© Нижегородцев Д., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

На рассвете 24 августа 1913 года сотрудника Московского отделения по охранению общественной безопасности и порядка, произведенного не так давно в поручики Александра Александровича Монахова, разбудил незаявленный приход посыльного. Нехотя поднявшись с жесткой металлической кровати, бросив взгляд на спартанскую обстановку вокруг и незамедлительно облачившись в служебный мундир, офицер встретил гонца в дверях, ведущих с черной лестницы.

— Что стряслось, милейший? — процедил хозяин сквозь зубы.

— Беда, ваше высоко… — замялся вошедший.

— Благородие, просто благородие, — поморщился Монахов и нетерпеливо посмотрел на гостя.

— Мертвое тело, — загадочно уведомил тот.

— Что? Где? Когда? — почти перестав обращать внимание на нарочного, поручик принялся собираться в дорогу. Благо все необходимое для подобных экстренных случаев было разложено либо висело тут же.

— Давеча нашли его на Можайке, на пустыре за Поклонной горой и Кутузовой избой.

— Так… — вздохнул Монахов.

— Говорят, тот самый!

— Какой тот самый? — поручик на секунду приостановил сборы.

— Ну, тот самый, пропавший без вести. С нижегородской фамилией.

— С нижегородской фамилией, — снова вздохнув, повторил Александр Александрович.

— Но не велено говорить даже вам-с! — посланец перешел на шепот. — Личное распоряжение товарища министра внутренних дел.

— Вот как? А что мне велено говорить? — поручик вскинул бровь, после чего удивления уже не выказывал.

— Что господин начальник Московского охранного отделения, а с ним и начальник сыскной, возможно даже сам градоначальник, — все там будут!

— Все мы там будем, — произнес себе под нос сотрудник охранки.

— Велено и вам экипаж подать, — добавил вошедший.

— Так подайте! И впредь попрошу соблюдать субординацию. Выучить порядок обращения к чинам десятого класса[1], полагаю, не так сложно.

— Честь имею.

Александр Александрович оперативно завершил сборы и вышел через черный ход на улицу. Правда, покидая большую служебную квартиру в Малом Гнездниковском переулке, в шаге от штаб-квартиры Московского охранного отделения и двух шагах от сыскной полиции, Монахов зачем-то выждал, пока посыльный уйдет вперед, остановился и быстро перекрестился…

В Малом Гнездниковском, несмотря на столь ранний час, было уже оживленно. Подъезжали и отъезжали экипажи и редкие тогда еще автомобили. Ржали кони и урчали моторы. Ругались извозчики и мели мостовую дворники. Чины охранного отделения и сыскной возвращались со смены либо только заступали на нее. Был среди прочих и Аркадий Францевич Кошко — глава МСП[2], известный в определенных кругах как русский Шерлок Холмс.

— Аркадий Францевич! — окликнул давнего знакомого Монахов.

Однако Кошко не ответил и прошел мимо. Могло даже показаться, что он и знать не хочет Александра Александровича. Вместо приветствия сыщик сел в автомобиль и с многочисленной полицейской свитой, занявшей еще несколько транспортных средств, унесся вдаль. Монахов успел заметить лишь, что у коллеги было очень хмурое выражение лица. И вскоре станет понятно почему.

Но слушать доклады было некогда. Поэтому поручик сел в поданную пролетку и приказал править сразу к месту происшествия. А дальше: Малый Гнездниковский — Большой Гнездниковский — Страстная площадь — Тверской и Никитский бульвары — Арбат — Смоленская улица — Бородинский мост — Большая Дорогомиловская дорога и, наконец, Можайское шоссе.

Плохо спавший офицер вполне ожидаемо задремал в пути. А когда проснулся на одной из характерных для Москвы 1913 года выбоин, увидел неизвестно когда подсевшего попутчика. Почти сразу признал в нем письмоводителя градоначальства и даже успел напомнить тому о субординации. Новый пассажир принял нотацию к сведению и оказался даже чуть более разговорчивым, чем посыльный, хотя ненамного:

— Вот, — он протянул поручику какую-то газету.

— Что это? — спросил Монахов.

— «Московский листок». Не читали еще?

— Что-то читал. Но буду премного благодарен, если просветите, о чем идет речь в данный момент.

— Могу прочесть вслух?

— Разумеется.

Письмоводитель надел узкие, подпирающие виски очки по моде своего времени и принялся читать:

— За Дорогомиловской заставой на землях крестьян деревни Фили уже значительное время производится свалка мусора в глубоком овраге… Так, не то… Вот это… А на днях один из тех, кто оставался в том овраге на ночлег, был завален горой мусора насмерть! — писарь сделал многозначительную паузу.

Но собеседник так на него посмотрел, что тот поспешил продолжить.

— Вместе с ним в вырытых конурах ночевали и другие мусорщики, которым удалось выкарабкаться из-под горы нечистот. Они поведали крестьянам об обвале, и с их помощью отрыли труп несчастного бродяги. Григорий Кисловский, «Московский листок», — дочитал он и поднял глаза.

— И какой вывод из всего этого предлагается сделать? — спросил Монахов.

— На свалках, в русле древней Неглинки, вокруг Сукиного болота, да и здесь, за Дорогомиловской заставой, часто находят неопознанные тела. Но этот…

— Что этот? И при чем тут политическая полиция? — Монахов рассуждал как бы сам с собой.

— Это ж ваш почти. Пропавший без вести… — повторил письмоводитель вслед за посыльным.

Но договорить не успел. Потому что проехали Дорогомиловскую слободу, и впереди замаячило место происшествия. А самое главное — из оврага послышались отзвуки ружейных выстрелов. Оценив обстановку, поручик приказал кучеру припустить, насколько было возможно.

Вскоре Александр Александрович стоял на дне оврага и обозревал окрестности. Зрелище открывалось жуткое, отвратное и богомерзкое, как еще напишет «Московский листок». Громадная куча всевозможных отходов человеческой жизнедеятельности, источавшая зловоние на много верст кругом, с некоторых точек зрения даже заслоняла солнце!

Вдобавок повсюду шныряли крысы. Гигантские, откормленные и злющие, если опять же пользоваться языком господина Кисловского из бульварной газетенки. И именно по крысам и палили из ружей двое конвойцев, сопровождавшие высокое начальство.

— А ну пшла отсюда! — кричал один.

— Пали по ней, пали! — подначивал другой.

Впрочем, от солдат было больше шума, чем толку. Грызуны чувствовали себя подлинными хозяевами этого забытого богом и приличными людьми места. Не исключено даже, что пальба дополнительно привлекала их внимание.

Монахов беззвучно выругался и подошел к старшим офицерам. На месте уже были и начальник Московского охранного отделения Мартынов, и его помощник барон фон Штемпель, от градоначальства, одновременно отвечавшего за работу всей полиции в городе[3], — вице-губернатор Устинов, от сыскной — пока непонятно…

— Вот и Александр Александрович пожаловали, — констатировал Мартынов. — У нас для вас печальные известия.

Монахов сухо со всеми поздоровался и не без претензии спросил:

— И почему же мне не докладывают о личности покойного?

Старшие офицеры переглянулись.

— Возможно, нам понадобится и ваша помощь, Александр Александрович… — предупредил Мартынов и подозвал полицейского медика. — Гаврилов! Поди сюда.

— Слушаю, Александр Павлович! — эскулап засеменил к начальству, но из-за едва проходимой грязи продвигался не быстро.

— Покажите поручику тело, — скомандовал начальник охранки, а потом добавил: — Пусть сам посмотрит и выскажет свои предположения…

Монахову ничего не оставалось, как пойти полицейскому медику навстречу, чтобы мелкими шажками и держась друг друга вместе добраться до покойника.

После чего перед ними открылось не самое привычное и не самое приятное зрелище. Аркадий Францевич Кошко, знаменитый сыщик начала XX века, гроза преступного мира и рыцарь без страха и упрека, — по мнению многочисленных своих почитателей, стоял на коленях перед накрытым простыней телом и тихо плакал. А когда появились другие люди, молча встал и ушел.

— Не видел его таким прежде, — признался Монахов, но больше самому себе.

— Смотрите, — доктор осторожно отодвинул простыню с лица и тела мертвеца.

— Господи! — вырвалось у поручика помимо воли.

Перед ним лежало голое тело чиновника для поручений при начальнике Московской сыскной полиции, главного помощника Кошко, коллежского секретаря Викентия Двуреченского. Почти все оно превратилось в какое-то жуткое месиво, а вдобавок местами уже было изъедено крысами.

— Сможете его опознать? — спросил медик и даже сам отвернулся.

Поручик снова выругался. И пробормотал себе под нос:

— Двуреченский — вполне нижегородская фамилия, что правда. Город стоит на двух великих реках.

Но громко, вслух, сказал уже следующее:

— Это Викентий Саввич.

— Почему вы пришли к такому выводу?

— Я хорошо знал покойного, — сообщил Монахов как будто нехотя. Но, быстро поняв, что доктор таким ответом не удовлетворится, продолжил: — Шрам на шее не от крыс… А от Русско-японской войны, о сем есть соответствующие записи. Вдобавок правая нога чуть короче левой. Он говорил об этой своей особенности не раз. Ну и нет мизинца на одной руке — он его в детстве потерял.

— Ясно, — констатировал врач. — Но все-таки… вы уверены?

— Я же не первый, кто поучаствовал в опознании? — сухо заметил Монахов и поспешил перевести разговор на другую тему. — Какая предварительная причина смерти?

— Многочисленные травмы, несовместимые с жизнью. А также, возможно, и асфиксия или, по-простому говоря, удушье.

— Удушье или удушение?

— Вас интересует, мог ли он задохнуться сам? — полицейский медик покачал головой. — Больше склоняемся к тому, что ему помогли. Но пока это лишь prognosis, обоснованное предположение. Не имея полных данных, не буду ничего утверждать.

— Понятно. А время смерти?

— Тоже лишь prognosis. Но со дня рождения наследника[4] он тут пролежал, а может, и дольше. И уж точно не погиб при завале третьего дня. Хотя крестьяне, что его нашли, и были уверены в обратном.

— Спасибо за то, что ввели в курс.

Медик собирался уже накрыть тело, но Монахов жестом остановил его:

— Если позволите, я хотел бы еще немного… Мы были близко знакомы. Свободны!

Доктор почесал в затылке, кивнул и удалился. А поручик снял шляпу и еще с минуту стоял молча, разглядывая изуродованный труп.

— Все под богом ходим, — послышался голос фон Штемпеля за спиной.

— Да, не самый приятный повод собраться, — согласился Монахов.

— Дознание продолжается, — известил барон. — Но есть по меньшей мере две различные версии относительно личности покойного.

— Я весь внимание, Борис Александрович.

— Первая, что перед нами чиновник для поручений при начальнике Московской сыскной полиции, коллежский секретарь Двуреченский Викентий Саввич. О том говорят его многочисленные шрамы, а также сослуживцы. Родственников, к сожалению, мы не нашли. Да, еще местный мусорщик из числа бывших каторжных, которого Викентий Саввич грешным делом когда-то отправил по этапу. Собственно, он первым и опознал нашего дорогого коллегу.

— А вторая версия? — Монахов едва заметно напрягся.

— Вторая, что перед нами золоторотец[5] Кузьма Гончуков, клика Гнойный, — Штемпель посмотрел на сослуживца как-то по-особенному, мол, а то ты его не знаешь. — Последний бродяжничал, много пил и, по некоторым свидетельствам, сложил свою голову под каким-то забором еще лет пять назад. И хотя пока что его почти никто не опознал, но…

— Но?

— Надо думать, завтра свежая публикация об этом загадочном происшествии выйдет по меньшей мере в одной ведущей газете города.

— С чего ты взял?

— А вон.

И барон кивнул куда-то за спину Монахову. Тот обернулся и увидел вездесущего репортера «Московского листка» Григория Кисловского. Фигура известного охотника за сенсациями, да еще и с массивным фотографическим аппаратом, маячила на вершине оврага.

— Этому я собственноручно намылю шею. Прошу меня простить, Борис Александрович! — Монахов быстрым шагом прошел к конвойцам, которые не так давно стреляли по крысам, и гаркнул на них неожиданно громко: — Эй, служивые, равняйсь! Смирно! Вон того дурня с фотографическим аппаратом чтобы в радиусе пяти верст отсюда не было. Можно с ним не миндальничать, но и палку тоже не перегибать. Вопросы есть?

— Так точно! Нет, господин поручик! — солдаты переглянулись и тут же побежали исполнять приказание, но Монахов снова на них гаркнул.

— Стоять! Фотографический аппарат тоже пострадать не должен, — напутствовал он. — Просто возьмите и аккуратненько перетащите его сюда. На том основании, что он препятствует работе правоохранения.

— Есть!

— Быстро ты их, — похвалил фон Штемпель. — Полагаю, и надзор за расследованием нам также стоит взять в свои руки…

— Согласен. А где сейчас Кошко?

— А вон там.

На этих словах Монахов оставил Штемпеля. И отыскал начальника сыскной полиции. Аркадий Францевич в одиночестве сидел в крохотной избенке сторожа, расположенной у подножия мусорного оврага.

— Эх, Двуреченский, Двуреченский… Вспоминаю свое знакомство с ним. А ведь мы не так и давно служили вместе, всего каких-то пять с половиной лет. Но зато каких! Он поступил к нам обыкновенным письмоводителем, в чине простого губернского секретаря[6]. Я не раз порывался продвинуть его и по службе, и в чинах. Но чаще всего мой незаменимый помощник отвечал отказом — мол, не чины и не должности выслужить хочет, а по состоянию души все свое время нашей тяжелой работе отдает. Скромнейший и умнейший человек был! А в деле полицейском так и вовсе будто время свое опережал. Второго такого уж не будет, я-то знаю… — сокрушался Кошко.

— Да уж.

Помолчали. После чего Монахов попытался заговорить о своем:

— Аркадий Францевич, все мы любили и ценили Викентия Саввича. Особенно до известных событий. Но жизнь есть жизнь.

— А смерть есть смерть! — перебил Кошко. — И вы тоже руку приложили к этому, вы тоже, Монахов! Обвинили его во всех смертных грехах, заставили от вас побегать, и вот, смотрите, чем дело кончилось!

— Официальных обвинений предъявлено не было, — потупив глаза, напомнил Монахов.

— И что с того? Репутацию ему спасли? А что мне с этой репутацией делать, когда мне сначала правую руку отрубили, а потом еще и левую? Когда один за другим пропали без вести оба моих главных помощника: сначала Двуреченский, а потом и Ратманов… И случилось это ровно после того, как вы и ваши коллеги засунули в это дело свой нос!

— Я понимаю, Аркадий Францевич… — вздохнул Монахов. — Как раз по этому поводу и пришел поговорить.

— Что еще? — огрызнулся Кошко.

— Думаю, вы со мной согласитесь, что данная смерть не должна быть предана огласке, а значит, не будет проходить и ни по каким полицейским картотекам?

— Это отчего же? — Кошко напрягся и по-военному выпрямился. — Я за порядок и учет, вы же знаете!

— Да и я тоже, вы знаете, — признался Монахов, а добавил уже с долей металла в голосе: — Но убийство вашего первого помощника, если это было убийство. Дело уже не обычного сыска, а преступление государственное, политическое! Тем более когда пропали оба ваших заместителя.

— К чему вы клоните, Монахов?

— К тому, Аркадий Францевич, что мы берем это дело под свою ответственность. Немцов! Немцов!

После чего в избу постучался и зашел уже знакомый всем письмоводитель:

— Слушаю, Александр Александрович!

— Что вы напишете в официальном рапорте?

— А что мне написать? — осклабился тот.

— Так и пишите, как раньше писали. Викентий Саввич Двуреченский, с какого он там года?.. Пропал при невыясненных обстоятельствах… Дата… Роспись… — надиктовал Монахов.

— Адрианов с Джунковским[7] в курсе? — сухо спросил Кошко.

— А это уже наша забота, Аркадий Францевич! Главное, не нужно никаких новых тел к трехсотлетию царствующей династии. В особенности помощников начальников центральных полицейских управлений империи.

— Честь имею!

— Честь имею. Да, и еще, Аркадий Францевич, я бы настоятельно рекомендовал, чтобы в вашем ведомстве посерьезнее относились к такому понятию, как служебная тайна. И чтобы репортеры бульварных изданий не узнавали о столь громких «находках» раньше нас с вами.

На том и расстались.

Редакция «Московского листка» располагалась недалеко от Кремля, в приметном трехэтажном строении с двумя флигелями и ажурной оградой. Когда-то старинный особняк был вотчиной древнего рода Голицыных. Но наступили новые времена. И в самом начале царствования Александра Третьего, Царя-Миротворца, дом выкупил бывший трактирщик по фамилии Пастухов.

Предприниматель от бога, он наладил здесь выпуск первого и, пожалуй, самого популярного у москвичей бульварного издания. А когда скончался, в 1911 году, руководство газетой естественным образом перешло к его наследникам и ученикам — журналистам с непримечательными фамилиями Иванов и Смирнов.

Но если при отце-основателе газета разлеталась как горячие пирожки, то при последователях Пастухова издание стало потихоньку захиревать. Новые управленцы из прежних порядков оставили лишь скорость производства новостей. И главным образом это касалось последнего столбца с рубрикой «Происшествiя». А ответственным за убийства, самоубийства и другие печальные недоразумения был не кто иной, как Григорий Казимирович Кисловский, что стоял перед своим редактором и потирал свежий фонарь под глазом.

— Репортер должен знать обо всем, что творится в его городе! — кричал на него Иванов. — Не прозевать ни одного сенсационного убийства, ни одного большого пожара, ни одного крушения поезда!

— Да, Федор Константинович! — отвечал Кисловский.

— Не «да, Федор Константинович», а меня интересует подробнейшее описание всех происшествий, которые случились либо даже только могли случиться… А что ты мне пишешь? — редактор схватил со стола свежий номер. — За Дорогомиловской заставой на землях крестьян деревни Фили уже значительное время производится свалка мусора в глубоком овраге… Это не новость!

— Согласен, Федор Константинович!

— А на днях один из тех, кто оставался в том же овраге на ночлег, был завален горой мусора насмерть. Кто этот «один из тех»? Сколько их было всего? Какого размера была гора дерьма, которой их придавило? И какой лопатой их откапывали: шанцевой или штыковой? Если не знаешь, так придумай! В статье не должно оставаться никаких недосказанностей! Стоит вас оставить ненадолго, так сразу: кот из дома — мыши в пляс.

— Исправимся, Федор Константинович!

— И вот еще. Ты пишешь: зрелище оттуда открывалось совершенно жуткое, отвратное и богомерзкое. Значит, ты там был?

— Определенно, был!

— А где тогда фотографические карточки с места происшествия?

— Господа из охранки забрали фотографический аппарат.

— И ты так спокойно мне об этом рассказываешь?

— Можно обратиться в полицию!

— Не фиглярствуй, умник! Ты нас всех под статью подвести хочешь?

— Никак нет, Федор Константинович!

— Тогда помалкивай! Еще хочу подробностей и про откормленных крыс, и про тело несчастного босяка. Поговори с крестьянами, сходи в канцелярию градоначальства, к Кошко, в охранку, куда хочешь. Придумай, наконец!

Редактор настолько утомился ругаться, что аж взмок. Но, промокнув лысину платочком, продолжил:

— Да, и еще… Что там с Двуреченским, тем, из полиции? И с Ратмановым — героем, предотвратившим цареубийство?

— Они пропали, — пожал плечами Кисловский.

— Куда пропали? Как пропали? А ты куда смотрел?! Ты ж подле Ратманова всю дорогу крутился?

— Простите, Федор Константинович, недоглядел!

— А-а-а! — в сердцах махнул рукой редактор. — Иди с глаз моих и без ошеломительных подробностей можешь забыть дорогу в этот кабинет. А еще помылся бы ты, Кисловский! Рожу твою синюшную не могу видеть уже, опять с кем-то подрался? А запах… Будто в дерьме копался, ей-богу!

— Так и есть, Федор Константинович!

— Ах ты ж!!!

На том аудиенция и закончилась. Кисловский побрел к себе, на ходу соображая, чем бы подкрепиться. В отличие от большей части современных ему московитов, предпочитавших начинать день с обеда, Григорий не отказался бы и от завтрака. А учитывая непростую ночь, проведенную в грязном вонючем овраге, так и подавно.

Взгляд репортера упал на рабочий стол, по большей части заваленный никому не нужным хламом. Но и в этой куче встречались отдельные жемчужины. К примеру, досье на Викентия Саввича Двуреченского, который грешным делом и сам поставлял информацию для «Происшествш». Или на Георгия Константиновича Ратманова, официально объявленного Спасителем Царя и Отечества после того, как в мае 1913 года предотвратил покушение на первое лицо во время Романовских торжеств[8]…

Толком и не умывшись, Кисловский уже наворачивал холодные пирожки, запивая их чаем с рогожских плантаций[9], а заодно держал сальными пальцами фотографические портреты Ратманова и Двуреченского. Больше в редакции никого не было. В том числе потому, что никто не хотел находиться рядом с таким, как Гриша.

Сто десять лет спустя в редакции газеты «Саров», что выходит в одноименном закрытом административно-территориальном образовании, половина которого расположена в Нижегородской области, а другая в соседней Мордовии, зазвонил телефон:

— Здравствуйте! Редакция.

— Вам нужна сенсация? — спросил неизвестный на другом конце провода.

— Смотря какая. У нас есть рубрика «Народные новости».

— Нет, это не народная новость! Хотя сами решайте, что с ней делать. В город приехала большая делегация из Москвы, практически все руководство Службы эвакуации пропавших во времени.

— Алло, вас очень плохо слышно! Какой службы? Повторите еще раз.

— Повторяю, в Сарове… (далее нечто нечленораздельное на фоне глухих шумов и ударов, а также звука, напоминающего работу старого dial-up модема)… небезызвестная СЭПвВ во главе с одиозным Геращенковым. (и снова то же самое.)

— Кем-кем?.. Вы пропадаете! А звук будто из преисподней, прости господи. Вы откуда вообще звоните? По межгороду или.

— Не важно. Но Геращенков отправился на секретный объект «Гвоздика»!

— Какой секретный объект? Какая гвоздика? Вы бредите?!

— Если поторопитесь, еще сможете их застать! — успел прокричать неизвестный, после чего его голос окончательно потонул в какофонии звуков.

— Кого? Я ничего не поняла! И куда вы звоните? Может, вам продиктовать адрес психиатрической? Я могу! Улица Зернова, семьдесят два! — и стажерка бросила трубку. — Вот ненормальные. Про рептилоидов в прошлый раз на правду было больше похоже!

В это же самое время в районе Саровского кладбища подполковник ФСБ Дмитрий Никитич Геращенков действительно входил на некий объект. Внешне «Гвоздика» напоминала ничем не примечательную будку охранника. Но поскольку в скромной кирпичной постройке легко поместились с десяток гостей из Москвы, можно было бы предположить, что внутри есть нечто большее, чем просто комната размером три на четыре метра.

И действительно, будка служила скорее входом в подземный лифт, откуда Геращенков со товарищи попали в настоящий город в городе. Выйдя на минус седьмом этаже, офицеры подверглись досмотру с пристрастием сразу на нескольких, последовательно сменяющих друг друга КПП. Даже подполковнику пришлось снять с себя всю одежду, пройти когнитивный тест, подтверждающий собственную личность, сдать ряд анализов, взятых особенным образом, и дождаться их результатов, прежде чем делегацию пустили дальше.

А потом за очередными металлическими дверями оказался большой, современный и по-своему красивый морг, больше походящий на банковское хранилище, только ячейки здесь были увеличенного размера.

— Ячейка номер ноль один восемь семь, — сказал Геращенков и протянул сотруднику морга стопку бумаг с несколькими подписями на каждой.

Тот внимательно их изучил, ниже проставил свою и кивнул еще одному коллеге, который повторил по рации:

— Ячейка номер ноль один восемь семь!

Следом пришли в движение какие-то невидимые глазу механизмы, а на слух — будто ветер побежал по трубам. Одна из абсолютно одинаковых внешне ячеек выдвинулась вперед и медленно опустилась вниз. Под отъехавшей крышкой в облаке химозного дыма лежало тело.

— Корнилов Игорь Иванович, семьдесят пятого года рождения, подполковник Федеральной службы безопасности, — зачитал патологоанатом также с погонами ФСБ. — Признан пропавшим без вести актом от двадцатого мая две тысячи восемнадцатого года.

Геращенков кивнул.

Человек из ячейки не выглядел живым. Однако и каких-либо признаков разложения также не наблюдалось. А еще лицо Корнилова чем-то неуловимо напоминало Двуреченского… И не лицо даже — в нем-то как раз и не было ничего схожего, а именно его выражение, характерная ухмылочка, что ли.

Геращенков довольно долго смотрел на бывшего коллегу. Даже едва не дал волю чувствам, но сдержался. Поставил еще одну подпись и скомандовал:

— Код три шестнадцать.

— Код три шестнадцать принято! — подтвердил работник морга.

— Код три шестнадцать в работу! — раздалось по рации.

По трубам снова побежал ветер. Железный ящик с телом Корнилова закрылся и отъехал на прежнее место. Однако не остановился, а задвинулся вглубь стены и отправился куда-то дальше. И вся процессия также проследовала за ним, по коридору, в одно из соседних помещений, большую часть которого занимала огромная печь. Точнее, нечто вроде громадной микроволновки, где за несколькими слоями толстого жаростойкого стекла в буквальном смысле выгорало все живое.

— Код три шестнадцать выполняем, — сообщил голос по рации.

После чего Геращенков, а за ним и остальные сняли головные уборы, у кого они были.

— Код три шестнадцать выполнено, — добавил тот же голос.

— И слава богу! — в словах Геращенкова впервые послышалось нечто неформальное. — Как говорится, нет человека — нет проблемы! Напомните-ка, кто это сказал?

Многие заулыбались. Но сотрудник морга со стопкой бумаг был серьезен:

— Еще одна подпись, — напомнил он.

— Да-да, продолжить официально считать Корнилова Игоря Ивановича пропавшим без вести, — проговорил Геращенков и поставил очередную размашистую закорючку. — Чистая формальность… Что-то еще?

— А что с Бурлаком? — спросил кто-то.

— С Бурлаком? Ничего. Пусть лежит, где лежит. И тоже считается пропавшим. Пока.

Саманта Джонс, а в прошлом Елена Корнилова, уже какое-то время проживала в Соединенных Штатах Америки. Скромный домик в местечке Мьюир-Бич на берегу залива Сан-Франциско ничем не выделялся на фоне окружающих строений. Однако для одного человека и в сравнении с типовой двушкой в Ховрино, откуда женщина сюда и перебралась, он мог показаться даже исполнением американской мечты.

Хозяйка дома нигде не работала, подолгу гуляла вдоль океана с целым выводком симпатичных мопсов, а по вечерам занималась аргентинским танго и баловала нескольких новых подруг, живущих по соседству, разными кулинарными изысками.

На что жила Елена Васильевна? Остались кое-какие накопления, еще от жизни в далекой и снежной России, с ныне покойным мужем, вспоминать про которого она не любила. Вдобавок на прошлой неделе женщина неожиданно выиграла в лотерею — еще одно хобби, за которым она коротала здесь вечера, — круиз по Карибскому морю. А пару лет назад получила крупное возмещение из-за короткого замыкания, устроившего небольшой пожар в ее предыдущем доме. Ничего страшного, но на деньги от страховой она и купила нынешнее жилище. Все официально. Никакого криминала. Можно было только порадоваться за нашу бывшую соотечественницу…

Сообщение о том, что Игоря Корнилова больше нет, пришло, когда «Саманта» готовила ужин. Вытерев руки о фартук и пробежав глазами короткое послание в защищенном мессенджере, новоиспеченная вдова ответила «ОК» и продолжила треп с подругами.

Оксана Бурлак была замужем за капитаном убойного отдела московского полицейского главка Юрой Бурлаком. По слухам, он погиб при исполнении, в разборке с бандитами, лет через пять после исчезновения офицера ФСБ Игоря Корнилова. Но официально — оба пропали без вести. И, кажется, ничего больше этих двоих и не связывало. Вот только выражение лица Игоря Ивановича чем-то неуловимо напоминало Викентия Саввича Двуреченского — того самого, из прошлого! А Юрий Владимирович хмурился точь-в-точь как Жора Ратманов, предотвративший цареубийство в 1913-м! Впрочем, если задаться целью, сходство можно найти и у Бурлака с Двуреченским, и у Корнилова с Ратмановым… Все люди — братья, а любое совпадение с реальными историческими персонажами следует считать случайным!

Факт в том, что Оксана Александровна, не в пример Елене Васильевне, получив извещение о пропаже мужа, заплакала и сделала это вполне искренне. Тут же стоял и лучший друг Бурлака, тоже опер, Петя Рогинский. И даже токсичный начальник мужа, обычно разговаривавший только матом, полковник Кукуян, расстрогался и долго не мог подобрать нужные слова:

— Это… ну это… как его… от нас… от всего отдела… от товарищей… и руководства… примите это… — он даже смахнул слезу. — Такие, как Юра… такие, в общем-то, молодцы, орлы… раз в сто лет рождаются! — резюмировал начальник.

И был по-своему прав.

Знакомьтесь… Ратманов Георгии Константинович, по состоянию на середину 1913 года — вольнонаемный агент Московской сыскной полиции, а в недавнем прошлом более известный как Жора Гимназист — преступник в шайке «ивана»[10] средней руки по прозвищу Хряк, а затем подельник главаря еще более заметной банды, Матвея Ивановича Скурихина по кличке Казак.

По ходатайству чиновника для поручений при главе московского сыска Двуреченского был принят в особый отряд, который занимался охранением царственных особ во время небывалых по размаху Романовских торжеств. Такая служба могла сулить амнистию за все прежние прегрешения, но реальность даже превзошла ожидания.

27 мая 1913 года во время проводов императорской семьи с Александровского (ныне Белорусского) вокзала Москвы в столичный Санкт-Петербург Ратманов предотвратил покушение на первое лицо, а вскоре и сам оказался на первых полосах всех газет! И вот как это было…

— Россия и я искренне благодарны вам за вашу службу! — заявил царь почетному караулу, выстроившемуся у вокзала.

— Ура-а-а-а! — прогромыхало в ответ.

После чего служивые по команде своих командиров взяли ружья наизготовку и дали залп в воздух. Все шло по плану. Однако Георгий заметил, как один из казаков роты почетного караула вместо того, чтобы палить вверх, направил трехлинейную винтовку прямо на него!

Но чего мог добиваться человек, повернувший оружие на Ратманова? Убить его? Да, врагов у вольнонаемного агента полиции хватало, хотя бы даже бывшие подельники, да сразу из двух банд, просто мечтали перерезать ему глотку! Однако сделать это было проще по-тихому, в какой-нибудь подворотне, а не здесь, при скоплении всего честного народа и в присутствии самого государя. Тогда что это значило? Напугать? Отвлечь? Но от чего?..

Так Георгий пришел к выводу, что еще более реальная опасность в этот раз грозила не ему, а его величеству. Причем, оценив обстановку, Ратманов решил не привлекать к ситуации дополнительного внимания и действовать самостоятельно. Без лишнего шума он нырнул в толпу и вскоре оказался в непосредственной близости от монарха. Успев как раз вовремя! Потому что еще один человек из караула направил винтовку уже не на Жору, а на Николая Александровича, взвел курок и.

Полицейский агент в падении, красиво, выбил ствол из рук злоумышленника. А пуля прошла буквально в метре от коронованной особы, спустив лишь колесо свитского автомобиля…

Ох, но что тут началось! Стоявшие рядом люди завопили на всю площадь о покушении. Забегали жандармы и полицейские, военные и свитские. Членов императорской семьи немедленно укрыли в поезде, перрон оцепили, а народ все продолжал истошно кричать. Ну а Георгию нужно было не только спасти императора, но и поймать виновных.

— Вон, он стрелял! Ловите его! — указал он на стрелявшего в Николая Второго.

Злодея быстро скрутили и едва не прибили на месте без суда и следствия. А Ратманов продолжал:

— И этот тоже с ним! — он указал на стрелявшего уже в него самого. — И вон тот — рыжий! — не удалось сбежать и бывшему подельнику по банде Хряка, рыжему пьянице по кличке Лодыга. Тот оказался подозрительно близко к месту происшествия. И поделом ему, даже если сам и не взводил курок. Как говорится, по совокупности.

Кто еще? Казак? Ну не Лодыга же все это координировал. Но атаман Скурихин только что пожимал руку самому Николаю Второму, а до того был сослуживцем царя по Преображенскому полку. Вдобавок сам уж точно ни в кого не стрелял, а из-за произошедшего как будто даже и не смутился. Просто стоял при полном параде и щурился, глядя на яркое майское солнце. Или улыбался, поймав на себе взгляд Ратманова:

— Выжил, Гимназист. Ну, черт с тобой, игра продолжается… — как будто говорили его смеющиеся глаза.

А вскоре Казака и вовсе как ветром сдуло. Куда-то вслед за высокопоставленными сановниками и офицерами. Вероятно, лично высказывать императору слова сочувствия из-за скомканных проводов. В то время как самого Ратманова окружили люди, много людей, в том числе и один навязчивый репортер.

Еще что? Ах да, с недавних пор в теле бандита, а затем и вольнонаемного агента сыскной полиции Георгия Ратманова квартировал… капитан МВД из XXI века Юрий Бурлак, а еще точнее — его сознание! Как так получилось, еще обязательно рассмотрим дальше. Но по-простому говоря, речь о попаданце — так это сейчас называется.

Пока же на дворе стоял только май 1913-го. О том, что Ратманов-Бурлак — попаданец, в Москве Серебряного века кроме него самого знали очень немногие — к этому вопросу мы также еще вернемся. Для прочих же Жора был «обыкновенным» героем, спасшим царя. И прежде всего его подвиг заинтересовал, разумеется, представителей второй древнейшей профессии, а точнее — одного из самых пронырливых журналюг своего времени, корреспондента «Московского листка» Кисловского.

Надо сказать, что эти двое встречались и раньше. После первого столкновения с навязчивым репортером Георгию с трудом удалось не попасть в объектив его камеры. Во второй раз Ратманов дал Кисловскому в нос, когда тот грел уши на пожаре, глядя, как догорает дом Двуреченского. И вот в третий раз судьба свела двух молодых людей на площади перед Александровским вокзалом, сразу после покушения на Его Величество.

— Господи, это же вы? — газетчик крадучись подобрался к Ратманову, явно побаиваясь того после предыдущих попыток сближения.

— Да, — ответил Георгий, понимая, что в этот раз избежать общения будет сложнее всего.

— Я хотел спросить. Но вдруг вы меня того… опять в ухо?

— Нет. Извини, в прошлый раз случайно вышло.

— Хорошо. Если я правильно понимаю, вы только что.

— Ну как бы да… — нехотя перебил попаданец. Отпираться было уже поздно.

— Тогда не соблаговолите ли. Дать мне небольшое пояснение по факту произошедшего, а именно — чудесного спасения Богом данного императора Всероссийского?!

— И что я должен буду сказать? — поморщился Георгий, не привыкший к такому вниманию.

— Не переживайте, я подберу правильные слова! — пообещал репортер.

Так усилиями Кисловского, но и с молчаливого согласия Ратманова-Бурлака родилась подлинная журналистская сенсация и одна из самых известных газетных публикаций своего времени. Статья под громким названием «Спаситель Царя и Отечества» появилась в особом прибавлении к уже вышедшему номеру «Московского листка» от 27 мая 1913-го. Ну а потом была дружно перепечатана и всеми остальными изданиями:

«Чрезвычайное происшествие при отправлении Государя Императора Николая Александровича в столицу с Александровского вокзала Москвы! Царь выжил! Но русский Царь у себя в России, в Первопрестольной и Златоглавой древней столице, на глазах у всех едва не был варварски убит русскою же рукою… И кем? И кем?! Над покусителями еще долго будет висеть этот почти первородный грех. Над теми из них, кто не уяснил себе, что посягательство на Царя есть посягательство на сам народ, есть насилие над народною же свободою!

Однако нашелся и внутри народа нашего храбрый муж, который вовремя заметил убивцев, принял на себя одну из их пуль и указал на остальных, чем спас не только Государя и всю Августейшую семью, а это, разумеется, главное, но и большое количество окрестного народа!..» — сообщал пером Кисловского «Московский листок».

И, пожалуй, весь мир облетела фотографическая карточка, на которой скромный Жоржик стоял у продырявленного пулей «мотора». Ну а газета заключала:

«…Этим замечательным человеком оказался простой агент Московской сыскной полиции! Человек из народа, Спаситель Царя и Отечества! Какое слово может в эту минуту выразить всю нашу Великую народную любовь к Государю и благодарность к его чудесному Спасителю? Это слово «Спа-си-бо»! Георгию Константиновичу Ратманову, имя которого теперь останется в веках!!!»

Надо ли говорить, что даже не на следующий, а в тот же день попаданец проснулся знаменитым? И если в XXI веке Юра Бурлак за все свои подвиги получал как минимум выволочку от начальства, а максимум — один абзац в сводке происшествий на сайте ГУ МВД города Москвы, тут было другое. Поневоле задумаешься над тем, стоит ли возвращаться обратно?!

Откровенно говоря, Георгий, он же Юрий, уже давно почувствовал вкус к прошлому. Но теперь ему особенно нравилось здесь: в интересном времени, довольно недурственном теле, да купаясь в лучах славы, — кому угодно крышу снесет, правда? Потому трудоголик, активист, отличник боевой и политической подготовки, затем бандит, потом снова полицейский… на этот раз решил просто расслабиться и получать удовольствие, как никогда, пожалуй, и не делал прежде. Может, именно для этого судьба и закинула его сюда? Эх, хотелось бы в это верить.

Но особенно долго рефлексировать было некогда. Ведь уже в ближайшую субботу, 31 мая 1913 года, героя ждал торжественный прием в Кремле от имени градоначальника Адрианова. Вдобавок проныра Кисловский спроворил Георгию билет в Московский Художественный театр, да в ложу почетных зрителей, куда простым смертным было не попасть ни тогда, ни сейчас!

Разум Бурлака в теле Ратманова по-прежнему не до конца верил в происходящее и по старой привычке опера во всем пытался отыскать подводные камни. К примеру, по новому стилю летоисчисления, который большевики введут только в 1918 году, суббота 31 мая стала бы пятницей 13-го. пусть и июня. К чему бы это? Пока непонятно. Но береженого Бог бережет.

Поэтому, вернувшись в меблирашку[11] у Никитских ворот, которую Георгий начал снимать задолго до описываемых событий, первым делом он достал из-за плинтуса нычку в сто с чем-то царских рублей. А потом разобрал часть изъеденных короедом досок пола и извлек на свет божий целый арсенал огнестрельного оружия. Им он пользовался еще в бытность не полицейским агентом, а обычным бандитом. Но опасность же никуда не делась? На Юру Бурлака за последнее время покушались не раз, как в своем теле, так и в ратмановском. А теперь он стал только еще заметнее, еще беззащитнее…

Но что лучше? Револьвер «смит-вессон» Тульского оружейного завода или оригинальный британский «веблей-грин»? А может, надежнее будет повсюду таскать с собой оба? Да еще и начинив обычные пули Снайдерса разрывным составом из антимония и бертолетовой соли? А во второй ствол поместив расширяющиеся пули лорда Кина, от которых на телах жертв образуются раны размером с серебряный рубль[12] каждая.

В этот момент в комнату постучали. Ратманов мгновенно принял боевое положение тела и направил оба ствола на дверь. Хотя из-за нее послышался лишь голос квартирной хозяйки:

— Жорочка, хочу тебя побеспокоить!

Уф, отлегло. Не нужно так волноваться и во всем искать скрытую опасность. Так и душевнобольным стать недолго. Вот увезут в какую-нибудь больницу Кащенко[13] — кажется, она существовала еще до революции. Хотя, постойте, а может, старуху — квартирную хозяйку держат в заложницах?!

— Лидия Пална, что вы хотели? — крикнул попаданец издали, продолжая держать дверь под прицелом.

— Да подумала я, что в твоем теперешнем положении совестно у меня дальше оставаться, грешно, смрадно тут.

И то правда. Он тоже уже думал о съезде. Если журналюги разнюхают, где и как он живет, так стыда не оберешься:

— А что вы предлагаете? — общение продолжалось через закрытую дверь.

— Бумажечку я тебе дам. К куме моей пойдешь. У нее получше жилье-то будет, как раз для таких господ, какой ты стал, — пояснила милосердная старуха.

— Ладно. Где? — он наконец опустил пистолеты.

— Да тут, недалеко, на Поварской, — отвечала хозяйка. — Хороший дом, хорошая квартира, хорошие соседи.

— Звучит неплохо. За сколько сдает?

— А. Пятьдесят рублей.

— Пятьдесят рублей?! — у Жоры чуть глаза на лоб не полезли.

Это в Москве XXI века на эти деньги ничего не купишь, а тогда он снимал пусть и меблирашку, но всего за двенадцать! Впрочем, новый статус действительно ко многому обязывал.

— Я подумаю! — прокричал он.

— Подумай-подумай, но недолго. Кума тоже передумать может. К ней там уже один генерал подход ищет.

— Тогда я согласен! — перебил хозяйку Ратманов.

Ну а что рассусоливать? Еще не хватало бегать по Москве 1913 года в поисках приличного риелтора. А тут вариант сам шел в руки.

Жора наконец открыл дверь и с обезоруживающей улыбкой предстал перед квартирной хозяйкой. Паркет в комнате уже был оперативно приведен в надлежащее положение, револьверы спрятаны обратно в тайник, а денежная заначка рассована по карманам одежды. И ничто не выдавало волнения Ратманова.

Вот только за спиной старушки уже стояли любопытствующие соседи, да едва ли не в полном составе! И полицейскому агенту ничего не оставалось, как резко поменять свои планы, сослаться на срочные дела и, захлопнув дверь комнаты, стремительно выскочить из этой квартиры. Вот она, цена славы…

Плюнув на опасности, какие могли подстерегать его на улице, и захватив листок с новым адресом, Ратманов первым делом… отправился покупать себе костюм. Не пойдешь ведь в том, что было на нем надето, в театр, особенно такой, как знаменитый МХТ! Отныне Бурлаку нужно было не только строить из себя дореволюционного стража порядка, но и походить на респектабельного джентльмена.

Уже тогда для этих целей больше всех подходил ЦУМ, пардон… торговый дом «Мюр и Мерилиз», занимавший то же здание в начале Петровки. В нем продавалось все: от шоколада «Кадбери» и кофе «Бразилия» до мужской и женской одежды европейских брендов «Ланвин» и «Долл» и, разумеется, духов «Букет Императрицы» — всего больше восьмидесяти отделов на любой вкус и запах.

«В глазах москвичей “Мюр и Мерелиз” был выставкой всего, чем торгует вторая столица применительно ко вкусам богатых великосветских кругов», — вспоминал кто-то из современников Ратманова. Ну а Георгий скрепя сердце отдал почти все деньги за брюки, жилет и пиджак по последней моде. Ничего не поделаешь — впереди Москва, Кремль… ну и МХТ.

Сто двадцать рублей — получите, распишитесь. Конечно, можно было попытаться заболтать симпатическую дамочку за прилавком и сторговаться рублей этак за сто, а то и за девяносто пять. Однако Ратманов решил избежать даже малейших слухов о том, что национальный герой скуп, и заплатил за это по полной стоимости.

— А вы не?.. — молодая кокетка узнала покупателя, когда он уже уходил.

И Ратманов грешным делом даже подумал попросить у девушки телефончик. Но вовремя вспомнил о том, какой век на дворе — телефоны тогда были у единиц, а также о своем неясном временном статусе: с официальной женой в будущем и бывшей возлюбленной в прошлом-настоящем. Притом что последняя даже не хотела его видеть и отказывалась подтвердить, что между ними что-то было.

— Нет, барышня, вы ошиблись, — бросил он продавщице на ходу. И, забрав костюм, зашагал по весенней Москве дальше.

Хорошая квартира с хорошими соседями, которую рекомендовали Жоре, оказалась не где-нибудь, а в доходном доме графа Хрептовича-Бутенева на Поварской, 18. Все соответствовало здесь новому статусу Ратманова. А среди соседей значился даже недавно открытый, первый в стране музей Льва Николаевича Толстого.

Впрочем, денег на съем у Георгия решительно не было. Все уже было истрачено на костюм. Посему он лишь постоял под окнами несостоявшегося жилища, да пошел есть. И если по первоначальному плану трапезничать думал в роскошном трактире Тестова на Воскресенской площади или в «Белуге» на Моховой, теперь планы пришлось скорректировать. Ратманов покушал в обычной кухмистерской, уплатив 50 копеек за тарелку щей из кислой капусты, гречневую кашу с котлетой, пирог с грибами и компот из фруктов. Что, впрочем, его совершенно устроило. Вкусно кормили в Москве во все времена.

Что до Московского Художественного театра — до него тоже было недалеко, грех не зайти. Но, пообщавшись на кассе с еще одной симпатической, Жора узнал, что постановку «Мнимого больного» со Станиславским в главной роли покажут не раньше осени. Кисловский, отправивший Георгия на этот спектакль, опять что-то напутал. Надо будет намылить репортеру шею, в очередной раз… Но потом, все потом…

И попаданец пошел готовиться к главному.

Кремль. Величественный символ древнего города и огромной страны, пусть в 1913 году Москва и не была ее столицей. Тем не менее перед гостями, которые не успели разъехаться после Романовских торжеств, он предстал во всем своем великолепии. Золотые главки церквей блестели в лучах почти летнего уже солнца, а пропитанные историей стены, казалось, шептали что-то о тайнах минувших веков… Кому шептали? Ратманову, разумеется!

В Большом Кремлевском дворце собралась вся знать, оставшаяся в городе, да и нетитулованные граждане, заслужившие право прийти сюда лишь особыми заслугами. Как сказал бы Юра Бурлак, пользуясь современным ему сленгом, здесь был полный солд-аут. Потому что сегодня, 31 мая 1913 года, в Кремле чествовали Героя, Спасителя Царя и Отечества, вольнонаемного агента сыскной полиции Георгия Ратманова!

Московский градоначальник, генерал-майор Свиты Его Императорского Величества Александр Александрович Адрианов стоял в центре зала на некотором возвышении, а его голос разносился вокруг торжественно и взволнованно. Разумеется, в своей речи он еще раз упомянул о поводе, заставившем всех собраться на эту внеплановую и спешно организованную встречу:

— Господа! Сегодня мы вновь обращаемся к подвигу Ратманова, памятному дню двадцать седьмого мая, когда Георгий выбил винтовку из рук несостоявшегося убийцы, что посмел обратить оружие против Его Величества. То был подлинный героизм и исполнение долга перед Родиной в самом наивысшем гражданственном значении. Своим благородным поступком Ратманов уже удостоился немеркнущей славы в веках!

Слушая градоначальника, все гости — от министров до скромных сослуживцев виновника торжества — стояли затаив дыхание. А в какой-то момент Адрианов прокашлялся и произнес:

— И я с гордостью объявляю о награждении героя императорским орденом Святого равноапостольного князя Владимира!

То, что орден был четвертой степени, никого не смущало. В конце концов, высшие степени предназначались военным не ниже полковника и соответствующим им гражданским — никем из них Ратманов не был. Но на общем тоне ликования сие не сказалось. Зал взорвался бурными и продолжительными аплодисментами, а также криками:

— Ура! Браво Ратманову! Слава герою! Ура-а-а-а!!!

Отныне грудь вчерашнего бандита украшал покрытый красной эмалью и обведенный по краям черным кантом крест с вензелем великого князя Киевского. А помимо ордена Георгию пожаловали потомственное дворянство по Московской губернии, дали чин коллежского асессора, соответствующий аж восьмому из четырнадцати классов Табели о рангах, и пообещали денежную премию в размере двадцати тысяч рублей!

«Надо проследить, чтобы не заныкали мои денежки!» — первым делом подумал бы на его месте меркантильный коллега, а в прошлом и наставник Ратманова Двуреченский.

Но последнего на приеме в Кремле отчего-то не наблюдалось… Зависть? Нежелание поздравить подчиненного, который вдруг обошел по чину? Ведь Викентий Саввич стоял теперь в чиновничьей иерархии двумя классами ниже и, в отличие от Ратманова, должен был откликаться не на «высокоблагородие», а на «благородие» обычное. Или же просто тот был занят по службе — но тогда мог хотя бы сказать? Ах, этот Двуреченский!

Впрочем, не было рядом и еще двоих сослуживцев по сопровождению Романовских торжеств. Саша Монахов отсутствовал по вполне уважительной причине — выполнял где-то очередное секретное задание особенной государственной важности. Ну а Дормидонт Лакомкин по прозвищу Дуля был всего-навсего осведом, или стукачом, при сыскной полиции — таким присутствовать здесь было и не по рангу.

Так или иначе, но желающих поприветствовать героя было достаточно. Торжественная часть вскоре перетекла во вполне демократический «бюффет», где Георгий только и успевал жать руки всем желающим. А потом еле устоял на ногах, когда его едва не сбил один неуклюжий молодой человек. Правда, тревога оказалась по большей части напрасной — просто среди гостей затесался корреспондент «Московского листка».

— И этот тут, — констатировал Ратманов.

Хотя в том, что Кисловский не упустит возможности безоплатно поесть и в особенности выпить, вряд ли можно было усомниться.

— Вы знаете, Георгий, как фамилия нашего градоначальника? — спросил тот уже не очень трезвым голосом. — Знаете-знаете, просто отвечать не хотите. Его фамилия — А-дри-а-нов. А как фамилия вице-губернатора? Может быть, еще не знаете… Ус-ти-нов. Но тоже Адриан! Смешно же. А почему вы всегда такой серьезный?! — искренне возмутился журналист.

— Потому что в отличие от вас ношу один из высших орденов Российской империи! — вырвалось у Ратманова, и он отчетливо ощутил то, что можно было бы назвать головокружением от успехов.

«Та-а-к… Этого еще не хватало, — сказал он сам себе. — Кому-то пора на свежий воздух.»

Однако уйти посреди «бюффета», в особенности организованного в твою честь, никак не представлялось возможным. Тем более когда тот же самый вицегубернатор Устинов желал лично засвидетельствовать почтение, склонился к уху и произнес по секрету:

— Кстати, Георгий Константинович, только между нами… Поначалу ведь думали наградить вас Анной. Или Станиславом[14]. Но благодаря случаю с Осипом Комиссаровым[15] и публикации в «Московском листке», который все мы ненавидим, но тем не менее читаем… — он посмотрел вслед удаляющемуся нетвердым шагом Кисловскому, — получите то, что заслужили! Достойно, поздравляю вас!

— Спасибо, ваше превосходительство!

Кроме прочего, представитель градоначальства сделал Жоре карьерное предложение, от которого было сложно отказаться:

— Негоже простому вольнонаемному агенту.

«…Присутствовать на этом празднике жизни!» — додумал про себя Георгий.

— Да в орденах ходить, — по-своему продолжил вице-губернатор. — Посему быть вам теперь не вольнонаемным агентом, а чиновником для поручений при Кошко. С полным списанием всех прежних недоразумений с законами империи, разумеется. И не благодарите. Честь имею!

Тут же подошел и помянутый Кошко. Поздравил подчиненного, хотя в глазах опытного сыщика читалось больше озадаченности, нежели радости.

— Ты знаешь, Георгий, — признался он, — я рад за тебя, но не могу не задуматься и о том, что твой подвиг выводит бывшего агента второго разряда Ратманова за рамки нашей обычной работы. Будь осторожен. Слава налагает ответственность. Да, и завтра зайди ко мне, подумаем, что можно будет тебе препоручить…

— Спасибо, Аркадий Францевич! Непременно.

А вскоре нарисовался и помощник главы московской охранки фон Штемпель, как и прочие, пообещав сделать предложение, от которого Георгий не сможет отказаться.

— Уже… — устало улыбнулся Ратманов.

— Неужто? — Борис Александрович расстроился. — По сыскной части? Тогда мы предлагаем вдвое больший оклад против любого, что могли предложить Адрианов, Устинов, Кошко или Двуреченский!

Георгий обещал подумать. А поток поздравляющих не иссякал. В недавнем прошлом московский губернатор, а ныне товарищ министра внутренних дел Джунковский сказал, что ждет от героя новых подвигов. Генерал Брусилов[16] пожелал Ратманову «не уронить достоинства во время грядущих испытаний». Депутат Керенский[17] признался, что был потрясен драматическим описанием покушения на царя и поинтересовался, содержалось ли в статье «Московского листка» хоть слово правды.

— Содержалось, — лаконично ответил герой репортажа.

— Вот как? — как будто даже удивился депутат. — Я-то всегда считал «Листок» желтой газетенкой. Ладно, удачи вам!

Дошла очередь и до деятелей культуры Серебряного века. Вера Холодная[18] закрыла Жоржику глаза перчатками из полупрозрачного шелка:

— Кто это у нас тут? Георгий Константинович Ратманов! Низкий поклон вам от всего молодого российского синематографа. Очень хочу сыграть в фильме по вашей будущей биографии!

А Станиславский и Немирович-Данченко[19] назвали подвиг Ратманова… воплощением настоящего искусства.

— Вы сыграли роль, которая войдет в историю, — предрек Немирович-Данченко. — Но помните, что настоящий герой — не тот, кто ищет славы, а тот, кто выполняет свой долг!

Сам же виновник торжества был не в себе, и уже достаточно давно. В душе попаданца бушевали противоречивые чувства: «Господи. Неужели мне это не снится? Приятно, конечно, кто ж спорит?! Тем более когда и не ждал ничего, а потом бум — и дырка в голове или бац — и орден Владимира, дворянство, чин, денежная премия. Кому рассказать — не поверят! Хотя кому я об этом расскажу?.. Петьке? Напарнику, который предал меня аккурат перед первым перемещением во времени? И сейчас, в своем две тысячи двадцать третьем, наверняка уже обмывает погоны следующего офицерского звания… Или Оксане, которая кувыркалась с любовничком все в том же их гр… аном будущем? И это при живом-то муже?!»

Так, от невеселых мыслей о грядущем он снова вернулся к гораздо более благосклонному к нему прошлому: «С другой стороны. На что мне жаловаться теперь? Так и зафиксируем: Ратманов был счастлив и горд тем, что его наконец оценили. И даже не стеснялся своей награды, намереваясь прикрепить ее к новому кителю и с достоинством носить на самом видном месте. Чтобы еще лет через …дцать рассказывать детям и внукам, если они, конечно, появятся, о том, как все это заслужил!»

Теперь уж точно он чувствовал себя не просто Юрой Бурлаком и тем более не Жоржиком Гимназистом, а ГЕОРГИЕМ КОНСТАНТИНОВИЧЕМ РАТМАНОВЫМ, чье имя большими буквами было вписано в учебники истории. И у него по-прежнему оставалось желание послужить своей стране, совершив ради нее еще хотя бы парочку подвигов! Вот только не прямо сейчас. Уже в ночи он не без труда добрел до своей меблированной комнаты, упал на койку и забылся мертвецким сном. День определенно удался.

Сквозь мрак ночи едва проглядывали звезды, а лунный свет лишь смутно освещал силуэт человека. Жоржик стоял на краю крыши, его дыхание было резким и прерывистым, а сердце колотилось так, что этот стук могли слышать даже посторонние. Снизу, из темных переулков старой Москвы, раздавались крики и смех — это были враги Ратманова, которых он должен был догнать во что бы то ни стало!

Едва сделав шаг вперед, ноги будто сами понесли Георгия в стремительный забег. Он перепрыгивал с крыши на крышу, ощущая, как ветер свистит в ушах, а адреналин выбрасывается в кровь. Уцепившись за холодный металл водосточной трубы, он с легкостью взобрался по ней на крышу соседнего дома. Каждое движение давалось просто и было точным, как выстрел из револьвера. Ратманов направил свой «веблей» на одну из темных фигур, прицелился и нажал на спусковой крючок… Вмиг все затихло. Попал? Кажется, попал… Убил? Кажется, убил. Но кого? И главное — за что?! На мгновение он дал волю сомнениям. Но тут же насмешливые голоса раздались вновь — не попал.

Среди теней внизу он узнал бывших подельников сразу по двум московским бандам: Хряка, Копра, Облезлого, Казака с Лодыгой. А потом и террористов, готовивших покушение на Николая Второго. И пустился в погоню с удвоенной силой. Но когда достиг места, где собирались злодеи, его охватили страх и недоумение. Это были уже не террористы, а наоборот — блюстители закона, сослуживцы по сыскному и охранному отделениям: Штемпель, Двуреченский, Монахов, Дуля… И теперь он убегал по крышам от своих же!

Одна, вторая, третья. Спасаясь, он прыгнул в темноту, после чего тело ударилось обо что-то жесткое и железное. Жора упал на крышу, покрытую также слоем льда, и едва не скатился по ней вниз. От боли все вокруг начало расплываться перед глазами. Ратманов выстрелил вслепую, но пуля замерла в воздухе. В этот момент Георгий окончательно понял, что видит сон.

Сквозь туман сознания начали возвращаться воспоминания. Он подумал о своей генетической болезни, которая давала возможность путешествовать во времени. Вспомнил и о недавнем приеме в Кремле, где его чествовали как героя. Во сне можно было и приукрасить, потому орден на грудь вчерашнего налетчика вешал уже не градоначальник Адрианов, а Божиею Милостию Император и Самодержец Всероссийский!

Вероятно, такие сны, полные героизма и опасностей, были отражением его внутренней борьбы и стремления искупить грехи. Хотя это было лишь временное избавление от бандитского прошлого. А что тревожило не меньше — кураторы из будущего, из ФСБ и Службы эвакуации пропавших во времени, строго предостерегавшие попаданца от попыток вмешаться в ход истории. Предотвращенное покушение на царя, прием в Кремле, шумиха в газетах как-то не очень со всем этим клеились. Интересно, что ему за это будет?! В этот момент он проснулся…

…Проснулся с ощущением, будто его голова — это бочка, наполненная свинцом. Вокруг царил полумрак, а он, как ни пытался, не мог вспомнить, как оказался в этой квартире. И словно в ответ на его мучительные вопросы включилась плазма, висевшая под потолком, и из динамиков раздался голос президента, вещающий об экономических прогнозах на 2024 год.

— Какой год? Что происходит?! — Бурлак (а это был уже он) не мог поверить своим ушам. Пытался сосредоточиться, но голова от этого раскалывалась еще больше.

После чего его взгляд упал на постель, и он замер. Рядом мирно спала парочка явно неодетых девушек, лишь слегка прикрывшихся одним на двоих одеялом. Их лица Бурлаку были совершенно незнакомы. Одна из девиц, с длинными каштановыми локонами, потянулась, из-за чего одеяло окончательно съехало, и, открыв глаза, улыбнулась Юре. Другая, с ярко накрашенными губами, рассмеялась.

— Ты что, совсем ничего не помнишь? — спросила она, подмигнув.

— Где я? — выдавил из себя Бурлак, пытаясь вспомнить хоть что-то. — И вы кто такие?

Девушки переглянулись, и смех снова разлился по комнате. Они явно находили забавным недоумение Бурлака.

— Мы твои феи, — произнесла первая, обведя руками воздух, — волшебницы из будущего!

— Будущего? — повторил Бурлак, чувствуя, как его охватывает паника. — Какое еще будущее?!

— Не переживай, капитан, — сказала вторая, — ты просто слишком много выпил вчера на вечеринке. А мы тут, чтобы развлекать тебя!

Бурлак хотел еще что-то сказать. Даже вспомнил, что в будущем у него есть официальная жена — Оксана! Но в этот момент в квартиру вломились вооруженные люди в масках и одежде цвета хаки. Юра инстинктивно сжал кулаки и, почувствовав, как адреналин хлынул в кровь, рявкнул на барышень:

— На пол! Ложитесь на пол, пока не поздно!

А сам схватил ближайший предмет — тяжелую вазу и приготовился к обороне.

Однако из-за стены раздалась автоматная очередь. Девушки с криками выползли из укрытия и бросились в разные стороны. Бурлак попытался их спасти, но они его не слушали. И очень скоро всю комнату залило их алой кровью…

Наконец один из неизвестных в масках направил оружие уже на самого Юру. Попаданец почувствовал, как его тело замерло. Словно в замедленной съемке увидел, как пуля вылетает из ствола, и…

…Проснулся в теле Георгия Ратманова. Вокруг снова царил полумрак, правда, в нем угадывались уже знакомые очертания. Это была меблированная комната у Никитских ворот. Жоржик лежал на своей тахте, в луже собственного холодного пота. Его голова все еще немного кружилась, но кошмарный 2023-й медленно и верно уступал место стуку копыт, ржанию лошадей и окрикам извозчиков с улицы образца 1913-го.

Георгий сел и обхватил голову руками. А может, это был не просто сон, а кусок будущего? Где вместо жены — две девицы невысокой социальной ответственности, а вместо службы в ГУ МВД — пуля в голову… Но додумать он не успел.

На фоне шума, доносившегося из окна, стали отчетливо слышны громкие шаги и голоса где-то совсем рядом. Ратманов успел встать, протереть глаза и подойти к двери. Но не успел открыть ее, как в комнату ввалился его сослуживец, надзиратель сыскной полиции Тищенко. За ним следовали еще несколько знакомых из управления, которые недоуменно уставились на Георгия.

— Ратманов! — произнес Тищенко, с трудом скрывая смешливые нотки в голосе. — Что тут у тебя творится? Не спишь, а?

— А что тут творится? — ответил вопросом на вопрос Жора, не выдавая естественного волнения. — И с какой стати я вообще отвечаю на твои вопросы? У меня обыск?

— Да ты не переживай только! — сказал Тищенко и, не моргнув глазом, добавил: — Только подозревают тебя в тройном убийстве.

Георгий замер, не веря своим ушам. В комнате установилась нехорошая тишина. Но в следующий миг Тищенко раскололся и залился смехом. И его товарищи сделали то же самое.

— Да ты шутник, — пробормотал Ратманов, чувствуя, как злость накатывает на него, — за такие шуточки убивать надо.

— Ой, не будь таким серьезным, Жорж! — ответил Тищенко, подмигнув. — На самом деле у соседей твоих, певца этого непутевого, из статистов частной оперы Зимина, как его там?..

— …Миши Новгородцева, — подсказали другие полицейские.

— Вот, да, у него стырили семьдесят пять рублей! А у хозяйки твоей — дорогой сервиз, из которого она запивала чаем конфетки фабрики Сиу. И у студентов, которые у тебя за стенкой, тоже что-то пропало. Хотя что с них взять-то? Но говорят, даже панталоны умыкнули из соседней прачечной!

— Во дела, — Ратманов впервые улыбнулся, хоть и кривенько. — Панталоны, говоришь? Надо же, как же они живут-то теперь без них?

— А вот так! — Тищенко вновь захохотал, а чуть-чуть успокоившись, продолжил: — Понятно, что подозрение сразу пало на двух девиц с Драчевки[20], с которыми ваш Новгородцев позволял себе всякое, знаете ли… Но где их теперь сыщешь?!

— На Драчевке, — улыбнулся Ратманов, чем немного разрядил обстановку.

Вместе с тем он чувствовал и собственную если не вину, то ответственность за происходящее. Все-таки полицейский, живущий в одной с ними квартире и у которого вроде бы ничего не пропало.

— В последнее время я был немного занят, — напомнил он. — А тут такое.

— Да я все понимаю! — отмахнулся Тищенко. — Но ты держи ухо востро, а то вдруг еще что пропадет, а силы нашей полиции не безграничны!

После чего под общее улюлюканье полицейские покинули комнату. А Ратманов едва дождался, пока все уйдут, чтобы быстро раскидать в разные стороны старые доски пола. Ведь там был тайник с оружием, оставшимся от его прежней воровской жизни.

«Фу, пронесло!» — подумал он, удостоверившись, что все на месте. Но что теперь делать с этим добром? В новом статусе, в каком отныне пребывал Ратманов? И в квартире, с которой в ближайшее время он надеялся съехать?

Тем же утром пока еще вольнонаемный агент сыскной полиции второго разряда уверенной поступью зашагал по направлению к Малому Гнездниковскому переулку. До штаб-квартиры его службы было не так уж далеко. А добравшись до места, он остановился у входа. Потому как путь ему преградила ж… спина немолодого дворника, также трудившегося на полицию[21].

— С добрым утром, Каллистрат!

— С добрым. Ну конечно. Вы сами-то себя слышите? — проворчал старик, продолжая мести и перекрывать собой вход.

— Что-то не так, Каллистрат? — вежливо осведомился Ратманов.

— Да как вам сказать… — отряхнув руки о потертый фартук, дворник наконец разогнулся. — Оплата нашего труда, знаете ли, не радует. За что мы тут служим? За Бога, Царя али Отечество? Полицейские начальники в конец охренели! Ни уважения, ни понимания… А мы, как ни старайся, а все одно, будто невидимки!

Георгий поймал себя на мысли, что и он никогда всерьез не интересовался у этих людей, чем они живут.

— Да, времена нынче трудные, — согласился он. — Но ты держись, Каллистрат, скоро все изменится.

— Эх, надеяться не вредно, — вздохнул старик. — А вы идите, хороший вы человек.

Ратманову захотелось возразить. Но он сдержался и зашел в здание.

В коридорах управления царила привычная суета: голоса, шаги, звон шпор и шум от печатных машинок. Жора то и дело здоровался с сослуживцами, а те бросали на него заинтересованные взгляды. Очереди к Кошко на этот раз не было, и Ратманов быстрым шагом прошел в кабинет своего главного начальника.

— Георгий! — радостно воскликнул знаменитый сыщик, отложив в сторону все бумаги. — Как хорошо, что ты пришел! Чай? Сладости? У меня тут есть для тебя прянички, калачи, медовые пирожки… — он с улыбкой указал на стол, уставленный лакомствами.

— С удовольствием, Аркадий Францевич! — ответил Ратманов, усаживаясь и спросив не без легкой издевки, теперь он имел на это право: — А как насчет кофе? Нет ли у вас чего экзотического? А то обычный я не люблю.

— Конечно! Желаешь «Арабику»? — Кошко, будто фокусник, извлек неизвестно откуда редкий сорт кофе и также водрузил на стол. — Кстати, у меня для тебя хорошие новости. Агента второго разряда Ратманова повысили до моего помощника, а заодно и произвели в классный чин коллежского асессора. Впрочем, вицегубернатор Устинов должен был тебе об этом сообщить…

— Да, было дело. И это даже очень приятно, Аркадий Францевич, — сдержанно ответил Ратманов. — Однако… барон Штемпель, Борис Александрович, наш общий знакомый из охранного отделения, сделал мне контрпредложение… с окладом вдвое большим, чем здесь.

Услышав это, Кошко нахмурился. Но быстро взял себя в руки.

— Что ж, — произнес он, доставая из ящика стола… счеты. — Давай-ка посмотрим на цифры. В Московской сыскной ты должен был получать сто двадцать рублей месячного жалованья, а в охранном, выходит, двести пятьдесят? Это, конечно, разница.

— Да, и не только это, — не сдержался Ратманов. — Мне пока что не выплатили ни премии за орден, ни обещанного за службу во время Романовских торжеств сверх должностного оклада. Я сейчас без копейки!

Кошко немедленно вскочил с места и бросился к несгораемому шкапу в углу кабинета. А вернулся оттуда уже с пачкой ассигнаций.

— Вот, возьми в долг, рублей двести тут. Мои, личные, неподотчетные. Хватит на первое время, а, Гимназист? — спросил начальник не без иронии.

А Георгий даже покраснел, давно не слышал, чтобы его так называли.

— Да, должно хватить. Благодарю, Аркадий Францевич, — ответил он, принимая дензнаки.

— Считай это задатком. Я переговорю, с кем необходимо. А Штемпелю или Монахову из охранного скажешь, что тебя перекупили. Ну или что готов служить только в сыске! Благодаря природному влечению к данному роду деятельности.

Георгий улыбнулся и кивнул. Можно было уходить. Однако не меньше денег Ратманова интересовала и судьба его сослуживца, еще одного чиновника для поручений при Кошко — Двуреченского:

— А что с Викентий Саввичем? Что-то давненько он носа нигде не кажет, ни в Кремле, ни на службе… Очередное дело общегосударственной значимости?

— Да нет, нет, что ты. Просто приболел Двуреченский, просто приболел.

Выйдя из сыскного, коллежский асессор остановился и подозвал дворника.

— Каллистрат! — Георгий протянул ему сложенную бумажку. — Запомни адресок. Я хорошо заплачу, когда окажешь мне одну услугу, — и уже пошел было дальше, но снова остановился. — А ты читать-то умеешь?

— Разберемся, ваше вашество…

Вскоре Ратманов вновь оказался на Поварской, вторично осмотрев уже знакомый роскошный дом снаружи, а потом еще и изнутри. На первом этаже, не дожидаясь стука, дверь распахнула кума его прежней квартирной хозяйки. Женщина с печальным взглядом зорко следила за всеми, кто приближался к этому дому.

— Доброго дня! Я готов вселиться в обещанную мне квартиру, — отрапортовал полицейский чиновник с порога. — Моя прежняя хозяйка должна была вас предупредить.

Но кума лишь развела руками:

— Квартира только что сдана!

— Ух! Только сдана? И кому же? — пристал Ратманов и добавил, вспомнив слова своей бывшей квартирной хозяйки. — Уж не важному ли генералу?

— Генерал-майору, князю Мещерскому!

— Сильно… Он еще не ушел? — спросил Жоржик.

— Нет, кажется… — подтвердила кума без задней мысли.

Она еще не знала, что Георгий тут же возьмет женщину в оборот и уже через пару минут будет стоять вместе с ней на пороге генеральской квартиры. Соперник имел вес и был родовит, но и попаданец тоже уже вошел во вкус к новой жизни.

— Здравия желаю! Я — Владимирский кавалер, чиновник для поручений сыскной полиции и главный герой газетных публикаций последних нескольких дней, — представился Ратманов, мысленно поразившись собственной наглости. — И я готов переплатить вдвое против вашей цены за эту квартиру. Она стоит пятьдесят рублей в месяц? Я буду платить сто. А вам, ваше превосходительство, я выплачу такую же неустойку, если вы согласитесь!

И тот неожиданно согласился:

— Я следил за вашими приключениями, Ратманов, на страницах газет, разумеется. И горд, что имею честь быть знакомым с таким великим человеком. Вот только лишние деньги мне не нужны, тем более что я и не успел сюда заселиться. Живите спокойно, а у меня есть пара других вариантов.

Генерал раскланялся и вышел. А сразу после в новую квартиру ввалились дворник Каллистрат и еще двое молодцов, каждый чуть не под сажень[22] ростом! Неизвестные тащили на себе два больших баула и еще несколько мешков поменьше, а дворник умело руководил их действиями.

— Это что? — удивился Ратманов.

— Ваши вещи, — ответил Каллистрат. — Я их под полом на той квартире нашел. И еще немного с моего прежнего места. Подарочки вам…

Ратманов все еще был удивлен, наблюдая, как незаметный прежде дворник легко управлялся с гигантами, что вдвое его выше. А когда Каллистрат их отпустил, Георгий протянул ему часть денег, предназначавшихся генералу.

— Эка смущаете вы меня, ваше вашество! — Каллистрат потер в затылке, но деньги взял.

— Хочешь служить у меня? — задал Ратманов вопрос, который напрашивался.

— Хочу, — подтвердил Каллистрат. — Только. Как я это… теперь называться буду? Дворником али камердинером?

Оба рассмеялись, и Георгий похлопал новоиспеченного слугу по плечу:

— Чиновником для поручений при моей скромной персоне!

— Агась! Фамилия моя, ваше вашество, Никитин, ежели захочете грамоту дать, — добавил дворник и, насвистывая незнакомую песенку, пошел разгружать вещи.

Решив квартирный вопрос, что волновал москвичей во все времена, Георгий Ратманов шел по Москве, погруженный в свои мысли. Он с трудом сдерживал раздражение, вспоминая недавнюю некрасивую историю с Кисловским, репортером бульварного «Московского листка». В голове Жоры крутились только нецензурные выражения. Как это он в своем единственном дорогущем костюме, в основном и купленном для похода в Московский Художественный театр, столкнулся с жестокой реальностью — труппа на гастролях, а журналист, давший ему билет, как всегда, все напутал?

И вот невдалеке Ратманов заметил знакомую фигуру. Кисловский с его неистощимой энергией уже шагал навстречу, радостно расставляя руки для объятий. Однако Георгий почувствовал, как внутри него нарастает прежнее желание «намылить Гришке шею». А потом дополнительно припомнил, каким приставучим и неприятным человеком бывает Кисловский. Полицейский не придумал ничего проще, чем перейти на другую сторону улицы и смешаться с толпой. Мало ли, не заметил, задумался о своем.

За спиной еще некоторое время раздавался голос репортера, но сыщик не оборачивался. Важно было не только проигнорировать корреспондента, но и сбить со следа. Откровенно говоря, Ратманову совсем не хотелось, чтобы Григорий Казимирович выследил, куда он идет…

Орден Святого Владимира, классный чин коллежского асессора и, наконец, дворянское достоинство — все это необходимо было отметить! Потому Жоржик направлялся в ресторан «Эрмитаж» на Трубной площади, известный своей особой атмосферой и изысканной кухней.

Едва Ратманов переступил порог популярного заведения, как его окружили сослуживцы по работе на Романовских торжествах. Среди приглашенных были только свои. Саша Монахов — агент охранки, почти всегда сосредоточенный на деле и из-за того плохо спавший — его выдавали круги под глазами. Штемпель — еще один из охранного отделения, недолюбливающий полицейских, но в остальном пример для многих. И, конечно, Кошко — начальник Ратманова, к которому сложно было относиться без пиетета.

— Георгий, что бы я тебе ни говорил в приватных беседах, но ты достоин всех этих наград! — заключил Аркадий Францевич, поднимая бокал за подчиненного.

— Намедни еще раз перечитал ту самую статью, — вставил барон Штемпель. — Все еще не могу поверить, что вы предотвратили покушение на самого…

— Да, это было что-то невероятное! — вновь заговорил Кошко. — Как он побежал, толкнул, а потом сориентировался, чтобы схватили их всех. Настоящий агент сыскной полиции!

— Да нет, друзья, это все благодаря вам, — скромно отвечал Ратманов, чувствуя, как его щеки горят от смущения. — Мы служили вместе, каждый из нас внес свой вклад.

— Не то слово! — снова вставил Кошко. — Но заметьте, главный вклад внес сотрудник моего ведомства!

Они обменялись взглядами со Штемпелем, и в воздухе повисло легкое напряжение. Ведь оба предложили виновнику торжества новую работу, и он выбрал сыскную, при Кошко, обделив тем самым охранное. Вечер, однако, продолжился вполне мирно. И, пожалуй, единственное, что смущало сейчас Георгия, — отсутствие одного, но ближайшего сослуживца, Двуреченского. Кошко уже говорил, что тот приболел, и сегодня повторил ту же легенду еще раз. Но Жора все еще не мог избавиться от ощущения, что здесь что-то не так.

Пока он размышлял, его взгляд скользнул по залу и остановился на фигуре в углу. Там обнаружился Владимир Гиляровский, знаменитый журналист, автор книги «Москва и москвичи». Тут же Ратманов вспомнил, что кураторы из будущего запрещали ему вмешиваться в историю. Однако шальная мысль о том, что он мог бы подружиться с самим «дядей Гиляем», приятно грела душу!

Собравшись с духом, Жоржик подошел к Гиляровскому. Журналист, заметив его, улыбнулся и первым протянул руку.

— Владимир Гиляровский, — сказал он. — Рад вас видеть, Георгий Константинович! И, кажется, нас связывает общая тема… Мы оба вряд ли нуждаемся в представлении!

Слышать это было лестно… до слез! Но Георгий все же сдержался. А пока половые[23] суетились вокруг, стараясь угодить обоим, Ратманов собрался с мыслями и продолжил:

— Владимир. Алексеевич… — начал он, к стыду своему запинаясь на каждом слове. Ведь перед ним сидел настоящий кумир для Юры Бурлака из будущего. «Москва и москвичи» была настольной книгой капитана полиции из 2023-го.

— Можно ли… как бы это сказать… взять у вас… интер… провести беседу… разговор, — Ратманов судорожно вспоминал, как называли интервью в начале XX века. — Я считаю вас настоящим журналистом…

«…гораздо лучшим, чем, к примеру, корреспондент “Московского листка” Кисловский…» — додумал он про себя.

А Гиляровский стукнул внушительным кулаком по столу, и его глаза засияли:

— А это предложение мне нравится! Но что бы вы хотели обо мне узнать, Георгий? Уверен, у вас есть много вопросов!

И попаданец испытал настоящий стыд — он все перепутал, вместо того чтобы предложить «дяде Гиляю» взять интервью у себя, сам напросился в интервьюеры! Впрочем, выход нашелся быстро:

— Как вы считаете… что важнее: правда или интерес читателя и может ли журналист или кто-то другой переписывать историю? — выпалил Георгий и выдохнул.

— Хммм… — задумался «дядя Гиляй». — А это не такой простой вопрос, как может показаться вначале. Присаживайся, Георгий Константинович! Это надолго.

Проговорили до закрытия «Эрмитажа». А после пошли шататься по теплой, летней уже Москве. И, пожалуй, любитель истории Бурлак-Ратманов мог сказать в этот момент, что был счастлив.

— Знаешь, Георгий, — вещал Гиляровский, — в Москве есть места, о которых стараются не писать в путеводителях. Но в них настоящая душа этого города! К примеру, почему бы нам не заглянуть на Драчевку, в Марьину Рощу или на ту же Хитровку? Да, там все уже поприличнее, чем лет этак двадцать назад. Но и до сих пор ни один сурьезный господин или дама в здравом уме не потащатся туда, тем более ночью! Хотя где наша не пропадала, правда?!

Дядя Гиляй рассказывал о самых жутких, злачных и небезопасных местах всей Российской империи, будто проводил экскурсию по Эрмитажу. Находил своеобразную красоту в каждом кабаке и публичном доме, а в местных пьяницах и проститутках видел воплощение души глубинного народа.

— Вот здесь когда-то был «Крым». А под ним — «Ад» и «Преисподняя», или «Треисподняя», это как тебе нравится. Наверху царило безудержное веселье, отголоски которого можно было слышать даже в Кремле! — вероятно, преувеличил журналист. — Ну а в подвалах, скрытно от лишних глаз, располагались невероятных размеров трактир для преступного элемента всех мастей и столь же гигантская воровская малина… Кстати, здесь же готовили первое покушение на Его Величество — то, при котором я только приехал в Москву. То бишь на Александра Второго. Изрядно тогда погоняли всех!

О Хитровке же, которую власти «зачистят» только после революции и Гражданской войны, Владимир Алексеевич заговорил с придыханием, будто речь шла о любимой женщине:

— Хитровка. Могу рассказывать бесконечно. Я тебя еще не утомил?

— Нет!

— Хорошо. Настоящую славу этому месту принесли три трактира: разумеется, «Каторга», что в доме Ярошенко, а также «Сибирь» и «Пересыльный» в доме Румянцева. И в каждом была своя особенная публика. В «Пересыльном» — всякий сброд, но встречались и штучные люди, каких я не видел нигде больше. В «Сибири» — карманники и скупщики краденого. А вот в «Каторге» — беглые каторжники, «иваны» да «мазы», весь цвет, так сказать.

— А сейчас что тут? Чайная? — удивился Георгий, с трудом разглядев в темноте соответствующую вывеску.

— А ты не верь глазам-то, — улыбнулся собеседник. — Вывески «Каторга» здесь тоже никогда не висело! Это меж собой мы ее так прозывали. Так же, как всю Хитровку — вольным городом Хивой… Или вот сюда посмотри! Здесь до сих пор можно встретить кого угодно: от знаменитых бандитов до известных художников и поэтов. Как-то раз даже водил сюда режиссера Станиславского.

— Где-то слышал об этом. И что он сказал?

— До сих пор меня по матушке поминает! — захохотал знаменитый проводник.

Завидев на мостовой лужу крови, исследователи города переступили через нее и как ни в чем не бывало пошли дальше. Гиляровский лишь улыбался — мол, бывает.

— А вот тут, несмотря на отсутствие всякой вывески, однажды я чуть не потерял голову, — продолжил он. — И не в фигуральном смысле, а самом обычном. Уже почти отрубили.

— Кто?!

— Да кто ж их разберет? Но в итоге я как-то повернулся и сам оторвал голову нападавшим! Шучу-шучу. Так, наподдал как следует. Но лучше, чем сказать тысячу слов, просто зайти внутрь!

И они спустились в какой-то неприметный подвал. Здесь было не сильно светлее, чем на ночной улице. Но даже при самом скудном освещении нельзя было не заметить, как на Гиляровского и его спутника уставились десятки агрессивных пьяных глаз. Казалось, эти люди только и делают, что следят за каждым движением новоприбывших.

— Не боись, — успел шепнуть Владимир Алексеевич. — Я здесь свой!

Однако следом вышел нетрезвый мужик с искаженной злобой физиономией и будто бы не признал своего ни в одном из них. Во всяком случае, он обхватил рукой и сильно сжал шею дяди Гиляя… При этом знаменитый журналист все равно не потерял самообладания и спокойно, насколько это было возможно, обратился к наглецу:

— Эй, дружище, не стоит так переживать! Мы просто пришли пообщаться. Ты ведь не хочешь, чтобы я рассказал всем, как еще вчера ты угощал нас своим любимым пивом? А теперь вдруг решил обидеть дорогих гостей?

Десятки глаз обратились уже к наглецу. Мужик на мгновение замер, а потом расхохотался, словно вспомнив что-то смешное:

— Каким пивом, дядя? Не помню я такого! — сказал он, но руку с шеи все же убрал.

— Ячменным, дорогой, ячменным, — приврал Гиляровский, но вполне даже разрядил обстановку. Недобрый посетитель кабака решил от греха отойти в сторонку, хотя и затаил обиду на будущее.

Так и было. Потому что едва Георгий с Владимиром Алексеевичем вышли на свежий воздух, из темного переулка показалась целая толпа отморозков. Ратманов инстинктивно встал в защитную позу, но Гиляровский уверенно шагнул вперед перед ним:

— Братцы, — произнес он, — давайте не будем устраивать кипежа! Мы просто гуляем, а вы, похоже, ищете приключений. Как насчет того, чтобы вместе выпить?

Толпа приостановилась, кто-то из шпаны даже всерьез подумывал принять предложение журналиста. Но другой уже побежал вперед с ножом. И Ратманов, недолго думая, бросился в бой. Гиляровский, покачав головой, тоже принял вызов. Силы он оказался немереной, хотя в тот момент ему было уже под шестьдесят. А в итоге совместными усилиями они расправились с нападавшими, как с мальчишками. Те, кого позже станут называть хулиганами[24], еле унесли ноги.

Когда все поутихло, дядя Гиляй захотел пожать руку Ратманову. Но тот, вспомнив вдруг о более современном жесте, предложил:

— А давайте-ка я вас тоже кое-чему научу… Это называется «дать пять»!

Гиляровский, сначала подивившись, а потом и посмеявшись, опробовал новый для себя жест. И оба почувствовали, что стали друзьями.

«Пусть я никогда больше его не увижу, но уж точно никогда не забуду!» — размышлял Ратманов, когда они, наконец, расстались.

«И я тоже», — наверняка подумал автор «Москвы и москвичей». Не ровен час, еще включит этот эпизод в свою будущую книгу.

Вернувшись утром в новую квартиру на Поварской улице, Георгий не захотел попадаться на глаза Каллистрату. Неслышно прошел в свою комнату, центральное место в которой занимала широкая, почти генеральская кровать, и по своей новой, но регулярной уже привычке забылся мертвецким сном…

…Открыв глаза в темной тюремной камере. И снова это тошнотворное чувство, когда ни черта не понимаешь: как попал сюда, зачем ты здесь и кто ты вообще такой?! Лишь где-то над ним звучали более-менее знакомые голоса:

— Ты нарушил устав, — произнес голос, принадлежавший подполковнику Геращенкову, старшему офицеру Службы эвакуации пропавших во времени. — Вместо того, чтобы бороться с вмешательством в ход истории, чем ты занимаешься в прошлом?

«Что он имеет в виду? Прогулку с Гиляровским? И то, что писатель может описать ее в своей будущей книге? Или предотвращенное покушение на императора?»

Осознав, что ему грозит реальная опасность, попаданец попытался оправдаться:

— Я просто. Не знал, что это может повлечь за собой такие последствия. Я всегда думал только о том, чтобы изменить историю к лучшему!

— К лучшему? — Геращенков неприятно усмехнулся. — Теперь история может пойти совсем по-другому. Ты не понимаешь, что играешь с силами, которые не поддаются твоему контролю?

— Буду знать.

— Твое знание мне не интересно, — признался Геращенков. — Ты должен понести наказание.

В этот момент кто-то сверкнул в темноте шприцем, наполненным мутной жидкостью.

— Это поможет исправить твои ошибки, — добавил подполковник безразличным голосом.

— Не-е-ет! — закричал Бурлак. Но его возглас быстро стих в тишине…

Георгий, а это был уже он, вновь проснулся на Поварской. В роскошной кровати, среди полудюжины шелковых подушек и под золотистым балдахином, оставшимся от прежних владельцев. А также в теле богатого, известного, но тревожного человека. Мыслями он был еще в тюрьме. Но рано или поздно тьму рассеивает свет. И вскоре он услышал голос Каллистрата:

— Все в порядке, ваше вашество? — слуга раздвинул дорогие шторы и впустил в комнату восходящее солнце.

— Каллистрат… — протянул Ратманов.

— Это всего лишь сон, — заверил «камердинер», присев на край кровати. — Вы в сохранном месте. Все позади.

— Я тоже хотел бы в это верить.

— А как иначе? — голос прежнего «брюзги» Каллистрата звучал неожиданно мягко и утешительно. — Вы снова дома. Позвольте мне принести вам завтрак, ну или что еще пожелаете, и вы почувствуете себя лучше!

Георгий благодарно посмотрел на этого человека:

— Спасибо, Каллистрат! Завтрак в этот раз не хочу… Буду как все москвичи. А нельзя ли… чего-нибудь горяченького? От супца какого-нибудь, да с потрошками, не откажусь!

— Это мы быстро, ваше вашество, — бывший дворник взял под козырек и отправился колдовать на кухню.

«Натуральный волшебник», — подумал Георгий.

А жизнь в очередной раз налаживалась.

В первый день исправления новой должности чиновник для поручений при главе московского сыска Георгий Ратманов появился на службе раньше многих. Войдя в управление, поздоровался с такими же ранними птахами, как и он. Нашел время переброситься парой ни к чему не обязывающих фраз и с дамочкой из канцелярии.

— С добрым утром, Георгий! — подмигнула она ему. — Каково это быть важным человеком, а?

— Да как обычно, работы невпроворот, — почти не соврал Жора, если не считать, что круг новых обязанностей еще не был известен даже ему самому. — Но, похоже, теперь я буду отвечать только за самые важные дела.

— О! Мы-то думали, отныне вы будете решать только наши проблемы! — засмеялась канцелярская.

— Не исключено, что возьмусь и за них, — поддержал шуточную беседу Ратманов. — Но только если поможете мне с отчетами…

Так бы и дальше смеялись, если бы Георгия не ожидал Кошко.

Но едва Ратманов переступил порог кабинета начальника, он понял — что-то стряслось. Аркадий Францевич сидел с угрюмым видом и вместо приветствия… послал подчиненного, к тому же перейдя на «вы»:

— Зайдите в соседний кабинет, — произнес он, не поднимая глаз от стола. — К вам есть вопросы. Ответите — вернетесь сюда.

Чиновник для поручений был слегка озадачен, но кивнул и вышел.

А в соседнем кабинете его уже ждал старый знакомец, Тищенко. Сыскной надзиратель с аппетитом доедал яблоко. При этом улыбка во всю его румяную рожу, казалось, не оставляла шансов на серьезный разговор:

— Здорово, Ратманов! — весело приветствовал он. — Ты не забыл о краже в своей прежней квартире?

— Мы это уже обсуждали, — напомнил Георгий. — И пришли к общему мнению, что ситуация яйца выеденного не стоит.

— Так-то оно, может, и так, но ты должен дать показания, — продолжал Тищенко. — Дело приобретает несколько скандальный оборот. Твой сосед по фамилии.

— Новгородцев, — подсказал Ратманов, чтобы разговор закончился быстрее.

— Да-да, Новгородцев, все время хочу назвать его Нижегородцевым, — пожаловался Тищенко. — Так вот, он завалил управление кляузами, и представь себе — все они по твою душу! А если не дашь показания, Нижегородцев дойдет до градоначальства, а там и до самого императора недалеко!

Георгий не мог поверить своим ушам. С Мишкой Новгородцевым у него сложились прекрасные отношения, вернее сказать, они практически и не общались! А сосед всегда был тихим и спокойным, разве только изредка водил к себе девушек с Драчевки… Тогда зачем он решил навести напраслину на полицейского? Кто его на это надоумил?

— Знаешь, иногда люди сходят с ума, — решил пофилософствовать Тищенко. — А ты просто оказался не в том месте и не в то время.

«А ты сейчас ближе к истине, чем мог бы даже подумать!» — отметил про себя попаданец.

«Допрос» в итоге не отнял много времени, а Тищенко пытался выглядеть даже милым. В конце концов, Ратманов занимал теперь более высокую должность, чем он. И никто из коллег, разумеется, не верил в нелепейшие обвинения, которые выдвигались против Георгия. Однако осадочек, как говорится, остался. Поэтому, уходя, Жора забрал со стола сыскного надзирателя яблоко, которое плохо лежало, и тут же надкусил его:

— Это за моральный ущерб.

— А у меня еще есть! — парировал сослуживец, извлекая из ящика стола такой же фрукт. И напоследок, не то в шутку, не то всерьез, добавил: — Иди с богом, Георгий Константиныч, но только постарайся не уезжать из города, если захотим вызвать тебя снова!

К Аркадию Францевичу он возвращался не без легкого мандража: чего, мол, судьбина способна опять подкинуть? Впрочем, внутреннее состояние попаданца ничем не выдавало себя глазу постороннему.

— Разобрался с ситуацией? — поинтересовался начальник, но без особого любопытства.

— Абсолютно идиотская история, — признался Георгий, подбирая слова. — Бывшие соседи заподозрили меня в краже панталон и еще нескольких мелочей из квартиры. Я даже не знаю, как это могло произойти. Но сосед отчего-то решил, что виноват я, хотя он даже и не знает меня толком…

Кошко прервал его, подняв руку:

— Не обременяй меня подробностями. Давай поговорим о более серьезных вещах!

Георгий кивнул. Тем более он понимал, что недоразумение с квартирой не могло так сильно повлиять на настроение Кошко.

— Я думал поручить это дело кому-то другому… — начал Аркадий Францевич.

— …Двуреченскому! — подсказал Георгий.

— Двуреченскому, — подтвердил Кошко, но не стал больше говорить об этом человеке. Зато продолжил свою мысль. — Отныне ты будешь курировать допросы задержанных по делу о покушении двадцать седьмого мая. Вернее, станешь нашим представителем в объединенной следственной группе.

Жора присвистнул.

— Не свисти, денег не будет, — попросил Кошко с раздражением. — Главный там — Джунковский. Но сам Владимир Федорович снял с себя ответственность, перевалив ее на нас: на меня, на Адрианова от московского градоначальства и на Мартынова от охранного отделения.

— То есть на всех руководителей московских правоохранительных ведомств, так как «инцидент» тоже произошел в Москве, — констатировал Ратманов.

— Именно, — подтвердил Кошко, и выражение его лица стало еще более угрюмым. — Но по секрету тебе скажу, не нравится мне все это: ответственность огромная, а полномочий — шиш, вдобавок у нас и других дел по горло, а Джунковский ведет какие-то свои игры и мешает всем работать.

— И каковы наши действия?

— Мы установили негласный консенсус, что следственная группа будет представлена нашими помощниками: от охранки — Штемпелем или Монаховым, если Борис Александрович занеможет, от градоначальства — вице-губернатором, от нас будешь ты, тем более сам был непосредственным участником «инцидента», а также помогал изловить злодеев. Сильно выпячивать сыскное не надо, но поприсутствовать на всех допросах придется!

— Есть! То есть в группу войдут почти все те же лица, бок о бок с которыми я провел последние полгода? Кроме разве Двуреченского…

— Ты опять?

— Нет, я понимаю, что он болен.

— Тебе бумагу показать? — впервые вышел из себя Кошко. — Иди сюда, Ратманов! Вот, смотри! — и он достал из стола какой-то документ с печатью. — Официальное больничное свидетельство на имя Викентия Саввича Двуреченского! Увидел? Усек? Вопросы есть?

Попаданец хорошенько рассмотрел фразу «выбыл по болезни на 10 дней». Каких-то дополнительных подробностей в бумаге не приводилось. И нельзя сказать, что Георгий был этим полностью удовлетворен, но появилась хоть какая-то ясность.

— Спасибо, Аркадий Францевич!

— За что?.. Иди. Работай!

— Служу Его Императорскому Величеству!

Разумеется, больничное свидетельство не снимало всех вопросов относительно состояния Двуреченского. Тем более что Ратманов неплохо знал этого пройдоху. Неужто действительно занемог? Или же хитрый заместитель Кошко в очередной раз нашел способ избежать ответственности? Чтобы это проверить, Ратманов решил нанести визит старому знакомому.

После того как в начале года сгорел дом Викентия Саввича на Чистых прудах, тот обитал в доме на Моховой. Уже совсем скоро Георгий отпустил извозчика, поднялся по ступенькам и постучал в дверь нового жилища коллежского секретаря. Открыл не Викентий Саввич, но знакомый дворник Филипп. Столь же хмурый, как и Каллистрат, с одной только разницей — этот, второй, по-видимому, недолюбливал Ратманова.

— Добрый день, Филипп! — поздоровался Георгий, стараясь вести себя непринужденно. — Я пришел проведать Викентия Саввича.

— Хозяин в отъезде, — отрезал дворник, не проявив ни капли учтивости.

— Неужели? — почти удивился Ратманов, хотя от «хозяина» можно было ждать чего угодно. — А когда он вернется?

— Не знаю, — буркнул Филипп, готовясь захлопнуть дверь перед носом полицейского. — Уходите.

Георгий почувствовал, как внутри растет раздражение. Но он не собирался уступать так быстро.

— Филипп, я вас прошу, — сказал он, стараясь оставаться вежливым, — передайте Викентию, что я был у него.

— Я сказал, что он в отъезде, — повторил слуга, и его голос стал еще резче. — Уходите!

Сжав кулаки на долю секунды, но ничем больше не выдав своего состояния, Ратманов развернулся и отправился прочь. Он не верил в болезнь Двуреченского. В его голове все глубже укоренялась мысль, что тот играет с ним в очередную игру. «Но я выведу тебя на чистую воду, Викентий Саввич!» — мысленно поклялся Георгий Константинович.

Переделав еще кучу дел, к вечеру Жоржик вернулся в квартиру на Поварской, где был встречен собственным слугой. В отсутствие хозяина Каллистрат занялся собой, похоже, побывал днем у цирюльника и обновил свой прежний дворницкий гардероб. Теперь он выглядел как натуральный камердинер!

— Добро пожаловать домой, ваше вашество! — произнес Каллистрат свою любимую приговорку. — Как прошел день?

— Так себе, — Георгий все еще разглядывал вчерашнего дворника. — У тебя, как я посмотрю, получше.

Каллистрат почти смутился, но быстро перевел разговор на другую тему:

— Знаете, я работал дворником в полицейском управлении и повидал всякое. Люди приходят и уходят, но некоторые остаются в памяти надолго. Взять Викентия Саввича…

Георгий вопросительно посмотрел на слугу.

— …Я помню, как он к нам пришел. Это было-то всего каких-то пять лет назад, может, чуть побольше. И поначалу он не был таким важным.

— А каким он был? — Жоржик заинтересовался.

— Ну каким? Простым. Тихим. Не знал он еще тогда, что можно быть столь безразличным к людям.

— Ты знаешь, куда я ходил?

— Я же вижу, как вас это беспокоит, — косвенно подтвердил догадку бывший дворник. — Вот, к примеру, он всегда был насторожен, если кто-то заходил в его кабинет. Будто ждал, что его подловят. А еще припоминаю, как в другой раз Викентий Саввич, уже вошедши в силу, накричал на одного из наших только за то, что тот слишком громко смеялся в коридоре.

— К чему клонишь, Каллистрат?

— К тому, ваше вашество, что чудной он. Не нравился он мне никогда. И нехорошо мне делается, когда он вас вот так…

— Это ты от его дворника узнал, что ли, о моем визите? — попробовал выстроить логическую цепочку Ратманов.

— Ну, Филипп сказывал об том Фролу, Фрол — Артамошке, а Артамошка уж мне.

— Эка у вас все устроено, ничего от ваших глаз и ушей не скроется, — пробормотал себе под нос Георгий, но задумался. — Послушай-ка. Я тут грешным делом думал навестить прежнее жилище да выбить дурь из головы одного соседа, который пишет на меня бумаги в управление. Но поскольку я теперь не просто сосед и не просто полицейский, не хочется мне самому такими вещами заниматься.

— Ясно, ваше вашество!

— Чего тебе ясно, Каллистрат? — уже даже рассердился на излишнюю расторопность «камердинера» Ратманов. — Просто сходи, когда время будет, да послушай, что об том другие дворники говорят, хорошо? Да кума моей прежней хозяйки, по той же причине не хочу сам ее беспокоить. Но хочется понять, что там вообще происходит? А то все как с ума посходили, и нету этому логического объяснения. Понимаешь?

— Понимаю! Пойду сразу к Фролу, он всех там знает! — и ретивый слуга едва не убежал раньше времени.

— Да погоди ты! — осек его попаданец. — Успеешь еще. Повторяю: выбивать дурь, то есть бить никого не нужно! Просто послушай, что люди говорят, да и все. А у меня есть дела поважнее, к примеру, расследование покушения на царя…

В комнате для допросов, расположенной в дальнем крыле Бутырского тюремного замка, царила атмосфера недосказанности. Офицеры охранки фон Штемпель и Монахов стояли, скрестив руки на груди, и выглядели недовольными. Напротив с непроницаемым лицом сидел казак из роты почетного караула, что должен был охранять императора. Рядом находился и Ратманов. Но, будучи непосредственным участником «инцидента» и согласно указанию своего шефа, не вмешивался, а наблюдал за молчанием арестованного со стороны.

— Ты отлично понимаешь положение, в каком оказался, — в очередной раз обратился к фигуранту Штемпель, а «тыкал» нижнему чину вполне официально, так полагалось по уставу. — Обращая оружие в сторону Его Величества, ты не мог не отдавать отчета в том, что за такого рода преступления в любой стране мира полагается высшая мера — смертная казнь!

Барон даже притопнул для убедительности. Но казак продолжал молчать, не выказывая ни малейших признаков понимания или раскаяния.

— Этим ты лишь усугубляешь собственное положение, — продолжал гнуть свою линию Штемпель, и его терпение подходило к концу. — А в немалой степени и положение своих родных и близких, которым еще жить и жить после приведения приговора в исполнение…

Это был сильный козырь охранного отделения. Но не подействовал и он. При этом Монахов все же решил сменить тактику и на фоне «злого фон Штемпеля» включил режим «доброго следователя»:

— Дальнейшая судьба твоей семьи — в руках Его Величества! И мы не хотим усугублять ничьего положения. В год трехсотлетия династии любой подданный империи вправе рассчитывать на царские милости.

Арестованный лишь чему-то улыбнулся. В воздухе снова повисло напряжение. И тогда уже голос подал Георгий.

— Позвольте мне, — произнес он, обращаясь к ротмистру и поручику. — Я тоже мог бы сказать несколько слов.

Штемпель быстро кивнул. Монахов посторонился. А Георгий вышел из тени:

— Хлопец, пойми, наконец, что молчание никак не поможет ни тебе, ни твоим подельникам. Я знаю вас как облупленных. Вы, вероятно, считаете, что за вами придут, вам помогут, кто-то вытащит вас отсюда, если будете держать язык за зубами. Но правда в том, что нам уже есть за что отправить каждого из вас по этапу, даже тех, кто не стрелял и даже не целился, а просто мимо проходил. Аркадий Францевич поставил это дело серьезно, в картотеке полиции чего только нет: от украденной на птичьем базаре курицы до куда более серьезных дел… Словом, посадить вас всегда успеют. Я ж и сам был из ваших, знаю, о чем говорю.

Монахов и Штемпель переглянулись — к чему он клонит?

— Но также хочу напомнить, что в тысяча восемьсот восемьдесят первом году во время процесса по делу о последнем покушении на Александра Второго, Царя-Освободителя. — Георгий хорошо подготовился, — не все участники преступного умысла были приговорены к высшей мере. В частности, Гесе Гельфман, хозяйке квартиры, на которой была собрана бомба, смертный приговор через повешение был отсрочен ввиду ее беременности.

Монахов и Штемпель впервые улыбнулись.

— Я все понимаю, беременность — случай особый, — согласился Ратманов. — Но впоследствии высшую меру ей заменили на каторгу, как и многим участникам состоявшихся вскоре процессов «двадцати», «семнадцати», «четырнадцати».

— На все монаршая воля! — подтвердил Монахов.

— Спасибо, Александр Александрович! Но правда и в том, что за ствол винтовки, направленной на самого царя, я бы не стал ожидать существенного облегчения участи. Разве только.

Теперь уже все посмотрели на Ратманова.

— Разве только Владимирский кавалер, непосредственно предотвративший покушение, напрямую обратится к Его Величеству, перечислит все ставшие ему известными от вас обстоятельства дела и убедит всех, что вы были лишь слепым орудием в руках совсем других людей… Словом, если вы расскажете, кто действительно стоял за этим страшным преступлением!

Арестованный тяжко вздохнул. А Георгий резюмировал:

— Даем тебе… сколько дней, барон?

Штемпель, кажется, заслушался речью Ратманова и отреагировал не сразу:

— …Три дня, — хрипло процедил он.

— Александр Александрович?

— Три дня, — кивнул Монахов.

— Так-то лучше, — сказал Георгий и снова отступил в тень, как бы извиняясь перед коллегами за то, что влез не в свое дело.

— Предложение сделано. Расходимся, — заключил Монахов.

С еще одним злоумышленником, который направлял винтовку уже на самого Ратманова, ситуация в целом повторилась. Он был нем как рыба. Узнав о том, что мог бы сделать для него Георгий, задумался. Но все же не настолько, чтобы заговорить.

— Ловко, — признал Монахов, когда обоих арестованных увели.

— Да, в этом что-то есть, — вынужден был согласиться и фон Штемпель, хотя до сих пор испытывал некоторую ревность из-за того, что Георгий выбрал для продолжения службы сыскное, а не охранное отделение.

— Пока рано о чем-то говорить, они ни в чем еще не сознались, — скромно напомнил Ратманов. — И лично я уже сосредоточился бы на поиске заказчика, а не рядовых исполнителей.

Однако Штемпель и Монахов не спешили поддержать его в этом.

— Два казака обращают свое оружие против мирных… А рядом Казак, он же Матвей Иванович Скурихин, улыбается с трибуны… — проговорил Георгий то, что не решались произнести вслух другие.

— Как это понимать? — вдруг вскинулся барон.

— Так, как я и сказал, Борис Александрович.

— Прежде чем допускать подобные обвинения, несколько раз стоит подумать! — вдруг отчитал его Штемпель.

— Борис Александрович, — вмешался в разговор уже Монахов. — День был длинный. Все устали. Пойдемте уже домой!

— Вы — домой, а мне еще в сыскное, — заметил Жора.

На том и порешили. Однако Георгий запомнил, что коллеги не очень-то горят желанием искать, возможно, главное звено в этом деле.

Отчитавшись перед Кошко — особенно Аркадия Францевича интересовало, как ведут себя заклятые коллеги — конкуренты из других правоохранительных ведомств, Ратманов вновь нашел время перекинуться парой слов с дамочкой из канцелярии. Звали ее Софья, и она активно делилась с попаданцем слухами и сплетнями о работе полиции начала XX века.

— Двуреченский — тот еще щеголь, — говорила она. — Все барышни из управления — его!

— А ты?

— Не нравится он мне. Когда смотрит, будто раздевает!

— Кто? Двуреченский? — удивился Георгий.

— Двуреченский, Двуреченский… Только раздевает не в том понимании, в каком вы подумали.

— А в каком я подумал?

— Знаю я в каком. А в том, что будто просвечивает тебя всю, будто лучом рентгена прожигает, и ничего-то от него не укроется!

— Вот оно как.

— Кстати, читали сегодняшний «Московский листок»? — резко сменила тему Софья и стала еще серьезнее.

— Я такое не читаю, — соврал Ратманов, вспомнив о неприятном Кисловском, который там работал.

Но дамочка уже протянула ему газету, ткнув красивым пальчиком в нужное место.

«…Благодаря коллежскому секретарю Георгию Константиновичу… не секретарю, а асессору, снова врет… — прочитал он про себя. — Удалось засадить в Бутырскую тюрьму ни в чем не повинных людей. Вся их вина заключалась только в том, что они перешли дорогу Ратманову…»

Жора вздохнул. А потом опустил палец еще ниже. Оттуда улыбался с фотографии Казак, он же Матвей Иванович Скурихин. Рядом статья от вездесущего Кисловского информировала, что «по совокупности заслуг» офицеру вручили очередной орден, на этот раз Святого Владимира второй степени. И поздравлял Казака в Кремле еще один участник следственной группы по делу о покушении на Его Величество, вице-губернатор Москвы Устинов.

— М-да… — протянул Георгий.

А следом услышал:

— Ратманов, зайди ко мне! — это был Кошко, который тоже задержался на службе.

Первым делом Аркадий Францевич плотно закрыл за своим помощником дверь. А потом резко ткнул в него пальцем, чего прежде себе не позволял никогда.

— Еще раз увижу, что ты обсуждаешь эти вещи с кем-то кроме меня, рассчитаю! — сказал он.

Георгий еще не понимал, в чем, собственно, дело, но благоразумно решил промолчать. Кошко заметил это и несколько успокоился:

— Казак… Спросил бы сначала меня… И надеюсь, ты осознаешь, что этот разговор должен остаться только между нами?.. Тот человек, которого ты называешь Казаком, — очень сильная фигура. Не твоего уровня и не моего. Да, ты давно его знаешь. Но сейчас у него какие-то дела и с градоначальством, и с фон Штемпелем. У него высокопоставленные покровители в столице. Он на «ты» с Джунковским и за руку здоровается с министром двора Фредериксом. Просто так его допросить нельзя. Чтобы сделать это, нужны неопровержимые доказательства вины. Они у тебя есть?

Жора покачал головой.

— В этой игре, Георгий, мы всего лишь пешки, помни об этом. И больше не будем возвращаться к этому разговору, если только не найдешь неопровержимых доказательств. Свободен!

Очередная ночка выдалась неспокойной. Ратманов до утра не сомкнул глаз. Все представлял себя пешкой в большой партии между некими высокопоставленными путешественниками во времени. А Каллистрат впервые не ночевал дома, оставив записку, где пятью словами малограмотно объяснял: «У родне. На время. Калистрат».

Утром, когда Георгий, вопреки уже заведенной слугой привычке, пошел самостоятельно готовить себе завтрак, в дверь квартиры постучали. На пороге стоял Тищенко. Но от прежней напыщенной самоуверенности и улыбки в пол-лица не осталось и следа.

— Ратманов, ты должен немедленно поехать в управление, — сообщил он.

— Я и так туда собираюсь. Что случилось?

— Дело касается тебя. Новгородцев и все другие твои прежние соседи дали одинаковые показания.

Георгий смолчал. И, оставив остывать завтрак, вышел вслед за Тищенко.

Пока ехали до управления, все молчали. В голове Ратманова крутились мысли о том, что, возможно, Новгородцев подкупил соседей, чтобы те дали показания против Георгия. Но где он взял столько денег? И зачем? И за какую же сумму все эти люди оказались готовы принять участие в откровенной авантюре?

Когда он, наконец, добрался до МСП, его встретил встревоженный Кошко.

— Ратманов, — сказал он при Тищенко, — я вынужден отстранить вас от расследований, в которых вы участвовали до сих пор.

Георгий молча кивнул.

— И вам необходимо будет пройти допрос о событиях двадцать седьмого мая…

Жора почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Но так же молча кивнул.

— Вас ждут в соседнем кабинете. Все, свободны!

В комнате для допросов Ратманова встречал уже не Тищенко, а неизвестный господин из столицы:

— Скляров Павел Иванович, Дворцовая полиция, — представился он. — Во время торжеств, посвященных юбилею правящего дома, был в длительной командировке за границей… Но давайте к делу. Мне нужны исчерпывающие показания о том, что вы делали, что видели, как поступали во время известных событий. И чем подробнее вы обо всем расскажете, тем лучше.

— Я уже давал показания по поводу.

— А вы еще раз дайте! — прервал его господин из Санкт-Петербурга.

— Хорошо. Что вы хотите услышать?

Следом Ратманов повторил свой прежний рассказ о предотвращенном покушении на царя. Опуская, естественно, подробности, связанные с попаданчеством и тем, что один из предполагаемых террористов направлял винтовку на самого Георгия. Поэтому показания вышли сколь непротиворечивыми, столь и обтекаемыми.

А когда все закончилось, Жора различил на соседнем столе «Московский листок». В очередной серии своего журналистского расследования Кисловский подвергал сомнению свои же прежние тезисы о героизме «простого полицейского Георгия Ратманова» и выдвигал новую версию — что «тот был с заговорщиками заодно»!

Лишь выйдя из сыскного, герой газетных публикаций мог хоть немного дать волю эмоциям. Отличника боевой и политической подготовки Юру Бурлака в теле бывшего налетчика Ратманова охватила паника.

Возможно, Кисловский был кем-то подкуплен. Или обиделся на Георгия за то, что тот не желает с ним общаться в последнее время. Но что-то подсказывало попаданцу, что это не просто случайность, а звенья одной цепи. Ведь помимо газетчика подкупленными виделись и все — вообще все! — соседи Ратманова по прежней квартире. Георгий понимал, что за этим стоит нечто большее, чем просто происки врагов. Возможно, недоброжелатели желали вступить с ним в финальную схватку.

При этом Ратманов-Бурлак никому не мог сказать всей правды: о подозрениях в отношении Казака, о своей охоте за партизанами времени и агентами Службы их эвакуации… Настолько доверенных лиц в прошлом, каким когда-то был для него Двуреченский, больше не наблюдалось. И вот вчерашний герой нации, Спаситель Царя и Отечества уже сам оказался в центре подозрений. Даже в родном управлении с ним лишний раз предпочитали не заговаривать сослуживцы. Он чувствовал, что становится изгоем. Его жизнь вновь превратилась в игру, ставки в которой представлялись слишком высокими.

В ту ночь в старинной церкви где-то на окраине Москвы, под сводами, которые помнили не одно поколение ландаутистов[25], собралась ячейка партизан времени[26] образца 1913 года. Слабый свет свечей бросал тени на стены, а в воздухе витал запах воска и скорого разоблачения. Хотя заседали небольшим кругом и вдобавок отгородившись друг от друга особыми ширмами…

Александр Монахов, очевидно, самый влиятельный член ячейки, расположился посередине, его лицо выглядело очень утомленным, а также выражало серьезность и сосредоточенность. Он знал, что на кону стояло больше, чем конкретные судьбы сидящих вокруг людей. Но последние новости о расследовании покушения на царя — о чем уж он-то точно знал больше других — наводили на партизан времени страх. И их нужно было успокоить.

— Мы должны что-то предпринять! — восклицал один из участников, и его голос дрожал от волнения. — Если так пойдет дальше, нас всех поймают!

— Да, — поддержал его другой, — расследование идет полным ходом. Нам нужно действовать быстро, иначе и мы окажемся в руках полиции!

После чего все стали ждать вердикта Монахова. Он был их лидером, человеком, который мог использовать свое влияние и связи, чтобы отвлечь внимание властей от ячейки.

— Монах, твой выход! Поговори со своими друзьями «там», — настойчиво попросил один из партизан. — Ты же можешь сделать так, чтобы отвести от нас подозрения!

Но Монахов покачал головой, а выражение его лица оставалось непроницаемым.

— Нет, — произнес он твердо, — не могу. Если я выдам себя, все пойдет насмарку. Важнее не конкретное покушение на конкретного царя, а работа нашей ячейки в целом. Мы служим России, и то, чем мы занимаемся, должно оставаться в тайне!

Слова Монахова звучали весомо, и остальные не могли не признать, что в них есть здравый смысл. Присутствующие были частью чего-то большего, чем заговор против Николая Второго. Да, они ратовали за передачу трона младшему брату императора, великому князю Михаилу Александровичу, а также выступали против коррупции во власти, которая в общественном сознании уже давно ассоциировалась с фигурой Распутина[27]. Но это была скорее локальная операция на фоне тысячелетней истории огромной страны.

— И что будет с нами, если нас поймают? — снова вмешался один из партизан. — Мы не сможем продолжать борьбу!

— Я понимаю ваши страхи, — ответил Монахов, — но мы должны помнить, что бывает с теми, кто идет против своих же.

Все тут же припомнили историю с бедолагой Незнамовым. Он тоже был партизаном времени, принимал активное участие в борьбе. Но в какой-то момент начал действовать по собственному усмотрению, и труп Василия Васильевича с перерезанным горлом нашли под забором.

— Мы не должны больше допускать подобного. Но тем более не должны допускать того, чтобы чьи-то действия привели к раскрытию всей ячейки, — добавил Монахов.

Участники собрания принялись перешептываться. А лидер ячейки снова и снова повторял одну и ту же мысль:

— Иногда можно пожертвовать кем-то, но только ради общего дела. Равно как и общее дело предполагает частное насилие. Вспомните Азефа[28], не мне вам рассказывать, что он творил, оставаясь агентом охранки… Или возьмите пример из мировой истории. Хоть бы даже расшифровку «Энигмы»[29], когда специалисты намеренно не сообщали врагу, что код уже взломан, позволяя немецкому флоту топить британские гражданские суда.

Относительно слов Монахова намечалось нечто вроде консенсуса, а он продолжал, довольный произведенным эффектом:

— Мы должны быть умнее. Наша цель — не только свержение царя, но и создание новой России. Мы должны действовать так, чтобы не оставлять следов, а потомки думали, что все происходило естественным образом.

Собрание продолжилось обсуждением конкретных мер. Кто-то даже предложил привлечь к общему делу репортера «Московского листка».

— Кисловского? — поморщился Монахов, как будто съел лимон целиком. — Он может быть полезен, не спорю, но ему совершенно нельзя доверять. Кроме того, пренеприятнейшая особа, скажу я вам, если не имели чести знать его лично… Хотя никогда не говори никогда. Все послужат общему делу!

Последним слово взял Каллистрат. «Малограмотный дворник» и «камердинер Ратманова» тоже оказался здесь!

— У меня только один вопрос.

— Да, Ворон, — а это могло означать, что он даже и не «Каллистрат».

— Что мне дальше делать с Ратмановым?

— Служи ему, как и раньше.

— Мне не очень нравится ситуация, в которой он оказался.

— Жалко стало человека?

— Я за справедливость. Тут ее не наблюдаю.

— Жалко стало. Повторюсь, служи ему, как раньше. И старайся не отвлекать нас частными вопросами. Мы же собрались здесь, чтобы обсудить общее направление действий. Правильно, коллеги? — спросил Монахов.

— Да! — послышалось в ответ.

И только «Каллистрат» с недовольным видом почесал в затылке.

В ту же ночь, только уже на рассвете, в цокольном этаже старинного московского особняка собрались и агенты Службы эвакуации пропавших во времени. Это была не просто ячейка, а группа людей, которые, как и партизаны, были связаны общей целью. Только если вольные ландаутисты шли на преступления, стремясь изменить ход истории, СЭПвВ официально провозглашала курс на противодействие таким попыткам. При этом в рядах и тех и других неизменно заседал Саша Монахов — казалось, он был вездесущ…

Обстановка в подвале была нервной. А главный вопрос, который волновал людей, — что им делать после предотвращения очередного покушения на императора? Вдобавок пересуды теперь вызывала и фигура Ратманова. Все были уверены, что 27 мая он действовал четко по указке из «центра». При этом на встречах ячейки его ни разу не видели. Видимо, потому что «Спаситель Царя и Отечества» был особенно ценным агентом! Ну а о том, что его забросили сюда не совсем по своей воле, подавляющему большинству присутствующих и вовсе было невдомек.

— Мы предотвратили покушение, — напомнил один из участников встречи. — Но что дальше? Мы не можем продолжать в том же духе. Это будет длиться бесконечно! Может, просто прикрыть ячейку партизан: закрыть всех, посадить, расстрелять? — предложил он.

После чего все, как и на сходке вольных ландаутистов, обратились к Монахову. Тот устало вздохнул — а он спал вообще?! — и назидательно проговорил:

— Нельзя этого делать. Я знаю, что среди партизан есть одиночки, которых мы еще не знаем. Поэтому не получится просто так взять и закрыть всех.

— И долго еще ждать, пока все они не окажутся под одним колпаком?

— Столько, сколько потребуется, — ответил Монахов. — Приведу только одну цифру. По заслуживающим доверия данным, на одного агента СЭПвВ в прошлом приходится до двух десятков партизан. И речь не только о ландаутистах, но и о террористах всех мастей, любителях легких денег и наемниках из текущего периода времени, которые состоят лишь исполнителями громких преступлений, тогда как заказчики — те же самые партизаны.

Коллеги загалдели. Но тройной агент охранки, СЭПвВ и вольных ландаутистов привычно продолжал говорить, воспринимая остальных не более как естественный шум:

— Таким образом, это не просто вопрос: закрыть или не закрыть чью-то ячейку. Это лишний повод объединить и наши усилия. Мы должны создать сеть доверия. И быть умнее, чем наши противники, — говорил он почти с тем же пафосом, что на предыдущем собрании партизан времени. Разве что подохрип к утру и стал экономнее на использование мимики и жестов.

А оппонентов у него хватало и здесь:

— Ты говоришь о доверии, но что, если и среди нас окажется предатель?

— Мы должны быть готовы ко всему, — спокойно парировал Монахов. — Вспомните Двуреченского. Он не просто перебежчик, он самый умный и талантливый негодяй и проходимец из всех, кого я знал! Но даже его мы не можем закрыть просто так, вернее, тело, в котором пребывал наш коллега Корнилов… Нужно действовать с осторожностью и умом, только тогда мы сможем избежать ошибок.

— А Ратманов тоже может оказаться перебежчиком? — спросил кто-то.

— Типун тебе на язык, — только и ответил Монахов. — Все. Расходимся. Мне через два часа на службу.

С утра Ратманова уже будил верный слуга. Каллистрат с непроницаемым лицом вошел в комнату, раздвинул шторы и приготовил для хозяина целый саквояж вещей. Оба знали, что эта поездка может быть для Георгия в одну сторону.

— Быстро же ты воротился. Спасибо, Каллистрат! — поблагодарил Ратманов. — Решил семейные проблемы?

— Так точно, ваше вашество. Дети по лавкам, жена тоже при деле.

— Я и не знал, что у тебя жена, дети.

— Кого только у меня нет, — отшутился камердинер.

— Ясно. А мне, похоже, предстоит серьезный разговор с начальством. А там и до «Бутырки» недалеко… — в этот момент попаданцу так хотелось поделиться с верным Каллистратом своей историей и рассказать во всех подробностях о перемещениях во времени, но все-таки он сдержался.

— Типун вам на язык, ваше вашество. Паниковать точно не стоит, пока что. Вы же сами говорили, что лучше обождать, все и образуется.

Ратманов усмехнулся, вспомнив, как давал подобный совет самому Каллистрату. И нищий дворник, воспользовавшись его мудростью, жил теперь в комфорте и с любимым хозяином.

В службе эвакуации пропавших во времени таких, как Георгий, называли донаторами по отношению к таким, как Каллистрат. Донаторы помогали пока еще непризнанным гениям и просто перспективным людям разобраться со своими проблемами, чтобы побыстрее сделать открытие, написать книгу, победить в войне и так далее. Официально вмешиваться в ход истории агентам СЭПвВ строго запрещалось, но на донаторство почему-то закрывали глаза, а по-простому говоря, нарушали собственные инструкции, когда и где считали необходимым. И это была одна из главных претензий попаданца к работе службы вообще, он считал их позицию по поводу вмешательства либо невмешательства в исторические процессы лицемерной.

А Каллистрат, конечно же, не был ни Пушкиным, ни Ломоносовым, ни даже нижегородским миллионером Бугровым[30], которому когда-то, в начале XIX века, помог встать на ноги Двуреченский…

— Ты знаешь, — задумчиво произнес попаданец, — иногда мне кажется, что я играю в игру, правила которой не понимаю.

— Все мы, ваше вашество, играем в игры, которые не всегда понимаем, — мгновенно нашелся что ответить слуга. — Но важно не терять надежду. Ваша судьба еще не решена.

— Ты знаешь о моей судьбе больше, чем я, — усмехнулся Ратманов.

— Я знаю только то, что ничего не знаю[31], — парировал Каллистрат.

— Ух ты. И кто же это сказал? — напоследок решил проверить «деревенского недотепу» Георгий.

— Не знаю, ваше вашество. Какой-то чудак, не иначе.

— Да-да, чудак…

Каллистрат умел найти ободряющие слова. И даже в той непростой ситуации, в какой оказался вчерашний герой нации Георгий Константинович Ратманов, появилась нотка позитива.

Впрочем, ничего хорошего впереди у Ратманова не просматривалось. Полный тревожных мыслей, он ехал не на службу, а в место службы, где его ожидали новые допросы вкупе со старыми вопросами, на часть из которых он не мог дать правдивых ответов. Окружающие тоже словно почувствовали это. Вот Кошко хмуро посмотрел на него из окна своего кабинета. А вон и Тищенко решил не здороваться с сослуживцем и как черт от ладана метнулся от Георгия на другую сторону проезжей части.

В соседнем с Кошко кабинете уже сидел офицер Дворцовой полиции Скляров. И вновь спрашивал одно и то же касательно покушения на императора 27 мая сего года. Словно только и ждал, когда попаданец оступится и допустит оговорку, хотя бы даже от физической невозможности всякий раз повторять показания слово в слово.

— Господин Ратманов, наш разговор здесь окончен, — офицер особо акцентировал внимание на слове «здесь». — Мы приказываем вам следовать за нами. У нас указание от Его Императорского Величества и все необходимые бумаги.

Ратманов сглотнул: «Началось… “Бутырка” или “Матросская тишина”[32]?»

В коридоре его провожал взглядом злой на весь мир Аркадий Францевич. Он даже отвернулся, чтобы не ляпнуть лишнего. А потом возвратился в свой кабинет и хлопнул дверью.

Впрочем, обошлось без наручников — хотя бы за это спасибо. Полного унижения перед сослуживцами удалось избежать.

Затем Скляров со товарищи посадили чиновника для поручений в автомобиль! «Неплохо живет Дворцовая полиция, у нас таких нет», — подумал про себя Георгий.

И повезли в сторону Бутырской тюрьмы. «Если повезет, попрошу камеру с видом на солнечную сторону», — горько пошутил про себя попаданец.

Однако автомобиль Дворцовой полиции миновал тюремный замок, как будто бы демонстративно объехав его кругом, и доставил сыщика на расположенный по соседству Савеловский вокзал. «Это как понимать?» — подумал Георгий. И даже попытался навести справки у молчавшего всю дорогу, по-видимому, не расположенного к общению Склярова:

— Павел Иванович, скажите же, наконец, куда меня везут?

— Не скажу, — лаконично ответил тот, но потом все же добавил: — У меня приказ.

А следом попаданца вместе с тем же молчаливым Скляровым посадили на поезд Москва — Санкт-Петербург, один такой ходил тогда и от Савеловского вокзала.

«Хорошенький приказ — не разговаривать с героем России, — не без иронии подумал Жора. — Хоть бы сканворды выдали, что ли… Или их еще не изобрели? А то боюсь, что дуба дам не от обвинений в надуманных преступлениях, а от скуки. Что я буду делать с этим Павлом Иванычем всю дорогу? Сколько там часов[33] ехать?»

Впрочем, Скляров оказался довольно легким попутчиком. В том смысле, что большую часть дороги сидел на пятой точке ровно и молча смотрел в окно. В какой-то момент Жоржик даже перестал обращать на него внимание. Зато с удовольствием принялся разглядывать завораживающие пейзажи за окном. Бурлаку всегда нравилась природа средней полосы. Он с трудом переваривал и берег турецкий, и душную Среднюю Азию, и суровую Сибирь. А когда посмотрел на березки, строчки из Есенина пришли на ум сами собой:

Рассуждения о роли личности в истории — в данном случае личности Ратманова — продолжились уже в Москве, дома, на Поварской. Каллистрат привычно хлопотал по хозяйству. А Георгий сибаритствовал[36] — мог себе позволить, благо Кошко на фоне последних событий распорядился предоставить подчиненному выходной день вне плана.

«Время… — размышлял про себя попаданец, вкушая сочный виноград, принесенный слугой на глянцевом подносе. — Какая любопытная субстанция. Никогда бы не подумал, что время тоже может иметь свой вкус, цвет и запах. Виноград из “Пятерочки” или даже “Вкус-Вилла” — совсем не то же самое, что этот. Я будто только здесь ем настоящую еду и ощущаю натуральные запахи… хоть бы даже и навоза на улицах! Что касается цвета, с чем бы его сравнить?.. Это как Москва, снятая на пленку, вместо фотографий, сделанных смартфоном. Там все в цифре, а тут все иначе.»

Георгий почувствовал, что сейчас лопнет, и отложил остатки фруктовой корзины в сторону. Но думать не перестал: «Москва… Москва — город маленький… Да и Питер тоже[37]. Сколько времени я провел в прошлом? Всего ничего. А уже по два раза видел Николая Второго и Гришку Распутина! И один раз Юсупова, будущего убийцу. Если, конечно, какие-нибудь партизаны времени не вмешаются. Или СЭПвВ. Те же яйца, только вид сбоку…»

А помощник по хозяйству уже нес дымящуюся яичницу, да сразу на четыре яйца.

Тут Жоржик уже не выдержал:

— Каллистрат, ты издеваешься?! Погубить меня вздумал? Но не таким же изощренным способом. Ты в курсе, что в Москве тринадцатого года не принято завтракать? — тут Бурлак в теле Ратманова вспомнил, из какого времени он прибыл и что чуть не проговорился, а потому поправился: — И в тринадцатом, и в четырнадцатом, и в пятнадцатом. Попили чайку с баранками, да и хватит!

— Все понятно, и не надо кричать, — прогундосил Каллистрат и унес еду.

А Георгий откинулся на подушки и продолжил вить мысленный узор: «Уже через два года отец Юсупова станет[38] главноначальствующим над Москвой. А, к примеру, отец и дед генерала Брусилова[39], которого я встретил на приеме в Кремле, в разное время были вице-губернаторами Москвы. Москва — город маленький, все друг друга знают… Зря, кстати, на том же приеме так быстро отпустил Керенского. Это сейчас он простой депутат, а уже через четыре года станет премьер-министром. Надо было спросить и про женское платье[40], и вообще. Хотя какое, к черту, женское платье, на дворе только тринадцатый год?!»

Тут уже можно было чем-то занять и камердинера.

— Каллистрат! — выкрикнул Георгий, даже сам посмеиваясь над собой в роли барина.

— Не соблаговолите ли.

— Соблаговолю! Каллистрат, давай одеваться!

— А куда вы идете?

— Извините, не вы, а мы! — поправил Ратманов.

После чего Каллистрат заглянул в комнату с несколько удивленной физиономией.

— Ты, кстати, разузнал что-то про моих соседей по прежней квартире? — спросил Жора.

— Дык вроде не до того всем было, — развел руками слуга. — Да вы и сами сказывали, не торопись, мол, Каллистрат, дело не срочное.

— Все верно! — подтвердил Ратманов, как будто принимал у этого человека экзамен. — И правда, не торопись. Есть кое-что поважнее!

Несмотря на встречи с Керенским, Юсуповым, Распутиным и самим императором, мысли попаданца все равно крутились вокруг фигуры таинственного сослуживца Двуреченского. Тот когда-то был связующим звеном между Ратмановым и будущим, единственным человеком, который мог вернуть его домой, в 2023-й. Но потом Викентий Саввич пошел в отказ, занемог, а скорее, конечно, притворяется! Тем более его слуга уверен, что хозяин в отъезде…

— Каллистрат, ты знаешь Филиппа, дворника у Двуреченского?

— Ну так.

— Скажи, а он склонен… врать, обманывать, похоже это на него?

— Да нет, не сказал бы. Только если причина есть. А что такое, ваше вашество?

— Так я и думал! Мы едем на Моховую. Нужно будет проверить алиби у одного человека. Только мы войдем к нему не через дверь, а через окно!

— Это к Двуреченскому-то? Дело хорошее. Только вот днем никак не можно, опасно это днем. Давайте тогда уж ночью.

После чего Каллистрат вновь натащил в комнату еды. С нею и скоротали выходной день.

Едва дождавшись ночи, новоявленные подельники вышли на тропу… а вернее, на булыжную мостовую. Чтобы не привлекать к этому делу свидетелей, решили не брать извозчика, а добраться до дома Двуреченского своим ходом. Благо Каллистрат знал все дворы как облупленные.

Однако с самого начала затея Ратманова начала развиваться не по плану. К вечеру небо над Москвой затянуло свинцовыми тучами. А где-то там, в районе будущего ВДНХ, уже громыхал гром.

— Какого черта? — только и произнес Жора.

И словно в ответ на его недовольство, на город обрушилась стена дождя — почти цунами, только в далекой от моря и преимущественно равнинной средней полосе России. Тут Ратманов не стеснялся в выражениях, используя весь запас уже прилично выученных дореволюционных обсценных слов. По всему выходило, что прошлое не жаждет, чтобы эти двое добрались до дома Викентия Саввича. Однако Георгий был полон решимости завершить с пользой свой единственный выходной день!

Каждый шаг давался им с трудом, а ноги утопали в почти непроходимой грязи, в какую превратились дворы и улицы в отсутствие современного асфальта.

— Ты что, старик, не мог предвидеть, что такая буря надвигается? — не выдержал Ратманов и выругался уже на Каллистрата. А заодно вспомнил, что в XXI веке есть Гидрометцентр[41], который умеет угадывать погоду хотя бы в половине случаев…

Но следом старика едва не сбила повозка, запряженная испугавшейся грозы лошадью. Кобыла припустила галопом, не разбирая дороги, а брызги из-под ее копыт обдали с ног до головы и Жоржика. Ну а он предпочел извиниться перед Каллистратом:

— Прости, друг, просто не так я себе представлял сегодняшнее мероприятие.

Собрав волю в кулак, они таки достигли участка, на котором проживал Двуреченский, и даже относительно благополучно пробрались к тому в сад. «Надо было злую собаку завести, как в будущем», — подумал про себя попаданец. После чего его взгляд упал на водосточную трубу.

— Ну что, Каллистрат, готов меня здесь покараулить? — Георгий посмотрел на старика и решил лезть наверх в одиночку.

— Со мной-то ничего не будет, ваше вашество. А вот с вами… — запереживал слуга.

— Не бойсь! Все под контролем, — успокоил его Жора и вспомнил, как лазил по водосточным трубам в недавнем сне. А может, это и не сон был, а своего рода проекция будущего.

Так или иначе, но он вновь ухватился за холодный металл и медленно, но верно вскарабкался по трубе вверх. В окне большой комнаты был зажжен электрический свет — Викентий Саввич оборудовал свой дом по последнему слову техники, по состоянию на 1913 год как минимум. Ратманов оттолкнулся ногами от козырька на первом этаже, подтянулся на подоконнике второго и осторожно заглянул внутрь.

— Вот черт! — прошептал он.

Хотя его услышал даже Каллистрат.

— Что там, ваше вашество?

— Ничего.

Хотя по большой комнате кругами ходил «больной» Двуреченский, а точнее сказать — Викентий Саввич пребывал в состоянии сильнейшего алкогольного опьянения. Вокруг полицейского чиновника валялись разбросанные вещи и невероятное количество уже опустошенных бутылок. Содержимое одной из них Двуреченский прямо сейчас и вливал в себя, запрокинув голову. А потом, с трудом удерживаясь на ногах и с бутылкой, угрожающе зажатой в руке, попер прямо на окно!

Первой мыслью Ратманова было немедленно сигануть вниз. Но он удержался от этого желания, наблюдая, как бывший подельник и начальник по сыскной части в последний момент резко свернул в сторону и, упав на диван, по-видимому, моментально заснул.

— Пронесло… — заметил Георгий.

— Кого, ваше вашество? — продолжал надоедать внизу Каллистрат.

Но снова поругаться Жоре не дали. На фоне уже переставшего быть томным вечера раздался громкий и резкий звук свистка. Не иначе это был Филипп, дворник Двуреченского.

— Не понос, так золотуха, — прошептал Георгий и стал судорожно соображать, как быстро спуститься вниз, не переломав при этом ребер и, что не менее важно, не ударив в грязь лицом в буквальном смысле.

Однако Филипп был настойчив и не давал много времени на принятие решения:

— Воры! В дом забрались воры! — заорал он.

Тогда Георгий перекрестился и таки сиганул вниз. Благо в нужном месте уже стоял Каллистрат и умудрился поймать хозяина на руки.

— Родина тебя не забудет! — успел сказать Ратманов.

— Нам побежать бы, — буркнул в ответ незаменимый слуга.

И теперь уже они сами, без всяких лошадей, галопом припустили по обтекающей грязью Москве.

Правда, уже совсем скоро Жоржик обтирал пот со лба, стоя под палящим солнцем посреди какой-то пустыни.

— Египетская сила! — вырвалось у попаданца. Это первое, что могло прийти в голову: зной, песчаные дюны, да еще и фараон[42]…

— Хотя какой из меня фараон, — заключил Георгий и сплюнул в песок.

На горизонте не просматривалось ни пирамид, ни сфинксов, ни каких-то еще намеков на Египет. Зато вдалеке, на фоне ярко-синего неба, вырисовывался силуэт высокой горы, которая поразительно напоминала Фудзияму.

— Пелевина[43], что ли, начитался? — Ратманов, как дурак, продолжал проговаривать свои мысли вслух.

Но, похоже, это действительно была Япония[44].

— Не понос, так золотуха! Хотя. Никогда там не был, но всегда мечтал попасть. Только с зарплатой московского полицейского мечтать было не вредно.

Словно в ответ на его рассуждения, где-то невдалеке начали звучать громкие и резкие голоса — по-видимому, японская речь, полная силы и ярости. А вскоре он увидел, как к нему мчится целая толпа недобро настроенных самураев. Они были одеты в традиционные кимоно, а в руках держали обнаженные катаны, сюрикэны и другие виды японского холодного оружия.

— Поговорить с вами вряд ли получится, почти ни слова не знаю на вашем языке, — вновь отметил вслух Георгий. — Разве только… Ич, ни, сан, ши, го, року, сити, хати, ку, дзю… — вспомнил он институтские занятия по карате, досчитал по-японски до десяти и встал в боевую стойку.

Однако силы были явно не равны. А Ратманов оставался почти беззащитным перед толпой вооруженных до зубов самураев. Так же толпой они и набежали на него, принявшись атаковать сразу с нескольких сторон. Жора увернулся от одного, свалил с ног второго, третьего насадил на собственный меч. Но это был лишь временный успех. В воздухе раздался свист, и последнее, что ощутил Георгий, как один из самураев отрубил ему башку!

— Как же та… — только и успел сказать сыщик.

…А проснулся в теплой постели в уютной и относительно безопасной Москве 1913-го. Ночные кошмары стали для него уже чем-то само собой разумеющимся, этакой небольшой ложкой дегтя в бочке меда. Ну а мед и другие вкусности Каллистрат уже предупредительно разложил вокруг него.

— Уже и не спрашиваешь, что со мной было? — покачал головой Георгий.

— Кошмар, ваше вашество, — констатировал слуга.

— И то, что японцы мне голову отрубили, тебя тоже не особенно заботит? — спросил Ратманов и на всякий случай ощупал свою шею.

— Бывает, — констатировал Каллистрат, после чего вдруг заспорил: — Тише… Тише… Не трожьте голову!.. Эти… примочки с головы спадут!

Георгий действительно нащупал на себе несколько мокрых тряпок и недовольно посмотрел на собеседника:

— Это еще зачем?

— Как же-с? После вчерашней бури заболели вы. Надо бы не ходить сегодня на службу. Хотя б один день выждать. Не полезно будет в управление идти.

— Тебя забыл спросить, Каллистрат! — рассердился Ратманов, а Бурлак в его голове припомнил: — Будучи полицейским, я всю жизнь любые болячки на ногах переносил, ни разу больничный сам не брал. И только когда аппендицит вырезали, и то я тогда был в обмороке, начальство и дало мне какие-то отгулы, но без моего ведома!

— Бывает, ваше вашество, — чему-то усмехнулся Каллистрат. — Только я тоже работал на полицию и уже сообщил кому следует, что сегодня вас лучше поберечь и оставить дома.

— Ах ты ж! — рассердился Георгий, но быстро отошел. — Прошу тебя, не делай так никогда больше. Я не люблю, когда кто-то решает что-то за моей спиной. А что с Двуреченским? — резко сменил тему Жора. — Его дворник мог видеть наши следы и вычислить нас по ним?

— Будьте покойны, вчерашняя буря смыла все следы. Как бы дом самого Двуреченского не смыло!

— А ты все шутишь, — вслух проговорил Георгий, притом что в голове его бурлили совсем другие мысли…

Уже некоторое время он не знал, как поступить со своим слугой. Порывался признаться «верному Каллистрату», что тот служит попаданцу, гостю из будущего, пришельцу из 2023-го, но всякий раз останавливался. С одной стороны, давно пора сказать — кто ему сейчас ближе, чем этот Каллистрат? С другой — Георгий почти ничего не знал о своем слуге, кроме того, что у него где-то есть жена и дети. Но где они? И есть ли вообще? Ратманов ни разу в глаза никого из них не видел!

«Так сказать или не сказать?» — мучился он, глядя в потолок.

— Что это вы там буровите? — за спиной раздался голос слуги.

— А ты чего здесь? — осерчал хозяин. — Иди-ка ты, куда шел, Каллистрат, ты меня напугал.

Короче говоря, решил промолчать. Но воспоминания о попадании в начало XX века вернулись с новой силой. Давно он не перебирал их в памяти, стараясь лишний раз не бередить душу и занять себя какими-то более практическими вещами в прошлом. Но вот ведь как — выдается лишний выходной день, и ты уже начинаешь без конца прокручивать в голове то, без чего нормально жил до этого.

А что, собственно, он успел забыть? Вот был бы здесь Викентий Саввич Двуреченский, тот, прежний, его подельник и наставник, который и рассказал ему все. Пусть не все, но все, что теперь знает Ратманов-Бурлак о работе пресловутой машины времени. Он бы дал жару!

А так — вкратце самая суть. На Земле проживают миллиарды людей, но среди них есть представители тридцати восьми родов, именно родов, а не семей, разбросанных по самым разным странам, и вот эти люди страдают от особого генетического заболевания, которое передается исключительно по женской линии, но мужским потомкам. Что-то навроде гемофилии. Называется оно — ландаутизм, по фамилии знаменитого ученого, советского академика Льва Давидовича Ландау. Именно он первым подробно описал эту «хворь». А сам, будучи ландаунутым, изобрел и главный ненасильственный способ перемещений во времени. Однако враги не дали ему закончить эту работу. И в результате сегодня все пользуются в основном насильственными методами, причем перемещения именно сознания, а не тела — его передвигать из эпохи в эпоху пока еще не научились…

— Калистрат, ты все еще здесь?

— Да, ваше вашество…

— Шел бы ты заниматься своими делами, мешаешь мне думать.

И когда из коридора послышались шаркающие звуки, Георгий продолжил соображать.

Первый способ — если можно так выразиться, самый насильственный. Это когда пуля в голову или другой метод убийства — и после смерти ландаунутый оказывается в чужом теле и времени. Говорят, он самый действенный, то есть лучше всего привязывает к новым жизненным координатам. При этом гарантии, что ты тупо не помрешь, никто не дает, и сколько у тебя таких перерождений в запасе — девять, как у кошки, или меньше, — Ратманову было неведомо.

Второй способ — условно ненасильственный, основан на особом длинном числовом коде, разработанном Ландау. Проговаривая его про себя, словно мантру или как будто под самогипнозом, можно настроить мозг на перемещение в другое время и другое тело. Однако этот метод не менее опасен, чем предыдущий, так как Ландау не успел довести свои эксперименты до конца, а те, кто дописывал код за ним, были намного менее талантливыми «программистами». Возможны эксцессы…

Третий способ — «инъекция Геращенкова», специальный химический состав, разработанный секретным сто четырнадцатым отделом Первого главного управления ФСБ и Службой эвакуации пропавших во времени при нем. Укол позволил переместиться во времени в том числе и самому Ратманову, вернее оперу из 2023 года Юре Бурлаку, в нынешнее тело. Состав инъекции известен только ФСБ и СЭПвВ. А значит, без помощи этих товарищей Жоре не стать Юрой, возможно, уже никогда. И вот незадача, единственным известным Георгию агентом СЭПвВ в Москве 1913 года до сих пор оставался Викентий Саввич Двуреченский. Тот прямо так и говорил, подтверждая свои полномочия во время их первой встречи. Но уже в ходе второго пришествия попаданца в тело Ратманова все отрицал: никакой он не агент и о будущем ни черта не знает! А сейчас до кучи Двуреченский еще и запил. Хотя запить впору было самому Ратманову.

— Каллистрат! — позвал он громко. А слуга, кажется, был совсем недалеко и все это время «грел уши» рядом со спальней своего патрона.

— Да, ваше вашество?

— Наше нашество, — передразнил его Георгий, — хочет одеваться. Где моя уличная одежда, сухая, разумеется. Я бы и сам оделся, но просто не знаю, куда ты ее задевал.

— А зачем вам верхняя одежда-то?

— Много будешь знать, состаришься!

— Так уже…

— Уже не уже, но я выйду в город. Надо подышать. Обдумать кое-что. И да, чувствую я себя уже лучше, — после этих слов Жора чуть не упал с кровати.

Но хитро улыбнулся, сделав вид, что случайно оступился. Наплевал на легкое головокружение. И сделал Каллистрату «втык» за то, что мешался под ногами.

— Каллистрат, отстань! Я и сам способен застегнуть себе сапоги!

— Ладно-ладно.

— Так-то лучше!

Была еще одна таинственная фигура — помощника начальника Московского охранного отделения, ротмистра, да к тому же барона Бориса Александровича фон Штемпеля. Про его отношение к перемещениям во времени ничего известно не было, как и заслуживающих доверия данных о том, что он ландаутист. Однако прежний Двуреченский, когда пребывал еще в твердом уме и ясной памяти, сказывал попаданцу, что когда-нибудь он, Георгий Ратманов, а вернее даже Юрий Бурлак, вернется в прошлое к своей любимой женщине Рите и представится ей так: «Здравствуйте, я барон Штемпель.»

Более того, Ратманов однажды уже предпринимал попытку навести со Штемпелем мосты и выпытать у него что-нибудь. Было это во время празднования 300-летия царствующей династии. Они работали вместе, в одной большой спецгруппе, однако слишком часто тоже не пересекались, барон считался птицей более высокого полета и занимался какими-то своими делами в рамках общего охранения августейшей семьи.

При этом однажды забрел-таки в купе поезда, которое занимал Георгий, и принялся уговаривать того перейти на службу из сыскного в охранное отделение. Правда, вскоре в купе влетел разъяренный Двуреченский. Высказал Штемпелю многое из того, что о нем думает, и «спас» Жору от перехода в политическую полицию.

Поговорить толком с Борисом Александровичем тогда не удалось. Было бы очень странно, если бы Георгий попросил барона подзадержаться и спросил, не ландаунутый ли он… на всю голову. Не говоря уже о том, что после отказа Штемпель был зол и, скорее всего, послал бы Ратманова подальше, вне зависимости от заданного вопроса.

И вот теперь Жоржик решил восполнить пробел — не пропадать же, в самом деле, такому редкому явлению, как выходной? Тем более что головокружение уже прошло, да и озноб почти тоже. И вечерком Ратманов решил наведаться к Борису Александровичу.

«Я барон Штемпель. Я барон Штемпель.» — бубнил себе под нос Георгий, приближаясь к особняку в Малом Гнездниковском переулке — почти все чины московского правоохранения отчего-то селились в этих местах, примерно на одном расстоянии, как от охранного, так и от сыскного управления города. Главное сейчас было не попасться на глаза сослуживцам, чтобы избежать лишних расспросов.

Ратманов по-кошачьи проскользнул за массивную дверь и поднялся к служебной квартире барона на втором этаже. Подъезд был — по всему видно — элитный. Чины ниже ротмистра здесь вряд ли обитали.

Борис Александрович без лишних слов впустил коллегу к себе, но сперва немного учудил, выйдя за дверь с шашкой наголо и чуть ли не размахивая ею направо и налево. «Подозрительно!» — подумал про себя гость. А хозяин не стал скрывать, что несколько удивлен незапланированным визитом Жоржика:

— Что, Ратманов, уже передумали работать в сыске? Быстро же Кошко разбрасывается ценными кадрами, — хохотнул ротмистр.

— Нет, Борис Александрович, Аркадий Францевич так просто меня не отдаст… Но мой нынешний интерес в другом.

— Тогда какими судьбами в наших краях? — спросил барон.

— Да вот подумал, а не навести ли нам мосты между двумя ведомствами? — и оба посмотрели в окно, откуда отлично просматривались штаб-квартиры и сыскного, и охранки.

— Мосты, говорите, давайте наведем. Правда, сразу скажу, что я нынче пью только чай или кофий. Если хотите что-нибудь покрепче, могу дать адресок поблизости.

И это тоже было немного подозрительно, учитывая прежние возлияния Ратманова с Двуреченским. Под рюмочку очень хорошо развязывается язык, и Георгий, безусловно, делал на это некоторую ставку, готовясь прийти сюда. Однако вынужден был принять условия барона.

— Спасибо, Борис Александрович! Я тоже сегодня не пью. Получается, мы с вами как бы на одной доске теперь… Вы помощник, и я помощник, только вы у Мартынова, я у Аркадия Францевича.

— Это вы у Кошко, а я у Александра Павловича, — улыбнулся Штемпель. — Сейчас я скоренько что-нибудь соображу на кухне, а вы покараульте меня здесь!

— Вы сами будете готовить? А где сегодня слуги?

— Какие слуги? — удивился ротмистр. — Я всю жизнь один, никаких слуг у меня сроду не было! — после чего и вышел «соображать» на кухню.

«Все это по-прежнему подозрительно», — подумал Георгий.

Хозяин же в самом деле очень быстро сообразил бутерброды: с семгой, сырами нескольких видов, колбасой. А также привез на тележке чай и кофий.

— Вы основательно потрудились, Борис Александрович, я ведь ненадолго, — заметил Георгий.

— Знаем мы ваше ненадолго, — проворчал аристократ. — Садитесь и рассказывайте!

Ратманов сел:

— А что рассказывать? Вот, Двуреченский приболел.

— Да… Какая-то инфлюенца косит ваше сыскное, не побоюсь этого слова! — кажется, барон планировал весь вечер подпускать шпильки по отношению к нынешнему месту службы Ратманова.

Но тот не поддавался на провокации:

— По службе вроде бы все по-старому. Конечно, дел прибавилось в связи с новой должностью, но не скажу, что столкнулся с чем-то совсем уж новым.

— Это понятно. Как там Кошко? Все чудит? — поинтересовался барон.

— Что вы имеете в виду? — на секунду Бурлак в теле Ратманова все же возмутился нападками на шефа, но так же быстро успокоился, продолжив наводить мосты. — Аркадий Францевич в своем репертуаре, конечно… К примеру, в тот же кофий может положить до десяти кубиков сахара! Хотя это дело вкуса, конечно, но, с другой стороны, подобные предпочтения что-то да говорят нам о характере человека. А ваш Александр Палыч чем знаменит?

— Александр Палыч. А что Александр Палыч? К примеру, он всегда настаивает на том, чтобы мы поднимали моральный дух сотрудников с помощью театра! Намедни вот поручил организовать представление, где все должны были сыграть роли известных исторических личностей. Догадайтесь, кого предложили сыграть мне?

Ратманов всмотрелся в бравого офицера: «Суворов, Скобелев, Кутузов?»

— Я, конечно же, был Наполеоном! — сознался Штемпель.

«Французиком, значит. Пошел против своих?» — подумал Георгий. Впрочем, тут же убедив себя, что ничего сверхъестественного в словах барона нет и подозревать его, в сущности, не в чем, а попаданец просто пытается натянуть сову на глобус.

От сплетен о начальниках перешли — во многом стараниями Ратманова — к обсуждению детства, родителей и в целом происхождению рода. По этой теме фон Штемпель оказался довольно скуп на сведения. Привел лишь те, которые в XXI веке любой мог бы почерпнуть из «Википедии». Род von Stempel сначала был немецким, а потом стал прибалтийским. Непосредственно баронство датируется вроде бы 1560 годом. Руку к тому приложил польский король Сигизмунд. А в Российской империи дворянство фон Штемпелей подтверждено было лишь в середине века XIX, о чем имеются записи в родословных книгах Тверской, Пензенской и Московской губерний. Некоторые представители рода, такие как Карл Романович, Фридрих Карлович или Рейнгольд-Франц-Оскар Александрович, стали генералами, героями Кавказской войны, Туркестанских походов и Русско-турецкой войны соответственно.

— Хорошо, а что касается лично вас? — Жора все еще держал в голове, кем может быть этот фон Штемпель, и был совсем не против подловить того на слове.

— А что касается нас? — повторил вопрос барон и проговорил как по заученному: — С нами все просто. Вырос я сиротой. Вернее, к совершеннолетию остался без родителей, сначала без одного, а потом и без второго. Но почти не видел их с самого детства. Сначала кадетский корпус, где маменька и папенька навещали меня, дай бог, дважды в год, потом Николаевское кавалерийское училище, хотя меня больше тянуло в артиллерию. Потом выпустился, дослужился до поручика. Из действующей армии — перешел в жандармерию, с понижением на одно звание, зато не под Эриванью грязь месить, а вполне себе в пределах Бульварного кольца. Дальше перевели на бумажную по большей части работу, уважают как начальственное лицо, ценят как профессионала, половые в трактирах стараются обслужить без очереди. Вот такие тайны баронского рода фон Штемпеля. А вы что хотели услышать, а, Ратманов?

Георгий задумался. Разговоры о попаданстве, конечно, лучше пошли бы под мадеру или хотя бы под шампанское. Но была не была:

— Борис Александрович, мой вопрос может показаться вам несколько необычным, но не было ли в роду фон Штемпель каких-либо наследственных заболеваний?

— Ратманов, вы вроде не пили…

— Не пил. И, возможно, не совсем верно выразился.

— Да понятно вы выразились! Тогда каков вопрос, таков и ответ. Нет, не было у нас никаких заболеваний, насколько мне известно, конечно. Только ума не приложу, зачем это вам?

— Видите ли, Борис Александрович. Возможно, мы с вами даже родственники. Моя бабка, когда помирала, сказала, что уже ее бабушка имела отношение к роду баронов Штемпелей, — на ходу выдумал Ратманов.

— Правда? В Курляндии, откуда мои предки, не было крепостного права. Вернее, его отменили еще в самом начале прошлого века[45]. Или ваши не из крестьян? — спохватился барон.

— Из крестьян, из крестьян… — пошел на попятный Георгий, решив, что уже не узнает от Штемпеля того, что хотел. — Значит, что-то напутала на старости лет.

— Ничего страшного, Ратманов. Прискорбно, конечно, что вы так и не откликнулись на мое предложение по переходу в охранное отделение. Но воля ваша. Сочувствую вам, но ничего не могу с этим поделать. И что насчет вас? — неожиданно спросил ротмистр. — О себе я уже рассказал. А как жили вы до службы в сыскном отделении?

Чего-чего, а припоминать воровское прошлое Ратманова хотелось меньше всего.

— Как говаривала моя бабушка… То, что было в прошлом, нужно оставлять в прошлом. И прошу прощения, но мне нужно еще на доклад к Кошко успеть, — соврал Георгий и поспешил откланяться. — Служба не ждет. Прощайте, Борис Александрович!

— Прощайте, Георгий Константинович! И помните, что мое предложение еще в силе.

«Ты либо ничего не знаешь о машине времени, либо никогда не признаешься в подобном даже в приватных разговорах. Вот тебе и здравствуйте, я барон Штемпель.» — напоследок подумал Жоржик.

И в самом деле, почему бы не забежать к Кошко, раз все равно находишься рядом? Засвидетельствовать почтение, так сказать. А заодно подтвердить, что назначение Ратманова чиновником для поручений не было ошибкой, он не такой больной, как Двуреченский, и завсегда готов к труду и обороне!

Поднимаясь по ступенькам в сыскное, Георгий почувствовал, как его прошиб пот — последствие болезни. Но назад дороги не было. И вот он стоял на пороге кабинета шефа.

— Ты чего, Ратманов? — удивился тот. — Мы думали, ты дома, отдыхаешь. Да и по лицу видно, что не надо тебе здесь быть.

— Со мной уже все хорошо, — соврал Жора, как назло, осипшим голосом. — А с утра вообще буду как новенький!

— Как знаешь, Ратманов… И раз уж зашел, расскажи-ка мне, как продвигаются наши дела, в особенности, конечно, главное. Мелочевка типа твоих склочных соседей меня больше вообще не интересует!

— Да и меня тоже не особенно. Что до покушения на Его Величество, то, увы, Аркадий Францевич, но исполнители молчат как рыбы. Рядовой казак, непосредственно стрелявший в священную особу, и второй, поднявший винтовку, отказываются давать показания. Ни Штемпель, ни Монахов, ни тем более Адриан Устинов так и не смогли их расколоть и выйти на след заказчика.

Кошко нахмурился:

— А ты? Просто так будем наблюдать за тем, как преступники продолжают разгуливать по улицам Москвы? Это недопустимо!

Ратманов вздохнул, подбирая слова:

— Согласен, Аркадий Францевич. В этой связи хотел бы заметить, что именно благодаря покушению нам удалось присовокупить, так сказать, целую группу мерзавцев, которых очень долго не могли поймать. И теперь, как вы верно выразились, по улицам Москвы уже не разгуливает дюжина уголовных преступников, которых иначе мы бы никогда и не привлекли к ответственности.

Кошко раздумывал: поругать или похвалить за «самоуправство», после чего заключил:

— Да, в этом есть хоть какая-то польза. Но не стоит забывать, что на свободе по-прежнему остаются опасные элементы!

— Да, и этому посвящена вторая часть моего ответа, — Георгий перевел дух и продолжил: — Полагаю, арестованные казаки никак не могли действовать самостоятельно. И участие в организации покушения главного Казака, Скурихина, почти не вызывает сомнений. Однако мы не можем его даже допросить!

— Ты опять?

— Да я даже Дулю не могу допросить, Аркадий Францевич, — признался Ратманов, перейдя на доверительный тон. — Как вы знаете, мы с Дормидонтом Лакомкиным полгода служили вместе в охранении Романовских торжеств. Но он же тоже человек Казака и тоже был на месте преступления. Я без вашей санкции к нему даже и не подойду…

Кошко скрестил руки на груди и насупился:

— Позволю тебе напомнить, Ратманов, если ты забыл, что и ты не так давно «служил» под началом Матвея Иваныча, а также преступного «ивана» Хряка и был подельником Лодыги, которого вы «присовокупили» — Только сейчас ты герой, а эти в «Бутырке» — Прости за откровенность, конечно — Да, ты можешь напомнить мне примеры Видока[46] или Ваньки-Каина[47] и тоже будешь прав — Но моя правда в том, что без доказательств в двести процентов по отношению к уважаемому Матвею Ивановичу Скурихину можешь даже о нем не заикаться! И Лакомкина тоже не трожь. Дуля и в нашем деле незаменимый работник, не только в вашем… Ежели требуется кого-то подуспокоить, один этот гигант четверых других моих людей стоит. Не прощу тебе, если заберешь его обратно!

— Честь имею!

Болезнь, как и следовало ожидать, Жоржик перенес на ногах. И на следующий день, управившись с мелкими поручениями, решил кое-куда прокатиться, свистнув извозчика и приказав тому править на север. По пути Георгий Ратманов, а скорее, конечно, Юра Бурлак в его голове, вспоминал известный фильм «Место встречи изменить нельзя». А именно — эпизод с мелким бандитом по кличке Кирпич. Когда доблестной советской милиции не удалось найти доказательств его вины, капитан уголовного розыска Жеглов в блистательном исполнении Высоцкого подбросил вору чужой кошелек. Вот и сейчас Жора чувствовал себя Жегловым, а не Шараповым — правильным «ментом», который никогда не пошел бы на подлог.

С другой стороны, все, кого Ратманов засадил в тюрьму, имели за собой длинный шлейф проделок, за которые по совокупности им хватило бы и на пару пожизненных сроков! Но факт остается фактом — доказательств их причастности именно к цареубийству у полиции не было, а сидели они только благодаря показаниям своего бывшего подельника, ставшего теперь национальным героем.

Лошади заржали и остановились. А Ратманов вышел у самой большой пересыльной тюрьмы России. В одной из камер «Бутырки» содержался Лодыга — рыжий алкоголик и некогда подельник из банды Хряка. Хотелось реальных доказательств его участия в покушении на царя…

Сидя в комнате для свиданий, Лодыга поднял глаза, которые впервые за долгий срок выглядели трезвыми. А по лицу гуляла наглая ухмылочка. Говорить он начал первым:

— Гимназист.

Георгия уже давно так никто не называл.

— Лодыга.

— Чой-то ты решил ко мне заглянуть? — произнес бывший пьяница с долей презрения. — Так просто? Али за советом? Как там у вас, в полиции, все хорошо?

Ратманов не обращал внимания на провокации:

— Лодыга, меня интересуют события двадцать седьмого мая на площади перед Александровским вокзалом. Я видел тебя там. И хочу знать, что видел ты?

— Ох, ваше высокоблагородие, какой вы дальновидный. А отчего я буду вам помогать? — включил он «старую пластинку». — Что мне за это будет?

— Грех с души снимешь. Или не снимешь и только усугубишь свое положение. Так что ты делал на площади двадцать седьмого числа?

— Апреля али мая? — продолжал глумиться арестованный.

— Я тебе сейчас в глаз дам, — честно предупредил Ратманов.

— Чуть что, сразу в глаз. Гулял я тамо. Погода хорошая. Солнышко светило. Москва к трехсотлетию сделалась красивая, повсюду флаги. Я знаете как люблю Ваше Величество?

— Выпить ты любишь! — не сдержался Ратманов. — И деньги!

— А ты, Гимназист, — Лодыга тоже рассвирепел, — просто дешевка и капорник[48]. Забыл, как мы вместе воровали? Забыл, как из пестиков стреляли? А бабу свою с Хитровки не забыл? Ты был такой же, как и я, — налетчик, вор, бандит, а стал типо отмытый, царский указ, все дела… И вот ты тут в форме, с медалькой на груди. Противно мне смотреть на тебя! В рожу плюнуть хочется! Задушил бы тебя, была б моя воля.

Ратманов почувствовал, как гнев охватывает его все больше. Но одновременно понял, что выходить из себя будет контрпродуктивно.

— Уведите его, — сказал он надзирателю, указав на Лодыгу. — Я уже не получу от него ничего полезного.

А Лодыга, расчувствовавшись, закричал Георгию вслед:

— Эй, Ратманов! Не думай, что ты от всего этого ушел! Прошлое настигнет тебя! Старые подельники, может, не сейчас, но когда-нибудь до тебя доберутся! Ты не скроешься от нас ни в какой Америке, усек?!

Покидая тюрьму, Георгий снова взял извозчика. Слова Лодыги продолжали эхом звучать в ушах. Особенно эти: «Ты — капорник, ты — предатель!» Ведь что получалось? Большинство пакостных дел, что тянулись за ним, были совершены бандитом Ратмановым еще до того, как в его тело заселился «честный мент» из будущего. И де-факто Юра Бурлак этих преступлений не совершал, а о многих даже и не ведал! Но де-юре Бурлак и Ратманов были одним человеком. А к тому же капитан полиции, едва попав в прошлое и под давлением обстоятельств, уже и сам ходил на грант[49], а потом не сильно спорил, когда Двуреченский в обмен на возвращение попаданца домой привлек его к краже наследства Бугрова и даже поделился частью денег и ценностей.

— Извозчик! — выкрикнул Георгий. — Поворачивай обратно…

В том же Бутырском тюремном замке уже больше полугода сидел и уголовный «иван» Хряк, который в конце 1912-го пытался убить Ратманова с Двуреченским, и не столько даже из-за денег или того, что Гимназист работал на полицию, сколько из-за того, что к Георгию тогда ушла женщина атамана, Рита. И вот теперь Жора смотрел на все эти события под новым углом. В конце концов, на месте Хряка он бы тоже проломил капорнику и женолюбцу Гимназисту башку!

После драки кулаками обычно не машут. Но Жоржик решил поговорить с Хряком еще раз, чтобы пообещать тому скостить срок. Правда, не столько для очистки совести перед отпетым бандитом, руки которого были по локоть в крови, сколько ради возвращения домой: «Скотина Двуреченский забыл о машине времени напрочь, а прошлое якобы обнулилось. Ничего из того, что было со странным попаданцем в девятьсот двенадцатом, будто бы и не было. Однако «новый» Двуреченский тоже вел себя странно, допускал оговорки, называя Александровский вокзал Белорусским[50], сжигал собственный дом, когда я нашел там улику, позволяющую поймать его на лжи, и так далее. А почему бы мне не поговорить с Хряком, который подтвердит все мои попаданческие странности во время моего прошлого пришествия сюда? Так я точно буду знать, что и Двуреченский, и та же Рита мне нагло лгут!»

Однако, вновь оказавшись во дворе тюрьмы, Ратманов сразу же почувствовал — что-то не так. Мимо него пробежали несколько надзирателей. В «Бутырке» явно что-то случилось. И Георгий, порядком устав уже от бесконечных «подстав» со стороны прошлого или своих неизвестных недоброжелателей — называйте это как хотите, — схватил одного низкорангового надсмотрщика буквально за шиворот.

— Чиновник для поручений при начальнике Московской сыскной полиции, коллежский асессор Ратманов, — рявкнул он на молодого. — Что здесь творится? Доложить немедленно!

И надзиратель доложил:

— Убийство или… самоубийство, ваше высокоблагородие… — пролепетал тот.

— Там Свинов Макар Родионович? — спросил Георгий, тяжело дыша.

— Не могу знать.

— Камера двести четыре? Ну?! Отвечать!

— Похоже на то, ваше высокоблагородие.

Так оборвалась еще одна возможная ниточка, связывающая «пропавшего во времени» с будущим.

Вернувшись домой, Ратманов чувствовал, как его охватывает гнев, волна за волной. Он не мог избавиться от ощущения, что мир вокруг него рушится, он является жертвой чужих интриг и ему упорно отказывают в праве совершать самостоятельные поступки. А когда он почти проходит уровень этой непонятной игры, те, кто за ним наблюдает, захлопывают дверь прямо перед его носом! Так уже было со сгоревшим домом Двуреченского, в пламени которого сгинуло возможное доказательство обмана со стороны Викентия Саввича. Так происходит теперь с Хряком, которому не дали подтвердить опять же лживость запившего полицейского чиновника, оперативно повесив бандита в тюрьме.

— Каллистрат! — рявкнул Георгий на слугу почти столь же бесцеремонно, как до того на молодого надзирателя.

— Что приключилось, ваше вашество? — не скрывал удивления Каллистрат, в таком грозном расположении духа он не видел хозяина давно или даже никогда.

— Избавься от этой идиотской привычки называть меня «ваше вашество»! — рассвирепел Ратманов.

— Простите, ваше…

— Не надо мне твоих извинений! Лучше скажи, что ты выяснил по делу о краже из моей бывшей квартиры!

Каллистрат замялся, начал путано объяснять, что сам Ратманов уговаривал его не торопиться. Но, заметив грозный взгляд хозяина, заговорил по-другому:

— Я… я поговорил с кумой вашей бывшей квартирной хозяйки. Она живет в нашем нынешнем доме, как вы знаете. Также я беседовал с дворниками.

— И?! Что ты выяснил?

— Я не знал, как вам сказать. Но если коротко, за ваш оговор по поводу якобы кражи из прежней квартиры отвечал Викентий Саввич. Он заплатил всем соседям по семьдесят пять рублей… А по правде говоря, не заплатил, а только пообещал заплатить.

В комнате установилась полная тишина. При желании лишь можно было расслышать, как дышат оба собеседника. Впрочем, новой информации Ратманов даже не удивился.

— Как же это на него похоже! — воскликнул он в сердцах. А потом добавил, обращаясь уже к Каллистрату. — Все, свободен!

На следующее утро Жоржик уже взял себя в руки. При первом же появлении верного слуги попросил у того прощения:

— Каллистрат… Вчера я был немного не в себе и. Извини меня за резкость. Я не со зла, поверь. Просто накипело!

— Понимаю ваше. Георгий Константинович. У меня тоже бывали плохие времена. А так. Вот завтрак, пусть вы и не ведете себя как истинный москвич[51]. Вот газета. Пойду заниматься своими делами, не буду вам мешать.

— Ты не обиделся?

— Ни в коем разе.

— Вот и прекрасно!

Немного повеселев и намазывая на булку вишневый[52] джем, Георгий взял со стола и свежий номер «Московского листка». Поистине, это была газета, которую многие терпеть не могли, однако продолжали просматривать, считая важным источником получения информации.

Как обычно, чтение началось с изучения рубрики «Происшествiя». Все эти убийства, самоубийства или сбитые редкими пока еще автомобилями мещанки… были вотчиной корреспондента Григория Кисловского. О происшествии в Бутырской тюрьме Гришка тоже уже пронюхал. Но, как обычно, немного приврал. Согласно Кисловскому, в камере не повесился, но застрелился один из арестантов (где, интересно, он взял бы пистолет?), и не Макар Родионович Свинов, а некий Родион Маркович Соловьев. Ну, почти.

Однако Кисловский на этом не остановился. Он был поистине вездесущ. Скандальный репортер успевал отметиться своими публикациями и почти на всех остальных страницах газеты. К примеру, внимание Ратманова привлекла статья Кисловского о молодом и подающем определенные надежды поэте Владимире Владимировиче Маковском. Речь, разумеется, шла о Маяковском, просто репортер немного переврал его фамилию. А попаданца осенило! Он знал теперь, как прищучить Двуреченского!

Вечером Ратманов был уже на Софийке, в популярном ресторане «Альпийская роза»[53]. Повод был не только полезным, но и приятным. Ресторан в этот вечер облюбовали поэты, в частности они отмечали выход первого сборника Маяковского под нескромным названием «Я!»[54]. Книжка количеством всего в 300 экземпляров (Кисловский наврал, что 300 тысяч) и всего четыре стихотворения сделали будущего классика если не знаменитым, то как минимум известным. Виновник торжества был необычайно возбужден, весел и говорлив, прочитав со сцены все, что успел сочинить к тому времени. А чиновник для поручений Московской сыскной полиции имел на него свои виды…

Дело в том, что однажды они уже виделись. В конце 1912 года поэт Маяковский и на тот момент бандит Ратманов сошлись на частном приеме, где Георгия под воздействием паров шустовского коньяка и французского шампанского немного переклинило. Да так, что он неожиданно зачитал новому знакомому известный отрывок из школьной программы конца XX века!

Приподнятое настроение царило и под сводами старой церкви на окраине Москвы. Вольные ландаутисты, они же партизаны, они же анархисты времени, раз за разом покушались на Его Величество и других высокопоставленных особ империи. Но, несмотря на большинство отбитых агентами СЭПвВ попыток, продолжали считать свою миссию не безнадежной и по-прежнему желали изменить ход истории в один из самых серьезных периодов бифуркации[56] — накануне Первой мировой войны, Февральской и Октябрьской революций в России.

Партизаны по-прежнему собирались вокруг исповедальни — специальной кабинки с занавешенными окошками. Такие встречаются в католических и протестантских церквях, но при желании могут быть сооружены где угодно, в том числе и внутри православного храма. Заговорщики были отделены друг от друга перегородками. Однако человек, сидящий за ширмой и носящий кличку Монах, большинству был известен, и уже довольно давно. А то, что «братья» во время собрания не могли его видеть, отсылало скорее к однажды заведенной традиции. Как и иллюзия конфиденциальности, создаваемая перегородками между ландаутистами. Все присутствующие играли в некую игру, правила которой были сочинены не ими, а им оставалось только подчиниться.

Александр Александрович Монахов не спал уже продолжительное время, о чем могли говорить мешки под его глазами. Ну а твердая отрывистая речь на фоне физической немощи выдавала в нем человека, который умрет скорее от недосыпа, чем от старости и в мягкой постели.

— Мы находимся на пороге серьезных событий… — произнес он охрипшим голосом. — Наши братья, арестованные за участие в событиях двадцать седьмого мая, по-прежнему молчат. Их родственников ждет за это не только материальное благополучие, но и благодарная память потомков, разумеется. И вскоре мы ожидаем еще одну хорошую новость — многие из наших, кто заточен сейчас в «Бутырке» и «Матросской тишине», выйдут на свободу в честь трехсотлетия Романовых. Бумаги уже почти подписаны. И если братья продолжат держать язык за зубами, им ничего не угрожает!

Собравшиеся принялись обсуждать услышанное. Была и пара недовольных голосов. Но те вскоре утонули в общем хоре поддерживающих. После чего Монахов продолжил:

— А мы можем засучить рукава и начать готовить новые акции. Место Николая Кровавого и Александры Федоровны с неграмотным мужиком должен занять брат царя, великий князь Михаил Александрович…

После чего, наконец, послышался вопрос из «зала»:

— Позвольте?.. Мы много говорим о коррупции во власти, о том, что Николка слишком зависим от мнения немки-жены и Распутина. Но разве дважды разведенная Наталья Романовская-Брасова-Шереметевская-Вульферт, с которой Михал Саныч сочетался тайным браком в Европе, будет лучше?

Монахов ненадолго замолчал. Это был вопрос, который не имел однозначного ответа. Ведь считается, что история не знает сослагательного наклонения.

— Время покажет, — ответил он. — Еще вопросы?..

— Прошу высказываться по очереди, уважайте друг друга, — устало напомнил Монахов, возглавляя ячейку уже Службы эвакуации пропавших во времени в Москве 1913 года.

И цели этой группы были ровно противоположными, чем у предыдущей — защита престола, охрана временного континуума и борьба с теми, кто стремится переписать историю.

— Хорошо, если никто не желает высказаться, продолжу я. Нам удалось отбить очередную атаку на Его Величество. А наши враги потеряли в ходе этой вылазки многих своих людей. И никакая амнистия, разумеется, не затронет тех, кто поднял руку на императора…

Ячейка снова заседала в конспиративной квартире, расположенной на цокольном этаже дома в историческом центре города. Запись всех разговоров продолжал вести пересобранный в прошлом аналог диктофона на каучуковом валике. А спикер выглядел еще более изможденным, чем на заседании партизан. Но держался:

— …При этом я хотел бы напомнить всем, что мы находимся в критической точке истории. Силы не равны. Как я уже говорил, на одного агента нашей службы в прошлом может приходиться до двух десятков партизан. Такой диспропорции не было, пожалуй, еще никогда. Анархисты как сорняки. Оставишь на поле хотя бы один, и тот вскоре попытается занять все поле. Вот и они не остановятся, пока не завербуют на свою сторону всех. А самый первейший из них… наш бывший товарищ и наш нынешний главный враг — Двуреченский! Без него все и посыпется. Так что, товарищи, не будем заниматься прополкой травы, когда можно вытащить с корнем самый большой сорняк!

— За наше правое дело!.. За сохранение времени и порядка!.. Ура! Ура! Ура-а-а!!!

За окнами уже рассвело. Но Георгий Ратманов не реагировал на пение птиц и стук колес проезжающих экипажей, он неподвижно лежал на кровати и смотрел в потолок.

Еще свежи были воспоминания о ее смехе, ее хитрющих глазах, ее губах, что когда-то шептали ему всякие нежности. Они расстались несколько месяцев назад, и каждый раз, когда Рита посылала его подальше, сердце Жоржика разрывалось на куски. Ведь она говорила, что между ними ничего и не было, что их прежние отношения — не более чем плод воспаленного воображения Ратманова. Но Георгий по-прежнему не мог в это поверить, ведь он-то помнил все! И встречался с Ритой во сне если не каждую ночь, то раз в несколько дней уж наверняка.

Они шагали, держась за руки, вдоль Москвы-реки. Ратманов беспрестанно шутил. А Рита смеялась до слез. Они не строили планов на будущее, понимая, что в их ситуации оно практически невозможно. Но это был больше, чем курортный роман. Гость из XXI века не просто развлекался с какой-то девкой из прошлого, пока пребывал в теле Ратманова. Нет, Юра Бурлак оставил в своем времени в том числе жену Оксану, чтобы вернуться к Рите и… узнать от нее, что все обнулилось…

— Жора! — окликнула она, когда он думал, что все уже потеряно.

А потом подошла ближе, посмотрела глазами, полными слез, и протянула к нему руки.

— Ты не забыла? — спросил он, приближая ее к себе.

— Забыла? — она рассердилась. — Как я могла?! Ты был важной частью моей жизни, так просто тебя не сотрешь из памяти!

— Как же я скучал по тебе, — признался Георгий. — Ты не представляешь, как мне было трудно без тебя!

— Я тоже по тебе скучала! Но жизнь порой бывает жестокой. — Рита повисла на шее Ратманова и заплакала.

— Кончай уже с этими телячьими нежностями! — послышался вдруг неизвестный голос откуда-то сверху.

Георгий и Рита удивленно завертели головами.

А голос продолжал:

— Сейчас расплачусь! — сказал он с издевкой. — Мало ему одной дозы, надо еще.

Ратманов прижал Риту сильнее и с вызовом посмотрел в небо.

— Да той дозой, что ему уже вкололи, слона можно свалить. Я удивлюсь, если он вообще проснется!

— Кто вы? Что вам нужно? — Георгий по-прежнему заслонял Риту собой. А теперь еще и размахивал руками, стараясь достать невидимого соперника.

— Ух ты! Он нас тоже слышит? А ты говоришь, много вкололи… Непорядок! Он должен лежать бревном и не подавать признаков жизни!

— Кто? О ком вы говорите? Выходи на честный бой!

Два голоса сверху загоготали. После чего один из них добавил:

— Геращенков слишком много позволяет этому Бурлаку. Но ничего-ничего, скоро мы до него доберемся! Как покончим с Двуреченским, так сразу! А пока… еще растворчику… чтобы жизнь медом не казалась.

Ратманов почувствовал холодок от укола, а потом как по венам побежало инородное вещество. Рита в ужасе отпрянула от него:

— Жора! Жора! Что с тобой? Что они с тобой сделали?! — и в отчаянии, обхватив голову руками, скрылась в тумане.

А Георгий от боли проснулся. Вот только он совсем не мог пошевелиться. Некоторые называют такое состояние сонным параличом или же сонным ступором. Это когда с утра ты открываешь глаза и все вокруг выглядит вполне натуральным, но ты лежишь, как парализованный. Сон это или не сон — тоже непонятно, поскольку перед тобой ровно такая же кровать, в какой заснул накануне, где-то точно так же тикают часы, на кухне Каллистрат гремит посудой, а за окном поют птицы и стучат по мостовой колеса экипажей.

Такое состояние может длиться несколько часов. А в конце концов ты просыпаешься уже по-настоящему. И стараешься побыстрее встать и походить, чтобы не застрять в липком состоянии между двумя мирами…

— Георгий Константинович, с вами все хорошо? — уловив движение своим ультраслухом, в комнату заглянул Каллистрат. — Завтрак подавать?

— Отвратительно… — раздумчиво ответил Георгий на первый вопрос. А на второй — уже более уверенно. — Конечно, подавай! Или ты хочешь, чтобы я упал где-нибудь без сил?

Хорошенько подкрепившись, Ратманов вскоре уже мчался куда-то на восток. Он чувствовал себя героем фильма «День сурка», предвкушая, как вырвется, наконец, из временной петли и расставит в правильном порядке недостающие кусочки пазла. Итак, Рита все время лгала ему, но она все помнит, она должна все помнить, и он заставит ее стать прежней!

Поварская — площадь у Арбатских ворот — Воздвиженка — Кремль — дорога вдоль Москвы-реки, по которой не раз гулял с той же Ритой — Кошельная слобода — Солянка — печально знаменитая Хитровка, куда Гиляровский не советовал забредать без него даже в светлое время суток.

Но как найти Риту? Где ее искать? В каком притоне? Вот когда пригодились бы знания автора «Москвы и москвичей»! Но Гиляровского с ним не было. Зато был дом Ярошенко, а в нем безымянный трактир, где местные джентльмены удачи должны были знать все и обо всех.

Георгий влетел в известное массовыми побоищами и отсутствием какого-либо полицейского надзора злачное и зловонное место. Воздух здесь с самого утра был пропитан запахом перегара, пороха и человеческого отчаяния. Также трактир был полон хищников, которые в данный момент отдыхали, наблюдая в тусклом свете керосинок за несколькими силуэтами из кордебалета.

Жоржик продирался сквозь толпу, силясь отыскать среди них ту самую… Риту. На бандитской Хитровке представительниц слабого пола было немного. И почти все они имели отношение к первой древнейшей профессии[57], хотя и в разных ее изводах. Однако среди кордебалетных Риты не оказалось.

— Эй, трактирщик! — позвал Ратманов, подойдя к стойке.

К Жоре обернулся мужик с морщинистым лицом. Это сейчас он стоял за стойкой, а лет …надцать назад, кто знает, вполне мог быть даже кулачным бойцом. В его глазах читалось недовольство:

— Чего тебе, братец?

— Ты давно видел Риту Коржавину? Дочку Евсейки Буяна? — о семье своей бывшей девушки попаданец навел справки в Центральном архиве МВД, когда ненадолго возвращался в будущее. — Где мне ее сыскать?

— Эту-то? — трактирщик усмехнулся, и его гримаса показалась Ратманову мерзкой. — Ту, что с Гнойным была? Наверняка развлекается сейчас с кем-то. Енда, плеха, потаскушка, что с нее взять-то?

Слова собеседника не понравились Георгию, и настолько, что он решил поучить трактирщика манерам. Жоржик схватил того за шиворот и притянул к себе. Мгновенно в обыкновенно шумном помещении стало тихо. Хищники с интересом наблюдали за тем, кто окажется в роли жертвы.

— За такие слова, падаль, можно и без зубов остаться! — прошипел Жора. — Ты не знаешь, о ком говоришь… Здесь она появляется?

— Бывает, — трактирщик увидел, как ноздри Ратманова раздуваются от злобы, и решил тому не перечить.

— Когда была в последний раз?

— Не знаю. Не помню.

— Да что ж вы не помните-то ничего, хамово отродье? — Жора продолжал держать трактирщика мертвой хваткой, а толпа по-прежнему за ними наблюдала. — А ты вспоминай, я подожду.

«И что, интересно, я буду делать, если вся эта интеллигентная публика разом захочет начистить мне лицо? — пронеслось в голове Георгия. — Козырять полицейским удостоверением? Вряд ли это лучшая идея. Думай, Ратманов, думай!»

И тут его осенило. Он не стал дожидаться, когда мерзкий трактирщик что-нибудь припомнит и тем более когда толпа захочет выяснить, кто из них прав, а кто виноват.

— Дядя Гиляй здесь? — спросил Георгий с надеждой, стараясь максимально спрятать ее в голосе.

— Ан вон он, где ж ему быть? — проворчал морщинистый.

Ратманов тут же выпустил трактирщика из своих жестких объятий и почти побежал к столу в самом углу помещения. Оттуда ему уже приветливо махал знаменитый журналист Гиляровский. «Потом опять обвинят во вмешательстве в ход времени! — подумалось Жоржику. — Да и хрен с ними…»

Георгий и Владимир были искренне рады видеть друг друга. А толпа, хорошо знавшая «дядю Гиляя» Гиляровского, признала своего и в его странном знакомом. Обитатели трактира разом загалдели, забыв о существовании Ратманова.

— Как тебя сюда занесло-то? — вытерев руки о скатерть, журналист полез обниматься с Жоркой. — Один и без охраны.

— Я ищу Риту Коржавину, — с ходу объяснил Ратманов. — Ты знаешь ее? Видел ее?

Гиляровский снова сел, взял ложку и задумчиво опустил ее в похлебку — Георгий застал его во время трапезы.

— Коржавина. Коржавина. Да, что-то припоминаю. Но тебе, — он красноречиво посмотрел на Жору, — это вряд ли понравится.

— Где мне ее найти?! — повторил Ратманов еще более настойчиво.

— Есть будешь?

— Нет!

— Я и сам вижу, что не будешь! Зря спросил. Пошли!

С этими словами журналист быстро поднялся, отдав свою порцию какому-то нищему, который был этому несказанно рад. После чего снял с вешалки жилетку, ощупал ее карманы, с улыбкой глядя на Ратманова, и, прихватив того под руку, вывел на улицу.

— Вариантов два, — пояснял дядя Гиляй по дороге. — Искать твою зазнобу стоит либо в публичном доме, либо на частной квартире…

Ратманов, чувствуя в горле неприятный ком, сглотнул.

— Ну а что ты хотел, Георгий? Или мы и дальше будем делать вид, что ты ищешь выпускницу Смольного института благородных девиц?

— Не будем.

— Так-то.

Первым местом, которое решили навестить «подельники», был публичный дом. Войдя внутрь, Гиляровский любой швали улыбался примерно так же, как и Ратманову. Поистине, этот человек знал в тогдашней Москвы всех, а все знали его. Вот и хозяйка злачного места немедленно выскочила откуда-то, едва заслышав крики своих подопечных: «Дядя Гиляй! Дядя Гиляй приехал!»

Однако Гиляровский свято следовал идеалам мужской дружбы и поговорке, что делу время, а потехе час. Хозяйке, которая смотрела на него едва ли не влюбленными глазами, он вежливо, но твердо пояснил, что они-де с Георгием сейчас на работе. Сам Гиляровский пишет очередной очерк о нравах Хитровки. Ну и Ратманов… тоже на работе.

Немного смутившись, хозяйка поинтересовалась, чего же они хотят в таком случае?

— Мы ищем Риту Коржавину! — встрял в разговор Георгий.

После чего дамы легкого нрава посовещались с минуту и огласили вердикт. Рита действительно могла бы быть здесь, но именно сегодня ушла с кем-то на частную квартиру.

— Адрес! — потребовал Жора тоном, не терпящим возражений.

— Адрес, — значительно мягче сказал то же самое Гиляровский и улыбнулся девицам.

— Но мы не можем, есть правила! — возмутилась одна из них.

Ратманов тут же достал из-за пазухи деньги, много денег.

— Возьмите! — сказал он. — Скажите только, где она?

Но дядя Гиляй заставил его забрать деньги обратно. И вместо этого так пристыдил работницу борделя, рассказывая, как нехорошо она повела себя с хорошим человеком, что та заплакала и убежала.

— Эх… Всему молодых нужно учить, — вздохнул журналист.

А оставшиеся ночные бабочки снова посовещались и корявенько, от руки — но ведь еще каких-то пару десятилетий назад большинство и вовсе было безграмотным! — обозначили на бумажке несколько мест, где могла быть Рита.

— Приходите к нам еще! — прокричали они напоследок.

— Непременно! — улыбнулся автор «Москвы и москвичей».

А когда друзья снова оказались на улице, спросил Ратманова:

— Ты все еще хочешь видеть ее?

— Да!

— Тогда у меня больше нет вопросов. Идем!

Уже через четверть часа Ратманов вбегал в крохотную, запущенную квартирку, которая не меньше напоминала прежний бордель. Георгий увидел Риту еще издали, когда поднимался по лестнице. А также одного из ее клиентов — нетрезвого бугая, что пытался навязать ей свое общество, стоя перед дверью, которую она старалась закрыть.

Взгляд Ратманова стал максимально жестким. Он добрался до соперника в несколько прыжков и, не раздумывая, швырнул того вниз.

Гиляровский хохотнул, глядя, как пьяница летит с лестницы. Но когда тот все же поднялся и предпринял попытку вернуться к квартире, журналист взял забулдыгу на себя, вывел обиженного на улицу и еще долго что-то ему втолковывал.

Ратманову, разумеется, было не до них. Он подошел к Рите, которая сидела на краю продавленной кровати и сжимала в кулаке кусок заштопанного в нескольких местах одеяла.

— Ты обманула меня, — начал он с ходу. — Ты все это время врала мне! Ты говорила, что между нами ничего не было, что я все напридумывал. Но между нами было, было, было, было, было!!! Ты сама знаешь, что это так!

Она смотрела на него, и в ее глазах читались боль и нерешительность. А Ратманов продолжал:

— Ты опустилась, ты снова вернулась к тому, откуда я тебя вытащил! Ты отвернулась от меня, хотя могла бы жить сейчас в достойных условиях и с любимым мужчиной… — Георгий осекся, потому что от волнения у него перехватило дыхание.

Рита же сидела и смотрела на него во все глаза, не решаясь произнести ни слова.

— Ты бросила меня! — заключил Георгий.

И тогда уже не выдержала и Рита. По ее каменному, сдержанному лицу полились потоки слез. И она заговорила:

— Да, я все помню… Я вспоминаю об этом каждый божий день. Я встаю с этими мыслями утром и засыпаю вечером. Я вспоминаю о тебе, когда вынуждена тащиться сюда, чтобы заработать себе на хлеб, и когда меня пользует очередной клиент наподобие того, что ты спустил с лестницы. Мы были вместе, и мне было лучше, чем с кем бы то ни было еще, Ратманов!

— Но зачем, зачем ты солгала мне?!

— Двуреченский, или Гнойный, называй его как хочешь, но это страшный человек! Ты видишь, в каких условиях я живу сейчас и жила раньше, до знакомства с тобой. А он запугал меня. У него есть отдельная папочка на всех, решительно на всех! Я боялась, очень боялась, что он сделает что-то плохое! И даже не со мной, я боялась, что он причинит вред тебе. Ведь он может уничтожить любого, кто встанет у него на пути!

Ратманов задумался. Да, это объясняло поведение Риты, ее бесчеловечное отношение к нему и к его чувствам. Но для верности спросил еще раз:

— Он приказал тебе молчать, не говорить, что ты знаешь меня и что мы были вместе?

— Да! — подтвердила Рита. — Ни в коем случае не говорить, что мы были вместе! Сказал, что заплатит мне за это большие деньги, но так и не заплатил.

— М…дак! — вырвалось у Георгия.

— Он страшный человек, Жоржик, намного страшнее всех, кого ты знаешь! Кстати, и Хряк, которого он потом хладнокровно прикончил в тюрьме, служил ему.

— Ты уже и об этом слышала.

— Да! И даже страшный Казак, можно ли было в это поверить, даже Казак выполняет какие-то поручения этого Двуреченского!

— Ух ты, — подивился Георгий. — Вот это уже интересно… Но, кажется, ты назвала Двуреченского еще и Гнойным?

— Да, раньше он частенько крутился здесь, на Хитровке, звался Гнойным, вел себя как запойный пьяница, имел мало общего с тем, знакомым тебе Двуреченским. Только разве выглядел так же. Не знаю, может, Двуреченский участвовал в полицейской операции под видом босяка.

— Не знаю, не знаю… — задумался Георгий.

Однако недостающие кусочки мозаики уже почти сложились для него в единый рисунок. Некто Гнойный, босяк с Хитровки, поразвлекался с какой-нибудь ендой, плехой, потаскухой, потом не поделил ее с другим таким же оборванцем или просто свернул себе шею, окончив дни в придорожной канаве. Да даже на свалке, последних хватало и в дореволюционной Москве. Дальше едва остывшим телом завладели агенты Службы эвакуации пропавших во времени. Ведь для переселения сознания из будущего нужен как минимум мозг покойника из прошлого, а еще лучше не только мозг, но и голова, туловище, руки и ноги.

Тело Гнойного подошло сразу по нескольким параметрам. Недавнее высокое, с худым носатым лицом, в котором после похода к брадобрею и некоторых манипуляций с цветом кожи — все-таки годы запойного пьянства просто так не вычеркнешь — можно было бы признать даже и дворянина. Так Гнойный стал Двуреченским. Лет пять назад, более ранних воспоминаний о нем у сотрудников сыскного управления, понятное дело, не сохранилось.

Потом сознанию подполковника ФСБ Игоря Корнилова в теле Двуреченского придумали биографию. Относительно героическую, но без фанатизма, чтобы не возникало слишком много вопросов. По той же причине и чин дали не самый высокий — всего-то губернского секретаря, а это двенадцатый класс Табели о рангах, или второй с конца. Кошко, чьей правой рукой вскоре стал умный и опытный оперативник из будущего, не нарадовался новому подчиненному, а его низкий чин объяснял скромностью — не за деньги, мол, служит и не за регалии, а за Бога, Царя и Отечество! Ну да, конечно…

Параллельно Двуреченский возглавлял агентуру СЭПвВ в Москве 1913 года. Наверное, какое-то время действительно служил кому-то верой и правдой. Однако затем почувствовал себя вольным ландаутистом. Возможно, из-за невеликой зарплаты, бюрократических терок, которые присутствуют в любом большом ведомстве, и других недостатков пребывания в другом времени и другом теле, особенно когда тебе не объясняют всего и тупо посылают куда-то. Ратманов тоже это проходил, ему ли не знать?

В итоге Викентий Саввич начал вить собственную шпионскую сеть. По своей босяцко-полицейской памяти привлек к ней разных головорезов, от относительно мелкого «ивана» Хряка до почитавшегося некоторыми в качестве смотрящего за половиной Москвы Казака. Всем были отведены какие-то роли, все выполняли отдельные поручения чиновника для поручений при Кошко. Ну а что? Вероятно, кого-то подкупил деньгами, а кому-то и пригрозил компроматом, как Рите. Хотя, скорее, все вместе. И уж наверняка такой пройдоха и сребролюбец, как Двуреченский, обманул их всех, зажав обещанное. Как сделал это с Ритой, с Ратмановым, с его соседями по старой квартире.

В этот момент попаданец наконец вспомнил, что перед ним до сих пор сидит Рита. Любимая женщина, с которой он не был полгода, тянулась к нему, проводила рукой по его щекам, пыталась поцеловать его и уже отстегивала чулки, чтобы раздеться.

Однако Георгий, как бы ни любил ее — а он любил! — почувствовал, что уже не принадлежит самому себе. От его быстрых и точных решений здесь и сейчас зависели не только судьбы конкретного Ратманова и конкретной Риты, но нечто большее: перспективы сыскного отделения и бандитского подполья, СЭПвВ и партизан времени. Он ощутил себя ответственным ни много ни мало за ход истории! Поэтому отвел в сторону руку любимой и поднялся.

— Рита, я… не могу сейчас! — признался он. — У меня очень важное дело!

— Но… но… мы не виделись несколько месяцев! — женщина зарыдала в голос. — Ты опять меня бросаешь? Да сколько ж можно?!

— Нет. Извини. Я не бросаю, — крикнул Георгий, оборачиваясь на ходу. — Я вернусь. Как и обещал!

— Куда? Когда?

— Всему свое время! — прокричал он уже с лестницы.

— В образе барона Штемпеля? — вдруг спросила она.

И попаданец вынужден был остановиться. А действительно, кто ж его знает, в чьем обличье он придет за Ритой снова? Двуреченский намекал, что в будущем Георгий действительно подойдет к своей женщине и скажет: «Здравствуйте, я барон Штемпель!»

— Да, любимая, пусть это будет наш пароль! Но сейчас мне нужно действовать. Я вернусь, обещаю!

В голове крутилось, что многого Рите он еще не сказал. К примеру, о том, что вычитал в будущем ужасный факт из ее биографии — в конце 1922-го она должна была погибнуть под колесами трамвая… Но будет еще время, обязательно будет! И Ратманов пулей промчался не только по лестнице, но и мимо Гиляровского, все еще караулившего Георгия на улице.

— Жоржик, ты куда? — опешил журналист.

— Ой, Владимир Алексеевич! — как будто только сейчас вспомнив о нем, Георгий остановился и крепко пожал ему руку. — Спасибо тебе огромнейшее за все, что ты для меня сделал. Искренне, от души!

Попаданец уж было побежал дальше, но все же ненадолго вернулся:

— И вот еще что, дядь Гиляй, я человек скромный, к тому же при исполнении. Огромная у меня к тебе просьба будет. Не пиши, пожалуйста, ничего о наших совместных похождениях. Не нужно, чтобы кто-то еще влезал в это вот все со своим сопливым носом. Пусть оно останется только между нами, лады?!

— Само собой.

— Ну тогда бывай, дядь Гиляй! Ты — лучший журналист, которого я знал!

— Спасибо.

На том и расстались. С одной стороны, вошел в историю, с другой — попросил это не протоколировать.

Кошко отсиживался в служебном кабинете, заперевшись сразу на два замка и на цепочку сверху. Посреди стола, заваленного отчетами, высилась чаша, переполненная дымящимися папиросами. А статский советник морщил лоб, не веря своим глазам и ушам.

С час назад к нему ввалился один из заместителей, Ратманов, в буквальном смысле вытолкав за дверь другого сотрудника, сыскного надзирателя Тищенко. У Георгия, дескать, разговор к Кошко. Хотя на тот момент Аркадий Францевич был уверен, что важный доклад делает ему именно Тищенко, о хищениях золотых монет в одном из банков. Но Ратманов был напорист и уверен в себе. Устранив конкурента, Жора и запер дверь изнутри на все возможные замки, чтобы, как он выразился, «поговорить по душам».

И вот уже прошел примерно час, как начальник сыскного управления не мог прийти в себя от услышанного. Со слов Ратманова, выходило, что другой заместитель Кошко, Викентий Саввич Двуреченский, имел не только светлую, полицейскую, но и весьма темную сторону. А именно — фактически руководил преступным миром Москвы, в частности, группировками уголовных атаманов Хряка и Казака.

— Ай да Викентий Саввич, ай да сукин сын! — вырвалось у Кошко, и он затушил дрожащими пальцами очередную папиросу.

— Согласен! — подтвердил Ратманов.

Начальник управления принялся растирать пальцами свои виски, но по-прежнему не мог сосредоточиться.

— И у вас есть неопровержимые доказательства, Ратманов? — наконец спросил он, перейдя с подчиненным на «вы», хотя они давно были в более тесных отношениях. Просто когда Кошко нервничал, он предпочитал более официальный тон.

— Будут!

— Будут… Легко вам говорить, Ратманов… А что вы там сказали про Казака, то есть Матвея Ивановича Скурихина? — спросил вдруг он.

Ратманов помнил, что шеф жестко пресекал любые разговоры даже о гипотетической причастности этого уголовного атамана к покушению на царя. У Казака были покровители где-то на самом-самом верху. И Кошко честно признавался своему заму, что Скурихин сыскному управлению не по зубам, его даже допросить было нельзя, не то что задержать или арестовать. В свое время, к примеру, Монахов из охранки также жаловался, что едва не вылетел со службы, когда попытался перейти Казаку дорогу. И Кошко не хотел бы учиться на собственных ошибках, а хотел бы на чужих.

Однако Ратманов упомянул Казака и применительно к темным делишкам Двуреченского. Дескать, Скурихин был одной из марионеток Викентия Саввича. И якобы в новом особняке Двуреченского на Моховой улице имеется среди прочих и папочка с неким компроматом на атамана.

— Это уже очень серьезно, понимаете?! — почти накричал Кошко на подчиненного.

— Понимаю, Аркадий Францевич! — подтвердил Георгий. А при этом посмотрел на начальника так, будто недосказал чего-то не менее серьезного.

— Что?!

— Там и на вас папочка есть, Аркадий Францевич.

— Ратманов! — только и сумел сказать Кошко, закуривая новую папиросу. — Кто еще знает?

— Никто, только вы.

— Не знаю, что там на меня. И это даже не столь важно. Но Скурихин!

Кошко сделал несколько кругов по комнате.

В это время в дверь постучали.

— Я занят! — заорал начальник отделения. А после повернулся к Ратманову и признался, снова перейдя на «ты»: — Мне не нравится то, что ты говоришь, знай это! Викентий Саввич поступил сюда на службу пять лет назад…

— Пять с половиной, — поправил Георгий.

— Что?! — взревел начальник.

— Пять с половиной лет назад, но это не важно.

— Знаешь что. Но не важно! Так вот. Он поступил к нам в отделение в момент, когда мне совершенно не на кого было опереться. И стал моим незаменимым помощником на все эти годы. Стал моей правой рукой, пока не пришел ты. И ты предлагаешь отрубить мне руку?!

Жора вздохнул — что тут скажешь?

— Погоди, — продолжал Кошко, — вдобавок ты не приводишь никаких неопровержимых доказательств вины этого золотого и безгрешного человека! Вот откуда, откуда у тебя все эти сведения, ты был у него дома, видел эти папки, слышал от него рассказы о бандитах? Да ты сам бандит! Хоть и бывший! Хотя лично я уверен, что бывших бандитов, как и полицейских, не бывает!

Начальник выговорился и подостыл. Но это был сильный ход с его стороны.

А Ратманов снова вспомнил, как одной мерзкой ночью полз по водосточной трубе к окнам гостиной Двуреченского. И сейчас он практически не соврет, если скажет, что был у Викентия Саввича дома, видел все то непотребство, которое там сейчас происходит, а когда-то и выпивал с ним, наслушавшись всякого, в том числе и о вышеперечисленных бандитах. Только папочек не видел. О них сказала ему Рита, которой он очень хотел бы верить…

— Откуда я знаю? Мы выпивали вместе. Сильно. Много. К слову о золотом и безгрешном Викентии Саввиче. — Ратманов прозрачно намекнул на «болезнь» Двуреченского. — И сейчас ведь он тоже «болеет»?

Тут уже Кошко состроил снисходительную мину, мол, да, кто из нас не без греха?

— Но в итоге, Аркадий Францевич, все в ваших руках, — резюмировал попаданец. — А обыск в его доме — это единственная стопроцентная возможность установить истину, подтвердив или опровергнув мои догадки. Мои слова против дел Двуреченского.

Кошко затушил последнюю папиросу, резко поднялся и куда-то пошел.

— Да, с этим прескверным делом пора кончать! И если все подтвердится или не подтвердится, прижать одного из вас к ногтю, невзирая на лица! — объявил начальник.

Однако Ратманов вновь нарушил субординацию, остановив его вопросом:

— Аркадий Францевич, а кому вы собираетесь об этом доложить?

— Что? Ратманов, ты совсем берега попутал? Ты как ко мне обращаешься? — вспылил Кошко.

— Прошу меня извинить, Аркадий Францевич, — пошел на попятную Георгий, — просто хотел поделиться опасением, что, если о ваших планах узнает много людей, велик риск, что среди них будут и нынешние подельники Викентия Саввича.

— Что ты мелешь? Я ж тоже не дурак, не буду говорить кому ни попадя.

— Хорошо, Аркадий Францевич!

— Будь готов! — и Кошко побежал организовывать облаву, даже забыв, что в его кабинете остался подчиненный.

А Ратманов не спеша вышел в коридор, где встретил симпатичную Софью из канцелярии. Они, как всегда, поулыбались друг другу. Однако в этот раз Георгий улыбался не без задней мысли. И даже спросил:

— А что это, Софочка, вы тут делаете?

— А ничего такого, Жорочка! — передразнила она его. — Хотела занести Аркадию Францевичу чай, да он оказался занят, не пустил.

— А что-то я не вижу в ваших руках чая? Или, может быть, я ослеп? — столь же приторно-деликатно осведомился Георгий.

— А я уже передала его Маше, все равно остынет, так пусть заварит новый, — пояснила барышня, гордая тем, что на любой вопрос у нее найдется ответ.

— Всего хорошего, Софья!

— И вам того же, Георгий Константинович!

Подозрительно…

Под занавес непростого дня на Моховой было не протолкнуться. Из-за множества полицейских экипажей на улице образовался затор. В рамках масштабной облавы сотрудники сыскного управления окружили дом Викентия Саввича со всех сторон. Ломились в главный и черный входы, при помощи приставной пожарной лестницы разбивали окно второго этажа и залезали непосредственно в гостиную к Двуреченскому.

В первых рядах вместе с Кошко в дом входил и Ратманов. А навстречу им уже бежал расхристанный человек с обезумевшим взглядом — дворник Двуреченского Филипп.

— Что происходит, Франц Аркадьевич?! — от переживаний тот даже поменял местами имя и отчество Кошко, которого должен был неплохо знать. — За что вы так с нами? Что мы сделали?!

Но как бы ни было жаль дворника, главный московский сыщик ничего ему не ответил, а только распорядился, чтобы Филиппа увели и допросили.

Дальше начальники сыскного проследовали внутрь, поднялись по лестнице на второй этаж и оказались в просторной гостиной. Там среди множества пустых бутылок — с момента последнего «посещения» этого места Ратмановым мало что изменилось — уже со связанными за спиной руками и в окружении двоих дюжих молодцов на диване возлежал Двуреченский.

— «Каберне», «Мадера», «Ром», «Ликер Бенедиктин», — поморщившись, перечислил Кошко, последовательно поднимая уже пустые или основательно опустошенные бутылки.

— Это запрещено? — осведомился Двуреченский, пытаясь казаться трезвым. — И вообще, Аркадий Францевич, что здесь происходит? — повторил он вопрос своего дворника. — И в чем меня обвиняют, стесняюсь спросить?

Но Кошко лишь проскрежетал зубами, не желая разговаривать с подчиненным.

Тогда Двуреченский попробовал переключиться на Ратманова:

— Жорик, может, ты мне что-нибудь расскажешь? Мы всегда были с тобой очень близки! Я поверял тебе все свои тайны! Так расскажи, зачем вы пришли ко мне без приглашения и даже без стука? И в чем моя вина, если она есть?

— У меня есть что порассказать, Викентий Саввич, — признался Георгий, — только вряд ли тебя это обрадует. И гораздо лучше за нас скажут не слова, а дела…

При этих словах оба оглянулись. По всему дому работали сыскные надзиратели. Тищенко и компания методично рылись в бумагах Двуреченского и складывали все, что могло представлять интерес, на большую железную тележку.

Но внезапно все встрепенулись от шума на улице. Вслед за этим на второй этаж поднялся Александр Монахов, сопровождаемый внушительной «свитой» из охранного отделения. Георгий пересчитал вошедших по головам — их было явно не меньше, чем сыскных. Между двумя правоохранительными ведомствами назревал конфликт.

Тогда Кошко, ощерившись, словно пес, у которого отбирают мосол, ехидно поинтересовался у Монахова, а на каком, собственно, основании люди из охранки присутствуют в доме его помощника, Викентия Саввича Двуреченского?

На что очень усталый, наверняка давно не спавший Монахов с заметными уже всем кругами под глазами достал какую-то бумагу и протянул конкуренту:

— У нас все полномочия находиться здесь и проводить обыски. Подтверждены подписью московского градоначальника Адрианова.

Монахов напомнил, что Адрианов является старшим офицером для всех присутствующих — и из сыскного, и из охранки. А бумага за его подписью свидетельствует о том, что делом Двуреченского, как особо важным и политическим, должно заниматься исключительно охранное отделение. После чего сыскарей попросили покинуть помещение.

Ратманов с болью посмотрел на шефа. Крыть тому было нечем. Впрочем, Аркадий Францевич никогда ничего не боялся и сумел с помощью ряда нецензурных, но очень точных выражений донести до Монахова свое мнение о происходящем:

— Это пи…ц!

Разговор на повышенных тонах прервал новый шум с улицы. А вскоре в гостиную влетел и барон фон Штемпель. Будто сегодня каждый считал своим долгом отметиться здесь. Еще раз подтвердив полномочия Монахова, хотя подпись Адрианова уже сделала это за него, ротмистр также призвал Кошко и других сыщиков очистить помещение.

— Аркадий Францевич, сами посудите, — добавил он примирительно, — как-то даже не с руки вам заниматься делом собственного зама, это как отрезать самому себе правую руку, ей-богу!

«Где-то я это уже слышал сегодня, про руку, — подумал Ратманов. — Все-таки и в сыскном у стен есть уши.»

В итоге сыщики покинули дом Двуреченского, передав коллегам из другого правоохранительного ведомства в том числе и железную тележку с наиболее ценными бумагами. Кошко лишь снова выругался напоследок, схватив Ратманова за руку и увлекая за собой на улицу. Однако Монахов и Штемпель и тут помешали планам Аркадия Францевича.

— А вас, Георгий Константинович, мы попросили бы остаться, — неожиданно сказал Монахов. — Вы можете нам еще понадобиться!

В сердцах Кошко сплюнул прямо на ковровую дорожку в доме Викентия Саввича и хмурый, как московское грозовое небо, быстрым шагом удалился. Оставив Ратманова единственным представителем сыскного, если не считать самого Двуреченского, разумеется. А Жора не придумал ничего лучше, чем сесть на диван рядом с опальным коллегой.

Затем, что любопытно, Штемпель и Монахов на пару отдали новое распоряжение. Они отпустили и почти всех сотрудников охранки, объявив, что слишком много народу на столь секретном мероприятии — тоже ни к чему. Остались только самые доверенные. Последним ушел барон, сославшись на другие важные дела по линии политической полиции и напутствуя Монахова:

— Дальше сами, Александр Александрович! Действуйте, как посчитаете нужным… И поспали бы уже, наконец, на ваш изможденный вид нам всем больно смотреть!

— Ничего страшного, Борис Александрович! Покой нам только снится, — отрапортовал Монахов и загадочно улыбнулся.

И только сейчас, когда ушли все лишние люди, Александр Монахов, стоя у окна и глядя на вечернюю Москву 1913 года, наконец признался, что настал момент раскрыть карты. Ведь он представляет здесь не столько охранное отделение, сколько Службу эвакуации пропавших во времени, московскую ячейку которой в ранге исполняющего обязанности агент возглавил после дезертирства небезызвестного Викентия Саввича Двуреченского.

— А точнее, Игоря Корнилова, конечно, кого мы обманываем?

Георгий поначалу даже не поверил. Неужели все сейчас и закончится? Монахов вскроет карты, они поговорят с Двуреченским, а потом запустят Ратманова, а точнее Юру Бурлака, обратно в будущее? С помощью «инъекции Геращенкова» ли, числового кода Ландау или даже пули в голову — уже не так важно!

И Монахов уже начал подтверждать его мысли:

— Наша основная миссия, можно сказать, закончена. У моих людей на руках неопровержимые доказательства вины Викентия Саввича, а вернее Корнилова, конечно же. В бумагах, найденных в этом доме, есть все. Компромат не только и не столько на всех нас, сколько на самого Двуреченского-Корнилова. И что важно, все это мы нашли уже в новом вашем доме, Игорь… Уже после того, как вы начали клясться, что я не я и лошадь не моя. Дескать, никакого Корнилова в вашем теле нет и в помине, а благодаря уникальным способностям к перемещению во времени и наработкам товарища Ландау то же самое туловище якобы — я подчеркиваю, якобы! — занял уже другой, неизвестный нам персонаж. Но нет, все это тоже вы — Игорь Иванович Корнилов, самый опасный и самый ценный перебежчик и провокатор в рядах СЭПвВ, за последние пару десятков лет так уж точно!

Ратманов сидел рядом с Двуреченским — или кто там сейчас находился в его теле — и слушал этот разговор с открытым ртом. А с не меньшим интересом наблюдал и за реакцией бывшего сослуживца. На какую-то секунду Георгию стало его даже жаль. Это же Двуреченский, он же должен что-то придумать! Неужели сдастся?

После чего уже Монахов для проформы спросил, есть ли у Игоря Ивановича что сказать, как-то оправдаться? На что Корнилов-Двуреченский неожиданно кивнул на Ратманова:

— Правильно ли я понимаю, что именно этот человек привел всех вас сюда? — спросил он.

«Этот человек! — возмутился Георгий в душе. — По имени слабо назвать?!»

— Все верно, — подтвердил Монахов. — Эта огромная и сложная операция, которую одновременно готовили и специалисты службы в Москве в две тысячи двадцать третьем году, и здесь, в девятьсот тринадцатом, никогда бы не увенчалась успехом без Бурлака-Ратманова!

«Вот оно как!» — Бурлак-Ратманов пребывал в некотором удивлении.

— А стоило ли ради этого так… бесцеремонно поступать со мной, закидывать в прошлое практически безо всякой подготовки и даже предупреждения, без гарантии вернуться назад и без каких-либо контактов «своих» людей в чужом времени? — поинтересовался он настолько вежливо, насколько сумел, учитывая, что изнутри его переполнял гнев.

— Все мы — офицеры СЭПвВ и должны подчиняться приказам, какими бы эти приказы ни были, — ответил Монахов. — Даже если нас о чем-то не предупреждают, используют, так сказать, втемную… посылая тогда и туда, куда нужно службе.

Ратманову-Бурлаку было что возразить. Но Монахов, к его чести, сам развил нужную мысль:

— Хотя, — добавил он, подчеркивая, что высказывает только свое личное мнение, — я согласен не со всеми методами подполковника Геращенкова. При этом не могу не признать, что в данной конкретной ситуации его стратегия сработала…

Слова Монахова прервало неожиданное появление… еще и Казака, «страшного атамана» Матвея Скурихина. Тот буквально материализовался на глазах остальных, бесшумно выйдя из соседней комнаты. Даже Монахов, который вроде бы контролировал всю операцию, выглядел немного удивленным.

— Какими судьбами здесь, Матвей Иванович? — спросил он.

На что Казак, с характерной для него ухмылкой и сверкающим боевым шрамом в свете электрической лампы — дом был оборудован по последнему слову тогдашней техники, — ответил, что хотел еще раз своими глазами посмотреть на эту «шкуру» Двуреченского, а вернее Корнилова. Викентий Саввич же, осознав, что его положение становится все более трагикомическим, приветствовал очередного старого подельника так:

— Здрасьте, Матвей Иванович!

— Забор покрасьте! — ответил тот, выражая свое отношение к хозяину дома.

Ратманов все еще не мог поверить в происходящее. Перед ним стоял Казак — опаснейший уголовник, которого к тому же подозревали в покушении на императора! Жора не сумел совладать с любопытством и все-таки спросил:

— Матвей Иванович, а зачем вы на Николая Александровича покушались? Что он вам такого сделал?

Казак вздохнул, будто он сам не знает зачем, и кивнул на Двуреченского:

— А это вы лучше у него спросите!

— Я не знаю, — спокойно ответил Двуреченский-Корнилов и пожал плечами.

Все выглядело настолько дико и абсурдно, что в комнате повисла неловкая пауза. А потом все, кто находился там… зашлись смехом.

«М-да. Ситуация. Но неужели Викентий Саввич ничего не придумает, чтобы из нее выкарабкаться? Не верю! Это же Двуреченский!» — успел подумать Георгий.

Хихикнул и хозяин дома, несмотря на всю тяжесть предъявленных обвинений. А потом везде погас свет. По особняку забегали «охранители» и агенты СЭПвВ. В темноте раздавались указания Монахова немедленно решить проблему. Кто-то метнулся за спичками, кто-то искал свечи и керосиновую лампу в доме, который был полностью переведен на электричество. Все это сопровождалось матерной бранью Казака. А самыми вежливыми словами были уже знакомые: «Ай да Двуреченский, ай да сукин сын!»

В общей суматохе кто-то схватил Ратманова за руку и потащил за собой в неизвестном направлении. В конце пути был странный звук, напоминающий раскрытие дверей лифта. После чего Георгий очутился в незнакомом помещении. Все также в темноте. И на пару с «подельником».

Ратманов в очередной раз почувствовал себя пешкой в чьей-то шахматной партии. Он прятался от «своих» же в некоей тайной комнате в доме Двуреченского. Вокруг по-прежнему было темно. А его «подельник» угадывался лишь по учащенному дыханию, помноженному на стойкий запах спиртного. Это был Викентий Саввич.

— И долго мы в молчанку будем играть? — поинтересовался Жора.

— Погоди, отдышусь хоть, — был ответ. — Эх и тяжелый ты оказался на подъем…

— А не надо было меня никуда тащить! — рассердился Ратманов.

— Тише-тише! Здесь хоть и полная звукоизоляция, по крайней мере по проекту, но береженого, как говорится.

— А свет тоже нельзя включить? — ехидно заметил Жоржик, чуть-чуть сбавив громкость.

— Не до того сейчас. Обсудим лучше наше положение.

— Скорее уж твое. Ты специально оборудовал дом электричеством, дверями, как в лифте, и тайными комнатами?

— А ты как думаешь? Рано или поздно вы бы все равно за мной пришли.

— А в запой ты тоже ушел специально? — продолжал издеваться Георгий.

— Я б на тебя посмотрел на моем месте! — повысил голос Двуреченский, но тут же понизил его до шепота. — Повторюсь, я знал, что вы придете, потому оставалось подготовить дом и ждать. Ну а занятий для того, чтобы скоротать время, известно, не так много…

— И кто же нынче ведет на тебя охоту?

— Да все!

— Сыскное отделение, охранное, СЭПвВ, анархисты времени, — перечислил Георгий.

— Именно, — подтвердил невидимый собеседник. — Последние оказались теми еще козлами!

— Ну, допустим. А когда все пришли, ты умудрился развязать себе руки, дотянулся до красной кнопки, выключив везде электричество, и дотащил меня досюда, где можно еще полгода скрываться от всех благодаря запасу солений, консервов и крепкого алкоголя, — пофантазировал Ратманов.

— Не полгода, а четыре месяца. И кнопка тоже не красная, а… — но Двуреченский не успел договорить, потому что Георгий перебил его, обрушившись праведным гневом.

— Да какая, на фиг, разница, какого цвета твоя кнопка?! Скажи просто, что ты — мерзавец! Ты полгода меня обманывал! Скрыл от меня большую часть обещанной доли от клада, из-за которого мы рисковали вместе.

В ответ из темноты послышался сдержанный смех. Но это только еще больше раззадоривало Ратманова:

— …А потом притворялся старым маразматиком, утверждая, что ни черта не помнишь! И я остался один в этом чертовом времени, без шансов вернуться домой!

— Успокойся, Жоржик, как говорят американцы, бизнес есть бизнес. Ничего личного.

— Ничего личного?! — взорвался Георгий и попытался ударить Двуреченского, даже не видя его. Но тот ловко перехватил руку и добавил шепотом:

— Ты стал частью большой игры, Жоржик. Такой же пешкой, как и я, как и мы все. Ничего личного, повторяю. Однако ты мне нравишься!

— Спасибо! А ты мне — нет! — выпалил Ратманов.

— Бывает. Но любая пешка имеет шанс выйти в дамки. И ты еще можешь это сделать, Георгий! Мы можем.

— Да пошел ты!

Ратманов понимал, что даже гипотетически у новой авантюры Двуреченского не может быть никаких шансов реализоваться. Они были заперты в какой-то темной клети. Весь дом был напичкан агентами всех возможных служб и времен. И Двуреченский должен был, наконец, признать себя припертым к стенке и проигравшим!

Однако Викентий Саввич, по-видимому, даже улыбался в темноте.

— Не все так плохо, как тебе видится… — начал он.

— Да я вообще ни хрена не вижу! — признался Георгий.

— Тем более.

И Двуреченский предложил сделку. Он по-прежнему был уверен, что сможет выйти сухим из воды. Но только вместе с Ратмановым, в связке с прежним подельником, как в старые добрые времена.

— Я не хочу больше быть ничьим подельником! — воскликнул Георгий, который уже почти полгода пытался завязать с преступным прошлым налетчика Ратманова.

— Как бы не так, — усмехнулся Двуреченский. — Когда, говоришь, ты в последний раз нарушал законы Российской империи? В феврале? А в марте уже нет? Ну ты молодец, суд должен принять это во внимание… И ты сейчас про какую именно банду говоришь: Хряка или Казака, в какой ты меньше наследил? Ну и не хочу лезть не в свое дело, но кто там мухлевал с доказательствами, чтобы под сурдинку привязать к покушению на последнего Романова своих прежних подельников? А те в это время спокойненько выпивали в кабаке да тр… али баб и никого мочить не собирались!

«Вот змей!» — подумалось Георгию, хотя в глубине души он был согласен с Двуреченским.

А вслух сказал:

— В любом случае это не повод для меня идти против своих, законников, которые работают в охранке или в Службе эвакуации пропавших во времени.

— Законники? — Двуреченский снова посмеялся. — Ни агенты здесь, ни твои кураторы из будущего до сих пор как-то особо не интересовались твоей судьбой, а, Георгий? Без зазрения совести заслали этакого орла в прошлое, да еще и неоднократно, но не предупредив ни разу! В первый раз, скажу я тебе, когда в тебя стреляли в две тысячи двадцать третьем, это ж тоже было сделано по их указке. Я тебе потом все подробно расскажу. И, разумеется, научу возвращаться домой, даже без посторонней помощи! — пообещал он.

Ратманов, конечно, и сам догадывался, что все происходящее с ним не случайно. Но и верить прощелыге Двуреченскому оснований пока не сильно прибавилось.

— Ага, все мне потом расскажешь, конечно, плавали, знаем… — заметил Георгий.

Тогда в темноте раздался протяжный вздох, и Викентий Саввич выложил последний свой козырь:

— Ладно, заговорились мы с тобой. А знаешь самый действенный способ узнать, что о тебе думают другие? — спросил он, и в его тоне звучала новая загадка.

— Просвети.

— Просто сделай так, чтобы другие тебя не видели, и послушай, что они о тебе говорят. Хотя бы пять минут… — произнес Двуреченский и нажал какую-то кнопку в темноте, как будто прибавил громкости на радио.

После чего подельники услышали голоса агентов охранки и СЭПвВ, что продолжали переворачивать все в доме Викентия Саввича. Так, Монахов, с которым у Георгия до сих пор складывались отличные отношения, заметил, что как к профессионалу к Бурлаку-Ратманову у него вопросов нет.

— Он молодец, один из лучших офицеров, каких я только знал. Не зря его использовали для охраны первого лица. Его внимательность и смекалка позволили предотвратить очередное покушение анархистов времени, — излагал Александр Александрович.

Но затем последовала ложка дегтя, способная испортить всю бочку меда:

— Но как о человеке ничего не могу сказать… — продолжал Монахов. — Ратманов меняет сторону как перчатки: то он бандит, то полицейский, потом снова может перейти нам всем дорогу. С таким в разведку я бы не пошел.

— Вот, видишь, а вернее слышишь! — прокомментировал Двуреченский. — И это твои замечательные коллеги.

Можно было расслышать и слова Казака:

— О человеческих качествах Гимназиста хотите? — спросил Скурихин не без пренебрежения. — Чего стоит только его влечение к какой-то шелудивой девке с Хитровки. Совсем башку от нее потерял! Хотя до того и способным казался. Нет, такие бойцы мне не нужны!

Ратманов только сопел в темноте, когда Двуреченский убавил громкость до нуля.

— Достаточно? Или еще хочешь?

— Какой у тебя план? — спросил Георгий.

— План простой…

По мысли Двуреченского, и надо признать — довольно дельной, долго в этой комнатушке просидеть они бы не смогли, даже несмотря на запасы жидкости и консервов. Все равно снаружи их ждали люди из охранки и СЭПвВ, рано или поздно убежище нашли бы. Но выход был! Воспользовавшись теменью, первым наружу должен выйти Ратманов, чтобы отвлечь внимание на себя, заболтать коллег и пустить по неверному следу. А чуть позже тайную комнату покинул бы уже и Викентий Саввич.

— Ну и завтра ночью мы встретимся с тобой на вокзале и уберемся из города к чертовой матери! — резюмировал едва ли не самый разыскиваемый человек в 1913 году.

— Куда-куда?

— К чертовой матери, говорю, — повторил Двуреченский, — куда-нибудь… на север, к примеру!

— Почему на север? И север — понятие растяжимое. В Петербург, Романов-на-Мурмане или, может, по Золотому кольцу? — спросил Георгий, не скрывая недовольства. Было похоже, что старый подельник опять играет с ним в какие-то игры.

— В Романов тоже неплохо… Но нет. Скажем, в Ярославль, — ответил тот серьезно, как будто важнее выбора города сейчас ничего и не было.

— Ха! Но ты действительно рассчитываешь, что я добровольно соглашусь составить компанию самому разыскиваемому на данный момент дезертиру?! — в свою очередь изумился Жоржик. — Вместо того, чтобы спокойно попивать чай с любимой женщиной и.

— Ха-ха-ха! — хохотнул в ответ Двуреченский. — А кто сказал, что ты будешь спокойно попивать чай с Ритой?! На Риту у коллег уже совсем другие планы, даже хахаль новый — ты ж читал в ее досье, в будущем! Как и на тебя. Думаешь, если несколько раз уже использовали втемную, постесняются повторить снова? Кроме того, теперь ты важный свидетель. А с лишними свидетелями сам знаешь, как принято поступать.

— И взамен ты предлагаешь бегать от СЭПвВ по началу двадцатого века.

— Взамен я предлагаю волю. И свободу. Самому решать, как и когда ты отправишься из прошлого в будущее и наоборот! По-любому лучше, чем быть слепым орудием в чужих руках. И времени у нас в обрез! Буду ждать тебя на Савеловском вокзале рано утром. В пять. А я пока перекантуюсь здесь.

— Ну, допустим. А я?

— А ты иди! Удачи, Жоржик! И это… не говори никому: ни Рите, ни этому твоему… слуге! За ними будут следить в первую очередь.

Викентий Саввич снова нажал какую-то кнопку. И Георгий шагнул из абсолютной темноты в чуть более освещенное помещение большого дома.

— И не забудь еще увести товарищей из прошлого и будущего по ложному следу! — напутствовал напоследок Двуреченский, а затем закрыл за собой люк и затих.

«Легко сказать…» — подумал Георгий.

Выбравшись на свет божий, Жора обратил внимание на одну бесхозную и уже зажженную керосинку, взял ее и поднялся на второй этаж. Там с подобными же источниками освещения агенты продолжали поиски Двуреченского.

— Фу… — громко пожаловался Ратманов, сделав вид, будто только что секунд за десять одолел стометровку. — Убег. Убег, гнида!

— Кто убег? Как убег? Это ты, Ратманов?! — вокруг него моментально выстроились все, кто были поблизости.

— Двуреченский, вернее, Корнилов, — пояснил Жоржик. — Вроде алкаш старый, а бегает как Усэйн Болт[58]!

— Реально? Опять ушел? Вот жулик.

— Ага, — подтвердил Георгий, все еще не в силах отдышаться. — Гонял его в темноте по всему дому. А он открыл окно в комнате для гостей, да и сиганул вниз!

— Сиганул вниз? — зашептались агенты, передавая его показания из уст в уста. — Ну а ты?

— А я… Не дурак вроде, чтобы в полной темноте выпрыгивать из окна второго этажа в такую же кромешную темень.

— Да, не дурак…

— А потом он встал кое-как и, кряхтя, заковылял оттуда.

— Куда?!

— В сторону Москвы-реки… Далеко не уйдет! Но только если вы поторопитесь. Все силы нужно бросить, чтобы его там настичь!

— Точно. А ты, Ратманов, молоток, даром что из сыскного… — из темной стороны дома вырулил и Монахов, представлявший охранку.

Но Жора отчего-то вспоминал другие слова коллеги, сказанные о нем за глаза.

— Не за что, Александр, — не без труда скрывая истинные эмоции, ответил Георгий. — На меня у охранного отделения еще остались какие-то планы?

— Пожалуй что нет. Спасибо тебе, не первый раз уже всех нас выручаешь!

— Это моя работа. А Двуреченский далеко не уйдет! Не знаю, насколько сильно он разбился, но с такой высоты прыгнуть, да со связанными за спиной руками.

— Да, с этим мы тоже разберемся. Иди.

А уже покидая особняк, Георгий снова столкнулся с Казаком, и на этот раз практически нос к носу.

— Слушайте, Матвей Иванович! Все ж таки разбирает меня любопытство, как вы умудряетесь служить, так сказать, и нашим и вашим? И в чем именно ваш интерес?

— Ратманов, мне проще тебе ничего не отвечать. Но так и быть, по старой памяти. Все, что мы делаем, с одной стороны, реально, но с другой — как бы и понарошку. Сам подумай. Участвуя в покушении на царя, я знал, что ты его предотвратишь. А также и то, что ты, да, ты, Ратманов, рано или поздно приведешь всех нас к Двуреченскому-Корнилову, с которым у тебя личные счеты. Гениально ж… А уж в каком ведомстве я основную зарплату получаю, позволь умолчать-с, — заметил двойной или тройной агент. — Сие коммерческая тайна.

— Понятно.

Возвращаясь домой после тяжелейшего рабочего дня, чиновник для поручений при сыскной полиции удивлялся, а где-то даже и восхищался своим «заклятым другом» Викентием Саввичем Двуреченским. Опять же обманет и обведет вокруг пальца, как ребенка? Как пить дать!

Однако же как ловко это у него выходило. По сути, Викентий Саввич дважды разыграл один и тот же мошеннический прием. В первый раз он не придумал ничего лучше, чем при ограблении «общака» старообрядцев большую его часть никуда и не вывозить из заброшенной церкви на Рогоже. По сути, подельники лишь имитировали инцидент, а на самом деле просто перепрятали ценности в другом углу. Так и сейчас, Корнилов несколько месяцев водил всех за нос, продолжая преспокойненько прятаться в том же самом теле — Двуреченского, ну или Гнойного. Молодец!

Надо ли говорить, что ночь выдалась для Георгия Ратманова не самой простой и уж точно бессонной? Он вернулся к себе очень поздно. И, войдя в дом, стремился не издать ни одного громкого звука. Каллистрат, судя по благолепной тишине в квартире, уже давно дрых. Потому был шанс уйти под утро незаметно. «Вот только как-то это не по-людски», — подумалось Георгию. И он захотел оставить верному слуге хотя бы записку.

«Каллистрат! Ты служил мне верой и правдой…» — написал попаданец и впал в ступор. Что он мог добавить? Кроме того, что слуга служил ему верой и правдой и как к слуге к Каллистрату у него не было ни единого замечания! При этом Ратманов по-прежнему почти ничего не знал об этом добром человеке. И, откровенно говоря, это было даже подозрительно. Будь Георгий чуть более тревожным, он бы и в Каллистрате заподозрил ландаутиста.

— Запятая, — раздалось у Ратманова из-за плеча.

Он обернулся:

— Что?

— Запятая после «верой и правдой», — подсказал Каллистрат, неожиданно материализовавшись из темноты.

— Ты меня напугал. Я думал, ты спишь, — признался хозяин.

— Я-то уже поспал. А вот вам, Георгий Константинович, не мешало бы вздремнуть, — по-отечески наставлял слуга. — Сил на вас глядеть нету, совсем начальники вас не жалеют.

— Спасибо, Каллистрат, но я, пожалуй, этой ночью не усну, — сказал Жора, скручивая недописанное письмо.

Ему страшно хотелось спать. Но одновременно нельзя было исключать, что под утро он вновь впадет в сонный ступор, а некие «доброжелатели» из будущего захотят сделать ему новую «инъекцию Геращенкова». Тогда вся затея с Двуреченским пойдет насмарку. А чтобы вернуться в XXI век, ему придется довериться таким людям, как Монахов или Казак. Эх, как бы он хотел посоветоваться обо всем этом с верным человеком, таким как Каллистрат! Но тот застрял в своем XX веке и при всем желании не смог бы его понять, а тем более помочь…

— Георгий Константинович, — Каллистрат вдруг заговорил сам, глядя на свернутое письмо в руке полицейского чиновника, — вижу, у вас какие-то сложности, сомнения. Не хотите поделиться со мной, снять тяжесть с души?

— Может, и хотел бы, — признался попаданец, — да не сможешь ты мне помочь, уж извини.

— Уверены?

— Уверен.

— Это потому что я выгляжу как этакий недалекий слуга?

— Да перестань, Каллистрат, чего ты пристал? — удивился Георгий. — Отлично ты выглядишь. Иди, не знаю… пыль протри в другой комнате!

— Пыль я уже везде протер, — сообщил слуга. — А что, если я скажу, что я такой же, как и вы?

— Такой же — это какой?

— Ландаутист, — тихо произнес слуга.

По рукам Георгия побежали мурашки.

— Та-а-ак. Вот с этого места поподробнее.

— Такой же ландаутист на службе России! — повторил почти то же самое Каллистрат, но уже с большим пафосом. — Поэтому я вас хорошо понимаю и не могу уже смотреть, как вы переживаете.

— Спасибо, Каллистрат. Вот удивил так удивил. Хотя, признаться, я и подозревал о чем-то подобном. Ты из СЭПвВ или из вольных?

Здесь Каллистрат как будто замялся, а потом дипломатично ответил:

— Я из еще неопределившихся, не так давно узнал об этой своей «хвори».

— И как тебе?

— Не очень… — признался слуга. — Но как я уже успел удостовериться, что СЭПвВ, что партизаны — те еще твари, руководствуются якобы высшими интересами и совсем не думают о людях. Я уже давно наблюдаю, как они мучают тебя, Георгий. Надеюсь, эти сволочи тебя не догонят!

Георгий посмотрел на него с благодарностью, разве только не обнял. Порвал письмо, которое так и не дописал. После чего отдал необходимые распоряжения хозяйственного свойства, чтобы встретить Двуреченского во всеоружии.

В прямом смысле, кстати. Вместе они осмотрели, почистили и перезарядили целый оружейный схрон, какой остался у Георгия еще с прошлой квартиры и от прежней жизни налетчика Ратманова. Он не знал, когда и при каких обстоятельствах оружие может ему понадобиться, но спрятал в голенище сапога и в невзрачный холщовый мешок на дне дорожной сумки и «веблей», и «смит и вессон» с особыми бронебойными пулями.

— Я так понимаю, отговаривать вас бесполезно? — деликатно спросил Каллистрат.

— Правильно понимаешь.

— Тогда не буду спрашивать, куда вы едете, спрошу только, надолго ль? — поинтересовался Каллистрат, вжившись в роль слуги на все сто процентов. Разве только не прослезившись, собирая хозяина в опасный путь.

— В Ярославль. Надолго. Но, откровенно говоря, я и сам толком не знаю, на сколько. Но готовым нужно быть ко всему! Ну а ты доложишь Кошко, что я заболел. Чтобы, по крайней мере первое время, не искали…

Рано утром слуга уже довез его до Савеловского вокзала. Извозчика не брали. Каллистрат для верности сам правил неизвестно откуда взявшейся лошаденкой с тележкой.

— А ты не ямщиком был, случаем, а, Каллистрат? В прошлой жизни, еще до ландаутизма? — улыбнулся Георгий.

— Всяким заниматься приходилось, — осклабился тот в ответ.

— И кто же ты на самом деле? — напоследок спросил Ратманов. — Ну, какое твое настоящее имя?

— Такое и есть, — развел руками ландаутист. — Каллистрат. Каллистрат Никитин.

— Повезло тебе… — заключил Юра Бурлак в теле Георгия Ратманова.

На том и расстались. Слез не лили. По-мужски пожали друг другу руки. Да и все.

Рано утром, как и условились, Георгий стоял сбоку от Савеловского вокзала, стараясь не сильно «отсвечивать», если бы за ним следили. Он чувствовал себя в своеобразной ловушке: с одной стороны, не исключая визита бравых стражей порядка, с другой — очередной выходки со стороны Двуреченского. И Викентий Саввич не обманул ожиданий — он так и не объявился!

«Опять обманул», — пронеслось в голове Жоржика, когда он взглянул на часы. Время шло, и ожидание становилось все более невыносимым. Георгий уже стал размышлять о том, как будет жить дальше, без Двуреченского, когда к нему подбежал неизвестный мальчишка.

— Господин Ратманов? — сказал юнец вопросительно-утвердительно. — Я от господина, которого вы ждете…

«Конспиратор от бога», — подумал Георгий, но последовал за молодым посыльным. А тот сопроводил его к уже нанятому извозчику и убежал прочь.

Быстро перегрузив вещи, неизвестный кучер резко стеганул кобылу и на скорости, сопоставимой со скоростью современного автомобиля в городе, доставил Ратманова уже на другой вокзал Москвы — Виндавский, будущий Рижский.

— Я что-то вам должен? — спросил Жора угрюмого мужика, доставившего его сюда.

Но тот промолчал и уехал. «И людей подбирает, умеющих держать язык за зубами», — добавил про себя Георгий.

Несмотря на раннее утро, здесь была уже куча людей. И по логике среди них должен был затесаться если не сам Двуреченский, то, по крайней мере, его человек. Кто на этот раз? Ребенок? Женщина? Старик?

Ратманов устало водил глазами по огромной разношерстной толпе, вспоминая о том, сколько народностей населяли Российскую империю в 1913-м — году ее наивысшего расцвета. В это время ему начал мешать это делать какой-то бездомный. Бродяга едва не утащил один из двух саквояжей Жоржика. Но тот вовремя ударил его по руке.

— Эй, мил человек, ты мои вещи ни с чем не перепутал?

— Пардон, — извинился тот на французский манер.

А Георгий принялся разглядывать незнакомца с косматой бородой и в сильно поношенной и грязной одежде. Чуйка на людей, которая была у оперативника Бурлака, подсказывала ему, что этот бич, скорее всего, тоже окажется человеком Двуреченского.

— Я вас узнал, — сказал Жора. — Вы от Викентия Саввича. Выкладывайте все!

— Э-э-э. Хм… — незнакомец помялся-помялся, да выложил на саквояж Ратманова один помятый билет. — Викентий этот ваш. Саввич… передал вам это. Срочно садитесь на поезд и поезжайте, куда здесь указано!

— Спасибо, — ответил Георгий, повертев в руках билет до Новгорода.

Но когда косматый мужик попытался уйти, полицейский чиновник жестко схватил его за руку и притянул к себе. А потом, как ненормальный, едва не сорвал с его головы копну каштановых волос.

— Эй! Больно же! — возмутился тот, схватившись руками за голову.

— Ничего. Тебе полезно будет, для профилактики, — пояснил Георгий, склонившись к «незнакомцу». — Думал, я один вещи в поезд буду тащить? Не выйдет, Викентий Саввич.

Разумеется, это был он.

— Все-все, сдаюсь! — прошептал Двуреченский. — Парик намертво к голове приклеился. В самом деле было больно. Давай чемодан, тот, что поменьше. И пошли скорее! А то, как обычно, свой шанс профукаешь.

Вот так, в своем репертуаре, Викентий Саввич, с одной стороны, вроде бы признал свое поражение хоть в чем-то. Но с другой — тут же поддел Георгия, не позволяя тому расслабляться.

Вскоре Жора уже сидел в мягком желтом вагоне второго класса. Конечно, не в шикарном, выкрашенном в синий, на котором путешествовало большинство дворян, богатые купцы и высшие государственные чины, но тоже ничего. Публика и здесь была добротная. К примеру — сидящая напротив интеллигентная чета, состоящая из профессора-энтомолога, любителя бабочек, и его столь же ботанического вида жены в круглых очечках на кончике носа. Ратманову невольно пришлось подслушать часть их разговора.

— Послушай, Маша, — произнес профессор с чувством, — ты ведь знаешь, что у нас в России обитает более шестнадцати тысяч видов насекомых? Это просто невероятно! Некоторые, как, например, жук-олень, — так это настоящие произведения искусства. А ты предлагаешь мне ехать в Европу, искать бабочек там…

— Да, Ваня, — отвечала она строго, — еще бы тебя ценили здесь так же, как твоих бабочек.

«В любом времени найдутся недовольные», — проворчал про себя Георгий. А когда в купе вошел Двуреченский — вернее, босяк с неопрятной бородой и в несвежей одежде, которая совсем не подходила для вагона этого класса, разговор супругов и вовсе прекратился. Парочка обменялась напряженными взглядами и, словно по команде, встала со своих мест, чтобы побыстрее покинуть купе.

— Я… я предложил жене выйти на свежий воздух, — извиняющимся тоном проговорил ученый Ратманову, вероятно, увидев в нем наиболее интеллигентного из двоих попутчиков.

— Да, подышать свежим воздухом — именно то, что нам сейчас нужно! — подхватила жена и, смерив вошедшего осуждающим взглядом, отправилась в коридор вслед за мужем.

Как только они ушли, Ратманов набросился на Двуреченского:

— Ты зачем вообще надел это вонючее рубище? Если уж косишь под босяка, так выбрал бы для поездки общий вагон, с такими же, как ты!

Двуреченский, ухмыляясь, почесал бороду и даже частично признал свою ошибку:

— Ты прав, Георгий. Но все дешевые билеты в вагоны третьего и четвертого класса уже были раскуплены, остались только дорогие. Я думал, что смогу как-то замаскироваться… Скажи еще спасибо за то, что до революции билеты не по паспортам продавали!

Ратманов вздохнул: «Думай, Бурлак, думай!» Он понимал, что Двуреченский прячется от агентов всех мастей, и в конспирации действительно был смысл. Однако его косматая борода и особенно «рубище» бесили всех, включая Георгия.

— Ладно, — сказал Ратманов. — У меня есть пара запасных вещей. Давай мы тебя хотя бы переоденем. Размер у нас, кажется, похожий. А заодно и бороду приведешь в порядок. Можно же не отрезать под корень, но сделать ее более аккуратной!

Вскоре Викентий Саввич занял клозет и уже заносил бритву над частью «намертво приклеенной» бороды. А Ратманов, бросив на него глумливый взгляд, решил последовать примеру супругов и подышать воздухом на ближайшей станции.

Георгий сошел в Завидово, чтобы хотя бы на несколько мгновений насладиться атмосферой провинциальной русской жизни образца 1913 года. И все здесь было как в хорошем историческом кино. Станция, хоть и небольшая, но приятная, ухоженная. За оградой ожидали пролетки и ломовые извозчики, бабы торговали с лотков всякой всячиной, а запах свежего хлеба из близлежащей булочной пьянил почти как вино.

Возвращался в приподнятом настроении. Но жена профессора сразу же попробовала его немножко испортить:

— Извините, пожалуйста, — произнесла она с легкой дрожью в голосе, — ваш спутник… он сейчас не с вами?

— Вик…? А он еще не возвращался?

— Слава богу, нет, — выпалила профессорша.

— Маша… — назидательно посмотрел на нее муж.

— Мы… мы не знаем, стоит ли нам его опасаться, — призналась испуганная женщина.

— Нет-нет, конечно же нет! — заверил Ратманов и в подтверждение своих слов моментально придумал относительно непротиворечивую легенду. — Это мой товарищ. Он занимается натуральным хозяйством в деревне. И уже очень давно не выбирался оттуда. Но сейчас он приведет себя в порядок в уборной и будет готов поддержать светскую беседу уже и с городскими жителями.

Супруги обменялись выразительными взглядами. А Георгий подумал, что впору беспокоиться уже ему. Но когда он решил сходить за товарищем, вместо Викентия Саввича в купе вдруг вошел решительно настроенный молодой человек в полицейском мундире. Он держал в руках какую-то бумагу. А когда развернул ее, словно в замедленной съемке, Жоржика чуть кондратий не хватил. Перед ним висел фотопортрет Викентия Саввича — без парика и бороды, разумеется.

— Господа и дамы! — произнес моложавый. — Мы ищем опасного преступника, совершавшего преступления против священной особы императора и государственной власти. Его имя — Двуреченский, Викентий Саввич. За любую информацию об этом человеке положено вознаграждение в тысячу рублей!

— Ух! — присвистнул Георгий, когда полицейский огласил сумму.

— Вы что-то знаете?

— Нет, — покачал головой Жора. И, несмотря на драматичность ситуации, подумал: «А мог бы сейчас обогатиться…»

Следом очередь дошла и до профессорской четы. Муж сразу все отрицал. А вот жена еще некоторое время вертела фотопортрет в руках и разок даже бросила сомневающийся взгляд на Ратманова. Но затем все же сказала:

— Мы его не видели.

Получив ответы, полицейский продолжил обход. В то время как Ратманов не находил себе места! Он выглянул из купе и стал наблюдать, как страж порядка приближается к клозету с Двуреченским. «Что он так долго там делает? Смыло, что ли? — думал попаданец. — Или полностью сбривает бороду, благодаря которой до сих пор не был узнан?!»

— Прошу меня извинить! — сказал Георгий и выскочил в коридор.

Первой мыслью было добежать до клозета и заставить Двуреченского не выходить оттуда хотя бы до следующей станции! Ну или попытаться заговорить полицейскому зубы, представившись сотрудником сыска Ратмановым, который находится здесь на специальном задании. Однако подельник, как всегда, его упредил и нарушил все планы. К своему ужасу, Георгий имел возможность наблюдать, как страж порядка завершил обход аккурат рядом с тем местом, где должен был находиться Викентий Саввич. Затем открылась дверь клозета, оттуда высунулась рука с опасным лезвием и, приставив бритву к горлу полицейского, затащила того внутрь…

Холодный пот прошиб Ратманова. На мокрое дело он не подписывался!

Ближе к вечеру того же дня, не доезжая Новгорода, сошли в Бологом. Жора все еще не знал окончательных планов Двуреченского, но тут же отвел подельника в сторону и высказал тому свое фи.

— Викентий. Временами мне самому хочется полоснуть тебя по горлу! Ты что там устроил? И как… как, черт возьми, вышел сухим из воды в этот раз?

— Не кричи, Ратманов! И тебе сначала на первый вопрос ответить или на второй?

— На оба!

Двуреченский, казалось, не разделял его волнения. Стоя с невозмутимым и так до конца и не обритым лицом, разве только чуть-чуть подкорнав бороду, спокойно ответил:

— Я понимал, что делаю. Двадцать пять лет оперативной работы, не считая командировок во времени — все ж не хухры-мухры. А за пять с половиной лет службы в сыскном я с кем только не перезнакомился! Был среди них и некий Петр Щербина.

— Какой еще Щербина?!

— Да успокойся ты уже, я все контролировал, — продолжил разглагольствовать Двуреченский. — И пошли отсюда, не нравится мне здесь, расскажу по дороге.

Далее он поведал, что однажды некий Щербина совершил серьезное должностное правонарушение. А поскольку у Двуреченского, как известно, на всех были «папочки», этот тоже попал в круг его интересов. Манипулятор Викентий Саввич «отмазал» тогда Щербину, но молодой человек остался ему «должен». И вот теперь судьба свела их в поезде.

— Хорошо хоть, не зарезал… Он точно нас не сдаст?

— Сдаст, — прежним тоном подтвердил Двуреченский. — Но застращал я его знатно, напомнив и о долге, и о ценности человеческой жизни. Сегодня точно никуда не пойдет, всю ночь промучается угрызениями совести — говорить или не говорить кому следует. И только утром побежит с внеплановым докладом.

— Ты так спокойно обо всем говоришь.

— А ты что-то чересчур за меня разволновался.

— А я не за тебя, а за себя волнуюсь! Тебя схватят и меня без будущего оставят опять.

— А, ну да. Но не схватят. Не сейчас. А пока пошли-ка, прогреем, что ли, кишочки?

У бабы с перрона закупили калачей и запили их дымящимся копорским чаем, заняв лавочку, что была скрыта от глаз посторонних вековым дубом. После чего довольный Двуреченский вытер рот и снова куда-то засобирался.

— Ты куда? Говорил, еще полдня в запасе, — вздохнул Георгий, доедая калач.

— Это была фигура речи. Ни черта у нас нет.

— И ты до сих пор не сказал, куда мы едем!

— Сказал. В Ярославль.

— Но мы едем не в Ярославль! А либо в Питер, либо куда-то на запад. Тогда как я сказал Каллистрату, что еду на север. И теперь тащу кучу теплых вещей, которые он насовал…

— Так и задумано, — преспокойненько пояснил Двуреченский, перепрыгивая через пути. — Каллистрата твоего еще я на службу принимал. Дельный малый. Уже сообщил кому следует о твоем отъезде в Ярославль, они перевернули вверх дном Ярославский и Савеловский вокзалы и только потом принялись за остальные. Сколько-то времени мы выиграли и на этом.

Но Ратманову отчего-то сделалось грустно. Вернее, ясно от чего. Даже Каллистрат, «верный слуга», и тот его обманул, оказавшись не тем ландаутистом. Правда, не сдал сразу, как и Щербина, помучавшись немного угрызениями, но итог тот же.

— Эй, хватит ворон считать! — окликнул его Викентий Саввич.

Они уже подошли к поезду, следующему по направлению к станции с говорящим названием Дно. Плюс ко всему оно наиболее точно выражало настроение Георгия. Да и сели в этот раз в вагон не второго и даже не третьего, а «жесткого» четвертого класса, где можно было забыть даже об элементарных удобствах.

— Не буду выделяться среди своих, — пошутил «босяк» Двуреченский.

— А я?

— А ты — со мной.

Добравшись до Дна и от него оттолкнувшись, как пошутил бы Георгий, будь у него соответствующее настроение, подельники не стали выходить, а поехали дальше на запад — по направлению к Пскову. Почти все время молчали. Ибо обсуждать что-то серьезное, тем более теорию и практику путешествий во времени, когда неудобно сидеть, отовсюду воняет и на тебя смотрят десятки пар глаз, наподобие тех, что Жоржик видел в притоне на Хитровке, было как-то не с руки.

Заснуть также не получалось. Основная причина — все в той же жесткости лавок и неблагоприятном окружении. Вдобавок Георгий в любой момент был готов к появлению очередного полицейского с ориентировкой на Двуреченского, а может, уже и на самого Ратманова. Даже наметил себе направление «эвакуационного выхода» и мысленно представил, как тормошит безмятежного Викентия Саввича или пинает его сапогом, когда тот спросонья не может разобраться, в чем дело.

Однако страхи Жоржика так и остались его страхами. Никто ночью их не поймал, не побил и даже не обокрал. А утром они сошли с поезда в Пскове.

Сердце в очередной раз екнуло, когда уже не Щербина, а другой полицейский урядник, вооружившись клейстерным клеем, лепил на круглую тумбу у станции очередную ориентировку на опасных преступников. Символично, что фотопортретов там было уже два. А лица злодеев урядник, как назло, закрывал своей задницей.

После чего рядом, чтобы получше рассмотреть их, нарисовался вдруг Двуреченский, и у них с коллегой завязался любопытный разговор.

— Кого ищем?

— А ты кто такой? — спросил местный страж порядка, сощурившись.

Почесав накладной парик и кашлянув в накладную бороду, Двуреченский хорошо изобразил даже легкое смущение:

— Да я сам, брат, из бывших… В Воронежской губернии урядником в управлении двадцать лет от звонка до звонка.

— Ух ты! — обрадовался урядник. — Воронеж? А я туда все никак не доеду… — после чего проскользил взглядом по Двуреченскому и сочувственно добавил: — Эка жизнь тебя побросала! Да, времена нонче тяжелые, понимаю.

— Времена всегда тяжелые, — подтвердил Викентий Саввич. — А я смотрю, кто это у тебя тут? Дезертиры, что ли?

— Ага, дезертиры. Сбежали, паскудники, теперь вота ищем их!

Ратманову в тот момент снова захотелось прирезать своего подельника — мало того что ввязал его в это все, да еще и забавляется, подвергая их обоих дополнительному риску.

Впрочем, мерзавцы оказались не дезертирами из СЭПвВ, но всего лишь солдатами, покинувшими часть с оружием. А Двуреченский продолжил:

— Давно ль сбежали?

— Да уж с месяц как, — ответил урядник, качая головой.

— Что-то долго запрягает у вас начальство-то. Раньше чесаться надо было, нет?

— Ой, и не говори! — вздохнул собеседник Двуреченского, видно было, что у него наболело. — Это еще ничего, если через месяц такую бумагу дадут. Бывает, что и надольше, ежели кто откуда сбегает. Порядка никакого у нас нет!

Двуреченский для проформы посочувствовал другому служивому и вернулся к Ратманову:

— Вот видишь, а ты боялся.

Жора пропустил укол мимо ушей. Но высказал предположение, что в таком случае им уже доступно повышение в классе, снова в четвертом он не поедет.

— Не волнуйсь! — успокоил Двуреченский. — Я тут подумал… И решил, что давненько мы не пользовались гужевым транспортом. Лучше будет все же перестраховаться!

«Двуреченский — сущий дьявол!» — подумал Ратманов.

— Чего это ты там шепчешь?

— Ничего.

Гужевым транспортом, как выразился Двуреченский, а если по-простому — на нескольких перекладных повозках, которые были не сильно мягче вагона четвертого класса, попаданцы добрались из Пскова до Риги, покрыв расстояние почти в триста верст и употребив на это еще полтора дня. Георгию хотелось убить Викентия Саввича практически на каждом ухабе! Мешали этому разве что свидетели в лице кучеров, да прежняя недосказанность, которая не позволяла Ратманову жить без Двуреченского. Но даже поговорить толком за все это время им так и не удалось. Поэтому, когда ближе к ночи они вышли в Риге в центре Старого города, Жоржик буквально напал на своего подельника, потребовав рассказать все и немедля!

— Эх, Жора, Жора, — вздохнул тот, — ты, я вижу, совсем не устал и полон энергии.

— Пошел ты!

— Ровно так и поступлю… Но я думал, ты тоже захочешь осмотреть Пятиэтажный город[59], насладиться открыточными видами, и не столицы независимой Латвии, и даже не советской Риги, а той, прежней, что была четвертым по населению городом всей Российской империи[60] и крупнейшим морским портом.

Георгий действительно этого хотел, очень! Немногим меньше, чем поквитаться с Двуреченским. Но и усталость тоже брала свое. Оба едва держались на ногах.

— Ладно. РиТа действительно прекрасна, — оговорился Жоржик, а змей Викентий Саввич тут же хохотнул. После чего Георгий поправился. — РиГа тоже прекрасна, всегда была и есть. Но осмотрим ее завтра! А сегодня мне нужно положить тело бедолаги Ратманова на любую горизонтальную поверхность!.. Где мы намерены остановиться?

Тогда Двуреченский демонстративно зевнул и, посмотрев на Ратманова красноречивым взглядом, пояснил:

— Я вот тоже подумал, что нам сейчас не до селфи на фоне Старого города. Часики, как говорится, тикают. Монахов и компания тоже не дремлют. Так почему должны дремать мы?

— Я тебя убью, Двуреченский!

— Возможно, все возможно. Но нам действительно надо спешить! Смею тебя заверить, что мы уже близки к одной из промежуточных целей. Остался буквально последний штрих, после чего ты сможешь уронить свою голову на подушку, да и расспросить меня, о чем хотел.

— План просто гениальный! Только я не сдвинусь с места, пока не скажешь, куда мы направляемся. В Ревель, Вильно, Гельсингфорс? А может, в Швецию, Данию, Англию или сразу в Америку?! Помнится, наш общий знакомый Дмитрий Никитич Геращенков утверждал, что вам, перебежчикам, там как медом намазано, он почему-то был уверен, что ты сбежишь именно туда! А потом затеряешься там среди ковбойцев и индейцев!

— Да? — задумался Двуреченский и даже как будто немного расстроился. — Какие ковбойцы, какие индейцы в Риге? Что-то ты совсем неважно стал соображать, Ратманов. Действительно устал, наверное. Да еще и Геращенкова зачем-то приплел. Это вообще глубоко больной человек.

— Но ты же сам не рассказываешь мне ничего! Кстати, почему? Не доверяешь? Думаешь, что я агент СЭПвВ! А я и есть их агент, официально, где-то в будущем наверняка можно отыскать мою подпись в трудовом договоре! Или ты считаешь, что я агент даже не де-юре, но и де-факто? Который едет за тобой везде и в конце концов приведет их к тебе?!

— Слушай, а я об этом не задумывался, — соврал Двуреченский. — Но ведь и правда… Шут его знает, кто сейчас сидит в твоем теле? Может, Бурлак, а может, Монахов? Или тот же Геращенков, что-то ты слишком хорошо о нем отзываешься! Пожалуй, я еще за тобой понаблюдаю.

— Какой бред! — Георгий схватился за голову. — Все, веди уже куда-нибудь, только избавь меня от этого!

— А вот это уже дельное предложение. Да и вообще, мудрый русский народ уже давно придумал замечательную поговорку по этому поводу: много будешь знать — состаришься!

— Надеюсь! — вспылил Георгий. — Я бы как раз и хотел прожить обычную жизнь, состариться и умереть в своей постели!

— Только тебе это не грозит…

Рижский порт, мощно раскинувшийся в устье Западной Двины, был полон жизни и суеты в любое время суток. И Ратманов справедливо заподозрил в нем ту самую промежуточную цель, о которой говорил Двуреченский. На миг даже размечтавшись не только о близком сне, но и о самых дальних странах. Однако порт попаданцы благополучно миновали. Вместо этого хитрый Двуреченский вновь решил запутать следы своих преследователей.

— Нам нужен «мотор»! — объявил Викентий Саввич. И дал понять, что вместо мирового океана прямо сейчас они отправятся на Рижское взморье.

Дело, безусловно, хорошее, особенно в середине лета. Юра Бурлак однажды тоже отдыхал в Юрмале, о чем у него остались только самые положительные воспоминания. Но сейчас было как будто не до этого. Вдобавок имел место уже не день, а ночь. А Двуреченский к тому же вздумал торговаться с единственным водителем «Руссо-Балта»[61], которого они нашли и который гипотетически соглашался ехать.

— Двадцать пять рублей? Да вы с ума сошли! — возмущался тот.

Но Двуреченский продолжал уговаривать.

И терпение лопнуло уже у Ратманова, наблюдавшего за сценой со стороны.

— Слушайте, я могу заплатить свои деньги, если это поможет.

— Нет! — отрезал Двуреченский. — Мы не можем позволить себе лишние расходы!

И в итоге сторговался до пятнадцати…

Когда сели в машину, Ратманов откинулся на сиденье и всю оставшуюся дорогу вел непримиримую борьбу со сном. Усталость была такой, что порой он не ощущал даже ветра, который сильно дул им в лицо. А попеременно открывая и закрывая веки, видел, как они проехали курортную Юрмалу. Затем местечко Энгуре… Талси… И Вентспилс. Это Двуреченский спал и на предыдущих этапах их пути. Только Георгий еще с Москвы не смыкал глаз, опасаясь, что уже не проснется.

А Викентий Саввич всякий раз доплачивал водителю, который, как и Ратманов, не понимал, что происходит. Но за бабки, как известно, человек готов почти на все. В итоге Двуреченский отдал шоферу все те деньги, которые тот хотел получить в начале. Вот только не за поездку в ближний пригород Риги. И до конца держа в неведении, как опытный собаковод, дрессирующий питомца с помощью кусочков колбасы.

После спора о том, что водителю нужно домой, в Ригу, и едва не завязавшейся между ним и Двуреченским потасовки попаданцы добрались до латвийской Либавы — нынешней Лиепаи, а тогда еще одного российского порта на Балтике. Только здесь «мотор», наконец, отпустили. А Двуреченский по доброте душевной даже подкинул их спасителю пять рублей сверху.

«Золотой человек!» — подумал Георгий почти уже из последних сил. Однако, когда они вышли в Либаве, свежий морской воздух наполнил легкие Ратманова, и он даже ожил немного.

— Это твоя промежуточная цель? — догадался он и мотнул головой в сторону огромного, особенно для тех лет, океанского парохода «Царь».

— Да! — воскликнул Двуреченский и разве только не расцеловал Ратманова.

Но Георгий не разделял его чувств.

— А знаешь что? — тихо произнес Жора, потому что на громкие слова у него не осталось сил. — Верни-ка ты меня в будущее прямо сейчас. Да и отправляйся в свою расчудесную Америку один. Все равно ведь я тебе больше не нужен? Не вижу ни одного логического аргумента, чтобы ты до сих пор держал меня при себе…

На что Двуреченский едва не обиделся.

— Ох, не ожидал я от тебя таких слов, Ратманов… — пожурил он.

Но Георгий продолжил свою мысль:

— Посуди сам, в моем теле сейчас может быть кто угодно. И тихоня Бурлак, и деловитый Монахов, и хитромудрый Геращенков. Никто тебе не даст гарантии, что я — это я.

А Двуреченский стал вдруг донельзя сентиментальным. Его захотелось чуть ли не пожалеть.

— Знаешь, Георгий, я уже так прикипел к тебе. Ты стал моим настоящим другом. Мы же теперь — банда!

— Ага, друзья под дулом пистолета. По крайней мере, я… — саркастично парировал Ратманов.

— Да брось… Никого у меня ближе нет, чем ты. Да и у тебя никого ближе меня.

— Ты можешь хотя бы сейчас говорить серьезно?

— Конечно! Я абсолютно серьезен. Кроме того. Ты мир, что ли, не хочешь посмотреть? И не просто какие-то ваши Грузии или Армении и не Анталью с Эмиратами в две тысячи двадцать третьем, а целый неизведанный мир в девятьсот тринадцатом? Никогда в это не поверю!

Это было риторическое утверждение.

— Не говоря уже о ценных бумагах, в которые я обратил наше с тобой золотишко из «клада Бугровых», — добавил Викентий Саввич. — Как будем на месте, положу это все на безопасный счет, а ты лет через сто их снимешь. Чем не новая миссия?

Они стояли на фоне Либавского порта, наблюдая, как на волнах недалеко от нескольких русских броненосцев раскачивается и стальной гигант под названием «Царь», совсем не похожий на современные теплоходы.

Николаи Второй стоял перед Ратмановым, смотрел ему в глаза и с чувством тряс его руку.

— Спасибо вам, Георгий Константинович, за все! И особенно, конечно, за ваш неоценимый вклад в события двадцать седьмого мая сего года!

— Служу Его Императорскому Величеству! — прокричал Жора.

И уже разворачивался, чтобы уйти. Как вдруг воздух рассек характерный звук летящей пули. Инстинктивно реагируя на опасность, Ратманов шагнул вперед, закрывая собой Николая. А пуля, пролетев в каких-то миллиметрах от тела самодержца, вонзилась в большой хрустальный штоф с красным вином, стоящий в центре праздничного стола.

Придворные кинулись выводить императора в безопасное место. Среди возникшего хаоса одна из фрейлин потеряла равновесие и упала навзничь, потянув за собой часть скатерти. Ее белоснежное платье, словно холст художника, мгновенно окрасилось в цвет содержимого разбитого штофа. А растекаясь по мраморному полу, алая жидкость создавала впечатление, что женщина лежит в луже собственной крови.

После чего волнение и страх передались практически всем. Толпа придворных, чиновников и генералов напоминала один бурлящий поток, в котором можно было различить самых разных деятелей того времени.

Анна Вырубова в панике искала императрицу и по совместительству свою лучшую подругу. Для чего опустилась вниз и подползла к той фрейлине, что лишилась чувств и будто бы истекала кровью. Но удостоверившись, что это не Александра Федоровна, выдохнула с облегчением, поднялась и побежала искать дальше.

Демонический Распутин водил в воздухе руками, имея какие-то свои дела с нечистой силой. А рядом, с ухмылкой на красивом лице, стоял его будущий убийца Феликс Юсупов, казалось, ему было даже весело наблюдать за этой сценой.

Депутат и будущий премьер-министр Александр Керенский воспользовался моментом, чтобы отломить с фуршетного стола гроздь винограда. А его товарищ Протопопов, будущий последний министр внутренних дел империи, как и в феврале 1917-го, ничего не предпринял для спасения царя.

И только генерал от кавалерии Брусилов обнажил офицерскую саблю, готовый сражаться с неизвестными. Но Ратманов опередил его. Определив по диспозиции императора, откуда стреляли, он заметил за окном раздосадованного Казака.

А дальше — дело техники. Георгий подбежал к окну, распахнул его настежь и, бросив под ноги всего один взгляд, прыгнул вниз. Приземлившись на крышу соседнего дома и не теряя ни секунды, Жора устремился за Казаком дальше. Однако увидел, что атаман не один. Вместе с ним убегали и другие оппоненты Ратманова: Монахов, Геращенков, Кисловский, ныне покойный Хряк, предатель Каллистрат и вездесущий Двуреченский.

«Что за чертовщина?» — мелькнуло в голове Георгия. Он оступился, упал вниз и, почувствовав невыносимую боль, проснулся.

Наконец-таки поспать Ратманову удалось только в трактире König (что в переводе с немецкого означает «король») в латышской Либаве. На втором этаже располагались довольно приличные номера, а весь первый занимал огромный обеденный зал.

Снизу Георгию приветственно махал Двуреченский. Причем уже подстриженный и неплохо одетый. Весь стол перед ним был заставлен разнообразной едой. Викентий Саввич как будто компенсировал себе все недостатки предыдущей части пути.

— Ратманов, подь сюды! — позвал он.

— Двуреченский, я тебе не собака.

— Да ладно, что ты. Сон, что ли, плохой приснился?

— Хороший.

— Про Ритку, небось? — хохотнул чиновник.

— Про тебя! И твоих подельников.

— Врешь, не верю я тебе. Ладно, садись. Рассказываю.

И Двуреченский привел ряд любопытных обстоятельств, впрочем, неплохо его характеризующих. Он поведал, что идущий до Америки пароход — а «Царь», разумеется, следовал в США, с заходом по пути только в голландский Роттердам, — отходит уже сегодня! А затем похвастался не так давно выправленными документами. Правда, на имя некоего Ильи Перфильевича Семашко, но со своей — Двуреченского — фотографией.

— Солидно, — Георгий повертел заграничный паспорт в руках. — Илья Семашко. А почему не Гнойный?

Двуреченский немного напрягся. Кажется, ему было неприятно, что Ратманов знал и об этом факте из его биографии.

— Какой я тебе Гнойный? Тот рэп читает[62], не слышал, что ли?

— Я про другого Гнойного, который по Хитровке шарился, а потом к Кошко в сыскное поступил да правой рукой у него стал!

Ведь, строго говоря, Двуреченский Викентий Саввич — личность абсолютно выдуманная, всего каких-то пять лет назад, когда он поступил на полицейскую службу. А до того был Гнойный — спившийся мужик из московских трущоб. По версии агентов СЭПвВ, в которую пришлось поверить даже Кошко, ландаунутым вроде бы не являющемуся, данный товарищ был своего рода русским Эженом Видоком или Ванькой-Каином, то есть бывшим преступником, который решил завязать с криминалом, а благодаря своему прошлому стал замечательным «вороловом».

— Тише ты, мы тут не одни! — заметил Двуреченский. — Короче… У меня загранпаспорт есть, как видишь. А у тебя? Проблема.

Но Ратманов уже устал играть в его игры и, не особо раздумывая, сказал в лоб:

— Нет человека — нет проблемы! Пошли меня обратно в будущее, и не нужен мне будет загранпаспорт. В две тысячи двадцать третьем я предпочту курорты Краснодарского края…

— Да тише ты, говорю ж! — Двуреченский обвел глазами помещение, стараясь разглядеть подозрительные лица, но, кажется, никто не обращал на попаданцев внимания. И продолжил: — Разумеется, я уже тоже позаботился и об этом. Вот!

И он протянул Ратманову еще один паспорт, совсем свеженький, еще новее, чем у себя. Документ был выписан на имя Иосифа Ицковича Бермана.

— Почему Берман? — спросил Ратманов, листая страницы. Хотя ему было все равно.

— Сейчас основной поток пассажиров «Американской линии» — еврейские эмигранты из Российской империи, — пояснил подельник. — Ты у нас будешь Берманом, на американской таможне достаточно будет сказать, как царский режим угнетает вашего брата, и билет в новую жизнь, считай, у тебя в кармане!

— А Семашко? Это украинская фамилия или белорусская?

— При желании тоже сойду за семита, — пробурчал Двуреченский.

— Сойдешь. И где мы поплывем, опять в «вагоне четвертого класса»? — допытывался Георгий.

— Нет, что ты! — продолжая жевать, возмутился Викентий Саввич. — Ты плохо меня знаешь. Все уже устроено по самому первому классу! Каюты на самом верху, с видом на «оушэн», и все остальное тоже «олл инклюзив», как в вашей Турции, — он снова перешел на шепот, чтобы его, не дай бог, не услышали люди из 1913-го.

— И сколько плыть?

— Одиннадцать-двенадцать дней. Но уверяю тебя, ты не соскучишься! Развлечений на «Царе» примерно столько же, сколько на известных тебе лайнерах типа «Принцессы Анастасии». Только все на старинный лад, разумеется, — рассказал он, наливая себе водки из небольшого штофа.

— Ну, как на «Титанике», — пошутил Георгий без тени улыбки на лице.

— Типун тебе на язык! «Титаник» утоп только в прошлом году[63], у всех тут еще в памяти. Не говори о таком вслух вообще нигде!

— Ну хорошо. Все это прекрасно. И тогда последний вопрос. Подкуп пограничников или кого там, чтобы быстро выправили мне паспорт… Подделка документов со сменой имен. Каюты первого класса. Питание и развлечения… — перечислил Георгий. — И наверняка еще какие-то траты, о которых я. Ах да, визы, совсем забыл, еще же визы!..

Двуреченский поморщился, отставил тарелку в сторону и наклонился к подельнику, вплотную приблизив свой длинный нос к его носу:

— Послушайте сюда, молодой человек. Для справки: как таковых виз вплоть до Первой мировой войны в мире и не было. А мы до нее еще не дожили, да и не факт, что вообще доживем. Были проездные документы, заграничные паспорта, которые выдавались на пять лет или другой срок. Разумеется, все это, как и перечисленное тобой, — не бесплатно! Поэтому, как ты понимаешь, был единственный путь оплатить операционные расходы… А именно — наше с тобой золотишко из наследства Николая Саныча Бугрова и его старообрядческой общины.

Ратманов зеркально пригнулся к Двуреченскому:

— Это я уже понял, не дурак. Из чьей же доли мы вычтем эти средства? И сколько, кстати?

— Я еще до конца не посчитал, но пара тысяч на брата выходит. Надбавка за срочность, да и сама по себе подделка документов — не хухры-мухры.

Ратманов отодвинулся от собеседника. Это были огромные деньги для того времени.

— И, разумеется, из твоей доли, — пояснил Двуреченский, снова принимаясь за внушительный английский завтрак, который все никак не мог одолеть. — Подумай сам. Свое состояние Николай Саныч получил в наследство от деда, известного в народе как «дедушка Бугров», Петра Егоровича. А Петю вывел в люди кто? Правильно — твой покорный слуга. То есть я заварил всю эту кашу!

— Даже не сомневался, — прокомментировал Георгий, но Двуреченский не обратил внимания на его иронию и продолжил:

— Далее. Я не только все придумал, но и организовал. А ты, по сути, был только носильщиком, ну да, правда, с несколько расширенными функциями. Поэтому считаю справедливой следующую формулу. Как два равных учредителя этого предприятия, мы могли бы получить оба по пятьдесят процентов. Однако я выступил еще и единственным инвестором в «дедушку Бугрова», а это семьдесят пять процентов. Получается, семьдесят пять моих инвесторских, да половина учредительских — восемьдесят семь с половиной процентов. А у тебя тогда… двенадцать с половиной, что, согласись, тоже неплохо, учитывая твое официальное небольшое жалованье и все привходящие… Ты не согласен?

— У меня нет выбора, — Георгию как будто было уже все равно. — Во сколько теплоход?

— Пароход! — поправил Двуреченский. А потом достал из жилетки карманные часы и заторопился. — Ты прав, Ратманов! Опаздываем!

— Берман, не Ратманов, — ответил Георгий, вырывая из рук подельника свой паспорт.

— Ах да, да. И уже совсем скоро мы поплывем с тобой в Америку!!!

Двуреченский едва не снес стол, торопясь на аудиенцию с «Царем». А когда Ратманов чуть попридержал его и предложил подумать о чаевых — рядом стояла и хлопала глазами миловидная латышская «половая» — Викентий Саввич помчался прочь, лишь выкрикнув напоследок:

— Плати из своей доли! Это как раз те расходы, о которых ты не подумал.

По дороге на пристань Георгий думал только о том, что же это за человек рядом с ним? Ангел, который устраивает ему незабываемые путешествия во времени и пространстве, или сущий черт, у которого нет ничего святого? Кажется, это был временно помогающий ему дьявол. Именно так Ратманов охарактеризовал бы сейчас своего заклятого товарища.

Но таможенный досмотр прошел как по маслу. И подельники без каких-либо препон поднялись на борт «Царя». Откровенно говоря, Георгий не верил своим глазам. И не потому даже, что прошлое было больше похоже на сон, а просто уже привык к опасности и всевозможным лишениям. Но где, спрашивается, сейчас были Монахов, Казак и другие преследователи? Почему не чинили препятствий местные полицейские? В самый последний момент Жоржика мог хотя бы обмануть Двуреченский. После чего незадачливого путешественника ссадили бы на берег, к примеру, по причине неверно оформленных документов.

Вопросов было больше, чем ответов. Но, с другой стороны, их вполне можно было списать и на легкую степень паранойи. Поэтому Ратманов решил не думать ни о чем плохом, а просто насладиться путешествием на одном из самых совершенных — для своего времени, конечно же — трансатлантических пассажирских судов.

— Где тут шлюпки? Хватит на всех? — первым делом спросил Георгий, припомнив отчего-то кадры из «Титаника», где пассажиры не на жизнь, а на смерть бились за право сесть в лодки, и все равно спастись удалось далеко не всем.

— Это вот так ты решил насладиться поездкой, не думая ни о чем? — ухмыльнулся Двуреченский.

Он с самого начала, и даже не особо спрашивая об этом, взял на себя функцию экскурсовода. Выяснилось, что спущенный на воду в прошлом, 1912 году, «Царь», или по-английски Czar — его строили в шотландском Glasgow, — заменил на «Американской линии» устаревшую «Литву». И по сравнению с ней новое судно, без сомнений, было более безопасным. Хотя тонуть ни на том ни на другом пароходе Викентию Саввичу пока что не доводилось. Он тут же склонился до пола и постучал три раза по дереву.

— А почему, кстати, палуба деревянная? Она же гниет? — спросил Ратманов.

— Во-первых, дерево хорошо впитывает влагу и обеспечивает хорошее сцепление с обувью, что особенно важно на скользких участках. Кроме того, такие палубы создают особую атмосферу уюта, — отвечал «всезнайка».

После чего Ратманов и Двуреченский под видом Бермана и Семашко побродили и по остальным помещениям лайнера, сравнивая его внутреннее убранство с дворцами в пригородах Санкт-Петербурга и отметив при этом, что партер Большого театра в Москве немного уступает по размерам салону первого класса на «Царе»… Пока не дошли, наконец, до своей каюты.

— Кто войдет первым? — спросил Георгий, когда оба остановились у двери. — Камень, ножницы, бумага?

— Эх, Ратманов, накажут тебя однажды за длинный язык… — проворчал Викентий Саввич. — Эту игру еще не изобрели. Во всяком случае, в этом году она популярна только в Японии, под названием «Джанжири»! — при этих словах Двуреченский толкнул дверь плечом и вошел первым.

Внутри была не каюта, а великосветский салон. Стены, обитые мягким бархатом, потолки, украшенные лепниной, и увесистая люстра — такую Юра Бурлак видел однажды в каком-то театре. В спальной зоне интуристы обнаружили две широкие кровати, на каждой из которых при желании можно было уместить и троих человек. А рядом — кружевные балдахины, изящные туалетные столики с зеркалами в человеческий рост, золотые ручки на всех дверцах и несгораемый шкап. Вдобавок в зале, который язык не повернулся бы назвать просто комнатой, были расставлены обитые плюшем диван и два кресла, за ними высились полки «домашней библиотеки», по стенам висели работы известных мастеров, некоторые, возможно, в подлиннике, а довершал картину внушительных размеров голландский камин. На него, рассевшись в кресле, немедленно закинул свои длинные ноги Викентий Саввич.

— Мне показалось или кто-то не хотел платить за это удовольствие? — спросил он.

— Кстати, о птичках, — Георгий упал в соседнее кресло и также не смог скрыть стона от удовольствия, но все же взял себя в руки и продолжил: — Билет до Нью-Йорка в первом классе стоит сто семьдесят рублей, я подсмотрел, когда ты проходил предрейсовые формальности. Если даже взять нас двоих, получаем триста сорок. А ведь ты вычел из моих денег несколько тысяч… Что-то не сходится, а, Викентий?

— Не доверяешь? Неблагодарный! — хохотнул Саввич. — Ты даже не знаешь, скольких людей мне пришлось обойти, чтобы это путешествие состоялось. С десяток, не меньше! И каждому я оставлял по маленькой «котлете», назовем ее так, чтобы они навсегда забыли о существовании капорника Жоржика Гимназиста Ратманова, а видели перед собой исключительно Иосифа Бермана!

— Спасибо тебе, конечно.

— Да ты только посмотри на это совершенство! — Двуреченский обвел комнату руками. — Каюта оборудована по последнему слову тогдашней… сегодняшней техники! А дизайн интерьеров? Здесь предусмотрено все для того, чтобы не выходить отсюда всю оставшуюся часть пути! Или ты хочешь в трюм, в клоповник к пассажирам других классов? Так это завсегда можно устроить, поменяешься с доплатой, а на сэкономленные деньги купи себе «шоколадку с мясом»!

— Ладно-ладно, не заводись, Двуреченский… Скажи лучше, когда ты, наконец, мне все расскажешь?

— А вот перекусим чего-нибудь и начну! — ушлый товарищ дотянулся до изящно оформленной папочки с меню.

И довольно долго зачитывал, что помимо поистине «царских» завтраков, обедов и ужинов пассажирам первого класса полагалось пять раз на дню потреблять варенье, печенье, сыры, паштеты, икру, свежий хлеб, фрукты, морепродукты и т. д. А также запивать все это широким ассортиментом вин, ликеров, виски и коньяков. А после шести часов идти веселиться вместе с другими будущими эмигрантами — каждый вечер на судне устраивались балы: русский, английский, шотландский, ирландский, арабский, американский. А не хотите на бал, пожалуйте в синему или на представление японского театра кабуки. Не хотите в кабуки — идите в гимнастический зал. Не хотите в зал — занимайте шезлонги на палубах с безоплатным видом на «Атлэнтик оушэн».

Двуреченский снова потянулся. Но лишь для того, чтобы позвонить в электрический звонок на золотой подставке. Метрдотель появился уже через пару минут. Правда, к тому времени Викентий Саввич уже успел приготовить себе коктейль, смешав пару ликеров из местного мини-бара, и теперь вливал его в себя, глядя на вошедшего странным взглядом.

— Господа! — приветствовал подельников работник «Царя» с легким иностранным акцентом. — Чем могу услужить?

— Мне не очень нравится, как висит эта штора, — капризно произнес Двуреченский. — Попробуйте-ка ее перевесить!

— Конечно… — и метрдотель бросился выполнять прихоть пассажира первого класса.

А Ратманов бросил взгляд на «домашнюю библиотеку».

— А газеты у вас есть? Русские, к примеру? И за какое число?

— Газеты имеются. Третьего дня. Вот в этом ящике, — и метрдотель открыл створку еще одного изящного шкафа, который они даже не заметили. — Что-то еще?

Двуреченскому захотелось заказать обед в номер. И он еще чуть ли не полчаса выбирал между раковыми шейками, лягушачьими лапками и американскими гамбургерами, чтобы в конце концов остановиться на блюдах традиционной русской кухни.

Ратманов же вовсю штудировал «Московский листок». Вроде бы «третьего дня» о «побеге двух опаснейших преступников» не сообщалось ни слова. Однако Георгий продолжил внимательно изучать все скандалы, интриги и расследования начала XX века. И вскоре его настойчивость была вознаграждена. Внимание Жоры привлекла заметка небезызвестного Кисловского о некоем происшествии в доме «чиновника средней руки» московской городской (да сыскной же!) полиции. Вне всяких сомнений, речь шла о Двуреченском, просто корреспондент, как обычно, приврал. Причем, по информации «Московского листка», тот чиновник оказался лютым взяточником, из-за чего к нему домой нагрянули чуть ли не все правоохранители города. «Хоть в последнем почти не ошибся», — отметил про себя Ратманов.

А Викентий Саввич схватился за голову.

— Взяточник! Да что он себе позволяет! Что он возомнил о себе, не побоюсь этого слова?!

— Это же Кисловский…

— Я должен вывести его на чистую воду!

— Ага! Телеграммой из Америки!

Поняв бесперспективность своих угроз, Викентий Саввич подуспокоился. И вскоре подельники уже вместе дочитывали оставшиеся статьи. Помимо привычной криминальной хроники, где упоминалось расчлененное тело молодой студентки, а также известный актер, насмерть сбивший кого-то за рулем редкого тогда еще автомобиля, — времена меняются, а заголовки в СМИ остаются почти такими же, — внимание соседей по каюте, к примеру, привлекла публикация о новом неформальном лидере депутатского корпуса. «Московский листок» восторгался «пламенным трибуном» Керенским.

— Далеко пойдет, — прокомментировал Двуреченский.

— Чем-то даже нашего Жириновского напоминает, — заметил уже Ратманов.

После чего оба расхохотались до слез.

А потом прочитали не менее восторженный репортаж об отдыхе Романовых на императорской яхте. Там помимо Вырубовой и других приближенных коллеги Кисловского, конечно же, заметили и Распутина. А Жоре вдруг вспомнилась Маша Распутина, певица из 90-х! И отчего-то на душе заскребли кошки.

— Хватит жрать, Илья Перфильевич! — на его плечо упала чья-то тяжелая рука.

Закемаривший было Семашко дернулся и заводил вокруг глазами. Хотя не было видно ни зги — в неизвестном помещении кто-то потушил свет. Где он? В каком подвале? Почему комната слегка раскачивается из стороны в сторону?

После чего свет зажегся. А над Двуреченским склонилась (фигура… с револьвером в руке. Прежде чем удалось ее рассмотреть, она свободной рукой убрала в сторону штоф с темными каплями на самом дне и похлопала Викентия Саввича по щекам, чтобы привести в чувство.

— Не узнаешь меня? Это же я. Берман, Иосиф Ицкович! — засмеялся Ратманов. Конечно же это был он.

— Фу… — Двуреченский ударил себя рукой по лбу. — Напужал…

— Ну и рожа у тебя сейчас была!

— Я б на твою посмотрел. Сколько я проспал? Долго ли уже плывем? И откуда, кстати, у тебя «веблей-грин» девятьсот второго года?

— Очень много вопросов, Викентий. Ствол никому не помешает, в нашей-то с тобой ситуации, — пояснил Жора, протерев пистолет тряпочкой, упаковав его в холщовый мешочек, аккуратно уложив на дно своей дорожной сумки, а саму сумку определив в несгораемый шкап, то бишь сейф по-дореволюционному. — Проспал до вечера. Плывем все еще где-то на просторах Балтики. А основные вопросы здесь буду задавать я!

Так, чуть припугнув, Ратманов начал обстоятельный «допрос» подельника. Жоржика волновало все, что касалось попаданчества! Как машина времени устроена на самом деле? Чего, черт подери, он еще о ней не знает? Как Двуреченскому удавалось скрываться так долго и водить за нос могущественную СЭПвВ? И не стыдно ли ему сейчас перед Георгием?

— Если позволишь, начну с конца… — собеседник откашлялся и попросил чего-нибудь глотнуть, однако в этой простой человеческой просьбе ему было отказано. — Ладно, хрен с тобой. Водить за нос было не стыдно, а даже весело! Ты бы видел ваши вытянутые физиономии, когда признавался, что я не Викентий Саввич Двуреченский! Не Викентий Саввич, а кто тогда?! — передразнил он того же Ратманова, да еще и истерическим голосом. — Как же так, только что он был здесь, а теперь в его теле находится неизвестно кто?!!

— Я б на тебя посмотрел на моем месте, — огрызнулся Георгий, снова вспомнив, как все это было.

А собеседник продолжил:

— В целом к телу господина Двуреченского я уже порядком прикипел. За исключением нескольких переломанных ребер, отрубленного мизинца на левой руке, цвета лица, с которым пришлось повозиться, язвы на пока еще операбельной стадии и почти что энфиземы легких от курева — но я уже бросил. Ну и еще нескольких патологий, о которых предпочту умолчать-с. Кстати, на печень Викентия Саввича зря грешили: что печень, что глотка здесь луженые. Да и помер товарищ, я имею в виду предыдущего обладателя этого тела.

— …Гнойного! — подсказал Георгий.

— Фу, не нравится мне эта кличка… Так вот, помер мой предшественник не от белой горячки, как кто-то мог подумать, а от асфиксии. Задушили его, да еще и обобрали до кучи. Обычное дело, да в районе Хитровки!

— А потом тело нашли агенты Службы эвакуации.

— А потом тело нашли агенты Службы эвакуации пропавших во времени, — повторил Двуреченский. — И наполнили сосуд, так сказать, жизнью. Все очень даже прозаично.

— Однако ловко ты все провернул. Сначала клад Бугровых спрятал в том же подвале, только в другом углу. А потом и собственную личность закопал внутри Гнойного Двуреченского. Один только ма-а-аленький вопросик возникает. В СЭПвВ совсем идиоты работают?

— Нет, почему?..

— Перемещать сознание из тела в тело внутри одного времени — стандартная практика? У них не возникло вопросов, куда делся подполковник ФСБ Корнилов и кто остался в Двуреченском? Учитывая, что раньше в этом теле сидел какой-то левый алкаш?!

— Опять же все прозаично, — Викентий Саввич аж зевнул. — Перемещение из тела в тело внутри одного времени — практика далеко не стандартная. Более того, насколько мне известно, СЭПвВ пока еще таких фокусов не выделывала. Могут только из будущего в прошлое, ну и вернуть обратно, если будешь хорошо себя вести.

— Но ты же убедил товарищей из «центра», что сделал именно то, о чем мы говорим! — напомнил Жора.

— Именно! Я убедил СЭПвВ, что умею так делать. Якобы. А убедить и уметь — совсем не одно и то же. И думаешь, почему они все за мной так охотятся и поимке какого-то подполковника уделяют времени и ресурсов чуть ли не больше, чем предотвращению покушения на царя?!

— Ну ты красавчик, конечно! — Ратманов еле сдержался, чтобы не захлопать. — Убедил всех в существовании технологии, которой нет, и спровоцировал целую спецоперацию, чтобы узнать, как эта несуществующая технология работает!

— Молодой человек, вам бы фантастические романы писать…

— Но неужели даже такие опытные люди, как Монахов или Геращенков, не заметили подвоха, поверив, что ты — это не ты? — не унимался Жоржик.

— Что касается Саши Монахова, ничего предосудительного о нем сказать не могу, соперник достойный, полагаю, мы друг друга стоим. Думаешь, почему полгода бок о бок работали на Романовских торжествах, а до того… и в некоторых других конторах? Да потому, что все это время приглядывались друг к другу — он ко мне, а я к нему! Наш общий принцип — не доверяй и проверяй! А вот про Геращенкова лучше даже не заикайся. Моль. Перестраховщик. Без Монахова он никто!

— А Кошко тоже ландаунутый?

— Господи, нет, конечно! Как тебе только в голову такое пришло! Хотя Аркадий Францевич поставил работу сыскной полиции на совершенно иной уровень, считай, опередил свое время.

— Вот и я о том же. А Штемпель?

— Что Штемпель? Нет, не ландаутист, насколько мне известно. Когда-то я уже говорил, что хворь наша передается только по матушке, таким образом, ландаунутым должен был быть не столько даже его отец, поручик третьего гусарского Елисаветградского полка, сколько матушка, а она, если мне опять же не изменяет память, из Кампенгаузенов. Если совсем по-простому — не все Штемпели болеют, так же как не все Толстые[64] носят графский титул…

— Но тогда следующий вопрос, — пристал Ратманов. — Как-то под рюмочку ты заявил, что я вернусь в прошлое и скажу: «Здравствуйте, я барон Штемпель!» Выводов напрашивается два. Первый — что я действительно по какой-то там матери немножечко Штемпель, и не простой, а ландаунутый! Но это не точно. А вывод второй — что однажды меня вернут в будущее и перезапустят сюда уже в теле знакомого нам барона!

— Много будешь знать — состаришься, — чуть напрягся Двуреченский. — Ты уже сейчас едва не выдал Штемпелю все наши тайны. Не лучшее было решение ходить к нему на «консультацию». Барон — хороший служака, ничего другого не могу о нем сказать. Но пока еще он ни сном ни духом.

— …О том, что вы его убьете и в его тело вселится Юра Бурлак! — почти закричал попаданец.

— Извините, не мы, а вы! — парировал Двуреченский. — Я уже все, тю-тю, никому уже не служу и умываю руки. А вот вы делайте с телом барона что хотите. Я дал тебе подсказочку, хотя и не имел на это права, а дальше сам. И, может, хватит уже? Спать хочу, Ратманов! Башка раскалывается. Мочи нет уже с тобой разговаривать…

— Хорошо, со Штемпелем как-нибудь сам разберусь. А к слову о снах. Как-то ты говорил, что вернуть меня в будущее можно тремя способами: убить в прошлом, вколоть инъекцию Геращенкова или зачитать особый числовой код Ландау.

— Ну?

— А можно еще каким-то макаром «достать» меня отсюда в состоянии сна? — неожиданно спросил Георгий.

Викентий Саввич аж насторожился:

— Ратманов, ты меня пугаешь.

— В последнее время мне часто снятся сны, и в них я все чаще вижу вас — ландаутистов. А еще слышу, как над моим телом в будущем треплются какие-то лаборанты, обсуждая, вколоть или не вколоть мне новую дозу инъекции Геращенкова! — признался Жора.

— А, ты об этом. — Двуреченский успокоился. — Ну как бы да. Сон — такое липкое состояние. Выражение даже есть, слышал, наверное, что сон — это маленькая смерть? Ландау так вообще поначалу путешествовал во сне безо всяких инъекций и числовых кодов. Но то Ландау — гений, у которого была не просто особость, как у других ландаутистов, но особенная особость! В целом да, во сне ты вполне можешь их слышать, а они, соответственно, те звуки, что издает в будущем твое тело.

— И забрать меня отсюда во сне тоже могут?

— Чисто теоретически.

— И мне стоит опасаться засыпать, ибо проснуться я могу в другом времени, а может, и теле?!

— Так и я с тем же успехом! — признал Двуреченский. — Но опять же в теории.

— И что делать?

— Ну… Не спи! Сколько сможешь! — и Викентий Саввич зашелся смехом. — Вон, на Монахова посмотри, не спит почти человек, особенно во время важных операций. Не знаю, какие таблетки он там принимает, зато к нему теперь просто так не подкопаешься, на хромой кобыле не подъедешь.

— Но какие-то способы противостоять СЭПвВ во сне все же есть? Не знаю, коды Ландау, пассы руками? — перечислил Георгий, вспомнив поведение Распутина из своего последнего сна.

— Да нет никаких. Разве что.

— Что?!

— Да пошли ты этих ландаутистов! Если снова во сне явятся. Чтобы знали, с кем связались! А теперь пошли спать. Голова не варит. И хочу уже подискутировать во сне с кем-нибудь, может, и за мной тоже придут? Хоть бы даже с твоим Геращенковым. А то Конфуций[65] умер, и поговорить не с кем!

Георгий беззвучно выругался, понимая, что Двуреченский никогда не станет серьезным, а его объяснения, как жевательная резинка, никогда не будут исчерпывающими. Но все же Ратманова волновал еще один вопрос.

— Крайний на сегодня. Зачем ты повесил Хряка? — в лоб спросил Жора.

— Эх, ай-я-яй, вот это обвинение! Это тебе Монахов успел нашептать? Или Казак? Говорю один раз, повторять не буду, — Двуреченский впервые стал по-настоящему серьезным. — Я, может, и не ангел, но и чужой грех на себя не возьму. Макар Родионович Свинов, он же Хряк, повесил себя в камере Бутырской тюрьмы собственными же руками. Из-за Риты, которая перестала к нему ходить. А та перестала, потому все еще сохла по некоему Гимназисту. Рите я не угрожал, а убедил, что и я, и некий Жоржик Гимназист работаем в одной суперсекретной организации. И чтобы не раскрывать этого Гимназиста, она и вела себя так, как вела. Выводы делай сам. Спокойной ночи!

Георгий выругался уже вслух и тоже отправился спать.

Едва заснув, первым делом воспользовался советом все того же Двуреченского. Показал неизвестным средний палец и прокричал в небо:

— Да пошли вы все!

А затем побежал искать Риту.

Он снова был на Хитровке. Но уже без умницы Гиляровского. Потому что не хотел, чтобы знаменитый журналист не сдержал данного слова и описал потом в «Москве и москвичах», как Георгий Ратманов, он же бывший отличник боевой и политической подготовки Юра Бурлак, вершит самосуд пусть и над далеко не лучшими представителями рода человеческого.

Георгий оказался в знакомом борделе, где время как будто остановилось. Узнал, где сейчас Рита. Выкинул к чертовой матери нескольких ее воздыхателей, не сильно заботясь о том, кто из них свернет себе шею, а кто просто скатится с лестницы. И подошел к любимой женщине, которая почему-то отворачивалась и снова не желала с ним разговаривать.

— Рита, ты опять? Скажешь, что забыла меня, что наше прошлое обнулилось?

В ответ она резко обернулась, и уже он потерял дар речи. Ее некогда красивое лицо было обезображено, нос провален, а руки и тело покрыты болезненной сыпью.

— Рита, любимая, что с тобой? — невольно отшатнулся Ратманов.

— Не знаю! — закричала она и закрыла лицо руками.

— Заразилась от кого-то из своих клиентов, — шепнула на ухо хозяйка борделя. — А ведь она могла заразить и тебя…

А потом указала обескураженному Ратманову на убегавшего по лестнице мужчину:

— Вон он, лови его, далеко не уйдет.

И то был Гнойный, он же Двуреченский!

Георгий резко очнулся в каюте парохода. «Царь» мерно покачивался на волнах не то Балтики, не то уже Северного моря. А Жоржик ощутил явные признаки морской болезни. Причем подобное за ним сроду не водилось, ни в теле Ратманова, ни тем более Бурлака. Вдобавок каждый шаг отчего-то давался ему с большим трудом. С горем пополам преодолев всего пару метров, он взглянул на себя в зеркало и еле устоял на ногах. Пот ручьем, лицо землистого цвета, свалявшиеся в бесформенную массу волосы на голове и лихорадочно бегающие глаза.

Он заболел, и казалось, что это не обычная простуда. Болячка, подхваченная от пассажиров низших классов? Но благодаря билету в первый он с ними почти и не встречался, разве только случайно! Или происки агентов СЭПвВ, мстящих своему дезертиру столь изощренным способом? Георгий больше склонялся ко второму!

Несмотря на слабость и тошноту, он постарался собрать мысли в кучу. И обратил внимание, что находится в каюте один. Второй дезертир сбежал?! Жора осмотрел постель Двуреченского, которая была подозрительно убрана. Открыл пустую тумбочку соседа, а также шкап, где не было ничего, кроме ряда одиноких вешалок. И даже собственные пожитки Ратманова заметно поредели — вероятно, подглядевший за манипуляциями Жоржика Двуреченский опорожнил сейф, прихватив в том числе и денежную заначку, и упомянутый уже револьвер «веблей».

— Сукин сын! — произнес Георгий вслух, потому что подслушивать за ним было решительно некому.

Обиднее всего было даже не то, что Двуреченский снова обвел его вокруг пальца. Много хуже, что, разглагольствуя о временных перемещениях и службе в СЭПвВ, дав характеристику, кажется, всем их общим знакомым, Викентий Саввич так и не произнес самого главного — как Бурлаку вернуться домой?! А ведь именно для этого Юра и искал так долго инспектора по эвакуации, много раз рисковал жизнью, свободой и честным именем, а теперь вот поперся в Америку, куда, как говорится, не очень-то и хотелось!

Впрочем, всего этого следовало ожидать. В своем фиаско попаданец винил только себя. И, накрывшись с головой одеялом, чтобы унять дрожь, он дал себе зарок на будущее, на всякий случай: «Если я снова его когда-нибудь встречу, то прикую наручниками к чему-нибудь тяжелому! Больше не отвертится!» И повторил троекратное: «Клянусь!»

А уже в следующую секунду в двери провернулся ключ. И в каюту вошел Двуреченский с каким-то еще неизвестным лысым мужчиной. Они переговаривались как двое старых приятелей, знающих друг друга сто лет.

— Америка — страна возможностей! — вещал незнакомец с заметным одесским акцентом. — У нас на Привозе как говорят? Купите своей жене розы! Но у меня нет жены. Тогда своей невесте! Но у меня нет невесты… Купите-таки на радостях, что вы имеете такую спокойную жизнь. А ради этой жизни мы и пересекаем океан!

— Да, Фима! Там ты найдешь и невесту, и жену, и даже звать ее будут Роза! — пошутил Викентий Саввич, приобнимая лысого, и оба рассмеялись.

Только после этого Двуреченский обратил внимание на завернувшегося в одеяло Ратманова.

— А, Берман! Пока ты спал, мы с товарищем выходили в Роттердаме! Восхитительный город, но в переводе с голландского — дамба на грязной реке!

И приятели снова рассмеялись.

— Ох, я забыл вас представить, — спохватился Двуреченский. — Это Фима, я не помню твою фамилию.

— Можно просто Фима!

— А это Берман. Мой сосед. Прихворнул немного. Но, надеюсь, до Америки заживет, и я снова смогу вернуться в свою каюту! Правда, Георг. Или как тебя там?

Но Ратманов вновь почувствовал себя обманутым и отвернулся к стенке. Всю оставшуюся часть пути он так и провалялся в постели. Вместе со ставшими почти обыденностью ночными кошмарами, обучившись смиренно принимать голоса в своей голове и даже получать извращенное удовольствие от того, что может посылать своих соглядатаев из будущего, не боясь мгновенной «ответки».

С бывшим соседом по каюте разговаривали мало. Только с самого начала решили, что обойдутся без корабельного врача, а Жоржик «немного отлежится» вместо того, чтобы «обоих закрыли на карантин и гудбай, Америка!».

Инцидент с пропажей вещей Ратманова оказался «проявлением заботы» со стороны старшего товарища.

— Ну не оставлять же все это добро в каюте, где лежит полутруп, который в случае чего даже с кровати подняться не успеет! — пояснил Викентий Саввич. Все забранное на этот раз вернул в целости и сохранности и даже процента не взял за пользование…

Еще пассажиры «Царя» очень страшились вод Атлантики, где за год с небольшим до этого небезызвестный «Титаник» столкнулся с верхушкой айсберга. По мере приближения к роковому квадрату только и разговоров было об этом. Шезлонги опустели, на палубах стало тихо, а в салоне первого класса делались ставки на благополучный либо неудачный исход плавания.

И надо же было такому случиться, что именно здесь, в трехстах морских милях от канадского Ньюфаундленда и тысяче двухстах от Нью-Йорка, начался адский шторм. «Царя» кидало из стороны в сторону, как щепку. И котировки неблагополучного исхода резко поползли вверх. Кажется, один только Двуреченский и ухом не повел, стоически перенося болтанку в девять-десять баллов и уже подсчитывая выигрыш от своего прогноза. Ратманов же и так лежал ничком в своей каюте и без всяких волнений на море испытывал схожие ощущения. А когда все закончилась, и в небе над океаном снова забрезжил свет, Георгий нашел в себе силы спросить:

— Викентий Саввич, ты не слишком спокоен?

На что прожженный путешественник во времени и пространстве ответил:

— Ничего с нашим «Царем» не случится! Согласно вполне открытым источникам, во время Первой мировой его переведут на линию между Нью-Йорком и Архангельском. Судно благополучно переживет обе русские революции, красным комиссарам не удастся задержать его и в конце семнадцатого года. А потом оно еще не раз будет перевозить войска интервентов и союзников. Кстати, в двадцатые годы пароход вернется сюда же, на Балтийско-Американскую линию, ненадолго станет «Эстонией» и уже в середине XX века отправится на слом в Англию. Так что никаких поводов для волнений, Ратманов. Как говорится, учите матчасть, товарищ! Ну или хотя бы знайте историю…

Правда, сразу после Двуреченского стошнило.

«Вот тебе и железный Викентий Саввич», — подумал второй попаданец.

Однако большую часть времени Двуреченский проводил в каюте у нового друга и ночевал там же. Днем они раскачивались в шезлонгах на палубе «Царя», обсуждали политику, будущий сухой закон и великую депрессию. А по вечерам посещали шотландские, ирландские и американские танцы. Георгий был уверен, что его бывший подельник нашел себе нового, и внутренне даже радовался этому. Так Викентию Саввичу будет еще легче избавиться, наконец, от Бурлака-Ратманова!

Но за день до появления призывных огней Нью-Йорка, когда Жоржик уже почти оклемался и Двуреченский почувствовал, что находиться в одной каюте с ним не так опасно, Викентий Саввич пришел один и неожиданно признался:

— Фу… Слава тебе господи, Ратманов! Я уж думал, дуба дашь прямо здесь. А мне потом расхлебывай. Уже даже справки у одессита навел, как поступают с покойниками в море.

— А одессит откуда знает? — вяло перебил Георгий.

— Ты про одесскую мафию[66] никогда не слышал? Говорят, похлеще козы ностры[67]! А если серьезно, — и Викентий Саввич придвинулся поближе. — Он у меня уже вот где сидит! Я ему объясняю, что в двадцать девятом году почти всех америкосов постигнет крах, они лишатся всего[68], конечно, если заранее не побеспокоятся о своих накоплениях. А он мне не верит — представляешь? Или говорю про сухой закон, мол, сейчас он только в некоторых штатах, но лет через семь так называемый prohibition введут повсеместно[69] — не верит!

С теплотой вспоминаю наши с тобой посиделки, Ратманов… — добавил он ностальгически. — Ты как-то лучше меня всегда понимал, почти с полуслова! Что ж такое, были же люди как люди, и вдруг почти все стали.

Викентий Саввич еще долго ругался. А Ратманов не мог взять в толк — ему сделали комплимент или, наоборот, Двуреченский имел в виду, что Георгий — наивный дурачок, редкостный балбес и вообще лошара?

Но впереди уже призывно мерцали огни Большого яблока[70]. И Жора решил для себя — пожалуй, он не будет жалеть, что Викентий Саввич взял его в эту поездку.

— Здравствуйте, Юрии Владимирович! Давайте сразу представлюсь — Геращенков Дмитрий Никитич, руководитель подотдела «Б» отдела сто четырнадцать Первого Главного управления Федеральной службы безопасности. А по совместительству и один из основных кураторов операции по вашему возвращению домой.

Спецслужбист не по-военному протянул экс-попаданцу руку, и тому пришлось сделать до пары десятков шагов навстречу, чтобы ее пожать.

— Скажите, а что случилось с Двуреченским? — спросил Жора в ходе беседы, временами напоминающей допрос.

— Это вы нам скажите! — парировал Геращенков.

— Я не знаю.

— Эх! Все банально, вполне банально. Знаю я, куда он убежал! Все они бегут в Америку! Как будто там медом намазано… Мы сообщим нашим коллегам из аналогичной службы при ФБР, и они отыщут дезертира.

Ратманову вдруг припомнилась «давняя» сцена — из 2023-го. Но тут же ему пришло в голову, что в 1913-м ФБР еще даже не существовало[71], во всяком случае, это не была столь могущественная организация. А пока гораздо большей властью обладали инспектора таможни, расположенной на крохотном островке Эллис[72] в бухте Нью-Йорка. В разное время его называли островом Чаек и даже Висельным — в течение ряда лет здесь вешали опасных преступников. Пока он не превратился в главные ворота Америки для мигрантов со всего света. И обрел свое нынешнее неофициальное название — остров Слез… Но обо всем по порядку.

Оставив за кормой океан, переполненный людьми «Царь» вошел в устье реки Гудзон и направился прямиком к Манхэттену, уже тогда поражавшему воображение своими футуристическими видами. Высотное строительство развернулось в Нью-Йорке еще в конце XIX века, а аккурат в 1913-м здесь вырос, к примеру, один из символов страны тех лет, 57-этажный Вулворт-билдинг.

Слева по борту проплыла статуя Свободы, установленная на острове с тем же названием. Пассажиры парохода смотрели по сторонам во все глаза и уже предвкушали начало новой жизни. Даже у таких бывалых людей, как Ратманов или Двуреченский, сердце забилось учащенно, в горле пересохло, а в глаза будто что-то попало.

Но ошибкой было бы не посмотреть и направо — на небольшой Эллис-Айленд, на котором высилось внушительных размеров здание из красного кирпича. Потому что едва океанский борт причаливал к Манхэттену, как людей грузили на паромы поменьше и свозили именно сюда.

Первым делом на борт поднимались миграционные инспектора и доктора. Словно стражи врат в рай — для многих Америка ассоциировалась именно с этим местом, — они придирчиво рассматривали понаехавших и отделяли от основного потока тех, кто останется за бортом новой жизни. У пассажиров первого класса проблемы возникали не часто. Тут даже по беглому взгляду можно было определить, что перед тобой люди — достойные, при деньгах, большого вреда американскому генофонду не нанесут.

Среди таковых, впрочем, вполне ожидаемо, оказался и Викентий Саввич Двуреченский. Он улыбался, играючи разобравшись с таможенными формальностями. И уже собирался на другой берег Гудзона. Сговорившись с одесскими ребятами, грузил двуреченско-ратмановские вещи и строил планы относительно того, к какому отелю закажет нью-йоркское такси.

А вот Георгий, что называется, лицом не вышел. Едва оправившись от лихорадки и морской болезни или что там у него было, он привлек внимание сначала врача, а потом и инспектора. Строгий офицер весом под 200 килограммов спросил по-английски:

— Откуда вы?

— Ай эм фром Рашэн… Эмпайр, — был ответ.

И отчего-то инспектору он не понравился.

«Вот черт! Как-то по-другому тогда говорили, — мысленно отчитал себя Ратманов. — У дяди такое лицо, как будто я не из Российский империи, а из Римской или империи Александра Македонского!»

После чего у контролера возникли подозрения и относительно личности Иосифа Бермана. А Ратманову оставалось лишь проводить взглядом недоумевающего Двуреченского. Жоржика вместе с толпой других недостойных, среди которых, разумеется, преобладали пассажиры второго и третьего классов, отправили «по этапу» дальше.

Каждому новоприбывшему крепили на одежду особый ярлык с фамилией и названием парохода. И вскоре «Царь Берман» оказался в самом конце длинной очереди, ведущей в миграционный центр или таможенную тюрьму, как некоторые его называли.

То, что располагалось дальше, они же нарекли чистилищем для мигрантов. Оно включало помещения для медосмотра, оформления справок и своего рода отстойник для задержанных, а также так называемые лестницу разделения и столб поцелуев — о них чуть позже.

Первым делом Ратманова-Бермана осмотрел окулист. То ли медицина тогда была слабее, то ли отношение к людям было не очень, но врач едва не выдавил Жоржику глаз, при помощи особого крючка выворачивая его веко наизнанку! Хотя в итоге с диагнозом «годен», или «Ок», попаданец прошел дальше.

Затем отличник боевой и политической подготовки попал в руки целой банды в белых халатах. Георгий, а скорее даже Юрий, привык, что медкомиссия могла закрывать глаза на какие-то вещи там, в 2023-м. А тут наоборот — проверяющие будто не хотели, чтобы товарищ влился в ряды американцев. И опять эти ярлыки. Если у тебя грыжа, ты обозначался буквой «К» и вставал в соответствующую очередь, что-то с сердцем — «Н», если имела место беременность, то «Pg» и так далее. Двуреченский, с его прошлым босяка с Хитровки, в жизни бы таких врачей не прошел, но, очевидно, знал, кому и сколько дать, чтобы не стоять в этой очереди.

Жоржик в целом был поздоровее. Но после лихорадки на пароходе у него заподозрили и «Р» — что-то с легкими, и «G» — что-то с щитовидной железой, и «Ft» — проблемы с ногами. Вдобавок попаданец ничего не знал о том, чем болел до него налетчик Ратманов, и вынужден был много импровизировать, отвечая по-английски на соответствующие вопросы. А едва ли не самыми сложными оказались тест на психическое здоровье и финальное собеседование со все тем же недобрым инспектором, который с первого взгляда отнес приезжего к неблагонадежным.

Собеседование проводилось уже на следующем этаже, в так называемом Большом зале, который напомнил Ратманову аналогичное помещение в Хогвартсе из «Гарри Поттера». Вдобавок оно было разделено на части множеством перегородок, за каждой из которых сидели люди. Отовсюду доносились голоса, непонятная речь на десятках языков с самыми разными акцентами, рыдания тех, кого в «рай» не впустили, и победные возгласы тех, кому повезло.

Не утруждая себя лишними любезностями, инспектор начал спрашивать через переводчика, который выглядел не менее хмуро, чем он сам:

— Как вас зовут?

— Иосиф Берман.

— Вы многоженец? — без какого-либо перехода поинтересовался инспектор.

— Нет! — ответил «Иосиф». — У меня одна жена, и я очень ее люблю!

Всего подобных вопросов было с полсотни. И, по правде говоря, Ратманов не знал, что на многие из них отвечать.

— Вы анархист? — предположил инспектор.

«… времени?» — чуть не дополнил «Берман». Но вслух, конечно, этого не сказал. Зато решил немного поумничать:

— Нет, без власти ни одно общество существовать не смогло бы!

— В таком случае вы выступаете за насильственное свержение только нашего строя?

— Нет, что вы! Я не поддерживаю насилие! И очень ценю вашего президента Джо. Вудро Вильсона!

Инспектор что-то себе пометил и задал следующий вопрос:

— У вас есть связи с террористическими организациями?

Тут попаданца немного переклинило. Если считать всех ландаунутых, которые в 1913 году пошли против своих кураторов из 2023-го. Но он выбросил из головы подобные мысли и ответил в прежнем стиле:

— Нет, я даже не представляю, о ком вы говорите!

— Вы когда-нибудь бывали в тюрьме?

— Бывал. — «эх, и зачем я это сказал?!» — Однажды носил передачу одному знакомому. В России принято помогать людям, попавшим в трудную жизненную ситуацию, знаете ли.

— Вы больны?

— Хм-м. У меня аллергия на морепродукты. Но в остальном я здоров как бык!

— Вы верите в Бога?

— Конечно! Все мы под ним ходим!

«Господи боже, сделай же так, чтобы этот янки поскорее от меня отстал!» — подумал Георгий и был услышан.

В конце концов инспектор, по-видимому, просто устав задавать вопросы, вытер пот со лба и протянул Жоржу какую-то бумагу. Это было обязательство «веровать в Бога, не быть бандитом на территории Соединенных Штатов Америки, а также не убивать представителей правительства и дипломатов дружественных стран», написанное на плохом дореволюционном русском языке и являясь, по всей видимости, точной калькой с английского.

«Словно через гугл-переводчик прогнали», — подумал Ратманов. Но обязательство подписал и спустя еще какое-то время услышал:

— Хорошо, вы можете идти, господин Берман. Но помните, что здесь, в Америке, мы будем пристально за вами наблюдать и не потерпим никаких нарушений!

— О’кей!

После чего Георгия «спустили» вниз по лестнице разделения — по одной ее стороне шли те, кому разрешили въезд, по другой — получившие бан, а также так называемые временно задержанные. Последние составляли едва ли не пятую часть от всех пассажиров. К ним относились больные, подозрительные, слишком громкие, последователи левых идей, бедняки, те, кто приплыл в Америку зайцами, и так далее и тому подобное. И если тех, кто получил запрет на въезд в страну, отправляли ближайшим пароходом на родину, задержанные могли провести на Эллис-Айленде до нескольких месяцев, пока их не распределяли по двум оставшимся группам.

Ратманову повезло. Он провел на острове всего одну ночь. И, несмотря на жесткую койку, антисанитарию и порой враждебное окружение, состоящее из горячих сицилийцев, хитрых евреев и ирландской бедноты, на следующий день встретился у так называемого столба поцелуев с Двуреченским. Викентий Саввич даже обнял его в знак приветствия на американской земле.

— Ратманов! Ты меня напугал, — признался тот немного даже извинительным тоном. — Местные церберы не отбили печенку?

— А ты где скучал все это время? — ответил Георгий вопросом на вопрос.

— Да, перекантовался как-то, — отмахнулся тот. — Не так я представлял себе нашу встречу, твою так уж точно! Но давай уже ноги в руки, нам еще надо в банк…

— А где наши вещи?

— Вещи в лучшем виде! Считай, путешествуют в первом классе! — ответил Двуреченский. — Для этого пришлось, конечно, расстаться с еще некоторой частью бугровского наследства, но, думаю, оно того стоило. А каких трудов мне стоило упаковать твой «веблей»…

— Я слышал, что за меня можно было внести залог? — перебил Георгий.

— Да? — Викентий Саввич придал своей физиономии выражение, будто он и не в курсе. — Впрочем, я был уверен, что тебя выпустят! Свобода — наше все!

«С другой стороны, Двуреченский хотя бы не убег, хотя мог бы», — рассудил про себя Жоржик, когда проплывали мимо статуи Свободы в сторону Манхэттена.

Остановиться решили, вернее решил Викентий Саввич, в одном из самых фешенебельных отелей города — в «Савое» на углу Пятой авеню и 59-й улицы. И в отличие от парохода, здесь взяли два отдельных, хотя и соседних номера. В одном из них уже успел «как-то перекантоваться» Двуреченский, поэтому сейчас с видом знатока рассказывал вновь прибывшему о миллиардерах, наследных принцах и звездах немого кино, которые также квартировали здесь.

— У тебя деньги лишние? — пробурчал Ратманов.

— И чой-то ты такой серьезный, Жоржик? — Двуреченский, наоборот, пребывал в приподнятом настроении. — Живем один раз!

Георгий бросил на подельника вопросительный взгляд. И когда смысл сказанного дошел до обоих, оба рассмеялись.

— Получается, не один, ладно, — Двуреченский пошел на попятную. — Считай это моим подарком за некоторые неудобства, через которые тебе пришлось пройти. Из моей доли!

— А вот это дело хорошее, — согласился Георгий.

— А я и не знал, что ты такой меркантильный!

Заселившись в два почти идентичных и великолепных номера с видом на Центральный парк, у Двуреченского только немного побольше, подельники не смогли позволить себе расслабиться, хотя все к тому и располагало. А вместо этого отправились обозревать окрестности.

Небоскребы уже стали частью городского пейзажа. Может, и не такие высокие, как впоследствии, но Нью-Йорк заметно контрастировал с тогдашней широкой и низкой Москвой. Были здесь и полунебоскребы — здания высотой до двадцати этажей. А также бедные миллионеры, которые не дотягивали до уровня тогдашнего самого богатого человека в мире Джона Рокфеллера и еще дюжины магнатов. Повсюду продавались горячие собаки, то есть хот-доги. А простые американцы совмещали обед с походом в аптеку за лекарствами — в так называемых драгсторах можно было купить и то и другое. Были здесь и свои 10-центовые магазины, напоминающие наши «Фикс Прайсы» и «Все по…». И весь город утопал в рекламе, пусть знаменитых неоновых вывесок и не изобрели еще.

А вот такси представлялись пока что роскошью, а не средством передвижения. Цена в 50 центов за милю позволяла заказывать их только состоятельным клиентам. Впрочем, Ратманов с Двуреченским принадлежали сейчас как раз к таким, а потому преспокойно меняли желтую машину на зеленую, а потом зеленую на красную — в 1913 году нью-йоркское такси еще не имело единой цветовой гаммы.

Обо всем этом позже напишут Ильф и Петров в своей «Одноэтажной Америке»[73], а также Борис Пильняк в «Американском романе»[74]. Наряду с мемуарами Кошко и воспоминаниями о Москве Гиляровского это были настольные книги опера Бурлака. Потому, идя по той или иной стрит и сворачивая на очередную авеню, Жоржик заново переживал уже знакомые впечатления юности. Вот здесь — прямо как у Пильняка. А здесь — Ильф с Петровым не подкачали. Это было потрясающе, будто попадаешь в книгу и сам становишься ее героем! На какое-то время что Ратманов, что Двуреченский забыли о Геращенкове, Монахове, ностальгии и прочих житейских неурядицах. В гостиницу возвращались в абсолютном восторге.

— Но ты так и не дорассказал мне про попаданцев, — Ратманов снова включил заезженную пластинку.

— Завтра, все завтра, утро вечера мудренее, — в ответ вновь пообещал манипулятор.

Однако Георгий стал уже опытным путешественником во времени. Ему надоело бесконечное кормление завтраками. А еще он пообещал себе кое-что. Поэтому сейчас Жора не ушел к себе, а… застегнул на запястье подельника наручник, или «ручные связки», как тогда говорили, и потом другое кольцо — на своей руке.

— Жоржик, ты с дуба рухнул?!

— Никак нет, Викентий Саввич! Просто дал себе зарок пристегнуть тебя наручниками к чему-нибудь тяжелому, чтобы мотивировать, наконец, рассказать мне все — все без остатка!

— Откуда у тебя наручники?

— Эхо войны. Шучу. Наследие вольнонаемного агента сыскной полиции второго разряда. Но не суть. А суть в том, что мы — банда, и если не хочешь провести эту ночь вместе со мной, то ответишь за все!

Двуреченский думал обидеться. Но, видимо, настолько хотел спать, что отдался на милость победителя и даже припомнил один дурацкий анекдот:

— В Америке поступил в продажу набор «Юный полицейский». В него входят пистолет, полицейский значок, наручники и труп напарника, чтобы мстить за него…

— Смешно, — невесело заметил Ратманов. — Но мы отвлеклись.

Для начала Жоржик спросил о том, как налажена связь между агентами службы в прошлом и их кураторами в будущем. Ответ Двуреченского огорошил:

— Никак не налажена. Как ты себе это представляешь? Почта, мессенджеры или телефонные звонки с разницей больше чем в век? Ни один абонент столько не провисит на проводе. Есть, конечно, израильские ноу-хау, позволяющие связываться в форс-мажорной ситуации. Но это на самый крайний случай, потом объяснительные писать замучаешься! Поэтому стараемся обходиться дедовскими методами, собирая в прошлом электрочайник из обычного тульского самовара или изобретая диктофон на войлочной ленте.

Выходило, что единственным гарантированным способом связи оставалось… переселение душ. И когда очередной инспектор из будущего отправлялся в прошлое, он и снабжал проживавших в чужих телах коллег свежими вводными. Но отсюда и ропот тех, кто застрял в командировке на несколько лет, долго не получал из «центра» инструкций, был предоставлен сам себе и в лучшем случае становился частью спящей ячейки, а в худшем — пускался во все тяжкие.

— Погоди, а как же мои «сеансы связи» с кураторами во сне? — напомнил Георгий.

— Что, опять? — Двуреченский придал своему лицу максимально сердобольное выражение. — Сочувствую, брат.

Однако сочувствие Жоре нужно было меньше всего, он хотел разобраться! Они уже не раз поднимали эту тему. И неизменно Викентий Саввич либо отшучивался, либо говорил, что кошмары — обычное дело, даже и у него иногда бывают. А если кто-то из будущего спит и видит, как бы сделать Ратманову лишнюю инъекцию Геращенкова, к этому-де стоит отнестись философски. Захотят — вколют, и ничего не попишешь, а может, и вовсе все это Георгию только снится…

В этот момент Жоржик вспомнил свой сон про бордель и Двуреченского, выходящего от его любимой женщины.

— Ты спал с Ритой? — огорошил он подельника.

— Господи боже!

— Мне приснилось, что ты провел с ней ночь. И я, как ты понимаешь, хотел бы знать наверняка, было или не было. Чтобы потом уже сделать и какие-то более общие выводы про «вещесть» моих снов.

— Ратманов, да ни с кем я не спал! — заверил уязвленный Викентий Саввич. А бросив взгляд на их близкое соседство и скованные наручниками руки, даже немного отсел от Георгия. — Не сплю и спать не собираюсь!

— А как же твоя женщина в прошлом?

— Осталась в прошлом! И хватит об этом. Это мое личное дело, никого не касающееся! Не суйте свой сопливый нос куда не просят, господин Ратманов.

Но если без эмоций, выходило, что во сне классический ландаутист не столько видит будущее или общается со своими кураторами оттуда, сколько пребывает в особом липком состоянии сознания, одной ногой здесь, а другой немножечко там. Поэтому и может реагировать на происходящее со своим прежним телом, воздействие на него высоких температур, введение растворов и так далее. Что касается именно инъекции Геращенкова, состав придуман в том числе для того, чтобы удерживать попаданца в том времени, где он сейчас. А единственное, что остается агенту, — молча вкушать раствор ну или морщиться после его введения. Встать и сказать: «Коллеги, перестаньте колоть мне всякую гадость!» — не получится. Таким образом, и связь с кураторами из будущего в большей степени односторонняя. Своим прежним телом ты можешь что-то чувствовать или слышать их голоса здесь, но они уже вряд ли услышат или увидят то, что ты транслируешь им отсюда.

— Значит, я зря им каждую ночь средний палец показываю! — расстроился Георгий.

— Не зря, — поспешил успокоить Викентий Саввич. — Но это больше психологическая штука, просто тебе самому от этого легче. Хотя, в теории, ты можешь даже улыбнуться или оскалиться, лежа на кушетке в лаборатории СЭПвВ, да и неприличный жест коллегам показать. Но это опять же будет не прямой канал общения, а что-то похожее на тот бессвязный бред, который мы порой несем, разговаривая во сне… Ну и отвечая на твой вопрос — во сне ландаутист оперирует образами, какие видит в реальной жизни, и теми, что рождает его воспаленное воображение. Поэтому Рита у тебя и проводит ночи с Двуреченским…

— …Или с Гнойным! А может, и с Корниловым!

— Да-да. Мне вот давеча приснилось, что, проснувшись, Ратманов превратился в огромного мерзкого таракана[75]! — и подельник захохотал в голос.

Не меньше Георгия интересовало и то, что происходило сейчас с его телом в будущем. По мысли Двуреченского, впрочем, тот сразу оговорился, что может быть не в курсе последних изменений, туловище Юры Бурлака находилось в своего рода коме, либо в лаборатории СЭПвВ на Лубянке, либо в морге службы, также носящем неофициальное название реликварий, — в Сарове, бывшем Арзамасе-16. Закрытый город разделен пополам между Нижегородской областью и Мордовией. Это вотчина атомщиков, военных и всевозможных спецслужб. И если Георгий когда-нибудь там окажется, в смысле в бодрствующем состоянии, ему следует держаться нижегородской половины Сарова.

— А что с душами тех, чье тело умерло окончательно?

— Они умирают! — снова хохотнул Викентий Саввич.

То есть если это обычный человек, то он отправляется на тот свет как можно быстрее, а если с генетическим сбоем, умирает как бы не до конца. Его душа еще довольно долго может томиться в особенном месте, что-то навроде чистилища у католиков, в ожидании своей дальнейшей участи. Но Двуреченский сам там якобы не был, потому ничего определенного сказать об отстойнике душ — так еще прозвали это место ландаунутые — не сможет.

— Хорошо, тогда о генетических сбоях… Ты говорил, что все ландаутисты — представители всего тридцати восьми родов, разбросанных по планете. Какие это роды, ты можешь перечислить?

— Эх, Ратманов, вернешься домой — загугли! А если серьезно, ты в самом деле думаешь, что я помню наизусть все тридцать восемь фамилий и сейчас стану перечислять их, загибая пальцы? Ну, давай попробуем… Фон Штемпель. Иванов. Джонсон. Санчес… — бывший инспектор СЭПвВ будто намеренно растягивал слова, говоря слишком медленно.

Так что Жоржик посмотрел на настольные часы, показывающие уже два часа ночи, и прервал соседа:

— Ладно, позже пришлешь списком.

— Есть!

— Тогда главный вопрос! Как технически происходит перемещение во времени? Вот, допустим, я ландаунутый. Как я это пойму? Как вы это поймете? Существуют какие-то особые признаки, отличающие нас от обычных людей? И что значит — оказаться пропавшим во времени? Грубо говоря, залететь куда-то можно и случайно, даже без помощи СЭПвВ и официальных способов перемещений во времени?

— Очень много вопросов. А нам завтра с утра в банк, делать вклад, который мог бы кормить в том числе и тебя всю оставшуюся жизнь.

— Чем быстрее ты ответишь, тем раньше я нас освобожу! — Георгий был тверд.

— Как скажешь. Никаких особых признаков у ландаутистов нет, с виду так и вовсе обычные люди! Проявляется ген по-разному, при разных обстоятельствах, в разном возрасте. Залететь, как ты выразился, можно и случайно, но, как правило, при трагических обстоятельствах. Когда после смерти ты вдруг очухаешься не в раю и даже не в аду, а в каком-нибудь параграфе из учебника истории. Именно так мы и поймем, что ты из наших, встретив чудаковатого парня, спрашивающего, откуда здесь можно позвонить, находясь в какой-нибудь Древней Греции.

— Но меня-то вы вели заранее! Ты упоминал, что СЭПвВ, и не без твоего участия даже, организовала нападение на Юрия Бурлака, после которого я и оказался первый раз в Москве девятьсот двенадцатого года…

Здесь Двуреченский ненадолго замялся, но потом все же что-то припомнил и продолжил.

— Я так говорил? А, да, вспомнил, в моем доме во время облавы. Тут как. Был у тебя однажды уже краткосрочный опыт пребывания в прошедшем времени. Там и заметили твою особость. Только хоть убей, не помню, в каком году. Карибский кризис? Или космическая гонка двух держав? — он вопросительно посмотрел на Ратманова. — Ты сам ничего не помнишь?

— Нет! — опешил тот. Это была новая для него информация.

— Ну, это был совсем краткосрочный опыт. А опытному инспектору Службы эвакуации достаточно получаса, чтобы определить — гражданин-де не отсюда. После чего легла мне на стол бумага, мол, такой-то такой-то, Бурлак Юрий Владимирович подпадает под критерии возможной службы у нас!

— После чего вы меня убили в две тысячи двадцать третьем году, — почти обиделся Юра.

— Ну не убили же! — «оправдался» подполковник Корнилов. — А отправили в прошлое наиболее действенным способом.

— Пустив мне пулю в голову!

— Между нами, девочками, — Викентий Саввич доверительно пригнулся к Жоржику и пожаловался: — Нас всех в службе за людей не считают. Мы пешки в руках Геращенкова и ему подобных. Был приказ — «грохнуть» Бурлака. Точно так же, как и меня за много лет до этого отправили к праотцам, ничего не поясняя и следуя идиотскому принципу «захочешь жить — выплывешь». Давно пора у них там все поменять. Бесчеловечная организация!

— Хорошо. А как вы выбираете год, месяц, день попадания в прошлое? И выцеливаете мертвое тело, в какое должен вселиться разум попаданца?

— Чистая алхимия. Ну и физика немного. Товарищ Ландау тебе лучше бы ответил, здесь я не специалист. Могу сказать только, что тела в прошлом подбирают местные агенты СЭПвВ, заброшенные туда ранее. Возвращение в будущее — вообще не проблема, грубо говоря, мы просто нажимаем кнопку отката назад. А что касается выцеливания конкретного года и дня, этим специально занимаются специальные специалисты, — Двуреченский стал уже заговариваться. — Особый фармакологический состав, смоченная им пуля…

— Или код…

— Или код.

— Так, а почему именно в это время? Что я здесь забыл? И почему именно я?

— С этим попроще, — заверил Викентий Саввич. — Тут у нас как бы развилка истории, впереди война и две революции. Можно, конечно, спорить, но, на мой скромный взгляд, важнее времени за последние лет этак сто пятьдесят в истории страны и не было. Ну а рабочих рук и, не побоюсь этого слова, мозгов нам всегда не хватает!

— И какой же вам виделась моя роль? Зачем меня закинули в прошлое?

— Ну как зачем? Сначала чтобы проверить, без этого никуда: что ты можешь, как реагируешь на нестандартные ситуации и так далее и тому подобное.

— И что, оправдал я доверие, став вором-рецидивистом? — поддел подельника Ратманов.

Но тот пропустил укол мимо ушей:

— Во второй присест посылали уже более целенаправленно, накануне Романовских торжеств, охранять священную особу Его Императорского Величества…

— Вот молодцы!

— Ну и, конечно, чтобы добраться до меня. Это же очевидно, — устало улыбнулся Викентий Саввич. — Я не первый год замужем. Все понимаю. И они тоже знают, с кем имеют дело. Такая вот у нас честная дуэль! Кстати, Жоржик, у меня к тебе деловое предложение. Понимаю, что это может не вписываться в твои планы, но мне страшно хочется спать!

Откровенно говоря, Георгию хотелось ровно того же. Оставалось только придумать, как красиво выйти из положения: снять наручники и при этом не выглядеть проигравшим. Выход придумал уже главный дезертир из СЭПвВ:

— У меня к тебе деловое предложение, — повторил он. — Завтра с утра мы пойдем в банк, где, как я и обещал, положим деньги из клада Бугрова, чтобы потом, через сто с лишним лет, можно было снять огромную сумму с набежавшими процентами! И можно как угодно ко мне относиться, но все же признай, что я никогда не врал тебе напрямую.

Это было спорное утверждение, однако Георгию стало даже интересно, к чему тот ведет, и он решил дослушать.

— …И когда мы выносили мешки с Бугровским золотом из подклети старообрядческой церкви, я говорил, что ратмановская доля никуда не денется, а будет ждать его в будущем. Потом ты обиделся, не обнаружив сразу всех денег. Но, как видишь, я не соврал, осталось только отдать бумаги в доверительное управление, чтобы в будущем горя не знать.

— Эка ты завернул, — подивился Жоржик.

— Да… И вот теперь я вижу, что мой подельник по-настоящему… достоин! И не просто небольшой доли, как младший партнер, а как равный. Хочешь пятьдесят на пятьдесят? По рукам? Согласен? — и он позвенел своим кольцом от наручников.

— И зачем это тебе? — не поверил Георгий. — Груз с души решил снять?

— А хоть бы и так, — не исключил Двуреченский. — А еще я просто хочу спать!

— Ладно, но почему я должен тебе поверить? — не унимался Ратманов. — На этот раз?!

— Потому что я заявляю тебе официально: доля в пятьдесят процентов будет принадлежать не Двуреченскому, а Ратманову! А хочешь, даже и сам назови ту пропорцию от нашего клада, какую считаешь справедливой, и я соглашусь на твои условия! Ну а если обману — пусть Ратманов кроет меня какими угодно словами, проклянет, вычеркнет мое имя из истории, я готов ко всему! Только дай сейчас поспать!!!

Георгий знал, что Викентий Саввич опять мудрит и в любом случае выйдет сухим из воды. Однако рациональное зерно в его словах все-таки было. И про изменение пропорции будущего банковского вклада приятно было послушать, и спать обоим хотелось страшно!

— Согласен, — утвердил решение Ратманов.

— Отлично! — обрадовался хитрый Двуреченский. — Тогда можешь отстегивать свои причиндалы и идти спать!

— Не согласен, — Георгий в ответ лишь пересел в кресло по соседству с кроватью Двуреченского. — Я здесь посижу.

«Что, хитрая морда, вот это поворот, да?» — подумал Жора и в этот момент сильно собой загордился.

— Как скажешь, — был ответ.

Так подельники, не расставаясь ни днем ни ночью, скоротали свои вторые сутки в Америке. И, несмотря на не самую удобную позу в кресле, скованное запястье и затекшую правую руку, это была едва ли не лучшая ночь, проведенная Юрой Бурлаком в прошлом.

Он спал безмятежно, как младенец, гуляя до рассвета с Ритой. А после успел забежать домой, уже в будущем, созвониться и поделиться последними новостями с лучшим другом Петькой, увидеться с мамой.

В конце он снова услышал голоса работников морга. Санитары на службе СЭПвВ так и не приняли решения относительно необходимости новой инъекции, когда «труп» Бурлака неожиданно пошевелился, а потом и вовсе продемонстрировал средний палец.

— Ты видел? — ошалело спросил один из санитаров.

— Обычная судорога, — ответил второй, но в его голосе слышалось сомнение.

— Да он просто издевается над нами! Надо сообщить Дмитрию Никитичу!

Утром Георгий проснулся от звона цепи… Он был прикован наручниками к массивной чугунной батарее. Тогда как освобожденный от пут Викентий Саввич сидел в кресле, положив ногу на ногу, и безмятежно просматривал свежую американскую прессу.

— Так… — поморщил лоб Двуреченский. — «Зэ Нью-Йорк Таймс» сообщает, что русские люди по-прежнему ходят в валенках и редко пользуются достижениями техники. В статье о гигантских расстояниях в России отмечается, что путь между Москвой и Петербургом пешком занимает у русского крестьянина не меньше чем две недели.

Ратманов потряс кандалами. Но его пленитель как ни в чем не бывало продолжил чтение:

— Посмотрим теперь, что пишет о нас «Нью-Йорк Уорлд». Семья российского императора окружена нитями заговора. Так, фрейлина Анна Вырубова представляется не только самой приближенной фигурой к императрице Александре Федоровне, но и ключевой фигурой заговора российских анархистов, — здесь Двуреченский сделал паузу, чтобы отпить еще кофе, и, причмокивая, добавил: — А вот это даже похоже на правду…

Следом он прочитал и про Распутина. Якобы знаменитый старец умеет двигать своим демоническим взглядом даже мебель. А со ссылкой на неназванного американского дипломата в Санкт-Петербурге утверждалось, что тот лично наблюдал, как Распутин вышел на улицу в дождь и вернулся совершенно сухой.

— Да, выходить сухим из воды — редкое умение, — подал голос Георгий и потряс цепью в третий раз.

— А, Ратманов, не спишь?

— Думаешь, самый умный, да?

— Иногда посещают подобные мысли, — признался Двуреченский.

После этих слов Жоржик выплюнул заранее припасенный за щекой небольшой ключ и быстро освободился с его помощью от наручников.

— Этого тоже следовало ожидать, — заметил Двуреченский, переворачивая страницу газеты. — Все одно и то же, во все времена пишут про нас одинаково!

— Но, кажется, мы собирались с утра в банк?

— Точно! Спасибо, что напомнил. Допью только местный кофий, и я весь твой!

Однако закончить дезертиру не дали. Из коридора послышался шум. Какие-то люди последовательно дубасили в каждую дверь на этаже и, представляясь сотрудниками Бюро расследований, требовали впустить их внутрь. Сомнений в том, что СЭПвВ уже совсем близко, не было, пожалуй, ни у кого. Особенно когда очередь дошла и до двери номера Двуреченского:

— Откройте, именем закона!

Тогда инициативу взял на себя Ратманов:

— Сколько этажей в «Савое»? — шепнул он соседу.

— Пятнадцать.

— А мы на каком?

— На четырнадцатом…

— Нормально!

Георгий выдохнул, отдернул занавеску и первым вылез на узкий уступ под окном. Двуреченский колебался, но тоже недолго. Успев прихватить с собой чемодан, вцепился другой рукой в руку Ратманова и гуськом двинулся вслед за ним. В этот момент они выглядели как настоящие напарники, готовые не только работать, но и умереть вместе.

— Ты не помнишь, какое по счету окно ведет в холл? — спросил Георгий.

— Без понятия.

— Кажется, вон то!

Без небольшого везения тоже никуда. И, испытав невероятные эмоции от высотной прогулки с панорамным видом на Центральный парк, подельники завалились в коридор гостиницы. Двуреченский тяжело дышал. Он думал дождаться лифта, но уже совсем рядом слышались топот ног и окрики местных «жандармов».

— Вниз, по лестнице! — скомандовал Ратманов.

После чего они на максимально возможной скорости преодолели четырнадцать пролетов. И под конец Викентий Саввич, чье немолодое тело к тому же было отягощено многочисленными болячками Гнойного, едва не испустил дух. Но он по-прежнему был верен себе и прижимал к груди чемодан с деньгами.

Покидали «Савой» через служебный вход, благо Двуреченский заранее изучил пути отхода. А оказавшись на улице, не останавливаясь, запрыгнули в такси.

— Куда едем? — недоверчиво спросил водила.

Ратманов ткнул Двуреченского локтем в бок, чем доставил ему еще большие страдания.

— Перекресток Бликер-стрит и Лагардия плейс, — пролепетал бывший инспектор СЭПвВ.

Но даже когда вышли в нужном районе и встали перед вывеской «Бэнк оф Америка», старший подельник все еще не мог прийти в себя.

— Твой выход, Викентий Саввич, вернее вход, — заметил Жора. — Я все понимаю, но, кажется, более ответственного момента, чтобы положить все деньги в банк, уже не будет.

— Знаешь что, — покачал тот головой, — посмотри на меня… Куда я пойду в таком состоянии?

— Бросим дело, ради которого проделали путь в десять тысяч километров, да и дело с концом?

— Ни в коем случае! Вместо меня в банк пойдешь ты и оформишь все на свое имя!

— Вот это поворот. И ты так просто мне это позволишь? — в этот момент Жоржику стало даже жалко напарника.

— Иного выхода не вижу. А уже потом соображу, как переправить мою часть денег с твоей помощью, хоть бы даже и через будущее.

Ратманов поотнекивался для порядка, но делать нечего, пришлось принять план Двуреченского. Видно было, что последний не хотел отдавать чемодан с ценными бумагами и ассигнациями Георгию, но сделал над собой очередное усилие и снабдил подельника необходимыми инструкциями: о том, как открыть счет, отдать их общие накопления в доверительное управление и договориться о том, что когда-нибудь вкладчик либо его наследники придут в любой филиал «Бэнк оф Америка», скажут пароль «барон Штемпель» и заберут все причитающееся, да еще и с процентами!

— Баррон Стэмпэл? — не понял менеджер по работе с важными клиентами.

— Ба-рон Штем-пель, — несколько раз выговорил по слогам попаданец.

— О’кей, — последнее, что он услышал от работника банка.

А потом вышел из отделения с небольшим квитком вместо чемодана и помахал им перед носом Двуреченского, который сидел на лавочке под типичным нью-йоркским платаном:

— Молодец, Гимназист, моя школа! — прокомментировал тот.

— Что-то ты приуныл, Викентий Саввич, — Георгию уже во второй раз сделалось его жалко.

— Ты все сделал правильно, и надобность во мне практически отпала.

— Что ты хочешь этим сказать? Отправишь меня домой, а сам на заслуженный отдых?

— Вроде того, — Двуреченский с трудом поднялся с лавки. — Только не прямо здесь. Найдем сейчас более спокойное место… Для справки: вон там Нижний Ист-Сайд и Чайнатаун, это Ист-Виллидж, тут Маленькая Италия. Ну а прямо по курсу — район Бауэри…

— Тебе отдать документ из банка?

— Да нет, держи у себя пока.

Район Бауэри на поверку оказался самым злачным из увиденных Георгием в Нью-Йорке. Посреди Манхэттена будто разверзлась черная дыра, и не в смысле цвета кожи местной бедноты, хотя афроамериканцев здесь тоже хватало, а в смысле неожиданно высокой концентрации нищих и людей, в которых легко было заподозрить преступников. Хотя вроде бы совсем рядом был и Бродвей, и знаменитая «площадь времен», она же Таймс сквер. В Москве была Хитровка и Драчевка, в Питере — Вяземская лавра, ну а здесь Бауэри.

— Человек, какое сейчас время? — так можно было бы перевести обращение грязного гражданина к Двуреченскому, когда они уже почти прошли некрасивый район.

— Уважаемый, у меня нет часов, — буркнул Викентий Саввич.

Тогда рядом материализовался еще один оборвыш и обратился уже к Ратманову:

— Нет ли у вас сколько-нибудь долларов, мистер?

— К сожалению, нет, ничем помочь не могу, — ответил Георгий.

— А прикурить дай, дядь! — вокруг собиралась уже толпа.

Переглянувшись, подельники ускорили шаг. Хотя бежать Двуреченский не мог. И оба понимали, что драки вряд ли удастся избежать. Особенно когда в руках мелких гангстеров возникли ножи, и один из них попер на Ратманова.

Георгий сориентировался быстро. Обезоружив нападавшего и точным ударом под дых отправив того в глубокую отключку, он достал свой верный «веблей» и сделал предупредительный выстрел в воздух:

— Не на тех напали, пацаны!

— Да пошел ты! — можно было бы перевести с английского возглас самого неумного из толпы.

Вооружившись бейсбольной битой, он побежал на Георгия. Но был быстро остановлен пулей и даже двумя. Прицельным огнем Ратманов засадил их в обе ноги хулигана. И, корчась в муках, тот настолько напугал остальных, что толпа быстро разбежалась куда глаза глядят.

— А я предупреждал, — расстроился Жора.

— Прывэт от Алэксандра Алэксандровыча Монакхова, — процедил с сильнейшим акцентом раненый. — И от Гэрасчэнко!

— Ничего себе, ландаутисты повсюду! — присвистнул Георгий.

— Или анархисты, — буркнул себе под длинный нос Викентий Саввич.

И они быстрым шагом, насколько мог позволить себе Двуреченский, поспешили покинуть опасный район.

— Как думаешь, тому «солдату неудачи» вызовут врача? — спросил Георгий напоследок.

— Уверен, что нет, люди для них — разменный материал.

— Тогда… — и Георгий наклонился к женщине, которая продавала «горячих собак» с самодельного лотка по дороге. — Миссис, кажется, там человеку плохо, найдите ему доктора!

Они заскочили в первый попавшийся «бас», следующий из Нью-Йорка. Тогда междугороднее автобусное сообщение было людям еще в новинку, и выбирать особо не приходилось. Сели на то, что было, и покатили на север, к границе с Канадой. Впрочем, оба понимали, что вряд ли доберутся до конечной станции.

— Какой у нас план, Викентий Саввич? — Ратманову было больно смотреть на Двуреченского, который держался за низ живота. Но и понимания, что будет происходить потом, не было никакого.

— Уехать подальше от наших заклятых друзей.

— Ты отправишь меня домой?

— Если не я, то кто? — буркнул он.

А спустя еще некоторое время признался: — Все, Гимназист, больше не могу. Вите надо выйти.

— Где? В чистом поле?!

— Где хочешь.

— Мистер, моему другу плохо, — крикнул Георгий водителю, — остановите автобус!

Шофер еще немного попререкался. Но в самом деле высадил обоих в чистом поле. Недалеко от указателя, сообщающего о наличии городка Фармингтон, штат Коннектикут, в пяти милях далее по трассе.

— Ты как? — спросил Жора.

— Нормально, до свадьбы заживет. Найди только, где можно сесть, а лучше сразу лечь…

— Я, кстати, не спросил, способен ли ландаутист в чужом теле умереть по естественным причинам? Без всяких пуль и тому подобного, а просто от старости или болезней? — выпалил Георгий и тут же понял, как по-идиотски это прозвучало.

— Да иди ты.

В поисках пристанища подельники прошли еще несколько миль по грязной, глинистой земле, пока не наткнулись, наконец, на добротный американский дом посреди обширного участка. В окнах жилища горел свет и мелькали силуэты гостей, люди праздновали не то День отца, не то День флага — Георгий плохо разбирался в американских праздниках. Ясно было одно — их вряд ли там ждали.

Однако, обойдя участок кругом, Ратманов наткнулся на небольшое подсобное строение на опушке начинающегося леса. По виду там никто не жил, во всяком случае прямо сейчас. Это был знак.

Внутри домика оказались целых две комнаты. В той, что поменьше, было отхожее место, а также печка, умывальник и осколок зеркала на стене, тогда как во второй — гигантский сеновал. Умывшись холодной водой, беглецы упали в сухую траву и забылись мертвецким сном.

На новом месте Жоржик наблюдал ставший привычным ночной кошмар. Старые знакомцы: Монахов, Казак, Дуля, Геращенков, Каллистрат, Кисловский и Двуреченский в качестве вишенки на торте почти уже догнали его! Они все здесь, в городке Фармингтон, штат Коннектикут, в каких-то ста двадцати милях к северу от Нью-Йорка, докуда только и смогли добраться беглецы.

На этом галерея призраков из прошлого не заканчивалась. Сквозь ночную тьму проступали и исторические фигуры, с которыми Ратманов успел пересечься или просто читал о них в газетах: Вырубова с ее загадочной улыбкой, Распутин с его гипнотическим взглядом, Юсупов, Керенский, Протопопов, Брусилов…

Но впереди всех шел Геращенков, как символ длинной руки СЭПвВ. Его глаза со стальным блеском выглядели не менее устрашающими, чем наган в руке. Подполковник угрожал и обещал добраться до дезертира во что бы то ни стало!

— Сделать ему еще укольчик? — слышались голоса и из лаборатории будущего. — Вон как хорошо на пароходе схватилось, чуть сам концы не отдал! Зато теперь сидит в своей Америке на попе ровно и никуда не рыпается, ни в Древний Египет, ни в Японию эпохи Эдо… А, Дмитрий Никитич?

— Давайте, только быстро!

— Хм-м… Еще сопротивляется. Это уже не тот Юрик, что раньше. Но ничего, еще немного растворчика не помешает… Пока наши не подойдут…

Вскоре агенты-эвакуаторы нашли и участок американского фермера близ Фармингтона, и отдельно стоящую лесную хижину. Стрельба… Кровь… Крики… Кошмар…

А утром следующего дня Георгий уже не во сне, а наяву обнаружил над собой зловещий силуэт с револьвером в руке. Правда, перед ним стоял не агент СЭПвВ, вернее, недействующий сотрудник. И сцена зеркально повторяла ту, что однажды уже происходила в каюте «Царя». Только тогда над Двуреченским возвышался с «веблеем» Ратманов, а теперь все было ровно наоборот.

— Дежавю, — констатировал Жоржик. — И что ты этим хочешь сказать?

— Не думал, откровенно говоря, что до этого дойдет так быстро, — ответил Викентий Саввич. — Но, как и обещал, отправляю тебя в будущее.

— Ой ли? — Георгий попытался встать.

Но Двуреченский жестом свободной руки предостерег Ратманова от резких движений, продолжая держать его на мушке.

— Значит, решил отправить меня домой насильственным способом?

— Зришь в корень, Гимназист, — подтвердил Двуреченский и отчего-то сглотнул слюну, как будто сильно переживал в этот момент.

— А что ты нервничаешь? Все же идет по плану, — усмехнулся Ратманов. — Чик, и все! Или я чего-то не знаю? И обычная практика насильственного перемещения во времени может и не сработать? А кстати, почему именно насильственная? Может, лучше зачитаешь числовой код?

— Нет. Одним кодом тут не обойдешься. Код иногда дает сбои. Эта штука понадежнее.

— Понятно, что понадежнее, я сам же ее и чистил, и заряжал, — подтвердил Георгий, кивнув на револьвер в руке оппонента.

— А я перезаряжал.

— Никому не доверяй и проверяй! — напомнил Ратманов девиз Двуреченского.

— Да. Но заболтались мы с тобой, — Викентий Саввич отчего-то не был расположен к общению.

— Да погоди ты! Совсем забыл, есть же еще один способ. Неужто у тебя нет с собой инъекции Геращенкова, хотя бы маленькой баночки, а?

— Нет, — отрезал Двуреченский, — как-то не захватил с собой. Но ты много болтаешь!

— Что ж еще мне прикажешь делать?

— Встань… это… спиной ко мне… — Двуреченский тяжело дышал.

— А может, сразу к стенке? — Георгия прошиб нервный смех. — Тебе, думаю, не привыкать? В тридцатые годы ты уже служил в органах или еще нет?

— Дошутишься, Ратманов. Говорю же, встань ко мне спиной, — устало попросил Двуреченский.

— То есть сейчас ты проделаешь мне дырку в затылке, и я преспокойненько проснусь в кабинете Геращенкова в Москве две тысячи двадцать третьего года? — Ратманов как будто заговаривал Викентию Саввичу зубы.

И тот тоже это понимал. А потому не выдержал:

— Да заткнись ты уже, Ратманов! Руки за голову! Лицом к стене! — скомандовал он.

Однако Жорик неожиданно проделал почти акробатический трюк, на ходу вытянул из копны сена «смит и вессон» — еще один пистолет, о котором кто-то мог уже и забыть, — и направил ствол на Двуреченского.

И вот они стояли друг против друга, с взведенными курками, как два ковбоя на Диком Западе. Пат. Ничья. Почти что мексиканская дуэль[76].

— Вот гаденыш, — прокомментировал Викентий Саввич.

— А ты думал, просто так избавишься от подельника, завладеешь его, то есть моими, последними деньгами, пустишь ему, то есть мне, пулю в голову, да и дело с концом? А куда уж потом попадет моя душа — дело десятое! Свою часть клада Бугровых Двуреченскому даже не придется забирать из банка, все положено на имя Бермана-Ратманова… И эти накопления ты приберешь потом, когда для начала вернешься в будущее, а оттуда — снова в прошлое, но только уже не в свое, а в мое тело.

— А ты неглупый, Ратманов, даже убивать тебя жалко, но ничего не поделаешь, — и Двуреченский вдруг принялся нашептывать числовой код, не убирая при этом пистолета.

«Думай, Юра, думай!» — мысленно скомандовал себе Бурлак, после чего обратился в слух. В «проповеди» Викентия Саввича с большим трудом, но все же можно было разобрать: «Три шестнадцать двести шестьдесят восемь, пять одиннадцать двести четыре, семь семнадцать пятьсот пятьдесят пять, шесть девятнадцать тысяча девятьсот тринадцать». И затем повторил еще раз: «Шесть девятнадцать тысяча девятьсот тринадцать».

В этот момент Двуреченский и спустил курок. «Ну ты псих!» — последнее, что подумал Георгий, прежде чем нажать в рамках почти мексиканской дуэли на свой.

Изображение перед глазами поплыло. Вернее, он вдруг перестал видеть одним глазом. И словно в старом вестерне, какие показывали в 1913-м, снятом на мутную пленку с мелькающими черточками и пятнами, наблюдал за падающим телом врага — попал. И не просто попал, а в самое сердце! По-другому и не мог Юра Бурлак, отличник боевой и политической подготовки. Правда, и сам чувствовал, что получил тяжелое ранение, возможно, даже и несовместимое с жизнью. Шторка перед глазами окончательно закрылась, сознание покидало тело. Но при этом умирал Георгий с улыбкой. Наконец-то он попадет домой, в две тысячи двадцать третий год!

Но не тут-то было. Открыв глаза и продолжая испытывать адскую боль, только теперь… в области грудины, попаданец обнаружил себя лежащим на полу в той же хибаре, где они устроили выяснение отношений с Двуреченским. Вот только Викентия Саввича рядом уже не было. Да и тело самого Георгия кто-то перетащил на несколько метров, размазав кровь обоих дуэлянтов по полу.

Можно сказать, это было страшное зрелище. Но Жора видел в этой жизни всякое. А потому, удостоверившись, что он, по крайней мере, не мертв, с трудом, зажимая рукой дырку в теле, прополз еще немного вперед.

На деревянном ящике, который высился посреди амбара, лежала записка. Читать ее в положении Ратманова было особенно неудобно, но он не смог перебороть любопытство и все же попытался разобрать, что там написано. Текст был следующего содержания:

«Дорогой Юра! — именно Юра, а не Гимназист, не Жора, не Георгий и не Ратманов, отметил он про себя. — Пардон, но лучшего времени, чтобы снова разбежаться, у нас не будет. Теперь уже окончательно! Знакомство с тобой многое мне дало. Пожалуй, при других обстоятельствах мы могли бы стать настоящими друзьями! Но история не терпит сослагательного наклонения. Винить в этом некого. Желаю удачи, которая, уверен, тебе понадобится. А прежде чем отправиться на новые приключения, советую посмотреться в зеркало! За сим откланиваюсь. Твой Игорь Иванович (экс-Викентий Саввич)».

Ниже еще была приписка: «П. С. Запись сделана чернилами с химически нестабильным пигментом, выделяемым телом каракатицы[77]. Прочесть мое послание успеешь только ты».

И действительно, вскоре буквы расплылись перед глазами Ратманова. Охваченный тревожным предчувствием и все еще с дикой болью в сердце, он предпринял крайнее усилие и дополз до соседней комнатушки, где до этого подельники обнаружили осколок старого зеркала.

Проделав над собой теперь уже точно последнее неимоверное усилие, он ухватился за стену, поднялся на ноги, запрокинул голову и… почти даже не удивился. Увидев грязное, запачканное кровью и до боли знакомое лицо с длинным носом. На него глядел не Ратманов, но Двуреченский.

«Ай да Викентий Саввич, ай да.» — успел подумать попаданец, прежде чем хлопнулся в обморок.

Георгии… или Викентии… Кто он сейчас? С наибольшей вероятностью можно было утверждать, что, по крайней мере, это был человек, наделенный душой Юры Бурлака, капитана полиции из будущего. Но и на этот раз он открыл глаза не в 2023-м, а в чертовом 1913-м! «Да сколько ж можно?!» — подумал он про себя и осмотрелся.

Больничная палата. Вроде бы ничем не примечательная, похожая на другие. Но все здесь было как-то не по-нашему. А вон и бейджи на белых халатах врачей: «Мистер Бэнкс», «Мисс Уотэрспун» и другие в том же духе. Ага, вероятно, он все еще в городке Фармингтон, штат Коннектикут, США.

Вот и местная медицинская бригада стояла неподалеку и продолжала обсуждать его состояние. Американский английский и в обычной-то ситуации может вызвать затруднения, а с непривычки, да по неизвестным правилам фонетики столетней давности, так и вовсе. Но Бурлак собрался и разобрал основные тезисы.

— Он был на волосок от смерти, — констатировали врачи. — С такими травмами обычно не выживают. Первый подобный случай в моей практике… — дальше что-то непереводимое и. — Потерял слишком много крови. Пуля едва не проделала дырку в его сердце. Но каким-то чудом он выкарабкался. И теперь идет на поправку!

«В который раз уже, — пронеслось в голове Бурлака. А следом возникла и еще более дурацкая мысль. — Интересно, а можно ли привыкнуть к смерти в принципе?»

Однако порефлексировать ему, как всегда, не дали. Как только бригада врачей очистила помещение, дверь снова открылась, и в палату быстрым шагом прошли еще двое незнакомцев. Они были одеты в строгие костюмы, накинув белые халаты поверх. Перед Бурлаком стояли типические добрый и злой следователи, ну или хороший и плохой полицейские. Тот, что вошел первым, с индейским разрезом глаз, протянул пациенту удостоверение личности — какой-то Джон Джонсон из Бюро расследований. В то время как второй, классический хмурый янки, остался караулить у двери.

— Хэллоу, мистер Сэмашко. Май нэйм из Джон Джонсон. Впрочем, кого мы обманываем? — индеец неожиданно перешел на хороший русский. — Геращенков Дмитрий Никитич, руководитель сами знаете чего и по совместительству куратор вашего возвращения, Викентий Саввич. А правильнее сказать — Игорь Иванович, конечно же.

Бурлак опешил. Не так он себе представлял эту встречу. А вернее сказать — не здесь.

— Полагаю, наша многомесячная шахматная партия завершена, — констатировал гость с Лубянки. — Остались только формальности. А я спрошу по-простому: вам есть что сказать мне на данный момент?

— Да… — произнес Бурлак, после чего пришлось откашляться, потому как непривычно было разговаривать голосом Двуреченского. Но затем продолжил: — В девятьсот тринадцатом ФБР еще не принимала на службу афроамериканцев, как и коренных представителей континента, то есть сотрудников с индейскими корнями.

— Благодарю за историческую справку, — подчеркнуто вежливый Геращенков раздражал не меньше, чем если бы принялся орать на всю палату. — Но если быть дотошным, то и службы под названием ФБР пока еще тоже не существует. В тринадцатом она называлась просто — Бюро расследований. А что касается этого тела, какое уж нашли. Не буду рассказывать, скольких людей вы отвлекли от не менее важных дел и сколько из них работало непосредственно над моим внеплановым визитом сюда.

— Послали бы Монахова, — буркнул Бурлак.

— Александр Александрович вами и займется, как только доберется до Коннектикута, — собеседник вытащил из-за пазухи карманные часы, сверился со временем и добавил: — Если не задержат на Эллис-Айленде, вы встретитесь даже раньше, чем я успею покинуть Соединенные Штаты.

— А еще могли бы послать запрос парням из ФБР, прямо из две тысячи двадцать третьего, — напомнил Юра и о такой возможности, — в рамках межведомственного взаимодействия, так сказать.

— Вы что-то подозрительно много разговариваете, Игорь Иванович, — «Джон Джонсон» впервые продемонстрировал неудовольствие. — В вашем-то положении сейчас это не лучшая тактика, врачи не одобрят.

— Я не Игорь Иванович.

— А это мы еще посмотрим! До встречи в Москве…

В этот момент в палату постучали. Голоса за дверью на американском английском требовали предоставить доступ к тяжелобольному пациенту. И «индейский вождь» кивнул «чистокровному янки», мол, главное обсудили, открывай.

Бурлак все еще лежал на больничной койке. После краткосрочного визита «Джонсона» из Бюро расследований отсюда отселили всех соседей. Потому оставалось наблюдать лишь за младшим медицинским персоналом, представители которого нет-нет да и заглядывали в палату. Впрочем, Юра был совсем не против. Особенно глядя на привлекательную медсестру, которая то и дело поправляла выбивающиеся из-под белого чепчика каштановые волосы.

Оставалось только заговорить. Бурлак устами Двуреченского широко улыбнулся. Однако не успел произнести ни слова. Ведь вместо того, чтобы ответить ему взаимностью, сестра вдруг изменилась в лице и куда-то убежала. А потом привела с собой целую делегацию врачей, и те сделали пациенту укол, о котором тот не просил. «Все вокруг — стукачи!» — прокомментировал про себя попаданец и расстроенный отвернулся к стенке.

В его голове разворачивалась целая драма. Кем ему теперь быть — Двуреченским или все же Ратмановым? Если притвориться Викентием Саввичем, то что ему за это будет? Что замышляют против главного дезертира из СЭПвВ его бывшие коллеги? Казнят сразу или еще помучают? И как именно? Коллеги тоже много где были и много чего видели. В Древней Индии, к примеру, была распространена казнь слонами, когда пятитонное животное поочередно отрывало конечности человека хоботом!

Или продолжить настаивать, что он бывший Ратманов, попавший в тело Двуреченского не по своей воле? Тем более что это было намного ближе к правде. С другой стороны, у него не было никаких тому доказательств. Да и технологии такой якобы не существовало! Короче говоря, решил действовать сообразно ситуации…

А сразу после того, как кончилось действие укола, Бурлак обнаружил перед собой Монахова. По-видимому, Александра Александровича не задержали на Эллис-Айленде. Либо пациент так долго спал, что и. о. главы московской резидентуры СЭПвВ успел пройти все карантинные мероприятия и благополучно добраться до Коннектикута. Выглядел тот, как всегда, очень уставшим. И если бы гостя с больным поменяли местами, никто бы не заметил!

Сан Саныч опустил на прикроватную тумбу сетку с фруктами — в обычной жизни он мог быть вполне нормальным парнем — и подсел рядом. Как-никак, вместе пуд соли съели, и даже не один. А за время празднования 300-летия правящей династии стали с Монаховым не просто коллегами, но настоящими боевыми товарищами, причем что Двуреченский, что Ратманов!

— Ай да Двуреченский, ай да сукин сын! — процедил обычно сдержанный Александр Александрович.

А Бурлак улыбнулся в знак согласия. Прикинув, что это еще ничего не значит. Пока что он не выдал себя, а лишь согласился с едва ли не самой распространенной характеристикой Викентия Саввича. Которую иногда мог позволить себе даже и сам Двуреченский! Но пора было сменить тему:

— А Геращенков уже, что ли, уехал? Не дождался? Монахов кивнул.

— Получается, он чуть ли не на полдня заскочил? В тринадцатый год? В Америку?

— Слишком много дел в Москве, — прокомментировал Монахов бесстрастно. Но при желании и в его голосе можно было уловить легкий оттенок иронии.

— Служба месяц готовила его приземление сюда, подбирала индейское тело и еще одно, для «оруженосца», а он вот так и улетел… Обещал хоть вернуться-то?

Монахов вновь не стал комментировать деятельность шефа напрямую, но молчание, как известно, знак согласия.

— Ладно. Типичный чайка-менеджер, что тут скажешь, — резюмировал Бурлак.

И только сейчас Монахов немного оживился:

— Кто это? Что-то на сленге следующего века?

— На нем самом, — улыбнулся Юра. — Это стиль управления, при котором руководитель внезапно появляется, когда возникает проблема, и только тогда. А в остальное время не принимает активного участия в рабочих процессах. Еще про таких говорят: начальник прилетел, наорал, нагадил и улетел, а подчиненным — разгребай!

В этот раз посмеялись оба. При этом вопрос о теле, в котором сейчас пребывал Бурлак, остался открытым.

В нью-йоркском порту они вновь увидели разномастную толпу эмигрантов со всего света и услышали гудки океанских пароходов. Монахов тут же указал на силуэт «Бирмы» и дал небольшую историческую справку о ней. По так называемой Американской линии, связывающей Нью-Йорк с Либавой, с заходом также в один из портов Западной Европы, курсировали тогда сразу пять судов: «Царь», «Россия», «Двинск», «Курск» и «Бирма» — последнюю, впрочем, уже совсем скоро должны были переименовать в «Митаву».

Но Юра в теле Двуреченского перебил:

— Сан Саныч, вопрос один не дает покоя… А отчего вы не могли доставить меня на допрос к Геращенкову прямиком из Коннектикута?

— Протокол, — ответил Монахов коротко.

Выходило, что для соблюдения формальностей попаданца снова нужно было тащить через полмира, из Америки в Голландию, а оттуда в Россию, чтобы посадить сначала на ковер московской резидентуры в прошлом.

— А если я сбегу? — поинтересовался Бурлак.

— Протокол не предусматривает, — то ли серьезно, то ли в шутку ответил Монахов.

Но потом все же добавил: мол, Геращенков — не дурак и лишней ответственности на себя брать не будет. В том числе и за гипотетический побег Двуреченского. Согласно протоколу, ответственность за это будут нести те, в чьем времени и ведении находится дезертир.

А Бурлак не сдавался:

— Сан Саныч, ты ж сам понимаешь: дорога длинная, еще минимум две недели куковать на пароходе, плюс не самые благоприятные погодные условия, шторма, качка, «Титаник» на этом же маршруте в прошлом году утонул.

— Не бойся, в этот раз точно не сбежишь, — Монахов сказал это настолько уверенно, что Бурлак даже удивился:

— Это еще почему?

— А потому… Есть у нас и тяжелая артиллерия…

Словами Монахов не ограничился. Вскоре они прибыли на Эллис-Айленд и через дырку в заборе могли лицезреть прелюбопытнейшее действо. Здоровяк с мускулами, как у быка, легко раскидывал по сторонам нескольких мелких людишек, включая офицера иммиграционной службы. И все это походило не то чтобы на драку, а скорее на какой-то цирк, ну или реслинг. Последний уже начал завоевывать мировое признание, хотя до Халка Хогана и Дуэйна Скалы Джонсона[78] было еще далеко.

И вот среди этого хаоса Бурлак вдруг узнал старого знакомого.

— Дуля! — воскликнул он, не в силах сдержать эмоций.

Услышав свое прозвище, здоровяк обернулся. И только тогда получил удар — вероятно, первый за все время драки, да еще и в спину. Зарычав, как лев, он вновь кинулся на тех, кто пытался его успокоить. И никто сейчас им бы не позавидовал.

Да, это был тот самый Дормидонт Лакомкин по кличке Дуля, изначально самый сильный человек в банде Казака, а затем секретный агент Московской сыскной полиции, бок о бок с которым служили во время Романовских торжеств и Монахов, и Ратманов, и Двуреченский. Подбиралась прежняя компания почти что в полном составе, за исключением того, что некоторые из перечисленных делили одно тело на двоих.

Едва сели на пароход, как Монахов передал тело Двуреченского Дуле, сослался на недосып и отправился передохнуть. Впрочем, этого следовало ожидать. Его бесчеловечный график, одновременно на нескольких службах, работающих на разные времена, иного давно бы уже свел в могилу. А этот ограничился непроходящими кругами под глазами да тихим голосом, который, впрочем, многих пробирал до печенок. Что касается сна, кажется, лишь во время трансатлантического перехода офицер охранного отделения, СЭПвВ и один из лидеров партизан времени только и мог отоспаться. Интересно, хотя бы по линии охранки ему дали официальный отпуск? Небось, коллеги потом закидают вопросами: а как там в Америке? Хорошо ли отдохнул? Прислал бы хоть открыточку? А жена с детьми довольны?

Но ничего из этого спросить не получилось. И перед телом Двуреченского, подмяв под себя сразу пару шезлонгов, разлегся гигант Дуля.

— Дормидонт? Много залога за тебя Монахов заплатил?

— Ага, — промычал тот, улыбаясь летнему солнышку.

— Ага — это до пяти тысяч или больше?

— Ага, — был тот же ответ.

— Это поэтому мы плывем домой не в каютах первого или второго классов, а в трюме?

— Может, и поэтому, не могу знать!

Дуля никогда не был особенно словоохотливым. Зато кому угодно умел намять бока. Бурлаку в теле Двуреченского вспомнилось, как в конце прошлого года подручный Казака едва не прикончил его самого, то есть Ратманова. По приказу, конечно, не сам. И даже улыбался, как наивный маленький ребенок, выполняя свою миссию. Дулю невозможно было не любить, это был хороший, добрый человек, почти как Марк Крысобой[79]…

Впрочем, в дальнейшем судьба распорядилась так, что они несколько месяцев прикрывали друг друга во время охранения императорской семьи и даже подружились. Хотя Дуля продолжал молчать и улыбаться, не рассказывая ни о том, что он до сих пор служит Казаку, ни тем более о том, как он связан с эвакуаторами пропавших во времени.

А Бурлак снова пошел в словесную разведку. Других вариантов как-то прояснить свое положение все равно не просматривалось.

Для начала пожаловался на здоровье. Двуреченский оставил ему в наследство не только ответственность за полгода дезертирства, но и больное тело. По эстафете от босяка Гнойного Юре передались и проблемы с пищеварением, и хрипы в легких, и язвы на ногах, не говоря уже о слабом зрении — Ратманов видел значительно лучше!

— Что ты там шебуршишься? — переспросил Дуля, продолжая принимать солнечную ванну.

— Отвернись и заткни уши, — огрызнулся Юра.

Но тут же подумал: «Когда еще, если не сейчас? Представиться Двуреченским, наврать гиганту с три короба, наобещать чего-нибудь и как-нибудь из всего этого выпутаться?»

— Дуля…

— Чего тебе еще?

— Ты ж понимаешь, что я — Двуреченский Викентий Саввич, который из любой ситуации всегда выходит победителем. Мы оба это знаем!

— Ну и? Знаем, и что?

— Монахов не боится, но а ты-то — не боишься, что я опять от вас сбегу?

— Не-а.

— И все?

— Докуда сбежишь-то? Вон туда, на айсберг? — выяснилось, что даже такой «дуболом», как Дуля, наслышан об истории со спасением «Титаника».

Дело в том, что 14 апреля прошлого, то есть 1912 года, «Бирма» была одним из тех судов, которые получили сигнал бедствия с тонущего корабля. Не теряя времени, они развили максимальную скорость, но добрались до места происшествия уже после того, как «Титаник» ушел под воду. Экипаж «Бирмы» предлагал свою помощь и в дальнейшем, в частности хотел передать еду спасенным пассажирам. Однако получил отказ от другого судна, взявшего пострадавших на борт. Зато морякам с «Бирмы» удалось сфотографировать айсберг, с которым предположительно столкнулся «Титаник».

— Ага, — с чем-то согласился Дуля.

— А если Викентий Саввич предложит хорошие деньги за его освобождение, что тогда ответит Дормидонт Лакомкин? — поинтересовался Бурлак.

— Скорее всего, промолчит. Или скажет «ага»… — черт возьми, Дуля просто издевался над ним!

Большую часть оставшегося дня промолчали. Пока совсем уже под вечер насладиться океаном и звездами не вышел Монахов. Сан Саныч чутка отдохнул, однако застарелые круги под глазами так и не рассосались.

Монахов и Дуля легли на шезлонги по сторонам от Бурлака, из-за чего тот снова почувствовал себя арестантом. «Но если вспомнить былые совместные приключения да попробовать заболтать обоих, может, чего и выйдет…» — подумал он.

— А помните, когда возле Суходола Николай Александрович решил сделать непредусмотренную остановку, тут же сбежалась огромная толпа и через нее никак не получалось пробиться?[80]

— А как же? — подхватил Монахов. — Я думал, задавят, царских дочерей так уж точно!

— Было дело, — подтвердил и Лакомкин.

— А потом подлетел ехавший в конце кортежа Двуреченский, быстро оценил ситуацию и скомандовал: «Дуля, проделай коридор к Его Величеству, живо!»

— Да-да, было, — довольно усмехнулся Дормидонт.

— «А Ратманову — вывести царя наружу и доставить к автомобилю!» — вжился в роль Бурлак.

— Да, Дуля тогда «пробил коридор», раскидал зевак, которые плохо стояли, и уже Ратманов под локоть вывел по «коридору» императора… — припомнил Монахов.

— Ну а Викентий Саввич козырнул великим княжнам и твердо сказал: «Ваши высочества, следуйте за мной к мотору и не задерживайтесь!» — договорил Юра и понял, что как будто ляпнул лишнего.

Что Монахов, что Дуля смотрели на него немного странно. А спустя еще пару мгновений дошло и до Бурлака: ведь он рассказывал о Двуреченском — читай, о себе — в третьем лице! Да и о Ратманове тоже. Выглядеть это должно было по меньшей мере необычно. А все потому, что он так и не определился со своей дальнейшей тактикой. И именно сейчас, по-видимому, настал момент, когда нужно было сделать выбор: кто он — Двуреченский или Ратманов, черт подери?!

— Сан Саныч… У меня к тебе конфиденциальный разговор есть, — начал он. — Нельзя ли оставить нас наедине? Сбегу отсюда я вряд ли, как верно заметил Дормидонт. Плавать умею плохо. А в ледяных водах северной Атлантики так и вовсе недолго.

— Это можно, — отреагировал Монахов и мгновенно скомандовал Дуле: — Иди поспи!

— Есть! — ответил тот и, все еще улыбаясь, как ребенок, покинул палубу.

— Я тебя внимательно слушаю, — сказал Монахов.

— Эх, — вздохнул попаданец, — не знаю даже, с чего начать.

И он коротко пересказал всю свою историю, начиная с последнего пришествия в прошлое весной этого года и заканчивая переселением души из тела Ратманова в тело Двуреченского. Впрочем, рассказ этот показался коллеге из СЭПвВ сколь захватывающим, столь и неправдоподобным.

— Чего молчишь, Александр Александрович? — почти обиделся Юра. — Ты мне не веришь?

— Нет, — покачал головой Монахов после того, как внимательно его выслушал. — Это невозможно.

— Переселение душ? Ты работаешь в организации, которая самим своим существованием обязана этому неправдоподобному явлению…

— Переселению — да, но только из одного времени в другое, по вертикали. По горизонтали же, насколько мне известно, никто этого делать пока не научился, — пояснил Монахов.

— Кроме Двуреченского…

— Кроме тебя, хочешь сказать?

— Нет, я Ратманов. То есть Бурлак в теле Двуреченского… — устало пояснил Юра и почувствовал, что теряет терпение.

— Невозможно! — стоял на своем собеседник.

— Но люди раньше тоже думали, что Земля плоская, пока не совершили первое кругосветное путешествие! — возмутился Бурлак. — Когда-нибудь и возможность перемещения из тела в тело внутри одного времени докажут точно так же!

— Вот тогда и поговорим, Игорь, тогда и поговорим.

— Да какой я тебе Игорь?! — Юра аж встал с шезлонга. — Он просто убедил вас в невозможности существования этой технологии. Потому что полгода водил всех за нос, доказывая, что сбежал из собственного тела в другое внутри одного времени. И когда вы поняли, что он вас провел, — решили, что подобной технологией он не обладает в принципе, а значит, не сможет воспользоваться ею и в дальнейшем. Но это не так!

Монахов молчал. Цепочка рассуждений Бурлака могла показаться даже не лишенной рационального зерна. Но она же намекала на то, что самый разыскиваемый дезертир из СЭПвВ снова всех надул!

— Хорошо, а где сейчас Ратманов, его тело я имею в виду? Разыскали его в Америке? Или убег, сняв все деньги в банке? И ищи его теперь по всем континентам и временам до кучи?

— С Ратмановым мы закончили, — нехотя признался Монахов.

— В смысле?!

— Человек проделал большую работу, пережил множество лишений, в том числе и из-за нашей службы…

«Да знаю я! — захотелось прямо заорать Юре. — Это же я! Ты рассказываешь мне про меня!»

— …И в рамках известного тебе протокола, в качестве компенсации, мы позволили Ратманову…

«Двуреченскому! То есть Корнилову!» — сходил с ума внутри себя Юра.

— …Уехать тогда и туда, куда он сам посчитает необходимым, — закончил Монахов.

Это было ужасно. В словесном лексиконе Бурлака не хватало цензурных слов. Он лишь спросил:

— Вы встречались с «Ратмановым» уже после того, как мы с ним друг друга подстрелили?

— Разумеется, Игорь. И службу он тоже не обидел, свою часть клада Бугрова задокументировал и пятьдесят процентов от нее государству в нашем лице честно передал.

«Откупился, значит!»

— Твою ж мать! — вырвалось у Юры уже вслух.

— Я понимаю, — попробовал его успокоить Монахов. — Еще слава богу, что твоя пуля прошла по касательной мимо его глаза, иначе ослеп бы на всю жизнь. Ну а для тебя было бы дополнительное отягчающее основание.

Однако таким «успокоением» собеседник нарвался лишь на еще более острую реакцию.

— Да ни черта ты не понимаешь! Я — Юра Бурлак, временно находящийся в теле Двуреченского-Гнойного! Но я никакой не Двуреченский! И тем более не Корнилов! Я докажу, что я — это не они! Как только появится такая возможность!

Бедный Бурлак мог бы возмущаться еще долго, безуспешно пытаясь опровергнуть поговорку, что после драки кулаками не машут. Но подошел зевающий Дуля. С прежней наивной улыбкой ребенка опроверг слова Бурлака о том, что тот «никакой не Двуреченский», добавив, что еще днем тот представлялся ему именно Викентием Саввичем и даже предлагал в подтверждение своих слов денежные знаки.

После этого Александр Александрович беззлобно, но твердо сообщил, что отправляет попаданца под «домашний арест», то есть заточение в трюме, до самого конца поездки. Да еще и под неусыпное око Дули.

А через три недели Юра Бурлак, известный в определенных кругах еще и как Викентий Двуреченский, впервые переступил порог московского подвала, где располагалась штаб-квартира СЭПвВ в 1913 году. Пройдя через пару неприметных дверей, он оказался в полутемном помещении, по углам которого коптили керосиновые лампы, а в воздухе ощущался запах плесени.

Во главе стола сидел Монахов. Но, представившись для протокола, тут же уточнил, что не возглавляет резидентуру, а является исполняющим обязанности старшего инспектора после отстранения от этой должности Корнилова-Двуреченского.

— Итак, господа, мы собрались сегодня не для того, чтобы обсуждать погоду или последние сплетни о Распутине. Перед вами Викентий Саввич Двуреченский, он же наш бывший коллега Игорь Иванович Корнилов. Все вы знаете, почему он здесь. Однако я позволю себе кратко напомнить предысторию…

После чего Монахов рассказал немало интересного. Когда-то Корнилов был на хорошем счету и в ФСБ, и в СЭПвВ, побывал во множестве горячих точек, причем в данном случае под ними понимались командировки в разные времена. Был даже одним из рекордсменов по этому показателю. Однако со временем захотел вольной жизни, продался за медяки и почти сбежал в Америку, кинув всех своих сослуживцев.

— Его предательство — это не просто демарш отдельного дезертира, отдельного вольного ландаутиста, каких много. Но Корнилов такой один. И это удар по нашей работе, всей нашей службе, по всем тем, кто верит в идеалы, за которые мы боремся. — В отличие от разговоров на пароходе, Монахов уже меньше напоминал усталого бюрократа, которого заставили конвоировать бывшего товарища под угрозой получить дисциплинарное взыскание в случае отказа. Сан Саныч сам стал похож на карающий меч правосудия.

Продолжая рассказывать о грехах Корнилова, он напомнил, что тот, как паук, свил вокруг себя в прошлом целую сеть. И если изначально агенты должны были работать на «центр», со временем они начали действовать и в интересах самого Игоря Ивановича. Случилось это, конечно, не сразу. В дореволюционной России Корнилов в теле Двуреченского впервые появился в начале 1908 года, аккурат когда Московскую сыскную полицию возглавил умница Кошко. По заданию из будущего инспектор начал входить в доверие к Аркадию Францевичу и постепенно стал его правой рукой. А одновременно собрал вокруг себя бандитов, которые должны были помогать в осуществлении мероприятий СЭПвВ. Прежде всего, имеется в виду Макар Свинов, известный также как Хряк, и, конечно, Матвей Иванович Скурихин, он же Казак.

В этом месте Бурлак обратил внимание, что на заседании отсутствовал не только покойный Хряк, но и Казак, и Дуля. И тут же узнал почему. Казак-де не ландаутист, а всего лишь первоклассный наемник, пусть и выполнявший наиболее ответственные задания «центра», а потом и лично Корнилова-Двуреченского. Более того, оказалось, что таких немало. Обладая о попаданцах неполной информацией или не имея ее вовсе, террористы и преступники всех мастей тем не менее служили людям из будущего! Но, разумеется, таким, как Казак, не место в руководстве ячейки СЭПвВ. Не говоря уже о «дуболоме» Дуле, которого даже и с генетической аномалией, которой у него не было, не посадили бы за один стол с остальными. «А я его пытал про ландаутистов…» — подивился Юра.

— Ну а задачей Корнилова было не просто ловить мелкую шушеру, — продолжал Монахов, — а готовить с помощью верных людей акции против крупных сановников империи и самого императора! Через это он должен был расположить к себе так называемых вольных ландаутистов — партизан времени, которые давно вынашивали планы сместить Николая Второго и мечтали посадить на трон его более сговорчивого брата.

Для этого, если верить докладчику, гениальный дезертир вошел в доверие не только к главному сыщику и московским бандитам, но и к августейшей фамилии, воздействуя через лучшую подругу императрицы, фрейлину Анну Вырубову. Не являясь ландаутисткой, Аня тем не менее была посвящена в некоторые детали работы службы — что является грубейшим нарушением протокола СЭПвВ! — и «под воздействием гипнотического обаяния Викентия Саввича» докладывала ему о каждом шаге царской семьи, думая, что стоит на страже их интересов. Прозреет она только после революции. Этим частично и объясняется то, что последние полвека своей жизни она будет отшельницей, приняв монашеский постриг и замаливая грехи…

— Фактически Корнилов возглавил заговор против царя, расставив на ключевые места своих людей. Стоял в том числе за последним покушением на Николая Второго. И не за тем фиктивным, которое мы планировали возглавить, а за реальным, которое нам удалось предотвратить благодаря сметке Ратманова… Тем самым он снова грубо нарушил протокол СЭПвВ, вмешавшись в ход времени и попытавшись нарушить пространственно-временной континуум!

Ну а последним гвоздем в крышку гроба Корнилова-Двуреченского стал… генерал-кавалерист и один из лучших офицеров императорской армии Алексей Брусилов. Будучи ландаунутым от рождения, тем не менее он не принял предложений ни о работе на СЭПвВ, ни о помощи вольным ландаутистам — и там и там его пытался завербовать все тот же Игорь Иванович, выполнявший функции двойного агента. А поскольку генерала пока что[81] не удалось склонить ни на одну сторону, и при этом он является носителем секретной информации о деятельности службы — это очередное, уже третье по счету грубое нарушение протокола!

В докладе возникла пауза. И Бурлак решил, что присутствующие давно не слышали его голоса.

— Позвольте полюбопытствовать, Александр Александрович! — начал он деликатно. — А чем принципиально отличаетесь от Корнилова-Двуреченского вы? Вы тоже состоите и в СЭПвВ, и в ячейке партизан времени. Мы все, конечно, поражаемся вашей работоспособности, но не вы ли одновременно планируете теракты и предотвращаете их? Не вы ли входите в доверие к приближенным царской семьи, чтобы одной рукой организовать заговор, а другой ценой героических усилий… ударить себя по первой руке? Чем, спрашивается, вы лучше Викентия Саввича, Азефа, Гапона или других агентов-провокаторов?[82]

Это был удар под дых. В комнате установилась гнетущая тишина. Однако Монахов нашелся что ответить:

— Между нами, Игорь Иванович, есть три существенных отличия.

— Правда? Сразу три? Это какие же?

— Все то, о чем вы говорите, вы делаете в угоду только самому себе, тогда как я — на благо службы…

— Это которой же? — вновь не смог отказать себе в удовольствии и вставил Бурлак.

— Основной… — осек его Монахов и добавил: — Я делаю это на благо нашей службы здесь, «центра» и Родины. Это первое. Второе — я не дезертир!

— Пока.

— И третье — в отличие от вас, Игорь Иванович, я всегда действую по протоколу.

— Вот с этим не поспорю. Что есть, то есть! — признал Юра.

— Кстати, я не давал вам слова, — заметил Монахов.

— Тогда что бы я здесь ни сказал, будет не под протокол! — фыркнул Бурлак, которому происходящее по-прежнему казалось каким-то цирком.

Коллеги тоже загудели, обсуждая слова дезертира. После чего Монахов громко постучал кулаком по столу:

— К порядку, господа, к порядку! А вам последний вопрос, — он снова развернулся к Юре. — Вы продолжаете утверждать, что вы не Двуреченский, аргументируя это тем.

Но Бурлак, даже не дожидаясь продолжения, прервал его:

— Да, Монахов, да! Меньше слов! Отправляй меня уже в будущее, в «центр», на Лубянку! Надоело слушать про Казаков, Вырубовых и Брусиловых. Все равно здесь никому ничего не докажешь, что я не Двуреченский и уж точно не Корнилов!

В момент произнесения речи Юре в самом деле казалось, что таким образом он прекратит весь этот цирк. Геращенков был ненамного приятнее Монахова, и даже наоборот. Но, по крайней мере, Дмитрий Никитич представлялся человеком, принимающим реальные решения, а не просто блюдущим установленный кем-то порядок.

Однако ожидания попаданца оказались обмануты. Монахов наклонился вплотную к его уху и даже с некоторой грустью предупредил:

— Зря ты так, Игорь Иваныч… Я же много раз говорил и про протокол, и про субординацию. Теперь твою судьбу будут решать совсем другие люди.

В этот момент по темной комнате заметались чьи-то тени. Агенты СЭПвВ за столом зашушукались. А Монахов неожиданно подвинулся. Чтобы в следующий момент, словно из ниоткуда, явился и сел между ним и Бурлаком сам. Александр Федорович Керенский!

Лицо, известное всем, кто хоть раз открывал учебники истории на главе про 1917 год, казалось одновременно знакомым и чужим. Потому что здесь, в этом подвале, среди ландаунутых, Юра уж точно не ожидал увидеть будущего главу Временного правительства России. Более того, попаданец испытал настоящий шок: «Это что же получается?.. Если действиями Керенского руководили из будущего, в том числе из российских и советских спецслужб?.. Тогда понятно, почему осенью семнадцатого года он так просто передал власть коммунистам во главе со своим земляком-симбирцем Ульяновым-Лениным.»

Бурлак слушал остальных, но уже не понимал, что происходит. Его словно ударили обухом по голове, а собственная судьба отходила на второй план по сравнению с какими-то совершенно безумными конспирологическими теориями, в которые даже он сам никогда бы не поверил раньше! Он понимал, что является частью некоей большой игры, выйти из которой живым и здоровым шансов становилось все меньше.

— …Корнилова все мы хорошо знаем… — тем временем признался Керенский.

«Еще бы!» — правда, Бурлак подумал про совсем другого Корнилова[83].

— …Все с ним понятно. Да, наше решение пока не завизировано «центром», — он посмотрел на «формалиста» Монахова. — Но там тоже работают неглупые люди. Потому никаких препятствий для его осуществления не вижу!

Бурлак напряг весь свой ум, пытаясь восполнить информацию, которую пропустил: «Что со мной понятно? И препятствий для чего он не видит? Они не собираются посылать меня на ковер к Геращенкову? Тогда куда?!»

— Ну что же, осталось провести церемонию… по форме вольных каменщиков![84] — резюмировал Керенский.

«Что? Масонский обряд? Почему?!» — мелькнула мысль в голове попаданца, чувствующего, что сходит с ума. Разумеется, он был в курсе многочисленных слухов об этой таинственной организации. Знал даже о том, что Керенский через некоторое время возглавит верховный совет масонской ложи «Великий восток народов России». Но все же: «Неужели масоны и с ландаустистами заодно?!»

— Масоны — предтеча СЭПвВ, — пояснил Александр Федорович, словно читая его мысли. — Если бы не вольные каменщики, мы бы никогда не построили ту сеть, какую имеем сейчас. Масоны — тоже наши братья. А прощаясь с таким важным братом, — он посмотрел на Бурлака-Двуреченского, — мы должны провести красивый обряд, отдающий дань уважения и памяти…

«Дань памяти» звучало уже не просто как угроза, но как смертный приговор! Юра в теле Двуреченского ожидаемо стал сопротивляться, требовать немедленной отправки к Геращенкову, который был не столь пафосен и казался теперь намного более адекватным, чем здесь присутствующие. Но «подсудимого» не слушали. Керенский лишь кивнул Монахову:

— Александр Александрович.

— Вы правы, Александр Федорович, — отвечал тот. — Однако, чтобы соблюсти все необходимые формальности и на правах исполняющего обязанности руководителя ячейки, я предлагаю сперва успокоить дезертира. Тем более что проведению вашего обряда это не помешает, — добавил он.

После чего несколько человек заломили буйному ландаутисту руки и сделали укол в шею. Потому за масонским обрядом, анонсированным Александром Федоровичем, он следил уже с полузакрытыми глазами. Успел заметить лишь фигуру в черном балахоне, которая перемещалась по полутемной комнате от одного участника встречи к другому и, сделав каждому надрез острым клинком посреди ладони, сливала общую кровь на лист бумаги с неким общим решением перед Монаховым и Керенским.

Проснулся, как обычно… Не в 2023-м. И не на Лубянке. А в том же 1913-м. Да еще и в камере «Бутырки»! Боль в висках соперничала с болезненными последствиями от укола в шею. Но психологический дискомфорт был еще неприятнее. Хотя, слава тебе господи, он все еще был жив!

Правда, протерев глаза, захотелось закрыть их снова. Сверху — холодный серый потолок, вокруг — вызывающие даже не страх, а брезгливость вонючие сокамерники. На него одновременно вылупились сразу несколько пар глаз, полных грубого любопытства. Это были урки, которых он достаточно переловил, что в XXI веке, что в начале предыдущего.

А может, даже и среди этих есть его «клиенты»? Он напряг все свое неважнецкое зрение, доставшееся от Двуреченского, однако не обнаружил в обступившей его толпе ни Лодыги, ни Копра, ни еще кого-то из прежних знакомцев. «Даже не знаю, радоваться этому факту или наоборот», — успел подумать Юра, прежде чем услышал:

— Эй, желторотый! — раздался хриплый голос, и сокамерники расступились перед его обладателем — коренастым мужичком в тельняшке.

Но Бурлак не отреагировал на неподобающее приветствие, продолжая при этом смотреть на «моряка».

— Ты меня не услышал? — мужичок обернулся к остальным, словно вводя их в курс дела: гляньте, мол, на чудака. После чего снова обратился к новенькому. — Кто ты таков, говорю, откуда?

— Илья Семашко, — недолго думая, попаданец назвал чужое имя, которым уже пользовался во время путешествия в Америку.

— Семашко, говоришь? — переспросил урка. — Не знаем такого. Пацаны, кто знает Семашку?

В ответ послышался лишь неодобрительный гул.

— За что сидишь? — тем не менее продолжил «морячок».

— Как и все, ни за что, — ответил Юра и вновь услышал шум.

— Ни за что! Эка невидаль! Наш постреленыш попал в «Бутырку» случайно!

Камера наполнилась гоготом. А Бурлак, будучи опытным опером, успевшим поработать в двух временах, быстро смекнул, что «морячок» с заплывшим глазом и несколькими шрамами по всему телу наверняка побывал в каких-то переделках. Однако настоящий босс никогда бы не пошел первым выяснять отношения с новеньким. Значит, это не та фигура, на которую стоит тратить время.

— Слушай, мил человек, — обратился к нему Юра, — поучи-ка лучше жену щи варить, а не лезь к уставшему с дороги с расспросами.

— Чего?!! — взорвался крепыш.

Его лицо перекосило от ярости. И вместе с еще парочкой подонкообразных подручных он кинулся на Бурлака. Впрочем, Юра довольно неплохо, если не сказать виртуозно, владел приемами самбо, карате и рукопашного боя. И даже в теле немощного Двуреченского мог показать мастер-класс. Посему он быстро раскидал недалеких сокамерников, а потом и повторно навалял особо несговорчивым.

— Ладно, ладно, хватит! — раздался голос с самой дальней койки. И в его обладателе уже можно было угадать преступного авторитета как минимум средней руки. — Ты это, брат, не горячись. И мои ушлепки тоже тогда успокоятся…

Немолодой мужчина слез на пол, дошаркал до попаданца и протянул ему руку:

— Витя. Балахна. Располагайся где хочешь и разрешения спрашивай только у меня. Я вот тоже попал сюда ни за что.

Камера оценила шутку. После чего довольный собой Балахна продолжил:

— Тут все ни за что. Но я всех низаштее. В десятый раз уж тут, и каждый раз ни за что!

В целом напряжение спало. Инцидент, как говорится, был исчерпан. Но одновременно Бурлак понимал, что это лишь временное затишье. Он чувствовал себя как в террариуме с крокодилами, которые только что поели и пока просто недостаточно проголодались, чтобы сожрать первого попавшегося человека. За такими нужен глаз да глаз! Но главное — нужен был план, как отсюда выбраться. Долго оставаться в камере Юра не собирался!

Причем кое-что ему стало понятно уже сейчас: «Тюрьма явно призвана проучить меня за грехи. А инспекторы СЭПвВ не побоялись, что я начну смущать народ историями про ландаутистов, поскольку всякий нормальный сокамерник сочтет меня за сумасшедшего! При этом никто не отправил бы самого опасного дезертира в обычную ходку, чтобы я якшался здесь с обычными урками и, чего доброго, словил от них ножичек под ребро, да в обход санкции из “центра”. Значит, тут обязательно должен быть свой человек, ландаунутый, который в случае чего впрягся бы за Двуреченского. Кто из них? Морячок? Балахна? Или кто-то, кого я встречу завтра?»

Примерно с этими мыслями Юра поздно вечером отходил ко сну. Но вдобавок дал себе один сумасшедший зарок, впрочем, не так сильно выделяющийся на фоне всей той дикой ситуации, в какой он оказался: «Завтра до полуночи я выберусь отсюда, чего бы мне это ни стоило! Так что думай, Бурлак, думай!»

И действительно, уже на следующий день, во время прогулки в тюремном дворе, к Бурлаку, как он и предсказывал, пристроился некий доброжелатель. Поначалу принялся корчить из себя кого-то значительного, но быстро понял, что его раскусили. При этом дружбу водить пожелал непременно с новеньким, мол, вместе они станут силой против стареньких. Кстати, представился Афанасием, Афишей… А Юра возьми да прысни от смеха, вспомнив культовый одноименный фильм из 1970-х.

— Не волнуйся, — успокоил он «доброжелателя». — Просто ты мне одного знакомого напоминаешь.

Новый «друг» хотел было обидеться, но посудил-порядил, да передумал. В целом Афоню можно было назвать даже приятным собеседником, особенно на фоне других сокамерников Бурлака. Это был смешливый парень, который на протяжении почти всего времени их знакомства сыпал дореволюционными анекдотами. К примеру:

— Офицер говорит денщику: «Вот тебе, Иван, рубль. Сходи в город, найди себе бабу, только смотри, чтобы здоровая была…» Возвращается денщик на следующее утро. Офицер у него и спрашивает: «Ну что, нашел себе бабу, здоровая была?..» — «Так точно, ваше высокородие, еле рубль отнял!»

— Смешно, — признался Бурлак.

— Угу!

— Только маленькое замечание. Офицер тот вряд ли статским советником-то был, скорее уж каким-нибудь штабс-капитаном или ротмистром. А значит, не высокородие, которое относилось исключительно к чинам пятого класса Табели о рангах, а высокоблагородие!

Афоня стушевался, конечно. Но Бурлак его подбодрил, заставив рассказать еще несколько «исторических анекдотов». А потом и сам перешел в нападение, вспомнив один бородатый и несмешной анекдот, который тем не менее очень точно отражал сегодняшнее положение Юры:

— Штирлиц вел двойную жизнь и очень надеялся, что хоть одна из них сложится удачно!

Незавидная участь разведчика, который будет придуман писателем Юлианом Семеновым только в 1960-е, чудесным образом нашла отклик в душах двух других «нелегалов». Оба посмеялись. А Бурлак сделал теперь уже однозначный вывод, что именно Афоню приставили к нему СЭПвВ-шники, дабы дезертир случайно не помер в «Бутырке», так и не дождавшись отмашки из «центра»! Впрочем, у Юры были совсем другие планы, он поспешил распрощаться с молодым человеком, по крайней мере до конца дня. У попаданца оставалось еще полсуток, и в его голове созрел план.

Он напросился на разговор с Балахной. Подручные с подозрением смотрели на новенького — но он был очень настойчив! И даже добился, чтобы местный «иван» на время отослал остальных сокамерников подальше от себя. Далее, рассказав авторитету несколько пошлых дореволюционных анекдотов, которые только сегодня услышал от Афони, Юра вкрадчиво поинтересовался, а не знает ли его собеседник, кто именно сажал его в тюрьму все последние разы?

— Тут к бабке не ходи… Полиция!

— Нет, бабки обычно знают больше. А какая именно полиция, какого уезда, города?

— Сыскная — какая. Нашинская, московская. Кошко, вражина, будь он неладен!

Бурлак почувствовал, что рыба вот-вот заглотит его наживку:

— Кошко отдельными делами почти и не занимается. Но я тебе скажу, кто именно из его архаровцев[85] тебя сюда упек, хочешь послушать?

— А то!

— Двуреченский Викентий Саввич! Чиновник для поручений при Кошко. Слышал о таком?

— Что-то вроде слыхал. Сущий черт?

— Сущий! — с удовольствием подтвердил Юра. — Как только таких земля носит?!

Балахна принялся ходить взад-вперед:

— Если б встретил его — убил бы на месте! Он мне десять лет жизни должен! Эх. Только где его я сейчас сыщу.

— А я знаю где!

— Ну?!

— Двуреченский — это я, — не без гордости заявил Бурлак. — Просто в камеру меня поместили под другим именем, чтобы вопросов поменьше возникало.

— Да ты…

— Да — я! А такой ушлепок, как ты, ничего мне даже и не сделает!

Балахна прямо рычал от невозможности немедленно напасть и прикончить своего оппонента — он был помельче, чем Бурлак-Двуреченский, да и не такой тупой, как предыдущий «морячок».

— Ты не знаешь, с кем связался! — только и вымолвил он.

— А что мне знать-то надо? — беспечно прокомментировал Юра. — Что у тебя руки коротки, чтобы до меня дотянуться? Или что ты зассал при одном виде полицейского агента в твоей уютной камере?

— Зря ты так со мной, ох, зря.

— Ах, сколько таких желторотиков, как ты, мне подобное уже говорили.

— Капец тебе, гнида, — сообщил Балахна. — До полуночи не доживешь.

— Ой ли? — почти удивился Юра. — Иди умойся лучше, да слюни подотри! — и Бурлак смачно харкнул под ноги преступному авторитету.

Дело было сделано. Топор войны вырыт. Оставалось только ждать.

Под вечер в камере стало неприлично тихо. Словно все животные леса в один момент решили вдруг поспать, причем завалились на свои койки еще до отбоя. А Юра лежал на своей и представлял во всех красках, как оно будет.

Истекали уже последние минуты отведенного что Балахной, что им самым времени. И когда показалось, что он уже не выполнит данного самому себе обещания, урки неожиданно повскакивали со своих мест и бросились на него! Почти у каждого в руках было что-то тяжелое или колюще-режущее: от самодельных кастетов до заточенных ложек. А били и резали так, словно мстили за любимую женщину.

Афоня тоже вскочил как ужаленный, но не для того, чтобы убивать Бурлака-Двуреченского, а ровно наоборот! Он пытался что-то предпринять, метался по камере, орал и призывал всех остальных к ответу, особенно Балахну: «Мы же договаривались!!!» На что преступный авторитет хмуро отвечал: «На такое — нет.»

Ну а Юра, получая первые удары, лишь улыбался. А заодно… заранее начал повторять код, услышанный от Викентия Саввича в хижине фермера: «Три шестнадцать двести шестьдесят восемь, пять одиннадцать двести четыре, семь семнадцать пятьсот пятьдесят пять, шесть… ой, то есть… семь двадцать четыре тысяча девятьсот тринадцать». И затем повторил снова уже уверенно: «Семь двадцать четыре тысяча девятьсот тринадцать!»

Он припомнил код еще во время «домашнего ареста» на пароходе, возвращаясь в Россию из Штатов. И потом повторял про себя каждый день! На всякий случай. Чтобы, ежели кто покусится на его тело или душу, не убиться по-настоящему, а перенестись куда-нибудь! И вроде как получилось.

— Добро пожаловать в отстойник, или накопитель душ! А также в чистилище, загробный мир, преисподнюю, личный ад — это кому как больше нравится, хотя суть одна, как говорится, те же яйца, только в профиль! — и собеседник поклонился.

На вид это был всамделишный самурай, будто сошедший со старинной японской гравюры, одетый в традиционное кимоно и вооруженный острым клинком — катаной. Пространство вокруг него напоминало райский сад, но тоже с восточным отливом. И как бы в подтверждение этих наблюдений он выхватил из ножен меч и рассек пополам падающую с дерева сливу…

— Ловко! — признался Юра.

…Успев насадить обе половинки на меч и предложить угоститься любой из них.

— Спасибо! — Бурлак потянулся за райским плодом, но тут же едва не лишился руки.

Самурай снова подбросил кусочки сливы в воздух и множеством взмахов меча растер их в мелкий порошок.

— Понимаю твое удивление, — участливо улыбнулся он. — И, предупреждая будущие ошибки, сразу рассказываю, чего здесь лучше не делать. По большому счету, всего двух вещей. Во-первых, не надо ничего трогать, срывать и тем более пробовать — плохая примета. И во-вторых, смотреть на свое отражение… Хотя второе назвал бы даже вкусовщиной, но лично я пока бы не советовал.

— А ты кто? Проводник по этому месту? — догадался Юра.

— Так точно! — и самурай вновь рассек воздух катаной, но уже в рамках приветственного жеста.

— А можно больше так не махать? И… имя у проводника есть? — спросил Бурлак.

— Пока нет, но ты можешь его дать! Не махать тоже можно, — и он убрал меч в ножны. — Хозяин — барин.

— Хочешь сказать, что и ты, и весь этот японский сад — продукт моего воображения?

— На восемьдесят один процент.

— А на девятнадцать что?

— Проекция реального места, если конкретно — из японской префектуры Нагасаки.

— Так, ладно, яснее не стало. Давай дадим тебе какое-нибудь самое распространенное японское имя. Какие сейчас популярны?

— Сейчас — это когда?

— Допустим, в две тысячи двадцать третьем году.

Самурай на мгновение задумался, словно компьютерная программа просчитывала ответ, но именно что на мгновение, после чего выдал:

— Могу предложить на выбор: Ацуши.

— Вот на нем и остановимся, Ацуши-сан! — перебил попаданец. — Думаю, есть вопросы поважнее, чем полчаса выбирать тебе имя!

— Не могу с вами не согласиться, — и самурай снова поклонился Бурлаку.

— Прекрасно! Только у меня тоже будут два предупреждения во избежание ошибок… Во-первых, предлагаю перейти на «ты». И, во-вторых, начинай уже экскурсию, а то я сдохну от любопытства, прежде чем успею что-либо понять! — Юру наконец отпустило, и он расхохотался.

Самурай тоже похихикал для порядка. После чего они отправились гулять по загробному миру. Хотя по-прежнему проекция места из префектуры Нагасаки больше напоминала райский сад, чем геенну огненную, описанную Данте и другими религиозными авторами.

— Первый вопрос напрашивается сам собой… — начал Бурлак.

— …Почему отстойник душ, он же — преисподняя, выглядит скорее как райское место, а не наоборот? — закончил за него Ацуши.

— Ты еще и мысли мои читаешь, — констатировал Юра.

— Сложно не читать, будучи продуктом твоего же подсознания. А отвечая на твой вопрос, напомню русскую народную мудрость, гласящую, что первое впечатление обманчиво.

— Особенно смешно слышать об этом от японского самурая! И… ты что-то еще упоминал про личный ад, а это как понимать?

— Так и понимать. Личный ад у каждого свой. Для тебя им будет этот сад. А для условного Игоря Ивановича Корнилова — маленькая каптерка в войсковой части номер двадцать пять сорок три, где старшина Бедняков снова начнет докапываться до салаги, как в первый раз…

— Не говори мне про Корнилова! Расскажи лучше про японский сад!

— Не вопрос.

Они завернули за куст прекрасных разноцветных азалий и оказались на пригорке, с которого лучше всего можно было обозревать окрестности. Внизу, сколько хватало взгляда, простирался сад, вдоль пешеходных дорожек журчали ручьи, а над ними были переброшены ажурные мостики. Один из них был больше других.

— Интересует вон тот ручей с мостом? — спросил Ацуши, прочитав мысли Юры.

Тот кивнул.

— Это не ручей, а великая река Сандзу. Не Волга, конечно, но и Япония — не Россия. При этом река несет серьезное сакральное значение, отделяя преисподнюю от мира живых. Чтобы попасть сюда, нужно пересечь бурный поток. Причем как именно ты это сделаешь, зависит от праведности при жизни. Благочестивая душа перейдет реку по тому новому и красивому мосту, а вот грешнику придется пуститься вплавь, да еще и среди адских тварей, которые только и ждут, чтобы напасть!

— И как мы намерены ее переплывать?

— А никак! Ты уже ее как-то переплыл, раз оказался здесь. Идем дальше. На другой стороне реки тебя встретили два демона: умудренный жизнью старик и пожилая женщина.

Юра присмотрелся — так и есть, выделив парочку типичных японских пенсионеров.

— Женщина зовется старухой, забирающей одежду, — продолжил Ацуши, — а дед — стариком, вешающим одежду. Их роль понятна из приведенных обозначений. Одна раздевает вновь прибывшего, а другой развешивает его одежду на деревья, растущие у реки. Да, забыл добавить: если дерево сильно прогибается под одеждой, это значит, что человек при жизни совершил много тяжких грехов.

Юра снова всмотрелся — не его ли там одежда? Потому что куст сакуры у реки согнулся до самой земли…

— Ну а если у кого-то совсем не окажется одежды, старик со старухой, не раздумывая, сдерут с него кожу! — добавил самурай.

— Сильно, — Юра сглотнул и почему-то захотел сменить тему. — Так что ты там говорил про Корнилова? Где он сейчас?

— Тело или душа?

— И тело, и душа!

— Тело пока еще в реликварии, то есть спецхране в Арзамасе-16. Но уже через пару дней Геращенков наконец подпишет все бумаги, и его сожгут в печи.

— Уфф! — присвистнул Бурлак, ему стало даже немного жаль бывшего подельника.

— А что касается души. — Ацуши ненадолго задумался: словно компьютерная программа просчитывала его ответ, разве только пикселями не пошел. — …Из тела подполковника в две тысячи двадцать третьем она переместилась в тело бродяги Гнойного в тысяча девятьсот восьмом. Поменяв документы на имя Двуреченского, благополучно дожила до девятьсот тринадцатого, пока не встретилась с тобой. И уже во время памятной дуэли в американском штате Коннектикут поменялась телами с капорником Ратмановым, убежав куда-то в американские дебри…

— Это все я знаю, — скривился Юра. — А что дальше с ним будет? Без своего первоначального тела душа ландаунутого существовать разве может?

— И да и нет. С одной стороны, без тела он уже никогда не сможет вернуться из командировки, в себя прежнего! Чем, кстати, и шантажировала его СЭПвВ, ограждая от чересчур резких действий.

— Ты читаешь мои мысли, — признался Бурлак. — А-то я все думал, что ему мешало перенестись куда угодно из своего тела и не устраивать эту многомесячную погоню от СЭПвВ?

— Да, это была большая игра в кошки-мышки.

— И поняв, что просто так они от него не отстанут, он нацелился уже на мое, то есть ратмановское, тело и мою, ратмановскую, долю в наследстве Бугрова, — констатировал попаданец.

— Так и есть.

— А как же он вселился в Ратманова, если даже в СЭПвВ ничего не знают о технологии перемещения душ «по горизонтали», внутри одного времени?

— Ты же знаешь Корнилова. В своей области он, пожалуй, не менее гениален, чем тот же Ландау. На заседании ячейки в девятьсот тринадцатом году много говорилось о том, что он сплел паутину, заставив агентов работать не столько на организацию, сколько на самого себя. Но эта же характеристика касается его деятельности не только в прошлом, но и в настоящем! Во многом он замкнул на себя работу лаборатории на Лубянке и нескольких ведущих аналитиков, продолжавших расшифровывать код Ландау. Игорь Иванович исходил из простого тезиса: если научились перемещать сознание из одного тела в будущем в другое тело в прошлом, почему бы не сделать это и для двух тел в одном времени, выглядит не более фантастично, ведь правда? И постепенно пришел к искомой комбинации…

— Какой? Как ему удалось провернуть этот «чендж» с моим телом? — не выдержал Юра.

— Три момента вместе. Причем совместить все в нужной пропорции было не так просто, потому он и не спешил и даже не решился сделать это еще в России. Во-первых, нужна была одновременная смерть обоих тел в непосредственной близости друг от друга, — самурай принялся загибать пальцы. — Во-вторых, код Ландау, где Корнилов в качестве даты приземления назвал бы тот же год, месяц и день, из которого перемещал свое сознание. Ну и в-третьих, нужна была убойная доза инъекции Геращенкова, опять же для вас обоих.

— Поэтому он так спокойно слушал рассказы о моих «сновидениях», о том, что СЭПвВ пыталась увеличить мне дозу «лекарства»! — смекнул Юра.

— Именно. Одно из свойств этого раствора в том, что он задерживает своего реципиента внутри одного времени, не позволяя тому сваливаться ни в какое другое, другими словами — сбежать.

— И точно такую же штуку кололи «трупу» Корнилова в реликварии, уверенные в том, что он не умеет перемещаться между телами внутри одного времени! Ну а догнать дезертира в теле Двуреченского казалось лишь делом времени.

— Точно так.

— Но погоди. Геращенков тоже не дурак! Он допросит тех, кто имел контакты с Корниловым в будущем, и узнает от них о возможности меняться телами «по горизонтали»?!

— Не скоро. Игорь Иванович тоже знает толк в конспирации. Явные контакты давно подтер, искомых людей уже нет, в том числе физически… Самые информированные — давно в другом теле и времени.

— Гениально!

— А я говорил, что он второй после Ландау. А может, и.

— Слушай, вопрос немного не по теме! — Бурлак отчего-то напрягся и перебил собеседника. — А почему я, почти повторив код, услышанный от Корнилова, оказался не на Лубянке, не в другом теле в том же времени и даже не на Канатчиковой даче[86], а здесь — в отстойнике душ?!

— Основная причина — ошибка в коде, — буднично пояснил самурай.

— Что?.. Я… Я сразу же поправился! — Юра припомнил, что действительно «переговорил» одну цифру во время последнего перемещения во времени. Но сделал это очень быстро! Если бы они были в школе, это считалось бы даже не ошибкой, а помаркой.

— Тем не менее, — прочитал его мысли Ацуши. — Помнится, Корнилов предупреждал тебя, что технология, связанная с произнесением кода Ландау, — самая опасная и непредсказуемая, где цена ошибки очень велика.

Крыть Юре было нечем. Он замолчал. И впервые обратил внимание на множество людей, работавших в саду. Они мирно возделывали рисовые поля, поливали пока еще маленькие черенки сакуры и уже снимали урожай слив и груш. Правда, выглядели не как обычные живые люди с какими-то индивидуальными особенностями, а скорее как NPC[87], выполнявшие один и тот же повторяющийся набор действий и имевшие в запасе от силы пару реплик. Проводив их взглядом, путники пошли дальше.

— Кстати, насколько я помню, чистилище и преисподняя — не одно и то же. В одном месте принято лишь отмывать грехи, а во втором уже непосредственно жариться на сковородке, — заметил Бурлак, проходя мимо очередного прекрасного куста.

— Все верно, — согласился Ацуши. — Но на практике разница не так заметна. Вон, кстати, твое чистилище, да, вот эти веревки с бельем за японским кленом. Мрачное и пугающее место, где душа проходит суровые испытания, прежде чем попасть в другие участки сада.

Бурлак всмотрелся, но вновь не увидел ничего такого уж ужасного, а также того, что сильно отличало бы этот участок от других.

— Чудеса… — подивился он.

— Да. А еще ты хотел спросить про Керенского, — неожиданно напомнил японец.

— Черт, опять забыл, что ты читаешь мои мысли. Да… Честно говоря, едва ли не больше всего в этой истории, да и во всей истории нашей страны, меня поразила новая роль Керенского! Возникает даже крамольная мысль, что без СЭПвВ он и не стал бы премьер-министром, а потом не сдал бы власть красным? И еще неизвестно, как развивались бы события после семнадцатого года!

— Видишь ли, Юра — разреши мне называть тебя так… Наверняка ты слышал расхожую фразу, что история не терпит сослагательного наклонения. И в ней есть глубокий смысл. Дело в том, что знания, почерпнутые из учебников и мемуаров свидетелей тех событий, для нас уже являются историей, то есть объективными фактами, которые имели место быть. А уж что было бы, если бы амбициозный адвокат Александр Федорович Керенский не узнал в двадцать пять лет, что он ландаутист, не присоединился сначала к нашей организации, а потом к масонам и эсерам… мы знать не можем! И если даже предположить, что он изменил будущее в угоду в том числе личным интересам, для нас сейчас это все равно уже прошлое, и другого нет.

— Фух… — вздохнул попаданец, продолжая смотреть на идиллический пейзаж вокруг. — Но если все так, как ты говоришь, скажи, пожалуйста, почему, обладая такими ресурсами, амбициозный политик, ландаутист и масон Керенский продержался у власти всего три с небольшим месяца?

— А это уже пресловутый фактор личности в истории. Значит, у Александра Федоровича не было качеств, которые позволили бы ему задержаться подольше. Как вспоминают его современники, в большей степени это был позер, трибун и нарцисс, но не кабинетный работник, который сумел бы объединить вокруг себя и возглавить столь разнородные силы. Я больше скажу, он даже в ячейке СЭПвВ не играет той роли, на какую хотел бы претендовать. Формально он такой же, как остальные, руководителем его не выбирали. Исполняющий обязанности — Монахов. И ты мог видеть, как последнему было не по нутру, когда будущий несостоявшийся диктатор подвинул его стул, а потом настаивал на масонском обряде, отвлекая от более важных дел. Во многом монаховскому педантизму и недовольству мы и обязаны тем, что ты сейчас здесь…

— Ну, спасибо тебе, Александр Александрович! — Юра не без иронии вознес руки к небу. — А Корнилов, тот, что генерал, который за два месяца до Октябрьской революции тоже имел шанс стать диктатором? Кстати, не имеет ли он родственного отношения к нашему Игорю Ивановичу?!

— Нет-нет, всего лишь однофамильцы!

— А Ленин — не ландаутист, случаем?

— Нет, что ты! Есть, правда, одна байка, больше похожая на анекдот.

— Ну?

— Якобы осенью семнадцатого Керенский встречался с Лениным и еще одним земляком, Протопоповым — последним министром внутренних дел Российской империи. Все трое были связаны с Симбирском, а папа Керенского так и вовсе был человеком, который поставил Ленину единственную четверку в аттестате, по логике. Так вот, зачем они встречались, встречались ли вообще и о чем могли разговаривать — загадка! При этом Владимир Ильич якобы дал Керенскому и Протопопову честное слово, что сделает из России либо конституционную монархию, либо успешное демократическое государство.

— Меня терзают смутные сомнения.

— Да… И Протопопов, кстати, который чего только не наговорил после ареста в семнадцатом году, — тоже не ландаутист! Просто сумасшедший. Справка есть.

— Хорошо. А Распутин? Не из наших?

— Нет, боже упаси! — самурай даже замахал руками, будто попытался перекреститься. — Примечательная личность, спору нет, неграмотный мужик, самородок, умудрившийся подчинить себе многих, кто считался намного умнее пего…

— А Юсупов?

— Тоже мимо. У него и без ландаутизма в семье проблем хватало. Слышал наверняка. В каждом поколении семьи Юсуповых умирали все мальчики, кроме единственного наследника. К слову, и у Феликса был старший брат, Николай, пока в возрасте двадцати пяти лет его не сразила пуля на дуэли.

— И тут похоже на ландаутистские дела.

— Все на что-нибудь похоже, Юра! Но, как говорится, жизнь порой бывает даже более удивительной, чем сказки про попаданцев!

— М-да… — оба вздохнули в знак согласия и пошли дальше.

— Ты, кстати, ничего не спрашивал про собственных родственников, живших до революции, и не пытался встретиться со своими прадедушками и прабабушками, — заметил Ацуши.

— Да как-то даже и в голову такое не приходило! — признался Бурлак.

— Мужская психология, — с самоуверенным лицом констатировал японец.

— Что?!

— Есть даже такой интернет-мем. Куда первым делом отправилась бы девушка, будь у нее машина времени?.. Отыскала бы бабушку, воскликнула: «Я твоя внучка!» Та ответила бы: «Правда?!» Ну а что сказал бы любой мужик? «Приказываю послать войско выбить крымского хана с Изюмского шляха![88]»

И оба от души посмеялись.

— После чистилища, я тебе его уже показывал, душа попадает в один из шести миров. Ты также можешь их видеть — участки отделены деревянными заборами. В них душа и перерождается, а в целом они образуют круговорот рождения и смерти, — пояснил проводник.

— С этого места поподробнее…

— Пожалуйста. Первый мир, вон тот, за сакурой — самый большой и неоднородный, разделен на кучу секторов и ярусов. Основные — восемь великих или жарких адов, по сторонам от них — еще восемь холодных и шестнадцать малых. Души, отправленные туда, вынуждены на всех ярусах страдать от жгучего жара или жуткого холода. Я лично больше жару люблю, чем холод, но кто меня будет спрашивать? Время на каждом ярусе останавливается, в любом из адов можно легко провести годы, сотни и тысячи лет.

И словно иллюстрируя его слова, поднял голову японский старик, что грел руки на костре, разведенном посреди одного из участков. Посмотрев куда-то мимо Бурлака, он вернулся к своему занятию, чтобы посвятить тому следующую тысячу лет.

— В принципе, он не выглядит, будто его истязали и мучили, — попробовал поспорить Юра.

— Да, но ты попробуй вот так же тихо и спокойно посидеть у костра и никуда не отлучаться, даже по нужде и хотя бы до вечера…

— М-да…

— Могу еще рассказать о восьми жарких адах, если тебе, конечно, интересно, — предложил Ацуши.

— Валяй! Времени у меня теперь много.

— Вот в этом ты прав! Ну смотри. Далее по курсу — ад воскрешения. И если ты заметил в его названии что-то позитивное, то ты ошибся! Под ним в данном случае понимается сперва умирание, потом воскрешение, потом снова умирание и так далее. Та еще пытка, скажу я тебе, предназначена для особо отъявленных душ.

Бурлак вновь подивился, глядя, как на упомянутом участке неизвестная японская бабушка мирно снимает урожай яблок. На мертвую вроде не похожа и на воскресшую тоже.

— А еще с утра хоронили, — прокомментировал Ацуши, прочитав его мысли.

Затем проводник по чуть-чуть рассказал об аде черных сечений, сокрушающем аде, аде воплей и аде великих воплей, а также о жарком аде и аде великого жара, ну и аде бесконечного страдания. Всех их объединяли невыносимые муки, но Бурлак к концу экскурсии начал откровенно зевать. «Если и можно умереть в этом чудесном японском аду — то только от скуки!» — подумал он.

— Так и есть, — подтвердил собеседник, прочитав его мысли. — Как я уже говорил, личный ад у каждого свой. Для Корнилова — старшина Бедняков, для Гнойного, душу которого вытеснил в отстойник Корнилов, — родная мать, бросившая его в детстве, для Ратманова — отказ единственной, которую он любил. А для тебя самый ужас — не в геенне огненной, а в том, чтобы сидеть тут, в прекрасном саду, который тебе вообще не сдался, и быть лишь сторонним наблюдателем того, что происходит там с близкими тебе людьми, с твоей вдовой, которая снова выйдет замуж, с твоими детьми, которые забудут, кто был их отец, а может, и вовсе не родятся, потому что ты был глупцом и теперь кусаешь локти, глядя на резвящихся в этом саду японских NPC-шных ребятишек… Это ли не подлинная мука?

Бурлаку стало не по себе:

— А пока я здесь, что думают обо мне там? Что я пропал без вести?

— Это в лучшем случае.

— Но как я выберусь отсюда? Числовой код? Инъекция? Или сразу катаной по шее?

— Так это не работает.

— А как работает?

— Остается только ждать, что ты кому-то окажешься нужен… Там…

— И как я это узнаю?!

— Гром, молния, дождь, разверзнется небо… Плюс-минус, как во всех мировых религиях…

Бурлак с грустью посмотрел вверх, но солнце шпарило как раскаленная сковородка, а на небе не было не то что туч, но даже облаков!

— Когда я выберусь отсюда, я напишу таку-у-ую книжищу о том, что здесь от тебя услышал! — пообещал попаданец.

— Не напишешь. Все, что ты и любой другой увидите или услышите в отстойнике душ, сотрется из памяти. И ты по-прежнему будешь считать это место чем-то вроде гигантского кипящего котла с чертями на подхвате. Если выберешься отсюда, конечно.

— Ладно… А почему Япония? Рандомный выбор моего воображения?

— Нет. Это место твоей смерти. Первой смерти в цепочке перерождений.

— Чудеса! Значит, я успел побывать и в Японии. А что ты там говорил про запрет смотреться в зеркало?

— Теперь уже можно, — милостиво разрешил самурай. — Но, как говорится, держись за стул крепче. В отражении ты увидишь не того человека, кем себя считаешь.

Юра сглотнул:

— Не Двуреченского? Не Бурлака? Кого же еще?!

— Того, кем ты был изначально, до первого путешествия во времени.

— Интрига, блин!

Как раз в этот момент небо рассекла молния. Полил стеной дождь. На чудесный сад посыпались градины размером с куриное яйцо.

— Нет, я успею посмотреть на свое отражение! — взревел попаданец, оставив самурая где-то позади.

Утопая в грязи и борясь одновременно с дождем, градом и ураганным ветром, он все же дополз до ближайшей образовавшейся лужи. Бросил взгляд вниз. И прежде чем по нему ударила молния, успел произнести:

— Японский бог!

Конец 3-й книги

Поручик относился к десятому классу Табели о рангах и предполагал обращение «Ваше благородие».

Московская сыскная полиция, которую А. Ф. Кошко возглавлял в 1908–1915 годах.

До 1905 года полицию в Москве возглавлял обер-полицмейстер. Но затем его функции передали градоначальнику, на которого возлагалось управление и городом, и правоохранительными органами.

Рождение его императорского высочества, наследника цесаревича Алексея Николаевича отмечалось в Российской империи 30 июля. Это был официальный неприсутственный день, как тогда говорили.

«Золотой ротой» называли представителей городского дна, бездомных, босяков и оборванцев.

Чин двенадцатого, или второго с конца, класса дореволюционной Табели о рангах.

А. А. Адрианов — московский градоначальник в 1908–1915 годах.

В. Ф. Джунковский — московский губернатор в 1908–1913 годах, товарищ (заместитель) министра внутренних дел, курировавший общую и сыскную полицию, а также охранные отделения и жандармов в 1913–1915 годах.

Грандиозное празднование 300-летия династии Романовых, которое продолжалось весь 1913 год, но основные мероприятия завершились в конце мая.

Фальсификат для плебса из иван-чая, кавказской брусники и химических красителей.

«Иванами» и «мазами» в царской России называли криминальных авторитетов.

В дореволюционной России так называли недорогие меблированные комнаты или небольшие квартиры, которые сдавались в аренду студентам, рабочим, приезжим и т. д.

После реформы министра финансов С. Ю. Витте диаметр серебряного рубля составлял 32 миллиметра.

Самая большая московская психиатрическая больница уже существовала, но называлась тогда Алексеевской, имя врача-психиатра П. П. Кащенко она будет носить с 1922 по 1994 год.

В иерархии российских наград орден Святого Владимира стоял выше орденов Святой Анны и Святого Станислава.

Крестьянин из Костромской губернии Осип Комиссаров в 1866 году случайно оказался в месте покушения на императора Александра II и отвел руку террориста, за что был возведен в дворянское достоинство и пожалован орденом Святого Владимира IV степени.

Во время Первой мировой войны войска под командованием А. А. Брусилова нанесли тяжелое поражение армии Австро-Венгрии, заняв Южную Галицию и Буковину. Эту операцию позднее назовут Брусиловским прорывом.

А. Ф. Керенский в 1912–1917 годах был депутатом Государственной думы, в 1917 году возглавил Временное правительство, но потерял власть после Октябрьской революции 1917 года.

Вера Холодная — знаменитая актриса немого кино, сыгравшая первую значимую роль в фильме «Понизовая вольница», который вышел на экраны весной 1913 года.

К. С. Станиславский и В. И. Немирович-Данченко — основатели знаменитого Московского Художественного театра (МХТ).

Драчевка или Грачевка — один из самых криминальных и злачных районов дореволюционной Москвы, находился около современной Трубной площади.

Тогда все дворники работали на полицию, следя за порядком и докладывая о правонарушениях, но в данном случае речь идет о тех, кто непосредственно подметал помещения полицейского управления.

Старинная мера длины, равная 213 сантиметрам. Таким образом, молодцы ростом были сильно выше среднего.

Половыми называли официантов в некоторых трактирах и ресторанах преимущественно с русской кухней.

У слова «хулиган» интересное происхождение. Оно пришло из Англии, а там произошло от Hooligan — фамилии бандита, о котором писали газеты XIX века. В России мелких правонарушителей называли шпаной.

Ландаутисты – носители особого генетического заболевания, позволяющего их сознанию путешествовать во времени, впервые были описаны физиком Л. Д. Ландау, отсюда и название.

Партизаны времени – ландаутисты, которые пошли против своих кураторов из будущего.

Г. Е. Распутин (1869–1916) – одиозный «старец», которого одни считали праведником и целителем, а другие – шарлатаном, подчинившим своей воле царскую семью.

Евно Азеф (1869–1918) – самый известный революционер-провокатор в России, являлся руководителем боевого крыла партии эсеров и одновременно секретным сотрудником Департамента полиции.

Во время Второй мировой войны британским дешифровщикам удалось раскрыть секретный код, которым пользовались германские ВМС. При этом немцам позволили потопить несколько судов с людьми ради того, чтобы в рейхе не догадались, что код уже взломан.

Отсыл к событиям книги «Пуля времени». Двуреченский помог разбогатеть основателю династии Бугровых Петру Егоровичу (1785–1859), а когда скончался внук последнего Николай Александрович (1837–1911) и оставил огромное наследство общине старообрядцев, Двуреченский придумал, как забрать эти деньги и даже поделиться ими с Ратмановым.

«Я знаю, что ничего не знаю» – изречение, приписываемое древнегреческому философу Сократу, по свидетельству другого философа, Платона.

Бутырский тюремный замок, в просторечии «Бутырка» – самая крупная пересыльная тюрьма тогдашней России, «Матросская тишина» – второе по известности и значимости место заключения в Москве.

В 1913 году пассажирский поезд с паровозом Сормовского завода научился преодолевать расстояние между Москвой и Петербургом за 12–15 часов, сегодня самые медленные поезда делают это за 11.

Первый стихотворный сборник Сергея Есенина «Радуница» выйдет только в 1916 году.

«Кресты», Петропавловская крепость и Дом предварительного заключения на Шпалерной улице – самые известные петербургские тюрьмы того времени.

Согласно толковому словарю В. И. Даля, сибарит – роскошный, чувственный и изнеженный человек, который живет для сладкой еды, житейских услад и утех.

В 1913 году Санкт-Петербург по населению немного обгонял Москву, в тогдашней столице проживало больше 2 миллионов человек, а в Первопрестольной порядка 1,7 миллиона.

Ф. Ф. Юсупов, граф Сумароков-Эльстон (старший) во время Первой мировой войны, в 1915 году, недолго будет начальником Московского военного округа и главноначальствующим над Москвой.

Дед генерала Н. И. Брусилов был вице-губернатором Москвы в 1802–1806 годах, а отец А. Н. Брусилов – в 1830–1831 годах.

Согласно распространенной легенде, после Октябрьской революции 1917 года потерявший власть глава Временного правительства А. Ф. Керенский бежал из Петрограда в женском платье. Сам он впоследствии это отрицал.

Гидрометцентр, или Центральное бюро погоды СССР, будет организован только 1 января 1930 года.

На рубеже XIX-XX веков полицейских в России называли фараоновым племенем или фараонами. Во-первых, как и древнеегипетские правители, полиция отвечала за закон и порядок. Во-вторых, слово имело и очевидно негативную коннотацию, ассоциируясь с притеснениями со стороны власть имущих.

Имеется в виду книга современного писателя Виктора Пелевина «Тайные виды на гору Фудзи».

На самом большом японском острове Хонсю есть пустыня Тоттори площадью около 30 квадратных километров.

В Курляндской губернии указом императора Александра I крепостное право было отменено в 1817 году, тогда как во всей Российской империи только в 1861-м.

Эжен Франсуа Видок (1775–1857) – знаменитый бандит, который перешел на сторону закона и основал французский уголовный розыск, считая, что «только преступник может побороть преступление».

Иван Осипов, он же Ванька-Каин (1718–1755) – знаменитый московский разбойник, ставший сыщиком.

Капорник – предатель, полицейский осведомитель на уголовном жаргоне начала XX века.

Грант – ограбление.

Белорусский вокзал в Москве носит такое название с 1936 года, в 1913 году он был Александровским.

Как уже упоминалось, москвичи того времени предпочитали не есть по утрам.

Ударение в слове «вишневый» предпочитали ставить на первый слог, мода с ударением на второй появилась после появления «Вишневого сада» А. П. Чехова.

Ныне – улица Пушечная, 4.

Первый поэтический сборник В. В. Маяковского «Я!» был издан 17 мая 1913 года. В него вошли стихотворения: «По мостовой моей души изъезженной.», «Несколько слов о моей жене», «Несколько слов о моей маме» и «Несколько слов обо мне самом».

От французского decadence – упадок, это период в культуре начала XX века, для которого были характерны странные, мрачные и специфические мотивы.

Бифуркация – раздвоение, разветвление. В истории точками бифуркации называют особо значимые моменты, когда все могло пойти по-другому.

Первая древнейшая профессия – проституция.

Усэйн Болт – знаменитый ямайский легкоатлет, которому принадлежит множество рекордов скорости.

Пятиэтажный город – одно из прозвищ Риги в начале XX века.

На рубеже XIX–XX веков в Российской империи население Риги уступало лишь Санкт-Петербургу, Москве и Варшаве.

Автомобили марки «Руссо-Балт» выпускались в начале XX века на Русско-Балтийском вагонном заводе в Риге и Санкт-Петербурге.

В XXI веке известность получил рэп-исполнитель Вячеслав Машнов, он же Гнойный, он же Слава КПСС.

Одно из самых известных кораблекрушений произошло в ночь на 15 апреля 1912 года.

Род Толстых, к которому принадлежали писатели Лев Николаевич («Война и мир», «Анна Каренина»), Алексей Константинович (псевдоним Козьма Прутков) и Алексей Николаевич («Петр I», «Буратино», «Гиперболоид инженера Гарина»), состоит из нескольких как графских, так и нетитулованных ветвей.

Конфуций, или Кун Фу-цзы – философ из Древнего Китая, считается одним из самых мудрых людей всех времен.

Являясь крупным портом, «Одесса-мама» наряду с «Ростовом-папой» была одной из криминальных столиц Российской империи.

Итальянская (сицилийская) мафия Cosa Nostra превратилась в одну из самых влиятельных преступных группировок именно в начале XX века.

24 октября 1929 года в США произойдет обвал фондового рынка, известный как «черный четверг» и знаменующий начало Великой депрессии – одного из тяжелейших периодов в истории страны.

Сухой закон будет действовать в США с 1920 по 1933 год, однако уже в 1913-м примерно 45 миллионов американцев жили в штатах, где производство и продажа спиртного были запрещены локальными актами.

Большое яблоко (по-английски – Big Apple) – самое известное прозвище Нью-Йорка. Возникло в 1920-е, но для «пропавших во времени» это не столь важно.

Федеральное бюро расследований формально существует с 1935 года, однако организации-предшественницы начали свою работу еще в начале XX века.

Остров Эллис был основным пунктом приема иммигрантов в США, действовавшим с 1892 по 1954 год.

«Одноэтажная Америка» – книга И. Ильфа и Е. Петрова об их визите в США в 1935–1936 годах, когда за два месяца они пересекли на автомобиле всю страну от Атлантики до Тихого океана и обратно.

«О кэй. Американский роман» – книга Б. Пильняка о поездке в США в 1931 году. Как и коллеги, он активно сравнивал коммунистическую и капиталистическую модели, и, будучи советским писателем, разумеется, не в пользу последней.

Явная отсылка к знаменитой повести «Превращение» (1912) Ф. Кафки, где главный герой проснулся и обнаружил, что стал страшным насекомым.

Мексиканская дуэль – ситуация, в которой трое и более соперников одновременно угрожают друг другу и не могут выйти из конфликта победителями без риска понести непоправимый ущерб.

В момент опасности каракатица и некоторые другие головоногие моллюски выделяют чернила. О том, могут ли они быть еще и исчезающими, история умалчивает.

Звезды реслинга конца XX – начала XXI века.

Персонаж романа М. А. Булгакова «Мастер и Маргарита», жестокий воин Римской империи, служивший наместнику Иудеи Понтию Пилату. Иешуа (Иисус) утверждал, что все люди – добрые. И когда на допросе Пилат спросил, является ли добрым человеком даже Марк Крысобой, Иешуа ответил утвердительно.

Отсылка к книге «Подельник века», в ней подробно описываются Романовские торжества.

А. А. Брусилов вместе с другими генералами выступит за отречение Николая II в марте 1917 года.

Евно Азеф (1869–1918) был руководителем боевого крыла партии социалистов-революционеров (эсеров) и одновременно секретным сотрудником департамента полиции. Георгий Гапон (1870–1906) – священник и руководитель «Собрания русских фабрично-заводских рабочих Санкт-Петербурга», также обвинялся в сотрудничестве с властями и был убит за это другими революционерами.

За два месяца до Октябрьской революции Керенский подавил выступление генерала Л. Г. Корнилова, после чего Временному правительству нечего было противопоставить приходу к власти большевиков.

Масоны, или вольные каменщики – одно из самых таинственных движений, зародившееся в Европе в XVI–XVII веках. К ним принадлежали известные личности. Многие считают их истинными правителями мира.

Просторечное название полицейских, образовано от фамилии Н. П. Архарова, московского обер-полицмейстера конца XVIII века.

Местность на юге Москвы, где еще до революции располагалась крупнейшая в городе психиатрическая лечебница. Позднее о ней пел даже Высоцкий: «Дорогая передача! Во субботу, чуть не плача, вся Канатчикова дача к телевизору рвалась.»

От английского Non-player character, то есть неигровой персонаж компьютерной или настольной игры, служащий для создания общей атмосферы, но не выполняющий серьезной самостоятельной роли.

Эпизод из комедии «Иван Васильевич меняет профессию» (1973), где попаданцы из XX века под видом царя Ивана Грозного и князя Милославского решали вопросы геополитики.