколько кварталов до нужного места шёл уже пешком. Дом Половникова находился между Большой Объездной и Институтским проспектом, почти посередине квартала, улица была хорошо вымощена камнем, этот район считался весьма неплохим для отдыха и жизни. На лето тут дома сдавали по 350–400 рублей за сезон, вот только жадный хозяин за предоставленное для кутежа гвардейцам помещение заломил несусветные сорок целковых.

Подойдя к искомому дому, Сидней увидел, что господа офицеры гуляют! В окнах свет. Играет музыка. Не смотря на сухой закон, который государь Николай II ввел с началом войны, на таких вот «частных» вечеринках крепкие и даже очень крепкие напитки не переводились. А во многих ресторациях, где собиралась весьма обеспеченная и влиятельная публика, этому решению императора вообще не придавали никакого значения. В общем, шуму и гаму достаточно для того, чтобы никто не подумал, что господа офицеры замышляют что-то нехорошее.

Сидней аккуратно приоткрыл калитку, сделал пару шагов и тут же спиной ощутил дуло револьвера.

— Что вам тут угодно, милейший? — раздался голос из-за спины.

— Я от господина Свешникова с пакетом английского чая. Еще довоенная поставка. — чуть грассируя произнёс английский агент одесского разлива.

— Проходите, вас ждут.

Убедившись, что охрана места встречи на должном уровне, Сидней прошел через деревянную веранду в дом. В гостиной было людно — около десятка гвардейских офицеров в не самых больших чинах веселились за накрытым столом. Кто-то играл на гитаре, дым сигар и сигарет висел густыми клубами, несколько господ увлеченно резались в карты, причем умудрялись еще и петь, и пить, и орать какие-то глупости и непристойности — и всё это одновременно. Впрочем, ему нужно было другое помещение. Он толкнул дверь, которая открылась легко и без скрипа.

В комнате находился всего один человек, который курил сигару. Крупный дородный гвардии полковник Николай Николаевич Игнатьев[2]был аккуратно коротко подстрижен, зато носил густую окладистую бороду, имел крупные правильные черты лица и при этом на его лице застыло выражение упрямства. Увы, будучи на весьма ответственной должности (фактически, он возглавлял штаб всех гвардейских частей), Игнатьев так и оставался полковником. Хотя должность эта считалась генеральской. Всего были сформированы три пехотные и одна кавалерийская гвардейские дивизии, которые сражались на фронте. Но основу столичного гарнизона составляли запасные батальоны этих полков, причем многие по своему составу сами фронтовые полки превосходили. Запасные полки и батальоны не гвардейских частей по большей части располагались за городской чертой. Надо сказать, что производство Игнатьева в генералы задержал император Николай, которому донесли, что кандидат в генералы не слишком лестно отзывался о его супруге. Это была ложь, что было легко установлено, но как говориться, ложечки нашлись, а осадочек всё же остался! Так что Николай Николаевич весьма охотно пошел на сотрудничество с господами-союзниками. Нет, он не шпионил и не служил им… так, обменивался слухами да сплетнями. Ничего серьезного! До этого момента.

— Принёс? — мрачно поинтересовался генерал у вошедшего британского агента.

— Вот этот документ. — Рейли вытащил из свертка сложенный аккуратно лист.

— Хм… — начал читать его полковник. — Да…это серьезный аргумент, господин…

— Бергманн… Джордж Бергманн, с вашего позволения. — отреагировал на незаданный вопрос Соломон Розенблюм.

— Да… итак, согласно завещанию императора Николая Александровича, регентом должна стать его супруга Александра Фёдоровна. И никто более! Хорошо. Этим документом отменяется все предыдущие распоряжения и только его необходимо считать траляля и улюлю… понятно… ну что же… это аргумент, господин Бергманн! Да, аргумент… Но он требует силы, а у вас силы нет! Кстати, вы знаете, что объявлено, что вдова Николая Александровича, мир его праху (при этих словах военный трижды размашисто перекрестился) изъявила желание уйти в монастырь?

— Я слышал эту сплетню. Скажите, генерал, вы в неё верите?

— Я немного знаю Александру Фёдоровну. И я пока еще полковник. Поэтому, да, не верю! Это просто арест и ничего более, если называть все своими словами. Но… увы… Чтобы эта ваша затея получилось надо два фактора: сама вдова императора и штыки, которые возведут ее на престол.

— Мои люди устроят налет на поезд императрицы и освободят ее. — сообщил Сидней. Туда отправлены самые надежные люди.

— Тогда с меня штыки? Но их необходимо смазать, чтобы они не заржавели! — усмехнулся военный.

— Сколько?

— Чего сколько? — не понял вопроса полковник.

— Сколько вы сможете выставить штыков?

— Двенадцать тысяч пеших стрелков, две тысячи сабель, четырнадцать трехдюймовых орудий и более ста сорока пулеметов. Более чем достаточно! Под вопросом еще шесть тысяч резервистов Третьей гвардейской дивизии. Но с ними работают. Думаю, этот вопрос решаемый. Вопрос только в ваших возможностях.

— И в ваших гарантиях, чтобы не получилось, как с полковником Жерве…

— Ну тут вы, милейший, сами виноваты. Зачем делать ставку на этих бестолочей? Только авторитетные военные могут стать гарантами успеха вашего предприятия.

— Деньги доставят по условленному адресу через два часа.

— Прекрасно. В шесть часов вечера мы выступаем. Честь имею, господин Бергманн!

[1] Сейчас это Проспект Пархоменко, не путать с Английским проспектом в Адмиралтейской части Петрограда (еще известном как проспект Джона Маклина)

[2] В РИ Игнатьев получил чин генерал-майора. Но ничем выдающимся себя на военной стезе не проявил. Будучи на больших постах в Добровольческой армии белых провалил серьезные операции, авторитетом среди подчиненных не пользовался. Но на вторых ролях и штабным офицером был на своем месте.

Вернувшись в Зимний Пётр признался себе, что ему в этом времени некомфортно. Не то чтобы время так сильно отличалось от того, в котором он жил: православная держава и всё такое прочее, интриги, борьба за власть, война — ничего необычного. Люди мало изменились за два века. Одежда, техника появилась, которая ранее была не то, что не видима, невообразима! И всё-таки Пётр чувствовал, НЕ ЕГО это время, он тут чуждый элемент. Правда, на обратном пути заехали в тир при Манеже. Генерал Келлер (он же верный соратник Брюс) настоял. Отвели, так сказать, душу.

Какой мужчина не любит пострелять. А игрушки этого времени, предназначенные для убийства себе подобных, на Петра произвели весьма приятное впечатление. И шестизарядный пистоль с барабаном, который позволял (при хорошей сноровке стрелка) выпускать пулю за пулей почти без остановок, а эта многозарядная фузея! Пять выстрелов, быстрая перезарядка и новая пятерка! И лягает в плечо куда меньше привычного Петру мушкета[1]. Впрочем, это все-таки не фузея, ствол-то нарезной! Штуцер, так называли это оружие в его время! Да и стоило оно невообразимо дорого! Не каждый дворянчик мог себе позволить. А тут штуцерами вооружены не сотни, а миллионы! Это каковы должны быть мануфактуры, их производящие? В общем, Пётр стрельбами остался доволен, а еще и тем, что не опозорился и не выдал себя: руки сами как бы знали, что им делать, правда, точности попаданий особо не было, ну, это могло означать, что и Михаил не слишком-то в стрельбе упражнялся. Особам императорских кровей дуэли были строжайше запрещены! А вот генерал Келлер, как и полковник Бигаев показали вполне приличные результаты, особенно при стрельбе из короткоствола.

В Зимнем ему сообщили, что нижние полицейские чины расклеили по городу афиши с объявлением, что вечером хлеб появится во всех лавках и магазинах. А еще срочно готовились списки для раздачи хлеба беднейшим слоям населения. На столе регента ждала стопка указов, срочно подготовленных его помощниками (большая часть из них были из секретарей брата Николая, свой штат делопроизводителей и адъютантов Михаил еще не набрал — не до того оказалось, слишком быстро развивались события).

В четыре часа пополудни в Зимний приехал вновь граф Татищев, жандарм был взбудоражен, сообщив, что в гвардейских запасных батальонах намечается нездоровые шевеления. Петр приказал было растопить дворцовую баню, хотел попариться. Но отложить водные процедуры пришлось, ибо мятеж гвардейцев — это не просто неприятно, это крайне опасно! Пётр вызвал во дворец генерал-лейтенанта Хабалова, командующего столичным округом, тот явился примерно через час, и регент убедился, что ситуацией в столице и военном округе Сергей Семёнович не владеет. Прибывший через четверть часа после своего непосредственного начальника генерал-майор Балк принёс сведения, по которым можно было составить более-менее ясную картину событий. Все запасные батальоны были возбуждены. Но точно выступить готовы семеновцы и преображенцы, также бунт поддерживали запасные гвардии Финляндского полка и казаки особого отряда охраны императора (ну да, эти точно не могли простить, что их от охраны государя отстранили). Александр Павлович даже привез с собой карту города, на которой отметил основные силы мятежников. А дабы, облегчить государю изучение диспозиции, разбил данные по гарнизону на три группы и выделил каждую своим цветом. Бунтовщиков обозначил чёрным, красные — преданные регенту части и синие- нейтральные или колеблющиеся. И таких оказалось большинство.

Без четверти восемь вспыхнула перестрелка, хорошо слышимая из Зимнего. К этому времени охрана дворца была максимально усилена, подходы к нему перекрыты баррикадами с установленными пулеметами. По периметру усиление обеспечивал подвижный резерв из бронегруппы (шесть броневиков «Остин-Путиловец», и два артиллерийские тяжелые «Гарфорд-Путиловец»), расставлены четыре батареи трехдюймовок — всё, что удалось собрать в столь короткое время. Половцев отдал приказ конным патрулям Первой конармии стягиваться к центру, концентрируя подвижные соединения на площадях неподалеку от дворца. Самые надежные части готовились по команде развести мосты.

Бой на Марсовом поле нарастал, к выстрелам из ружей добавились нервные очереди «Максимов», вот только артиллерийских залпов не было. И это пока что радовало. Самым большим успехом правительственных войск оказалось блокирование в казармах запасного батальона Финляндского полка. Но неожиданно конногвардейский полк и гвардейский морской экипаж поддержали восставших — заговорила артиллерия, бой переместился ближе к Марсовому полю. А там продолжал держаться полковник Кутепов[2].

(Александр Павлович Кутепов, единственный из генералов, пытавшихся защитить царя силой оружия)

Будучи командиром Преображенского полка (командовал им на фронте), находился в краткосрочном отпуске в столице. Когда Игнатьев поднял преданных ему запасников, Александр Павлович самочинно отпуск прервал и явился в казармы преображенцев. Правда, за ним пошла всего одна рота и пулеметная команда, но вскоре к ядру этого небольшого отряда прибилась ещё рота семеновцев и кексгольмцы, которые решили мятеж не поддерживать. Они и стали тем волноломом, который остановил первую волну наступающих мятежников. Эпицентром боев стало Марсово поле, на котором закрепились кутеповцы.

К ночи установилось некоторое подобие равновесия. Из Москвы и ставки (Могилева) в столицу отправились эшелоны с казачьими частями. Но тут вступил в дело ВИКЖЕЛЬ[3] — профсоюз железнодорожников, устроивший саботаж перевозок. А наутро стало известно, что пулеметные полки в предместьях столицы решили поддержать мятеж. Готовилась переброска отрядов из Выборга. На сторону бунтовщиков перешел и Кронштадт (экипажи кораблей, а вот гарнизоны крепости и фортов оставались верны присяге).

Всё решилось в шесть часов поутру. Пришла телеграмма со станции Дно от барона Унгерна. «Пребывая в состоянии душевного расстройства вдова императора Николая Александровича, Мария Фёдоровна, покончила с собой, бросившись под проходящий по станции поезд. Не уследил. Виноват. Требую судить меня судом военного трибунала. Унгерн». Был срочно опубликован соответствующий Манифест. Поскольку Александра Фёдоровна не успела принять постриг, назначены ее похороны вместе с захоронением императора Николая. Афиши с манифестом и утренние газеты справились с мятежом намного эффективнее пушек и пулеметов. Потеряв знамя мятежа, он потух сам по себе. И только на следующий день с осуждением мятежников выступили сановники Русской православной церкви, как-то долго они раздумывали, что говорить и кого поддерживать.

В последний день февраля в Выборге (откуда должны были выступить пулеметные полки) был задержан подозрительный человек, оказавшийся британским подданным Сиднеем Рейли. Более в ЭТОЙ ветке истории ни про Сиднея Рейли, ни про Соломона Розенблюма никто ничего не слышал.

[1] Отдачи у карабина Мосина, из которого стрелял Пётр в тире, действительно ощущается меньше, чем у привычных Петру гладкоствольных фузей и мушкетов — хотя порох тогда использовали слабый, но калибр-то был каков! И навеска пороха, соответственно!

[2] Единственны высокопоставленный офицер, пытавшийся силой оружия подавить февральский мятеж против царя. Искренний убежденный монархист. Враг советской власти. Видный деятель белого движения. В РИ был выкраден из Парижа чекистами в ходе операции «Трест» в 1930 году. В этом же году расстрелян.

[3] Удивительное дело, но в ЭТОЙ реальности некоторые революционные по сути своей образования стали появляться перед событиями так называемой Февральской революции. Тут был Февральский мятеж. Почему? По результату! Если бы Николай сумел подавить бунт — то те события тоже называли бы Февральским мятежом, но он окончился для заговорщиков удачно — поэтому назван революцией. В общем, реальности немного отличались, хотя расхождения были не столь значительными.

Конец февраля был крайне сложен. Регент посетил Гатчину, которую плотно окружили самые преданные части. С наследника престола, которым стал больной гемофилией царевич Алексей не должно было упасть и волоса. Но была одна проблема — мальчик как-то быстро стал круглым сиротой. Пётр ни минуты не сомневался в том, что тайный приказ на устранение Александры Фёдоровны был отдан правильно и вовремя: сам ход событий показал его необходимость. Чем-то супруга Николая II напомнила первому императору старшую сестру Софью: властная, не боящаяся идти по головам, стремящаяся к власти любой ценой. Она (Александра Фёдоровна, естественно, а не Софья) смогла подчинить себе упрямца Ники, хотя и делала это умело, исподволь. Но главное было не в методах власти, главное — в результате! А результатом влияния Алис стало втягивание России в никому не нужную войну с Германией. «Рыцарский» поступок Николая Александровича граничил с рыцарской же тупостью и головотяпством. России нельзя было втягиваться в европейские разборки! Тем более на стороне Франции, которая Россию презирала и Англии, которая ее боялась. Пётр очень хорошо помнил свой европейский вояж. И высокомерие островитян, и презрительное отношение к далеким варварам со стороны «просвященной», но весьма и весьма вонючей Галлии. И это не аллегория. Вонь в Лувре стояла такой, что пребывающий в Париже русский царь эти полтора месяца вспоминал потом с явным отвращением. Тем не менее, тогда ему удалось чуть-чуть повернуть политику королей самой могущественной страны континента в благоприятную для себя сторону. Но… они нас презирали тогда, ничего не сменилось и сейчас.

В последний день зимы в Зимнем появились представители союзников. А именно два официально самых влиятельных лица: посол Франции Жорж Морис Палеолог и посол Великобритании Джордж Уильям Бьюкенен. Они были чем-тот внешне схожи, и в тоже время поразительно отличались один от другого. Оба Жоры, среднего роста, довольно худощавые господа (солидности им придал уже почтенный возраст) с роскошными усами и спокойно-презрительными физиономиями. Они находились перед своим вассалом, пусть и неофициальным. Отличались они темпераментом: горячая кровь потомка Византийских императоров, которые уже не один век служили европейским хозяевам соперничали с холодной чопорностью потомка норманнов.

(Жорж Морис Палеолог)

(Жорж Уильям Бьюкенен)

При этом они (достаточно часто) выступали единым фронтом. Особенно когда надо было добиться от царя и его генералитета ускорения событий на фронте. Они вежливо, но без огонька поздоровались с Михаилом и так же вежливо, но с долей безразличия (Палеолог) или даже раздражения (Бьюкенен) поздравили регента с началом правления. Пётр только лишь кивнул головой в ответ, предложив жестом господам послам присесть.

— Правительство Его Величества желает, чтобы вы, как регент и правитель Империи подтвердили все союзнические обязательства. Кроме того, мы настаиваем на подписании документов об урегулировании долгов империи перед частными лицами и правительствами наших государств. К сожалению, прошедшая конференция не дала нам точных ответов и гарантий…

— Простите, что я вынужден перебить вас, господин посол. — Михаил не слишком вежливо прервал Бьюкенена. — Но на конференции так же не был озвучен ответ на наш вопрос о проливах и Константинополе. Мы не получили никаких гарантий о статусе проливов после войны, только смутные обещания «рассмотреть этот вопрос». Кроме того, меня смущает ваше желание еще и ограбить мою страну. Иначе я ваши финансовые претензии рассматривать не могу. Более того, вопросы о поставках оружия и боеприпасов тоже не получили в ходе этой конференции приемлемое для России решение. Вы не выполняете свои союзнические обязательства, господа. Но требуете их выполнения от нас. Ваше требование наступления русской армии в марте абсолютно неприемлемо. Наступление будет в мае и только при условии полностью осуществленных поставок, оплату за которые вы получили.

— Но, Ваше императорское величество! Лучшие сыны Франции гибнут в окопах… — завёл свою обычную шарманку Палеолог. Но тут же был бесцеремонно перебит Михаилом.

— Да насрать мне на ваших сынов и вашу великую францию. — в раздражении бросил Пётр, потом, позже, он даже немного раскаивался, что так резко оборвал французского дипломата, но эти блеяния про лучших сынов Галлии вывели его окончательно из себя. Поэтому и слова про «великую францию» прозвучали с такой издевкой, которую можно было выразить только прописными начальными буквами. — Союзники вы так себе, откровенно говоря. Лично я не забыл, и никому не дам забыть позицию нашего союзника во время русско-японской войны. И то, что мы теперь союзники и с этими… государствами… никак не меняет моего личного отношения к вашей республике. Поэтому наступление будет тогда, когда мы будем к нему готовы. И ни днем ранее!

— Вы допустите, чтобы тевтоны подошли к Парижу? — с дрожью в голосе произнес Палеолог.

— Им это не впервой делать, могут, по старой привычке и войти в Париж. Мне наплевать! Россия отправила к вам Добровольческий корпус. Лучшие мужи России своей грудью защищают вашу чахлую Галлию от тевтонов. Не требуйте от нас большего! Ради ваших лучших сыновей я своей державой рисковать не намерен.

И если при этих словах Палеолог как-то сдулся, а усы его безвольно обвисли, то Бьюкенен наоборот, пришел в самое боевое состояние и усы его вздыбились, стали похожи на остроносые кинжалы. Он резко произнёс:

— В бедах Российской империи заслуг моей монархии нет! Мы говорили Николаю о необходимости создания ответственного правительства, только он не соглашался с этой позицией.

— Ответственной перед кем? — поинтересовался регент.

— Перед государственной думой. Мы предлагали состав этого органа, мы предложили кандидатуру руководства правительством господином Родзянко. Мы уверены, что в таком случае никаких волнений в столице не произошло бы. Но Николай меня не слушал, а вы… вы арестовали народных представителей, в том числе почти всех кандидатов в ответственное министерство! А поэтому мы требуем отпустить незаконно арестованных членов парламента, восстановить его работу и дать возможность сформировать ответственное правительство. Ваш господин Протопопофф ведет страну к гибели!

Пётр откровенно с иронией смотрел на потуги англичанина продавить молодого государя. Нет… вполне возможно, что Михаила он бы и подмял своим авторитетом, но сейчас перед ним сидел человек, умудренный в политических играх, и хорошо знавший цену европейской дипломатии. Да и не так с Петром надо было бы разговаривать. Вот только посол этого не ведал.

— Может быть, Протопопов и не самый лучший премьер-министр, но это не вам судить, решайте вопросы назначения своего премьер-министра, а в наши внутренние дела не вмешивайтесь, господин посол, простите, запамятовал, как вас там зовут… Дрордж? Георгий? А, не суть важно. Назначать безответственное перед короной правительство я не собираюсь! Дума распущена. В стране введено военное положение. Более того, сегодня я подписал указ о создании Высшего Совета Обороны, который и станет центром управления государством. Так что выборы в Думу состоятся уже после прекращения военных действий и нашей общей победы. И только тогда станет вопрос об ответственности нового правительства.

Послы хмурились и молчали. Эти новости были им как удары молотком по темечку.

— А что касается Петроградской конференции, что же, могу предложить провести второй ее тур. Только три условия: пришлите на нее тех, кто уполномочен принимать решения и подписывать соответствующие соглашения. Второе: конференция начнется с подписания меморандума о судьбе проливов и определения границ территорий, которые отойдут к России и позволят эти проливы контролировать. Без этого меморандума никаких переговоров не будет. Более того, мы потребуем гарантий этой сделки. Серьезных гарантий. Например, передача нам всех польских земель, Восточной Пруссии, Валахии и Молдавии, возможно, что и прибрежной Болгарии. Море там хорошее. Будет где отдыхать ветеранам этой войны.

— Вы понимаете, что ставите совершенно неприемлемые условия? — возмутился Бьюкенен, намеренно пропустив обращение «Ваше императорское величество».

— Вам что-то говорит имя Сидней Рейли? Или Соломон Розенблюм? Или Джордж Бергманн?

— Не имею понятия кто это. — стараясь сохранить невозмутимым лицо, сообщил британский посол, но внутри его всё похолодело.

— Ну что вы, это уроженец Одессы, который стал гражданином вашей прекрасной империи. Именно он подозревается в убийстве императора Николая Александровича. Более того, его видели на станции Дно в день трагической гибели вдовствующей императрицы. И у нас к этому господину очень много вопросов. И ответы на них могут очень многое изменить в отношениях союзников. Посему я более не задерживаю вас, господа. И да, господин Бьюкенен, вы отныне являетесь персоной «нон грата» в нашей империи и вам дается двадцать четыре часа на то, чтобы покинуть Петроград. И двое суток на то, чтобы уехать за границы империи. Постарайтесь информировать свое правительство о новых обстоятельствах нашего союза. Думаю, это очень важно, не правда ли, СУДАРЬ!

После этого непростого разговора была поездка в Гатчину, где Петру пришлось выдержать разговор с сиротами — дочками и единственным сыном брата Николая. Насколько это было непросто? Это было практически невозможно — но Пётр уверенно лгал. Он прекрасно знал, что у Алексея не слишком много шансов дожить до совершеннолетия, хотя пока что болезнь протекала в относительно легкой форме. Но и желания убрать этого паренька у Петра не возникало. Хотя бы потому, что он уже имел опыт совместного правления, вместе с больным братом, Иваном, дочь последнего Анна даже стала императрицей.

Вымотанный и уставший до предела Михаил переночевал в Гатчинском дворце под надежной охраной. Алексей ему понравился, паренек был смышленый, хотя и несколько избалованный мамашей. Но тут и особо придумать что-то было сложно. Попробуй повоспитывать гемофилика? Розги в этом деле не помогут, ибо смертельно опасный для воспитуемого предмет. Но, тем не менее, регент заявил, что Алексея необходимо готовить к царствованию и управлению государством, следовательно, предстояло создать особую программу обучения юного императора.

Первый день вены встретил Петра пронизывающим ветром и адским холодом. Сама природа говорила монарху, что впереди его ждут сложнейшие испытания. Но регент считал, что он к ним готов.

— О состоянии дел на фронтах войны прошу доложить начальника штаба Верховного командования, генерала от инфантерии Алексеева.

— Если говорить кратко, Ваше императорское величество, то положение на фронтах крайне тяжелое. Хотя, что касаемо снабжения наших армий, и не только боеприпасами, оно значительно улучшилось. Но вызывает опасения моральный дух войска[1]. Впрочем, вы сами, Ваше императорское величество в курсе, насколько нижние чины устали от войны. Многие солдаты из крестьян рвутся с фронта домой.

— В чем причина, Михаил Васильевич? — задал вопрос регент, хотя одну версию знал, но услышать мнение фактического главкома было важно и интересно.

— Земельный вопрос, Ваше императорское величество! В этом году должен произойти очередной передел земли в сельских общинах, вот и солдаты волнуются, что из семьи будут обделены, ведь наделы режут по количеству мужских рук, независимо от возраста. А тут они на фронте, вернутся, а земли-то не будет хватать… Я бы рекомендовал объявить о переносе передела земли на год или два. Это значительно снизит накал страстей и позволит нам выиграть необходимое время для победы над противником.

Регент кивнул головой, принимая мнения генерала Алексеева к сведению.

— А что скажете по поводу голода в крестьянских общинах? Министр продовольственной безопасности докладывает, что ваши продотряды в прифронтовых губерниях выгребают все зерно у крестьян, обрекая тех на голодную смерть. Армия не защищает моих подданных, а уничтожает их! Скажите, вести о том, что продотряды ограбили очередную деревню крестьянами, одетыми в солдатские шинели, воспринимаются с восторгом?

— Ваше императорское величество, эта мера вынужденная. Крестьяне прячут зерно и не хотят сдавать его властям. Армия стоит на пороге голода, а натощак солдатик много не навоюет. Только этими экстренными мерами удается избежать катастрофы.

— И при этом у нас совершенно раздутые штаты запасных полков, в которых многие пребывают уже по второму году и на фронт не идут! Через одного запасника отправляют в отпуск то на посевную, то на уборочную! Зачем это?

— Но… Ваше императорское величество, без необходимого количества подготовленного запаса военные операции на фронте станут слишком рискованными.

Чего Алексеев никак не ожидал, то такого напора от регента с первых минут совещания. Всё шло не по плану, к чертям собачьим всё шло! Михаил Александрович показал себя на фронте как достаточно умелый и волевой командир кавалерии. Его Дикая дивизия считалась одной из самых надежных соединений всей императорской армии. И на должности инспектора кавалерии нынешний регент оказался на своем месте. Но какого черта тот лезет в стратегическое руководство военными действиями? Или это влияние его окружения? Гурко… Келлер… Брусилов??? А что Николай Николаевич Младший, кого он в итоге поддержит? Кавалеристы придут на смену инфантерии? От этих мыслей аккуратно выбритая голова генерала покрылась предательскими бисеринками пота.

— Прошу прощения, Михаил Васильевич, что перебил вас. Я думаю, ситуацию с продовольствием надо будет обсудить в узком кругу с представителями кабинета министров. А сейчас, мы хотели бы всё-таки услышать о планах на весенне-летнюю кампанию этого года.

Последние слова регента, казалось. звучали достаточно примирительно. И в эту нехитрую ловушку Алексеев и попался. Он подошел к планшету с картой европейской части Российской империи, взял в руки указку и продолжил прерванный доклад.

— Благодарю вас, Ваше императорское величество! Как я уже говорил, состояние армии, особенно ее настроения не позволяют нам вести крупномасштабных наступательных операций силами нескольких фронтов. Поэтому на главном направлении мы решили сосредоточиться на одном крупном ударе, который нанесет Юго-Западный фронт против германских армий. Цель этого наступления и направления ударов нанесены на этой карте.

Алексеев перешел к планшету с картой соответствующего фронта. Но почему-то продолжил не про это наступление, а сосредоточился совсем на другом направлении.

— Отвлекающим маневром в дебюте нашего наступления будет удар, который нанесёт Кавказская армия великого князя Николая Николаевича, которую вы три дня назад приказали преобразовать в Кавказский фронт. Подробнее о планах этого маневра доложит присутствующий тут командующий фронтом. Направление главного удара (тут указка метнулась по карте) это Сокаль-Львов-Мармарош-Сигет. Вспомогательный удар наносят войска Румынского фронта в Добрудже. Северный и Западный фронты действуют согласно обстановке. Начало действий — конец марта — наступление Кавказского фронта, апрель, начало мая — удар основных сил Юго-Западного фронта. Цель — вывести Австро-Венгрию из войны, создать условия для распада коалиции центральных держав, укрепить наши позиции на Балканах. Сроки наступления согласованы с наступление сил Антанты во Франции. В середине апреля должны начаться их активные наступательные действия. Мы собираемся начинать через неделю-две после удара во Франции[2].

— Готовность армии к проведению этой операции? — по прежнему миролюбивым тоном уточнил регент.

— Мы считаем, что войска Юго-Западного фронта, в целом, с предложенной операцией справятся. Ваше императорское величество, для полной уверенности в судьбе предстоящего сражения считаю необходимым срочно закончить формирование Первой конной армии и перебросить ее на Румынский фронт, где для ее действий будет достаточно пространства. Да и австро-венгерские части на этом направлении не самые стойкие. Вполне возможно, что в таком случае, наш дополнительный удар в Добрудже перерастет в основной фронт наступления[3].

Ага! — мысленно скривился Пётр. — Утопить кавалерию в весенней молдавской грязи, а заодно, лишить меня опоры власти. Всё-таки старый интриган зарвался! Пора ему и на покой! Как же мне не хватает Меншикова! Алексашке доверил бы конармию! Вот он бы развернулся! Нет, в румынские дебри Добруджи я свою армию бросать не намерен!

— Я благодарю генерала Алексеева за краткую информацию по состоянию дел на фронтах. В тоже время не могу не отметить, что в этих планах кроются несколько изъянов. И главный из них тот, что слишком много по нашим намерениям становится известно союзникам.

— А как же иначе? — возмутился было Алексеев, но быстро опомнился и произнёс уже совершенно иным тоном. — Без координации наших совместных усилий победа будет недостижимой, Ваше императорское величество!

— А вы не замечали, господа, что планы наших действий стают подозрительно быстро достоянием центральных держав? И тут надо винить не их разведку, и даже не окружение покойной государыни Александры Фёдоровны. Извините, господа, но ваши подозрения по поводу шпионажа с ее стороны — несусветная глупость!

Пётр посмотрел на то, какой эффект возымели его слова. Он знал, что шпиономания буквально поразила штаб Верховного командования. Но при этом господа генералы смотрели не туда, куда было необходимо. Сейчас они тоже скривили недовольные физиономии. Для них утечка со стороны покойной императрицы считалось чем-то определенно существующим. И искать кого-то еще? А зачем? Если есть на кого спихнуть свои ошибки? А мёртвые всё равно защитить себя не могут!

— Как регент империи я должен довести до вашего сведения обстоятельства, которые, несомненно, повлияют на планирование и ход наших боевых действий. Присаживайтесь, Михаил Васильевич!

Проследив, как генерал Алексеев занял свое место, Пётр продолжил:

— Речь идет о расследовании убийства государя Николая II.

Эта фраза регента произвела эффект разорвавшейся бомбы. Если бы на совещании присутствовал бы Николай Васильевич Гоголь, то он понял бы, какой могла бы быть последняя немая сцена в его «Ревизоре». Военные застыли в недоумении. Такого заявления от Михаила Александровича они не ожидали.

— После известных событий в Петрограде нами был задержан некий Соломон Розенблюм, который оказался британским подданным Сиднеем Рейли. Именно он организовал отравление государя Николая Александровича. И совершили сие злодейство по приказу из Лондона. Господин Рейли числится сотрудником британских спецслужб, впрочем, он работал не только на лимонников, да, господа, весьма шустрый молодой человек, родом из Одессы. Из показаний агента Рейли нам стало известно, что наши союзники по Антанте, а именно Франция и Великобритания заключили между собой договор о статусе проливов. По которому Россия в любом исходе войны контроль за оными не получит. Вся эта бойня для нашей державы стала бессмысленной тратой наших сил и человеческих жизней, господа! С такими союзниками и врагов не надо! Вступление России в войну, неподготовленной, не имеющей необходимой промышленности и ресурсов — главная ошибка моего предшественника. Но он заплатил за нее своей жизнью! И самое страшное: Как нам стало известно, островитяне считают, что развал или гибель Российской империи в ходе этой войны — одна из главных ее целей.

— Но это… невозможно! Это уму не постижимо… — пробурчал Алексеев, глядя на собравшихся совершенно круглыми глазами, даже его азиатский прищур куда-то пропал.

— Уму не постижимо. А возможно ли? Возможно! Как стало известно, именно из Лондона немецкая разведка получала планы наших действий. Николай Николаевич, скажите, в начале войны в наших планах был быстрый разгром Австро-Венгрии. Почему основной удар мы нанесли в Восточной Пруссии?

— Это было сделано по настоянию наших союзников. С целью остановить продвижение немецких дивизий к Парижу.

— Николай Николаевич! Насколько мне известно, результатом этого убеждения стало пополнение вашего счета в Берне[4]. А разгром союзника итак бы заставил немцев начать переброску своих войск в Австрию, на выручку Вене. Проявленное вами малодушие и жадность привели к гибели лучших регулярных частей нашей императорской армии. Гвардия своей кровью и своими жизнями вынуждена была спасать Россию от ваших преступных ошибок! Думаю, что вам надо серьезно подумать о своем поведении в удобных покоях Петропавловской крепости. Новым командующим Кавказским фронтом назначен генерал Юденич. Приказ мною уже подписан и отправлен в Тифлис. Прошу вас покинуть совещание.

Регент раздраженно взмахнул рукой и в комнате откуда ни возьмись, появились два ротмистра из Дикой дивизии, ставшей своеобразной новой гвардией правителя Российской империи. Ошарашенный Николай Николаевич медленно поднялся, и, заложив руку за спину вышел, сопровождаемый конвоем, из комнаты совещания.

— Ваше императорское величество, нам нельзя ссориться с союзниками. Без их помощи нам победы не видать! — несмело подал голос Алексеев. Он понимал, что на своей должности доживает, скорее всего. последние минуты, но по-другому поступить не мог.

— Кто еще так считает? — мрачно поинтересовался Пётр. Для него не стало неожиданностью. Что все командующие фронтами, кроме генерала Брусилова, высказались за сохранение союза со странами Антанты.

— Следует ли из этого, господа, что мы должны простить нашим «союзниками» еще одно убийство русского государя? Я имею ввиду и устранение императора Павла, совершенное агентами британцев и на деньги Лондона. Вам не кажется, что действия наших союзников не ведут к победе России? Я напомнил послам Антанты позицию Франции во время русско-японской войны. Это позиция союзника? А грабительские кредиты на войну — это позиция союзника? Это позиция мародера! И Николай дал возможность этим господам грабить в собственном Отечестве! Позор государству с таким государем! Но сие дело прошлого. И поминать лихом моего брата не позволю! Он делал то, что мог и так, как мог.

Пётр сделал паузу, налил себе воды из графина, выпил залпом. Поморщился. Вот точно не мешало бы, чтобы в графине оказалась водка. Но император не обладал силой превращать обычную воду мгновенно в хлебное вино. А потому довольствовался малым.

— Николай Августович! Прошу вас, доложите нам сведения по поводу заговора против Николая Александровича.

Когда Монкевиц встал, Алексеев нутром почувствовал, что ничего хорошего сегодня не произойдет.

[1] Тут генерал Алексеев намеренно сгущает краски. Моральное состояние русской императорской армии стало падать именно после Февральской революции и отказа Николая I от трона. Именно тогда падение дисциплины сорвало планы весеннего наступления и Временное правительство Керенского начала операции на Юго-Западном направлении летом семнадцатого года, они закончились провалом. Иного нельзя было ожидать.

[2] Это было так называемое «наступление Невеля» — провальная операция союзников по Антанте, приведшее к массе человеческих жертв, а фраза «бойня Невеля» — по имени командующего французской армии, стала символом бессмысленных жертв и бесполезного наступления.

[3] В РИ именно эти планы наступления пыталось реализовать Временное правительство. Реализация оказалась как раз на уровне усилий Гучкова-Керенского и закончилось полным провалом. В первую очередь, из-за катастрофического падения дисциплины в частях и соединениях на фронтах.

[4] Союзники всегда умели подводить Николая Николаевича Младшего к принятию необходимых ИМ решений. Есть основания считать, что великий князь был человеком не бескорыстным.

— Алексей Алексеевич, присаживайтесь тут, поближе. Разговор предстоит долгий.

Пётр сидел в большом кресле, напоминающем трон, впрочем, роскошь убранства комнат императора, обилие чуждых ему вещей делала эти помещения не столь уютными. В кабинете регента друг напротив друга сидели два кавалериста — высокий, достаточно крепкого телосложения Михаил и невысокий, сухощавый, подтянутый Брусилов. Из всех командующих фронтов он один остался для личного разговора с регентом. Алексеев и Рузский, как непосредственные участники заговора против императора Николая отправились в Петропавловскую крепость, куда несколько ранее сопроводили Николая Николаевича Младшего, Эверт получил почетную отставку с благодарностью от Михаила Александровича. И только судьба Брусилова оставалась не определена.

— Прежде всего я хотел бы знать, как вы лично оцениваете события в России.

— Простите, Ваше императорское величество, но…

— Алексей Алексеевич, я попрошу вас в разговоре тет-а-тет обращаться по-простому. Настаиваю на этом. — добавил Пётр, увидев, что Брусилов хотел что-то на это возразить.

— Хорошо, Михаил Александрович, почту за честь. Я считаю, что ваш старший брат сделал много для армии, но поставил страну на грань самоуничтожения. Сама идея самодержавия стала весьма скомпрометированной, особенно последними скандалами семейного толка. Никогда еще престиж государя не был столь низким. Тем не менее, считаю, что Николай постепенно терял нити власти. Необходимо было идти путем компромисса с думцами, создавать ответственное правительство. Сделать послабления, больше свободы…

(Военный министр Гучков и штаб Юго-западного фронта, второй слева от Гучкова — генерал Брусилов, фотография сделана уже после Февральской революции)

— Скажите, Алексей Алексеевич, насколько хорошо справлялась Дума с улучшением снабжения армии? Как вы оцениваете работу Земгора, Гучкова и его комитета по военным делам?

— Земгор князя Львова работу провалил. Совершенно неэффективная структура. В прифронтовых районах мы вынуждены были вводить продотряды именно из-за того, что снабжение армии продовольствием оказалось крайне недостаточным. Но Гучков и его комиссия сделали много для того, чтобы армия стала получать необходимое. Хотя могли бы меньше разговаривать, сделали бы еще больше.

— То есть, сделали всё-таки недостаточно.

— Да, Михаил Александрович. — вынуждено согласился Брусилов.

Пётр внутри закипал. Для него эти слова были как серпом по некоторым органам. Будучи самодержцем, причем по натуре своей, по самой сути характера, эти разговоры про свободу он воспринимал как прямую угрозу хаоса и безвластия. Он хорошо знал, какой может быть боярская вольница. Фактически, Брусилов, как и заговорщики-думцы и масоны хотели претворить в жизнь модель той же Семибоярщины. Только бояре были теперь не дальние потомки Рюрика, а денежные мешки. И всё-таки он сдержался. Это необходимо было сделать… ради дела, ради империи. Полководцев у него было мало, крайне мало. Нет, генералов имелась целая куча — на несколько Верховных штабов хватило бы и еще осталось… на дворцовом паркете. А вот с боевыми военачальниками, которые еще и понимали, что и зачем они делают — тут было не просто плохо, а крайне плохо. Одним словом — катастрофа! Что говорить, если на фронт поставили Куропаткина, мужественно просрав… извините, продувшего войну с япошками! И он точно в такой же осторожной манере провалил наступление фронта, не дав Брусиловскому прорыву стать разгромом Австро-Венгрии! А какие интриги и подставы разыгрывали эти генералы, забывая главное — их «забавы» обходятся десятками тысяч потерянных солдатских жизней! А солдата надо накормить, обучить, обмундировать! Каждый погибший воин — это не только загубленная жизнь. Это еще и вылетевшие в трубу государственные денежки! Впрочем, в его время пробелам толковых командиров казалась не менее острой. Императора от всех этих мыслей знатно так «колбасило», но он сумел собраться и продолжил:

— Алексей Алексеевич, что вы, как командующий фронтом, считаете, необходимо изменить? В ближайшее время, учитывая, что все-таки одну наступательную операцию мы провести будем обязаны. В обороне войны не выигрывают.

— Нам необходимо изменить саму схему ведения наступления. Во-первых, секретность. И тут я совершенно согласен с теми мерами, которые предложил на совещании Николай Августович. Направление главного и вспомогательного ударов не должны быть известны никому, кроме весьма небольшого круга самых доверенных лиц. Во-вторых, необходимо создание ударных частей из добровольцев. Эти отряды будут тренироваться в преодолении и штурме полевых укреплений, соответственно и вооружены несколько иначе — обязательно гранаты в большом количестве, автоматическое оружие. Они должны создавать в точке прорыва подавляющее огневое преимущество. И глубина операций. Восточный фронт имеет большую протяженность, намного больше, нежели Западный, а потому есть возможность после прорыва ввести в прорыв крупные конные массы, которые пройдут по вражеским тылам, дезорганизуют их и позволят всеобщему наступлению на фронте вылиться в разгром противника. И третье — это укрепление дисциплины. Без дисциплины никакое наступление будет невозможным. При этом, я лично считаю, что в армии необходимо более мягко относится к солдатам и более требовательно к их нуждам, ваше… простите, Михаил Александрович!

— Простите, Алексей Алексеевич, тут я вас не понял, как это… с одной стороны — укреплять дисциплину, с другой — мягче относится к солдатам. Разве дисциплина не строится на строгости наказаний?

— Михаил Александрович! Солдат идет в бой — на пулеметы противника, испугать его палками по спине сложно. Я считаю, что должны быть крайне строгие меры приняты к политическим агитаторам, которые вносят в части сумятицу и вкладывают в головы солдат совершенно ненужные мысли. А вот дисциплинарные наказания необходимо смягчить, ибо слишком часть провинившихся солдат ставят под выстрелы врага стоять на передовой в полной выкладке. Да и морды солдатушкам бить — не офицерское дело.

— И как вы считаете должно проходить наказание? — Пётр заинтересовался. Он осознавал, что времена изменились, но в его бытность императором только палка капрала могла вбить в головы вчерашним крестьянам тяжкую военную науку. Оказалось, что Брусилов не витает в облаках, а предлагает свою собственную систему укрепления дисциплины.

— Три вида наказания, Михаил Александрович! И не более того! Самое строгое — расстрел на месте, если солдат запаниковал, бежал с поля боя, агитирует других бежать или отказываться идти в атаку. Иные преступления, достаточно тяжелые — трибунал, основной вид наказаний, ими присуждаемый, штрафные отряды. Их будем бросать на самые сложные участки: искупил кровью — можешь продолжать воевать дальше. И третье — наряды вне очереди на хозяйственные работы — это уже за незначительные проступки.

— Предположим… скажите, Алексей Алексеевич, если бы вы сейчас возглавили армию, где бы нанесли удар?

— Два направления, Михаил Александрович. Кавказский фронт: основной удар на захват всей турецкой Армении, вспомогательный — Сирия, Палестина. Плюс усилил бы части, которые действуют в Персии. Нам необходимо попытаться взять полностью эту богатейшую ресурсами страну под свой контроль. В Европе — несомненно, удар Юго-Западным фронтом но не в Добрудже. Я считаю, основной удар надо наносить в сторону Балкан, с выходом в перспективе к проливам по суше. Операции на остальных фронтах должны быть отвлекающим маневром и не более того.

— И последний вопрос: насколько, по вашему мнению, русский солдат устал от этой войны?

Этот вопрос поставил Брусилова в крайне неприятное положение. С одной стороны, он хотел бы браво отрапортовать, что войска полны сил и энтузиазма, и любого врага готовы порвать, как Тузик грелку. Но это была бы неправда. А в этой ситуации врать было нехорошо.

— Вы сами знаете, Ваше императорское величество, что люди устали от войны. Многие в окопах не по году, а это крайне плохо сказывается на моральном состоянии войск. На сегодня я оцениваю усталость на три бала из пяти возможных…

Пётр молчал, достаточно долго молчал. И когда пауза стала донельзя длинной и какой-то тягучей, произнёс:

— Алексей Алексеевич! В этой ситуации я вынужден взять верховное командование войсками на себя. Но я буду просить вас принять назначение начальником штаба Верховного командования. И штаб срочно перевести в Петроград. Центр принятия военных и гражданских решений должен быть в одном месте. И это место — не Гатчина, как вы понимаете, и не Могилев.

Перед этим разговором Пётр был намерен предложить Брусилову пост Главнокомандующего всеми вооруженными силами империи. Но эта беседа убедила императора, что оставлять этого «добра молодца» без присмотра — добра не нажить! Так что придется и этот воз тащить самому. Но как разорваться на все задания?

— И как, вы поможете мне?

— Почему я, а не Гурко или Келлер? — в лоб спросил Брусилов. Пётр от такого вопроса даже опешил. Действительно, почему? Ну хотя бы потому, что нынешний Келлер — это Брюс. И он нужен Петру по слишком многим вопросам. Фактически, ему хотел Петр поручить гражданское управление, хотя и предполагал, что потомок шотландских королей в восторг от такого куска работы не придет. Гурко? Толковый генерал, который, тем не менее, звезд с неба не хватал. Он отличный исполнитель, но на этом месте нужна личность большего масштаба. И пока что никого, кроме Брусилова он на этом месте не видел.

— Мне нужен на этом месте человек, который способен на импровизации, умеет быстро принимать решения и следовать принятому плану до победы.

— Так у нас есть «король импровизации» Юденич, почему тогда не он?

— Потому что Южное направление не менее важно, Алексей Алексеевич. И там, на Кавказе он более чем на месте. Думаю, что нам надо разделить его на два направления — условно турецко-сирийское, там непосредственно Юденич и будет руководить войсками, и Персидское — туда думаю направить Пржевальского. Северный фронт поручу Гурко, уверен, тут он справится. Западный — скорее всего Корнилов. А вот кого посоветуете на Юго-Западный?

— Каледин.

— Потянет?

— Уверен в нём, как в самом себе!

— Ну что же. Алексей Алексеевич! Вам планировать весеннее наступление! И раз вы считаете, что Каледин справится — не смею оспаривать эту вашу идею. Прошу подождать в приемной несколько минут — вам принесут приказ, и немедленно приступайте к работе.

Пётр встал и протянул руку Брусилову, который в ответ энергично ее пожал. Когда Брусилов вышел, Пётр дал приказ секретарю распечатать приказ о назначении нового Начальника штаба Верховного командования. И пока не поставил подпись, всё думал, правильно ли он поступает. Была еще одна кандидатура, единственная. Которую можно было бы поставить на это место — Корнилов. Но с Лавром Георгиевичем он имел длительную беседу накануне совещания и почувствовал, что не потянет тот командование, пока еще не потянет. А что будет дальше? Поживём — увидим.

Русские называли этот город Стекольной. Тут сидели самые закоренелые враги — потому что соседи. И потому что жадные. До чужого добра, до чужой славы, до чужих женщин. Железный век принес Швеции возможность разбогатеть: «жирные» железные руды стали национальным достоянием, а вот с драгоценными металлами было откровенно плохо, да и сельское хозяйство в этом климате большой прибыли не приносило. А потому воинственные потомки викингов (пусть и довольно дальние, да еще и смешавшиеся с местной чухной) не брезговали потрясти мошну соседей, живущих в чуть лучших условиях. Соседи платили им той же монетой. Шведы налетали на земли Великого Новгорода и грабили их, а новгородские ушкуйники ходили в земли ярлов, да и Стекольна не раз горела после их удачных набегов. И именно противостояние с быстро крепнувшей северной страной с тремя золотыми коронами на своем синем флаге заставило Россию пробудиться ото сна и пойти путем жестких реформ. Можно много говорить о цене петровских преобразований, ломавших старую косную державу, не считаясь с человеческими судьбами и жизнями, но факт был в том, что без оных страну рано или поздно разорвали бы на куски весьма «доброжелательные» соседи. Вся беда была в том, что добра они желали исключительно себе. Турки-османы и их строптивые вассалы, крымская татарва, польские магнаты, шведы да датчане — мало ли? И от каждого из них надо было оборониться.

И когда шведы зарывались в своих хищнических намерениях, русские приходили под стены Стекольны. При Петре I только появление русских десантов на землях Тре Крунур заставило короля Карла пойти на заключение мирного договора. Позже, результатом Зимнего похода стали русские войска у стен столицы противника. И после этого шведы присмирели. Дух завоевателей куда-то потихоньку исчез. В этой войне страна викингов в отставке сразу же заявила о своем нейтралитете. Это казалось им более чем удобным — железо нужно было всем участникам конфликта. А именно железные руды и становились главным богатством, коим торговала эта северная окраина Европы.

В сквере у лютеранского костела Святой Клары стоял среднего роста плотного телосложения мужчина в теплом дорогом пальто-реглан, на его волевом лице с тяжелым подбородком выделялись густые усы. Он носил круглые очки, волосы, которые выглядывали из-под меховой шапки тронула благородная седина. По всей видимости, богатый коммерсант, приехавший в Стокгольм по своим делам. Сейчас, во время этого конфликта, столица нейтральной страны стала перевалочным пунктом для многих коммерческих операций. Торговать все равно надо! И то, что господин приезжий — тоже было очевидно. Местный бы на красоты кирхи внимания не обратил — привычка! А так — самое высокое здание города, да еще и новенький шпиль на башне, это здание всегда привлекало внимание приезжих: и праздных туристов, и деловых людей. Приезжий господин протер стекла зрительного прибора, морозный ветер, дувший с моря постоянно покрывал очки легкой изморозью. Сочетание холода и влаги делало погоду не самой приятственной. Тем не менее, мужчина плотнее укутался в пальто, поправил воротник и направился в сторону Центрального почтового отделения. Здание в центре города на Васагатан, в четыре этажа из традиционного красного кирпича отличалось изящной башней, имеющей четыре башенки-спутника. Главное украшение оного архитектурного излишества — огромные часы-куранты, которые и дали ей название — Часовая башня.

(тот самый мужчина, фото 1920 года)

Мужчина прошел в зал телеграфа, откуда отправил короткое сообщение. Выйдя на улицу, закурил, и только при внимательном наблюдении можно было бы предположить, что он, на самом деле, отслеживает окружающую обстановку. Не выявив никакой угрозы, вышеуказанный «турист», аккуратно погасив сигарету, прошел до самого конца улицы Мастера Самуэля, повернул к Драматическому театру, оттуда прошествовал к Музыкальной академии, где задержался, рассматривая архитектурные изыски местных деятелей искусства. Там к нему подошел местный житель, которого мужчина угостил сигареткой. Перекинувшись с тем парой фраз, человек в пальто докурил, экономным точным движением отправил окурок в стоявшую на тротуаре урну, после чего направил свои стопы к главной (Большой) синагоге Стокгольма. Но его интересовало отнюдь не здание, выстроенное в восточном стиле по проекту коренного шведа Вильгельмом Шоландером, мазнув по весьма причудливой архитектуре так непохожей на классические строения шведов, прохожий бизнесмен направился в парк Кунгстрэдгорден, он же Королевский парк, если перевести это зубодробительное название на русский язык. Но маршрут опять-таки выбрал достаточно замысловатый, не через улицу Кунгстрэдгорден, а зашел в парк с Арсенальной, воспользовавшись одним из боковых входов. Он прошел аллеями парка, остановился и внимательно осмотрел памятник королю Карлу XII, стоявшему в компании четырех львов, напоминавших о победах шведского оружия. Остатки былого величия… Вскоре он покинул парк через Северный вход, направившись в кафе Бланча. Это здание в классическом стиле было выстроено в далеком 1866 году по проекту Альберта Торнквиста, предназначалось оно для устройства выставок и студийных пространств для местных художников. Туда сразу же переехало Художественное общество Стокгольма. Но летом 1868 года губернатор города Теодор Бланч открыл на первом этаже этого здания кафе, которое и стали называть его именем. Разместившись в удобном кресле, приезжий господин заказал горячий шоколад, взял со столика свежую немецкую газету и углубился в чтение.

На самом деле он вспоминал разговор, который и привёл его в Стекольну.

Полковник Алексей Ефимович Вандам (в девичестве Едрихин) состоял при 23-ей пехотной дивизии начальником штаба. Располагалась управление дивизии, как и все ее подразделения, в Ревеле. В тот день его вызвал к себе командир дивизии, генерал-лейтенант Павел Алексеевич Кордюков. Несмотря на то, что Кордюков был из дворян Воронежской губернии, а Вандам происхождения самого что ни на есть низкого — из солдатских детей, общий язык они быстро нашли, тем более что оба были георгиевскими кавалерами и пороху нюхнули знатно. Впрочем, для Русской Армии сии обстоятельства не были чем-то экзотическим. Достаточно вспомнить, что батюшка генерал-лейтенанта Деникина, загремел в солдаты будучи крепостным и сумел не только выбиться в офицеры, но и уйти в отставку в майорском чине.

Только командир дивизии получил Георгия в русско-японскую, а начальник штаба уже в империалистическую. А что касаемо наград, так Алексей Ефимович во время воинской службы трижды выходил в отставку и с энтузиазмом отдавался деятельности, за отличия в коей было весьма непросто получать ордена. Поелику формулировка в документах звучала так: за деяние его Императорскому Величеству известные, то бишь за разведывательную деятельность в интересах Российской Империи.

— Алексей Ефимович (среди руководства дивизии было принято обращение по имени-отчеству), получена депеша, вам предписано немедленно отправиться в Петроград, по прибытии доложиться коменданту Зимнего дворца. Попрошу вас убыть немедленно!

Оставалось только взять под козырек и выполнять приказ начальства. Тем более, что из Ревеля в Петроград уходил литерный поезд, на который Вандам успевал, но впритык. Всю дорогу он гадал, кому это понадобился. Даже когда оказался под утро в городе, не откладывая в долгий ящик, направился во дворец. К удивлению, о его визите были уведомлены. Очень быстро он оказался в какой-то неприметной комнате, обставленной просто и без изысков: стол, несколько стульев, книжный шкаф с папками и письменный прибор, отливающийся тяжелой бронзой в виде большой жабы, которой придавили какие-то бумаги.

— Полковник Вандам? — раздался громкий голос, от которого офицер сначала вздрогнул, а потом и вскочил, отдавая честь, вытянувшись в струнку[1]. Регента Михаила Александровича в форме генерала от кавалерии Алексей Ефимович узнал моментально.

— По вашему приказанию, Ваше императорское величество, полковник Вандам прибыл! — браво отрапортовал несколько растерявшийся военный, ибо такого высокого уровня аудиенции он не ожидал.

— Присаживайтесь, Алексей Ефимович. Насколько мне известно, вы происходите из солдатской семьи. Поразительный карьерный рост. В моих глазах сей факт говорит о вас в положительном ключе. И скажу откровенно, вас мне рекомендовал генерал Монкевиц.

Вандам не задал идиотского вопроса, который озвучили бы девяносто шесть офицеров из ста. Это должно было звучать так: «Николай Августович?». Как будто в Российской императорской армии Монкевицей было пруд пруди. Но Вандам промолчал, чем заработал пару положительных очков у Петра.

— Для начала я хотел бы узнать ваше личное мнение об этой войне и участии России в ней.

— Мое мнение резко негативное. Россия вступила в войну к ней не подготовленная. При таких же темпах развития производства нам надо бы иметь три-пять лет в запасе. Как минимум. Да и готовиться по-другому. Но главное не в этом, а в том, что мы стали таскать каштаны из огня в интересах наших экзистенциальных врагов — англосаксов. Хуже врага англичанина может быть только друг англичанин.

— Да, с такими союзниками и врагов не надо. По вашему мнению, надо было допустить аннексию Сербии со стороны Австро-Венгрии? А к этому шло, и мы потеряли практически единственного союзника на Балканах. Это если не считать разгромленной в пух и прах Румынии.

— Считаю, нам нужен был строгий нейтралитет во всех вопросах войны и мира в Европе. Уверен, что Николай Александрович был уверен, что для того, чтобы остановить Франца-Иосифа достаточно будет начать мобилизацию и побряцать оружием. И австрийцы сдуются. Дипломатия путем демонстрации силы и серьезности намерений. Он переиграл сам себя и оказался в ловушке эмоциональных решений, когда результат не зависит от логических выводов. Мы почти две сотни лет пытаемся продвинуть свои интересы на Балканах. Чего добились? Создания Румынии? Так себе союзник. Освобождения Болгарии? Так «братушки» в стане наших врагов. Благодарность Греции? Константин[2] сочувственно смотрит в сторону Берлина, а иные потомки гордых эллинов готовы более плясать под дудку Лондона, а не Петрограда. Сербы? Те, кто не может защитить свои границы, но постоянно смотрит, чтобы урвать у соседей? Более-менее союзником можно считать Черногорию. И то, с целым рядом оговорок. Со времени Петра Великого Россия присматривалась к проливам, но за всё это время так ничего не смогла достичь, а это единственная достойная интересов нашей державы цель в этом регионе. Но убивать ради этого сотни тысяч русских людей? Чтобы несколько десятков зерноторговцев плотнее набивали свои кошельки?

— Но как же вопрос сдерживания Германии? Она стала слишком сильной? И допустить ее дальнейшего усиления для России считалось моим братом смерти подобным.

— У нас с Германией никогда не было неразрешимых противоречий. Усиление Германии представляло собой опасность, в первую очередь, для Великобритании, но не для нас. Даже разгром Франции… чтобы приобрести и удерживать колонии, Германия неизбежно вынуждена была бы войти в противостояние с Лондоном, строить гигантский флот, а это расходы, которые съели бы все преференции от победы над Парижем. Россия нужна была Германии в качестве надежного тыла и дополнительной производственной базы. Не ввязываясь в общеевропейский конфликт, мы бы получили еще больше инвестиций в производство, в первую очередь, военное. А уже на этой экономической базе могли постараться взять свой реванш у Японии и выйти, наконец, на огромный китайский рынок. Именно там сейчас находятся глобальные внешнеполитические интересы российской империи,

— Интересная мысль. — нервно усмехнулся Пётр.

— Но не новая, Ваше императорское величество. К сожалению, ваш рыцарски настроенный старший брат поступил не по уму, а по велению сердца. А это для государя ошибка, как видите, фатальная.

Пётр внимательно посмотрел на полковника, который весьма смело рассуждал в его присутствии. Ну что же, если интуиция его не подводит, именно этот человек как нельзя лучше подойдет для его важнейшего поручения.

— А теперь, Алексей Ефимович, внимательно слушайте, вот в чём будет состоять ваше поручение…

Регент сделал небольшую паузу, которую его оппонент выдержал совершенно спокойно.

— Как вы смотрите на то, чтобы прогуляться немного по Стекольне?

[1] Поскольку полковник Едрихин находился в помещении и форменная фуражка была снята, то отдача чести в таком случае производилась вставанием во фронт без козыряния, естественно.

[2] Вандам имеет ввиду Константина I, старшего сына по-гибшего от рук террористов короля Георга I и русской великой княжны Ольги Константиновны (внучки Николая I)

Телефонный звонок, который застал нашего героя в кафе Бланча имел далеко идущие последствия. Бармен пригласил господина Вандама к телефону, а знакомый голос сообщил полковнику на отличном немецком, что доктор осмотрит его матушку в пятницу в шесть часов вечера.

Нехитрый код сообщения говорил о том, что встреча с нужным ему человеком произойдет в четверг, в полдень, на железнодорожном вокзале Стокгольма. Если бы было сказано «тетушку» — местом встречи оказался бы Берцелий парк, «дядюшку» — ресторан при Гранд отеле. Телеграмма, отправленная им своему человеку, нашла адресата. Надо сказать, что между резидентами разведок в нейтральных странах даже во время войны сохранялся некий «статус кво». Существовали неформальные контакты, решались некоторые вопросы, которые не следовало выносить на публику. Они не имели полномочий вести какие-то переговоры, но зато могли связаться с теми, кто такие полномочия имел. И в некоторых случаях эта машина начинала работать очень быстро. Впрочем, русский разведчик в своей телеграмме вставил кодовые слова, обозначающие что-то типа сверхсрочно и сверхважно: код высшего приоритета. Оставалось только гадать, кого немцы командируют для ведения предварительных переговоров. Конечно же, это не будет полковник Николаи, ни его заместитель, Гемпп. Но и мелкого клерка тоже не пришлют. Однозначно. Вечер этого долгого, насыщенного событиями дня Алексей Ефимович (в поддержании своей легенды — богатого предпринимателя) провел в театре. Представление навевало скуку, несмотря на шум, который старательно производили местные служители Мельпомены. Женщины производили неизгладимо неприятное впечатление, а сытые довольные рожи обывателей и местной аристократии вызывали чувство отвращения. В его стране, терзаемой войной, царили отнюдь не Романовы, сейчас там правил Царь-голод!

Центральный вокзал в Стокгольме поражал своей мрачной основательностью. Построенный более полувека назад он казался самым монументальным зданием в районе Норрмальм, располагаясь практически в центре города, у Центральной площади. К нему примыкают улицы Васагатан, Ваттугатан и Кунсборн. Именно с последней на вокзал и прошёл хорошо знакомый нам господин. После нескольких вчерашних «деловых» встреч, на которых господин Вандам, подданный Бельгийского королевства, вёл переговоры о приобретении партии медикаментов, полковник Российской армии остался более чем доволен. Ему удалось договориться — а сейчас, в военное время медикаменты купить даже в нейтральной стране, оказывалось настоящим чудом: все партии заказаны намного месяцев вперед. Хорошо иметь крепкие связи и надежных друзей. Один его знакомый еще по бурской авантюре подсказал адресок. Официально партия лекарств продавалась со складов как просроченная с большой скидкой, которую необходимо было вручить наличными. Коррупция? Конечно! Ведь по бумагам получателем сего товара числилась Африканская Гвинея и проходила она по категории: «гуманитарная помощь туземцам», и, обычно, туда отправляли как раз товар с сомнительным сроком годности. А то что медикаменты вполне годны к употреблению, что зафрахтованный корабль по пути застрянет у Аландских островов, где с него товар перегрузят на другое судно — вопрос уже двадцатый и к делу прикрытия переговоров отношения не имеет. А русской армии пригодится.

(Центральный железнодорожный вокзал Стокгольма, фото конца девятнадцатого века)

До поезда из Норчёпинга было еще немного времени, полковник прошелся вдоль фасада здания, украшенного массивными колоннами, несколько минут рассматривал статуи Оскара Берга, ставшие местной достопримечательностью. В общем, вёл себя как обычный приезжий, ничем себя не выдавая. За местного он бы внешне, скорее всего, сошел, но ни язык, незнание обычаев и местных реалий сразу же могли привести к провалу. Да и военную выправку никуда не деть. А так –офицер в отставке на службе у международной компании, которая имеет на самом жарком континенте свои интересы… Пора! Служащий указал ему место, где должен остановиться третий вагон. Поезд приходил строго по расписанию и каждый вагон становился строго на своем месте. Поезд подходил. Едрихин присел на скамеечку и вытащив томик Гёте, углубился в чтение. При этом специально даже не оглядывался, казалось, что человек просто настолько увлекся стихами, что напрочь выпал из реальности.

— Вам не кажется, что Гёте слишком академичен? — услышал он приятный женский голос.

Он сразу же вскочил с места — говорить сидя с дамой казалось верхом неприличия. Томик захлопнул. Произнёс:

— Судя по свидетельствам Эккермана, Гёте был тот еще циник, а его академизм — дань немецкому педантизму и не более того. Жан Клод Вандам, предприниматель из Льежа.

— Графиня Элизабет де Лувен. Мы с вами почти что соседи. Мое поместье расположено неподалеку от Флерона, а это по соседству с Льежем.

— Конечно, в Бельгии все соседи. — усмехнулся мужчина, пряча томик Гёте в карман пальто.

(фрау Доктор, она же Элизабет Шрагмюллер, она же графиня де Лувен)

Пароли были произнесены. Вандам рассматривал подошедшую женщину, стараясь прикинуть, кто это мог быть. Дама неопределенного возраста, скорее всего, ей от тридцати до сорока, точнее сказать невозможно, горделивая аристократическая осанка, довольно правильные привлекательные черты лица. Не красавица, но именно что интересная особа. Высокий лоб и маленький аккуратный рот, да несколько старомодная прическа. На ум приходит только один интересный вариант. Но не время для раздумий.

— Госпожа графиня не откажется, если я угощу ее чашечкой кофе? В ресторане при Гранд отеле подают настоящий бразильский, он черен, как негр, и несколько брутален, но очень неплох, как на мой не самый изысканный вкус.

— У вас очень приличный немецкий, немного угадывается баварский диалект. Но в целом, весьма неплох. Я принимаю ваше приглашение. Сейчас хороший кофе даже для нас, аристократов, из-за войны стал настоящей роскошью. Все употребляют эрзац, и гордятся этим.

Они направились к выходу из вокзала, продолжая вполне себе светскую беседу.

— Мне кажется, но у вас в руках было редкое издание Гёте, прижизненное, американское, если я не ошибаюсь?

— Нет, вы на удивление проницательны. Это «Гений Гёте» — собрание его сочинений, карманного формата, двадцать девятый год, издательство Котта. Это из серии «Библиотека немецких классиков», которую специально подготовили для американцев, а такой формат был более коммерчески привлекателен.

— Вы знаете, мне не так давно предложили прижизненный двенадцатитомник Гёте, изданный тут, в Швеции.

(Тот самый «Гений Гёте» 1829 года издания с портретом автора)

— «Избранные произведения», изданные в Упсалла с разрешения высших королевских особ Швеции и при участии официального издателя Гёте — Котты? Великолепное может быть приобретение. Если это оно — соглашайтесь!

Вот так, болтая на весьма отвлеченные темы, парочка прошла к стоянке наемных экипажей, после чего отправилась в Гранд Отель. Расстояния в центре Стокгольма небольшие, можно было пройти и пешком, но то, что вместно обычному предпринимателю, невместно аристократке! Поэтому, заплатив мелочь, по местным понятиям, они проследовали в распахнутые лебезящим швейцаром двери ресторации. Эта братия каким-то задним местом точно чует, перед чьим носом можно захлопнуть двери и не пущать, а кого надо встретить в глубоком поклоне и кинутую в ладонь монетку принять с чувством искренней благодарности.

Отдельный кабинет Вандам заказал заранее. В поддержании легенды именно в этом отеле он и остановился. По меркам этого времени номера в нем казались пределом комфорта с претензией на роскошь. После очередной реконструкции отель обзавелся лучшей в столице системой отопления и водоснабжения, в каждом номере была возможность принять ванну и собственный ватерклозет. Вроде бы и не так много, но опять-таки всё познается в сравнении! Ресторан, пристроенный на первом этаже здания, тоже имел серьезные претензии считаться лицом городского общепита. В любом случае, его неизменно уже два десятка лет называли в числе пяти лучших заведений подобного класса в Стокгольме.

— Знаете, полковник, а это было не совсем осторожно приехать сюда под своим именем! — заметила графиня, когда официант, получив заказ, растворился за дверями кабинета. Алексей Ефимович усмехнулся в ответ.

— Видите, фрау Доктор, я для вас как на ладони. Это вы величина неизвестная. Хотя ходят слухи о некоем докторе, который сильно занят в структуре Вальтера Николаи.

— Предлагаю перейти на голландский. Насколько я знаю, вы им владеете. — не отреагировала на выпад собеседника мнимая графиня, зато указала Вандаму, что знакома с его биографией достаточно подробно[1].

— Согласен. Итак, (уже на голландском продолжил Едрихин) я представляю регента Российской империи и уполномочен им на ведение предварительных договоренностей. Ваши полномочия?

— Я прибыла сюда по приказу Вальтера. О моей миссии знает он и гроссмаршал[2]… Думаю, этих полномочий для начала наших бесед будет достаточно.

В этот момент снова появился официант, начавший приносить и расставлять закуски. На некоторое время разговор затих, сомелье принёс карту вин, поскольку они как-то синхронно выбрали рыбу, то и вино заказали белое, рислинг из Иоганнисберга 1895 года, в тот год урожай (по заверению работника штопора и бутылки) был отменного качества. Надо сказать, что вино не подкачало, немецкие вина не считались чем-то слишком изысканным, уступая своим французским и итальянским конкурентам, но именно этот рислинг был достоин восхищения тонким вкусом и приятным ароматом.

— Благодарю, полковник, что вы уважили мои патриотические чувства выбором напитка. И всё-таки теперь мы можем приступить и к конкретному разговору. Что хочет Михаил?

[1] Алексей Ефимович Едрихин принимал участие в англо-бурской войне на стороне буров в качестве добровольца. Заодно изучал особенности ведения боевых действий, делал соответствующие выводы. Буры — это колонисты с немецкими и голландскими корнями, голландский язык был основой общения в их армии.

[2] Элизабет нашла такую форму для того, чтобы не сообщать имя генерал-фельдмаршала Пауля фон Гинденбурга, который в то время стал уже начальником Генерального штаба Германии. При этом явный намек на мужчину крупного телосложения и упитанности, чем Гинденбург выделялся.

— Михаил! Я настаиваю! Я хочу услышать твой ответ! Кто тебя надоумил судить наших родственников судом военного трибунала? — Тонкий, чуть визгливый голосок вдовствующей императрицы, матери тела регента Российской империи, казалось, заполнял собой все царственные покои и лишал Петра покоя и сна. Матушка заявилась под вечер, который молодой регент намеревался провести со своей новой пассией, по совместительству, собственной женой. И, поскольку Пётр еще и страдал от недотраха, ему эти головомойки от маман были к дьяволу лысому как не нужны! Да, он хотел женщину, но не эту вредную старуху, невесть что о себе возомнившую. Мария Фёдоровна всё ещё считала, что имеет право влиять на политику империи! Надо сказать, что в том, что Россия ввязалась в эту войну на стороне Антанты была и доля вины вдовствующей императрицы. Она ненавидела германцев и помнила свой страх от вторжения их войск в родную Данию. Времена, когда Европа содрогалась от поступи полков родственников принца Амлета давно канули в Лету. Да и был этот период крайне малым. Далее датчан били все, кому только было не лень, а англичане еще и придумали «копенгагирование» — массовый артиллерийский и ракетный обстрел датской столицы своими кораблями. Увы, бедные датчане не могли защитить себя ни на море, ни на суше. И вот на голову бедного Николая капали две кукушки: одна ночная — Александра Фёдоровна, вторая дневная — Мария Фёдоровна, по совместительству еще и его матушка, к тому же датская принцесса.

— С чего бы это, матушка тебя так обеспокоила судьба Ник Ника Младшего? — скрывая раздражение безо всяких эмоций спросил Пётр. Надо сказать, что его собственная натура постепенно брала верх в странном симбиозе с носителем — остатками сознания Михаила Александровича. И в нём всё чаще прорывался наружу неистовый император Пётр. Вот только многие могли бы посчитать этот преднамеренной грубостью, например, он всё чаще стал обращаться к подчиненным на «ты», отложив в сторону интеллигентное «выканье» Михаила. Но это не было грубостью или проявлением невежества. В ЕГО время обращение на «ты» было нормой. На «вы» обращались только к царю, то есть нему самому. Вот и сейчас эта нейтральным тоном произнесенная фраза резанула Марию Фёдоровну прям по душе!

— Мишкин, ты стал грубым неотесанным мужланом! Куда делось твое воспитание? Ты же — лицо Российской империи! Ты лицо Романовых! — возмутилась вдовствующая императрица.

— А чем стал плох, матушка? — пока что без раздражения спросил Пётр, понимая, что даже его безразличный и спокойный тон сейчас эту сухонькую и страшноватую на внешний вид женщину выводит из себя. Увы, время достаточно жестоко обошлось с ней, куда-то делась милая нежная датская принцесса, которая держала в своих руках сердце большого и доброго императора Александра, прозванного в народе Миротворцем. Вместо нее появилась старая карга, которая страдала от недостатка власти больше, чем от сердечных болезней, приличествующих ее возрасту.

— Романовых не имеют право судить их подданные! Только ты лично или семья! А ты отдаешь родного дядю на суд своих генералов! Это нонсенс![1]

— Ник Ник совершил военные преступления! Он лишил Россию победы в этой войне. Он предал империю и ее интересы. Ради чего? Ради личной корысти! Он что, мало воровал? На паперти стоял? На хлеб ему не хватало? Что для него эти несколько десятков тысяч золотых соверенов? Правда, накажут его мягко, весьма мягко. Я позаботился об этом.

— Мишкин, ты не понимаешь! Это разрушает неприкосновенность СЕМЬИ! Так нельзя!

— Это ты не понимаешь, женщина! — Вот тут Пётр уже еле сдерживался, чтобы не наорать на тупую курицу. — Царь Пётр родного сына не пожалел, судили и казнили оного за меньшее![2] Так чтобы я какого-то дядю поставил выше Закона?

— Но это вызовет недовольство в армии, Мишкин, так нельзя!

— Арест и отстранение дяди от командования никакого недовольства не вызвало. С чего это должно осуждение его военным трибуналом вызвать недовольство? Пока что возмущение если и будет, то только со стороны СЕМЬИ. Переживу! Сейчас не время быть добреньким!

Получив такой неожиданный отпор, Мария Фёдоровна решила изменить тактику своего поведения, превратится в этакую добрую советчицу.

— И какую судьбу ты определил Владимировичам? Надеюсь, их генералы судить не будут, это дело чисто семейное. — елейным тоном произнесла датчанка.

— Ты предлагаешь их укоротить на голову без следа и следствия? — буркнул в ответ Пётр.

— Мишкин, ты, конечно же регент, можно сказать, что без пяти минут император, ибо здоровье Алексея всегда внушало опасения, но ты ни в коей мере не тиран! Мы с отцом тебя так воспитать не могли!

(карикатура на Михаила Александровича и падение дисциплины в русской армии)

— Ради России, матушка, я готов стать даже тираном. — произнес Пётр, раскуривая привычную себе глиняную трубку. — И… (Пётр сделал вынужденную паузу, затянувшись крепким и ароматным табаком) Даже если меня прозовут Михаилом Кровавым, мне на это наплевать! Но разодрать страну на удельные княжества не позволю!

— Мишкин, но разве Владимировичи имели в планах такой передел? Они не могли пойти против законов империи.

— Но ведь пошли! — Пётр гневно сверкнул глазами. — Или закон о престолонаследии можно трактовать как тебе хочется? Регентства захотели? Корону на свои тупые черепушки напялить? Будет им знакомство с плахой, а не троном! Сгною!

— Родную кровь? — потухшим голосом спросила Мария Фёдоровна.

— И родной крови не пощажу! Их — в первую очередь. Ибо дано им многое! Но и спросится с них больше других!

— Ну что же, Мишкин. Вижу я, что ничем не смогла смягчить участь родственников. Только нельзя такой разлад в СЕМЬЮ вносить, нельзя!

— Не я начал разлад, но я его закончу! — мрачно бросил Пётр, еле видный из клубов дыма, которые затянули часть кабинета.

— В таком случае я сообщаю тебе, что отъезжаю в Копенгаген, навестить других родственников, которые относятся ко мне чуть лучше, нежели родной сын. — попрекнув Михаила напоследок вдовствующая императрица покинула его покои.

Пётр подавил в себе желание запретить этой женщине выезд из столицы, фактически, посадив ее под домашний арест в Зимнем. Но удержался. Как говорят «баба с возу — кобыле легче». А если станет представлять опасность, то…

Раздался осторожный стук, прервавший его мрачные мысли, и в комнату очень осторожно втиснулся адъютант Михаила.

— Ваше императорское величество! К вам генерал Монкевиц! — доложил вошедший, разглядев спокойное лицо регента сквозь табачно-дымную завесу.

— Проси! — буркнул Пётр, всё ещё пребывавший под впечатлением от разговора с маман.

— Как прошло? — таким же, весьма неприветливым тоном, поинтересовался регент.

— Всё без сучка и задоринки, Ваше императорское величество!

Из ближников Михаила, Николай Августович пока что не получил привилегии в частном разговоре общаться без титулования, но был как никто иной близок к этому.

(Николай Августович Монкевиц)

— Подробности! — так же недовольным тоном произнёс Пётр. Его пока что не отпускало. Он чувствовал, что выпускать мамашу в Копенгаген неправильно. Хрен ее знает, какой еще фортель может выкинуть вдовствующая императрица, но и иных вариантов действий, которые можно было бы предпринять, без ущерба собственной репутации, не видел.

— Бьюкенен выехал из Петрограда через Финляндию в сторону Швеции, им был заказан литерный поезд из трех вагонов: один для себя, второй — почтовый вагон для дипломатического багажа и вагон для охраны. По всей видимости, конечной целью был один из незамерзающих портов Норвегии. Но какой точно, установить не удалось –значился только конечная пункт — Торнио, переход на границе с нейтралами. На перегоне Оулу — Кеми поезд вынужденно остановлен из-за забастовки Викжеля. Паровоз отцеплен, бригада отправилась в Кеми.

Пётр криво усмехнулся. Вот тебе, английский бульдожец и вернулось бумерангом… По докладу следователей, которые досконально шерстили махинации думских деятелей, создание профсоюза железнодорожников ВИКЖЕЛЬ было результатом тщательной комбинации с целью получения контроля за транспортной системой империи. Гучков и Львов стали продавливать эту структуру через Думу, указывая на ее эффективность в деле улучшения транспортного обеспечения армейских перевозок. А то, понимаете, стали железнодорожников призывать в пехоту! В общем. еще и оградить ценных специалистов от военного призыва. Но делалось это на деньги англичан и именно они контролировали основных деятелей профсоюза, оплачивали их услуги, пополняя счета в заграничных банках. Сюрприз для Бьюкенена получился знатный.

— Далее.

— Когда англичанин отправил две группы — одну в Оулу, вторую в Кеми — с целью раздобыть паровоз, ценности бросать не хотел, а там много чего загрузили в почтовый вагон, охрана уменьшилась вполовину. Этим мы и воспользовались. Больше всего неприятностей доставил секретарь Бьюкенена, непростой оказался парень. Положил двоих наших насмерть, а одного тяжело ранил. Еле доволокли до госпиталя. Еще и своего шефа упокоил. Как только понял, что дело пахнет жареным.

— А говоришь, что без сучка и задоринки! Очень бы хотелось лично задать этому лорду несколько вопросов.

— Так свидетелей не оставили. А что нам посланник, если его архив сумели перехватить, а там много чего вкусного было. А так — пал от руки своего телохранителя, попытка ограбления, в которой тот принимал непосредственное участие. Мы там обнаружили кое-что интересное. Очень интересное. — интригующим тоном сообщил Монкевиц.

— И что же? — поинтересовался Пётр.

— Полюбуйтесь, Ваше императорское величество! — и из портфеля генерал вытащил аккуратную бархатную коробочку, потом еще одну, и ещё.

Пётр открыл одну из них и нахмурился. Это были драгоценности. Не просто драгоценные камни или изделия Фаберже. Это были драгоценности Российской короны.

— И что это означает? — поинтересовался Пётр.

— Это еще не всё, Ваше императорское величество. — добавил генерал. Он приоткрыл дверь и капитан, подчиненный генерала занес в кабинет регента большой тяжелый чемодан.

— Тут опись всего найденного. — Монкевиц передал аккуратным почерком заполненный листок. — По всей видимости, эти драгоценности принадлежали Марии Фёдоровне, вдовствующей императрице.

И тут Пётр вспомнил о скандале, который возник перед коронацией Николая. Это были те самые драгоценности императрицы, которые Мария Фёдоровна должна была передать невестке в день ее венчания и коронации императрицей государства Российского. Но государыня отказалась наотрез это делать — настолько ненавидела английскую принцессу, да и считала себя в праве нарушить обычный порядок.

— Вот дура! Неужели доверила драгоценности англичанину?

— Других вариантов не вижу. вагоны сожгли. Имитировали нападение банды финских дезертиров. Оставили несколько трупов. — торопливо заканчивал доклад генерал. помогая императору переложить драгоценности в личный сейф.

— Документы? — поинтересовался регент.

— Сейчас разбираем, переводим. Составлю список и краткий обзор. Через три дня будет готово.

— Сразу ко мне. Я доволен тобой, генерал. Возьми! — и Пётр снял с руки золотой перстень с крупным брильянтом, который вручил Монкевицу.

(Мария Фёдоровна очень любила драгоценности)

(Брошь с сапфиром, окаймленным бриллиантами, и подвеской с жемчужиной каплевидной формы, принадлежала Марии Фёдоровне).

(Упс… знакомая брошка на знакомых старушках… неловко то как получилось…)

Генерал не ожидал такой награды и даже растерялся, не зная, как выразить свою благодарность. Пётр опять криво так усмехнулся.

— Генерал, свободен!

Ну что же… пусть глупая курица едет в свой датский курятник! Весело ей будет без своих драгоценностей! А мы их найдём… позже. И никому уже не вернём. Самим нужнее!

[1] Ах, как жаль, что императорская семья была куда как образованней современных депутатов, те бы не преминули выразиться таким образом: «Это анонс!» (цитата).

[2] Ну, тут Пётр слукавил. Попытка государственного переворота ничуть на «меньшее» не тянет.

— Александр Васильевич! Чаю?

— Не откажусь.

Пётр почувствовал, что в этом длинном разговоре необходимо сделать паузу. В его планах Черноморскому флоту отводилось первостепенное значение. Именно поэтому регент пригласил на аудиенцию командующего на Чёрном море — адмирала Колчака. И вот этот разговор весьма неожиданно для окружения Михаила Александровича затянулся. А вот для него такой поворот оказался весьма естественный моментом: флот был любимым детищем Петра. И без побед на море успехов что в войне со Швецией, что в противостоянии Оттоманской Порте невозможно было ожидать. Как и многое, что делал первый император, флот строился в спешке, лес был плохо высушен, часто и сырой, такие корабли быстро приходили в негодность, но главную свою задачу они выполнили. И победы флота сделали Россию настоящей империей. А тут с ним разговаривал человек, весьма и весьма сведущий в делах морских сражений.

(Командующий Черноморским флотом, вице-адмирал Колчак на боевом корабле, июль 1916 года)

В кабинет регента внесли чай, к чаю печенье и несколько вазочек с медом и вареньем. В сахарнице кусочки колотого сахара, в небольшом самоваре — запас кипятка. Стаканы в серебряных подстаканниках. Адъютант быстро и умело сервировал стол, Пётр собирался во время паузы перекурить, даже начал набивать привычную ему глиняную трубку табаком. Но такая оперативность обслуживающего персонала лишила его этого удовольствия. Ладно, перекурит потом, разговор получился очень уж важным и интересным.

Сначала Колчак доложил о ситуации на Чёрном море. Она оказалась для России благоприятной. Первыми действиями против флота неприятеля стало активное реакция на рейды быстроходных немецких крейсеров, переданных Порте, впрочем, именно атака на Севастополь немецких экипажей под турецким флагом и втянули Османскую империю в войну против Антанты. Вторым шагом весьма активного адмирала стало практическое прекращение движения турецкого флота в акватории Черного моря — этому способствовали минные постановки у горла Босфора и вражеских портов в таком количестве, что противник просто не успевал их вытравливать. Сумел адмирал приструнить отправленного в фактическую отставку Николая Николаевича Младшего, который считал, что все задачи Черноморского флота заключаются в охране поставок в Кавказскую армию. Военный трибунал разжаловал великого князя в полковники и отправил командовать запасной пехотной бригадой на Урал, весьма мягкое наказание, но, главное, оного военного «деятеля» отсекли от денежных потоков, к которым оный так успешно присосался. Кстати, с другими родственниками, оказавшимся в заключении (Владимировичами), военный трибунал, состоявший из Михайловичей (Николай, Михаил и Георгий) поступил почти так же мягко. Сандро, как офицера морского, регент приказал в этот трибунал не включать. Таким образом, одна ветвь Романовых судила другую ветвь, Владимировичи и Михайловичи никогда не дружили. А теперь Михайловичи вынужденно переходили в лагерь сторонников регента, поддерживая ветвь Александровичей. Приговор трибунала был достаточно мягким и напоминал приговор дяде Николаю — разжаловать всех троих в капитаны и задвинуть в дальние маленькие гарнизоны. Вот только Петра такой приговор не устраивал. И вполне закономерно, что Кирилл Владимирович повесился в камере Петропавловской крепости, униженный этим приговором. На самом деле ему помогли покончить с жизнью верные люди, но следствие вели они же, так что установлено, что великий князь совершил грех самоубийства.

Пётр захрустел печеньем, наблюдая как адмирал неспешно и аккуратно пьет горячий настой китайского кустарника. Чаепитие может многое рассказать о человеке. Колчак не казался ему человеком импульсивным, он был весьма аккуратен, что, вполне соответствовало его морской специализации — минной войне. Ошибки в минном деле слишком часто ведут к смерти слишком импульсивных и непредсказуемых командиров. При этом почти все в окружении регента сходились в том, что Александр Васильевич, на сегодня лучший из его морских военачальников. Пока что разговор с адмиралом Петра вполне устраивал. Когда чаепитие закончилось и приборы были вынесены восвояси, регент жестом разрешил закурить, сам потянувшись к трубке. Колчак достал дорогой портсигар, точным движением раскрыл его и вытащил папироску. Петр заметил, что адмирал закурил самокрутки из хорошего английского табака. Последнее он определил по аромату. За несколько сотен лет вкус и аромат английского зелья практически не изменился. За время пребывания в Лондоне Петр уж английского табаку накурился вдоволь, мог считать бы себя экспертом. Витая в клубах табачного дыма (одно из старых его удовольствий, которое так тешило императора в новом теле) Пётр спросил:

— Александр Васильевич, скажи, какова, по твоему мнению, причина того, что морской флот Российской империи будучи парусным, одерживал громкие победы, одну за ругой. Но при появлении пароходов, тем более, броненосных кораблей, мы стали терпеть обидные поражения?

Этот вопрос выбил Колчака из колеи. Столь глобальной постановки проблемы от регента вице-адмирал не ожидал. Но необходимо было отвечать. Колчак собрался с мыслями, стараясь быть точным и корректным одновременно.

— Я могу говорить только о своем видении проблемы, Ваше императорское величество.

Пётр одобрительно кивнул, поощряя комфлота к откровенности.

— Главная причина в нашем общем катастрофическом отставании промышленности, ее слабость. Материальная база строительства флота совершенно не соответствует потребностям современного военного морского соединения. Особенно катастрофически обстоит с проектированием и строительством кораблей линии — дредноутов и тяжелых крейсеров. Строительство линейных кораблей ведется столь долго, что они успевают устареть прежде, чем спускаются со стапеля. Флот, Ваше императорское величество, весьма дорогое удовольствие! Строительство и содержание кораблей, особенно предназначенных для линейного боя, обходится весьма дорого. И наша экономика с большим трудом справляется с этой задачей. А в режиме экономии, как это было при недоброй памяти Витте Полусахалинском, флот утрачивает боевую мощь даже не теряя своих кораблей.

Регент внимательно слушал адмирала, делая какие-то заметки в большом блокноте, который лежал открытым на его письменном столе.

— Разрешите откровенно, Ваше императорское величество?

Пётр почувствовал, что собеседник хочет сказать нечто неприятное, но он хотел выслушать честное мнение и ему повезло, что адмирал был настроен весьма решительно.

— А еще воровство и коррупция, которые прикрываются и поощряются членами вашей семьи. Роль генерала-адмирала Алексея Александровича в нашей катастрофе в войне с Японией несомненна. Да и сейчас… извините, но загребущие ручки кое-кого из вашего семейства ведут к все худшему состоянию флота.

— Конкретнее…

— Ваше императорское величество… Разрешите предоставить отдельную записку с анализом такого явления. Не хочу быть голословным.

— Хорошо! Я жду две записки: причины нашего отставания во флотских делах. И как его преодолеть. Пишите всё, как считаешь нужным. Вторая — перспективы развития флота, как это видимо по опыту действий на Черном море.

— Это два серьезных документа, Ваше императорское величество! Я не хотел бы сейчас отвлекаться от планирования Босфорской операции…

— Увы, Александр Васильевич, но на составление этих двух меморандумов придется отвлечься. Я не требую детального анализа. Кратко, по существу. Я человек сугубо сухопутный, к флоту отношения имею исключительно как пассажир императорских яхт. И не более того. Поэтому пиши, адмирал. Три дня будет достаточно?

— Постараюсь уложиться, Ваше императорское величество!

— И всё-таки, если смотреть на наш флот, насколько он устарел? По сравнению с флотами ведущих морских держав?

— Если говорить о малых кораблях — вплоть до эскадренных миноносцев, наше отставание минимально. Намного хуже ситуация с крейсерскими силами — тут наши боевые единицы уже не кажутся столь боевыми, в первую очередь им не хватает скоростных качеств. Оцениваю их отставание в строгую десятку лет. А вот линейные силы — тяжелые крейсера и дредноуты отстают на полтора десятилетия, как минимум. Они годятся сейчас исключительно в роли опоры береговой обороны. Решать задачи в большом отдалении от баз не приспособлены.

Пётр недовольно поморщился. Видеть, как его главное наследство потомки похерили и сумели растащить, разворовать было откровенно говоря, нестерпимо больно. Но государь собрался и произнёс.

— Вот и хорошо… Теперь, касаемо Босфорской десантной операции… Есть у меня следующие задумки.

Весна семнадцатого года выдалась на диво холодной. Казалось, что зима никуда не собирается уходить, что морозы никогда не закончатся и долгожданное лето так и не наступит. Но в самом конце марта отголоски тепла наконец добрались до Северной Пальмиры. Самое главное, что шуга в Финском заливе становился более рыхлой, до полноценного ледохода было еще далеко, но капитаны ледоколов говорили о том, что проводка транспортов по акватории Петрограда становится намного легче. И Балтийский флот стал активно готовиться к весенне-летней кампании.

Конец марта запомнился Петру скандалом, инициатором которого оказался временный поверенный по делам Великобритании в России, Фрэнсис Освальд Линдли. Сей дипломат долгое время (с июля 1915 года) подвизался на должности советника британского посла в Петрограде и дорос до (формально говоря) статуса «правой рукой» высланного из страны Бьюкенена. У российской контрразведки имелись серьезные подозрения, что именно он был «связующим звеном» между посольством Британии и группой Сиднея Рейли. Увы, сердце пламенного британца одесского разлива не выдержало доверительных бесед с представителями петроградской контрразведки, хотя агент нескольких спецслужб успел многое (искренне раскаявшись) поведать. И все-таки некоторые нюансы остались не исследованными и строить на них программу действий было бы опрометчиво. Так вот, к регенту снова закатилась представительная двойка послов — на сей раз Линдли и неизменный Палеолог[1]. В довольно резкой форме они потребовали, чтобы весенне-летнее наступление российской армии началось в середине мая месяца на Западном фронте против германских войск. Это должно ослабить сопротивление бошей против англо-французского удара, которое планировалось провести под Камбрэ, примерно через 10–12 дней после начала действий на русском фронте, куда немцы перебросили бы свои резервы з Западного. При этом обещанные (и оплаченные) боеприпасы, оружие и снаряжение так и не поступили, а то, что пришло в Архангельск — так оказалось, что не только слезы, но и слезы бракованные. Представитель регента отказался подписывать приемку негодного снаряжения. И при этом опять требовали прекратить отпуска резервистов. Всё, как всегда. Русские воины должны своими трупами обеспечивать успех англо-французского наступления. Союзники все свои планы строили именно с учетом бойни на Восточном фронте. При этом планировали «слить» германскому командованию некие «данные», дабы немцы начали оттягивать резервы с их участков фронта заранее, готовя русской армии ловушку.

Скандал получился знатный! Пётр (он же Михаил) оказался неожиданно резок, сообщил, что пока Россия не получит обещанное и оплаченное вооружение никто никуда не двинется. А чтобы у господ союзников не было в этом сомнений, еще и в порядке ротации четверть солдат Западного фронта получат увольнения на время посевной. Ибо страну надо кормить, хлеба мало, а зерно с доступных рынков выкупили прожженные британские спекулянты. Заодно потребовал, чтобы России дали возможность закупить зерно в Аргентине и по нормальным ценам, а не с тройной накруткой о дельцов из Сити. Вот тут британского барончика[2] прорвало. Он сорвался на совершенно недипломатический язык и стал угрожать Михаилу ответственностью за гибель лорда Бьюкенена и вообще… После этого эмоционального взрыва он с багровым от поднявшегося давления лицом выслушал повеление регента убираться из Петербурга на что ему было дадено двенадцать часов времени. И совет прислать сюда из Лондона дипломата, который умеет говорить исключительно дипломатическим языком.

До Кристиании Линдли добрался благополучно, где по его просьбе было задержано отплытие грузо-пассажирского парохода «Имо» (бывший британский «Руник», проданный норвежцам). Уже довольно дряхлая посудина, спущенная на воду в далеком 1889 году, на подходе к Скапа Флоу имела несчастье привлечь к себе внимание германской субмарины. Командир которой имея соответствующие инструкции, не поскупился затратить две торпеды. В холодной морской воде Северного моря никто из экипажа и пассажиров судна не выжил[3].

Затем в Петроград, естественно инкогнито заявился не кто-нибудь, а сам полковник Николаи, который провел с регентом достаточно успешные переговоры. А 11 апреля на мызе под Ревелем состоялась тайная встреча императора Вильгельма, которого сопровождали адмирал Тирпиц (сторонник мира с Россией) и начальник Генерального штаба Гинденбург. Переговоры были трудными, но компромисс всё же удалось достичь. О доверии речи не шло, но осторожное сотрудничество казалось все-таки лучше хорошей драки. Но всё-таки, какой тупой и упорный тип этот кайзер Вилли, напоминающий горного барана, который с упорством бьется в одну точку. Дал Господь родственничка! Хорошо, что по совету Брюса требовал много, было что уступать. Главное — удалось доказать ему, что война между нами — это сознательная провокация лордов Туманного Альбиона. Благо, допросы Бьюконена дали весьма обширный материал, как и секретные документы, которые он так и не довез в Форин Офис. То есть основа для сотрудничества сформировалась. Ну, и приговор Триединой монархии был вынесен. Он окончательный и обжалованию не подлежит.

Официально регент посещал корабли Балтийского флота, которые стояли в Ревеле.

(Линкор «Севастополь» на стоянке в Ревеле, январь 1917 года)

Осмотрел и два самых больших корабля, стоявших в порту: «Севастополь» и «Цесаревич». Громадные орудийные башни, мощь силовых установок, крепкая броня — всё это поражало воображение Петра, который помнил, с чего начинался русский флот: корабль его отца «Орёл», который так и не расправил крылья, да ботик — смешная по нынешним меркам посудина. Кстати, Пётр был удивлен, что потомки его ботик сохранили. Это приятно грело душу.

И вот сейчас он выходил из здания Генерального морского штаба. Где имел продолжительную беседу с его начальником, адмиралом Русиным. Александр Иванович был квалифицированным специалистом, убежденным монархистом, в общем, были во флоте и более яркие личности, но Петра он в целом как военачальник устраивал. Разговор шел о требованиях Колчака по проведению Босфорской операции. Адмирал лично провожал регента до дверей, где того ждало авто не самый дорогой и не самый престижный Руссо-Балт, произведенный в Ревеле накануне войны. Но из всего царского автопарка именно сей экземпляр почему-то приглянулся Петру.

— Не беспокойтесь, ваше императорское величество! Обеспечим Черноморский флот всем необходимым. — произнес на прощание адмирал.

Но попрощаться им так и не удалось.

— Ваше императорское величество! Разрешите обратиться к Его высокопревосходительству. — обратился подбежавший к машине адъютант Русина.

— Обращайтесь! — Петр с интересом посмотрел на взволнованного капитана третьего ранга, который отдал честь, развернулся к своему непосредственному начальству и выпалил:

— В Кронштадте матросня подняла бунт! Попытались захватить корабли. Идут бои! Комендант Маниковский раздал оружие верным частям. Гвардейский экипаж полностью на стороне правительства!

— Кто поднял бунт? — спросил мгновенно побледневший адмирал.

— Матросы-анархисты, из резервистов, Ваше высокопревосходительство! Бунтари вышли под черными знаменами, им удалось захватить гаупвахту и прорваться к батарее Демидов.

— Адмирал! Действуйте! Даю вам все полномочия, дабы прекратить этот бунт! Вам нужны дополнительные силы?

— Так точно, Ваше императорское величество! Не помешает пехоты подбросить. — подумав минуту, сообщил Русин.

Адъютант регента подал Михаилу планшет с бланком приказа. Тот черкнул несколько строк и расписался.

— Первый и второй отдельные штурмовые батальоны передаются вам в распоряжение. Это надежные части, усиленные выпускниками юнкерских училищ. Действуйте!

[1] Жорж Морис Палелог служил послом в России с 1914 по 1917 год то есть, практически всю Первую Мировую войну.

[2] Фрэнсис Освальд Линдли — младший сын барона Натаниэля Линдли и титул отца не унаследовал.

[3] В РИ судьба «Имо» была не менее трагичной. В декабре 1917 года в Галифаксе корабль столкнулся с французским «Монбланом», на котором перевозили взрывчатые вещества. Галифакс был уничтожен. «Имо» выкинуло на берег. Его отремонтировали, но уже в 1921 он затонул в Атлантике.

К утру пятнадцатого апреля ситуация в Кронштадте стабилизировалась. Восставшие, намеревавшиеся захватить корабли и угрожать оттуда столице обстрелом из трёхсотмиллиметровых орудий добились немногого: они смогли одержать временно верх на крейсере «Аврора» и эскадренном броненосце «Андрей Первозванный». Правда, вскоре выяснилось, что захваты кораблей ничего восставшим не дали: для орудий главного калибра в погреба были загружены только практические снаряды, которыми по городу стрелять — обывателей пугать. Кроме того, офицеры и верные правительству матросы на обоих судах, вооружившись, смогли продержаться до подхода подкреплений, которые окончательно ситуацию переломили в свою пользу. На «Первозванном» отличился капитан корабля, Георгий Оттович Гадд. Возбужденные водкой и балтийским чаем (смесь спирта с кокаином) матросы-анархисты прорвались к крюйт-камере, где застали Гадда с гранатой в руке. Он стоял над картузами, из которых был высыпан порох. Группа повстанцев вынужденно сложила оружие, а офицеры броненосца, собравшие верных матросов и вооружившие их, вскоре пришли на выручку капитану. Главное — на «Аврору» навели пушки верные правительству корабли, легкий крейсер типа «Диана» ничего столь мощному аргументу противопоставить не мог. А призывы радиостанции «крейсера революции», как окрестили батлшип моряки-анархисты, (а там находилась самая мощная на флоте установка) остались без ответа. Захват мортирной батареи Демидов тоже оказался фактом бесполезным, ибо обстрелом города угрожать не мог — мортиры предназначались для пальбы по морским целям, а не сухопутным. К утру сопротивление на батарее было подавлено. В руках восставших еще оставалось здание старой гаупвахты да часть моряков-анархистов сумели сбежать в форт Петра I, где сочувствующие товарищи помогли им укрыться. А это уже было более серьезно, ибо форт предоставил укрытие мятежникам и позволял им накопить силы для нового витка насилия.

(Мортирная батарея Демидов, названа в честь одного из комендантов Кронштадта)

Пётр не выдержал. Ждать развития ситуации в Зимнем для него было подобно пытке. Рано утром, когда еще не рассвело, катер доставил Петра и его ближайшее окружение в Кронштадт. Через несколько минут на пирс вслед за регентом высадилась охрана, набранная из пластунов Дикой дивизии. На причале их встретил генерал от артиллерии Алексей Алексеевич Маниковский, который отдал рапорт о состоянии дел. С минуты на минуту должен был начаться штурм гаупвахты, куда уже подтянулись подтянуты ударники и полевая артиллерия. Алексей Алексеевич отдал артиллерии всю свою сознательную жизнь[1]. Причем, большая часть его военной карьеры была связана с крепостями: он командовал пушечной частью Либавской крепости, Усть-Двинской, и с 1906 года всеми орудиями Кронштадта. С марта 1914 года назначен комендантом главной крепости столицы и занимался укреплением ее обороны. В шестнадцатом получил звание генерала от артиллерии, что стало результатом его заслуг в повышении защиты столицы от вероятного визита германского флота, который значительно превосходил по своим возможностям силы Российской империи на Балтике. Но разработанная система минных полей, прикрытых крепостными батареями делала такой визит маловероятным.

(генерал от артиллерии Алексей Алексеевич Маниковский)

— Куда направляемся? — спросил Пётр Маниковского, он не настолько хорошо ориентировался в современном Кронштадте, но память Михаила ему подсказывала, что гарнизонная гауптвахта находится в другом месте.

— К старой гаупвахте, Ваше императорское величество! Это Санкт-Петербургские ворота. Это ее мятежники смогли захватить. На гарнизонной от них отбились. Караул сразу открыл огонь. Накануне бунта возникла большая драка у резервистов. Большевики с эсерами и анархисты что-то не поделили. Мы арестовали зачинщиков с обоих сторон. Вчера анархисты попытались пробиться к своим и освободить их. Когда не удалось — несколько десятков вломились в здание старой гаупвахты. Она сейчас используется как склад, но оружия там нет. Там связисты свое оборудование держат, провода и прочее…

За этими разговорами они подошли к Санкт-Петербургским воротам.

(старая гауптвахта, современный вид)

Одноэтажное серое приземистое здание с унылыми колоннами никакого впечатления не производило. Около него валялся одинокий труп какого-то матроса, из окна торчало дуло пулемета «Максим». Маниковский выбрал для наблюдения удобную позицию — и не очень далеко, и хорошо видно, всё как на ладони, и в сектор обстрела из здания они никаким образом не попадают.

— Приказал разобрать здание артиллерией. Но, думаю, они еще при первых выстрелах сдадутся. Хлипкие ребята.

А вот тут Маниковский ошибся. Ни при первых выстрелах, которые разорвались рядом с казармой, ни при вторых-третьих залпах трехдюймовок, никто не сдавался. Даже когда пулемет повстанцев заткнулся (потом выяснили, что тупо закончились патроны) морячки-анархисты не сдавались, продолжали огрызаться и даже пошли на прорыв. В плен попало только трое израненных балтийца. Впрочем, озверевшие от сопротивления ударники никого особо и не щадили. А вот здание гаупвахты оказалось серьезно раскурочено.

— Что дальше? — поинтересовался Пётр.

— Далее, Ваше императорское величество, предстоит штурм форта «Пётр I». Пока еще стоит утренний туман, всё уже готово. Кроме Первого отдельного ударного батальона к операции привлечены отряд моряков гвардейского флотского экипажа. Сейчас выставим дымовую завесу, и я приказал применить хлор. Всем нашим выданы противогазы. Чтобы могли друг друга отличить на правую руку всем повязаны белые повязки.

Пётр промолчал. Он наблюдал. Как в туман уходили отряд за отрядом, растворяясь в белом молоке, стоявшем над Финским заливом. Туман в зимнее утро вещь не такая частая, так что использовать погодные условия, дабы уменьшить потери штурмовиков регенту показалось более чем правильно.

(форт ПетрI , современный вид)

— Ваше императорское величество, сей форт большой угрозы не представляет. Тяжелое вооружение с него снято, а сама крепостица в качестве оборонительного сооружения не рассматривается. Это один из пунктов минно-артиллерийской позиции второго заслона. На его вооружении сейчас стоит батарея трехдюймовок, дабы противостоять тральщикам противника, да в качестве сигнальных орудий. Минная позиция второй линии проходит меж фортами Петр и Александр. Там хранится небольшой запас мин, минного снаряжения и снарядов. Восставшие ждут штурма со стороны дамбы, откуда сами проникли на территорию укрепления. Мы же под прикрытием дымовой завесы пойдем по льду. Гвардейцы выйдут из Кроншлота, ударники, как вы видите, из Купеческой гавани. Цель — захватить пристань и далее идти на штурм укрепления. Ветер благоприятствует применению хлора. Наша цель как можно уменьшить потери при штурме. По моим данным противогазов у восставших нет. Так что успех операции обеспечен.

(«Андрей Первозванный» фото 1912 года)

К полудню все закончилось. Гарнизонная гауптвахта не смогла вместить всех арестованных. В качестве тюрьмы было решено использовать помещения линкора «Андрей Первозванный». К трем часам пополудни Пётр взошёл на борт корабля в сопровождении свиты и флотского начальства. Среди них и спешно прибывший из Ревеля контр-адмирал Бахирев, недавно сменивший на посту командующего Балтийским флотом Андриана Ивановича Непенина. Слишком осторожный и не слишком политически благонадежный вице-адмирал уступил место более авторитетному сослуживцу, который до сего был начальником сил Рижского залива. На корабле регента и свиту встречал почетный караул с капитаном Гаддом во главе.

Сам «Андрей Первозванный» вобрал в себя все недостатки отечественного кораблестроения, стал их наглядным воплощением. Это был один из первых кораблей, заложенных сразу после Русско-японской войны, систершип «Цесаревича». Но при этом строился он долго, почти шесть лет, уроки русско-японской войны при его строительстве не учитывались вообще. Фактически, корабль был построен по схеме французской серии линейных кораблей 1891 года, морально устаревших уже на момент проектирования на Балтийском заводе. Кроме конструкционных недостатков, от которых «Андрей» не избавился, на нем остались устаревшие орудия системы Канэ, образца того же 1891 года, хотя Обуховский завод уже мог предоставить более совершенные орудия принятые на вооружение в 1911 году. Архаичной оставалась и силовая установка корабля, использующая котлы Бельвиля, в основе которой была паровая машина тройного расширения. Хотя уже новые корабли британской постройки вовсю использовали турбины. В итоге получилась довольно тихоходная калоша, дающая максимум 18,5 узлов хода, да и то, только при хороших погодных условиях на мерной миле. Не самое лучшее расположение 305-мм орудий главного калибра, промежуточный калибр 203 мм и 120-мм противоминные установки не впечатляли своей мощью. Что касается главного калибра — в мире уже строились корабли с более мощными орудиями, но русская промышленность ничего солиднее двенадцатидюймовых произвести не могла! И их делали долго, а вкладыши-лейнера, которые улучшали живучесть ствола, вообще не производили (максимально делали под шестидюймовки). Как говориться в нашем светлом будущем: «я тебя слепила из того, что было». Посему, сей выверт русского кораблестроения относили к странному классу «полудредноутов»[2].

Петра уже несколько дней преследовали худшие кошмары его прошлой жизни: стрелецкие бунты! Волна ненависти, страха, слепой ярости поднималась из самых темных глубин его характера, его сути. Тот самый мальчик, что прячется под лавкой от бунтовщиков, кровь и падающие тела его родичей по матери, Нарышкиных. И то щемящее чувство нависшей беды, когда Московские полки кричали Софью на царство, а он мчал в Троицу, в одних портках, спасаясь от присланных за ним убийц[3].

Пётр в мрачном настроении прошел со свитой на бак корабля, где кучно стояла толпа арестованных мятежников, человек до ста, не более того. Среди них было и несколько офицеров: два мичмана и лейтенант.

— Почто бунтовали, мрази! Что хотели? — громко и грубо спросил регент. Наступила тишина, кто бы вслушался, сказал бы: «мёртвая тишина». И был бы абсолютно прав. Тут из толпы как-то незаметно вытолкнули одного матросика.

— Мы воевать не пойдем! Неча кровь крестьянскую зазря лить! Государство — это зло! Анархия — мать порядка! — в конце речи матросик дал петуха, так что лозунги у него получились слишком неубедительными.

— Кто таков? — внутренне распаляясь, спросил Пётр.

— Николай Железняков[4] я, матрос первой статьи с «Первозванного».

— Известный анархист. Дважды отправлялся на гаупвахту. Неисправим. — тихо прокомментировал капитан корабля Гадд.

К этому времени гнев уже застил императору глаза. Матросы в ужасе смотрели, как регент выхватывает шашку из ножен, делает два шага и резким, хорошо поставленным ударом сносит голову идейного анархиста. Как катится сия буйная головушка по палубе, заливая оную кровушкой.

— Плаху сюда! — ревет Пётр! Так, что даже свиту его передернуло от страха. По мановению волшебной палочки нашлась и плаха — колода для разделки и рубки мяса, и острый топор корабельного повара-мясника.

— Зачинщиков сюда! Быстро! — ревет Михаил. Из перепуганной толпы вытолкнули четверых. Они со страхом озирались, один даже перекрестился. К нему и направился Пётр.

— Жить хочешь? — спросил. Перепуганный круглолицый матрос с щегольскими усиками и надписью «Водолазная школа» на бескозырке энергично утвердительно замотал головой.

— Руби!

В это время уже одному из зачинщиков пластуны из Дикой дивизии споро и умело связали руки и приземлили головой на плаху.

— А? — опешил матросик.

— Хочешь жить, руби! Назначаю тебя палачом! — Пётр пылал гневом. И матрос Измайлов[5] взялся за ручку топора. Рубил он неумело и три его товарища отошли в мир иной изрядно отмучавшись.

— Этих расстрелять! — Пётр указал на офицеров. Его охрана тут же привела приговор в исполнение.

— Остальные стройся! — Построились. — На первый-второй рассчитайся!

Подождал, когда рассчитаются.

— Первые вешают вторых! Выдать веревки! Развешать воль бортов! Вы у меня, бляди, с таким украшением в бой пойдете!

Пётр не орал, но сказанные жестокие слова возымели свое действие. Страх! Страх всегда идет рука об руку с властью. С абсолютной властью соседствует абсолютный страх. И император понимал это как никто более! С мятежниками никакой слабины! Или ты их… или они тебя! Третьего не дано. Но до начала ледохода на борта «Андрея Первозванного» смотреть было страшно. В конце апреля тела сняли и похоронили с море безо всяких почестей. А слух о расправе прошел по всей Руси, кто-то испугался и затаился. А кто-то схоронил ножик вострый за пазухой, авось пригодится…

[1] В РИ судьба Маниковского сложилась весьма причудливым образом. Был и.о. военного министра во Временном правительстве. Поддержал Октябрьский переворот большевиков, был назначен начальником ГАУ (артиллерийского управления), а потом и управления снабжения Красной армии. Погиб в Туркестане.

[2] Аналогичным классом обзавелись линейные корабли: «Лорд Нельсон» в Британии, «Дантон» во Франции, «Радецкий» Австро-венгерской монархии.

[3] Тут история умалчивает, послала ли царица Софья своих агентов к Петру с целью убийства. Шалковитый, ее ставленник при стрельцах, призывал войско идти в Преображенское и сничтожить и потешные полки, и Петра. Но были ли посланы наемные убийцы — история умалчивает. А вот бество Петра в Свято-Троицкий монастырь непреложный исторический факт.

[4] Брат известного «матроса Железняка» — Анатолия Железнякова, разогнавшего Учредительное собрание. Оба брата были идейными убежденными анархистами. Но Анатолий дезертировал с флота и скрывался под фамилией Викторский, а вот Николай продолжал служить на Балтике и принимал активное участие во всех революционных событиях.

[5] В РИ один из руководителей Центробалта, активный участник Октябрьской революции и Гражданской войны. на тот момент эсер.

— Филипка! Поддайте там жару! — старший смены кочегаров на пароходе «Карагач», Семён по кличке Безобразник, вызверился каким-то подобием улыбки, от которого наложил бы в штаны не только законопослушный обыватель, но и потомственный (матёрый) обитатель Хитровки или иных заповедников преступности. Этот зрительный феномен случался из-за шрама через всё лицо — память о Цусиме, где Семёну удалось выжить несмотря на то, что броненосец «Наварин», на котором он служил, затонул. Крепкого и смышленого матроса перевели в аварийную команду, это его и спасло. Одного из трех счастливчиков.

«Карагач» — старый, но еще довольно крепкий грузопассажирский пароход, спущенный на воду в Николаеве и приписанный к Одесскому порту. Его удел — каботажное плаванье, максимально до Батума. Капитан водил эту калошу и в Софию, но пределов Чёрного моря сей трамп никогда в своей жизни не покидал. Война сильно ударила по владельцам «Карагача»: грузопоток резко упал. В основном, оплачивались перевозки в интересах армии, в первую очередь, Кавказской. Хотя и те не слишком большие суммы военное ведомство постоянно задерживало, так что было не до жиру. А еще много морячков призвали на военный флот. И экипаж потерял ценных специалистов, которых приходилось заменять салагами. Из таких мальков был и молодой кочегар с экзотическим именем Филипп и весьма обычной фамилией Иванов. До сего времени ходил он на маленьких пароходах по Ладоге да Онеге. Но призвали парня и отправили самым срочным образом на Чёрное море. Все коммерческие суда в преддверии десантной операции были временно мобилизованы, тем более что о планируемой десантной операции на Босфоре не говорили разве что младенцы до трех лет жизни. Остальные — или говорили, или что-то знали. Капитан их трампа, невысокий и полноватый Михаил Остапович Забродский Третий получил временно чин прапорщика по адмиралтейству, сейчас он стоял на мостике и наблюдал за тем, как заканчивается погрузка ящиков, набитыми всем тем, что может потребоваться солдату в условиях боя и в отрыве от баз снабжения.

В трюме оборудовали места для размещения людей, но большую часть судна занимали все-таки грузы. Очень большие потребности десантников, действующих в отрыве от баз снабжения. И далеко не всё можно будет отобрать у противника. И вот всё закончено, всему найдено свое место. И капитан проорал команду: «Отдать швартовы!».

С конца апреля «Карагач» трижды принимал участие в учениях по отработке погрузки и высадки морского десанта. Но сегодня шла загрузка по-настоящему. Корабль уже развел пары и, влекомый буксиром «Семён», начал осторожно выбираться из переполненной бухты. На рейде Одессы формировался караван, идущий в охранении двух крейсеров и пары эскадренных миноносцев. Накануне операции были предприняты чрезвычайные меры предосторожности: телеграф и телефон отключены, и не только в городе, но и на ближайших железнодорожных станциях. Поезда остановлены, а патрули и заслоны не давали никому покинуть город. Грозная сила — целых две пехотные дивизии с приданной артиллерией и небольшими казачьими отрядами (для разведки) отправлялась из Одессы и Севастополя. Конечно, чтобы захватить проливы — маловато, но ведь это только первая волна!

Через четыре часа пути произошла смена кочегаров. Посудина, преодолевая свежий ветер, который грозил штормом, переваливалась на некрупной еще волне, нос ее периодически окатывался особо высокой водой. Филипп Иванов выбрался на палубу, чтобы перекурить, присел на бухту канатов, рядом со своим прямым начальством.

— Запасливый ты парень Филипка, — заметил Безобразник, скручивая самокрутку из предложенного парнем самосада.

— Ну так… эта… — глубокомысленно ответил кочегар.

— Скажи, паря, тебя за что таким именем наградили? Ты ж не грек?

— В нашей деревеньке, Лукшине, что под Тверью, священник был дальним потомком Колычевых. Вот в честь митрополита московского меня и назвали.

— Странно это…

— Более чем. — соврал ноша, придумавший эту отмазку на ходу. — Как думаешь, дядя Сёма (Безобразник так себя разрешал называть всего нескольким совсем зеленым пацанам на их посудине), сколько нам до проливу идтить?

— Дык разве мы туда идём? — удивился старший кочегар. — Ежели б караван на Босфор шёл, дык мы б два лаптя влево шли. А мы под бережок катим, как всегда на каботаже. Эта… скорее всего София…

И два кочегара дружно раскочегарили свои самокрутки, пуская в небо клубы ядреного самосада. Ошиблись они оба. И поняли, что ошиблись (по историческим меркам) очень и очень скоро.

Румыния. Констанца.

18 мая 1917 года

Адмирал Колчак находился на мостике дредноута «Императрица Екатерина Великая». Все орудия взяли на прицел порт порта, неспешно, по очереди, выплевывая столбы огня и металла в сторону береговых укреплений, занятых австрийскими войсками. Впрочем, десанта на Констанцу противник не ждал. Да и те два эскадренных миноносца да парочка канонерок, которые осуществляли охрану акватории, серьезной защитой никто назвать не мог. Но для пары русских дредноутов они все порты черноморских государств (образно говоря) на один зуб.

Александр Васильевич хмурился. Проблема состояла не в низкой (по его мнению) скорострельности новейшего дредноута Российского императорского флота, а в отвратительной точности ведения огня. Серия «Императриц» — «Императрица Мария», «Императрица Екатерина» и однотипный с ними «Император Александр III» можно было смело считать уже настоящими линейными кораблями дредноутного типа. 12 305 мм пушек в трехорудийных линейно размещённых башнях, турбинные силовые установки — все это говорило о серьезном шаге, который сделало отечественное судостроение.

(линкор Черноморского флота «Екатерина Великая»)

— Что ж это вы, батенька, так безбожно мажете? — поинтересовался Колчак у своего «друга» и соратника Александра Ивановича Тихменева. Говорить о качестве дружбы меж ними можно весьма просто: Колчак сделал своей официальной любовницей и чуть ли не второй гражданской женой законную супругу капитана Тихменева. Большая любовь? Очень может быть. Но… назначив супруга–рогоносца командиром одного из лучших линкоров Черноморского флота, Колчак оказал оному плохую услугу[1]. Тихменев стал парией и посмешищем морского офицерства, поэтому на упреки адмирала реагировал весьма резко:

— За те две недели, что я командую линкором, Ваше высокопревосходительство, выучить комендоров не представлялось возможным. Ничего, сейчас пристреляются и дело пойдет!

Колчак вздохнул, решение вывести в бой новые линкоры уже не казалось ему столь правильным. Ради подготовки экипажей в боевых условиях он пренебрег запретом императора Николая на вывод из Севастополя новейших линкоров, действуя на свой страх и риск. Обоснованно ли? теперь он сомневался, но сцепив зубы, продолжал наблюдать высадку десанта. Очередной снаряд с «Екатерины» разнес складское помещение, заставив адмирала скрипеть зубами: на терминалы Констанцы, точнее, их содержимое, он весьма рассчитывал. Но при такой пальбе скоро все эти надежды можно будет выбросить к чертям собачьим! Правда, Тихменев накрутил-таки своего начарта и столь вопиющие промахи прекратились. Правда, «Большая Катя», как в шутку называли дредноут моряки, стала стрелять еще реже. Оказалось, что в рабочем состоянии единственный дальномер Барра-Струда, остальные безбожно врут. Ну что поделать… И вот первыми к причалам понеслись юркие катера с отборными десантниками. Сопротивление австрияки оказывали весьма условное — Колчак наблюдал в бинокль за тем, как из города мужественно драпают неорганизованные группы имперской двуединой армии. Лишь кое-где возникали очаги сопротивления, вспыхивали перестрелки. А к пирсам уже подходили корабли первой волны.

Колчак вспомнил тот самый разговор с регентом, который и предложил готовить десант на Константинополь, нарочито готовить, шумно и демонстративно. А удар нанести на Констанцу. Тем более, что в сей день и весь Южный фронт должен был прийти в движения — ударниками предстояло прорвать фронт и дать Первой конной армии (без Дикой дивизии, которая получила статус гвардейской и оставалась в Петрограде) возможность прорваться на Фокшаны. Своевременное занятие этого узкого прохода гарантировало успешное наступление русских армий вглубь Румынии, на королевские войска регент особой надежды не возлагал. Воевали потомки римлян весьма плоховато. Следовало учитывать, что к десантированию готовились четыре дивизии! И эта высадка оказалась только лишь первым ударом! Через неделю оставшиеся войска будут погружены на вернувшиеся из Констанцы транспорты и направятся в порты Болгарии. И лишь третья и четвертая волны десанта повезут ударные части на Константинополь. Эти дивизии только еще направлялись в Одессу и Николаев, выбранные местом сосредоточения войск вторжения, их перебрасывали из сил Северного и Западного фронтов и стало это возможным благодаря секретным договоренностям между Михаилом и Вильгельмом.

А тут высадка войск шла более чем успешно. «Карагач» оказался на левом фланге, крайним кораблем, он и стал единственным, кто пострадал от действий ретивых австрийских вояк, которые нашли где-то полубатарею (две пушки) полевых трехдюймовок, лошадьми перетащили их почти к самому порту и открыли огонь по пирсу. Один из снарядов пробил борт ближайшего грузопассажирского парохода, коим «Карагач» и оказался, и разорвался в машинном отделении. Среди погибших кочегаров оказался и Филипп Иванов, который в ЭТОМ варианте истории так и не поменяет свою фамилию на Октябрьский.

[1] В РИ Тихменев был поставлен командовать линкором «Александр III», который при Временном правительстве переименовали в «Волю».

Генерал Келлер докладывал регенту о положении дел. Брюс никогда боевым генералом не был и казаться оным не собирался. Он был искренне увлечен научными изысканиями, неплохо умел организовать и возглавить команду, для решения поставленной сверху задачи. Однако, во времена века 18-го практически никто из дворянского сословия не мог в полной мере избежать ратной службы, разве что вместо мундира и кирасы его служебной одеждой не стало сутана аббата. Россия времён Петра Великого исключением не была. А посему, Брюсу также пришлось послужить. Но сферой его интересов была русская артиллерия, которая получила при первом императоре настоящий толчок в своем развитии. Московское царство всегда славилось своими пушкарями. Но Петр стремился получить качественный скачок, который поставил бы русские пушки на ровне с орудиями ведущих европейских держав. Но ЗДЕСЬ и СЕЙЧАС генерал от кавалерии Келлер занялся решением вопроса снабжения армии. В этом деле процветало кумовство и взяточничество. Тут научный склад ума и скрупулезность Брюса вступили в союз с искренней ненавистью генерала Келлера к интендантам как классу, не зря тот вспоминал меткие слова генералиссимуса Суворова, мол «любого интенданта через год службы можно вешать без суда и следствия». И генерал Келлер на эту братию и ранее наводил ужас — а теперь тем более!

Земгусарство, должное, по обещаниям своих создателей, завалить фронтовые части не только ящиками с тушенкой, мешками с мукой и сухарями, и иным продовольствием, но и полушубками, летней и зимней обувкой и прочими материальными ценностями, занималось грабежом казны и набиванием собственных карманов. В итоге в солдатский котёл попадали продукты весьма сомнительного качества, да и то, в явно в недостаточном объёме. А картонные подошвы на сапогах из поговорки, превратились в печальную реальность.

Зато эти полувоенные уклонисты от призыва в армию, вроде как соревновались друг с другом в том, кто больше на сем деле нагреется. Не лучше обстояло дело в промышленном комитете Думы и контролируемых думцами промышленных предприятиях. Оборонный заказ хронически срывался. Еще больше мешало делу то, что весьма ограниченные ресурсы использовались крайне нерационально. Пример: Брусиловский прорыв происходил на фоне жесточайшего снарядного голода. При этом артиллерийское управление распределяло снаряды пропорционально количеству дивизий, и совершенно никакой возможности организовать усиленное снабжение на нужном участке фронта! Ибо кому сколько чего отправить решалось при помощи интриг, кумовства и взяточничества. И хуже всего оказалось то, что члены царской семьи это все покрывали, были в доле… И вот эти авгиевы конюшни Пётр откомандировал Брюса. Ибо больше некого!

— Особенно ярко ситуацию со снабжением, мин херц, показывает положение со снабжением снарядами. Основная масса артиллерийских патронов хранится в разобранном виде на складах. Во время Великого отступления, когда дефицит трехдюймовых патронов на фронте оказался вопиюще очевиден, несобранные патроны пылились невостребованными, ибо не хватало линий по их снаряжению. К началу этого года удалось ввести новые заводы по сборке снарядов, но дефицит оставался. По документам ГАУ (Главного артиллерийского управления, которое ведало и снабжением боеприпасами) несмотря на то, что на Западном и Северном фронтах никаких активных действий не предвиделось, они должны были поучить снарядов каждый даже больше, нежели Южный фронт, который наносил главный удар. В самом управлении на это разводили руками и сообщали, что так всегда делали. Но это, мин херц, только один пример бардака и нераспорядительности наших военных чиновников. А вот то, что продовольствия Западный фронт должен получить вдвое больше остальных фронтов, вместе взятых, потребовало особого внимания.

— Это несмотря на то, что мы отпустили треть солдат Западного и Северного в отпуска? — выпустив клуб дыма из любимой им глиняной трубки (этот экземпляр для регента доставили из запасников Эрмитажа, утверждали, что этот экземпляр курил сам Пётр Великий) уточнил Пётр у своего верного соратника.

— Совершенно, верно, мин херц. При этом ревизия складов Южного фронта показала то, что поступающее для наступления продовольствие весьма низкого качества. Пришлось принимать экстренные меры. Для начала мы поменяли всех ответственных за снабжение Южного фронта.

— Сколько? — представляя, что сейчас услышит, уточнил еще раз Пётр.

— Трибуналы приговорили к повешению шестнадцать человек, из них троим разрешили заменить на расстрел. Помиловать я никого не решился, слишком уж нагло воровали, мин херц. Тридцать два разжалованы и лишены дворянства, отправлены в штрафные роты, воевать, а не отсиживаться в тылу. Еще сорок три человека понижены в званиях и на них наложены штрафы. Так что снабжением всего Южного фронта сейчас ведает человек в звании капитана. Впрочем, всех интендантов менять не стал: сие опасно, пока новые люди во всем разберутся…

— Что еще?

— Понимаешь, мин херц, совсем воровство интендантов прекратить невозможно. Будут все равно красть, ибо такова суть человеческая. — Брюс тяжело вздохнул. — Посему до каждого доведено, кому сколько можно получить в виде неофициального премирования.

— Сколько? — заинтересовался Пётр, который помнил, сколько прилипало к шаловливым ручкам Меншикова.

— Максимум пять процентов, мин херц. Украдут больше — сразу же петля. Без приговора трибунала. А уж ревизоров я выдрессировал. Они у меня из окопников и интендантов ненавидят как класс. Так что и заметят, и сообщат куда следует. Труднее всего на флоте, герр Питер. Там круговая порука, которую так просто не проломить.

— Это уже я понял, ты и не старайся. Флотом займусь лично. Есть кое-какой опыт.

Тут Петр намекал не только на недавние события с бунтом Кронштадта, но и на опыт флотского строительства. Ишь, взяли моду, проигрывать морские сражения одно за другим!

Надо сказать, что регента в докладе генерала Келлера интересовало буквально всё: как сейчас организовано снабжение Южного фронта, что творится на Кавказском фронте и особенно, в Персидской армии (так переименовали кавалерийский корпус, который действовал в этом направлении, усилив его артиллерией и пехотными частями). «Замирение» Персии казалось Петру задачей номер один. Ибо, если Проливы и контроль за ними — это еще тот вопрос, дадут ли за них уцепиться, не начнется ли из-за них новой коалиционной войны, то Северные провинции соседа давно контролируются русскими частями и вопрос состоит только в том, как выйти к морским берегам и крепко стать там, «конно, людно и оружно»[1].

— В общем так. друг мой любезный, — обратился Пётр к Брюсу, когда тот закончил доклад. — контроль за ситуацией со снабжением по-прежнему на тебе.

— Мин херц, хочу попросить тебя уделить одному вопросу немного времени.

— Что именно, говори. Знаю, по ерунде меня не беспокоишь. — Пётр настороженно зыркнул на собеседника.

— Надо бы тебе поговорить с купцами, особливо староверами. Как я и говорил, ситуация с выполнением военных заказов из рук вон плохо. В четырнадцатом именно староверы протолкнули через Думу реквизицию промышленных предприятий, принадлежащих немцам, не только подданным Германской империи, но и нашим, русским немцам. Заодно выгнали управленцев и мастеров из тех же германцев. К своим жадным рукам-то прибрали, а вот рабочих и мастеров не хватает. Военные заказы постоянно срываются. Надо их приструнить. А кому, как не тебе, государь?

Пётр с трудом подавил внезапно вспыхнувший приступ гнева — речь Брюса всколыхнула старые счеты со старообрядцами, которые были самые последовательные и упорные враги его царской власти. Возникло снова желание сносить головы… Которое пришлось в себе давить. Не мог он себе такого сейчас позволить. Жандармы только сейчас заканчивали распутывать клубок заговора думцев, к которому прилепились не только масоны, но и старообрядцы, генералы и дипломаты союзников. И до сего времени, как начнут работать военные трибуналы, трогать промышленников без особых оснований не следовало. Всему свое время.

— Назначу им совещание на ближайший понедельник. Сей день особо тяжелый. Вот, на своей шкуре сие и почувствуют.

Выжатый после разговора с регентом, словно лимон, Брюс вышел в приемную, где никого, кроме дежурного адъютанта Михаила Александровича не было. Жестом Брюс попросил прикурить, полковник Альтман спокойно открыл ящичек с сигарами, который и держали для посетителей, помог гильотинкой убрать кончик оной. Генерал с удовольствием затянулся, вдыхая ароматный дым. При государе как-то было не до курева. Дий Фёдорович стал адъютантом регента весьма странным и случайным образом. После очередного ранения, будучи старшим офицером 7-го гренадерского Самогитского генерал-адъютанта графа Тотлебена полка, подполковник Альтман явился в кадровое отделение Генштаба, где просил направить его в тот же полк. Ему же предлагали возглавить с повышением Московский 8-й гренадерский полк. Случай же состоял в том, что разговор этого офицера с кадровиком слышал регент, непонятно чего в том управлении забывший. Дий Фёдорович Петру показался, и регент сходу предложил ему адъютантскую должность сразу же с повышением в полковники. Так регент обзавелся весьма толковым адъютантом, о храбрости и преданности которого говорили и награды оного[2].

— Скажите, Ваше высокопревосходительство, — обратился Альтман к Келлеру, — я вот слышал, что вы иногда называете Его императорское величество «мин херц», но так, кажется, обращались только к Петру Великому.

И вот тут Брюс почувствовал, что Пётр, как никогда близок к провалу. А если эту странность заметил не только адъютант регента? Надо всё-таки следить за языком получше. А сейчас необходимо как-то выкручиваться, благо, на выдумку Брюс всегда был хорош. Вот и брякнул, почти не делая паузы:

— В один из дней я заметил, что, став регентом, Михаил Александрович знатно так переменился. Мне даже показалось, что в него вселился дух его знаменитого предка, Петра Великого. Вот как-то в шутку и обратился к нему «мин херц», а Михаилу Александровичу шутка сия показалась удачной, я как-то его даже герр Питер обозвал, так за это получил нахлобучку, а вот когда обращаюсь «мин херц», он только улыбается.

Докурив, Брюс быстрым шагом покинул приемную регента, адъютант Альтман сопровождал его легкой улыбкой, а вот самому Брюсу было как-то не до улыбок.

Небольшой городок Ла-Бред в Аквитании насчитывал не более тысячи жителей. По-французски такие крошечные городки называются не «ville» (город), а «village» (деревня), местечко ничем не примечательное, местность тут винодельческая, именно в этой области Ротшильды прикупили несколько крупных виноградников, став одними из крупнейших производителей вина во Франции. Особенно много лафита уходило в Россию, где даже появились специальные узкие бокалы — лафитники, как раз для этого довольно приятного напитка. Городок сей был известен только своим древним замком, в котором, в свое время, родился знаменитый философ и писатель Монтескье.

(замок Ла-Бред, современный вид)

Время не пощадило старинное шато[1], но владельцы его кое-как приводили в божеский вид, хотя из-за войны их финансовое положение стало весьма плачевным. Отказать же своим кредиторам и «большим друзьям» во временной аренде помещения для небольшого отдыха после охоты в соседних лесах казалось как-то невежливо. Один из гостей прибыл с небольшой охраной, которая сразу же выставила всю обслугу из замка (любезные хозяева заблаговременно временно переехали в Бордо). Так что вскоре встрече этих трех господ никто не мешал.

В большом каминном зале, который в рыцарские времена служил для совместных пиров местной знати, на сей раз было малолюдно. В довольно удобных креслах, видавших середину прошлого века, расположились всего трое. В замке было ощутимо сыро и прохладно: издержки средневековой архитектуры. Несмотря на летнюю погоду, камин горел, гости расположились напротив огня, вокруг небольшого столика, уставленного напитками и коробками с сигарами. За окном начинался дождь, причём всё говорило о том, что может начаться настоящая гроза. А если еще и бил град, то местные виноделы вспоминали о таком «подарке» небес исключительно сквернословя. Седой мужчина спортивного телосложения, которому на вид казалось около пятидесяти лет, курил кубинскую сигару марки «Ромео и Джульетта», не самая дорогая, но признана знатоками как довольно престижный брэнд с очень качественным продуктом. Но Эдик[2] Ротшильд курил эту сигару в память о том, как на весьма престижных скачках его лошадь проиграла этому выскочке Родригесу, назвавшему свою лошадь Джульеттой и участвовавший в многих самых престижных соревнованиях, своеобразная рекламная акция сигарного бренда. Спортсмен и игрок в поло свою лучшую кобылу вынужден был после этого отправить на покой, ибо не мог ее больше видеть. Слишком много проиграл на тех скачках, нет, не денег. Престижа! С тех пор курил именно этот сорт сигар, это делало его собранным и более злым. Он рассеяно слушал препирательство двух собеседников, которое его не слишком-то волновало, но вот их самих…

— Я не могу понять, Клод, зачем вам было пускать на дно «Марию»? Зачем все эти титаничкские усилия, если русские смогли снять оттуда 130-мм орудия, поставили их на бронепоезда и громили проклятых австрияк! А там, они подъёмом еще и башен главного калибра займутся…

Кипятился бывший начальник 2-го бюро французского Генерального штаба, бригадный генерал Чарльз Жозеф Дюпон.

— Это не мы, Чарльз, думаю, это немцы или австрийцы. Но скорее первые, чем вторые. Они очень обиделись, что у наших союзников появились корабли, которые смогут догнать и пустить на дно их «Гебен». — голос полковника Клода Дэнси[3] был совершенно спокоен. Он потянулся за стаканом со скотчем, в котором плавал одинокий кубик льда, сделал быстрый глоток и продолжил таким же ровным безэмоциональным голосом. — К сожалению, мы, господа, отвлеклись от темы нашего главного разговора. Выяснять кто и что там потопил будем в мемуарах, которые никто никогда не опубликует. Главный наш вопрос, что делать?

— Устранение Николая был не самый удачный ход, господа! Мы рассчитывали, что смерть царя приведёт к революции и мятежам на окраинах империи. Нам не нужна там сильная власть — хаос и отвлечение германской армии на Восточном фронте. К сожалению, Михаил слишком закусил удила. В отличии от других Романовых, у нас нет на него никаких рычагов влияния. Его морганатическую супругу и сына весьма хорошо охраняют. — устало проговорил Ротшильд, которому дискуссия союзников пришлась не по вкусу. Они действительно слишком увлеклись, перемывая друг другу косточки. А еще его не устраивала фигура Дэнси. Да, из-за провалов его службы малозаметный капитан сделал стремительную карьеру и сейчас вошел в состав руководства одной из спецслужб, более того, тут он присутствовал еще и как доверенное лицо премьер-министра, а вот генерал Дюпон, хотя формально и отошел от руководства Вторым отделом, но, фактически. руководил всей разведсетью Франции. Его приемник был весьма невыразительной и мало влиятельной фигурой.

— Вы правы, сэр Эдуард. — полковник применил привычное обращение «сэр», потому что они говорили на английском, которым все трое прекрасно владели. — Михаил стал неуправляем. В результате катастрофа под Камбрэ[4]… Не пойму, как немцы смогли узнать про танки, но у наших штабных возникли подозрения, что враги заранее подготовились отражать именно танковую атаку. На их позициях оказалось очень много мелкокалиберной скорострельной артиллерии, которая подбила большую часть наших машин. Весьма прискорбно, но… если враг полностью воспользуется полученным преимуществом, фронт опять сдвинется к Парижу. И где мы его остановим, кто знает.

— Насколько я понимаю, от наступления на Западном фронте Prince Michael отказался наотрез? — Ротшильд, задумавшись, положил ногу на ногу, после чего продолжил. — Я думаю, что России нужен новый регент, который будет более правильно смотреть на задачи своей армии в этой войне.

— Вы, барон, озвучили предложение, которое буквально висело в воздухе. — мрачно произнес генерал. — Политический курс нового руководства России не устраивает никого из союзников. Немцы спокойно перебрасывают со своего Восточного фронта резервы и пытаются развивать первоначальный успех. Это плохо. И разгром Вены мы допустить не можем.

— Конечно вас, сэр Эдуард, больше беспокоит тот факт, что регент потребовал пересмотреть грабительские, как он выразился, проценты по военным долгам России. При этом намекая, что ваши довоенные инвестиции тоже слишком… высокодоходны, скажем так.

— Конечно, нас это беспокоит. Залазить в карман к Ротшильдам весьма неблагоразумное и опасное для жизни занятие. По какой-то глупой самоуверенности, русские монархи этого не понимают. Тяжелые времена требуют тяжелых решений, господа. — барон был раздражен, что пришлось озвучить свою позицию, обычно, еврейские банкиры делали это намеками и полунамеками, но с этими… дуболомами приходится говорить напрямую, как есть.

— К сожалению, господа, после неудачной попытки переворота наши возможности в России весьма ограничены. Регент дал волю контрразведке и наша агентурная сеть фактически, разгромлена. Насколько я знаю, что резидентура коллег из второго отдела чувствует себя в Петрограде чуть получше. — заметил полковник Дэнси.

— Мы не собираемся задействовать для этого остатки наших агентов влияния. Прежде всего, этому мешает позиция посла, который противится тайным спецоперациям. А во-вторых, Клемансо не в восторге от провалов усилий союзников и не хочет марать руки.

Правда, мы смогли добиться, что Палеолога из Петербурга отзовут, и туда назначат более лояльного нашим устремлениям человека.

— Может быть вас, генерал? — подал голос Ротшильд.

— Очень может быть, барон. — вернул реплику Ротшильду Дюпон, после чего продолжил. — Думаю, все мы заинтересованы в том, чтобы ни наши структуры, ни наши государства к этому отношение не имели. Мы готовы оказать тайно поддержку силовой акции, но явно влезать в это дело мы не будем.

— Не говорите загадками, генерал. — Ротшильд уже не скрывал своего раздражения.

— Я предлагаю использовать структуры австрийских коллег. В качестве прикрытия. В качестве исполнителей — идейных наемников. Я имею ввиду поляков. Причем боевую группу, опять-таки связанную с венскими коллегами. Есть там у нас один подполковник, который служил под началом полковника Редля и не на самом лучшем счету у нового шефа контрразведки.

— Того самого Редля, которого обвинили в работе на русских? — уточнил Ротшильд.

— Да… и обвинение было высосано из пальца. Но это здорово усложнит всю интригу и отведет от нас подозрения. Надеюсь, такой сценарий всех устроит? — увидев, что собеседники согласно кивнули головой, генерал продолжил. — Остался вопрос финансирования, надеюсь, мы сможем решить его через швейцарские банки, не привлекая при этом внимание к вашим родственникам?

Последняя фраза относилась к Ротшильду, который только ухмыльнулся в ответ. Для всего нужны деньги. Но в уничтожение самой антисемитской империи в Европе краснощитовые бароны готовы были вложиться. Им это казалось весьма удачными инвестициями.

— Этот вопрос я лично проконтролирую. Если это всё, господа…

Но тут раздался стук в дверь и в комнату вошел один из телохранителей сэра Эдуарда. Он наклонился к уху барона и что-то прошептал, после чего быстро покинул помещение.

— Господа! Тревожные новости. –еще более мрачно произнес Ротшильд. — Вчера во время поездки на фронт погиб император Карл Габсбург. Напомню, что его наследнику, кронпринцу Отто чуть более года. Ситуация в Вене более чем взрывоопасная! Как все это не кстати!

— Нам надо действовать немедленно, я бы сказал, что самые лучшие сроки для проведения акции — вчера. — заметил как-то сразу потерявший свое самообладание полковник Дэнси.

С последним утверждением молча согласились все присутствующие.

[1] Вообще-то Ла-Бред правильнее считать не замком или крепостью, шато переводится как имение, но в отношении старинных поместий, имелось двоякое толкование этого термина. На французском это звучало бы как шато-форт.

[2] Точнее, Эдуард Альфонс Джеймс де Ротшильд, сын Альфонса Джеймса де Ротшильда, один из представителей французской ветви рода.

[3] Сэр Клод Эванс Мэрчбэк Дэнси в РИ дослужился до подполковника, с 1900 года сотрудничал с МИ6. Больших высот не достиг, но считался довольно неплохим специалистом. Свое время пропустил в Россию Троцкого, к которому спецслужбы Великобритании имело много вопросов.

[4] В РИ под Камбрэ, применив танки, англичане достигли некоторого успеха, но немцы сумели справиться с этой проблемой и выровнять ситуацию. Тяжелое кровопролитное сражение закончилось ничем.

Литерный императорский поезд проехал станцию Дно. Пётр сидел в блиндированном личном вагоне, в кампании племянника и племянниц. Матушка, вдовствующая императрица, поначалу наотрез отказалась ехать на коронационные торжества в Москву, но регент умел уговаривать, точнее, приказывать. Вечные капризы оставшейся без власти и влияния старой датчанки его порядком утомляли, надо сказать, что ту в Копенгагене не сильно-то ждали. Жить приживалкой у своих сильно прижимистых родственников Мария Фёдоровна не хотела категорически. Вернулась в Петроград и примирилась с сыном. Весьма скуповатый Пётр всё-таки выделил ей приличествующее содержание, а вот «найденные» фамильные драгоценности не вернул — подарил несколько комплектов не столь дорогих украшений, все-таки императрица, а не кухарка!

— Дядя Мишкин! Когда мы уже приедем? — император Алексей Николаевич, которому не так давно исполнилось тринадцать лет, скривил смешную рожицу. Своего дядю он не боялся, даже как-то привязался к нему, хотя регент и уделял ему не так уж много времени. Но отношения их оказались достаточно близкими и доверительными.

— Еще немного осталось. Вышний Волочёк проезжаем. А там и до Москвы рукой подать.

— Дядя Мишкин! А когда я стану императором, ты разрешишь мне на лошади кататься? Маман мне запрещала, только пони. «А я уже не ребенок!» —почти обиженно произнёс будущий самодержец.

— Разрешу, но только не во время коронации и не в Москве. Вернемся в Петроград, поедем на Манеж, там тебе подберут смирную кобылку. Ну, а потом и до боевого коня дело дойдёт.

Мальчик успокоился и побежал к сестрам, которые находились в соседнем купе. Пётр же вернулся к изучению документов, которые лежали на его рабочем столе. И регент явственно ощутил, как ему не хватает времени — не только пообщаться с молодым императором, который рос весьма подвижным и любознательным ребенком, но и с собственным сыном, которому тоже необходимо отеческое внимание. Одного наследника он упустил. Пришлось принимать весьма непростое решение. Но иного выхода тогда не оказалось. Государь не имеет права показывать свою слабость.

Летне-весеннее наступление российской армии шло не без сложностей, но оно шло! Сыграла свою роль и артиллерия, которую поставили на бронепоезда. Это были орудия, которые должны были разместить на крейсерах«Светлана» и «Адмирал Бутаков». Всего было сделано сто семьдесят 130-мм пушек с затворами типа Виккерса и длиной ствола в 55 калибров. Эти здоровенные дуры имели отличную баллистику, закидывали снаряды на расстояние до двадцати километров, и именно обстрел тылов австрийских войск бронепоездом «Святич» из пары таких морских пушек привел к смертельному ранению императора Карла. Всего на фронте действовало тридцать таких машин смерти — шестьдесят морских орудий перепахивали оборону австро-венгерских войск вдрызг. В прорыв были отправлены три кавалерийские дивизии Первой конной армии совместно с бронедивизионами, матчасть для которых усиленно клепались на заводах Петрограда. Но самым неприятным сюрпризом для союзников России оказалось даже не почти полная оккупация (освобождение) Румынии и выход русских армий к болгарским перевалам, что открывало дорогу к Стамбулу, а неожиданный (после высадки десанта в Констанце, а после Варне и Бургасе) удар на Босфор. Русские корабли смогли произвести высадку сильного десанта на азиатском берегу Черного моря, десантные корабли шли под прикрытием броненосцев и дредноутов Черноморского флота, которые перепахивали снарядами турецкие укрепления. Надо сказать, что Колчак правильно учел уроки Галлипольской операции союзников. Поэтому десант стремительным броском захватил господствующие высоты, разогнав гарнизоны укреплений, обеспечивая возможность высадки основных сил и уверенное расширение плацдарма.

(Схема укреплений Босфора на 1915 год)

Пётр мрачно смотрел, как на его глазах рассыпается столь дорого выстраданное равновесие. Блиндированный вагон оказался бессилен перед обстрелом из четырехлинейного пулемета Максима. Где они откопали эту дуру такого большого калибра? Скорее всего — один из первых экземпляров, которые привезли в Россию для показа военным. Но сейчас оглядывая изрешеченные стенки императорского вагона, Петра все более охватывало чувство отчаяния и одиночества. Нет, не страшная смерть молодого императора, которого выкосило осколками разбитого стекла, от порезов он просто истек кровью, которую так и не смогли остановить. Страшная и трагическая случайность. Но нет, к смерти этого мальчика Пётр оказался морально готов, да и не привязался он к нему настолько, чтобы скорбеть душою. А вот смерть генерала Келлера, точнее, еще одна смерть Вильяма Брюса для Петра стала страшным событием. От крупнокалиберной пули он укрыться не сумел. Охрана уже принесла головы нескольких напавших на них из засады, кого-то даже умудрились взять в плен. Император (теперь уже не регент) хорошо знал, что он найдет не только того, кто это сделал, но и того, кто отдал приказ совершить нападение. И отомстит. Им всем отомстит, где бы они не находились и какие высокие кабинеты не занимали. Христианское смирение и стремление подставлять левую щеку, когда тебе двинули по правой в чертах характера государя не значились. Но без Брюса ему будет сложно. Очень. Единственный, кто знал его тайну, и кто понимал его. Из вагона вытащили тело покойного императора Алексея, которого так и не успели короновать.

Регент, чудом выживший во время атаки императорского поезда молча подошел к телу императора и отдал ему честь. «Император умер! Да здравствует император!» — как-то само собой сложилось в его голове. Но это уже совершенно другая история.