Князя едят вороны. Он жив, он в сознании, но не может шелохнуться. Смотрит, как комья угольно-черных перьев копошатся меж ног. Сколько жен у него было! Ни одна не понесла, не подарила дитятко, все сгинули в монастырях. А сейчас птицы жрут княжеский срам. Сунули клювы в мошонку, словно в кошель. Крик распирает грудь князя, но не вырывается наружу. Безжалостные птичьи глаза наблюдают. Клювы перекусывают семенные канатики. Князь скидывает оковы кошмара и резко садится в постели. Рубаха и перины пропитались по́том. Вороны исчезли. Сон…

Пламя десятка свечей озаряет расписные сундуки и резные лавки. Слуги следят, чтобы хозяин покоев не спал в темноте. «Мрак голоден», — говорил отец на смертном одре. Нынче князь старше своего отца. Спускаясь по ступенькам с высокого ложа, он чувствует себя ветхим. Слишком долгая жизнь, прошедшая на войнах и пирах, избыток вина, и эти повторяющиеся, крадущие силы сны…

Князь отворяет ставни, впуская в покои холод зимней ночи. Внизу раскинулся город, который возводили и укрепляли его предшественники и он сам, конечно. Когда кочевой народ, еще не познавший Христову веру, прибыл в дельту реки, жрец указал на голую скалу и провозгласил, что это — будущий трон мудрых и храбрых правителей. Затем жрец повернулся к заросшему густым лесом холму по соседству, побледнел и изрек тихо: «А это — трон погибели».

Горб Висельников возвышается над городом, конкурируя с замковой скалой. Предки князя рубили древние дубы, истребляли волков, отлавливали прячущихся в чаще грабителей, добывали камень для строительства. Язычники, не принявшие единого Бога, ушли на холм и возжигали костры, пугавшие горожан. Дедушка князя разрушил капища, утопил идолов в реке и поставил на северном склоне Горба церковь святого Лаврентия. Времена менялись. На Горбу больше не казнили преступников. Последней была молодая ведьма, насылавшая чары на княжеский род. Отец приказал привязать ее к ясеню в старой балке Перуна — на съедение воронам. Теперь у холма новое название и новое предназначение. Вместо поганого леса — виноградник, кровь Христова вместо крови еретиков.

Князь вдыхает морозный воздух и смотрит правее. Его сердце каменеет. Холм, так пугавший предков, напоминает дикого зверя, готового атаковать город и скалу с замком. В темноте кажется, что склоны холма за несколько часов заросли чащей. Высокое пламя пожарища озаряет ночь. Это пылает церковь святого Лаврентия. Над огнем, в дыму, пляшут языческий танец птицы.

— Вперед, псы, вперед! — Князь стегает коня и подставляет щеки неистовому ветру. Усы покрылись ледяной коркой. Меч в ножнах давно не придает уверенности.

Отряд, возглавляемый князем, карабкается по склону, ставшему слишком крутым. Позади — побратимы, павшие в неравном бою… кто скажет — с чем? Впереди ковыляет, причитая и заикаясь от ужаса, епископ. Ветер рвет его ризы. Епископ несет посаженный на длинный посох золотой реликварий, в нем — лопатка святого Валентина и зубы святой Людмилы. Сто отборных воинов, посланных князем, сгинули на холме, пропала без вести дюжина священников и монахов. Тогда князь за шкирку вытащил епископа из трапезной и велел собираться в путь.

Вот он, грозный Горб Висельников, и нет тут Бога. Кони упираются, прядут ушами. Демоны рыскают среди голых деревьев, налетая ураганом и утаскивая мужчин во тьму. Лишь моргнешь, а сбоку, где ехал мечник, уж нет никого. Какой дьявол пролил свое семя в гиблую землю?

Отряд преодолевает буреломы, слепленные из человеческих костей. Идет через уничтоженные виноградники: сухие лозы сплетены в великанские гнезда, где вместо яиц — черепа монахов. Мимо заброшенных каменоломен, из которых доносится утробный вой. Вороны взмывают, оскверняя своим присутствием небо. Не выдерживают смелые воины. Разворачивают коней. Князь хватает одного за грудки.

— Лучше убей, владыка, — говорит дружинник.

Князь отталкивает его:

— Вон! Убирайтесь все!

Он спешивается, конь мчит за беглецами. Тень закрывает луну, князь выхватывает меч из ножен, в другой руке — факел. Бесовское племя стремительно движется навстречу — пернатая лавина. Князь различает среди птиц человеческую фигуру.

Епископ выставляет перед собой реликварий, но мощи бессильны. Вороны подхватывают епископа и на глазах князя раздирают на части: одежда, кожа, мясо… Кровь льется потоком. Птицам хватает нескольких секунд. Скелет, облепленный ошметками, кусками плоти, падает на снег. Череп катится к ногам той, что явилась вместе с воронами.

— Кто ты, дьяволица? — вопрошает князь. Он не сомневается: эта молодая женщина, повелительница Горба Висельников, пришла к нему из самого пекла.

Ветер теребит перья, оторочившие ворот глухого похоронного платья, черные локоны извиваются, прилипая к мертвенно-бледной коже, черные губы кривятся в ухмылке. Вороны садятся на плечи женщины, на руки, распростертые, словно бы для объятий.

— Ты похож на своего отца, — говорит она, изумляя князя. — Здесь, на этом месте, мы расстались с ним. Путы не позволили мне догнать его и молить о последней милости.

Птицы мечутся над балкой и кривым дуплистым ясенем.

— Ведьма! — понимает князь. — Ты насылала чары на мой род и получила по заслугам.

В серых глазах дьяволицы мелькает печаль.

— Боюсь, что единственными чарами, которыми я владела, были красота и бескорыстная любовь. Колдовству учили меня вороны, пока ели мое тело, и боги, живущие на холме, боги, которых вы наказали так же зло и несправедливо, как меня.

Каркающий хохот ворон терзает слух князя. Он взмахивает мечом, отгоняя приблизившуюся птицу, бьет факелом другую, пролетевшую рядом.

— Ты говорила о последней милости, ведьма. Что попросила бы ты у моего отца?

— Лишь одно, — отвечает женщина в черном. — Увидеть сына.

Длинные пальцы указывают на князя. Их венчают вороньи когти. Он хочет сказать, что его мама — тучная, прозябающая в тени свирепого супруга княжна — давно умерла, сведя счеты с жизнью, но ведь и женщина, улыбающаяся ему из полутьмы, мертва не первый десяток лет.

— Добро пожаловать домой, — произносит ведьма.

Вороны налетают, меч рубит их крылья и шеи, но птицам нет числа. Клювы пронзают кольчугу, добираются до внутренних органов. Снимают лицо с костей. Щадят глаза. И падая, князь устремляет взгляд на гнездо своих предков. Зрачки покрываются льдом.

Он смотрит, как солнце восходит и опять садится, как в замке зажигают поминальные огни, как знамена возвещают об избрании нового владыки. Ненависть заполняет промерзлые останки. Сжечь, уничтожить ненавистный город внизу, не дать людишкам подняться на холм, построить церковь, прорыть туннели, срубить деревья, посадить виноград.

Спустя вечность мать поцелуем пробуждает князя. Пора. Птенцы забиваются в раны и становятся его кровью. Перья вырастают прямо из костей, карканье заменяет молитву. Мать вручает князю реликварий, полный вороньих черепов, и они садятся на холме — на гибельном троне, ожидая прихода смертных.

Девку — пятнадцатилетнюю, красивую, босоногую — по снегу в одной холщовой сорочке, в наспех связанную пахотным хомутом, с запястьями, перевязанными красными бусами, родители привели к дому отца Егория, и цепные псы истово лаяли по всей округе. И девка лаяла, норовя встать на четвереньки, передразнивая собак, и смеялась, пуская слюну. Священник выбежал во двор вслед за своим пасынком Кириллом, шикнул мальчишке: «Воду неси», — и сразу забрал девку в избу, оставив испуганных родителей за калиткой. Перед иконами набросил на продрогшие худенькие плечи скатерть, которой накрывал пасхальный стол с разговением, и несчастная обмякла в его руках. Кирилл принес богоявленную воду, ею священник опрыскал девку; пошел пар.

— Кликуша, — пояснил отец Егорий. — Бес в ней завелся окаянный. Выгоним беса!

Положив ладонь на макушку девки, он начал читать Святое Писание. Кликуша разлепила веки, шмыгнула носом и сосредоточила на священнике взгляд синих глаз.

— Не получается? — спросила она.

— Сейчас получится.

— Ой, не верю.

В красном углу одновременно погасли все свечи и завоняло серой. Порченая девка ухмыльнулась.

— Веревку найди, — сказал отец Егорий. Кирилл выскользнул из горницы.

— Узнаешь ли ты меня, Люба?

— Узнаю, батюшка. Ты крестил меня. Пока крестил, за срамные места трогал.

Священник побагровел.

— Лжешь!

— Ты всех ребятишек там трогаешь, а после с корешком играешь. — Кликуша хрюкнула. Позволила примчавшемуся пасынку поменять путы из бус на нормальную веревку.

— Во двор ступай, — сказал отец Егорий Кириллу. — Спроси родителей, как в нее бес проник.

Кирилл повиновался.

— Красивый мальчик, — сказала кликуша, меняя цвет глаз с синего на зеленый, — что ж ты сделал с ним, Егорка?

— Молчать! — зашипел священник. — Молчать, я божий человек. А ты кто?

— А я — Пазузу. — Тень девки, пляшущая по стене, отрастила крыла, две штуки справа и две слева, и абрис головы стал будто собачьим. — Я хожу по вихорям, — молвил бес девичьим голосом, — я скверну ем.

— Именем Господа…

— Болтай, болтай. Так давно носишь облачение, что сам уверовал, будто ты — поп. И дружки твои уверовали.

— Откуда…

— …Знаю, что много лет назад трое проходимцев, охочих до бесплатной жратвы, вина и грешных забав, внедрились в лоно церкви? По селам разбрелись, от настоящих попов избавились? Птичка на хвосте принесла.

— Кормилец. — Кирилл подошел, взволнованно косясь на помешанную. — Говорят, ей мыша в рот залезла.

— Врут, — вклинилась Люба. — Ой, мастаки они врать. — Люба кашлянула, изо рта выползла серая полевка, плюхнулась в подол и пропала с дымком. Кирилл перекрестился.

— Мальчик, — кликуша склонила набок голову, — чем тебя батюшка причащает, мальчик, то не просфоры.

— Выйди, — цыкнул священник Кириллу. Закатал рукава, взял медный крестик с божницы. Провозгласил: — Вон, бес, именуемый Пазузу, в ключи-болота убирайся, за океян, на Лелей-гору.

— Жрать хочу. — Кликуша срыгнула зловонным.

— Говей постом! Почто подселился в Христово дитя?

— За тобой пришел. Али не ждал? Али забыл, как черничку снасильничал за овином? Как малышей пальцами… — Девка заплакала, словно младенец. Отец Егорий схватился за голову.

Родителей отослал домой: «Молитесь, плохо дело». И сам молился до сумерек, стараясь не слушать речения нечисти, ранящие сердце. По темноте дал пасынку топор и приказал ступать на реку, вырубить прорубь крестом.

— Утопишь меня, чтоб меньше трепалась?

— Надо — утоплю.

— Ну ты уж хорошо топи, чтоб не всплыла. — Пазузу облизал алые губы трубчатым языком. — Ой, а что ето у тябя? Для чаго?

Отец Егорий снял с балки большую шкатулку. В ней лежали детородные органы, искусно вырезанные из осины, плетка и деревянный красивый, аки пасхальное яичко, шар, покрытый рдяной краской и хитрым узором и снабженный ремешками.

— Помыл бы ты его сначала, — заметила кликуша. — Быдло, антисанитарию развел.

— Пасть раззявь и заткнись. Вот так-то лучше.

Кликуша закатила глаза. Скрипнула дверь.

— Готово, — сказал озябший Кирилл. Отец Егорий грубо, за локоть, поднял девку. Поравнявшись с юношей, она подмигнула. Волосяная нить, удерживающая распятие на шее Кирилла, порвалась, и крестик упал меж струганых досок пола, но Кирилл не заметил, задрожав всем телом.

Шагали втроем через зимний лес, внимая глухим стонам сычей. Скользкие ветки преграждали путь, ветер шатал сосны, лисы вылезали посмотреть на процессию сияющими во мраке глазами. Кликуша улыбалась, отец Егорий молился, Кирилл впереди быстро кивал и топором раздвигал сучья.

Лес кончился, над рекой висела лунная полушка. Пошли по льду к крестовине проруби.

— Это конец твой, Пазузу, — сказал священник.

Девка моргнула. Ее склеры стали такого же красного цвета, что шар во рту, симметричные красные круги проявились на щеках. Она развела в стороны руки, сбрасывая веревку, сплюнула шар на ладонь и взвесила его.

— Что вы за люди такие? — спросила она священника. — Сколько ж вас земле носить?

Отец Егорий осенил себя крестом.

— Прости, Господи, грехи мои.

— Это вряд ли. — Кликуша подкинула шар и, пока тот летел, ухватившись за подол, стянула сорочку и предстала пред конвоирами в ослепительной наготе. — Оп. — Она поймала шар, раскланялась и сказала остолбеневшему Кириллу: — Погляди, внимательно погляди.

Кирилл глядел, не слушая возгласов кормильца. А когда отец Егорий вцепился в его худой тулуп, сверкнул глазами и проворно махнул топором. Обух ударил священника в подбородок. Отец Егорий клацнул челюстью и отступил, ошеломленный.

— Да как ты…

Девка бросила красный шар в прорубь. Крест, выбитый во льду, запылал. Вместо студеной воды в нем плескалось пламя. Отец Егорий вскрикнул.

— Купайся, — сказала кликуша.

Топор вонзился меж лопаток священника. Коротко гаркнув, отец Егорий рухнул в огненную дыру, и прорубь моментально заросла льдом. Кирилл выронил окровавленный топор, медленно приблизился к голой кликуше. Слезы текли по его щекам, но она обняла юношу и утешила. Снег был теплым, мягким, как перина.

После он спросил, лаская живот девки:

— Куда мы теперь? На каторгу?

— На каторгу всегда успеем, — сказала ласково кликуша. — В соседнее село пойдем. Есть к их попу разговор.

Ночь зажигала звезды в бескрайнем небе. Снег под ногами хрустел. Так они и ходили от села к селу, Кирилл и кликуша, от села к селу, от попа к попу.

Снег валил сплошной стеной, и дальше шести аршин не было видно ни зги. Не спасала лампа, укрепленная на брусьях повозки. Игнат, печник, поторапливал рысака, Сечин кутался в овчинный полушубок и с тревогой озирался. Ночь протяжно скрипела: оглоблями, снегом, лесом, что встал сплошной стеной по бокам.

Маршрут этот и днем вызывал беспокойство; отправляясь в волостной центр, Сечин маялся думами о грабителях, бесчинствовавших на болотах в былые времена. Не зря тракт прозвали Разбойничьим. Теперь в мысли Сечина — даром что был он врачом, человеком нового поколения — лезли нелепые образы даже не разбойников, а леших и упырей.

Полчаса назад печник постучался к Сечину.

— Толком говори, кто ранен?

— Пашка! — крикнул печник. Будто доктор должен был знать поименно жителей четырех вверенных ему деревень.

Дрожки свернули с тракта, въехали в узкую просеку. Сечин нахмурился. «Куда мы? Не было в дебрях поселений. На картах — точно не было».

— Я с города возвращался. — Слова Игната тонули в скрипе и шорохе. — Увидал человека на дороге. Он отсюда бежал, Дерюгин.

Сечин вспомнил Дерюгина, умственно отсталого паренька-переростка из Масловки, который летом залез на чужую пасеку и был атакован пчелами.

— Я сразу смекнул, — продолжал печник, — что он от Пашки бежит. Кроме Пашки никто не живет в лесе, а Дерюгин все вокруг нее ошивается.

— Что за Пашка? — спросил нетерпеливо Сечин.

— Бедная девочка! Сирота. Два года назад Клавдия померла, с тех пор бедует Пашка на болотах с жабами. Я иногда заскочу, дров нарубить подсоблю… Все ж тяжело, наши-то Клавдию не любили и Пашку не любят.

Лес разомкнулся. Заинтригованный, Сечин оглядел идеально круглую поляну и кособокую избу посреди. Дрожки остановились. Доктор взял саквояж и лампу, спрыгнул за печником на хрусткий снег.

— Ранил он Пашку, — сказал сердито Игнат, — видать, во хмелю приключений захотелось. Мол, не боюсь я слухов.

— Каких слухов? — спросил на ходу Сечин.

— Знамо каких! Мать Пашки, Клавдия, в церковь не шла. Пашку понесла невесть от кого. Я с ней дружил, с Клавой, а прочие ее ведьмой называли и деток ею стращали.

«Что ж, — признал Сечин, — и впрямь похоже на хоромы ведьмы».

Загоревшаяся лампа озарила низкую дверь. Визитеры беспрепятственно шагнули в сени, и дверь сама собой затворилась, грохнув.

— Я ж Пашку в зыбке колыхал… невинная душа, как есть в мать… со зверушками дружит, с деревьями говорит… а он стрелой, гад…

— Погоди. Какой стрелой?

— У Пашки-то прозвище — Царевна-лягушка. Дерюгин лук изготовил. Ну, как в сказке.

— Господи, из лука в девочку стрелял?

— Ну.

Тени от ламп метались по печи, столу, прядке да кадкам, по ручным жерновам. В доме пустовали углы. Отсутствовали иконы.

— Пашка, я тебе человека привел.

Доктор оттеснил Игната, присел на колени. На лавке лежала девушка в необычайном зеленом сарафане, каких Сечин не видел и в театре, и в странном головном уборе наподобие кокошника. Богато украшенный орнаментом, бисером и цветным стеклом, кокошник напоминал морду рептилии, у которой было три глаза вместо двух. Глазами служили крупные зеленоватые стекольца, поблескивающие над безмятежным лицом Пашки, красивым и столь же зеленоватым, сколь ее дивные одеяния.

«Что за маскарад? — недоумевал Сечин. — Что за русские народные сказки?»

Потом он заметил стрелу. Мерзавец пустил ее в спину девушки. Древко вышло над ключицей, проткнув трапециевидную мышцу. Кровь обагрила сарафан.

— Разожги очаг! — приказал Сечин. — Воду нагрей!

Под веками Пашки двигались глазные яблоки. От жалости у доктора заныло сердце. Несчастная сирота была юна и хороша собой. Сечин осторожно усадил ее и оглядел входное отверстие.

— Она что, в школе не учится?

— Ее Клавдия сама учила, — ответил Игнат. — Как в лесу выживать, какие травы находить. У нее, видите, праздник сегодня. Восемнадцать лет. Можно уже.

— Что — можно? — спросил Сечин, но стук помешал Игнату ответить. Мужчины повернулись к сеням, а Пашка разлепила губы и прошептала отчетливо:

— Батюшка пришел.

— Тише, милая, — сказал Сечин. — Я врач. Рана не смертельна, и крови вытекло мало. Сейчас извлечем стрелу…

Назойливый стук не прекращался.

— Чего стоишь? — поинтересовался Сечин.

— А я християн, — дерзко проговорил Игнат, — я ночами гостей не жду. Сам иди.

Доктор зыркнул на печника, но гнев вмиг сменился страхом. Игнат улыбался и вертел в ручище топорик. «Тук-тук-тук», — доносилось из сеней.

— Ладно, — проворчал Сечин, разгибаясь.

Он пошел к темной пристройке. Толкнул дверь. На поляне никого не было. Рысак прял ушами в десяти саженях от избы. Лес скрипел на ветру. В памяти аукнулось: «С Клавдией дружил», «понесла невесть от кого».

Сечин закрыл дверь и оглянулся. Печник нависал над ним, поигрывая топором. Сечин сглотнул и пробормотал сдавленно:

— Ты ее отец?

— Ты Клавдию не знал. — Игнат хмыкнул. — Она бы не подпустила. Она с людьми не якшалась, как баба. Она лесных существ в себя пускала. Было дело, ляжет на вырубке, ноги раздвинет, а они прыгают вокруг, квакают.

— Отойдите, пожалуйста, — сказал Сечин.

Игнат посторонился, улыбаясь заискивающе и фальшиво.

— Сказки-то читали? Без стрелы не будет свадебного ритуала… Дерюгин влюбился в Царевну-лягушку, дурак, а я его надоумил лук смастерить. Нормальный бы отказался, а блаженный…

— Ты ему велел убить девочку? — Сечин уставился на Игната.

— Да как же ты убьешь лесное создание, тем паче — совершеннолетнее? Говорю же, ритуал! Размножаться царевне пора! Но не с Дерюгиным, он так — инструмент. Кто выстрелит — неважно! Важно — кто тятьке ее приглянется. Я им тебя, брат, привел!

Сечин услышал скрип позади и обернулся. Дверь за печью отворилась. Свет лампы дотянулся до каморки, в которой стоял стул, а на стуле сидел мертвый Дерюгин. Ему выкололи глаза, в глазницы и в раззявленный рот набили пучки сухой травы и комья мха.

Сечин вскрикнул. Крутнулся на пятках. Горница изменилась. Яркий свет падал в окна. По углам без божниц что-то глумливо хихикало. Печник стоял на коленях в центре комнаты и истово крестился: левая рука носилась от пупа ко лбу, слева направо, он кривлялся и казал язык. А прямо над ним, под потолочинами, висела Пашка. В зеленом сарафане и трехглазом свадебном кокошнике, без посторонней помощи она парила в воздухе. Глаза, лишенные жалости, души, вперились в дрожащего доктора. С наконечника стрелы упало три капли: первая — красная, две другие — цвета сочной травы.

— Батюшка пришел! — сказала Пашка. — Жениха смотреть! Люб нам с батюшкой жених!

— Батюшка! — повторил безумный Игнат и ударил лбом об пол. Пашка выгнулась порочно и взлетела до самой матицы, а Сечин ринулся мимо ее босых и грязных ног, мимо Игната. Плечом вышиб дверь, повалился в сугроб.

Дохлый рысак свесил голову в снег; его холка была изъедена до позвоночника. Так мальчиком Сечин надкусывал гривы пряничным лошадкам. На дрожках сидело что-то зеленое, огромное, бородавчатое.

Сечин пополз к лесу. На периферии зрения нечто грузное, зеленое спрыгнуло с повозки. Сечин покосился через плечо, и силы оставили его.

Отец Пашки раскрыл пасть, в которой влажно блеснули зубы. Громадная жаба, кошмарный бог из бездонных болот, пришла благословить молодых.

Школу закрыли в мае, после грандиозного скандала. Из области нагрянули газетчики, брали интервью у пострадавшей, у директора, у негодующих родителей. И Степа комментарий дал, но его в статью не вставили.

Распространились слухи: мол, полчище летучих мышей едва не растерзало заслуженного педагога. На деле же мышка была одна. Выпала, полудохлая, из вентиляции, а Мария Львовна в темном туалете на нее наступила. Вот та и цапнула.

Впрочем, были причины помимо мышей: полуторавековая постройка трещала по швам, корреспондент назвал царящую в школе атмосферу кладбищенской и недоумевал, как здесь могут учиться будущие строители коммунизма. До революции школа была дачей столбовых дворян, продутый сквозняками спортзал располагался в бывшей помещичьей конюшне. Кабинеты поглощали свет. Из поколения в поколение передавались легенды о секретных проходах, гигантских пауках, октябрятах, исчезнувших без вести по пути к туалетам.

Кишащее вредителями здание опечатали. Дети ездили в районную школу и не жаловались. Сумрачные классы будто энергию высасывали.

Степа в мистику не верил. Зато он верил в сокровища. Стивенсон был любимым писателем его детства. И сегодня тридцатипятилетний Степа помнил наизусть имена пиратов Джона Сильвера. Подростком он мечтал об опасных приключениях. В поисках золота перелопатил лес. Позже устроился трудовиком в школу, да не простую, а с историей.

…Степанида, молодая жена помещика Сивеца, скончалась от странной болезни, вроде малокровия. Три года мучилась, ожесточилась, изменилась ужасно. И у помещика разум помутился. Как-то он в гневе зарезал косой крестьянина. Чудом избежал тюрьмы. По закону его имение должно было перейти к опекуну, но влиятельная семья уладила проблему, и Сивеца признали невменяемым. Говорили, что супругу он похоронил в подвале, а с ней закопал многочисленные драгоценности.

Рыть под кабинетом Степа начал весной. Набитый макулатурой шкаф служил прикрытием. Под ним трудовик вскрыл пол. Землю сносил за стадион. Впереди маячила безбедная жизнь, свадьба с Аллой. Аллочка Рудольфовна вела математику и про планы коллеги знать не знала. В ответ на предложение поужинать отнекивалась. Авось, одари ее Степа побрякушками, птенчик иначе запоет.

Лопата стукнулась о крышку гроба в день, когда географичку ранила летучая мышка. Месяц ждал Степа, пока поутихнет шумиха, наконец под покровом ночи пришел к школе. Здание застыло во времени, казарменно-зеленое, будто существовала банка с нескончаемой зеленой краской. Лишенное притока детского смеха, беготни по дряхлым доскам, эмоций, питавших его нутро. И все при нем: и привидения, и пауки.

Дубликатом ключей Степа отворил дверь, шмыгнул внутрь. У родного кабинета воспользовался фонариком. От волнения вспотели ладони. За Степой наблюдали с портретов Маркс, Энгельс, Ленин и Горбачев. Верстаки и водруженные на них тиски отбрасывали тени. Степа увидел опрокинутый шкаф и охнул. Небольшой курган земли вырос над ямой. Казалось, это собака хозяйничала, расшвыряла почву. Рядом валялись звенья ржавой цепи и расколотая крышка гроба.

Сердце Степы обреченно екнуло. Могила была пуста.

«Львовна», — мелькнуло в голове. Соседи видели, как кошелка шастала вокруг запертой школы. Степа подумывал припугнуть географичку, но решил не ссориться: у Марии Львовны арендовала комнату приезжая Аллочка.

Степа так бы и стоял у ямы, но внимание привлек посторонний звук. Скрип половиц на втором этаже.

— Гадина, — процедил он, вслушиваясь. И встрепенулся: «А вдруг не сама?» Вспомнилось, как в старообрядческом ските он напоролся на черных копателей и был поколочен. Степа вынул из ящика стола киянку. Коль посягнул кто на его богатство — пусть пеняет на себя.

Скрипучие ступеньки привели на второй этаж. В кабинете биологии горел свет. Степа задержал дыхание и подкрался к приоткрытым дверям. Поддельный скелет сутулился в углу. Обезьяна на схеме, эволюционировав в человека, продолжала превращаться в кого-то еще. А на стуле в центре класса сидела, связанная бечевкой, Аллочка. Таращилась на трудовика и мычала в тряпку.

Степа сунул за пояс киянку и вынул изо рта коллеги кляп. Его всегда удручало, что Стивенсон не населил «Остров сокровищ» красивыми дамами. Какая радость от обладания кладом, если нет женщин?

— Скорее, Степан Иванович, умоляю!

Аллочка смотрела напряженно на дверь. Он принялся распутывать неумело связанные узлы.

— Мария Львовна! — прошептала Аллочка. — Свихнулась. Заманила сюда, по затылку меня огрела… Берегитесь!

Из темноты вынырнула взлохмаченная географичка. Мелькнуло перекошенное от ярости белое лицо. Блеснул кухонный нож. Степа уклонился и пнул старуху коленом. Львовна выронила оружие и плюхнулась на пол. По подбородку стекала слюна.

Освободившаяся от пут Аллочка косилась в сторону коридора.

— С ней кто-то был… она говорила с кем-то…

Снаружи зашелестело, заскреблось.

— Барыня идет, — сказала Львовна, ухмыляясь. — Тезка твоя, Степан Иваныч, Степанида.

Степа схватил Аллочку за предплечье. Не удостоив полоумную географичку ответом, они выскочили из класса и слетели по лестнице.

— Барыня! — надрывалась Львовна.

В вестибюле, преградив выход, кто-то стоял. Аллочка спряталась Степе за спину. Он включил фонарик. Луч выхватил из мрака молодую женщину. Степа никогда ее не встречал: он точно запомнил бы притягательное и какое-то хищное, звериное, что ли, лицо. Однако он узнал платье и алый кокошник: незнакомка позаимствовала национальный костюм в театральном кружке, который вела Аллочка.

— Ты кто? — спросил Степа, вынимая из-за пояса киянку.

Кроваво-красные губы ряженой незнакомки разлепились, демонстрируя острые клыки. Глаза полыхнули, как рубины. Барыня, а это была именно она, восставшая из могилы Степанида Сивец, вознеслась к потолку. Аллочка завизжала истошно.

Барыня приземлилась перед лестницей, но это уже была не привлекательная женщина, а огромная серая тварь с перепончатыми крыльями. Из носа-подковы текли зеленые сопли. Кокошник чудом удерживался на сморщенной бесформенной голове.

Тварь распахнула пасть и облизала длинные зубы. Очнувшийся Степа поволок Аллочку к кабинету труда. Монструозная летучая мышь поползла за ними, перебирая лапами-крыльями. Когти-серпы царапали пол. Она была лысой, не считая мерзкого мехового воротника вокруг дряблой шеи. Крылья терлись о стены. Степа засомневался: не сон ли это?

Он втолкнул Аллочку в кабинет, зажег свет и, осененный идеей, юркнул за верстаки. Аллочка, оставшаяся посреди класса, взвизгнула. К ней, минуя затаившегося Степу, ползла барыня. Выпяченная нижняя челюсть походила на бульдожью. По потолку над крылатой тварью карабкались летучие мыши самого обычного размера.

Степа посчитал до трех и выскочил из укрытия. Столярный молоток обрушился на тварь, почти настигшую Аллочку. Боек снес кокошник и погрузился в макушку. Хрустнула кость. Не давая чудовищу опомниться, Степа бил снова и снова, орошая портреты вождей вязкой, дурно пахнущей жижей, вколачивая осколки черепа в обнажившийся мозг Степаниды Сивец. Позади торжествующе кричала Аллочка. Степа отбросил киянку, подошел, шатаясь, к верстаку и вцепился обеими руками в слесарные тиски. Поднял их и приблизился к извивающейся барыне. Из багрового месива глядел на людей красный глаз.

— Подавись!

Тиски с голодным чавканьем расплющили голову вампирши. Здание колыхнулось, словно выдохнуло. Выплюнуло из себя древний морок и стаю летучих мышей. И скорчившаяся на втором этаже Львовна откашляла не слизь и шерсть, а мглу, с мая роившуюся в душе, подчинившую волю, заставившую копать землю и вести на ночное кормление молодую коллегу.

Аллочка прижалась к груди спасителя.

«Теперь точно ей вдую», — подумал Степа устало.

Тоня видела этот колодец каждый день, пропалывая огород или играя с собакой, и забыла, что он существует. Так со временем забываешь о родимом пятне на лице любимого, но колодец не был родимым пятном. Как оказалось, он был чумным бубоном.

О том, что он вообще существует, под носом, за мастерской отца, напомнила Лиза. В ту весну Тоне исполнилось четырнадцать. Она жила в просторном, лишенном любви доме с папой, бабушкой и старшим братом. Мама сбежала из семьи, когда Тоне было три, а брату — десять. Бабушка говорила, что у этой суки две души: одна — цыганская, другая — гулящей кошки. Происшествие и свалившиеся на голову тяготы превратили отца в мрачного и замкнутого человека. За неделю в приходской школе Тоня слышала в свой адрес больше теплых слов, чем за целую жизнь, а ведь ее учитель не был щедр на комплименты.

Дела у отца шли в гору, изготовленные им колеса для телег пользовались спросом, и он нанял Лизу, которая должна была помогать по хозяйству. Бабушка слегла, а брат пропадал в городе. Лишние руки не помешали бы.

Лиза приехала в их деревню издалека, с севера, и покорила броской внешностью местных парней. Была она стройна, на волосы не наглядеться: белоснежная коса спускалась ниже талии. Ухаживания Лиза решительно отвергала и тем вдвойне нравилась Тоне. К этой девушке, которая была ее старше всего на четыре года, Тоня тянулась как к матери.

— Что это у вас там?

— Где? — Тоня оторвалась от кадки с бельем. — А! Так это колодец. Он сухой. Всегда был сухим, сколько я на свете живу.

Оголовок из почерневших бревен оброс вьюнком и погрузился в землю наполовину. Чтобы маленькая Тоня не свалилась в шахту, отец накрыл колодец каменной плитой, а сверху приспособил колоду.

— Плохое место, — пробормотала Лиза, удивив Тоню. Она смотрела на бревна исподлобья, глаза потемнели, побелели губы. — Энергия дурная. У нас говорят, в заброшенном колодце гадина подколодная заводится. Змеюка, что силы из человека высасывает.

— Брось. — Тоня засмеялась, хотя от слов Лизы ей стало не по себе. — Взрослая, а в сказки веришь.

Лиза не ответила. А вскоре уехала из деревни: взяла у отца плату за труды, больше ни с кем не попрощалась. Тоня ужасно обиделась. И спустя полгода дулась, жаловалась цепному псу: «Я-то думала, мы — подруги».

О подколодной гадине и старом колодце Тоня вспомнила грозовым октябрьским вечером. Стихия сотрясала дом до основания. Тоня вошла в дальнюю, пахнущую кислым по́том комнату.

— Я вам ужин принесла. Как гремит, а? Илья-пророк разбушевался.

Бабушка не ответила. Тоня поставила еду на стол и зажгла керосиновую лампу. Свет озарил желтоватое морщинистое лицо. Бабушка таращилась на внучку остекленевшими глазами. Челюсть ее отвисла до ключиц.

Сердце Тони пропустило удар. Отмучалась старушка. Пускай злющая, но своя. И отец теперь еще угрюмее станет. Тоня шагнула к кровати. Что-то длинное, белесое выскользнуло из-под одеяла, стремительно пересекло комнату и шмыгнуло за дверь. Снаружи тоскливо завыл пес.

— Змея! Змея! — твердила Тоня, сидя за кухонным столом. Брат наблюдал за ней с привычным выражением то ли скепсиса, то ли презрения. В городе он растолстел, опух от пьянства. Отец мерял помещение шагами.

— Утром гроб сколочу, — говорил он. — Ты, сын, за доктором Сечиным сбегай. Завтра же и похороним.

— Пап, а как же змея? Она небось тут еще.

— Будешь продолжать эти бредни — выпорю, — предупредил отец. Подал дочери Псалтырь: — Иди к бабушке и до рассвета стихиры пой.

Брат хихикнул.

В углах кишели тени, в шелесте ливня слышались угрожающие голоса. Было страшно рядом с покойницей, но ослушаться отца Тоня не могла. Бабушке подвязали веревкой челюсть, закрыли глаза, но она подсматривала из-под дряблого века.

— Да найдет на них смерть, да сойдут они живыми в ад, ибо злодейство в жилищах их…

Тоня отложила Псалтырь, взяла лампу. За стеной кто-то прошел. Она встала со стула и прокралась к двери. Половицы противно скрипели.

«Змейка, а змейка, возвращайся в колодец…»

Тоня выглянула в коридор и увидела брата, парящего под потолком. Нет, не парящего, конечно, а висящего. Повешенного. Зрачки закатились, язык выпал, белая веревка впилась в горло.

— Чего орешь? — В коридоре появился отец. Заметил висельника, пошатнулся, сжал ладонями виски. В этот момент мертвец рухнул на половицы, грянул гром, веревка соскользнула с шеи и поползла в тень.

«Гадина подколодная! — осенило Тоню. — Убила бабушку, а теперь и братика задушила!»

Отец метался по коридору, высматривая змею.

— Чего стоишь? — рявкнул он. — Оружие какое-нибудь достань!

Тоня метнулась на кухню, оттуда — в кладовую, схватила вилы и побежала обратно через заполоненный тенями дом. Отец сидел у стены. Тоня решила, он плачет над телом сына, но, подняв повыше керосинку, поняла, что ошиблась.

Подколодная гадина лезла отцу в глотку. Даром он пытался ухватить верткое длинное тело пальцами. Змея пробиралась все глубже, заставляя шею мужчины вздуваться. Слюна лилась на бороду, округлившиеся глаза молили дочь о помощи, но что она могла предпринять? Подколодная целиком забралась в рот отцу, свернулась в желудке, а может быть, в легких. Мужчина засучил ногами и умер. Шарахнула молния, высветив театр мертвецов. Тоня попятилась, скуля.

«Дьявол! — подумала она. — Дьявол убил мою семью!»

— Не дьявол, — возразили сзади. Тоня резко обернулась. Она различила девичий силуэт в полумраке у кухни и узнала голос.

— Лиза? — выдохнула Тоня. — За что?

— За то, что изнасиловал меня и задушил.

Лиза шагнула в полоску тусклого света. Ее истлевшее лицо кишело жуками. В пустых глазницах порхали светлячки. Палец с почерневшим ногтем указал на труп отца, потом — на брата, потом — на комнату с покойницей.

— Этот — насиловал. Этот — помогал сбросить тело в колодец. Эта — все видела из окна.

От страха Тоня онемела. Полуразложившаяся Лиза провела рукой по своим волосам, неровно состриженным у плеч.

— Коса зацепилась за оголовок колодца. Папенька твой ножом отрезал. — Лиза свистнула, выпустив ноздрями облачко пыли. Труп отца содрогнулся, змея вылезла из перекошенного рта. Только не змея это была, а светлые волосы, отрезанная коса с красной ленточкой на конце. Коса подползла к хозяйке, взобралась по костлявому бедру, по обнажившимся ребрам и устроилась в трухлявом гнезде грудной клетки. Тоня прижалась спиной к стене, глотая слезы.

— Не бойся, — сказала Лиза, поворачиваясь. — Я-то полчаса страдала, а ты — четырнадцать лет. И будешь еще страдать, но недолго. И умрешь нескоро.

Лиза поковыляла к выходу. Прежде чем исчезнуть, она проговорила тихо:

— Мать твоя тоже в колодце. Достань нас и похорони.

Потом она ушла. Потом гроза закончилась. А потом и слезы.

На аватарке Ульяна была одета как героиня русской сказки и, конечно, сразу понравилась Павлику. Красно-белое платье, красный бант, красная шапочка — папа объяснил, что такой головной убор называется кокошник и что девушки носили его в старину, при царях.

— Она старая? — предположил Павлик.

— Нет, — засмеялся папа. — Она меня гораздо моложе. Просто Ульяна была актрисой. В ТЮЗе, то есть в детском театре.

— Актриса! Круто!

— Значит, одобряешь? — спросил папа. — Последнее слово за тобой!

— Еще бы! — воскликнул Павлик, и они с папой обнялись. Ульяна наблюдала с экрана ноутбука, загадочно улыбаясь.

Через три месяца Ульяна и папа сыграли свадьбу. Через четыре Павлик пожалел о своем поспешном решении.

В мае он сидел на трибуне школьного стадиона, размышляя, не сбежать ли ему из дому. «Дай Ульяне шанс, — сказал папа накануне. — Ты взрослый парень, а ведешь себя как ребенок».

Если задуматься, папа был прав. Ничего плохого мачеха Павлику не сделала. Просто пришла в их жизнь и заполнила дом своими растениями, запахами, ужимками. Увивалась вокруг и норовила то погладить пасынка, то ущипнуть за бочок.

Ульяна целыми днями хлопотала на кухне, порой даже ночью вставала что-нибудь состряпать. Стол, холодильник, кладовку заполнили разносолы. В свободное от готовки время Ульяна ходила в ближайший лес за ягодами, травами или грибами. Оно вроде же здорово, ведь из папы был никудышный повар, так почему же Павлик воспринимал Ульяну в штыки?

Дело в том, что папина жена, найденная в Интернете, была поддельной. Павлик не знал, как объяснить, не знал слова «фальшь», но чувствовал обман каждой клеточкой тела. Ульяна улыбалась постоянно, а глаза ее оставались холодными и надменными. Комплименты и забота отдавали засахаренной ложью. Думая, что она одна, Ульяна разговаривала сама с собой на чужом языке. Точно не на английском. Павлик по «инглишу» получал одни тройки, но узнал бы английский, да и немецкий тоже, и французский с итальянским. Наверное, венгерский бы не узнал. Может, она по-венгерски говорит.

Еще папа болеть стал. То простуда хроническая, то сыпь, то ячмень. И главное, весной Павлик снова очень сильно затосковал по маме, умершей четыре года назад.

«А о папе ты подумал? — спросил он себя на скамье стадиона. — Ему легко?»

Павлик вздохнул, смиряясь, и открыл коробку с наклейками «Стражей Галактики». Ульяна называла ее ланч-боксом. Рот наполнился слюной. В ланч-боксе лежали самодельные творожно-банановые конфеты — папа называл их «знаменитые сладости Ульяны». Павлик потянулся к коричневым кругляшам, но рука застыла в сантиметре от кокосовой стружки. Конфеты разговаривали. Перешептывались между собой, и, нагнувшись, Павлик услышал тот же гортанный язык, который иногда звучал из кухни.

На следующий день Павлик снова притопал на стадион. Конфеты, выброшенные вчера под лавку, пропали. Что это было? Галлюцинация? Он сходит с ума? Павлик отщелкнул пластиковую крышку с Грутом, Таносом и Ракетой. Понял через минуту, что прислушивается к шарлотке и сэндвичу.

Может, Ульяна никакая и не поддельная? Она ведь симпатичная. Наверное, любит отца и искренне хочет понравиться пасынку. Готовит вкусно.

Павлик разорвал сэндвич на две половины. Между ломтиками жареного хлеба потянулись нити сладкого спреда с лесными орешками. У сэндвича был язык. Липкий, шершавый, покрытый «Нутеллой», извивающийся. В горле Павлика заклокотало. Он отшвырнул языкастую гадость и ринулся прочь, а старшеклассники оборачивались и смеялись.

— Ты почему не кушаешь? — спросил за ужином папа. Он шмыгал носом и щурил красные от появившейся аллергии глаза. Ульяна стояла у плиты, таинственно улыбаясь.

— Живот крутит, — соврал Павлик. Он таращился в тарелку, ожидая, что жульен заговорит или отрастит зубы.

— Кому добавки? — поинтересовалась Ульяна.

…Павлик едва успел спрятать чипсы под одеяло. Мачеха вошла в его спальню, с ней явились ароматы корицы, имбиря, малинового варенья. Павлик напрягся.

— Знаешь, — сказала Ульяна, — когда я болела, бабушка пекла мне печенье. — Она вручила Павлику пряничного человечка. — Завтра я схожу в лес по грибы. От пирожков вы точно не откажетесь!

«Какие еще грибы в мае?» — озадачился Павлик, но вслух ничего не сказал. Ульяна удалилась. Печенье смотрело на Павлика нарисованными глазами. Потом глазурный рот округлился и ощетинился глазурными клыками. Павлик стиснул кулак, ломая пряничного человечка.

Ночью ему приснилось, что за ним гонится оживший холодильник. Дверца распахнута настежь, полки забиты копошащейся едой. Пюре разевает ротик, клубнично-сливовое желе вытягивается жгутиками, у запеченной курицы жало скорпиона.

Утром Павлик решил действовать. Он проследит за Ульяной, сфотографирует на телефон и докажет папе, что мачеха фальшивая! Красный кокошник мелькнул за калиткой. Ульяна нарядилась так же, как на аватарке, отправляясь в лес.

Павлик крался меж сосен, пропитываясь влагой и хвойными ароматами, и задавался вопросом: не связаны ли хвори отца с тем, что отец ест? Возможно, Ульяна добавляет в пищу отраву, чтобы завладеть домом? Но тогда и Павлик болел бы, а он ощущает себя вполне здоровым, на яствах набрал пять килограммов, округлился…

Он перепрыгнул через лужу и втянул голову в плечи. За деревьями женский голос произносил слова на чужом языке. Павлик шмыгнул к малиннику.

Ульяна кружила по поляне, действительно напоминая Красную Шапочку. На сгибе локтя болталась корзина, до краев наполненная грибами. И вся поляна была красной от грибов — мухоморов с белыми пятнышками на мясистых шляпках. Но, снова взглянув на мачеху, Павлик забыл про мухоморы.

За спиной Ульяны парили два черных сгустка. Они кивали в такт ее бормотанию и внезапно, словно услышав сердцебиение мальчика, повернули к кустам уродливые морды. У сгустков были пасти, полные кривых зубов, желтые глаза и рога на головах. Вслед за ними повернулась и Ульяна. Белки ее огромных глаз отливали розовым, а зрачки были парой красных точек. Черные губы раздвинулись в голодной ухмылке, блеснули зубы. Павлик попытался бежать, но споткнулся и упал в лужу. Ульяна взлетела в воздух, перемахнула через кусты и оказалась перед беспомощной жертвой. Демоны облизывались за ее плечами.

— Старшего — душа, младшего — мясо, — проворковала мачеха. Последним, что увидел Павлик, были разверстые пасти адских тварей.

Ульяна закончила приготовления, когда муж, шестой по счету отец-одиночка, спустился на кухню, потирая опухшие веки.

— Господи, я проспал.

Слово на букву «г» заставило Ульяну передернуться.

— Садись завтракать.

— Поздно. Побегу на работу. А Павлик где?

— На сковороде. — Ульяна икнула. Ее живот заметно вздулся. Муж посмотрел на нее рассеянно.

— Ладно… передавай ему привет.

— Обязательно. — Ульяна протянула мужу ланч-бокс. — Перекуси по дороге, милый. Мясо с грибами.

Оглядываясь ретроспективно на свою жизнь, Марья видела боль, и слезы, и краткий безоблачный миг в самом начале, когда жива была бабуля.

Родилась Марья в живописном городке, окруженном хвойными лесами и величественными горами, и с детства впитала истории о говорящих животных, опасных ночных существах и заговоренных кладах. Марью и ее брата Ивана бабушка водила заповедными тропами, поясняла: «Горы до сих пор кишат нечистью, а уж раньше тут, куда ни ступи, лешие, бескуды да злыдни». Тучу показывала: «Это дракон Шаркань летит о двенадцати головах, им демон Витренник погоняет». А вон следы на полянке: коварные мавки пробегали. Марья слушала, дыхание затаив, Ваню держала за руку, чтоб не так страшно было. Ваня скучал, он был на пять лет старше, не верил он в мавок.

Все изменилось в девяностом, словно сглазили. Бабушка умерла. Отец из семьи ушел. Марья с братом со школы возвращаются, а в доме мужики какие-то, вылитые лешие. И у мамы глаза пустые.

Соседи детей жалели, подкармливали, охали: «И к нам зараза добралась, отрава поганая». Марья знала: дело не в отраве, просто в маму бес вселился. Съел маму бес, ее труп Ваня обнаружил: предплечье жгутом обмотано, шприц на полу.

Те же соседи позже шептались: «Ванька в родителей удался, яблоко от яблоньки». Не понимали, глупые, что это бес из мертвой мамки в мальчика перепрыгнул.

Про опекунов Марья вспоминать не хотела, придумала себе, что ее русалки воспитывали. Выросла она, точно тростник: в тростнике очеретяник живет, а в Марье жило горе. Ваня вещи из хаты выносил, все вынес и пропал.

В восемнадцать Марья вышла замуж. Супруг бил, но не сильно, а через год с любовницей сбежал. Если Витренник людям отсыпает беды из мешка, то весь мешок он на Марью растратил. В двадцать три она чувствовала себя развалиной, рыжие волосы, так восхищавшие бабушку, потускнели. Но теплилась в ее сердце надежда. Марья молилась — и Господу Богу, и разным существам в лесах. Кто-то услышал.

Второго мужа ей послали, чтоб рассчитаться за несправедливость. Был Толик высоким и веселым, трудолюбивым и добрым, улыбкой умел тьму прогнать. С ним Марья расцвела, ему подарила ребеночка. И началась новая жизнь. Толя ремонт сделал, вторую комнату под детскую отвел. Если Иришка — в честь бабушки названная — плакала среди ночи, сам укачивал, жене говорил: «Ты спи, родная». А Марья, наоборот, боялась, что спит, что вот-вот проснется, и будут опекуны, и первый муж, и вонь ацетона.

Потом вернулся Ваня. Рано утром ввалился в дом, смуглый, отощавший за годы скитаний. На Толика зыркнул презрительно, проигнорировал протянутую руку, не разуваясь, пошел по коврам в детскую.

— Что, сестренка? — ухмыльнулся он, закуривая. — Одна комната — моя по закону. Буду с вами теперь куковать.

Словно пара угольков, вспыхнули его зрачки: бес шевельнулся в душе Вани, но лишь Марья это заметила.

Через неделю, на Ивана Купала, она отправилась в лес. Это была ее традиция — в ночь на двадцать пятое июня искать легендарный цветок папоротника, распускающийся лишь на миг и дающий человеку, его нашедшему, власть над злыми духами. Толику она ничего не сказала, он бы с ней захотел пойти и не понял бы, что поиски крайне опасны, что нечисть стережет волшебство.

Стояла теплая ночь, сорочка прилипала к телу Марьи, а корни деревьев норовили опутать ноги. Она шла куда глаза глядят и выбилась из сил среди высоких сосен. Собиралась возвращаться, но тут заметила свет, брезжащий в чаще. Верно, туристы. Или влюбленная парочка нежится у костра.

Только вот на костер свечение вовсе не походило. Марья двинулась вперед.

Посреди поляны пылал алым огнем фантастический бутон. Отсветы скользили по шершавым стволам берез. Папоротник! Марья пошла по лишайнику, завороженная. Ее волосы стали еще рыже́й, чем обычно, будто отразили магический свет. Марья упала на колени и потянулась к бутону. В эту секунду цветок распался, превратившись в горстку светлячков, которые закружили перед потрясенной женщиной и пропали без следа.

Ловушка!

Марья вспомнила истории бабушки о фальшивых цветках папоротника, которые нечисть использует как приманку. Она попыталась бежать, но было поздно. Из темноты, скрипя суставами, к ней приближалась деформированная фигура. Растопыренные руки-коряги, сучья, кора вместо кожи, ветви-рога с проросшими листочками, пеньки в черном дупле рта. Леший навис над добычей, нетерпеливо урча.

— Стой! — воскликнула Марья. На пороге смерти вспомнилась бабушкина наука. — Не меня!

Лапа с деревянными пальцами застыла в полуметре от Марьи. Ужасная морда, искаженная вечным голодом, кишела муравьями.

— А кого? — проскрипел леший.

— Братика, — выдохнула Марья. — Он мне не семья больше.

Лесное чудовище помедлило. За его спиной филины и козодои устраивались на ветвях, сверкая глазищами. Жук-короед выполз из пасти лешего и скрылся в его же ноздре.

— Хорошо, — внезапно сказала нечисть. — Смажь кровью дверной косяк, я приду завтра ночью. Пусть все спят.

— Спасибо! — Марья бросилась домой.

Наутро происшествие в лесу казалось дурным сном, но она знала, что все было взаправду. Марья качала дочь, готовила еду и все посматривала на дверь, с наружной стороны которой темнел мазок свиной крови. К ужину она подала мужчинам наливку. Ваня и Толик выпили, не чокаясь, поели молча и вырубились вскоре, убаюканные снотворным. Наступила ночь.

Марья дрожала под одеялом, напрягая слух, рядом посапывал любимый муж, на улице надрывались лаем собаки. В полночь что-то вошло в дом.

Столетия назад оно было человеком, человеком дурным, жестоким, погибшим от вражеской стрелы и погребенным в лесу. Все эти века оно жило необъяснимой и страшной жизнью.

Пальцы-веточки коснулись Ваниного лица. Завибрировали наслоения грибов, растущих из груди лешего. Ваня не проснулся, лишь выгнулся его позвоночник, выгнулся и опал. Леший отошел от мертвого мужчины и поковылял в комнату хозяев.

Марья увидела в лунном свете гостя, не сказать, что незваного. Запах леса наполнил дом. Морду существа покрывал лишайник, муравьи и многоножки кишели в глазницах, из пасти сочился древесный сок. Нечисть повернулась всем громоздким телом к детской кроватке с мирно спящей Иришкой. Марья взвилась, ринулась наперерез, позабыв о страхе. Пала ниц перед лешим.

— Не забирай ее. Меня возьми.

— Ты горькая, что полынь, — изрек леший. — Отдай мне другие души, вот столько. — Он показал ладонь с растопыренными ветками.

— Шестерых? — прошептала Марья.

— Шестьдесят. — Леший заглянул в сознание женщины и выудил нужное число. — Смажь своей кровью косяки их дверей, калитки или пороги. Иначе дитя съем.

— Смажу, отец родной, — поклонилась Марья.

Леший бросил на Иришку алчный взгляд, от которого в рыжих волосах матери засеребрились седые пряди, и ушел. Похрапывал Толик, дочь всхлипнула во сне, за стеной остывал Ваня.

Марья думала, что шестьдесят — это слишком много. Она открыла заметки в телефоне и набросала имена опекунов, затем имена соседей, имя отца, первого мужа и еще имена, и, когда небо порозовело в оконном прямоугольнике, Марья насчитала семьдесят имен вместо шестидесяти.

Лунная полиция нагрянула за полчаса до конца смены. Мысленно Антонов уже покинул унылую канцелярию и дрых в одной из тысяч капсул, которые в массе составляли коммунальный комплекс, предназначенный для таких, как он, винтиков системы, не накопивших на полноценное жилье. Мама, ютящаяся в соседней капсуле, говорила: «Ты же коп, почему нас столько лет мурыжат в очереди на квартиру?» «Я не коп, — отвечал Антонов устало, — я работаю в архиве». «Но в архиве полиции!» Маму было не переспорить.

Офицеры, навестившие канцелярию, точно знали, кто тут коп, а кто — просиживающий штаны бездельник.

— Слушай, ты, идиот. Раздобудь нам дело Намира Хеддеба.

— Сегодня? — робко спросил Антонов.

— Сейчас! — рявкнул офицер. — Вернемся через пятнадцать минут.

Офицеры ушли. Уроды! Антонов сел за компьютер. Намир Хеддеб — № 6616 — был преступником, сосланным на Изначальную Землю за убийство.

— Съел подружку под новогодней елкой, — прочел Антонов вслух. — Клянется, что это был не он, а демон женского пола…

Антонов выключил компьютер и нехотя покинул кабинет. Картотека представляла собой черный массив, втиснутый в ангар, титановый куб величиной с шестиэтажный дом. Гладкие стены блестели в свете мощных ламп, и каждый сантиметр четырех граней занимали ячейки, в которых, как в спальной капсуле для малоимущих, хранились личные дела живых или почивших граждан города Циолковский. Оттого, что не существовало ракурса, с которого картотека была бы видна полностью, она производила еще более гнетущее впечатление.

Антонов сел в люльку, повернутую к картотеке, и вставил ключ-карту. Между ячейками, по вертикали и горизонтали, тянулись едва заметные рельсы — направляющие для роликовых кареток лифта, который мог переходить с грани на грань, через углы куба.

Кресло плавно оторвалось от пола. Антонов потер озябшие ладони: в ангаре было холодно, пар вырывался изо рта, сопливил нос. Люлька пошла вправо и встала точно посредине грани. 6616, как заказывали. Антонов снова воспользовался ключ-картой. Титановая полка выдвинулась из ниши на полтора метра. Уголовные тома и отдельно — вещественные улики, в том числе упакованный в пленку причудливый нож, прозрачный, в форме сосульки.

Антонов почесал затылок. Офицер ничего не говорил про орудие убийства, но, если не взять его, — заставят снова пилить в архив. Антонов положил нож в сумку, притороченную к люльке. Покрутил в руках тонкую книжицу, написанную на старославянском. Попадались иллюстрации, изображающие одного и того же персонажа — девушку в ледяной короне, рыскающую по лесам, выныривающую из проруби, пронзающую младенцев ножами-сосульками. Антонов активировал встроенный в очки переводчик и прочел:

«О Снегурочка, демоница лесов, приди и пируй, насыться и выполни мое желание…»

«Какие желания у богачей, которым есть где поставить елку? — Антонов скривился. — Вот я бы — да, попросил хотя бы крохотную комнатушку».

Упаковывая книгу в сумку, Антонов проколол палец сосулькой: прозрачное лезвие разрезало пленку. В ангаре холодало. Иней засеребрился на глянцевито-черной поверхности куба. Оттопырив раненый палец, Антонов задал лифту команду возвращаться. Люлька двинулась к левому краю грани, но остановилась, повинуясь новому приказу. Полка не ушла до конца в толщу куба, а застряла. Антонов перегнулся через подлокотник, чтобы втолкнуть ее.

Из ячейки выбралась блондинка. На ней были отороченное мехом и забрызганное кровью голубое платье, голубые перчатки до локтей, корона, высеченная изо льда. Белая коса хлестала по ячейкам, как хвост разъяренного зверя. Нарушая законы физики, блондинка застыла на отвесной стене, уперевшись коленями в металл, который стремительно покрывался инеем. Температура в ангаре упала сразу градусов на десять.

Коронованная голова медленно повернулась к Антонову. Лицо Снегурочки было синюшным, а глаза — цвета льда, жестокие и безумные. Резко выпрямившись, отталкиваясь сапожками от вертикальной поверхности, Снегурочка ринулась к люльке. Антонов опомнился и забарабанил пальцами по клавиатуре, но ошибся цифрой. Лифт поехал вверх. Снегурочка исчезла из поля зрения. Вне себя от первобытного ужаса, Антонов глянул за поручень.

Она появилась на стене с другой стороны. Каблуки стучали о титан. Рот с черными губами растянулся в оскале. Антонов ткнул пальцем в экран. Люлька разминулась со Снегурочкой, доехала до края грани и пошла вниз. Снегурочка ринулась наперерез, по диагонали, сокращая расстояние, и пропала под лифтом. Паникуя, Антонов ударил по экрану кулаком. Каретка заскрипела. Люлька обогнула угол и выехала на лицевую сторону картотеки.

Не торопясь, играя с добычей, Снегурочка появилась из-за угла. На секунду погасли все лампы, ангар погрузился во мрак, а когда свет снова вспыхнул… оскаленная пасть и источник адского холода находились прямо перед носом Антонова. Дыхание демоницы покрывало льдом его брови и усы, изморозью — стекла очков. Антонов зажмурился.

— Эй! — окликнули снизу офицеры. — Говноед, ты что, застрял?

Снегурочка прыгнула вниз. Крики и выстрелы разнеслись по ангару и сменились звуком рвущейся плоти. Антонов поднял очки на лоб. Лифт не подчинялся командам. Экран обледенел, направляющие тоже. Антонов не сомневался, что, покончив с офицерами, Снегурочка захочет добавки.

«Лучше разбиться», — решил он. Перевалился через подлокотник, но инстинкт самосохранения не дал закончить задуманное. Зато сила земного притяжения дала. Антонов пискнул, падая… и уцепился за болтающийся ремень безопасности. Пальцы скользнули по синтетической ткани. Антонов раскачивался над пропастью. Тело шмякнулось о стену.

«Погодите-ка».

Синтетика резала ладонь. Антонов изловчился и вытащил из кармана ключ-карту. Приложил к ячейке. Рука соскользнула, и Антонов упал на выехавшую полку, а затем осторожно встал. Полка была из корабельной доски. Бездна под ней, ячейки с чужими судьбами вокруг. И маленький человек на пороге гибели. Антонов прислонился к кубу, тяжело дыша. Чуть выше его головы маячила злополучная люлька.

Книга… Она вызвала демоницу, может ли она вернуть ее назад? Антонов встал на цыпочки и отцепил сумку от кресла. Сел в своей титановой лодочке, вынул книжку. Нож тоже вывалился из сумки.

Внизу раздавалось чавканье. Антонов водрузил очки на переносицу и открыл книгу. Демоница ухмылялась с иллюстраций.

«Снегурочка как страстный любовник, — прочел Антонов. — Вот извращенцы! — Снегурочка как источник мудрости. Пленение Снегурочки…»

В сердце затеплилась надежда.

«О милостивая демоница, королева холода, посланница пекла, ты сытно поела и…»

Холод, вымораживающий до костей, известил о том, что с офицерами чудище управилось. Сапожки стучали о металл. Снегурочка поднималась.

«…поела и напилась крови, теперь ты — моя, и я повелеваю…»

Рука в перчатке зацепилась за край полки. Показалось залитое кровью лицо существа, столетиями вмурованного в лед.

Антонов схватил нож-сосульку и, не снимая пленки, замахнулся.

— Повелеваю: катись в ад!

Сосулька вонзилась в глаз демона. Снегурочка взвыла. Пальцы ее разжались, и чудище камнем рухнуло в бездну. Но когда Антонов перегнулся через край полки, внизу он увидел лишь растерзанные тела офицеров, уже успевшие покрыться коркой льда. Демоница убралась в ад, в вечную мерзлоту.

Теплело. Антонов сделал последнее усилие и перебрался в люльку. Задал код и выдохнул, откинувшись на спинку кресла. Люлька послушно поехала вниз. Антонов воспользовался очками и загрузил сайт города Циолковский — проверить, как продвигается очередь на бесплатное жилье.

Настольная лампа озаряет детскую желтоватым светом. Я лежу на матрасе на полу, и от дома, от колыбели сына, от ласковых рук жены меня отделяют две тысячи километров. За стеной стихли голоса хозяев. Я сцепил пальцы и таращусь в потолок. Иногда мне кажется, что комната обрастает тенями деревьев, кривых и угрюмых, хотя мы в центре Тюмени, на девятом этаже, и никаких деревьев снаружи нет.

Я думаю о вещах, которые не должны волновать тридцатилетнего мужчину. Я думаю о топях, полных черепов, о болотных мумиях, о холодной, с зеленоватым оттенком, коже ночной пловчихи.

Тихо скрипит слева, и я съеживаюсь на матрасе. Хочется укрыться одеялом с головой. Я смещаю взгляд и вижу кровать, и кто-то ползет по ней от стены к краю, сейчас свесится. Я жду, когда длинные пальцы скомкают простыни и лицо мертвой девушки всплывет надо мной.

— Вы спите? — Вместо живой покойницы — мордашка восьмилетнего Леши. Это в его комнату меня квартировали.

— Не сплю, дружок.

— А расскажите мне сказку, — просит мальчик, подпирая щеки кулачками. Когда-нибудь мой сын будет таким же. Взрослым, любознательным, бойким. Если… нет! Без всяких «если»!

— Только страшную, — уточняет Леша.

— Ну… я попробую.

Леша — сын моего университетского товарища. С Димкой мы не виделись два года. После вуза компания рассеялась по стране, Димон вернулся в Тюмень, я остался в Москве. Переписываемся, созваниваемся изредка. У каждого семья, дети. У Димы второй на подходе.

Мне было неловко беспокоить его, но друг настаивал: «Ты все равно проезжать будешь, заскочи». И я заскочил на обратном пути. Пропахший осенним лесом, болотами и чем-то еще, чего не может существовать.

Дима встретил, накормил, напоил, познакомил с милой супругой. Она постелила мне в детской. Леша пришел в восторг, узнав, что я книги пишу про народные предания. Спросил: правда ли, что я ищу в тундре нечисть? Я сказал, что нет никакой нечисти, есть миф, и его нужно препарировать, найти корни, подтекст, проследить за трансформацией. Говорил, и волосы шевелились на затылке.

Тени кривых деревьев устремляются ко мне по топям, шуршит одеяло прелой листвы, я просыпаюсь в спальнике. Меня кто-то позвал. Мурашки бегут по коже, в трусах наливается кровью, твердеет член. Откуда настолько сильная эрекция?

Возбужденный, сбитый с толку, я выбираюсь из палатки и слышу негромкую, будоражащую песнь, женский голос…

«Это все в прошлом, — говорю я себе неделю спустя. — Это был странный эротический сон, я выбрался из леса, я в безопасности».

В полутьме мерцают глазища Леши.

— Одного путешественника, — начинаю я медленно, — разбудило среди ночи пение. Он отправился на болота и увидел девушку, плещущуюся в неглубоком озерце.

— Русалка! — радуется Леша.

— Болотница, — поправляю я.

Болотницы… на Русском Севере — женские духи болот, места обитания бесов… коварные, ненавидящие людей создания…

Я не говорю мальчику, что девушка была голой. Живой, но мертвой. И невыносимо прекрасной. Она плескалась в лунном свете, длинные волосы стелились по воде, в них алел дивный цветок. Заметив путешественника… меня… она прекратила петь и улыбнулась.

— Она поманила его.

Над головой — потолок, очертание люстры. Обыкновенная многоэтажка. Скоро я обниму жену, подхвачу на руки сыночка. А сказки останутся здесь, на окраине цивилизации.

— И он пошел? В воду? Что они делали?

— Тс-с. — Я понижаю голос. Как бы мы не разбудили Димку и его беременную супругу. — Да, пошел. Они… обнимались на ложе из речных лилий.

Я вспоминаю, как срывал с себя одежду, а болотница нетерпеливо кружилась у гнилых мостков. Я был одержим безумным желанием. Я забыл о супруге, кидаясь в озерцо, впиваясь губами в зеленоватые губы, лаская упругую грудь, раздвигая стройные бедра. Она была холодна внутри и снаружи. И лишь кончив, я осознал, что натворил. Мертвая живая девушка, лесное существо, отплыла на метр и захохотала. Глаза ее загорелись злым зеленым пламенем.

— Путешественник полюбил болотницу?

— О нет. Любимая ждала его дома. Но болотница околдовала путешественника. Чтобы… хм… обниматься с ним. А потом она стала другой. И все стало другим.

Ужас и стыд овладели мной там, в нечистой воде, в лунном свете. «Кто ты?» — спросил я девушку. Вопрос, который стоит задавать до того, как снимаешь трусы.

«Я — хозяйка этого места», — ответила болотница.

Призрачные огоньки зажглись, заплясали вокруг нас, и я увидел черепа в воде. Целое кладбище под нами. Голые белесые кости и почерневшие мумифицированные останки.

— Здорово! — восклицает Леша. — А что потом?

Потом болотница обнажила острые щучьи зубы. Она сказала мне, что за ласку надо платить. Что она не может забеременеть от меня, но я отдам ей ребенка. Хочу я того или нет.

— Болотница сказала, что заберет у бедного путешественника трехлетнего сына. В первую же ночь после того, как путешественник вернется в большой город, она окажется в его ванне и унесет малыша в свой мир.

— Жуть! — комментирует Леша.

Я помню, как она говорила это. Как слюна текла у нее изо рта, как сверкали глаза.

— Путешественник взмолился, — продолжаю я, — пощади, не тронь малыша!

— А она?

Я облизываю губы.

— Она сказала, что путешественник может отдать ей другого ребенка. Но не любого, а того, с которым заночует под одной крышей в течение семи дней.

— И он послушался?

Я не отвечаю, вспоминая, как выбирался на мостки, сгребал в кучу одежду и голый бежал через лес, а вослед звучал хохот твари. Я шепчу, словно в бреду:

— Путешественник пришел к своему давнему другу, и друг постелил ему в детской, возле своего сына. Подлый путешественник обрадовался, увидев, что жена друга ждет второго ребенка: так будет легче. Тем более он вовсе не любил друга, на самом деле он никого не любил, кроме собственного мальчика.

Я представляю, как в темном Димкином санузле, в ванне, наполненной грязной водой и речными лилиями, открывает зеленые глаза мертвая живая девушка. Как когтистые пальцы хватаются за эмалированный бортик. Я почти слышу стук капель, падающих на плитку.

— И путешественник выполнил то, что велела болотница.

Я протягиваю к Леше руку, а он зачарованно смотрит на мой палец. Палец прижимается к теплому лбу.

— Он твой, — говорю я.

Рука безвольно падает на матрас. Леша трогает свой лоб.

— И болотница забрала того другого ребенка?

— Нет, — улыбаюсь я устало. Во мне пустота, болота, скалящиеся черепа. — Болотница была лишь сном путешественника. Он вернулся домой, и все жили счастливо — и путешественник, и его друг.

— Я думал, в конце всех съедят, — с явным облегчением говорит Леша.

Я желаю ему спокойной ночи, и он перекатывается к стене, исчезает из поля зрения. Я лежу, зажмурившись, вслушиваясь в бульканье труб, писк комара, в звук капающего на кухне крана. Лежу и жду, не откроется ли дверь ванной, не раздастся ли поступь босых ног, не явится ли в этот счастливый дом беда.

Лежу и жду.

Козленка, ядущего скверну, Коля впервые увидел в двенадцать лет. Аленка, одноклассница, узнала, что Коля боится контрольной, и попросила зайти к ней перед уроками. Жила Аленка в частном доме на отшибе деревни с мамой и бабушкой. Встретила Колю у калитки, отвела за летнюю кухню и показала щель в земле. Сантиметров тридцать в длину и пять — в ширину.

— Там мой друг сидит, — сказала Аленка серьезно, — одна я его позвать могу, других не слушается.

— Кончай фантазировать. — Коля хотел уйти — на математику, как на казнь, но Аленка нагнулась и зашептала неразборчиво. Из дыры запахло спичками, а потом оттуда выпрыгнул беленький козленок. Он скакал вокруг детей и радостно мекал.

— Это как? — пробормотал Коля.

— Очень просто! Я взяла и придумала его. Только он гадость всякую ест. Смотри! — Аленка погрозила козленку пальцем и строго сказала: — Выплюнь и делай что велено.

Козленок замер, задрожал и выхаркал комок дохлых мотыльков, после чего исчез в дыре. Лишь запах спичек напоминал о том, что он вообще был.

— Контрольная отменяется, — заявила Аленка. — Алла Рудольфовна отравилась.

И она не соврала.

Второй раз Коля увидел козленка спустя год, вскоре после того, как был прилюдно поколочен второгодником Климом Нестеренко, преотвратительным типом. Аленка приложила к Колиным ссадинам листья подорожника и позвала к себе. За год Коля успел убедить себя, что ему померещилось и парнокопытные не обитают в земле за летней кухней.

— Здесь раньше колодец был старый, — объяснила Аленка, приклоняя колени. — Мужик, который домом владел, убил жену, а потом еще девочку, а трупы туда бросил. Это было давным-давно.

— Откуда ты знаешь?

— Мне так приснилось. — Аленка улыбнулась и зашептала над щелью. Коля отпрянул, когда козленок резко выпрыгнул из земли и принялся танцевать вокруг. Аленка погладила его по спине и сказала:

— Выплюнь и делай что велено.

Козленок отхаркал перепончатое крыло летучей мыши и был таков. На следующий день Коля узнал, что придурок Клим Нестеренко упал с велика и сломал обе ноги. Догнав в школьном коридоре Аленку, Коля сказал:

— Тебя весной девочка из параллельного класса толкнула.

— Было дело.

— Ты ей отомстила? Ну, с помощью этого… — Он показал рожки.

— Нет! — отмахнулась Аленка. — Простила. Пусть живет.

После выпускного вечера Коля и Аленка целовались. Грохотал майский гром. Коля думал о старом колодце, до которого минута ходьбы и в котором живет зверь, блюющий удивительными штуками и вредящий людям.

— Я люблю тебя, — прошептала Аленка.

Летом Коля уехал из их глуши, подальше от бывшей одноклассницы и ее питомца. Поступил в институт. Иногда они с Аленкой созванивались, и как-то раз Коля признался по телефону, что студент-переросток измывается над ним хуже Нестеренко.

— Я передам, — сказала Аленка. Не нужно было уточнять, кому она передаст.

Не прошло и недели, как у обидчика отсохла правая рука. Коле тогда приснилось, что в его, в Колиной, грудной клетке дыра и оттуда вылезает козленок. Копытца упираются в безвольное тело, глаза козленка сияют в полутьме.

На втором курсе Коля написал Аленке письмо: «Я влюбился, Верочка — вся моя жизнь». В короткой весточке она пожелала им счастья.

Через год, лежа с Аленкой под одеялом, Коля внезапно разрыдался.

— Верка беременна. Шантажирует меня. Ты не представляешь, что она за человек. Змея, стерва. Аленушка, родная, единственная… — Он обнял ее и произнес еле слышно: — Пусть ребенок не родится.

— Нет, — отпрянула Аленка.

Коля умолял, убеждал, он сказал, что Вера беременна не от него. Аленка сдалась, кивнула: «Пошли».

Козленок ничуть не изменился. Радостно скакал у ног Коли, бодал рожками воздух и по велению Аленки выблевал горсть мертвых мадагаскарских тараканов и что-то вроде пуповины.

Ребенок не родился. Коля расстался с Верочкой. Бросил институт и перебивался подработками. Тщетно пробовал начать бизнес. Город высасывал энергию. В галлюцинациях мерещился повесившийся недавно парень с отсохшей рукой. Они даже не были знакомы. Тот парень ухаживал за Верой до него.

С Аленкой Коля больше не общался.

Пять лет прошло, и он нагрянул к ней, не предупредив. Ее мама, ее бабушка умерли. Она жила одна в том же ветшающем доме. Убирала палую листву во дворе. Увидев его, опустила грабли, опалила голубым пламенем пронзительных глаз.

— Позови козленка, — сходу потребовал Коля.

— И зачем же?

— А ты не слышала? В городе завелся маньяк! Он убивает детей! Насилует женщин! Он…

— Он требует назад свои деньги, — закончила Аленка.

Коля в ярости схватил ее за шею. Аленка спокойно и властно смотрела на него. Коля оттолкнул ведьму. Да, именно ведьмой она была! Гадкой колдуньей!

— Ты клялась быть моим другом.

— Я сделаю тебе одолжение, — сказала Аленка презрительно. — Пойдем.

На этот раз создание медлило минуту. Наконец запахло серой и оно выбралось из щели.

— Ядущий скверну, ты не заболел? — Аленка потрепала зверя по загривку. Козленок хромал и смотрел на людей слезящимися глазами. Шерсть зияла проплешинами. Нос гноился. Аленка сказала, ласково глядя на существо: — Я все сделала так, как в бабушкиной книге написано, только жертву слабую принесла — куклу Барби. Вот он и болеет, исчезает потихоньку. Надобно нового фамильяра сотворить. А ты, дружок, в последний раз выплюнь и делай что велено.

Козленка стошнило потоком слизи, он пошатнулся и рухнул обратно в трещину. Пошел дымок. Аленка посторонилась. Коля наклонился, чтобы рассмотреть отрубленную руку, лежащую в луже нечистот. Зеленого цвета кисть, которую козленок выблевал, явно не человеческую, когтистую и поросшую грибами, как лесной пень.

— Что это? — прошептал Коля.

— Кто знает, — задумчиво ответила Аленка, поднимая грабли, сжимая их покрепче. — Мало ли что он ест в аду. Мало ли чем вы питаетесь.

— Что ты попросила, ведьма?

— А ты догадайся.

Коля начал разворачиваться, но Аленка ударила его граблями. Зубцы вонзились в спину Коле. Он охнул и мешком свалился на землю. Лицо угодило точно в щель. Коля затрясся всем телом, словно во время приступа эпилепсии. Раздался хруст костей. Аленка наблюдала, опершись о грабли. Колина плоть менялась, конечности укорачивались, усыхала голова, выпадали волосы. Наконец из груды одежды выбрался юный козленок, запрыгал вокруг Аленки, ластясь к ногам.

— Таким ты мне больше нравишься.

Козленок подхватил странную зеленую лапу и принялся ее жевать. Позволил хозяйке взять себя на руки. Аленка утопила пальцы в шерсти и улыбнулась.

— Выплюнь и сделай, — сказала она.

— А что, — спросил мельник Аким, наливая полную рюм- ку, — никак в доме Пасынков поселился кто?

Аким пребывал в настроении благостном. От печи исходил приятный жар, желудок переваривал галушки, водка грела, да еще снаружи так густо падал снежок — красота! Даже Клавдия, супружница, сегодня не казалась мужу ни толстой, ни уродливой. В тепле и уюте Аким потерял бдительность.

— Кому там селиться? — вступила в разговор теща. Она, по обыкновению, пряла в уголке, под иконами. — Как дочь Пасынков, шестнадцатилетняя Антонина, от болезни сердца умерла, так они и уехали с концами, а изба дырявая совсем, зимой вьюга в горнице метет.

— А я говорю, поселились!

— Ты откуда знаешь, — спросила Клавдия хмуро, — про Пасынков дом?

Аким понял, что сболтнул лишнего.

— Так я мимо шел, — зачастил он, краснея, — в оконце предбанника свет видел.

Он вспомнил притрушенную снегом баню — сруб у покосившейся хаты.

— Так это не жильцы, — смекнула теща, — это Святочницы. Они в опустевших избах да банях живут, откуда святых унесли и где дурное случилось. Антонина ведь не просто так померла, а в бане перед зеркалом. Гадала она, суженого-ряженого увидеть хотела. Видать, такое увидела, что не вынесло сердечко. Верно, Малания завтра, нечисть на Маланию резвится, кровушки хочет. Ты крестись, они креста боятся.

— Ладно, мамка. — Аким намеревался закончить беседу, но не тут-то было.

— Когда и куда ты шел? — спросила Клавдия строго.

— Утром… муку носил отцу Егорию.

— Ой, Егорию ли? Ой, утром ли? А не час ли назад ты, козлище, до Марички-потаскухи шастал?

— Побойся Бога, — вскипел Аким, — при матери, при иконах мужа оклеветала!

Теща хмыкнула и покачала седой головой, а Клавдия выхватила у мужа склянку.

— Хорош! До коляды последнюю прикончишь! Вылупок, Бож-ты мой милый, как есть — вылупок.

В субботу Лена Нестеренко решила не идти на общественный пляж. Надоело скопление людей, Лаокоон из потных тел, хотелось побыть одной. Она брела вдоль кромки моря, разглядывала камушки, искала Куриного бога, игнорируя вибрирующий мобильник. Мама звонила сказать, как неправильно Лена воспитала сына. А Лена сама знала, что неправильно. Вибрируй, пока не надоест.

Телефон замолчал. Песок сменился травой.

«Куда я зашла? — подумала Лена. — Вернуться?»

Но она продолжала идти, а побережье изгибалось дугой, и впереди маячил еще один пляж.

В девяносто шестом Лена снялась в клипе Валерия Меладзе «Девушки из высшего общества». Пик карьеры. Она была старше других моделей, в одиночку растила сына Клима, с мужчинами кардинально не везло. Замаячил робкий шанс на то, что ее заметят. Появилась зыбкая возможность попасть в то самое высшее общество. Не сложилось. Чуть позже Лена вышла замуж за бандита. Вот он хороший был, в отличие от других кавалеров. Его через три месяца после свадьбы убили. Застрелили в упор на глазах у Лены и маленького Клима.

Потом много было разного. Кроме клипов. Пятнадцать лет пролетели как один день. Сын вырос. Год в тюрьме отсидел за кражу со взломом. Второй брак — стыдно вспомнить. Что-то еще… наверняка было еще что-то…

Дорога уперлась в поросшую плющом решетку. За ней шуршали листвой липы. Забор сбегал прямо в воду. Табличка сообщала: «Санаторий “Приморский”. Проход запрещен».

«Да ладно, — фыркнула Лена. — Никто не узнает».

Она без труда отыскала прореху в заборе и преодолела препятствие. Среди деревьев угадывались заброшенные корпуса советской здравницы. Столовая, летняя сцена. Безголовый пионер из гипса пытался понять, каким местом ему дуть в горн, и Лена испытала жалость к сломанной скульптуре. Ее жизнь была такой же. Жизнь безголового горниста.

Неухоженный сад каскадом спускался вниз, змеились тропинки. В кронах кукушка считала чьи-то годы.

Лена сошла к побережью. Песчинки сверкали на солнце. Ржавели забытые шезлонги и кабинки для переодевания. Никто не додумался проникнуть в этот укромный уголок, нарушить запрет таблички. Кроме нее и одинокой пловчихи поодаль.

Лена постелила полотенце, легла, наслаждаясь покоем. Музыка в наушниках убаюкивала. Она задремала, а проснувшись, увидела, что пловчиха по-прежнему резвится у темных скал.

Вечером из номера Лена позвонила сыну. Жизнерадостно описывала отдых. Синие-синие волны, пустынный пляж. Клим сказал, что оставленных денег не хватит на неделю. Она вспылила: «Заработай». Он бросил трубку. Он ее презирал — Лена чувствовала. Неудачливая моделька. Столько отчимов у Клима было. А папу своего он не знал. И она тоже не знала, кто его папа.

Бог красоту дал. Счастье дать забыл. Красота уходит. Скоро вообще ничего не будет.

В воскресенье Лена снова пошла в одичавший сад. Долго купалась, а выходя на берег, увидела двух девушек, вернее, их головы. Девушки погрузились в воду по подбородки. Наверное, сестры: одинаково выразительные, костистые лица. Лена легла на полотенце и снова уснула. Пока спала, какие-то люди пришли. Стояли над ней, смотрели.

— Заберем ее, заберем, заберем.

— Ненужная вещь, наша будет, наша.

Лена распахнула глаза. Вокруг никого не было. Облака плыли над санаторием.

После дневного сна разболелась голова. Лена брела по песку. Позвонила мама.

— В первый раз тебе там не понравилось.

— В первый раз? Ты что-то путаешь.

— Ничего я не путаю. Ты в садик еще ходила. Там здравница такая была, верно, закрыли ее давно… Ты говорила, что с русалочками познакомилась, все бегала с ними играть. Помнишь?

Лена не помнила.

Ночью ей приснилось, что она стоит по колено в воде, а рядом — девушка, одна из тех, которых Лена встретила на пляже.

— Ты потерялась? — спросила девушка печально. — Здесь все теряются, место такое. Не бойся. Ты должна плыть. — И девушка нырнула в волны.

Лена проснулась. Лунный свет сочился в номер сквозь окно. Голая девушка висела под потолком в углу. У нее были тощее тело и рыбий хвост. Гостья смотрела на Лену сияющими в полутьме белыми глазами и протягивала руки. Лена закричала и снова проснулась, но в номере уже никого не было.

Утро пахло тиной, а на полу обнаружились отпечатки ладоней и следы, словно что-то склизкое волокли по линолеуму. Позавтракав, Лена отправилась знакомой тропой к табличке «Проход запрещен». На этот раз она решила прогуляться по саду и наткнулась на главный корпус санатория — здание с частично обвалившейся крышей и разбитыми окнами. Перед корпусом был бассейн, наполненный грязной, вероятно дождевой водой, сплошь устеленной желтыми листьями, выцветшими фотографиями и мокрыми страницами книг.

Лена присела на корточки. Сердце заколотилось в груди. Говоря себе, что это — обман зрения, она подобрала ветку и помешала воду, как суп — ложкой. Подгребла к бортику плавающие фотографии. На снимках был ее супруг. И другие мужчины. И маленький сын. И она сама, строящая из песка за́мок.

Лена выронила снимки. В черепной коробке полыхали молнии. Она зажала ладонями виски. Память возвращалась вспышками, прокручиваемой кинопленкой. Тот же санаторий, но еще не заброшенный. Мама болтает с женщинами. Пятилетняя Лена отошла подальше от курортников, стоит на берегу, сжимая в руке пластмассовую лопатку, а перед ней плескаются, резвятся прекрасные девушки с желтыми глазами. Хвосты шлепают о воду, поднимая фонтаны брызг. Лена смеется и спрашивает русалочек: может ли она иметь такой же хвостик, может ли уплыть с новыми подружками прочь от вечно занятой мамы?

«Не сейчас, — говорят русалочки. — Чтобы отрастить хвостик, надо обрести пустоту, надо быть мертвой внутри, возвращайся позже, обещай, что вернешься».

И Лена обещает.

Спустя сорок лет они вынырнули из заболоченного бассейна — три головы среди старых фотографий и пожухлой листвы. Отступила боль, а с ней — страх. Желтые глаза объяснили, что делать. Лена достаточно мертва, она может уйти с ними. Наконец-то.

Лена выпрямилась и, не отрывая взора от русалочек, скинула одежду. Ветерок играл с ее волосами, безмолвствовала кукушка. Лена не жалела ни о чем, даже мысленно она не попрощалась с Климом и мамой. Теперь она все сделает правильно.

— Идем, — сказали девушки.

Лена раскинула руки и выломалась из самой себя, отбросила ненужное и нырнула грациозно сквозь слой фотографий в грязную воду. На секунду она запаниковала, но тени девушек-рыб, скользящие вокруг, придали уверенности. Плитки на дне бассейна распались, из пролома брызнул белоснежный свет. Подружки взяли Лену за руки и увели в утешающее сияние, в голубую бездну, в океан.

Парочка, через неделю забредшая на территорию санатория, чтобы заняться сексом, бежала в ужасе, а вызванная полиция столкнулась с неразрешимой и чудовищной загадкой. Возле наполненного грязью бассейна лежали уже изрядно разложившиеся на солнце женские ноги.

— Представьтесь, пожалуйста.

— Варвара я. Варвара Трофимовна.

— Сколько вам лет?

— Примерно девяносто.

— Примерно?

— Мать точно не помнила, у нее десять детей было, попробуй в голове удержать. В то время еще попы записывали, кто когда родился, а не государство, но Матрена Живодерка церковь нашу со всеми бумажками спалила. Вот я и говорю: примерно.

— И всю жизнь вы живете в Масловке?

— С первого дня. Внучек, а что же, эта черная коробочка мой голос по радио передаст?

— Не по радио, Варвара Трофимовна. Это запись для нашей этнографической экспедиции.

— Слова-то какие мудреные. Ну ладно, спрашивай, что знаю — не утаю.

— Давайте начнем с легенд. Вы слышали о Бесовской Избе?

— Бесовская Изба? Ну это место такое в лесу, рядом тут, за Егоркиной прорубью. Поляна.

— Там какая-то постройка есть?

— Нет ничего, просто поляна.

— Наверное, раньше была постройка? Название же взялось откуда-то.

— Ничего там не было. Поляна, внучек, горельник, пни.

— Хорошо. А вот говорят, что ночью на Бесовской Избе видят свет и что несколько человек сошло с ума.

— Кто говорит?

— Ваш сосед. Ефим, по отчеству…

— Фимка! Так это ж брехун. Соль у меня брал, по сей день не вернул. Он вам еще не то наплетет, пердун старый.

— Значит, никакой чертовщины?

— Это не к нам, это, может, в других деревнях. У нас, сколько живу, ничего не происходило.

— То есть в девятьсот шестнадцатом году священник, секундочку, отец Елизар, не сошел с ума и не повесился в лесу?

— А! Этот повесился, правда. Ну так он пил крепко. Черти ему мерещились, думал чащу от нечисти освободить. Ты, внучек, не пей водки и молодежи передай, чтоб не пила.

— Обязательно передам, Варвара Трофимовна. Давайте вернемся к Избе. В восьмидесятом — это не так давно было — в Масловке пропали городские, супружеская пара. Якобы они пошли за Егоркину прорубь по грибы и исчезли.

— Глупости, внучек. Нашли их на второй день.

— Повешенными.

— Ну да, повесились. Но чтоб совсем пропасть — не пропали.

— Они висели на одной ветке, на старом дубе, в трех метрах от земли. Как они там оказались? И почему у них не было ступней?

— Я, внучек, свечку не держала. По лесам ночами не шастаю.

— Просто любопытно, что местные об этом говорят. Наверняка существуют легенды, поверия.

— Ну какие поверия? Лес как лес.

— Вот например — что Бесовская Изба оживляет мертвых.

— Как ты говоришь? Баба глухая.

— Мертвых оживляет, Варвара Трофимовна. И что там жертвы приносили.

— Ну ты вспомнил! Это когда было, при Царе Горохе.

— …что секта в лесу жила, «Семя Волака», их потом нашли на поляне: головы обглоданы.

— Сами друг друга и поели, наверное, с голодухи…

— …и Масловка дважды вымирала…

— Хворали люди…

— Комиссара волки растерзали.

— Страшный зверь — волк!

— Или не волки…

— Вестимо, медведи…

— А девушка, которая родителям сердца вырезала, — об этом тоже не знаете?

— Не родители они ей были, а опекуны. Матрена Живодерка ее звали.

— Которая церковь сожгла?

— К чертовой матери, до основания.

— А вы не верующая, да?

— Чего говоришь?

— У вас в доме икон нету.

— Есть иконы, внучек, есть. В подвале.

— Ладно. Так что вы знаете о том случае?

— Дай подумать. Это до революции стряслось. Бедная девочка. Измывались над ней опекуны-то, соседи блаженной считали. В пятнадцать лет ее выдали замуж. Выдали насильно, но оказалось, что за хорошего человека. Любили они друг друга сильно. Пишешь?

— Да, все записывается.

— Счастье их долго не продлилось. Михаила забрали на фронт, а назад он в гробу воротился. Так страдала Матрена — и человечество прокляла, и Бога, на могиле супруга ночевала. А друг ей подсказал, что делать…

— Друг?

— Волак.

— Я не понимаю…

— Что ж непонятного? Шла Матрена через лес, подружилась с Волаком из Бесовской Избы. Приглянулась ему, он велел рыть под дубом. Выкопала Матрена книгу, обшитую человеческой кожей.

— Ого. Как в том американском фильме…

— Я, внучек, фильмов не видела.

— Продолжайте, пожалуйста, это очень интересно.

— А что продолжать? Матрена заманила опекунов в лес, забила их, вскрыла грудные клетки, вырвала сердца во славу истинной веры. А Волак из листвы смотрел, из травы, из костра, отовсюду.

— Он кто вообще?

— Лесной человечек. А Матрена… Я упоминала, что она выкопала Мишеньку из могилы? Выкопала и оживила. Вернее, Волак его оживил, подселил в него частичку леса и вечный голод. И жили долго и счастливо Матрена и Мишенька.

— Я немного не… в доме кто-то есть?

— А, проснулся! Иди, иди сюда, любимый, мы как раз о тебе говорим.

— Господи Боже!

— Нет в Масловке Бога. Есть только Бесовская Изба и отпрыски ее.

— Что это такое?!

— Ну да, выглядит он не очень, зубы меня саму сперва смущали, ничего, свыклась. С лица воды не пить, а-ха-ха. Зато каков он в постели! Зверь! До сих пор кувыркаемся, как молодые.

— Он… вы…

— Матрена Живодерка, ага. Волак похлопотал, здешнего чинушу краснопузого неделю мухами рвало, а я быстро новые документы получила.

— Не подходите! А-а-а-а-а…

— Кушай, Мишенька, кушай. Потом к Фимке, брехуну, наведайся.

— Агр-р-р…

— А я, пожалуй, самовар поставлю, а потом приберусь. Ну и намусорил ты тут, шалун. Ох, коробочка красивая, надо же. Гляди, Мишенька, это радио. Сюда говорить надо. Прием. Дорогая молодежь, у нас все хорошо! В Масловке ничего такого нет. Вы, главное, спортом занимайтесь и берегите себя, а в Масловке нет ничего. Отбой.