В один из пасмурных летних дней Мария Павловна, идя по мосту через речку Вятку, оступилась и упала, скатившись по скользкому склону. На следующий день, за несколько недель до положенного срока, у нее родилась девочка.

Ребенок был слабеньким, и, опасаясь за жизнь девочки, перепуганная Мария Павловна вызвала к себе мать, Серафиму Александровну, которая быстро приехала в Вятку. Взглянув на девочку, бабушка новорожденной ахнула:

— Господи, да у нее ни глаз, ни ноготков!

— Мама, это я… упала.

Мария Павловна тихо плакала, чувствуя себя виноватой, и все смотрела на ребенка: глаза у девочки не открывались, ногтей не было, и весила она всего два с половиной фунта.

— Ну не плачь, не плачь, Маша. Бывает. А назвали как?

— Ольгой.

Добрая и заботливая Серафима Александровна, хлопоча вокруг крошечной Оли, старалась успокоить дочь:

— Ничего, Маша, ты не тужи. Бог даст — обойдется. Выходим ее, все при ней будет.

И она принялась выхаживать ребенка, держа его в тепле, обкладывая бутылками с нагретой водой. Мария Павловна полностью доверилась матери.

Отец маленькой Оли, возвращаясь домой вечером, с тревогой спрашивал:

— Ну как она?

— Ничего, ничего, Коля. Кажется, неплохо, — отвечала Мария Павловна, стараясь не волновать мужа.

Николай Ермолаевич Ямщиков, заканчивая Вятское сельскохозяйственное коммерческое училище, одновременно был занят научной работой по льноводству, которой придавал большое значение, ожидая от нее полезных результатов на практике. Увлеченный своими делами, он был постоянно занят, подолгу засиживался в библиотеке и домой возвращался поздно. Мария Павловна принимала это как должное и в свою очередь, хотя и была замужем, шла по жизни своей дорогой — училась в Петербурге на Бестужевских курсах. В Вятку приезжала лишь ненадолго. Иногда они не виделись продолжительное время, скучали друг без друга, но изменить положение не собирались.

Проходили недели, благодаря стараниям Серафимы Александровны девочка прибавляла в весе, и вскоре ее уже нельзя было узнать: она улыбалась, тянулась к ярким предметам, хватала игрушки. Мария Павловна успокоилась, повеселела и стала подумывать о возвращении к занятиям на Высших женских курсах. Спустя несколько месяцев она, переговорив с матерью и мужем, которые ни в чем ей не перечили, отправилась в Петербург. Уезжала она с легким сердцем, зная, что Оля в надежных руках. И хотя грустно было расставаться с дочкой и оставлять мужа одного в Вятке, это не очень волновало Марию Павловну. Для нее важнее было другое — получить высшее образование, вступить на самостоятельный путь в жизни и работать, работать.

Девочку она временно передала на попечение своих родителей, которые с радостью приняли внучку. Серафима Александровна и Павел Антонович жили в Холуницах, под Вяткой, где выросла и сама Мария Павловна.

Павел Антонович многие годы работал мастером-литейщиком на металлургическом заводе. Унаследовав эту редкую профессию от своего отца, он знал секрет литья, и поэтому на заводе ему цены не было. Когда, случалось, он запивал и не являлся на завод, хозяин сам приходил к нему домой и упрашивал выйти в цех — без него цех простаивал.

— Павел Антонович, ждем вас! Постарайтесь уж как-нибудь. Без вас никак не обойтись — брак пойдет.

Прилично зарабатывая, Павел Антонович был в состоянии дать единственной дочери образование. Русоволосая, светлоглазая Маша, тоненькая и хрупкая, с нежным одухотворенным лицом, внешне была похожа на отца. Девушка прекрасно училась, много читала и стремилась найти в жизни свое призвание. Мечтательная и несколько экзальтированная, она любила поэзию, увлеченно декламировала стихи, помышляла о сцене. Но в конце концов уехала в Петербург, чтобы получить высшее образование и стать учительницей, считая, что на этом поприще принесет людям больше пользы.

Серафима Александровна, женщина простая, домовитая и ласковая, всячески оберегала свою Машу от житейских трудностей, боготворила ее и не сумела привить дочери любви к домашнему хозяйству, семейному уюту, которые так любила сама. Выйдя замуж, Маша продолжала учиться, и даже появление ребенка этому не помешало.

Маленькая Оля, оставшаяся на руках бабушки и дедушки, росла живым, смышленым ребенком. Серафима Александровна полюбила внучку так, как любят единственное дитя. Сама она вышла замуж очень рано и в молодости не сумела сберечь своих детей: один сын утонул в семилетием возрасте, другой, совсем маленький, задохнулся, опрокинув на себя квашонку. Вырастила она только Машу, которую горячо любила, но не совсем понимала.

С дедом Оля подружилась, отдавая ему предпочтение, хотя Серафима Александровна уделяла внучке больше внимания. Картинки раннего детства запомнились девочке на всю жизнь.

…Вот сидят они вдвоем с дедом в светлой просторной комнате за обеденным столом. Оля аккуратно причесана, в накрахмаленном белом фартучке. В руках — карманные часы с цепочкой. Хитро поглядывая на деда, она подносит часы к уху и улыбается: тикают! А он смотрит на нее прищуренными добрыми глазами и кормит с ложечки…

…Кругом белым-бело. Ветви деревьев клонятся к земле под тяжестью снега. Дедушка крепко держит маленькую Олю за руку. Смеясь, она вырывается, бежит вперед и вдруг проваливается в сугроб, зарывшись носом в белое, пушистое, мокрое…

…Бабушка, поставив Олю на подоконник, примеряет ей платьице. Голубое, пышное. Ловко пришивая кружева, вертит ее, любуется, ласково приговаривает:

— Ты у меня голубенькая, ладненькая, красивая. Будешь как куколка…

Серафима Александровна любила наряжать девочку, шила ей платьица с оборочками и кружевами, шапочки с лентами. Да и сама наряжалась как только могла — это была ее слабость. Когда появилась на свет внучка, Серафиме Александровне было всего тридцать шесть лет. Румяная, красивая, она ходила в дорогих платьях, носила яркие шали, которые очень шли к ее черным глазам и темным вьющимся волосам. Спокойная, покладистая, она никогда не раздражалась, к мужу относилась с уважением и заботой. Если он вдруг пропадал и не являлся домой, терпеливо ждала его возвращения.

— У него запо-ой, — нараспев объясняла, когда о нем спрашивали.

Домой дед Павел возвращался грязный, виноватый и несчастный. Она не требовала от него объяснений, не ругала, не упрекала, а заботливо обмывала, кормила и лечила, делая разные припарки. И никогда не было между ними разлада или ссоры.

Однажды летом в Холуницы пришли цыгане, раскинули табор. Разодетые в цветные платки, в длинных юбках, в сверкающих монистах плясали цыганки, собирали деньги. Трехлетняя Оля смело пошла к цыганам и заявила:

— А я тоже хочу плясать!

Они подхватили девочку, и Оля закружилась вместе с ними под свист и веселые крики. Нарядную, улыбающуюся, ее передавали из рук в руки словно красивую куклу.

К большому огорчению девочки прибежала бабушка и унесла ее домой. А на следующее утро вдруг обнаружилось, что Оля исчезла. Не было и цыган, которые с рассветом ушли в неизвестном направлении. Предполагали, что кто-то из цыган выкрал девочку через окно.

Дед Павел Антонович с горя запил и от такого удара даже слег. Серафима Александровна металась в поисках пропавшей внучки, но никаких следов цыган найти не удавалось. О случившемся сообщили отцу в Вятку, и он сразу же приехал со своим другом Хаустовым, с которым когда-то учился на одном курсе. Хаустов, типичный цыган, смуглый, черноглазый, порывистый, сверкнув белозубой улыбкой, пообещал:

— Ждите и не тревожьтесь — скоро привезу!

Он быстро разыскал табор и договорился с цыганами, что те отдадут девочку. Но забрать ее оказалось делом не простым. Олю он нашел в кибитке на руках у молодой женщины. Девочка забавлялась блестящими серьгами и монистами и была вполне довольна своей судьбой, а цыганка, у которой, как выяснилось, недавно умер ребенок, целовала и ласкала ее. Увидев Хаустова, цыганка сразу поняла, зачем он явился, судорожно прижала Олю к себе и, плача, закричала:

— Нет, нет — не отдам! Нет!

Пришлось отнимать девочку силой, потому что никакие уговоры не действовали.

Время от времени в Холуницы приезжала Мария Павловна, иногда вместе с мужем. С радостью отмечала, что Лелька, как называла она дочь, жизнерадостна, весела и слабым здоровьем не страдает. И все же это не вполне удовлетворяло Марию Павловну, которой хотелось, чтобы ее Лелька проявляла к ней больше любви. Каждый раз, встречаясь с дочкой, она с тревогой спрашивала, заглядывая в светлые детские глаза:

— Ты не забыла меня, девочка моя?

— Нет, ты — моя мама! — бойко отвечала Оля. — Только я с тобой не поеду!

— Но отчего же? — огорчалась Мария Павловна.

— Оставь, Маша, — тихо, но твердо подсказывал Николай Ермолаевич.

— Да, да… Это я не подумав.

Свои приезды к дочери Мария Павловна старалась использовать, чтобы воспитывать ее. Николай Ермолаевич относился к этому скептически, тяготился вынужденным бездельем и, несмотря на любовь к ребенку, спешил уехать из Холуниц, чтобы заняться делом.

Оля подрастала, и Мария Павловна, окончив Высшие курсы, уже подумывала забрать ее к себе. Но прошел еще год, а девочка все оставалась в Холуницах — Серафима Александровна и Павел Антонович не спешили расставаться с внучкой. Да и сама Мария Павловна теперь решила подождать: после революции, которую она приняла с восторгом, наступило тяжелое время, когда в стране все бродило, когда молодой Советской республике приходилось не только бороться с контрреволюцией, но и отражать натиск интервентов. В такое время надежнее было оставить девочку в Холуницах, где о ней заботились, чем везти в глухую деревню, где уже начала работать учительницей Мария Павловна. К тому же с рождением второй дочери забот у Марии Павловны прибавилось, и жизнь стала еще сложнее.

Внезапно от сердечного приступа умер дед Павел Антонович. Полная сил и еще молодая, чтобы оставаться одной, Серафима Александровна погоревала и, подумав, решила пойти замуж за вдовца с большой семьей, который сделал ей предложение.

Мария Павловна приехала в Холуницы за Олей.

— Поедем, Лелька! Ты уже большая, будешь сестренку нянчить.

— Мою? — недоверчиво спросила Оля.

— Твою. Ей скоро год, и зовут ее Иринка. Мне очень нужна твоя помощь. Поедешь?

— Поеду, — серьезно, как взрослая, ответила Оля.

В Шурме, под Уржумом, Мария Павловна жила с детьми одна. Иногда приезжал из Вятки Николай Ермолаевич, который теперь стал известным агрономом-льноводом. Человек талантливый и одержимый, он продолжал заниматься научной работой, с головой уйдя в любимое дело.

Избушка, в которой снимала комнату Мария Павловна, стояла на берегу реки Вятки, на пригорке. Здесь была окраина Шурмы. Когда Мария Павловна уходила на работу, в доме, кроме детей, оставалась глуховатая старуха хозяйка, которая едва успевала справляться с хозяйством и почти не присматривала за детьми.

Шла гражданская война, жить было трудно, голодно. С наступлением зимы голод усилился. Люди рылись в огородах, выкапывали из земли мерзлую картошку, остатки овощей, чтобы хоть как-нибудь прокормиться. Пятилетняя Оля заботилась о своей младшей сестренке: выстаивала в очередях за похлебкой, которую в эти голодные годы выдавали детям. Всю похлебку выпивала маленькая Иринка, самой же Оле ничего не доставалось, и она постоянно хотела есть.

Несмотря на трудности и голод, Мария Павловна была полна радужных надежд. Не раз говорила она Оле: «Если бы ты знала, Лелька, какая прекрасная жизнь тебя ждет! Революция открыла народу светлый путь в грядущее. Ты, девочка, будешь счастливой!»

Мария Павловна преподавала в вечерней школе, была поглощена общественной работой, принимала самое активное участие в ликвидации безграмотности населения. Домой возвращалась поздно. Несколько километров шла одна по безлюдной дороге, в темноте, и все оглядывалась: из лесу доносился волчий вой.

Чтобы отпугивать волков, брала с собой фонарь. Уже в конце пути, недалеко от дома, переходила замерзшую реку и поднималась по тропинке на пригорок. В эти последние минуты как-то особенно одолевали тревожные мысли о детях. Ускоряя шаг, запыхавшись, она почти бежала к дому. Дрожащей рукой торопливо отпирала дверь и заглядывала в комнату: все ли благополучно с девочками…

Наступила весна, кое-где лед подтаял, образовались полыньи — переходить реку стало опасно. Но другой дороги не было, а ждать, когда Вятка очистится ото льда и начнется паромная переправа, можно было долго. И Мария Павловна продолжала перебираться по льду, понимая, как это рискованно.

— Ты, Леля, жди меня на крылечке, — попросила она однажды. — Держи в руке фонарь. Увидишь, что я иду с фонарем, и ты мне фонариком махни. Поняла?

— Поняла, — ответила смышленая Оля.

— Не боишься?

— Нет. Я, мам, всегда буду тебя встречать!

Как-то раз, ожидая мать на крыльце, Оля увидела движущийся в темноте фонарик и вскоре после этого услышала мамин крик откуда-то с реки:

— Леля! Леля! Скорей сюда-а!

Размахивая фонарем, девочка побежала по тропинке вниз. Очутившись на льду, пошла на свет, нервно метавшийся в темноте. Мать, провалившись в полынью, с трудом держалась на воде, хватаясь за кромку льда, ломавшегося в ее руках.

— Мам! как же ты!..

— Слушай, Лелька, внимательно… Не подходи, а то провалишься! Беги за шестом… Там, под навесом, стоит — такой длинный шест… Беги, принеси!..

Голос у Марии Павловны прерывался, зубы стучали. Оля стремглав бросилась к дому и вскоре возвратилась с шестом.

— На, мама!

— Близко не подходи, а подай один конец… Положи шест! — говорила Мария Павловна, стараясь быть спокойной. — Подвинь ко мне…

Выбравшись из полыньи, вся мокрая и насквозь промерзшая, она пришла домой и упала без чувств на пороге. Старуха хозяйка вместе с Лелькой с трудом втащили ее в комнату и сразу принялись растирать.

На другой день Мария Павловна благодарила Олю:

— Спасибо тебе, Лелька! Если бы не ты… Кто бы мне помог?

И долго еще с гордостью рассказывала знакомым:

— Я бы ни за что сама не выбралась — это дочь спасла меня. Моя Лелька.

Лельке было приятно слышать это, она сразу почувствовала себя повзрослевшей и очень нужной.

Мария Павловна была довольна Лелькой, которая росла самостоятельной девочкой, ничего не боялась, помогала по хозяйству, заботилась о сестренке. И все же в сердце жила постоянная тревога: разве можно положиться во всем на шестилетнего ребенка? Однажды, играя с Иринкой, Лелька придавила ей дверью палец. В другой раз у речки, где гуляли девочки, бык поднял на рога Иринку и бросил на землю… Мучило и то, что дети все время недоедали.

Приближалось лето. По-прежнему голодно было жить в глухой Шурме. По совету мужа Мария Павловна решила отвезти девочек в деревню к его родителям, у которых был свой дом, огород, сад. Очень не хотелось расставаться с детьми, но ничего другого придумать она не могла. Николай Ермолаевич успокаивал ее:

— Старики у меня добрые — и накормят, и присмотрят за ними. Не волнуйся, Маша, детям будет хорошо. А то бегают здесь одни, голодные…

— Да, конечно, — отвечала машинально Мария Павловна.

К родителям мужа она не ездила — не было у нее с ними взаимопонимания. Мария Павловна хотела по-своему воспитывать дочь, прививала ей качества, которые считала необходимыми для жизни в новом обществе. И теперь, отдавая свою Лельку в семью, где саму Марию Павловну не очень любили и не понимали, она опасалась, что вместо высоких стремлений в душе дочери поселятся приземленность и обыденность.

У деда Ермолая Николаевича и его жены Ольги Федоровны было семеро детей. Все они, способные, инициативные люди, тянулись к знаниям и, получая образование, один за другим выходили из крестьян в интеллигенцию. В деревне осталась жить только одна дочь. Другая, окончив Московскую консерваторию, стала профессиональной певицей, третья учительницей. Из четырех сыновей один погиб во время первой империалистической войны, второй, отец Оли, стал агрономом, крупным специалистом, третий бухгалтером и четвертый, самый младший, учился в Горном институте, чтобы получить специальность инженера.

Сам дед Ермолай был плотогоном, гонял плоты по рекам Вятке, Каме и Волге, гнул сани. Отпускать детей в город ему не хотелось, но и воспрепятствовать этому он не мог, да и Ольга Федоровна, женщина мудрая и твердого характера, не позволяла ему становиться на пути у детей, удерживать их в деревне. Деда она поругивала, хотя и понимала его, любившего деревню, хозяйство и свое дело.

— Аспид ты! Ну чего все поедом ешь Михаила? Пускай учится — человеком станет!

— А тут кто останется? Кому дом оставлять? Последний сын — и тот уйдет! Все убегли! — кипятился дед.

— Что ж ему — сани гнуть? Ему по душе железки всякие да колесики. А вместо саней, сказал Миша, будут скоро эти… автонобили!

Махнув рукой, расстроенный дед уходил прочь, но перечить жене не решался. А на сердце лежала обида — город уводил сыновей одного за другим. Наведывался в деревню только младший, Михаил, студент Ленинградского горного института. Любил он технику, автомобили. Приезжая на каникулы домой, много и увлеченно говорил о машинах, возился с моторчиками, постоянно изобретал что-то, даже собрал жнейку, которой пользовались всей артелью.

В начале лета Мария Павловна привезла девочек к деду Ермолаю и вскоре уехала: здесь, у родителей мужа, ее считали чужой.

Шестилетняя Лелька, шустрая, общительная и ласковая, быстро завоевала расположение и любовь деда и бабки. Деревенские ребята с радостью приняли ее в свою компанию, и Лелька, освоившись, стала ими верховодить.

У самой деревни за огородами текла речка Ключевка. Узенькая, с берегами, заросшими ивняком, с чистой прозрачной водой, она была излюбленным местом гулянья детворы. Вместе с сельскими ребятами Лелька шла к верховью речки и потом проплывала всю речку до запруды, где мужики замачивали полозья для саней. Ей все было интересно: над головой сплетались ивы, образуя зеленый потолок, и казалось, что плывешь по длинному-предлинному коридору. Нырнув в прозрачную воду, Лелька долго плыла с открытыми глазами, рассматривая каждый камешек, каждое растение на дне.

В запруде скакали по пояс в воде, ныряли под полозья, играли в шумные игры, пока мужики не прогоняли расшалившихся ребят. Тогда они бежали к пристани, в соседнее село Цепочкино, и с высокого помоста прыгали в воду. Напрыгавшись до изнеможения, Лелька бросалась на песок и, отдохнув, снова звала ребят:

— А давайте переплывем Вятку — там в лесу ягоды каки-е!

С дедом Ермолаем Лелька подружилась. Ходила за ним следом, все просила взять с собой в путешествие на плотах. Каждый раз, когда он собирался в дорогу, начинала приставать:

— Деда, и я с тобой! Ну возьми меня!

— Так уж — возьми! Свалишься с плота — бабка мне голову оторвет! — ворчал дед, но в душе был рад, что внучке хочется быть с ним.

— Не свалюсь! Я плавать умею — всех обгоняю!

С довольным видом он молча качал головой: ишь, какая шустрая.

Был дед еще румян, на круглом лице светились ясные зеленые глаза. Крепкий, жилистый, с русой бородкой и усами, уже начавшими седеть, он пользовался уважением в деревне, хотя многие считали его чудаковатым. Когда мужики работали артелью в запруде или вязали из бревен плоты, он всегда ими командовал и его слушались. Команды он подавал в «трубу» — самодельный рупор, который сам же и смастерил. Ему нравилось слышать свой голос, усиленный рупором и похожий на громовые раскаты. Брал он свою «трубу» и на сенокос, где тоже работали артелью, и уж непременно — в поездку на плотах.

Когда настойчивая Лелька уговорила, наконец, деда, он, перед тем как отправиться в путь, целый вечер что-то кроил, шил. Закончив, разложил на полу спальный мешок.

— Влезай! — сказал он Лельке.

— Это ты мне, деда? — обрадовалась Лелька, нырнув в мешок.

— Да, вот еще пояс примерь!

К широкому полотняному поясу была крепко пришита веревка. На такой привязи на следующий день Лелька барахталась в воде, плавала, ныряла под плоты, и дед не боялся, что потеряет ее.

Как всегда, дед Ермолай распоряжался плотогонами, кричал в «трубу». И Лелька тоже кричала — звонкий ее голос и смех неслись над рекой.

Ночью спали прямо на плотах, в шалашах, сооруженных сверху. Лелька — в теплом дедовском мешке.

— Не замерзла? — спрашивал дед спящую девочку и заботливо набрасывал на нее свой плащ.

Обычно дед Ермолай носил коричневый самотканый армяк, ситцевую рубаху-косоворотку, кожаный пояс, на ногах — лапти с онучами. На плоты же брал плащ с капюшоном и подаренные Михаилом резиновые сапоги. Сапоги были куплены в Питере, и дед очень гордился ими.

Все дальше от родных мест уносило течением плоты, мимо пристаней, сел и городов. Берега были знакомые, много раз перевиденные дедом, и все же чужие. Однажды ночью из леса донеслась перестрелка — дед прислушался. Он знал: время смутное, поговаривали, что к Вятке идет большое войско во главе с Колчаком и скоро ожидаются бои. На всякий случай он учил Лельку:

— Ежели со мной что случится, домой сама добирайся! Где дом наш, знаешь? Запомни: село Цепочкино, под Уржумом. Ну, а от пристани до Дюково тебе знакомо. Повтори!

— Знаю, деда!

— Нет, ты повтори! — требовал дед.

— Деревня Дюково Уржумского уезда! — кричала Лелька и прыгала от деда в воду.

Закончив с плотами, дед Ермолай непременно заходил в городе на базар. Первым делом шел к лоткам с книгами и долго рылся, выбирая себе книгу по вкусу: чтоб она была про животных и с картинками.

Лелька активно помогала:

— Вот эту, деда! Видишь — тут суслики!

— Не суслики, а бобры, — поправлял дед. — Жизнь у них преинтересная! Строители!

Заплатив за книгу, он покупал Лельке конфет и уже тогда изрядно выпивал.

Домой ехали пароходом. Весь обратный путь дед беспробудно спал, а Лелька свободно бегала по палубе, обследуя все уголки, куда только могла проникнуть.

Пароход привозил их к пристани у села Цепочкино, которое живописно раскинулось на правом берегу Вятки. Отсюда до Дюково было всего полтора километра.

Дома деду доставалось от Ольги Федоровны.

— Дак не выпимши — богу душу отдашь! — оправдывался он.

Книги, купленные дедом, аккуратно складывались на полке. Часто он брал какую-нибудь и с интересом читал сам или же собирал вокруг себя ребятишек и рассказывал им прочитанное: о животных, о пчелах, о муравьях. Любимой его книгой была толстая, с цветными картинками книга о жизни слонов.

Рядом с книгами деда лежала Библия, принадлежавшая Ольге Федоровне. Бабка была набожная, ходила в церковь, принимала в доме странниц. Дед же в церковь не ходил, как ни корила его жена. Обычно, пользуясь ее отсутствием, устраивал себе пир — вместо обеда готовил «тюрю»: в водку крошил черный хлеб, добавлял луку, соли и хлебал ложкой из тарелки…

Ольга Федоровна, невысокая, крепкая, расторопная, тянула на себе весь дом. И дед, и семья дочери, Лелькиной тетки, которая жила по соседству, — все слушались ее. Лелька никогда не видела, чтобы бабка спала: уже в пять часов утра хлеб был испечен, все кругом убрано, вымыто, корова и лошади накормлены. Даже, казалось бы, отдыхая, бабка трудилась: что-то шила, порола, вязала.

Жили старики дружно, хотя и случались между ними разногласия. Ольга Федоровна, любившая слушать «божественные» истории, просила:

— Почитай, Ермолай, Библию…

Жалея, что неграмотная, она любовно гладила книги, перекладывала, перелистывала.

— Это такое счастье — читать! — вздыхала она. — Почитай Библию!

Дед, не веривший в бога и презиравший попов, упорствовал:

— Не стану Библию! Ерунда все это! Откуда он взялся, твой бог? Кто его придумал?

— Да перекрестись ты! — ахала Ольга Федоровна. — Перекрестись!

— Выгнать бы их, попов твоих, обирал! — горячился дед. — Лелька! Читай про слонов!

И Лелька, которую мать рано научила читать, брала с полки толстую книжку с цветными иллюстрациями. Но бабушку ей не хотелось обижать, и она пыталась уговорить ее:

— Она же интересная, бабушка! С картинками! Вот смотри, какие умные слоны…

От деда перешла к Лельке любовь ко всему живому, к природе, которую он тонко чувствовал. Случалось, в поле или в саду дед вдруг подзывал Лельку с таинственным видом и говорил проникновенно:

— Вот послушай… Поет как, слышишь? А сама такая махонькая пичужка!

Или, наклонив ветку цветущего дерева, восхищался:

— Посмотри, какой цвет! А запах! Попробуй, какой запах!

При этом его зеленые глаза излучали какой-то особенный свет, теплоту, и Лельке казалось, что действительно такого запаха она уже никогда в жизни не почувствует или, как говорил дед, «не попробует».

Дед часто устраивал баню. И Лельку обязательно парили в бане, а зимой дед выбрасывал ее из парилки прямо в снег — закаливал. Ольга Федоровна приходила в ужас:

— В уме ли ты, Ермолай? Простудишь ее, аспид ты упрямый!

Но Лельке нравилось — ничуть не холодно.

— Ты, бабушка, не понимаешь — так нужно! Я не простужусь! — весело кричала она. — Не простужусь!

— Ах ты, своебышная! Не девка, а черт растет!

Однажды Лельке на глаза попались журналы, оставленные когда-то дядей Мишей. В них были одни чертежи, рисунков мало, но один из них заинтересовал Лельку. Она долго его рассматривала: маленький человечек, держась за веревки, висел в воздухе, а над ним — зонтик… Парашют! И вспомнила Лелька, как увлеченно рассказывал дядя Миша о полетах людей по воздуху, об аэропланах и о том, что можно прыгнуть с таким парашютом-зонтиком из аэроплана, и он опустит человека на землю. Значит, это простой зонтик!.. Такой же, как в сарае, — его оставила тетка, приезжавшая из Уржума. Он хоть и старенький, но еще действует.

В тот же день Лелька, подговорив двух соседских мальчишек, устроила прыжки с крыши сарая. Раскрыв зонтик, она первая храбро прыгнула вниз, в траву — и закричала от боли, наступив босой ногой на кусок острого железа…

Ольга Федоровна перевязала ей ногу, а дед, рассердившись, запер «парашютистку» в чулан.

— Сиди! Придумала… Давно бы тебя наказать надо! Больно шустрая!

Сидеть в темном чулане одной не хотелось, и сначала, прижавшись к двери, Лелька униженно просила:

— Деда, открой! Я больше не буду… Отопри! Бабушка-а!

Не получая ответа, в конце концов успокоилась, сознавая, что должна отбыть наказание. Обнаружила, что в чулане не так уж темно. На улице светило солнце, узкими лучиками пробивалось внутрь сквозь щели. В лучиках медленно плавали светлые пылинки. Лелька дунула — пылинки завертелись вихрем.

Осмотревшись, Лелька села на сундук. Выглянула в щелку — во дворе никого не было, только две курицы у самой стенки задумчиво прохаживались, поклевывая травку. Стало скучно, и она приступила к изучению чулана. Первым делом открыла сундук — и вдруг обнаружила в нем кожаный альбом и какие-то странные вещи: военную шапку с кисточкой, большой кусок отшлифованного дерева, суженный к одному концу, с ремешками на другом, и толстую узловатую палку.

Надев на голову потрепанную шапку, Лелька с любопытством стала перелистывать страницы альбома. На каждой была наклеена фотография — странные машины с крыльями. Аэропланы! Те самые, о которых рассказывал дядя Миша. Рядом с аэропланами стояли люди, которые летали в них — летчики, авиаторы… Под фотографией аэроплана Лелька прочитала: «„Ньюпор-IV“, Гатчинский аэродром, 1912 год».

В чулан заглянула Ольга Федоровна, удивленная тем, что «своебышная», как она прозвала Лельку, сидит смирно и не просится оттуда. Увидев вещи, вынутые из сундука, и Лельку в сползшей на глаза шапке, она всплеснула руками:

— Ну что ты натворила — все разбросала! Уже и в чулан нельзя посадить!

— Бабушка, а откуда вы это взяли? Чьи это вещи?

— Дед с войны принес.

— Мой дедушка?

— Да не твой, а дед твоего деда, поняла? Значит, твой прапрадед.

— А разве так бывает? — удивилась Лелька. — Пра-пра…

— Помню я его, деда, — продолжала задумчиво Ольга Федоровна. — В сражениях бывал — французов тогда били. Ногу ему ядром оторвало. Вот и вернулся домой с этой, деревянной…

Ольга Федоровна взяла в руки отшлифованную деревянную ногу с ремешками и тяжело вздохнула. Лелька тоже осторожно потрогала рукой гладкое дерево.

— Долго шел, полтора года… Вот на эту клюку опирался. И шапка его солдатская цела…

На пароходе Лелька видела однажды безногого солдата с костылем, и теперь живо представила себе, как по пыльной дороге идет одинокий старик, хромая и опираясь на клюку. Шинель расстегнута, седая борода, длинная-предлинная, развевается по ветру… Прапрадед.

— Храбрый был он человек. В Бородинской битве отмечен.

Лелька протянула альбом с фотографиями.

— А эти картинки?

— Это сын мой Ваня, дядя твой, привез, когда на побывку приезжал. Очень хотелось ему по воздуху летать… Убили его на войне. Пять лет прошло… А вот альбом остался.

— А можно, я возьму? — осмелела Лелька, видя, что бабка не сердится и говорит с ней, как со взрослой.

— Да зачем тебе? Ну вот что — ты отсюда выходи! — заговорила вдруг сердито Ольга Федоровна. — Это тебе не игрушки, а вещи памятные, дорогие! Клади все на место!

— А я уходить не хочу… Можно, я еще тут посижу?

— Выходи, тебе говорят!

Надувшись, Лелька медленно сложила в сундук вещи и вышла, но через минуту снова стала упрашивать:

— Бабушка, ну пожалуйста, запри меня в чулан!

— Нечего тебе там делать. Посидела — и хватит!

— Ну запри просто так, а то я опять прыгну с сарая…

— Вот своебышная, отпетая! Ну иди в чулан, только сиди там тихо, ничего не трогай, не ломай!

— Я буду тихо-тихо! — обрадовалась Лелька, которой не терпелось досмотреть альбом.

Когда в деревню приехал дядя Миша, Лелька заставила его рассказать о самолетах и авиаторах все, что он знал. От него услышала она о знаменитом военном летчике капитане Нестерове, который геройски погиб, таранив в воздухе вражеский самолет. Особенно поразило ее то, что среди первых русских летчиков были и женщины.

— И я буду? — сказала Лелька полувопросительно, так, будто это уже решено.

Дядя Миша рассмеялся, но, видя, что девочка не шутит, взглянул на нее серьезно и ответил:

— Подрасти сначала. Может быть, и полетаешь…

Курсы мотористов начали работать в апреле. Лелька заканчивала восьмой класс, а вечерами бегала изучать мотор и самолет. Шестьдесят парней в возрасте от восемнадцати до двадцати четырех лет — и Лелька — самая молодая. С первого же дня она повела себя как равная, и это у нее получалось. Правда, сначала над ней подшучивали, но ее это не смущало, она тоже отвечала шуткой, и постепенно к ней привыкли, полюбили ее за простой и добрый нрав, за старание и смелость.

Пока решался вопрос, будет ли в школе девять классов, Лелька, сдав школьные экзамены, пошла работать на фабрику имени Бебеля. А в конце лета вместе с курсантами-мотористами она уехала в лагерь, где проходила военную подготовку, потом была практика на аэродроме и работа в мастерских, где чистили и перебирали моторы, собирали новые из старых, выброшенных на свалку во время гражданской войны.

На сборке моторов она трудилась наравне со всеми. Работой руководил старый опытный мастер Василий Прокофьевич Шибанов, которого курсанты прозвали ласково «дедом». Был «дед» с курсантами терпелив, не уставал объяснять назначение каждой детали, взаимодействие частей при работе мотора. Не заставляя никого слушать, он как бы говорил сам с собой, но Лелька, вертевшаяся рядом с ним, ловила каждое слово, то и дело задавала ему вопросы, внимательно выслушивая его обстоятельные ответы. Наблюдая, как любовно берет он в руки каждую деталь, даже самую грязную и изношенную, с каким благоговением относится к технике, Лелька и сама полюбила возиться с деталями, моторами.

— Дядя Вася, а этот карбюратор подойдет? — спрашивала она, отчищая от грязи коробку карбюратора.

— Отчего же, в самый раз будет. Вот смотри, куда мы его поставим. Здесь и закрепим. Ну-ка помоги…

И Лелька с готовностью крутила гайки, закрепляя карбюратор.

И все же ее тянуло из мастерских на аэродром, ближе к самолетам, туда, где жизнь била ключом, где летали, крутили петли, «козлили» на посадке. Вскоре она нашла себе работу по душе — на тракторе «Фордзон» стала развозить бочки с горючим и маслом для заправки самолетов. Трактор, к которому были прицеплены тележки, фыркал, тарахтел, пахло бензином, касторкой, но Лельке нравилось — пусть не самолет, но все-таки техника.

Однажды рано утром Лелька, как обычно, пришла на аэродром к своему трактору. Завела мотор, включила скорость, но не тут-то было — трактор не двигался с места: ночью был мороз, и большое заднее колесо прочно вмерзло в землю. Тогда она решила резко дать полный газ, чтобы высвободить колесо — и тут случилось непредвиденное: более легкая передняя часть поднялась, и трактор перевернулся. Лелька грохнулась на землю, а заднее колесо так и не сдвинулось…

К ней подбежали ребята.

— Ямщикова, жива?

— Жива. Вот хотела рвануть его…

— Ну и цирк! — смеялись над ней. — На земле «мертвую петлю» сделала! Тебе не миновать летчиком быть!

— А я и буду! — пообещала Лелька, отряхиваясь и потирая ушибленный лоб, где уже вздулась шишка.

Вскоре ее назначили мотористом на «аврушку», как ласково называли учебный самолет У-1 с ротативным двигателем. Мотор вращался вокруг неподвижного вала, выбрасывая касторовое масло прямо на самолет. Приходилось наполнять маслосистему перед каждым полетом, потому что расход масла в час доходил до двадцати литров. Бензина же хватало на час полета. Лелька ходила вся грязная, замасленная, постоянно оттирая самолет, старалась содержать его в чистоте. Изо всех сил скребла, терла, мыла. И никогда не жаловалась, делала это весело и споро.

Окончив Центральную парашютную школу, Оля получила назначение в Воронеж, где должна была готовить парашютистов из поступающих в аэроклуб юношей и девушек. В августе ей предстояло там провести День Воздушного Флота с участием парашютистов.

Степе дали назначение в Полтаву. Как ни добивались они, чтобы их послали на работу вместе, ничего не получилось: всех инструкторов посылали в разные аэроклубы. Правда, была некоторая надежда…

— Знаешь, Леля, мне обещали, что тебя потом переведут ко мне в Полтаву! — незадолго до отъезда радостно сообщил Степа. — Сначала тебе надо наладить работу. Там больше некому. Ты постарайся… Главное — хорошо организуй праздник! А потом тебе на смену пришлют кого-нибудь, мне точно обещали!

— Ты не волнуйся, Степа. Я напишу тебе, как у меня сложатся дела. Никуда я не денусь…

Первым уехал Степа. Расставаясь с Олей, он печально смотрел на нее и, прощаясь на перроне, повторял:

— Я там устроюсь, сниму квартиру, и ты приезжай… Приедешь?

— Приеду, — обещала Оля.

— Будем вместе жить и работать. Я буду очень ждать…

— Я приеду, Степа…

Спустя два дня Оля собрала свои вещи и ахнула: четыре места! Два узла, чемодан и плетеная корзина — многовато. Набралось порядочно всего: сапоги, шинель, комбинезон, одеяло, книги, одежда…

Надев в дорогу платье в серую клеточку, она прицепила новенький значок парашютиста (порядковый номер у значка был семнадцать) и перекинула через плечо планшет. Посмотрела на себя в зеркало: прямо перед ней стояла высокая светлокосая девушка, загорелая, с ясными зелеными глазами, чуть озабоченная, но веселая.

— Вот ты, Лелька, и начинаешь самостоятельную жизнь…

Так подумала Оля, рассматривая себя, и улыбнулась: на крепких округлых щеках появились ямочки, полные губы с мягким изгибом рта слегка разошлись, ниточки-бровки взлетели выше…

На вокзал ее проводил Аркаша, который собирался на работу в Ленинград.

— А зря ты, Олюшка, отказалась от Ленинграда. С ним вместе хотела? Ну вот и добилась: ни туда, ни с ним…

— Как-то неудобно мне в Ленинград — я ведь там бегала замухрышкой-мотористкой…

— Ну и глупо! — воскликнул Аркаша. — Что ж такого: была мотористкой — стала инструктором! Сочиняешь ты… Знаешь, что я тебе скажу: поработай немного в Воронеже и переводись в Ленинград!

Оля с улыбкой смотрела на Аркашу и не отвечала.

— Эх, ты… — махнул он безнадежно рукой. — Ладно, поезжай к нему, в Полтаву…

Он долго стоял на перроне, глядя вслед уехавшему поезду.

Спортивный праздник кончился. Массовый затяжной прыжок группы парашютистов вызвал у зрителей бурю восторга: почти одновременно в небе расцвели цветные купола — голубые, оранжевые, желтые, белые — и, медленно опустившись на зеленое поле, покрыли его яркими пятнами. Когда Оля приземлилась, ее накрыло мягким шелком и, стягивая с себя купол, она вспомнила Степу, прежнего, счастливого, обнимавшего ее в воздухе: «Я не отпущу тебя, Лелька, до самой земли!»

Вечером того же дня Оля, нарядная, в темно-голубом крепдешиновом платье, со значком парашютиста на груди, сидела в президиуме. В большом зале дворца Урицкого собралось много молодежи. За длинным столом президиума — видные спортсмены, представители комсомольских, спортивных, молодежных организаций, руководители Ленинградской партийной организации. На стенах флаги, плакаты, портреты рекордсменов-физкультурников, известных авиаторов. На одном из плакатов Оля узнала себя и своих подруг-планеристок.

Один за другим выступали ораторы, произносили короткие речи, призывали молодежь вступать в спортивные общества, в ряды Осоавиахима, в аэроклубы. Оле тоже предложили выступить, и она, немного волнуясь, вышла на трибуну и звонким голосом обратилась к парням и девушкам.

— Приходите к нам в аэроклубы! Вы полюбите небо, у вас вырастут крылья, мы научим вас летать и прыгать с парашютом! Ждем вас! — закончила она под одобрительные аплодисменты.

В перерыве, когда Оля поднялась из-за стола, ее окликнул Жданов, в то время возглавлявший организацию ленинградских коммунистов.

— Ну, рекордсменка, как успехи?

— Отлично, товарищ Жданов!

— Все летаешь?

— Учу летать! — бойко ответила Оля.

— Это хорошо, — улыбнулся он. — Ну, а мечта у тебя есть? Или уже всего достигла?

— Есть! Учиться хочу, в академии! — не задумываясь, выпалила Оля.

— Где-где?

— В военно-воздушной академии. Только я не военная… Меня, наверное, не возьмут.

Он качнул головой, с интересом разглядывая Олю.

— Дело серьезное. Не возьмут, говоришь? Что ж, постараемся помочь, если действительно хочешь учиться.

— Очень хочу! — еще раз подтвердила Оля.

Несколько минут назад она не решилась бы высказать эту мысль вслух. Никому, даже Феде, никогда не говорила она о своем желании учиться в академии. И вдруг — осмелилась. Решила — будь что будет. Или посмеются над ней, или — помогут. Так и вышло. А мысль эта пришла не случайно, она засела в голове давно, только Оля никогда не пыталась осуществить ее. Три года назад во время перелета на планерах в Крым, когда в воздухе запутались буксировочные тросы, Оля предложила более надежную конструкцию крепления тросов, но тогда над ней посмеялся инженер.

— Ваше дело телячье, — грубовато ответил он Оле, — держитесь за ручку! Больше от вас ничего не требуется. А над этим подумают другие, кто соображает получше.

— Это кто же — вы? — не удержалась Оля.

— Ну хотя бы. Не зря же я стал инженером. Уж как-нибудь без вас разберемся.

Вот тогда-то ее и задело. Разве не могла бы и она стать авиационным инженером? Копаться в моторах, в разных системах, придумывать что-то свое, новое, она научилась еще в то время, когда работала мотористом. Любовь эту привил ей авиационный инженер Шибанов, обучавший на курсах молодых мотористов. Трудолюбивый, вдумчивый, уже немолодой «дед», как называли его курсанты, заметив, с какой охотой учится Оля, поручал ей, смышленой девчонке, сложную сборку мотора, старался передать ей свои знания и опыт.

Авиационный инженер… Однако к полетам ее тянуло куда больше. В академии же, она слышала, можно учиться на инженерном факультете и одновременно летать. А это как раз то, что ей нужно.

После разговора со Ждановым Оля серьезно задумалась: учиться ей хотелось всегда, почему же она никогда ничего не предпринимала в этом отношении? Что мешало? Рождение дочки Гали? Конечно, причина важная, но девочке уже третий год, у нее бабушка, няня, и Оля спокойно оставляла ребенка с ними. Что же еще? Мама не раз интересовалась, довольна ли Оля своей судьбой, не скучно ли ей, но ведь мама всегда была убеждена, что Оля еще не нашла своей дороги в жизни, что быть летчиком — грубая профессия и авиация для дочери — временное увлечение… Может быть, дело в Феде? Хороший семьянин, любящий, заботливый муж, он, однако, упорно гнул свое, стараясь отвлечь Олю от всего, что не касалось семьи, желая ограничить ее мир четырьмя стенами. Недавно Федя, работавший теперь в гражданской авиации, получил приличную квартиру и, счастливый, озабоченный, старался обставить ее — хозяйственные хлопоты были для него самыми приятными, так по крайней мере казалось Оле. Все чаще заговаривал он о том, что ей совсем не обязательно летать, а уж прыгать с парашютом вообще следует бросить немедленно. На все это Оля обычно отвечала шуткой, не придавая значения подобным разговорам. К этому времени более пятисот парней и девушек стали парашютистами под ее руководством, и она продолжала заниматься своим делом.

— Ну и что ты себе думаешь? Всю жизнь так и будешь прыгать как козочка? — требовательно спрашивал Федя. — Пора и угомониться — семья же у тебя!

— Федя, не дави на меня.

— Так я же в твоих интересах! Женское ли это дело!

И Оля прибегала к хитрости:

— Ладно, пусть будет по-твоему: переменю профессию — артисткой стану! Драматической!

Укоризненно качнув головой, он умолкал.

После спортивно-молодежного вечера прошло совсем немного времени, и Оля получила рекомендательное письмо от Ленинградского обкома комсомола. В первый момент от радости сильно застучало сердце, и сразу же стало страшновато — ведь там, в академии, экзамены. Но теперь уж никак отступать нельзя. Беспокоила мысль о Феде — ему ничего пока не известно. Как отнесется он ко всему этому? Она знала, трудно будет договориться с ним, обидится не на шутку: только недавно переехали из тесной комнаты в новую квартиру…

Когда Федя вернулся из очередного рейса, Оля, не откладывая в долгий ящик, сразу же сообщила:

— Знаешь, Федя, я собираюсь поступать в Военно-воздушную академию.

— Когда это ты придумала? — засмеялся он, но чувствуя, что на этот раз Оля не шутит, насторожился.

— Окончательно — только теперь. А вообще-то я об этом думаю уже несколько лет.

— Вот как? Что-то не слышал. А мы — куда? Или не нужны тебе больше?

В голосе его прозвучала обида, недаром он объединил себя и дочку Галочку, как бы предостерегая — дочка останется с ним.

— Ну почему же не нужны? Зачем ты так? Понимаешь, Федя… Учиться я хочу. В академии.

— Обязательно в академии? Но это же в Москве!

— В Москве.

— Ну?

— Значит, поеду в Москву. Пока, конечно, одна, а потом… Надо сначала поступить. Да ты же в Москву регулярно летаешь!

Он горько засмеялся, не сводя с нее печального взгляда, промолчал и с застывшей улыбкой произнес:

— Мало ли куда я летаю… Значит, на семью тебе наплевать. Ну, а экзамены? Тебе ж не сдать, люба моя!

— Подготовлюсь. Еще три месяца.

— Глупости! Выбрось из головы! — решительно сказал он.

— Я серьезно, Федя. Вот и рекомендательное письмо.

Он не стал смотреть, махнул рукой, не поверив, что Оля все же настоит на своем. Однако настроение у него упало.

До поры до времени Оля решила не заговаривать больше об академии, но раздобыла учебники и подолгу просиживала над ними. Многое забылось за несколько лет, приходилось вспоминать, учить заново. Сложнее всего оказалось с химией, которую Оля никогда не любила, почти не знала и, что ужаснее всего, не хотела знать.

Часто прибегала Рая, энергичная, напористая, создавала атмосферу подъема, горячо одобряла Олю.

— Молодец, Лелька! Зубришь? Не сомневайся — примут! С такими данными! А письмо какое! Мы тебе тоже характеристику дадим, я так распишу тебя — в тот же миг схватят и не отпустят!

Сверкая ровными белыми зубами, Рая посмеивалась, щурила красивые ласковые глаза. Два года назад после возвращения из Москвы она стала работать инструктором, и ее, способную, неутомимую, выбрали секретарем комсомольского комитета аэроклуба. На этой работе она буквально горела, всех тормошила, тянула, отчитывала, подбадривала.

— Химию боюсь, — призналась Оля. — Терпеть ее не могу.

— Ты — химию? — удивилась Рая. — Да это же прелесть! Все вокруг нас — химия! Всюду в природе химические процессы. Вот возьмем хотя бы…

— Ну, ладно, ты мне сейчас голову не морочь. Как-нибудь сдам.

— Сдашь, конечно, сдашь! Слушай, Лелька, по секрету скажу — я тоже собираюсь в Москву.

— Из-за Жени? Значит, он согласился?

— Да, его туда переводят. Но главное — буду там летать в пилотажной женской пятерке, понимаешь? Акробатикой будем заниматься, в воздушном параде участвовать. Девчата зовут, скоро начнут тренировки. Там Женя Прохорова, Лера Хомякова — золотые девчата! Как хорошо жить на свете, Лелька! Нет, ни на что не променяю полеты!

Оля погрустнела: а у нее как сложится с полетами? Машинально взяла со стола учебник, посмотрела на обложку — химия! И швырнула в сторону. Что, если в академии не дадут летать? Скажут — времени не хватает, лекции нужно слушать, к занятиям готовиться, да и вообще — инженеры, зачем летать… Может, на другой факультет? Нет, тогда лучше совсем не поступать — только на инженерный!

— Ты что, Тарзан? Боишься, летать не дадут? — мгновенно догадалась Рая.

Отвернувшись, Оля молчала, раздумывая.

— Тогда сбегу, — сказала наконец.

— Правильно, Лелька! Лучше летать, чем киснуть в инженерах! Но ты зубри, зубри! Не вздумай бросать! По-моему, все будет зависеть от тебя. Я знаю — все летчики там тренируются, и на инженерном тоже. Ну, мне пора, я побежала!

И Оля продолжала готовиться к экзаменам.

Мария Павловна не отговаривала Олю, наоборот, поощряла ее в решении учиться в академии.

— Ты, Леля, должна прочно стоять на собственных ногах. А главное — никогда не поддавайся мещанскому влиянию, оно губит в людях все высокое, истинно человеческое, — говорила она.

Перед самым отъездом Оли мать посоветовала:

— Лелька, не вздумай одеться как мужлан! Оденься как можно элегантнее, чтобы на тебя было приятно смотреть. Ведь ты не скроешь, что ты женщина, так будь же по крайней мере привлекательной!

Прежде чем отправиться в истребительный полк, куда Оля получила назначение, она заехала к Марине Расковой в летную школу на Волге. Здесь в ожидании новых самолетов Пе-2 еще оставался полк пикирующих бомбардировщиков, которым командовала Раскова. Два других женских полка, улетевшие весной, уже несколько месяцев воевали.

Настроение у Оли было подавленное, она никак не могла свыкнуться с мыслью, что Федя погиб. При воспоминании о нем глаза ее увлажнялись, и лишь с большим трудом удавалось ей сдержать слезы.

Раскову она застала на аэродроме, где проводились тренировочные полеты. В темном комбинезоне, в шлемофоне, который был ей очень к лицу, красивая и сдержанно-оживленная, Марина обняла Олю и сразу заметила:

— Что-то скисла ты — невесело смотришь. Или устала?

— Н-нет. Просто настроение…

Оля не стала объяснять, а вместе с Расковой осталась на аэродроме посмотреть, как летают строем девушки-летчицы. Позже, после обеда в столовой авиагородка, когда обе сидели в небольшой комнатке, где жила Раскова, в двух словах она рассказала о своем горе. К Марине, с которой не раз встречалась в академии, Оля всегда чувствовала расположение.

Чтобы отвлечь Олю от грустных мыслей, Раскова заговорила о деле.

— Хочу предложить тебе должность инженера полка. Ты для нас очень ценный человек — летчик да еще инженер! Як-1 хорошо знаешь?

Такого предложения Оля не ожидала. В первый момент растерялась: удобно ли отказаться? Инженером полка… Ей хотелось совсем другого, но, вероятно, Раскова рассчитывает на нее, зная, что Оля окончила инженерный факультет. Осторожно ответила:

— Як-1 знаю хорошо. Летала на нем, когда на заводе в приемке работала. Самолет хороший…

— Вот и отлично! — поспешила заключить Раскова. — Значит, так и решим?

Покраснев, Оля смущенно смотрела на Раскову: неужели та действительно собирается назначить ее инженером…

— Дело в том, что… — начала Оля и умолкла, подбирая слова.

— Ну?

Раскова выжидающе наклонила гладко причесанную голову, на высоком чистом лбу чуть обозначилась морщинка. Прежде чем договорить, Оля отрицательно качнула головой. Нет, это предложение никак не устраивало ее. Что же — девушки будут летать, драться с фашистами, а она… все время будет на земле? Да разве можно выдержать такое!

— Нет, инженером я не буду, — ответила напрямик. — Хочу летать! Потому и просилась я на фронт, чтобы самой, своими руками…

Она была уверена, что Раскова начнет сейчас уговаривать, убеждать, и уже приготовилась возражать, но к ее удивлению ничего этого не случилось. Серые глаза Марины смотрели светло и даже как-то весело — видно, в глубине души она никогда не верила, что Оля согласится: настоящий летчик себе не изменит.

— Так, — негромко произнесла Марина. — Ну что ж, тогда для тебя есть другая должность. В истребительный полк сейчас прибыла группа молодых летчиц, они еще не оттренированы как следует. Из них составим третью эскадрилью — вот ты и командуй. Согласна? Но с ними придется здорово поработать. Не жалея сил. Ну и сама быстрее входи в строй. Поучись у лучших летчиц — там такие асы есть!

— Я кое-кого знаю, — сказала Оля.

И представила себе, как Рая немедленно возьмет ее под свою опеку и так завертит, что только держись!

Раскова вдруг широко улыбнулась и, лукаво взглянув на Олю, сообщила:

— Знаешь, Ольга, я тут научилась летать на Пе-2.

Глаза ее сияли — она, штурман, гордилась этим.

— Правда? — удивилась Оля, которой было известно, что до сих пор Марина занималась в основном штурманским делом. — Но это же не простой самолет. Пикирующий бомбардировщик!

— Понимаешь, я — командир полка. Мне необходимо летать.

Оля подумала, что это, конечно, так, но в полк набирали летчиц со стажем, работавших инструкторами в аэроклубах или пилотами Гражданского воздушного флота, а Раскова… Не переоценивает ли она себя?

— Трудновато тебе, — сказала Оля.

— Не без того.

Марина засмеялась счастливым смехом — она никогда не боялась трудностей и надеялась их одолеть. Оле же стало как-то не по себе — сможет ли Марина, не имея достаточного летного опыта, водить на боевое задание строй бомбардировщиков? На ведущем — большая ответственность…

На следующий день рано утром Оля, простившись с Расковой, села в самолет. Девушка-летчица помогла ей уложить вещи. Погода была пасмурная, собирался дождь.

— До встречи! — сказала на прощанье Марина.

— Приезжай к нам в полк! — пригласила ее Оля.

— Наведаюсь, когда буду посвободнее.

Самолет быстро порулил к старту и, не останавливаясь, с ходу взлетел. Сделав круг над аэродромом, По-2 взял курс в направлении полка.

Это была последняя встреча с Мариной. Спустя четыре месяца Раскова погибла при перелете на фронтовой аэродром. Звено самолетов, которое она вела, оказалось в сложных метеорологических условиях: плотная облачность большой толщины, сильный снегопад, пурга. Пришлось до самой земли снижаться вслепую. Самолет Расковой разбился, экипаж погиб. Две другие летчицы в последний момент каким-то чутьем определили землю и сумели посадить свои Пе-2 «на брюхо», не выпуская шасси.

В испытательном институте, куда явилась Оля, получив назначение в Управлении ВВС, ее встретили дружелюбно и в то же время сдержанно. Среди летчиков-испытателей было немало фронтовиков, которые и раньше, перед войной, испытывали самолеты. Специально отозванные с фронта, они теперь вошли в группу, которая продолжила работу по испытанию отечественных реактивных самолетов.

Олю радушно принял начальник института и сразу направил к своему заместителю по летной части. Худощавый полковник по-деловому, заинтересованно побеседовал с Олей, расспросил, где и на каких самолетах она летала, и, как ей показалось, остался доволен. Правда, тут же объяснил, что лишь временно замещает убывшего в длительную командировку начальника летной части.

— Вам повезло, что прибыли в отсутствие Каплунова, — сказал один из летчиков.

— Почему? — поинтересовалась Оля.

Тот пожал плечами, загадочно, но сочувственно улыбнулся и как-то неопределенно ответил:

— Видите ли… У нас еще не было женщин среди испытателей. Вы — первая.

Однако Оля, окрыленная доброжелательным приемом, была настроена оптимистически и не обратила внимания на это замечание — будущее рисовалось в самых радужных красках.

Вскоре она поняла, что радоваться было рано. Сначала ее огорчило то обстоятельство, что начальник летного управления полковник Стефановский наотрез отказался от знакомства с ней, выразив этим совершенно определенно отрицательное отношение к тому факту, что в среде испытателей присутствует женщина. На этот счет, как ей передали, он очень образно высказался. Высокий, худощавый и прямой, с бритой головой и волевым лицом, Стефановский ходил, глядя поверх голов остальных летчиков, и демонстративно не замечал Оли. Даже на приветствие при встрече не отвечал, хотя она подчеркнуто официально здоровалась с ним. Сам он был прославленным боевым летчиком, заслуженным командиром, первоклассным испытателем и, видимо, считал, что такое ответственное и сложное дело, как испытание самолетов, доступно лишь сильным мужчинам. Одна мысль, что женщина собирается заниматься тем же, ранила его самолюбие.

Олю задело это высокомерное отношение Стефановского, но она была убеждена, что со временем все изменится. Во всяком случае от этого желание испытывать самолеты не уменьшилось.

При проверке техники пилотирования и стрельб по конусу, которые Оля провела отлично, никаких замечаний ей не сделали. Да, собственно, иначе и быть не могло. Однако на этом дело и остановилось — о ней как будто забыли. Время шло, и Оля терпеливо ждала, пока другие облетывали самолеты, знакомились с новыми, летали на трофейных немецких истребителях.

На разборах полетов и во время инструктажа Оля скромно садилась сзади и слушала, стараясь во все вникнуть, ничего не упустить. Ей уже известны были положительные стороны и недостатки самолетов, которые проходили испытания, она знала, как обстоят дела с испытаниями у каждого летчика, что не клеится и какие неприятности кого ждут, а в план полетов ее все еще не включали.

Руководитель группы истребителей Прошаков, занятый делами, выжидал и не пытался привлечь Олю к какой-нибудь работе. Скорее всего, он надеялся, что эта свалившаяся как снег на голову летчица сама в конце концов откажется от своих безумных планов стать испытателем.

Наконец Оля решила обратиться к Прошакову, которого она видела чаще, чем кого-либо другого из начальства.

— Лучше немного повременить, Ямщикова, — ответил он. — Не спешите — присмотритесь, оцените свои силы, подумайте. Видите, у нас катастрофы сейчас…

— Я давно обо всем подумала. Разрешите мне летать, — настаивала Оля. — Больше не могу.

— Ну хорошо, — согласился Прошаков, — вот вернется скоро полковник Каплунов, тогда и начнем. А пока — потерпите. Без него я не имею права.

Оля расстроилась и некоторое время ходила мрачная, неразговорчивая. Не с кем было посоветоваться — Володю временно услали на авиационный завод, где готовили к выпуску новые самолеты. Теперь Оля поняла, что здесь, на новом месте, все нужно было начинать сначала, и прежде всего — завоевывать авторитет. Ни ее летный опыт, ни бои на фронте в расчет не принимались.

По-прежнему игнорировал ее Стефановский, который часто сам проводил разбор полетов. Оля регулярно являлась на все разборы и занятия, однако то, что садилась она сзади, рядом с дверью, принесло ей много неприятных минут.

— Капитан Ямщикова, открылась дверь — прикройте, — ровным голосом, по-волжски окая, сказал однажды Стефановский, даже не взглянув в ее сторону.

Молча Оля поднялась и плотно прикрыла дверь, которую иногда открывало настежь сквозным ветром. Покраснев, села на место, отметив про себя, что не очень-то вежливо было поднимать именно ее и, вероятно, Стефановский сделал это не подумав. Однако и на следующем занятии повторилось то же.

— Ямщикова, прикройте дверь…

И снова Оля шла закрывать дверь с гордо поднятой головой и пылающими щеками, теперь уже не сомневаясь, что обращался он к ней не случайно: может быть, надеялся таким способом ускорить ее уход…

Когда дверь распахнулась от ветра и кто-то из летчиков поспешно поднялся, чтобы закрыть, Оля спокойно встала и как ни в чем не бывало весело объявила во всеуслышание:

— Ну нет! Это — моя работа… Мне нравится закрывать дверь.

Все дружно засмеялись, а по лицу Стефановского пробежала тень.

Вернулся наконец Володя. Посоветовавшись с ним, Оля отправилась к начальнику института, не дожидаясь приезда Каплунова, без которого можно было вполне обойтись.

— Вы не расстраивайтесь, Ольга Николаевна. Успеете еще налетаться. Куда вы спешите? — стал уговаривать он ее.

— Я не спешу, а просто пора — все, кто прибыл, уже летают, только мне не дают. Почему?

— Понимаете, положение у нас сейчас сложное. Никак не выясним, почему бьются испытатели… Вы что — тоже хотите? Надо поберечь себя.

— Не могу я больше ждать. Это ненормальное положение… Я же не новичок в авиации. Меня прислали к вам работать! Ну, разрешите, пожалуйста, я докажу…

Он улыбнулся, подумал немного, глядя на Олю.

— Я вижу, вы женщина непреклонная. Что ж, Ольга Николаевна, я распоряжусь. Только вот волноваться не следует — испытатель должен обладать выдержкой. Раз уж вас прислали, летайте на здоровье! Но поскольку я беру на себя ответственность, давайте с вами договоримся — летать только хорошо! — и он по-отечески строго погрозил ей пальцем.

— Ясно!

Скоро после этого Прошаков подозвал Олю и осторожно, словно чего-то опасался, спросил:

— Приказано включить вас в заявку на полеты. Как, сможете завтра лететь? Вам знаком Як-3?

— Конечно, знаком! Я летала на нем, — не задумываясь ответила Оля, которая знала, что истребитель уже выпускался серийно и последнее время на фронте успешно использовался против вражеской авиации.

— Тогда все в порядке. Начнем с этого самолета.

Это было днем, после обеда. Небо прояснилось, по-весеннему пригрело солнце, взлетная полоса высохла после короткого быстрого дождя, освежившего воздух, и призывно поблескивала, убегая вдаль. Оле разрешили сделать несколько ознакомительных полетов на новом, но уже облетанном самолете.

Чистенький светлый истребитель послушно ждал, когда придет и сядет в кабину пилот. У самолета прохаживался техник. Увидев Олю, которая шагала прямо к истребителю, он замер на месте, недоверчиво и подозрительно хмыкнул.

— Готов? — спросила Оля и, не услышав ответа, более требовательно повторила: — Самолет готов?

— Готов, — вяло сказал техник.

Сделав вид, что не замечает его настроения, Оля улыбнулась и сама себя подбодрила:

— Отлично!

Очень важно перед полетом сохранить бодрость духа и уверенность в себе — у нее это всегда получалось. Больше того, даже если и были какие-то тревоги, огорчения, неприятности, она немедленно забывала о них, как только усаживалась на свое место в кабине и бралась за ручку управления. Так было и на этот раз.

Надевая парашют, она пока еще продолжала жить земными заботами, от которых сегодня трудно было отрешиться. С непривычной поспешностью застегивала лямки — все казалось, что в последний момент полет отменят.

— Значит, полетите? — спросил неожиданно техник с сомнением и, как показалось Оле, с иронией.

— Полечу! Обязательно полечу!

Тогда он повел головой, усмехнулся и, тронув обеими руками крыло, стал любовно гладить гладкую поверхность, негромко приговаривая:

— Ой, как жаль машину! Совсем новая… Хорошая… До чего жаль!..

Слегка покраснев, Оля промолчала и решительно села в самолет. Сразу почувствовала себя полной хозяйкой, знакомое ощущение подъема и уверенности пришло к ней, как обычно в эту минуту.

Она порулила к старту, где ее уже ждали.

— Напоминаю, Ямщикова — три полета! Выполняйте! — крикнул Прошаков, который заранее дал ей все инструкции, хотя полеты были самыми простыми.

Получив разрешение на взлет, Оля дала газ, и машина побежала по бетонке. Зная, что на нее смотрят, Оля чувствовала себя как на экзамене, но ни чуточки не боялась. Наоборот, летела как птица, вырвавшаяся на волю. Если в первом полете она обращалась с машиной с некоторой осторожностью, изучая ее возможности и особенности, то уже во втором и третьем, убедившись, насколько легок и послушен истребитель, смело, по-фронтовому, взлетала под крутым углом, разогнав самолет у земли, и так же лихо садилась, подводя его совсем низко к земле и лишь в последний момент перед посадкой выпуская шасси. Получалось эффектно, и Оля, довольная собой, подумала, что Прошаков при всем желании не сможет ни к чему придраться.

Когда она села и зарулила на место, техник встретил ее широкой улыбкой на загорелом обветренном лице. Глаза его искрились, он был неузнаваем. Бросившись к самолету, влез на крыло и буквально на руках вынес Олю.

— Ши-кар-но! Ну, спасибо, спасибо!.. Ши-кар-но!

Но не так думал Прошаков и остальные.

— Капитан Ямщикова, что это за посадки? Я спрашиваю — что это за цирк?!

Ничего не понимая, Оля вздернула брови, округлив глаза. Кажется, все было хорошо, даже — отлично! И особенно посадки, которые она умела делать мастерски, без задоринки — словно припечатывала самолет.

— Товарищ подполковник, я же нормально…

— Какое — нормально! Где — нормально?! Чтоб я больше не видел этих фронтовых штучек, ясно? Забудьте напрочь! Вы — испытатель! А значит — везде осторожность, осторожность и еще раз осторожность! Мыслимое ли дело — выпускать шасси у самой земли! А если не выпустится? Если неисправно? Успеете на второй круг? Или, чего доброго, самолет — опытный, второго такого нет?.. Мало ли что может случиться с ним… Лихачество свое бросьте!

— Ясно, товарищ подполковник.

— Вот так.

Успокоившись, он хотел что-то добавить, но сдержался — хвалить после головомойки не следовало, однако Оля поняла, что других замечаний у него нет.

— Еще три полета! — разрешил он и дал дополнительное задание.

Наконец Оле поручили провести настоящие испытания. Правда, несложные, но требовавшие определенного умения и опыта. Во время контрольно-летных испытаний серийного самолета Як-9 предстояло проверить работу опытных фотоустановок в различных режимах полета. Оля должна была фотографировать с воздуха указанные объекты и участки местности.

Держалась она спокойно и уверенно, стараясь никому не показать своей радости, но все видели — в глазах ее загорелся задорный огонек и бегали бесенята: вот теперь она будет на равных с другими летчиками и пусть только кто-нибудь попробует отнестись к ней иначе. В сущности, задание было простое — строго выдержать каждый режим полета, провести самолет на заданной высоте точно над указанными в плане пунктами, выполнить все необходимые операции по фотографированию…

Ведущий инженер, с которым ей предстояло работать, узнав, что на этот раз испытания будет проводить женщина-летчик, был явно разочарован. Однако в присутствии Оли он ни словом об этом не обмолвился. Очень сухо поздоровался и, стараясь не смотреть ей в глаза, стал монотонно объяснять задание с таким видом, будто его вынудили это делать, но он не сомневается, что говорит впустую. Когда он кончил, Оля, которой теперь уже никто не мог испортить настроение, кивнула и коротко сказала:

— Понятно.

— Все ясно? — спросил инженер, прищурив глаза. — Никаких вопросов? Никаких?

Теперь он так пристально смотрел на нее, открыто не доверяя ей, что Оля в первый момент смутилась, но тут же, быстро продумав предложенный ей план, вдруг сообразила, что в нем есть какая-то непоследовательность. В полете будет не совсем удобно выполнять этот план в том порядке, в котором он был намечен инженером. Что же он — недосмотрел или проверяет ее?

— Вот только лучше сначала фотографировать на этой высоте, — заметила Оля, указывая в листок, — а уж потом спуститься. Так легче… Для летчика так легче, — уточнила она.

Инженер удивленно поднял брови, подумал, глядя в листок.

— Пожалуй… Верно. Абсолютно верно! Так и делайте, — оживился он, и постное лицо его сразу подобрело.

Оля поняла — инженер просто не подумал, как удобнее летчику, ему нужны были результаты. Но ее замечание, говорившее о том, что она хорошо знает свое дело, обрадовало его.

Когда испытания были закончены и вся программа успешно выполнена, инженер пришел благодарить Олю.

— Я очень признателен вам. Получилось отлично. Честно говоря, я как-то… не ожидал. Знаете, женщин-испытателей не встречал. Весьма признателен.

Оля была счастлива — начало хорошее. Летчики подбадривали ее:

— Лед тронулся, Ольга! Жми дальше!

Время шло, и Оле стали поручать все более сложные задания, с которыми она вполне справлялась.

Как-то утром на аэродроме подошел к ней Кубышкин, Олин непосредственный начальник, с которым у нее с самого начала сложились хорошие, дружеские отношения.

— Ямщикова, тут есть заявка на испытание высотности опытной маслосистемы. А все летчики, как на зло, заняты.

— Давай! — поспешно сказала Оля.

— Только учти — работа грязная и нелегкая…

— В каком смысле?

Оля знала, что Кубышкин полностью доверял ей — так в чем же дело? На ее вопрос он ответил улыбкой — ему было известно, с каким желанием бралась она за любые испытания.

— В каком смысле? Да в самом прямом. Во-первых, маслосистема. Сама понимаешь, что это такое — с ног до головы в масле… Не отмоешься!

— А во-вторых?

— Ну а во-вторых — если масло выработается, значит, посадка без двигателя. Правда, у тебя это, кажется, получается здорово.

Действительно, садиться точно у посадочных знаков с отключенным двигателем Оля умела мастерски. С любой высоты делала точный расчет — ни малейшей ошибки.

— Ладно, можно без предупреждений. Где машина?

Заданию она была рада — это было интересней, чем фотоустановки…

Немало полетов сделала Оля на самолете Як-9, проверяя работу опытной маслосистемы на больших высотах. Система еще не была доведена и отрегулирована, масло выбивалось наружу, текло и быстро расходовалось. Выработав весь запас, вся забрызганная маслом, грязная, но счастливая, Оля опускалась с «потолка», с высоты одиннадцати-двенадцати тысяч метров, и частенько садилась с отключенным двигателем.

— Я — «Барс-19»! Я — «Барс-19»! Дайте посадку. Иду без двигателя! — сообщала она на землю.

В наушниках звучал измененный до непохожести голос Прошакова, руководившего полетами:

— Внимание, внимание! Очистить посадочную полосу! «Барс-19» садится без двигателя! Немедленно очистить полосу!

Она садилась, докладывала о проведенных испытаниях и шла отмываться.

— Ну и работку тебе дали! — посмеивались над ней. — Кто это тебе удружил, неужели Кубышкин?

— Ничего, мы не гордые! — отвечала Оля, чувствуя к Кубышкину только благодарность.

Володя, который испытывал бомбардировщики и летал в другом отряде, после полетов встречал Олю, и вместе они возвращались домой, обмениваясь впечатлениями, иногда советуясь.

— Ты, Ольга, не сердишься на меня? — спросил он однажды. — Только честно!

— За что?

— Ну, втравил тебя в это дело. Уговорил тогда. Теперь все думаю — зачем? Ты ведь инженер, жила бы тихо, спокойно, без испытаний.

Оля укоризненно качнула головой.

— И без тебя?

Он негромко засмеялся, по привычке запрокинув голову. Смех у него был мягкий, гортанный. Оле нравилось, как смеется Володя, может быть потому, что случалось это редко — обычно он лишь улыбался и глаза его оставались серьезными.

— Ну нет! — возразил он. — Я говорю о полетах. Запомни — без меня ты будешь жить только в одном случае: когда меня не станет.

— Не хочу ни без тебя, ни без полетов! — быстро сказала Оля. — И вообще на эту тему — хватит!

Володя положил ей руку на плечо, легонько похлопал, успокаивая.

— Ну-ну, не буду.

— Знаешь, Володя, я же неспроста пошла в академию. Мне всегда хотелось стать испытателем.

Оля сейчас искренне верила, что так оно и было, хотя на самом деле она не ставила перед собой этой цели, а действовала скорее интуитивно, стремясь узнать о самолетах и авиации как можно больше, испробовать в полете каждый доступный ей самолет.

Володя понимающе кивнул, но все же сказал:

— Видишь ли, мне тогда больше всего на свете хотелось, чтобы ты была рядом… И теперь, конечно, — поправился он. — Но вот все думаю — зачем тебе испытания? Опасное это дело.

— Ну пожалуйста, Володя… Все равно не брошу!

Оля облетала уже несколько самолетов и вполне освоилась в коллективе испытателей, которые признали ее своей, когда произошел инцидент, не на шутку встревоживший ее.

Как-то утром, вернувшись из испытательного полета, Оля стояла на крыле, снимая парашют. Мысли были еще там, в полете, и в эти минуты все, что происходило вокруг, ушло на второй план. Надо было срочно решать, стоит ли еще раз проверить машину после заправки горючим или достаточно тех данных, которые уже получены. Раздумывая над этим, она заметила двух полковников, подошедших к самолету. Одного из них она видела впервые.

Оля хотела было поздороваться, когда тот, что был ей незнаком, произнес, указывая головой в ее сторону:

— Это что?

Сразу не поняв, о чем он спросил и к кому обратился, Оля машинально оглянулась, но ничего необычного не увидела. Однако тон, которым были произнесены слова, заставил ее насторожиться. Полковник явно чувствовал себя здесь начальником и был чем-то возмущен.

Здороваться сейчас, когда был задан вопрос, казалось неуместным, но представиться-то она как-то должна. Однако почему он возмущен? Неужели так грубо выразил свое недовольство? Видимо, действительно полковник спрашивал о ней, спрашивал как о неодушевленном предмете, потому что, вздернув подбородок, гневно разглядывал стоящую на крыле Олю.

Другой же, которого она не раз встречала в управлении, смущенно улыбался, глядя в землю, и молчал. Кровь бросилась Оле в лицо, тем не менее не спеша она сияла парашют, спрыгнула на землю и неожиданно для себя спокойным голосом ответила:

— Это самолет.

Она даже не стала представляться, чувствуя, что в данный момент это не поможет — ссора неизбежна.

Ей показалось, что полковник побледнел.

— Кто такая? Почему здесь, на аэродроме? Кто позволил?!

— Я — летчик-испытатель истребительного отделения капитан Ямщикова! — четко отрапортовала Оля. — Только я не понимаю, почему вы на меня кричите…

— Немедленно с аэродрома! Сию минуту! Ясно?

— Разрешите узнать — почему? — спросила Оля, хотя и понимала, что любые слова, которые она сейчас произнесет, будут только бесить полковника.

Не отвечая, он сделал два глубоких вдоха и, глядя в землю, резко сказал:

— В 15.00 с летной книжкой ко мне!

Круто повернувшись, он быстро зашагал прочь, так что его спутник еле успевал за ним.

В недоумении, оскорбленная до глубины души, Оля осталась стоять, глядя вслед разъяренному полковнику, который, как и Стефановский, не желал, чтобы среди летчиков-испытателей работали женщины. Она уже догадалась, что это был возвратившийся из длительной командировки начальник летной части. Видимо, ему еще не успели доложить, что Оля зачислена летчиком-испытателем, и первая встреча с ней вывела его из себя.

Раздумывая над происшедшим, Оля всячески успокаивала себя: ведь не новичок она, и на фронте воевала, и налет у нее — позавидовать можно. Не посмеет он выгнать ее — нет для этого причины.

Ровно в три часа Оля постучала в дверь его кабинета. Войдя, еще раз представилась по всем правилам.

Не ответив, он молча протянул руку за летной книжкой, которую Оля принесла с собой. Долго читал, перелистывая страницы, возвращался назад, перечитывал. Раза два скользнул глазами по ее лицу, будто случайно. Оля напряженно ждала, а он словно забыл о ней. Наконец поднял голову.

— Да, летали много, — коротко заключил, расправляя плечи. — Налет большой.

У Оли отлегло от сердца — слава богу! Кажется, доволен. Значит, не прогонит, а это — главное. Что же касается происшедшей ссоры… Отношения у них наладятся, как только он убедится, что на Олю можно положиться. Ведь летчик она — опытный! Да и сам он продолжал летать, об этом ей говорили испытатели. Значит, поймет ее.

И вдруг услышала:

— Полетали и — хватит! Точка!

Он громко захлопнул летную книжку, положил на стол, словно припечатал, и твердо взглянул на Олю, ожидая, какое впечатление произведут его слова.

От неожиданности она вздрогнула.

— Но… почему?!

— С вас довольно. Испытания — это, знаете…

На секунду он умолк, подбирая веское сравнение, и Оля, воспользовавшись паузой, пошла в атаку:

— Но я должна летать! Это моя работа! Я всю жизнь этим занимаюсь! Вы летчик, должны меня понять. Вот вы же летаете, не бросаете!

— Но я же мужчина!

— Да, но вы намного старше меня и вам пора бы…

Он недовольно повел головой, кашлянул и выпрямился — последние слова ему явно не понравились. Был он еще не стар, лет сорока пяти — сорока шести, к тому же следил за своей внешностью и всячески старался замаскировать изрядную лысину, зачесывая на нее волосы. Оля намеренно прибавила ему возраст, желая хоть чем-нибудь отомстить за грубость — и попала не в бровь, а в глаз.

— Вы, капитан Ямщикова, уж очень со мной круто, — сказал он, поднимаясь из-за стола и желая, видно, скорее закончить разговор.

Произнес он это полушутя-полусерьезно, но Оля сразу почувствовала, как больно задела полковника. Теперь, когда ей удалось переключить внимание на него самого, да еще представить его в невыгодном свете, следовало ожидать, что он будет не так самоуверен и заносчив и в то же время постарается доказать, что ее слова совсем не обидели его.

Действительно, опустив ладонь на летную книжку, полковник с чувством превосходства произнес:

— Ладно, идите. А ваша летная книжка останется пока у меня. Продолжайте работать. Посмотрим, какой из вас получится испытатель!

Он проводил Олю насмешливым взглядом, и ей стало ясно, что полковник не только не изменил своего отношения к ней, но напротив, открыто предостерег, желая заранее подготовить к тому, что малейшая оплошность с ее стороны будет служить поводом для отчисления. Положение неприятное, но не безнадежное, размышляла Оля и, будучи оптимистом, решила, что в этом поединке с полковником она выиграла: ведь не уволят ее только за то, что она женщина, это ясно. Нужны серьезные причины, но пока что у Оли не было никаких летных происшествий, за которые он мог бы ухватиться. А может быть, со временем у него это пройдет? Вполне возможно, что с течением времени полковник привыкнет к мысли, что среди испытателей есть женщина, и это не будет его тревожить.

О своем разговоре с начальником летной части Оля в тот же день рассказала Кубышкину.

— Ты, Ольга, не бойсь! — подбодрил он ее. — Плюй на все и летай! Честно скажу — мужик он довольно вредный, но мы тебя в обиду не дадим. Только уж ты, пожалуйста, здоровайся с ним по всем правилам — он это любит. А то полезла на рожон, при первом же знакомстве!

— Да он сразу напустился! По-моему, он не против меня лично, а просто не хочет допускать сюда женщин. Знаешь, есть такой сорт мужчин их оскорбляет, если женщина с ними наравне…

— Ну-ну, Ольга, ты это брось! Кажется, тебе жаловаться нечего.

— Да разве я жалуюсь? Наоборот, считаю, что мне повезло: был бы на твоем месте вот такой, как он…

— Ладно, обо мне нечего — я ко всем одинаково отношусь. В общем, наплюй, забудь и летай, поняла?

Улыбнувшись, Оля подумала, что ей действительно повезло с Кубышкиным — ее непосредственный начальник был не только отличным испытателем, но и хорошим другом.

Вскоре она еще раз убедилась в этом.

От полковника Каплунова поступило распоряжение — поручить Ямщиковой облетать истребитель, испытания которого были в свое время прерваны из-за поломки. Оля с готовностью пошла к самолету, думая про себя, что, вероятно, Каплунов решил проверить, не побоится ли она лететь на самолете, который летчики прозвали «гробом» — из-за слабой конструкции каждый раз с ним происходили поломки. Последняя была очень серьезной, и, хотя самолет отремонтировали, не было никакой гарантии, что он снова не сломается.

Надевая парашют, Оля шутила с техником, который угрюмо смотрел в землю, будто был виноват в чем-то.

— Ты что, Радько, так невесело меня встречаешь?

— Та на нем же бьются все… Хиба ж то самолет?! Пародия одна…

— Он же в ремонте был!

— Ну был. На нем и летать никто не хочет. Стоит и стоит себе.

— Вот я первая и полечу.

— Не, не полетите, — твердо сказал Радько.

— Как это?

— А так…

Он ушел и спустя минуту вернулся с Кубышкиным, который еще издали помахал Оле рукой, приказывая вылезть из машины. Она в недоумении пожала плечами и осталась сидеть в кабине.

— Ямщикова, вылезай! — сказал Кубышкин, когда подошел.

— Почему?

— Вылезай, тебе говорят!

Решив, что задание отменено, Оля послушно вылезла.

— Видишь — вон там бревнышки? — спросил Кубышкин, кивая в сторону, где в отдалении лежали сложенные бревна.

— Ну вижу.

— Пойди посиди на бревнышках.

— Зачем? — не поняла Оля.

— Снимай парашют. Давай сюда.

— Ты что это задумал? А лететь?

— Снимай!

Он помог Оле снять парашют, надел его на себя и стал залезать в кабину. Тут Оля возмутилась, поняв, что Кубышкин решил лететь вместо нее, но было поздно. Он еще раз крикнул ей:

— Капитан Ямщикова, приказываю вам: подождите на бревнышках!

Когда самолет взлетел, Оля побрела к бревнам, села и стала ждать возвращения Кубышкина. Настроение было скверное, на душе скребли кошки — зачем она так легко согласилась? И что это Кубышкину взбрело в голову лететь вместо нее? Захотел сам проверить самолет? Как будто не знает, к чему это может привести! Стоит только Каплунову узнать, ей не поздоровится. Оля представила себе небольшие острые глазки, которые с нескрываемой насмешкой и злорадством сверлят ее насквозь, и от досады поморщилась. Уж он непременно воспользуется случаем, чтобы стереть ее в порошок и вытурить навсегда. «Так вот вы как летаете, Ямщикова! Что же это за испытатель!..»

Хмурая, недовольная собой, Оля сидела на бревне, поглядывая в небо, которое затягивала белесая дымка. Жара не спадала уже много дней, было душно, и даже порывистый ветер, поднявшийся с утра, не освежал, бросая в лицо нагретый воздух.

— Эй, Ямщикова, почему загораешь? — крикнул кто-то из летчиков, проходивших мимо.

Она не ответила, безнадежно махнув рукой. Объяснять не хотелось, и, вздохнув, Оля отвернулась. Догадываясь, что Каплунов специально подсунул ей этот самолет — а вдруг не справится, чего-то не учтет, — она тем не менее упрямо хотела лететь на этой развалине, почему-то веря, что ничего с ней не случится. На каких только самолетах не приходилось ей летать, и всегда все кончалось благополучно, конечно же не потому, что везло — Оля чувствовала машину настолько, что в любой момент знала, как с ней обращаться, в каком она настроении, можно ли позволить себе повольничать с ней или, наоборот, поберечь. И с этим самолетом наверняка бы справилась.

Но вот и Кубышкин. Заходит на посадку, шасси выпущено, все в порядке. Оля поднялась, следя за тем, как снижается самолет. Теперь она сядет в кабину, что бы там ни говорил Кубышкин, даже если самолет окажется никудышным.

Наблюдая за посадкой, Оля как бы присутствовала там, вместе с Кубышкиным: вот он тянет ручку на себя, чтобы плавно приземлиться — но не слишком ли быстро приближается машина к земле? Надо бы тянуть поэнергичнее… Да и ветер — боковой. Впрочем, такой летчик, как Кубышкин, справится, конечно. Оля успела подумать, что истребитель, видно, не так уж плох, как о нем отзывались, как вдруг раздался треск и самолет окутало клубами пыли.

Сорвавшись с места, она бросилась на посадочную полосу. Туда же побежали еще трое, впереди всех — техник. Пыль еще не осела, когда Оля оказалась у самолета — шасси было сломано, из кабины вылезал, чертыхаясь, Кубышкин.

— Живой? — обрадовалась Оля.

В этот момент с другой стороны самолета остановилась примчавшаяся легковая машина, и Оля услышала зычный голос Каплунова:

— Кто разбил самолет? Вы, Ямщикова? Безобразие! Доверить нельзя!..

Но тут он разглядел взъерошенного Кубышкина и заметил Олю, стоящую у самолета. Словно поперхнувшись, умолк, а Кубышкин немедленно напустился на Олю:

— Вы почему здесь, Ямщикова? Где я велел ждать — на бревнышках! На бревнышках!

Каплунов понял, что его провели, пробормотал что-то невнятное, хлопнул дверцей машины и укатил, злой и разъяренный.

— Что с машиной? Почему сломалась? — спросила Оля.

Кубышкин промолчал, сердито глянул в ее сторону.

— Почему, Кубышкин? Что, и раньше так было? — допытывалась Оля.

— Почему! Почему! — вскипел Кубышкин. — Сломалась — и все! Видишь, какой боковик дует! А шасси — дрянь! Давно известно.

И все же Оле казалось странным, что он как будто совсем и не жалеет, что самолет сломался, — так, мол, ему и надо. Но докапываться до истины она не стала, а Кубышкин, казалось, совсем забыл о происшествии.

Оля продолжала летать, все время ожидая, когда ее вызовет Каплунов, чтобы устроить разгром, однако время шло, и никто даже не вспоминал о случившемся. Вскоре стало известно, что Каплунов, получив новое назначение, покинул часть. На его место прибыл другой начальник, Георгий Филиппович Байдуков, в прошлом известный летчик-испытатель, Герой Советского Союза, участник выдающихся дальних перелетов.

О Байдукове еще до войны Оля слышала много хороших отзывов как о талантливом летчике, а теперь, встретившись с ним на испытательной работе, убедилась также и в его человеческих достоинствах.

Испытывая один из новых самолетов, Оля заметила, что он неустойчив во время выполнения фигур пилотажа. На глубоких виражах, например, он стремился увеличить скорость вращения, и Оле стоило больших усилий удержать его в нормальном режиме. Снова и снова выполняла она виражи в зоне — каждый раз продольная неустойчивость подтверждалась, однако со временем ей стало казаться, что самолет ведет себя почти нормально. Не понимая, в чем дело, она продолжала проверять его, уже не находя той неустойчивости, которую обнаружила вначале. Пробыв в воздухе довольно долго, обескураженная, посадила самолет.

На земле напряженно размышляла, стараясь найти объяснение странному поведению самолета. Молча шла на обед, молча, сосредоточенно обедала. Сидевший напротив Володя, поглядывая с удивлением на Олю, спросил:

— Лелька, ты сегодня какая-то пришибленная. Что случилось?

— Ничего, просто задумалась.

— О чем бы это?

— Что я, задуматься не могу? — ответила Оля, все еще поглощенная своими мыслями.

— Теоретически, конечно, можешь, но как правило…

Он умолк: Оля смотрела куда-то сквозь него, будто и не слышала его слов. Но вдруг взгляд ее ожил.

— Ты понимаешь, Володя… Нет, рано еще. Потом.

— Загадками говоришь. Что это — тайна? Даже мне нельзя?

— Потом, потом скажу. Я пока еще не выяснила.

— Надеюсь, я тут не замешан? — пошутил он.

— Не знаю, не знаю, — улыбнулась наконец Оля. — Видишь ли, мне сегодня показалось… Кстати, ты не знаешь, когда выпишут из госпиталя Малыгина? Он туда с аппендицитом попал.

— Малыгина? Я не в курсе. А почему ты спрашиваешь?

— Ему было поручено испытать этот самолет. И он, кажется, один раз успел слетать. Теперь вот я вместо него…

— Что там у тебя с самолетом? Объясни толком.

— Видишь ли, самолет неустойчив, — неуверенно сказала Оля. — Особенно на виражах…

— Доложила ведущему инженеру?

— Пока нет. Хочу проверить как следует еще раз. Дело в том, что иногда все бывает нормально. Ни к чему не придерешься.

Володя внимательно посмотрел на Олю, понимая ее беспокойство — ведь ей, молодому испытателю, приходится нелегко.

— Так, конечно, докладывать нельзя — нужна ясность. Понаблюдай, когда это бывает.

— Завтра с утра опять полечу, — решительно сказала Оля.

Утром следующего дня она пришла на аэродром, чтобы снова поднять самолет в воздух.

— Заправлен? Можно лететь? — справилась у механика.

— Полностью.

Она взлетела и направила самолет в зону, отведенную для пилотирования. Делая глубокие виражи, отметила то же самое, что и накануне, — самолет увеличивал скорость вращения, выходил из нормального режима. Сомнений не оставалось — нарушена продольная устойчивость, и это повторялось каждый раз, как только Оля вводила самолет в вираж. От сердца отлегло — теперь никаких расхождений, и можно с чистой совестью доложить об этом.

Она пошла на посадку. Однако в тот момент, когда, выравнивая самолет, потянула ручку на себя и уменьшила скорость, неожиданно обнаружила, что самолет стал «задирать нос», стремясь свалиться на крыло. Все та же неустойчивость! Но вчера при посадке не было ничего подобного, откуда же это сегодня?

Не задерживаясь на земле, Оля снова взлетела, сделала круг и села — все повторилось. И в третий раз — то же самое. Явно самолет неустойчив. Но где искать причину? Это еще предстояло выяснить.

Когда Оля доложила свои наблюдения ведущему инженеру, тот удивился.

— Неустойчивость? Не может быть, — возразил он авторитетно. — На этом самолете уже пробовал летать испытатель, он этого не заметил. А в воздухе был долго.

— Странно, я с полной ответственностью утверждаю — в самолете есть серьезный дефект. Я только что села.

— Но почему у вас — дефект, а у него — нет? — настаивал инженер. — Правда, он не успел довести дело до конца. Жаль, его нет сейчас здесь. Но все же он летал!

Не сомневаясь в том, что права, Оля обиженно сказала:

— Значит, вы мне не верите? Тогда пусть слетает кто-нибудь другой! И прямо сейчас!

Инженер, чувствуя, что высказался резковато, произнес уже более спокойно и миролюбиво:

— Ну что вы, Ольга Николаевна. Не надо же так — сразу в амбицию.

— А я настаиваю, — заупрямилась Оля. — Нужно выяснить, кто прав. Это же для дела нужно!

Инженер подумал и сказал:

— Хорошо. Проверим, конечно. Я попрошу, чтобы выделили сейчас летчика.

Вскоре явился знакомый испытатель и, весело поглядывая на Олю, спросил:

— В чем вы тут сомневаетесь?

— Я-то не сомневаюсь, — сухо ответила Оля. — Но лучше, если результат подтвердит кто-нибудь еще.

— Понятно. Горючего хватит?

— Я недолго летала.

Летчик проверил по прибору количество горючего.

— Полно еще. Значит, говоришь, на виражах и особенно на посадке? Посмотрим.

Оля промолчала. Хоть она и была уверена в своих выводах, все же опасение оставалось: было неясно, почему вчера самолет временами вел себя нормально.

А что, если сейчас у испытателя все будет в порядке? Но говорить об этом Оля не хотела. Лучше подождать, когда летчик возвратится со своими собственными выводами — он ведь опытнее Оли.

С нетерпением ждала она его возвращения. Ей казалось, что прошло очень много времени, что и горючего в баках не осталось. Наконец испытатель сел. Посадка была идеальной, тем не менее он снова взлетел и, сделав круг, посадил самолет так же хорошо, как и первый раз. Сердце у Оли упало — так и есть, все нормально.

Когда летчик зарулил самолет и вышел, по выражению его лица, непроницаемому, даже мрачноватому, Оля сразу догадалась: он с ней несогласен.

Подошел инженер.

— Ну как, подтвердилось?

Не глядя на Олю, летчик уверенно заявил:

— Ерунда. Все придумываете. Никаких дефектов нет, самолет ведет себя без отклонений. И на виражах, и на посадке.

— Значит, никаких отклонений? — специально переспросил инженер.

— Никаких!

Оле стало жарко, она мгновенно покраснела до корней волос. Наступило неловкое молчание, которое длилось, как ей показалось, бесконечно долго.

— Неужели… вы так ничего и не обнаружили? — с трудом произнесла она.

— Ровным счетом — ничего.

В этот момент Оля мучительно решала, сказать ли, что и у нее временами тоже все было нормально. Но то было вчера, а сегодня… Нет, надо ей полетать еще самой, подумать, поразмышлять. Не верить летчику она не имела никакого права.

И все же она запротестовала:

— Значит, то, что я обнаружила — неправда? Вы должны мне тоже верить! — воскликнула она, волнуясь. — Видите ли… вчера и у меня самолет иногда вел себя вполне нормально, был устойчив. А вот сегодня…

— Ну, знаете, Ямщикова! — развел руками инженер.

Действительно, положение глупое. Ведь могут подумать, что она ошиблась, а теперь просто изворачивается, даже определенно так думают. Оля умоляюще смотрела на инженера. Летчик молча собрался и ушел, выполнив то, о чем его просили. Остальное его не интересовало — пусть сами разбираются.

— Мне необходимо еще полетать. Хочу убедиться. Постараюсь узнать причину дефекта — я ведь тоже инженер, — сказала Оля.

— Конечно, конечно. Это ваше право. Ищите, — быстро согласился ведущий инженер, которому тоже нужна была определенность.

И Оля искала причину неустойчивости самолета. Упорно летала, выполняла виражи, пилотаж, посадки, сравнивала результаты, полученные в различных условиях полета. Надо было выяснить, почему в одних случаях самолет неустойчив, а в других ведет себя нормально. А это бывало даже в один и тот же день. Точно так случилось и в тот день, когда у нее все было из рук вон плохо, а у летчика, проверявшего самолет следом за ней, оказалось все в порядке. В чем же причина?

Наконец Оля добилась ясности. Все оказалось настолько просто, что в первый момент она поразилась — как же сразу не догадалась! Выяснилось, что устойчивость нарушалась, когда самолет был полностью заправлен горючим — в этом случае центр тяжести самолета перемещался назад, выходя за пределы нормы. Когда же в полете топливо постепенно расходовалось, центр тяжести возвращался в нормальные пределы, и самолет вел себя без отклонений. Летчик-испытатель, вылетев после того, как Оля уже некоторое время пробыла в воздухе, естественно не обнаружил никаких ненормальностей в поведении самолета. Все было вполне логично.

Первым делом Оля обратилась к своему непосредственному начальнику — Кубышкину.

— Слушай, Кубышкин, я хочу попросить, чтобы тот испытатель слетал еще раз.

— Это зачем? Он выполняет другое задание.

— Ну один раз. При полной заправке самолета.

— Чего ты мудришь, Ольга? Не могут снять его с испытаний — у него там другие заботы! Да ты объясни толком — может, лучше я слетаю?

Оля покачала головой.

— Нет, пусть он. Конечно, и ты можешь отлично подтвердить все, но лучше, если это сделает он.

— Так он ведь летал уже! Пошлет нас к чертям подальше… Говори, в чем дело!

И она объяснила, почему настаивает и в чем дефект самолета.

— А, докопалась! — обрадовался Кубышкин. — Молодец! Настырная ты, Ольга! Только не будем из-за личного престижа морочить ему голову. Докладывай ведущему свои выводы и давай доводи машину, поняла?

Когда испытательные полеты были окончены и дефект ликвидирован, Олю как-то встретил Стефановский.

— Как работается, Ямщикова? — спросил он мимоходом.

— Все в порядке, товарищ полковник, — ответила Оля.

— Не обижают?

Не останавливаясь, Стефановский быстро прошагал мимо, так что Оля, не сразу ответив, успела лишь проводить удивленным взглядом его высокую фигуру.

Почти все испытатели уже начали летать на реактивных истребителях, а Олю пока придерживали.

— Вы, Ольга Николаевна, на меня обижаетесь, я это вижу, — сказал ей однажды Байдуков. — Да, это я пока не даю команды. Вы уверены, что хорошо изучили самолет?

— Я ведь инженер, — напомнила Оля, которая уже давно готовилась к тому, чтобы подняться на реактивном самолете, проштудировала всю имеющуюся литературу по этому вопросу, подолгу сидела в кабине.

— Да-да. Ну, если считаете, что готовы, тогда в ближайшие дни приступайте — в соответствии с программой.

Ведущий инженер, который слышал этот разговор, подошел потом к Оле.

— Ну как — жива еще?

— Жива! — засмеялась Оля, догадываясь, почему он спрашивает.

— Так вот — надо это дело перебить! Поболей-ка ты несколько дней, отдохни.

— Я?! Да мне разрешили на реактивном…

— Вот именно поэтому. Обязательно нужен перерыв! Три раза подряд — это уж слишком.

Несколько последних полетов были для Оли неудачными. А может быть, наоборот — удачными, так как, несмотря на сложность ситуации, каждый из них закончился благополучно. Настораживало то, что полеты с происшествиями следовали один за другим. Летчики этого не любят, считая плохим признаком, или, скорее, предупреждением…

В одном из испытательных полетов неожиданно отказал двигатель, и Оле пришлось издалека планировать на аэродром. Правда, запас высоты был достаточен — четыре тысячи метров.

Сразу же Оля сообщила по радио:

— Я — «Палитра-2»! Сажусь на вынужденную без двигателя! Я — «Палитра-2»! Иду к аэродрому! Дайте посадку!

Земля тянула, не давая ответа. Оля снова запросила посадку.

— Я — «Палитра-2»! Дайте посадку!

Ответили не совсем ясно:

— «Палитра-2», заходите осторожно, полоса занята.

И снова — молчание. Тогда она решила обратить на себя внимание другим способом:

— Дайте посадку! Я — два пол-литра! Я — литр!..

— «Палитра-2», полоса свободна!

На земле Олю отчитал Прошаков:

— Ямщикова, что за безобразие в воздухе! Тут не до шуток — полосу не могли освободить…

На следующий день на Олином самолете при посадке отвалился закрылок.

Еще через день — новое происшествие, которое едва не кончилось катастрофой. Утром перед взлетом Оля уселась в кабине и, как обычно, проверила ход ручки управления — ручка двигалась неравномерно: то слишком легко, то очень туго.

— Что-то ручка туговата — нужно большое усилие, чтобы дать вперед, — пожаловалась она технику.

— А вы посильнее. Рука у вас женская… Все будет нормально, я проверял, — уверенно ответил техник.

После его слов Оле показалось неудобным настаивать, и она приготовилась к взлету. Однако во время разбега, когда самолет, набрав скорость, уже готов был оторваться от земли, оказалось, что ручку вообще невозможно двинуть…

Оля быстро убрала газ, прекращая взлет, и в этот момент к своему ужасу вдруг увидела впереди выруливающий бомбардировщик. Истребитель несся прямо на него — столкновение было неизбежно. Не медля, на большой скорости Оля рискнула дать правую ногу, отворачивая в сторону… В этот момент где-то в сознании мелькнуло воспоминание: разрушенный Воронеж… Заминированный аэродром… Посадочная полоса под углом — в конце пробега нужно свернуть вправо, чтобы не напороться на мины…

Истребитель чуть свернул… «Рули, рули скорее!..» — успела подумать Оля о бомбардировщике, расстояние до которого быстро сокращалось… И в тот же миг ее самолет промчался под правым крылом бомбардировщика…

Когда истребитель остановился, Оля осторожно потрогала себя обеими руками. Было невыносимо жарко… По лицу катились капли пота. Она стянула с головы шлемофон.

— Да ты в рубашке родилась, Ольга! Представляешь, что могло быть… И как ты умудрилась — проскочить под крылом? — воскликнул Кубышкин. — Феноменально!

— А если бы самолет взлетел? — тихо добавила Оля. — Ручка-то не ходит…

При проверке самолета оказалось — свернулся набок контрбалансир и заклинило руль высоты.

И тогда ведущий инженер сказал:

— Три происшествия подряд — так нельзя! И это перед вылетом на реактивном!

Когда утром следующего дня Оля пришла на аэродром, чтобы проверить в воздухе работу нового прибора, как было предписано полетным заданием, самолета для нее не нашлось. К какому бы самолету ни подходила она, оказывалось, что лететь он не может.

— Этот не полетит: ведущий инженер будет проверять топливную систему, — ответил один техник.

— Не готов. Ремонт небольшой буду делать, — сказал другой.

Тогда Оля направилась прямо к инженеру по эксплуатации.

— Петр Самсонович, да что же это такое! Все сговорились! Скажите им, пожалуйста! — взмолилась она.

— Ольга Николаевна, вы пришли кстати. Вас просят в управление. Помогите там составить инструкцию по эксплуатации самолета, который вы испытывали. У них какие-то затруднения.

Укоризненно посмотрев в лицо инженеру, она вздохнула.

— Хорошо, я «перебью», — сдалась наконец.

В течение трех дней Оля не летала. После этого продолжительное время никаких происшествий с ней не случалось.

Первый полет на реактивном самолете прошел буднично, просто. Было раннее утро, еще держалась прохлада после ночного дождя, но тучи уже разошлись, светило ясное летнее солнце.

Прошаков, выпускавший Олю в полет, взглянул на часы и кивнул. Оля приготовилась выслушать напутствие.

— Пора. Ну, Ямщикова, все как обычно. Только за скоростью следи. Ни в коем случае не превышай!

Усевшись в самолет, Оля осмотрелась. Кабина со всеми ее приборами, рукоятками, тумблерами и кнопками была заранее изучена и теперь казалась привычной. Сверху Оля посмотрела на Прошакова, который опять кивнул.

— Давай! С богом…

Получив разрешение взлетать, Оля начала разбег. Еще не просохшая бетонка помчалась навстречу все быстрее, быстрее. Мгновение — и реактивный истребитель легко взмыл к небу.

Реактивный истребитель усовершенствованной конструкции понравился Оле. С особой остротой она испытывала радость, ощущая стремительность полета, словно не самолет нес ее вперед с огромной скоростью, а сама она, обретя крылья, мчалась в пространстве быстрой серебристой птицей.

Полет подходил к концу.

— «Барс-19», сколько горючего осталось? — запросили с земли.

Оля взглянула на прибор, понимая, что внизу беспокоятся, так как запас горючего скоро должен был кончиться.

— Я — «Барс-19». Горючего осталось минут на пятнадцать. Иду на посадку.

Правила предписывали заканчивать полет, имея некоторый запас горючего на случай непредвиденной аварии.

Снижаясь, Оля поставила кран шасси на выпуск — вышло основное шасси, но сигнальная лампочка выпуска стойки переднего колеса не загорелась: колесо не выпустилось. Снова убрала и выпустила шасси — нет, переднее колесо не выходило.

Оля давно приучила себя не теряться, не проявлять излишней торопливости в критических ситуациях. И сейчас старалась действовать хладнокровно, однако мысль работала напряженно, с лихорадочной быстротой. По инструкции следовало воспользоваться аварийной системой выпуска шасси. Но сначала — уйти на второй круг.

Еще раз попыталась выпустить колесо — безрезультатно… Тогда, взявшись за рукоятку аварийного выпуска, потянула — сейчас все должно стать на место… Но рукоятка не поддалась. Оля энергично рванула ее и в то же мгновение поняла: слишком энергично… Трос, идущий от рукоятки к замкам выпуска стойки шасси, оборвался, и теперь оборванный конец свободно болтался в кабине, а сама аварийная рукоятка осталась у Оли в руке. Она взглянула на эту окрашенную в красный цвет рукоятку и мысленно отругала себя — ну зачем было так резко дергать!.. Как же теперь?

Горючего оставалось на двенадцать минут. Всего двенадцать минут… За это время нужно найти выход из положения и посадить самолет. Но — как? Может быть, сесть «на брюхо» с невыпущенным шасси? Тогда — куда садиться? На бетонированную полосу или же на грунт? В любом случае машина будет разбита. А если приземлиться на основное шасси без переднего колеса? Почти верный капот…

Машину необходимо сохранить — она не должна быть разбита! Только об этом и думала теперь Оля. Неужели нет выхода?! Опытный самолет — и вдруг она разобьет его!..

Но сохранить машину можно лишь при условии, что выйдет шасси. Значит, надо пытаться… Пытаться выпустить! Прекрасно зная конструкцию самолета и всех систем, Оля до мельчайших подробностей представила себе схему основной и аварийной систем выпуска шасси. Переднее колесо не выходило — заклинило стойку. Это ясно. Необходимо ее выдернуть, поставить на место. Трос оборван… Как же это сделать?

И тут ей пришла мысль — а что, если сдвинуть стойку, используя силу перегрузки? Вдруг — получится?! Теперь, когда появилась надежда, Оля, стараясь говорить спокойно, запросила землю:

— Я — «Барс-19»! Я — «Барс-19»! Аварийная ситуация — невыпуск переднего колеса. Разрешите лететь в зону. Попробую перегрузкой.

С земли подсказали:

— «Барс-19», воспользуйтесь аварийной системой!

— Аварийная отказала! Разрешите в зону!

Когда разрешение было получено, Оля быстро набрала высоту. Сообразив, что оставшийся трос может быть использован, намотала конец его на оторванную рукоятку: потянуть в нужный момент, чтобы облегчить выход стойки из заклинения.

Пикируя, Оля разогнала самолет, на большой скорости резко потянула на себя ручку управления и одновременно дернула рукоятку с тросом аварийного выпуска. Почувствовала, как ее с большой силой прижало к сиденью, голова ушла в плечи и все тело, отяжелев, стало опускаться вниз, вниз. Не было сил противодействовать этому давлению. Однако стойка по-прежнему оставалась на месте. Все напрасно…

Неужели так и не получится? И сразу решила попробовать еще раз: надо энергичнее выходить из пикирования, увеличить перегрузку. Мысль работает молниеносно: время! горючее! Осталось несколько минут… Надо бы оставить небольшой запас — без этого нельзя… Нет, не получится… И снова — набор высоты, разгон самолета и — крутой вывод. Опять сотни килограммов наваливаются на голову и плечи, отвисает нижняя челюсть. Сила перегрузки вдавливает Олю в сиденье, но… сигнальная лампочка не горит.

Спина взмокла, пот катился по лицу. В голове стучало. Что же теперь — просить разрешения на посадку без шасси? Нет! Еще одна попытка — проклятая стойка! Силы перед последним шагом удесятерились, и, сцепив зубы, вся собравшись, Оля решительно отдала ручку от себя, войдя в пикирование. Скорость растет… Сейчас колесо до отказа поджато к фюзеляжу. В следующий момент — вытолкнуть его в обратном направлении! Ручку — энергично на себя! От перегрузки потемнело в глазах, поплыли пятна… Трудно выдержать… В ушах звон… Трос! Нужно тянуть аварийный трос! И в этот момент под сильным давлением стойка, наконец, встала на замок выпущенного положения. Лампочка зажглась!

Оля смотрела и не верила глазам — горит! Переднее колесо вышло!

— Я — «Барс-19»! Иду на посадку. Кончается горючее. Я — «Барс-19»! Шасси выпущено!

Снижаясь, Оля почувствовала, что в кабину задувает. Откуда-то снизу. Догадалась: стойка, сдвинувшись под большой нагрузкой, вырвала кусок обшивки — в дыру заходит воздух. Уменьшить скорость!

На малой скорости самолет заходит на посадку. Впереди тянется бетонированная полоса, куда Оля должна посадить истребитель. Теперь, снижаясь, она была уверена, что сядет, хотя и неприятно будет доложить, что в самолете дыра. Но это такой пустяк по сравнению с тем, что могло произойти, если бы не удалось выпустить колесо…

Посадка прошла гладко. На земле Олю встретили механики, осторожно затащили самолет в ангар.

С трудом вылезла Оля из самолета, чувствуя себя так, словно совершила десятикилометровый кросс — только теперь, когда спало напряжение полета, она поняла, как устала. И все же ей хотелось сейчас же осмотреть самолет вместе с механиками.

Оля еще не совсем пришла в себя, когда в ангар вошел Стефановский. Хмурый, никого не замечая, тяжелым взглядом окинул самолет и, видимо зная лишь, что в воздухе не выпускалось переднее колесо, презрительно бросил, как всегда окая:

— Вот оно: посади бабу в самолет, она и рукоятку аварийную не сможет дернуть!

Сердце у Оли запрыгало, губы задрожали, но усилием воли она сдержалась, чтобы не показать своей обиды. Молча бросила перед собой на пол красную аварийную рукоятку с обрывком троса, которую все еще держала в руке.

Стефановский застыл на месте, мрачно глядя на аварийную рукоятку. И вдруг преобразился, просиял, поднял глаза на Олю, качнул удивленно головой:

— Ну и силища. Четырехмиллиметровый трос оборвала!

Впервые в его голосе Оля почувствовала не осуждение, а одобрение, даже радость — видно, Стефановский был доволен, что она, Ольга Ямщикова, которую он в конце концов вынужден был допустить к испытательной работе, не оказалась размазней…

С этих пор Стефановский резко изменил свое отношение к ней. Первым здоровался, протягивал руку, даже улыбался, стараясь загладить свою вину и перечеркнуть все то прежнее, что было между ними.

Первый советский реактивный самолет был поднят в воздух летчиком-испытателем капитаном Бахчиванджи еще в 1942 году. Весной следующего года летчик разбился вместе с самолетом. Причина катастрофы долгое время оставалась неизвестной.

Война на некоторое время задержала дальнейшие работы над совершенствованием реактивной техники, но уже в первый послевоенный год стали появляться опытные образцы истребителей с реактивным двигателем. После всесторонних испытаний реактивные истребители Як-15 и МИГ-9, поступившие в массовое производство, были приняты на вооружение.

Эти первые истребители с реактивными двигателями были еще не совершенны — расходовали много горючего, следовательно, не могли долго летать, имели разные ограничения в эксплуатации, из которых главным являлось ограничение в скорости: максимальная скорость полета ни в коем случае не должна была превышать околозвуковую, иначе самолет затягивало в пикирование, из которого он не выходил. Именно это и было причиной гибели Бахчиванджи, самолет которого не вышел из пикирования.

На реактивных самолетах сначала не разрешался высший пилотаж. Первым испытателем, кто успешно провел пилотаж на Як-15, а затем и на МиГ-9, был Стефановский.

Однако «звуковой барьер» все еще оставался непобежденным. На скоростях, близких к скорости звука, самолет вел себя как расходившийся необъезженный конь, который стремится сбросить седока. Дело кончалось тем, что летчик не мог справиться с огромным усилием, затягивающим самолет в пикирование.

Конструкторская мысль напряженно работала, летчики-испытатели проверяли новые самолеты, искали и находили причины явлений, связанных с большими скоростями, часто расплачиваясь за это собственной жизнью.

Вскоре работа над совершенствованием реактивных самолетов пошла по пути создания более тонкого профиля крыла и применения стреловидных крыльев, что позволило со временем достигнуть огромных скоростей.

Но летом 1947 года реактивные самолеты со стреловидным крылом еще только осваивались. Поэтому, когда правительство предложило в День Воздушного Флота продемонстрировать реактивную технику, новый реактивный пульсирующий двигатель ПуВРД решено было установить пока на самолетах Ла-11: именно эти самолеты строем должны были пролететь над Тушинским аэродромом.

Когда стало известно, что в воздушном параде будут участвовать самолеты с реактивными двигателями, Оля не надеялась, что ее возьмут в число тех, кто пролетит над Тушинским аэродромом: вряд ли Стефановский согласится…

Однако она ошиблась.

— Ольга, я предложил включить тебя в парадную девятку, — сказал ей Кубышкин. — Тренировки будет проводить сам Стефановский. Он — ведущий.

— Ну и как он — не возражал?

— Я сказал — никто не летает в строю лучше тебя.

— Ну ты и загнул! — засмеялась Оля.

— Да ведь так оно и есть — ты у нас мастер! Садиться без мотора, летать в строю… Так что полетим вместе.

— На чем?

— На Ла-11. Под каждое крыло — по реактивному двигателю ПуВРД. Скорости добавим ему, километров сто, наверное.

— Вот грохоту будет! Представляешь — сразу восемнадцать двигателей прогрохочут!

— Для убедительности, — улыбнулся Кубышкин.

— А места в строю уже распределили? — поинтересовалась Оля.

— Полетим клином — три звена. Наше звено правое. Ты справа от меня, Масич — слева. Учти, ты — самая крайняя в строю. При левых разворотах держись, не отставай, а то оторвешься…

— Ты же говорил, что я — мастер!

— Ладно, я на всякий случай. Мало кто из испытателей умеет прилично летать в строю. Фронтовики только.

Началась подготовка к параду. Сначала тренировались звеньями, по три самолета. Во время одной из тренировок случилось происшествие, из которого Оля вышла с честью.

Следом за Кубышкиным и Масичем подняла в воздух свой ЛА-11 и она. Набрав некоторую высоту, поставила кран шасси на уборку, и шасси убралось, но в тот же момент в кабину вдруг прорвалась гидросмесь и стала хлестать под давлением. Мгновенно вся кабина заполнилась, как дымом, эмульсией… Стекла стали матовыми… Оля быстро сообразила: пока есть еще давление в гидравлической системе — скорее выпустить шасси, открыть фонарь! И сделала это вовремя: давление упало.

Но как лететь дальше? Впереди — ничего не видно. Как сесть?

— Масич, помоги — посади меня. Ничего не вижу вперед, — попросила Оля.

Самолет Виктора Масича приблизился, Оля увидела его рядом слева.

— Теперь хорошо вижу тебя.

Виктор Масич, опытный фронтовик, Герой Советского Союза, понял Олю с полуслова. Он привел ее на аэродром, и Оля, повторяя все его движения, вместе с ним зашла на посадку. Так, вместе, они и приземлились. В тот же день Оле официально была объявлена благодарность.

Когда была достигнута хорошая слетанность в звеньях, Стефановский собрал всех летчиков.

— Будьте внимательны! Каждый держит свое место в звене, а звено — в общем строю! Двигатели включать строго по команде!

Немало пришлось повозиться с пульсирующими реактивными двигателями, которые нужно было отлаживать перед каждой тренировкой. Этим занималась специальная бригада техников. Они добивались, чтобы на самолете оба дополнительных двигателя включались одновременно, иначе самолет тянуло в сторону неработающего двигателя, и тогда нарушался весь строй.

Пульсирующие реактивные двигатели, подвешенные по одному под каждым крылом, служили ускорителями и включались кратковременно, все же остальное время работал основной двигатель. Во время работы эти реактивные двигатели страшно грохотали, извергая из сопла длинные языки пламени.

Стефановский с особой тщательностью отрабатывал выход девятки на Тушинский аэродром строго в назначенное время. Точность выхода ни в коем случае не должна была превышать 10 секунд, иначе нарушался весь ход праздника: можно было налететь на впереди идущий строй самолетов или помешать тем, кто шел следом.

— Плохо, плохо выходим! — нервничал Стефановский. — Запаздываем! Долго разворачиваемся! Держите свои места, не отставайте!

Наконец наступил день 18 августа 1947 года. Перед этим всю ночь техники отлаживали двигатели, все было готово к вылету.

Точно в назначенное время девять самолетов Ла-11 поднялись в воздух и взяли курс на Тушино.

На аэродроме собралась масса народу, правительство, генералитет. Праздник был в разгаре, все с нетерпением ждали пролета реактивных самолетов, надеясь рассмотреть их как следует.

Они появились сразу, как вихрь. С большой скоростью на высоте около ста метров, почти бреющим, промчались истребители, грохоча и сверкая языками пламени… Перепуганные зрители, оглушенные громом, не успев понять, что происходит, упали на землю, как скошенная трава. Все были потрясены…

На следующий день пришла просьба совершить пролет еще раз: фото- и кинорепортеры не успели заснять этот неповторимый момент. Стефановский снова поднял девятку, но на этот раз четкого строя не получилось — двигатели не были отлажены и не включались равномерно. Так и не был заснят на пленку первый парад реактивных…

В этом первом параде участвовали опытные летчики-истребители: полковник Стефановский П. М., майор Кубышкин А. Г., майор Кувшинов Л. М., инженер-майор Седов Г. А., инженер-майор Терентьев А. Г., капитан Манучаров А. А., инженер-капитан Трофимов В. П., капитан Масич В. Г. и инженер-капитан Ямщикова О. Н.