— 1-

— Латиносы опять с британцами грызутся, — хмыкнул Сашка Круглов, почёсывая подбородок. — Вроде бы всё уже давно поделили, ещё в пятьдесят восьмом. Нет, блин, опять…

Полковник Ким вынырнул из сфероэкрана, в котором осматривал панорамы с автоматических станций слежения, расставленных вокруг базы.

— Где, на полуострове?

— Палмерлэнд, Сергей Манжурович. Около Чарльзтауна.

Товарищ полковник поднялся и подошёл к столу Александра. Вгляделся в голограмму.

— Откуда инфа? Недавно началось?

— Агентство «Русский Юго-запад». Новость полчаса назад пришла.

Ким пробормотал: «Сейчас узнаем», нацепил на ухо голо-проектор и убежал в спальные отсеки, быстро водя пальцами в картинке перед носом. С генштабом связывается. Смешной он, всё же, подумалось Сашке, — нет, чтобы здесь позвонить, скрытничает зачем-то. А на терминале всё равно видно, куда звонит.

Лейтенант Круглов зевнул и оглядел помещение, потом пролистал отчёты на экране, переворачивая виртуальные страницы при помощи взгляда. Всё работало исправно, как и положено в мирное время. «Поспать, что ли, пока Манжурыч убежал», — подкралась предательская мысль, но Александр решил не рисковать. Дежурство — есть дежурство, и, несмотря на либеральные порядки на базе, долг бойца-полярника превыше всего.

Он занимал самую «блатную» и простую, с точки зрения окружающих, должность на пограничной базе — системщик. В обязанности входило управление шестью техниками-киберами и контроль над исправной работой всех систем, включая освещение и отопление. В мирное время работа действительно была лёгкой — киберы сами меняли в отсеках автономные альфа-батерейки и неисправные модули, чистили помещения и переносили тяжести. Однако если случалась какая-то серьёзная неисправность, либо сами киберы ломались, особенно зимой, работать приходилось в авральном режиме. Иначе жизнь всех пятнадцати обитателей станции оказывалась под угрозой.

Скучно было. Ну-ка, что там, в отсеках.

— Сержант Артемьев, ты дурак, — сказал Круглов, включив голографическую трансляцию из оранжереи. — Он тебя всё равно переиграет. Лучше бы со мной пошпилил, или вон, китайский поучил.

— Знаю я, товарищ лейтенант, — пробормотал Павел, растерянно взглянув в камеру поверх очков. До этого он увлечённо резался в покер с кибером номер пять. — Я просто только сейчас обнаружил, что он обучен.

— Его ещё Андреич научил, в позапрошлом. Он даже блефовать умеет.

— Что там, на полуострове, товарищ лейтенант? — поинтересовался Артемьев.

Круглов пожал плечами.

— Не знаю, Пашка, но, похоже, новая заварушка. Передел территорий. Сейчас вон Манжурыч звонит куда-то в штаб.

Полковник был лёгок на помине — ворвался в аппаратную, чуть не столкнувшись в дверях с кибером номер два, плюхнулся в кресло и рявкнул по внутренней связи.

— Всем на вирт-построение!

Сашка приосанился, вырубил лишние окна и «облака», включил видео-трансляцию. Перед ним на панорамном 3Д-экране показались четырнадцать бородатых морд — весь личный и командный состав базы «Санин-3». Многие ещё только проснулись, и теперь, позёвывая, растирали щёки.

— На полуострове у нас, похоже, ожидается полный антарктический песец, — начал Ким. — И не только на полуострове. Южноамериканский Союз объявил, что вся западная часть материка вплоть до Трансантарктических гор должна принадлежать ему.

— Оп оно как! Вот имбецилы! — подал голос пулемётчик с труднопроизносимым именем Раджеш Бхардвадж.

— Отставить имбецилов! Ситуация серьёзная. Если не удаться решить вопрос дипломатически, то под угрозой оказывается вся Западная провинция, купольник Русгород и шесть горнодобывающих платформ. Сорок тысяч граждан Евразийской Конфедерции Антарктики! Из штаба пришло распоряжение: перейти всем приграничным базам и добывающим установкам на военное положение.

«Блин, опять инет и игрушки скажут отрубить», — огорчился Сашка.

По опыту прошлых лет он помнил, что как начиналась какая-нибудь заварушка, главкомы в Мирнополе сразу включают паранойю и перекрывают каналы.

Полковник тем временем продолжал.

— Связь только с штабами и подразделениями. Техническому отделу проверить состояние информационных систем.

— Сергей Манжурыч, но при чём здесь «Санин-3»? — проворчал майор Ван Ли. У китайца, отвечающего за атомную энергоустановку, был скверный характер. — Где мы — и где Западная провинция? Сидим тут на восьмидесятой параллели уже второй год, вокруг никого на сто километров, даже пингвинов…

Ким прервал подчинённого.

— Майор Ли! Опыт антарктических войн показывает, что после одной такой заварушки в активность приходят все шесть антарктических объединений. Битву за Южные Шетландские забыл? Восточная провинция находится в стратегически важном районе. На Советском плато, на пересечении путей… да что я рассказываю.

«Всё бубнит и бубнит, — подумал Сашка и подпёр подбородок рукой. — Скорей бы вахта кончилась, да свалить от него куда-нибудь в Новолазаревск, где баб побольше и иностранцев поменьше… А то и вообще, из Антарктики».

— 2-

На дворе был март шестьдесят первого — ранняя осень, самое тёплое время года в этих краях.

Круглов родился на станции Беллинсгаузен, за пять лет до отмены Договора об Антарктике. Родители Александра погибли, когда ему было пятнадцать, при бомбёжке первого российского купольника — Беллинсбурга. Лейтенант бывал за пределами Антарктиды всего пару раз — да и то, в холодном Пунта-Аренасе. Больше «на севера» он не ездил, зато антарктические посёлки объездил все.

Когда в две тысяча тридцать девятом Договор об Антарктике был отменён, начался первый передел территорий и активная колонизация пригодных для поселения оазисов на побережье. Свободная ото льда зона к тому времени заметно увеличилась, а новые технологии позволили быстро возводить во льдах купольные автономные посёлки. В них располагались и жилые помещения, и склады, и военные базы, и промышленные центры по переработке и доставке ископаемых. В одном таком поселении могли проживать до двадцати тысяч полярников.

Через двадцать лет совокупное население антарктических купольников приблизилось к полумиллиону человек, две трети из которых составляли военные. Вместо двух десятков стран, некогда имевших антарктические станции, теперь осталось всего шесть крупных объединений, контролирующих Антарктиду. Они были формально независимы, но поддерживались государствами, которые ещё с начала двадцатого века имели претензии к южному материку.

Особенностью Евразийской Конфедерции Антарктики являлось то, что её население составляли бывшие граждане сразу четырёх государств — России, Объединённой Кореи, Индии и Китая. Территории, принадлежащие Конфедерции, лежали в нескольких частях Антарктиды — и на западной, и на восточной стороне, как на побережье, так и в глубине материка. Чтобы обеспечить охрану провинций, на подступах к оазисам и добывающим станциям устанавливались небольшие пограничные базы, выполнявшие также роль исследовательских станций и опорных пунктов на пути следования конвоев. Подобные мобильные комплексы, способные оставаться автономными на долгий срок, ставили во льдах и соперники Конфедерции, и на то были веские причины.

Антарктида оказалась для перенаселённой Земли тем «неприкосновенным запасом», обладание которым имело стратегическое значение для будущего наций. Нефть, железная руда и уран для атомных станций — за эти ресурсы шла непрерывная борьба. И если на пяти остальных материках велись уже совсем другие войны, то здесь, среди льдов, порохом пахло намного чаще…

— 3-

— Сержант Артемьев, тебе блондинки больше нравятся, или брюнетки? — спросил Сашка.

— Рыженькие, товарищ лейтенант. Две пары у меня.

— Две пары рыженьких⁈

— Нет, — грустно сказал Пашка и показал двух валетов и две тройки.

— А, ты про карты… У меня фулл хаус!

Играли в покер на орешки. Круглов выигрывал.

— Дурак ты, сержант Артемьев. Ни в картах тебе не везёт, ни с рыженькими.

— С женщинами тут всем не везёт, Александр Степанович. Во всей Антарктике одна баба на пять мужиков.

— Ты не спорь, ты раздавай.

Через полчаса орешки у Артемьева кончились. Сержант был готов поставить на кон уже что-то посерьёзнее, но всех прервало сообщение Кима:

— Камрады, через минут десять ждём обоза из Восточного. Боеприпасы привезли, топливо и посылки. Круглов, переведи киберов на грузовой режим. Артемьев, Бхардвадж — готовьте ангар, Ли — встречай гостей.

— Потом доиграем, товарищ лейтенант, — вздохнул Артемьев.

Вездеходы были здоровенные, в пять метров шириной. Бронированные, с крупнокалиберными пулемётами на крыше и достаточно быстрые — могли разгоняться до девяноста километров в час. Ангар базы мог вместить только одну машину, поэтому к створкам подъехала первая, а две другие, входящие в обоз, остались стоять поодаль.

Створки ангара разомкнулись, и навстречу Пашке и Раджешу, одетых в полярные скафандры, устремился ледяной воздух с Советского плато. За ними на колёсных шасси выкатились киберы, опустив длинные манипуляторы книзу, как вилки погрузчиков.

— Давненько я не выползал, — пробубнил сержант через маску. — Холодно.

— Какой, на фиг, холодно, Артемьев! Минус двадцать семь, теплынь, — сказал через аудиосвязь Александр, наблюдая за картинкой из камер ангара. — И давление ничего. Проверь — мне должна быть посылка, я заказывал. Киберам не давай — растрясут.

— Позвольте, я сам вам посылку занесу вашу посылку, — послышался незнакомый голос.

Спустя пару минут в аппаратную вошёл высокий безбородый мужчина в расстёгнутой куртке-скафандре и представился:

— Старший лейтенант Котовский, Артур Артёмович. Специалист по информационным системам штаба.

— Лейтенант Круглов. Саша. Главный раздолбай на «Санин-3».

Котовский усмехнулся.

— Вы зря так о своей профессии, Александр. Без системных специалистов у нас никак, — он протянул полупрозрачный свёрток. — Вот ваша посылка — я видел её в списках. Теперь к делу. Я прибыл из Мирнополя по личному поручению главкома. Командиру вашему я уже доложил. Мне поручено произвести замену старых серверных модулей на всех базах Восточной провинции. Как вы слышали, обнаружена брешь в ядре версии четыре-одиннадцать, позволяющая осуществить несанкционированный доступ.

— Но, позвольте, товарищ старший лейтенант! — перебил его Круглов. Ему вовсе не хотелось заниматься подобными делами. — Зачем менять модули, когда можно вручную обновить ядро? К тому же — инет сейчас отрублен, связь по безопаске только со штабом — я бы давно заметил, если бы за нами кто-то следил, уж поверьте, опыт у меня приличный.

Старлей понимающе кивнул.

— Да я бы и сам так сделал. Но — распоряжение главкома, — старлей достал коммуникатор и показал голограмму с документом. — Сейчас заварушка на западе начинается. Фиг его знает, чего будет. Говорят, что латиносы с британцами уже давно следят за нами…

— Нет, ну что за параноики в штабе! И надолго вы к нам?

— Я думаю, мы с вами переустановим всё за одну смену. Потом переночую, а когда обоз обратно поедет, на него сяду.

— 4-

Серверные модули — маленькие чёрные бруски с коннекторами — менялись достаточно легко. Серверные блоки были сдублированы во всех отсеках станции, и при отказе одного из них все приборы и устройства переключались на соседний. На замену ушло всего полчаса, и ещё два часа Сашка потратил на подключение всех дополнительных модулей, файловых хранилищ и терминалов. Потом проверил и передал вахту Артемьеву — тот, конечно, сечёт поменьше, но парень ответственный, и раз в двое суток Круглов оставлял его на ночное дежурство.

На ужин в тесной столовой, на котором собрались десять человек, подавали крабовый бульон, салат и солонину. Всё внимание было приковано к гостю — ведь люди из Мирополя, столицы Конфедерции, бывали в Восточной провинции крайне редко.

— Ну, как там, в Мирнополе, товарищ старший лейтенант? — спросил один из сержантов. — Девушки ещё не перевелись?

— Осталось немножко, — кивнул Котовский и поинтересовался. — А откуда у вас такие вкусные салаты?

— А вы видели нашу оранжерею? — спросил майор Ли. — У нас там растёт подарок от японских друзей — гибридные плодоносы. На одном растении — и помидоры, и свежий салат, и корнеплоды. Растут как на дрожжах, естественные витамины, на весь личный состав хватает…

— Я там был, но не обратил внимания — установкой занимался, — признался Котовский. — Да, интересно. Всё же, верно сделано — минимум пространства, максимум функций. На Антарктиде без этого никак.

— Когда-нибудь эти зелёные твари захватят мир, — пошутил Круглов. Бхардвадж хохотнул и подавился, закашлялся.

— Да как ты можешь так говорить о гибридных плодоносах? — воскликнул Ли. Юмора старик не понимал. — Что, салаты не нравятся?

— Нравятся, просто вы, товарищ майор, не смотрели старинных сериалов про плотоядные растения…

Полковник Ким прервал лейтенанта, обратившись к гостю.

— Спасибо вам за работу. Без обновления систем безопасности никак. Ночевать будете во втором спальном отсеке.

«Ну, конечно, делал всё я, а спасибо ему, — подумал хмуро Круглов, но озвучивать не стал. — Так всегда бывает».

— 5-

— Это что у тебя за фиговина? — спросил Ким, разглядывая маленькую статуэтку улыбающегося пингвина. — Какой довольный, как селёдки объелся.

— Это изваяние нашего великого Тукса, покровителя всех полярных системщиков, — сказал Круглов и отобрал у командира пингвинёнка. Он сам не особенно верил во всю эту ересь, но статуэтку везли издалека, из подмосковного Сколково, и стоила она немало.

— Странный ты, всё же, — сказал Сергей Манжурович, глядя на автоматически разворачивающуюся постель. — Другие вон постеры с сиськами заказывают, а ты пингвинов каких-то.

— Вступайте в нашу секту, товарищ полковник, и вы поймёте, что пингвины лучше женщин, — ответил Сашка и спрятал статуэтку в тумбочку. — Что-нибудь новое слышно из штаба про Запад, Сергей Манжурович? А то я без Интернета, как без рук.

Ким пожал плечами:

— Воюют. Стреляют. Чарльзтаун британцы вроде бы отстояли, но две буровые установки профукали, — командир плюхнулся на койку и скомандовал в наушный коммуникатор: — Отбой.

Круглов погасил свет в отсеке и упал на соседнюю.

— Товарищ полковник — шёпотом спросил Раджеш.

— Чего тебе? — буркнул Манжурыч.

— А этот Артур Артёмович, он где спит?

— Я же говорил! Во втором. С Чаном, Петровым, Ганди и Сидоренко.

Послышался голос Вана Ли.

— Спи, Бхардвадж, он нормальный мужик. Я его видел в Чжуншане, он там…

— Отставить разговоры! — строго сказал Ким, и Круглов вырубился. На него эта команда полковника всегда действовала лучше любого снотворного.

Сон был неровным. В сотый раз снилось, что «на северах» разыгралась ядерная война, и Антарктида осталась единственными континентом, где выжили люди.

— 6-

Проснулся от крика. Кричали где-то в соседнем отсеке.

— Что там? — взволнованно спросил Ким. — Круглов, иди, проверь.

Сашка отстегнул от кровати автомат и вышел в тамбур. В этот же момент послышались выстрелы, и Круглов отпрянул.

Манжурыч сматерился по-корейски, отпихнул Круглова и вышел в отсек.

— Товарищ полковник, может, вы это зря? — спросил лейтенант. — Бхардвадж, иди с ним!

Ли проснулся от выстрелов, спросил.

— Что там происходит?

— Сейчас, — пробормотал Круглов и врубил настенный проектор, вывел картинку…

В соседнем спальном все были мертвы. Миниханов, дежуривший у реактора, тоже. Круглов вытер испарину со лба, подключился к реакторной консоли. Она была независима от основных систем, всё в норме. Звука нигде не было. В ангаре пусто, в столовой тоже.

Картинка из аппаратной держалась недолго. Котовский с автоматом в руках завис над Артемьевым, который корчился в кресле с простреленными ногам. Затем послышался выстрел, и диверсант упал. Картинка погасла.

Круглов ломанулся в аппаратную, надо было помочь полковнику.

— Держи его! — сказал Сергей Маньжурович. Котовский лежал на полу. — Раджеш, сходи за Ли.

Александр наклонился, чтобы поднять диверсанта. В следующий момент послышался щелчок парализатора, и лейтенант упал без сознания.

— 7-

Очнулся он быстро. Александр сидел на полу, руки были связаны за спиной каким-то шнуром. По полу аппаратной тянулась кровавая дорожка.

Его подняли и посадили в кресло. Ким спросил:

— В порядке? Голова не болит?

— Да, но… товарищ полковник, почему я связан?

Из-за спины возник Артур Артёмович. Живой и здоровый.

— Тут такое дело, дружище. Для твоей же безопасности. Прости, но так надо.

«Мятеж», — смекнул Александр. Интересно, что им нужно?

— Ну и кому вы продались, Сергей Манжурович?

Кореец усмехнулся.

— Никому я не продался. Дни ЕКА как независимого государства всё равно сочтены. Её существование — ошибка истории, и мировое сообщество решило эту ошибку исправить. У народов северного полушария есть Арктика, есть Гренландия. Есть океаны… А теперь позволь нам задавать вопросы, Александр.

— Ну, выбора у меня нет. Давайте попробуем.

Старлей подошёл поближе.

— Ситуация следующая. Все боевые системы мы отключили. Связь и камеры тоже, но потом консоль управления… случайно закрылась. Серверные модули и часть систем всё ещё работает. Проще всего долбануть ракетой по базе, и дело с концом, но — радиационное заражение, и на таком важном пути. К тому же, скоро зима. Не исключено, что база перейдёт в чужие руки, как и многие другие, но это не важно. Нам надо оставить базу пустой и законсервированной. Нужен пароль на деактивацию атомной установки…

Круглов усмехнулся.

— Но атомная установка автономна. Пароль от управления знает только Ван. Где он, кстати?

Ким кивнул.

— Да, я в курсе, что только ему он известен. Они с индусом закрылись в спальном отсеке.

— Надо же! Разве Ли не причастен к вашему заговору?

— Нет. Это не заговор… это распоряжение из штаба. Ты должен помочь нам — ввести пароль на деактивацию серверных блоков и открыть створки — сказал Котовский. — А затем попробуем вместе уговорить китайца, чтобы он вырубил реактор. В этом случае мы сохраним тебе жизнь, и даже можем гарантировать неплохое место в администрации Восточного.

— Мне не нужно место — Круглов решил немного потянуть время, потому что начал избавляться от шнура за спиной. Благо, руки ему связали второпях и неумело. — Я хочу улететь в Питер. Или в Волжский Мегалополис. Вы мне достанете билеты?

Котовский кивнул.

— Без проблем. Пароль.

— Кстати, где Артемьев? Он же знал половину паролей.

— Знал, но не сказал. Снаружи. С остальными.

Артемьева было жалко. Очень жалко.

— Сергей Манжурович? Но почему именно вы предали нас⁈ Почему не, скажем, Сидоренко? Или Чан?

Старлей врезал Александру по уху.

— Не тяни время! Вводи пароль, с… а!

— Мне его что, носом вводить? — Круглов понадеялся, что ему развяжут руки, но Ким был умнее.

— Включи ему экранную клаву, Артур.

Котовский отложил парализатор, открыл аплет и отступил в сторону. Сашка кивнул, подумал: «Сейчас, или никогда», зацепил пальцами спинку кресла и, упёршись ногами, послал его в сторону полковника, одновременно отскочив к тамбуру. Ким упал, ударившись головой о переборку, а старлей схватил парализатор и выстрелил, но ошибся на пару сантиметров. Круглов прыгнул вниз, в складской отсек, и опрокинул гору ящиков на лестницу, завалив вход. Десятка секунд хватило на то, чтобы окончательно избавиться от шнура, стягивающего руки. К тому времени, когда Котовский спустился вниз, Александр уже перебрался в ангар, закрыл переборку, и, накинув куртку-скафандр, вылез наружу, под слепящее солнце Антарктики.

— 8-

— Пашка жив, но у него прострелены ноги, — сказал Круглов и надел обратно кислородную маску. Он сидел у входа в потолочный тамбур спального отсека. — И переохлаждение. Он лежал у свалки, я дотащил его, помогите.

— Что там происходит⁈ — спросил Бхардвадж, накинул куртку и вылез.

Пока они отогревали Артемьева и вкалывали ему обезболивающее, Александр поведал в двух словах китайцу и индусу, что произошло в аппаратной.

— Они всё равно не смогут сюда добраться, ведь так? — сказал Ли. — Переборки же бронированные. К тому же, силой меня не заставить, я всё равно не выключу реактор. Я всю жизнь работал на благо ЕКА…

— Вам не кажется, что температура упала? — сказал Раджеш. — Похоже, добрались до систем отопления.

— Скорее всего — физически перерубили кабель.

Из тамбура послышался скрежет и жужжание электросварки. Артемьев забормотал что-то невнятное, про рыженьких.

— Они включили кибера… — понял Круглов, и вдруг его осенило. — Точно! Киберы! Проще всего перехватить их управление.

Он достал из тумбочки улыбающегося пингвина и открутил одну из его лапок. Затем вытащил тонкий провод, подцепился к настенному терминалу и переключил его на себя. На экране замелькали чёрные текстовые строчки с цветными буквами команд и каталогов.

— Что за хрень? — спросил Раджеш.

— Консоль супер-администратора, низкоуровневый доступ к серверному ядру, — пробормотал Александр. — Такой инструмент есть только у разработчиков системы. Плюс куча других фишек.

— Ничего себе игрушка.

По крыше отсека прошлась пулемётная очередь. Видимо, стреляли из верхней турели, вручную, без дистанта. Но лейтенанта это не могло напугать — броню отсеков всё равно не пробить из такого пулемёта. Как осатанелый, Сашка набивал команды, подгребая под себя и перенастраивая всё новые модули информационного комплекса станции.

Через десять минут, когда бронированная переборка была уже почти пропилена насквозь, все серверные блоки стали подконтрольны Круглову. Кибер номер четыре выключил сварочный аппарат, а спустя ещё пару минут вернулся в аппаратную и пристрелил старлея-диверсанта и бывшего командира базы «Санин-3».

— 9-

Привычной связи с Восточным всё ещё не было — шифрованное соединение не проходило. Радио про Восточную Антарктику молчало, а спутниковые номера соседних баз и Восточный не отвечали.

— Хуже всего жить в этом информационном вакууме, — воскликнул Бхарвадж, когда они закончили уборку в базе. — Если сегодня не будет конвоя с шахты С-5, то можно сойти с ума.

Артемьев бредил рыженькими.

— Мы бы перезимовали, провизии хватит, — сказал Ли. — Но, похоже, Пашке совсем хреново. Надо везти его в госпиталь.

— А ты уверен, что в Восточном ещё не сменилась власть? — спросил Круглов. — Если ЕКА больше нет, то там уже давно австралопитеки.

— Нет, с Унией Австралия-ЮАР у нас перемирие, — возразил китаец. — По правде сказать, я не верю в распад Конфедерции. Ким явно кому-то продался, поверь мне. Можно позвонить по спутниковому в штаб, чтобы проверить. Но я не знаю кодов доступа.

— Их знал только Ким. Предатель… — проговорил Раджи.

Системщик задумался. Круглов знал все пароли, но пока решил молчать.

— Александр Степанович, а автоматические станции слежения в пределах действия сети работают? — вдруг спросил Раджеш.

Лейтенант кивнул и засунул голову в обзорный сфероэкран. Пробежался по камерам.

На третьей панораме, в десяти километрах к югу от базы, он увидел снежную бурю, несущуюся над трактом в направление «Санин-3», и увеличил картинку.

— Едут… — проговорил Круглов.

— Кто, наши? — обрадовано воскликнул Бхардвадж.

— Нет. Новозеландцы. На канадских броненосцах, восемь… десять штук. Они будут здесь через пятнадцать минут.

— Мы не сможем принять бой! — воскликнул Ли. — У нас всего один стрелок!

Александр сорвал защитную плёнку на красной приборной панели и вбил пароль на трансформацию станции. Бхарвадж метнулся к пульту.

— Откуда ты знаешь пароль⁈ — вскричал индус и попытался дотянуться до «отмены», но Александр оттолкнул его.

— Системный инженер знает всё…

Корпус станции затрясся. Круглов снял шлем управления и отдал Ли, затем быстро накинул куртку и проговорил, протирая уставшие глаза.

— Ли, проверь системы. Раджи, бери на себя стрелковую часть.

— Но куда, чёрт возьми⁈ — спросил Раджеш, схватившись за голову.

— В Мирнополь. Спасти Артемьева могут только в столице. Если и там не осталось своих, придётся пересекать океан, до Хобарта мы дотянем.

Круглов застегнул куртку. Ли спросил, не оборачиваясь.

— А ты-то куда?

— А я оставлю нашим новозеланским приятелям один сюрприз.

— 10-

Лопнул и свернулся чехол, укрывавший турбины от снега. Над реакторным отсеком развернулись три огромных лепестка. Из днища столовой и оранжереи раскрылись веерами два широких крыла. Снег, облепивший полукруглые турбины, расплавился и с шипением начал испаряться, блоки приподнялись над поверхностью ледника и прижались друг к другу, образуя прочный обтекаемый фюзеляж. Съехала и сложилась броня, закрывавшая лобовое стекло аппаратной, и свет низко висящего полярного солнца ударил в глаза Александру.

Это были его полярное солнце и его земля, понял Круглов. Пусть лучше они снова какое-то время будут ничейными, как много лет назад, чем станут чужими ему.

Взглянув спустя десять минут в экран заднего обзора, лейтенант увидел расцветающий ядерный цветок на месте, откуда стартовал экраноплан «Санин-3», казавшийся теперь игрушкой в руках полярного ветра.

Премьера рассказа.

Через два года остались только я и Михаил. Михаил старше меня на год и выше ростом, его волосы светлее моих, а голос громче. Я уважаю его как брата.

Возможно, что нас чуть больше, чем двое, и у нас есть план. И сегодня наш день.

— Завтра будет ещё хуже. Если когда-либо нам суждено вырваться наверх, то этот день — сегодня, — тихо говорю я Михаилу.

Михаил кивает.

Гипокауст Константинополиса — это горячий, тусклый ад с голыми стенами бетонных опор, гигантскими трубами, раскалёнными боками котлов отопления и высокими потолками. Потолки — это наше небо, за которым находятся небеса обетованные. На голой глине под ними, между хлевами, складами стоят наши кривые, сколоченные из овощных поддонов сараи.

Мы — Порушенные. Наши отцы были офицерами в третьей войне Корпораций и проиграли. После захвата Константинополиса юнитами Энтегры у Альтера не оставалось никаких шансов на спасение.

Энтегра владеет теперь почти всем Причерноморьем, что на юге, что на севере, и большой частью затопленной Восточной Европы. Её штаб-квартира на Волге, в Татполисе, а Константинополис, бывшая столица Альтера — стратегически-важный пункт на юге.

Мне было шесть лет, когда это произошло, и всех детей младше двенадцати победители милостиво пощадили. Детство я провёл снаружи, в одном из режимных интернатов под кислотным небом Кубани. Мы трудились в садах и готовились к взрослой жизни. Я — самый младший из нашей группы.

Когда мне исполнилось пятнадцать лет, политика руководства Энтегры в отношении детей-порушенных поменялась. Мне, девяти моим названных братьев и троим сестрам пробили чипом левое ухо и посадили на экранолёт.

Одна старуха из интерната сказала нам тогда: «Деточки, вы в одном шаге от бездны, воспользуйтесь этим». Я верю её словам.

И вот, Константинополис — город нашего детства — стал для нашей группы тюрьмой. Здесь нам была уготована судьба грузчиков, операторов котельных, разнорабочих и биодоноров. Девушкам повезло чуть больше. Роль наложниц топ-менеджеров обычно не подразумевает больших физических нагрузок, и жизнь наверху, под призрачным светом солнца, даёт надежду на мгновения счастья.

Нас же бросили гнить внизу. Двенадцать квадратных километров гипокауста и десяток лет без единого луча солнца — вот что ждало нас здесь. Шестнадцать тысяч Порушенных — преступники, бывшие инженеры, дети пленных — были разделены здесь на сектора по тысяче человек и ежесекундно контролировались камерами службы безопасности.

И всё же, мы не были детьми покорных инженеров или бодрых менеджеров, не родились на кислых плантациях или в радиоактивных посёлках шахтёров. В наших жилах текла кровь офицеров проигравшей корпорации Альтер. Мы не покорились, потому что внутри оставалась вера.

Первым погиб Рафаил, самый слабый из нас — маленький мулат вскрыл себе вены. Вторым нас покинул Адам — его убили юниты, когда он отказался отдавать свой сарай для нового «блатного». Третьим стал Денис — он заболел солнечной болезнью и пытался пролезть наверх через канализацию, его тело нашли в фильтрационных колодцах через пару недель. Валентин заразился следом за ним, но смерть его оказалась проще: его застрелили на Северной лестнице, когда он перелезал через решётки. За крепкими близнецами Кириллом и Николой спустились хмурые сотрудники биоинститута, и в момент передачи братья попытались бежать. Им стреляли в голову. Неизвестно, что их ждало в случае, если бы они выжили, но их печень и почки наверняка уже носит кто-то из директората или управления охраной. Пока носит. Яннис не то отравился несвежей пайкой, не то его отравили соседи — уж больно уютный сарай был у этого хитреца. Александр, восьмой из нас, погиб в хлеву смертью храбрых — он схватил вилы и прикончил ими хозяина-мясника, который пытался сделать его своей женой. Его бросили голодным свиньям.

* * *

Вчера администраторы нашей и соседней тысяч начали рокировку. Рокировка проводится раз в полгода и предназначена для разрушения социальных связей внутри тысячи. Каждого пятого или каждого четвёртого вытаскивают из сарая и ведут через ограждение сектора к новому места жительства и работы.

За три прошлые рокировки мне и моим названным братьям повезло. До самой смерти парней нас так и не получилось разлучить. Ещё нашему сектору до сего дня относительно везло со старшаками. Внутри тысячи порушенных, помимо иерархии хозяев, была своя иерархия. Откровенных уродов среди наших старшаков не водилось. Это были озлобленные, но опытные и справедливые вожаки стаи. Мне даже казалось странным, что они относились к нам, детям офицеров, с определённой долей уважения.

Одному из них, старому сороколетнему Георгию, я буду благодарен до конца своей жизни. До войны он жил наверху, в городских кварталах. Возможно, наши семьи даже были соседями, хотя он никогда не признавался в этом. Он поведал мне многое о гипокаусте, рассказал о том, какова жизнь на верхних уровнях, и помог мне уточнить несколько пунктов нашего плана.

Его и ещё троих старшаков увели вчера, заменив совсем другим народом. Сегодня наступают новые времена.

В соседней тысяче сидит много насильников и убийц, пригнанных пару месяцев назад из горных лагерей Энтегры. Дерзкий, тупой скот, пытающийся стать альфа-самцами в стае, но при этом трусливо поджимающее хвост при виде вояк. Тестостерон подобных идиотов не глушится никакими препаратами, которыми напичкана наша жратва. Мы с Михаилом видели вчера, как двое новых мужчин лет тридцати избивали молодняк. Ещё пара дней, и в тысяче установят новые порядки. Времени на раздумья больше нет.

В любой самой совершенной системе безопасности есть свои дыры. Мне рассказали о них.

На часах четыре утра. Началась смена, и мне выдают скобомёт. Хозяева-начальники мне, как достаточно проверенному и неглупому порушенному, этот инструмент доверяют. Я обрабатываю овощи и фрукты и складываю их в ящики, которые отправляются по лифту наверх. По длинному грязному конвейеру сельхозпродукция из хранилищ на окраине текут в мой участок, откуда, уже запакованная, доставляются на лифтах в основной город. Мой напарник направляет лоток, я закрываю крышку и вбиваю в неё четыре скобы, потом кидаю ящик на лифт, нажимаю кнопку и берусь за следующий.

В других полисах всей этой работой занимаются роботы, но Константинополис — один из самых старых купольников, ему почти семьдесят лет. Его строители экономили на многом — на оборудовании, на техническом перевооружении фабрик и складов. Как и нынешние владельцы. Именно для такой работы нужны мы, порушенные.

За нашим участком следит Давид. Он сидит на раскладном кресле в лёгкой защитной сетке, призванной защитить от скобомёта. Периодически переругивается по коммуникатору с кем-то наверху, чешет пузо и режет длинным ножом наливное греческое яблочко на сочные дольки.

Я долго ждал эту работу и этот инструмент.

В паре десятков метров, на другом, строительном лифте работает Михаил. Через полчаса работы там вдруг начинается какая-то потасовка. Давид любопытен. Он слезает со стула, злобно прикрикивает мне и напарнику: «Работать! Не отвлекаться!» — и неторопливо шагает к соседям. Я не оборачиваюсь, мне слышно, как по глине прохода из будки охранников к месту потасовки шлёпают две пары сапог юнитов. Из небольшого склада с другой стороны вдруг начинает валить дым и тишину разрывает писк пожарной тревоги.

Время пришло.

Я срываюсь с места и бегу к бетонной перегородке отсека. Хватаю приготовленный заранее ящик, прыгаю на него и в упор стреляю скобомётом в едва заметную полоску на бетонной стене. Там, в двух метрах над полом, в штроблённой канавке, замазанный строительным клеем, проходит силовой кабель. Обычно их кладут в более защищённых местах, в пластиковых трубках под землёй, но строители наших катакомб решили, что кое-где сойдёт и так. Зря решили.

Этот кабель идёт с подстанции сектора на щитки наших трёх участков. Скобомёт запросто пробивает слой строительного клея, и мои скобы создают короткое замыкание. Кабель искрит, срабатывает автомат, и три наших сектора гаснут. Включается тусклое аварийное освещение.

В соседнем секторе слышится стрельба. Конвейер и лифт, запитанные из другого щитка, продолжают работать, но скоро придёт команда на их отключение. Давид уже повернулся в мою сторону. У меня есть секунд пять, чтобы в создавшейся неразберихе добежать обратно до лифта.

У меня получается. Яблоки и лимоны сыпятся с конвейера на моего напарника, он машинально пытается их удержать и на миг останавливается, чтобы посмотреть на меня. Я сгибаюсь в три погибели и прыгаю внутрь шахты, повиснув между трёх штырей, на которые ставят ящики. Извернувшись, стреляю несколько раз скобомётом в кнопку отправления лифта.

Я наверху. Я почти свободен. Но, всё равно, я в одном шаге от бездны.

* * *

Константинополис стоит на берегу Чёрного моря. В десяти километрах южнее — разрушенный в первых корпоративных войнах Бургас, ещё дальше — подтопленные Великим Потеплением Варна и Истамбул. Уровень воды в этих местах поднялся не так сильно, но и этого хватило, чтобы сделать старые города на побережье непригодными для жизни.

Последствия нескольких ядерных перестрелок полувековой давности отравили небо и воду. Пришлось строить новые города, купольные полисы.

Четырёхкилометровый купол защищает восемьсот тысяч жителей от кислотных дождей и помогает в эпоху Борьбы. Радиоэлектронное оружие может спасти и от ракет средней дальности, но сейчас цивилизованные времена. Нет больше стран, нет государственных границ и международных войн. Есть только вялотекущий нескончаемый конфликт между десятком корпораций Евразии — конфликт за обладание людскими ресурсами в трёхстах полисах, водой и плодородной землёй. Борьба. Войска корпораций раз в пару месяцев делают вылеты на вражеские полисы, чтобы испробовать на прочность броню. Заводы и инжиниринговые центры круглосуточно работают над оборонным и наступательным вооружением, менеджеры в купольниках управляют потоками ресурсов — промышленных, строительных, людских, а топ-менеджеры… Топ-менеджеры наслаждаются жизнью, определяют стратегию и решают нашу судьбу. И иногда продают полисы друг другу.

Кто-то должен их всех кормить. Фермеры в пригородной зоне долго трудятся под радиоактивным небом. Продуктовые центры должны быть заполнены свежими фруктами рано утром, до того, как службы доставки товара начнут развозить их по кварталам и офисам.

Лифт выплёвывает меня на внутренний склад продуктового центра заводского уровня, где начинается самый рискованный участок моего пути.

В каждом лифте на определённом уровне есть датчик, который сканирует лифт на наличие живых организмов — крыс, помойных собак или беглых порушенных. И есть камера, которая записывает содержимое. Если верить Георгию, в лифте, которым я пробирался наверх, датчики были отключены. И не случайно.

Передо мной вырастает огромный двухметровый грузчик с узкими восточными глазами. Он вскрикивает, шарахается от лифта, но не убегает. Настороженно, выжидающе смотрит на меня. Я выбрасываю из рук скобомёт и говорю ему:

— Продай меня.

Этот грузчик — беженец, рабочий в заводском секторе. Тоже порушенный в правах, только гораздо в меньшей степени, чем я. Беженцы могут в дневное время выходить в офисные и жилые кварталы, они не могут лишь покидать купол. У беженцев своя иерархия, свои законы.

Испуг в глазах грузчика сменяется интересом.

— Продай меня, — повторяю я. — Я знаю, мне говорили, что ты уже продавал нескольких. Раб стоит дорого.

Он молчит долгие пять секунд.

— Хрен тебя наружу переправишь, — наконец говорит он.

— Я хочу остаться здесь, в Константинополисе.

— Найдут. Я не хочу вниз.

— Я готов мыть полы и стричь вам ногти на ногах, — я зло выдавливаю из себя эту фразу.

— Не нужно, — ухмыляется мой спаситель. — Впрочем… есть одна мысль про мыть полы. Но сперва кое-что сделаем с тобой.

Он хватает ножницы, придавливает локтём мою шею к коленям и выстригает чип из мочки уха. Я еле сдерживаю крик, прокусывая губу.

Затем он хватает кусок моего уха и несёт в мясной отдел. Там бросает в контейнер отбросов и разбрызгивает кровь по отделу, после чего нажимает на слив. Мой чип, перемешанный с кровавой биомассой, несётся вниз, в гипокауст. Возвращается с пачкой биоклея и говорит.

— Скажу проверяющим, что ты пытался бежать, но мы столкнули тебя в мясорубку! Завтра в большой коробке мы отправим тебя на кожевенную фабрику, исправить лицо. А пока не высовывайся, ведь камеры видят всё, что за линией вот от тех ящиков.

Если в моём положении может быть какое-то счастье, то я счастлив. Я всё ещё в одном шаге от бездны, но то самое «завтра», которого я так боялся, кажется куда более соответствующим плану.

В душе остаётся тревога. Я не знаю, как дела у Михаила, и выжил ли он вообще.

* * *

За сутки, что меня, подобно дорогому товару, прячут по тёмным закоулках заводского сектора, со мной происходит разное: мне шьют новое лицо и заплату на ухо, перепрошивают на меня липовые документы и чип парня-беженца откуда-то с запада, который пропал без вести. Дают шмотки. Чёрный рынок беглых порушенных крышуется кем-то из охранников, и после продажи они получат солидные откаты за то, чтобы сокрыть моё истинное происхождение.

На рынок рабов я попадаю вечером второго дня. Рынок устроен в мужском сортире. Я голоден и еле стою на ногах, за весь день мне едва удаётся напиться воды. Нас трое. Двое других — проштрафившиеся рабочие из других цехов. Они выглядят куда здоровее и крепче меня, семнадцатилетнего мальчика. При этом страх на их лицах говорит о многом.

— Вот, это тот самый, о котором я говорил, — говорит мой продавец одному из пафосно одетых гостей. — Смышленый парень. Он из Македополиса. Он сможет мыть вам полы.

— Скажи, что ты умеешь, — худой мужчина лет тридцати, бородатый, с длинным хвостом и в цветной футболке, смотрит на меня.

— Грузовые работы, мытьё полов, изготовление еды… — я стараюсь говорить с акцентом.

— Это всё не то, — хмурится покупатель.

Я мысленно молюсь о том, чтобы моим покупателем не оказался извращенец. Даже не потому, что это мерзко — просто тогда план будет намного сложнее выполнить.

— Электрика, пайка, сантехника…

— Уже интереснее, — кивает бородач. — Ты выглядишь неглупым. Разбираешься в электронике?

— Немного. В детстве увлекался, — вру я.

— Беру, — кивает моему продавцу мужчина. — Завтра жду тебя на углу двадцать третьего южного проспекта и тринадцатой улицы. Фронт работ обозначу на месте. Одежду купите заранее, включаю в предоплату…

В тот момент я ещё не знал, что стал рабом у программистов.

* * *

На четвёртый день я еду на человеческом лифте наверх. Мне немного страшно — всё же, я беглый преступник, скрывающийся в самом центре полиса. Чем ближе я к цели, тем сильнее страх, что не получится.

Вместе с шумом городских улиц на меня обрушивается глубокие, смутные воспоминания из детства.

Моего хозяина зовут Атанас. Он начальник небольшой группы инженеров, занимающихся обеспечением большого инжинирингового центра. За полсотни лет существования его отдела на складах накопился с десяток тонн устаревшего «железа», которое давно списано и подлежало утилизации, но почему-то остаётся лежать без дела.

Меня трудоустраивают уборщиком в их отдел. По утрам и вечерам я мою пол и вытираю пыль под длинными стеллажами склада и тайком от камер развинчиваю старые модули, тащу комплектующие в пакет.

Этот пакет я потом отвожу на вокзал дилеру. Старое железо доставляется в сельские районы, где они стоят в десять раз дороже. Вырученную криптовалюту я хитрым образом меняю на товары и услуги для моего нового хозяина. Моя зарплата также целиком перенаправляется на его кошелёк или кошелёк его друзей. Раз в неделю он позволяет оставить жалкие копейки на еду.

Так я живу несколько недель.

В свободное время я изучаю город. Я читаю карты, навожу связи, пытаюсь разговориться со стариками. Тщетно. Поднимаюсь на самый верхний уровень, который может быть доступен для «беженца». Смотрю через толщину метрового стекла на синее море у горизонта и горько усмехаюсь.

План начинает проваливаться, причём на том самом месте, когда ты меньше всего этого ждёшь. Ведь я ищу не свободу, я ищу совсем другое. И я понимаю, что найти желаемое в гигантском муравейнике мне не под силу. Все эти годы мне казалось, что узнать нужный квартал не составит труда, но нет — это намного сложнее. Мне было всего шесть лет, когда умер отец, и детская память, как не пытайся её пересохранить в своём мозгу, не вечна.

Моё спасение приходит ко мне с мимолётным взглядом в толпе, когда я выхожу с пакетом из коридора на внутреннюю улицу. Яркая, светлая девушка в лёгком платье долго глядит на меня голубыми глазами, и я, замирая от волнения, стою и смотрю на неё.

В следующее мгновение она бежит ко мне, вырвавшись из группы спутниц.

Это Тина. Одна из трёх моих названных сестёр. Бывшая сестра.

Она хватает меня за руку. Я роняю пакет, железки вываливаются на пластик мостовой.

— Туда! — говорю я ей.

У меня есть ключи от склада. Она ведёт меня вперёд, затем, когда мы останавливаемся у дверей, тихо шепчет:

— Я знала, что ты найдёшь меня.

Когда дверь открыта, мы целуемся. Падаем на острые корпуса древних серверов. Я срываю с неё одежду и раздеваюсь сам, жадно целую грудь, шею, глажу изгибы, наслаждаясь телом. У меня нет опыта, но я слышал и знаю, как это делается. Мы любим друг друга быстро, жадно и горячо.

— Я всё забыл, — признаюсь я. — Я последний, кто выжил. Может, ещё Михаил. Но за те три недели, что я здесь, я так и не смог найти пульт.

И тогда Тина говорит, что побоялась и не смогла проникнуть в нужную точку сама. Но она была старше, когда война закончилась и запомнила всё лучше меня.

Тина говорит мне точный адрес. Говорит, что осталась последней из трёх сестёр. Роксану убили при попытке бегства, Элисса покончила с собой месяц назад.

Я зову её с собой. Она говорит, что очень хочет быть рядом со мной в миг, когда всё случится, но знает, что её, скорее всего, убьют раньше. Местонахождение отслеживают по чипу сатрапы топ-менеджера, которому она служит. Если она пойдёт со мной, это будет опаснее для плана, чем если я пойду один.

Говорит, что больше не нужна, но план для неё важнее жизни. А финальные минуты счастья со мной важнее всего, что она перенесла.

Я не знаю, что случилось с ней дальше.

* * *

Слежка уже началась, и времени почти не осталось.

На следующий день я поворачиваю из обеденной харчевни налево и спускаюсь в заводской отсек.

Иду десятком коридоров мимо грязных заброшенных цехов к самой границе города. Там, где цилиндрическая стена переходит в купол, есть эвакуационные тоннели. Здесь тускло, горит аварийное освещение, а в воздухе висит тревожная тишина.

Воспоминания из детства накатывают на меня с новой волной.

Я вижу отца, который стоит рядом с замурованным пультом управления на стене одного из тоннелей. Он говорит мне: «Запомни это место, сынок». Почему-то мне казалось, что это было в жилых кварталах — но нет, это место оказалось внизу, чуть выше ада, из которого мне удалось выбраться. И я был благодарен Георгию и Тине, помогшим мне добраться сюда.

В моих глазах слёзы. Я подхожу к пульту, сбиваю извёстку, отдираю фальш-панель из гипсокартона. Силуэт отца превращается в силуэт охранника, который говорит мне:

— Не с места! Это приграничная территория, вам не положено тут быть. Встаньте к стене для скани…

Охранник не заканчивает — он хрипит, хватаясь за горло. Из-за угла выходит Михаил. Он в фермерской одежде, в его руках грубый самострел из доски и согнутого прута.

Я мигом оказываюсь рядом, хватаю кусок бетона и разбиваю охраннику голову. Михаил тем временем перезаряжает арбалет и внезапно направляет его на меня.

Рефлекс срабатывает безупречно, я успеваю спрятаться за сломанной перегородкой.

— Почему⁈ — кричу я.

— Я не хочу! Не хочу, чтобы это произошло! Месть не нужна! Оглянись, мы свободны, Самаэль! Идём, я знаю выход наружу!

Я вываливаюсь в коридор, падаю на пол, перекатываюсь, сбиваю его с ног. Он пытается освободиться и достать до пульта управления. Я выбиваю из его рук арбалет, бью по лицу, прижимаю к полу.

План дал сбой. Михаил поменял своё решение. Михаил больше не нужен. Может хватить меня одного.

— Если когда-нибудь этому было суждено случиться, то этот день настал, — говорю я.

И замахиваюсь, чтобы убить своего бывшего брата вилкой, захваченной из столовой. Но останавливаюсь за миг до убийства.

— Проверь! — успевает сказать Михаил. — Просто проверь! Старуха врала!

Сомнение овладевает мной. Я решаю убить его позже, прыгаю к пульту, доламываю фальш-панель, вытаскиваю ложные платы с проводами и нахожу сканер отпечатков, готовясь отдать своим генокодом команду, которую ждал многие годы.

Сканер реагирует только на отпечатки и генокод офицеров Альтера и их потомков. На нас. Система проснулась, осталась работоспособной через десяток лет.

Я почти счастлив, но секундой спустя понимаю, что на небольшом экране сбоку горит надпись:

«Осталось пять подтверждений из пяти».

Пять. Не одно. И даже не два.

Старуха из интерната обманула нас. Мы в пяти шагах от бездны.

Я сую палец в сканер, прижимаюсь к стене и плачу. Надпись меняется: «Осталось четыре подтверждения из пяти». Михаил садится рядом со мной. Желание мстить ещё живо, и я нашариваю и сжимаю в кулаке за спиной бетонный кусок, которым убил охранника.

* * *

В окрестностях города есть ещё минимум два изолированных, замурованных пульта, соединённых по защищённому радио-каналу. Я думал и надеялся, что остальные четыре или хотя бы три отпечатка, необходимые для кворума, уже активированы, и достаточно одного или двух из нас, проникшего в главный отсек, чтобы активировать систему. Я верил в иллюзию: никто из повстанцев, из потомков офицеров Альтера, не успел пробиться к пультам до меня.

Почему так случилось, уже не скажет никто — ни повстанцы, ни воспитатели, ни я, ни Михаил, предавший нас. Даже если бы я использовал палец этого иуды, нас двоих не хватило бы для активации. Даже если бы мы нашли и выкрали последнюю из наших сестёр, этого не хватило бы.

В трёхстах километрах южнее Константинополиса стоит Дарданелльская гиперплотина, отгородившая Эгейское море от Чёрного. Стену толщиной двести метров и длиной тридцать километров мои предки построили по конвенции о сохранении Чёрного Моря шестьдесят лет назад. Они предусмотрели всё, даже самые худшие варианты развития событий. В случае, если Альтер прекращал существование, три маломощных ядерных снаряда внутри плотины должны были взорваться, открывая миллионам кубических километров путь в черноморский бассейн.

Волна бы повысила уровень Чёрного моря ещё на шестьдесят метров. Затопила бы полсотни полисов на побережье и в глубине Восточноевропейской равнины, докатилась до Татполиса, перелилась в Каспийское море и, пройдя на восток, воскресила бы Аральское.

Волна могла унести в бездну наш старый мир.

Могла.

Мы были рождены стать машиной судного дня. Но мы — последние из тринадцати.

* * *

И вот я, преследуемый грехом братоубийства, с кровью на руках и тьмой в душе, безумный, бегу по виноградникам и пустошам на север. Из разума осталась только память, чёткая цепочка событий, преследующая меня. Возможно, где-то уже взлетел дрон, несущий смертельный заряд для меня, но пока у меня есть время. Меня ищут юниты, а я ищу своих названных братьев и сестёр. Я заглядываю к дома к фермерам, выхожу на улицы посёлков и кричу, зову, выкрикиваю их имена.

Рафаил! Адам! Денис! Валентин! Кирилл! Никола! Яннис! Александр! Тина! Роксана! Элисса! Михаил! Возможно, палец одного из вас уже коснулся сенсора на другом терминале. Возможно, скоро воды возмездия обрушатся на наших убийц. Это единственное, во что осталось верить.

Нога совершила последний шаг с трапа и наступила в помёт неведомого сумчатого существа.

Событие это, случившееся двадцать второго октября тысяча девятьсот тридцать четвёртого года, по правде сказать, могло показаться не столь неординарным, но нога принадлежала генералу от инфантерии, князю Константину Ксаверьевичу Рокоссовскому, а трап — ракетному экраноплану императорского флота «Витязь», флагману третьей тихоокеанской эскадры. Дважды кавалер ордена святого Георгия едва слышно выругался по-польски, вытер гладкий кожаный сапог с латунной застёжкой о ступеньку и отпихнул тонким портфелем в руке бросившегося под ноги матроса, готового рукавом очистить обувь молодого полководца.

— Не стоит! Почищу в апартаментах. Собак в порту развели?

— Это не с-собаки, ваша светлость! — пролепетал матрос. — Бандикуты!

Князь улыбнулся юноше с высоты двух метров своего исполинского роста. Какой же странный в этих краях говор, подумалось польскому дворянину, — не бандитами обзываются, а бандикутами. Или это что-то неизвестное из оборотов русской речи, или влияние австралийских колоний, решил он.

На его улыбку отозвался премьер-министр республики, который вышел из мобиля и бодро зашагал по мосткам навстречу князю. Рокоссовский сделал пару шагов, остановился и решил за свободный десяток секунд до рукопожатия оглядеть окрестности. Впереди, в сотне шагов на здании порта развевался триколор с силуэтом жёлтой райской птицы. В мутной дымке вечернего тропического тумана, густого, как молоко, проступали силуэты невысоких зданий, карабкающихся от бухты в сторону холмов и вгрызающихся в джунгли. Порт-Алексей, несмотря на свою отдалённость от метрополии, по населению смело приближался к стотысячному рубежу, а вся республика, занимавшая четверть острова — к миллионному. Над хмурыми строениями возвышались трубы медеплавильного завода, макушки трёх православных церквей и протестантского собора — из-за близости бывших колоний нищей Британской короны, в республике было немало англоязычных. Английский, наряду с русским и хири-моту, даже признавался государственным языком. Выше церквей и труб были только поле радиомачт, стоявшее на холмах и служившее неясным большинству военным целям.

Портовый город пах сыростью, грязью и неясной опасностью.

Правитель же оказался немного не таким, каким его представлял князь по ранним фотопортретам. Вместо обстоятельного председательского живота князь увидел худую фигуру немолодого, но атлетически сложенного господина, а густые чёрные волосы на голове сменились гладко выбритой, загорелой лысиной. Константин Ксаверьевич знал, что пятидесятилетний Александр Фёдорович, правитель Миклухомаклайской Республики, был родом из Симбирска, и перебрался в протекторат перед Великой Войною, в девятьсот двенадцатом. Ещё у премьер-министра не хватало одной из почек, что не мешало ему выглядеть вполне здоровым. Видимо, южный климат может благотворно влиять на человека у власти.

Улыбка, тем не менее, сошла с лица Рокоссовского. Перед командировкой он был проинструктирован Главнокомандующим и знал, что Александр Фёдорович принадлежит к масонской ложе. Сколько бы ни была сильна Империя, сколько бы ни казалась формальной независимость, с правителями колоний и протекторатов всегда следовало обходиться осторожно.

После крепкого, но молчаливого рукопожатия князь с премьер-министром и адъютантом сели в мобиль — внедорожный «митцубиси», весьма распространённый во всём Тихом Океане. Оставив позади коптящие небо трубы гигантских кораблей-амфибий, мобиль неторопливо развернулся, выехал за ограду и направился в сторону центра Порт-Алексея.

— Как вам местный климат? — начал диалог Александр Фёдорович.

— Моя дивизия совместно с североамериканцами три месяца охраняла Форт Елизаветы на Гавайях, — отозвался Константин. — Я уже привык. Хотя, по правде сказать, мне не хватает снега и петербургской сырости.

— Охраняла? Но от кого? Ни у кайзера, ни у Голландии нет баз восточнее Филиппин.

Константин Ксаверьевич после секундного раздумья пожал плечами и поправил портфель на коленях, который он не выпускал из рук. О бестактности премьер-министра ходили разные слухи, и князь списал такой вопрос именно на бестактность. То, что формально-нейтральная Япония всё чаще принимает немецких послов и закупает вооружение у европейских нейтралов, знать премьер-министру колониальной республики было совсем не обязательно.

— Война не закончена. Перемирие девятнадцатого года настолько зыбко, что следует ожидать всякого. Тем более в колониальных и бывших колониальных странах.

— Наслышан о ваших победах в Маньчжурии, ваша светлость, — продолжил Александр Фёдорович. — Повстанцы долго будут помнить залпы ваших ракет.

Князь не хотел это всё вспоминать и потому не ответил, он смотрел в окно. Они проезжали бедняцкие кварталы, примыкающие к порту. Детвора всех оттенков кожи, от светлого до жгуче-чёрного, одетая в рваные пижамки и набедренные повязки, бежала к ограде порта поглазеть на прибывшую эскадру.

— Ваше превосходительство, разрешите спросить. В городе много аборигенов? — спросил молчавший доселе адъютант князя Сергей Степанов.

— Около сорока тысяч, много переселенцев с гор и побережья, — словно извиняясь, сказал Александр Фёдорович. — Много русских, конечно, много казаков с Дальнего Востока, черкесов, но почти половина — папуасы. Чимбу, хули, ятмул, почти сотня языков. После того, как папуасам дали равные права, построили церкви в деревнях и разработали кириллическую письменность для важнейших языков, многие вчерашние, простите за выражение, дикари вовсю начали пробираться в посёлки и осваивать города.

— Вы считаете это плохим? — немного резко спросил князь Рокоссовский.

— Нет, ну почему же. Их дети выучатся в гимназиях, и через пару поколений из них могут получиться прекрасные подданные Империи, как это случилось несколько десятилетий назад с якутами или маньчжурами. Но пока… понимаете, это совсем другой тип людей. Тьму в их душах сложно побороть даже светом закона и веры.

Князь пропустил мимо ушей пассаж про Империю, поскольку его заинтересовало несколько другое, о чём он уже догадывался.

— Что вы имеете в виду, ваше благородие?

— Под словом «тьма»?

— Да.

— О, ваша светлость, об этом рассказывать долго. Вы понимаете, на острове живёт почти восемьсот разных племён, некоторые из которых нам даже не известны. В той же Австралии сейчас народов меньше, чем здесь, даже в резервациях на нашей половине материка. Эти племена очень разные. Некоторые, например, ятмул, были весьма развиты ещё к приходу европейцев. Но это скорее исключение. Многие не умеют считать больше двух. У большинства нет категории времени. У многих в языке нет цветов, кроме чёрного и белого. Я уже молчу про полигамность

— Вы хотите сказать, что их тьма — в их невежестве? Но разве это нельзя исправить со временем?

— Нет-нет, это всё не так страшно. Здесь совсем другая проблема, — Александр Фёдорович изменился в голосе, перейдя на зловещий полушёпот. — Колдовство и каннибализм, ваша светлость. Вот то, с чем мы сталкиваемся ежегодно. Будьте внимательнее с этим.

Константин Ксаверьевич кивнул.

— А есть ещё что-то, о чём мне ещё стоит узнать?

— Думаю, об этом вам доложат на совещании генштаба. А пока — вот ваша гостиница, располагайтесь, за вами приедут.

Мобиль припарковался у аккуратного двухэтажного здания на улице Баранова, князь с адъютантом попрощались с премьер-министром и сквозь жидкую толпу газетчиков направились ко входу.

Министр обороны Миклухомаклайской Республики, несмотря на равный возраст с сорокалетним Рокоссовским, выглядел испуганным экзаменующимся школяром. Вытянувшийся около экрана проектора, он указкой водил по карте, периодически отдавая команду механику на переключение слайдов. За столом, помимо Константина, находилось пять высших офицеров республики и два офицера имперского флота, прибывшие с эскадрой.

— … Это что касается нашего флота. Всего в вооружённых силах страны шесть стрелково-пехотных, два гвардейских полка, три артиллерийских, один егерьско-казачий полк, два танковых батальона, две роты…

— Опустим это. С составом войск республики мы ознакомились ещё в Петербурге, — прервал выступление Рокоссовский. — Доложите текущее положение дел.

— Снабжение войск удовлетворительное. Стрелково-пехотные войска укомплектованы стволами на восемьдесят процентов, также испытываем нехватку боеприпасов трёхдюймового калибра и запчастей для техники…

Жалобный тон министра взбесил Рокоссовского.

— Недоукомплектованы⁈ Двенадцать миллионов рублей было выделено военторгу для перевооружения наземной Миклухомаклайской армии в прошлом году.

— Почти всё ушло в морской и военно-воздушный флот, и…

— Я знаю, сколько ушло во флот. И догадываюсь, сколько осело в карманах у чиновников всех мастей. Впрочем, пусть этим занимается тайный сыск.

На некоторое время в воздухе повисла зловещая пауза.

— Есть какие-то происшествия за последние месяцы? Волнения, бунты, массовые переходы аборигенов через границу? — спросил князь, чтобы разрядить обстановку.

— Ваша светлость, в Западном уезде несколько месяцев назад обнаружен странный случай массовой истерии, — несмело ответил полковник, командующий внутренними войсками, и затем махнул рукой адъютанту у киноаппарата. — Механик!

Адъютант завозился, меняя слайды министра обороны на какую-то киноплёнку.

На кадрах замелькали мутные, пляшущие кадры деревушки: на расчищенной от леса площадке стоят длинные и высокие «мужские дома» на сваях, с соломенными крышами, украшенные черепами, неподалёку стоят тотемы. На переднем плане, около оператора, пара детей, заглядывающих в объектив камеры. Внезапно на заднем плане из леса появляется группа из пяти странно двигающихся мужчин — передвигают ноги, их руки вытянуты вперёд, а голова свисает на плечо. Пара мужчин хватает копья и направляется к ним, пытаясь заговорить с незнакомцами, но те набрасываются на воинов, жадно, по-звериному вгрызаясь в шею. Дети и женщины бегут врассыпную. Копьё одного из защитников пронзает нападавшего, но ему, похоже, это нипочём — его челюсти сжимаются на плече у жертвы. Навстречу сражению выходит одетый в множество бус шаман, он возносит руки к небу и что-то кричит, но внезапно на него набрасывается один из защитников, укушенный нападавшими. Число одержимых растёт, это становится похоже на болезнь. Оператор с камерой поднимается с места и бежит по тропинке, на миг останавливается и смотрит обратно — на последних кадрах видно, что истерзанные тела жителей деревни поднимаются и вместе начинают двигаться в сторону оператора.

— Оператор успел добежать до машины. Через пару часов в деревню был отправлена рота казаков, двое суток они зачищали местность, но многие из одержимых разбежались.

— Мне показалось, или… — спросил контр-адмирал императорского флота Исаакян.

— Они поднимались после того, как их убили? — спросил командующий внутренними войсками.

— Показалось, — нахмурившись, ответил за коллегу министр обороны. — Этого не может быть.

Рокоссовский слушал их и молчал. Он пока ещё не решил, как относиться к увиденному.

— Почему вы так уверены? — спросил контр-адмирал.

— Потому что… это противоречит здравому смыслу.

— Кто был оператором?

— Известный на острове кинолюбитель-антрополог, господин Хоффман.

— Вы доверяете любителю с немецкой фамилией? Неужели вы до сих пор не знакомы с достижениями киномонтажа? — подал голос ещё один офицер.

— Довольно! — прервал диспут князь. — Мы здесь собрались не для того, чтобы обсуждать случаи в лесу. При всём уважении к аборигенам — не их покой нам предстоит охранять. Город, посёлки, месторождения и дороги — вот что беспокоит нас больше всего. Три линкора и два транспортных судна под голландскими флагами прибыли трое суток назад в Порт-Нумбай. Он находится в шести часах плаванья от Порт-Алексея. В двух часах от границы. С прибытием нашей эскадры силы становятся примерно равны, пусть не численно, но по огневой мощи. Необходимо усилить патрулирование границы кавалерийскими частями и воздушным флотом. Перебросить пехотные полки в Западный уезд.

— Константин Ксаверьевич, но что делать с другими проявлениями этой, с позволения сказать, истерии? — спросил Исаакян. — Не может ли это помешать обороне и обеспечению тыла?

— Все возможные сражения будут проходить в прибрежной зоне и на берегу, где есть дороги и коммуникации.

Константин встал из-за стола.

— Позвольте откланяться, господа. На сегодня у меня ещё запланированы осмотр техники и совещания с составом эскадры.

Исаакян нагнал Рокоссовского у порога.

— Ваша светлость, — не унимался мрачный армянин. — Меня весьма настораживает увиденное. Не считаете ли вы необходимым произвести высадку на берег в указанном районе?..

— Не считаю. Предоставьте возможность казакам разобраться с дикарями.

Князь почувствовал, как отлегло на душе, когда он впервые за экспедицию употребил это бранное слово.

В первые пять дней князь осматривал танки, геликоптеры и другую технику в войсках протектората, съездил в двухдневную поездку по отдалённым казачьим частям на западной границе, потом началась рутина.

Уже через неделю стало ясно, что молниеносное нападение не входило в планы Голландии. По сообщениям разведки, один линкор и один транспортник отплыли из Порт-Нумбая на шестые сутки. Дни в Порт-Артуре стали похожи один на другой. Утреннее совещание в штабе, посещение и приём офицеров эскадры, полдня безделья и вечерний радиоканал с генштабом, с пробудившейся столицей. Пару раз князь отобедал в узком кругу членов правительства, говорили о разных пустяках — о погоде в столице, блюдах японской кухни, актрисах. Князь сознательно уходил от разговоров о мировой политике, и заметил, что премьер-министр также не поднимает больше никаких щепетильных вопросов, что внушало некое доверие.

Рокоссовский всё ждал известий от главнокомандующего о прекращении боевого дежурства, потому как чувствовал себя в этих дальних широтах в ссылке, но каждый вечер слышал: «Потерпи, Костя, надо подождать».

В начале второй недели, проснувшись рано утром после ночного кошмара, Рокоссовский понял, что осенняя петербургская хандра долетела до него через океаны. Снилась Маньчжурия, утонувшая в крови, после — что-то мрачное и страшное про жену и дочь. Проверив и поправив чемоданчик под подушкой, Рокоссовский сходил в соседний номер к адъютанту, попросив бумаги и чернил и сел писать письмо в Петербург.

«Дорогие мои Люля и Адуся! Улучив свободную минуту, спешу сообщить о себе и о наших делах…»

Через полчаса его прервал телефонный звонок. Звонил Александр Фёдорович.

— Константин Ксаверьевич, вы когда-нибудь охотились на бандикутов? Не желаете составить компанию?

Снова это слово.

— Бандикуты? Имеете в виду, бандиты?

— Нет, бандиты не при чём, — в голосе премьер-министра чувствуется лёгкая усмешка. — Слово «бандикут» из местного креольского языка и обозначает сумчатого зверя. Их несколько разновидностей, в городе обитают малые и мышиные бандикуты, а я же предлагаю вам поохотиться на гигантского бандикута. Их можно встретить в ста километрах восточнее, в устье реки Раму.

Константин Ксаверьевич опасался прослушки телефона и ответил:

— Нет, простите, Александр Фёдорович, но вынужден вам отказать.

— В таком случае, предлагаю вам отобедать в моих апартаментах. Машина будет ожидать вас у Министерства обороны.

Совещание в этот раз было уже привычно кратким, обсуждать было нечего, и когда Александр Фёдорович, оказавшийся в одном из двух бронированных внедорожных мобилей, стал уговаривать князя поехать на охоту, Рокоссовский неожиданно для себя передумал и согласился.

Князь последний раз охотился более трёх лет назад. После начала маньчжурского конфликта и последующего повышения жизнь снова, как и в девятнадцатом, стала неспокойная. Он редко виделся с семьёй, мало развлекался и очень много работал.

Желание забраться глубоко в лес и уйти таким образом от всех проблем, уйти от гнетущей неопределённости осталось в душе князя с тех самых пор, когда он ещё мальчишкой бегал по рощам в предместьях Варшавы. В этом было что-то безрассудное и даже глупое, но теперь, в этой далёкой стране желание проснулось с новой силой.

Другой причиной, по которой князь согласился, было вполне служебное желание узнать, чем живут колониальные власти, поближе. Даже светские приёмы и посещение ресторанов не позволят узнать истинное лицо чиновника. Князь всегда оставался верен Императору и знал, что чиновники в провинциях гораздо больше доверяют офицерам войск, чем служителям тайного сыска. Совместная охота — отличный повод поговорить по душам.

Спустя полчаса после небольшого полдника в ресторации князь мчался по грунтовой дороге в компании премьер-министра, двух адъютантов, контр-адмирала Исаакяна и трёх казаков. Рокоссовский уже ездил по этой дороге осматривать казачьи части, но теперь, при свете дня, он смог разглядеть местность получше. Через вековые деревья, склонившиеся над дорогой, виднелись поля и плантации огородников, очень скоро сменившиеся первозданными джунглями. Дорога шла недалеко от побережья, то забираясь вглубь, то выходя к самому берегу.

— Вы выглядите грустным, ваша светлость, — сказал Александр Фёдорович. — Грустите по семье?

— Да, — признался князь. Это было настолько очевидно, что спорить казалось бессмысленным.

— Думаю, такова доля любого славного полководца. Я бросил свою семью в России и сейчас тоже немного жалею об этом.

О подобных фактах биографии премьера князь тоже читал, но всё же спросил:

— У вас были дети?

— Двое сыновей, Олег и Глеб. Понятия не имею, где они сейчас.

— У меня дочь Ада.

— Полагаю, вы, как мужчина в самом расцвете сил, больше грустите по супруге? Многие заводят фронтовых жён, вы не думали об этом?

Князь вспыхнул, стиснув зубы. Он не знал, что отвечать. За двадцать лет брака он ни разу не изменял жене. Разговор определённо не клеился, и положение спас шофёр-казак, который начал рассказывать историю об очень толстой танцовщице кабаре из кабака в Порт-Нумбаи.

Спустя полтора пути кортеж остановился в рыбацкой деревушке, охотникам раздали ружья, сумки и болотные сапоги, казаки привели местного проводника по имени Селик. Оставив блестящие латунными пуговицами сюртуки, восемь человек — один из казаков остался с мобилями — шагнули в лес.

Воздух здесь напоминал по густоте и запаху даже не молоко — какой-то пряный, кисловатый и слегка солёный от близости моря кисель. Были слышны крики птиц и шум ветвей. Уже через сотню шагов цивилизация осталась настолько далеко, что, казалось, её и не было вовсе.

— Как выглядит гигантский бандикут, Александр Фёдорович? — спросил Рокоссовский.

— Как большой барсук с длинным носом. Днём они спят. Их надо искать в норах.

— А обезьяны? — спросил Исаакян. — Здесь водятся обезьяны?

Казаки рассмеялись, видимо, слышали этот вопрос не в первый раз.

— Обезьяны водятся западнее, в голландской Индонезии, — тоном школьного учителя продолжал Александр Фёдорович. — Здесь живёт сумчатая фауна. Когда-то давно Новая Гвинея составляла единый материк с Австралией. Тысячи лет назад, когда сумчатые вымерли на всех других континентах, а уровень моря поднялся, они остались жить в этом уголке мира.

Премьер-министр обернулся и сказал Константину:

— То же самое с магией. Вы не найдёте ни одного истинного колдуна ни в Африке, ни в Латинской Америке. Настоящая магия — здесь, в Новой Гвинее.

— Именно поэтому вы перебрались сюда? — в шутку спросил Рокоссовский.

Правитель рассмеялся.

— Наверное, да. Здесь сказочный мир, не похожий ни на что иное. Я рад, что живу здесь.

Селик, шедший впереди с луком, поднёс палец ко рту и попросил молчать. Тихо, по-звериному, папуас пробежался по окрестным лужайкам и что-то проверил в норе. Сказал что-то по-креольски адъютанту премьера, и тот перевёл:

— Пусто, но был где-то рядом.

Спустя пару минут впереди появилась развилка. Проводник объяснил, что дороги затем сходятся.

— Предлагаю разделиться, — сказал премьер. — Вы, Ованес Степанович, отправитесь с нашим адъютантом и проводником по левой стороне, а мы — по правой.

Контр-адмирал кивнул и последовал налево.

Портфель Рокоссовского был уложен в заплечную сумку и теперь мешался при ходьбе. Через сотню шагов князь не выдержал, остановился и перевесил сумку на другое плечо.

— Константин Кваверьевич, почему бы вам не отдать сумку вашему адъютанту? — предложил премьер-министр.

— Не могу, Александр Фёдорович. Того требует устав.

— Понимаю. Воинский устав крупнейшей мировой империи. Эх, кто бы знал, что было с Россией, если бы в середине девятнадцатого века наши учёные не совершили столько удивительных открытий. Именно свет науки не позволил нам погрузиться во тьму невежества, в эти бесконечные кризисы, как это случилось с Англией и Францией.

— Каких именно открытий? — насторожился князь.

— Например, атомной энергии. Я хорошо образован и имею знакомства в научных кругах. Мне не составило труда понять, что пароходы, развивающие скорость в пять раз больше дизельных, это бутафория. Как и теплоэлектростанции, дающие мегаватты электричества…

Премьер стал говорить отрывисто, резко, и князю показалось, что он бредит.

— Скажите, князь, — продолжал Александр Фёдорович. — У вас никогда не возникало ощущения, что вы живёте в каком-то странном, параллельном мире? Что где-то за гранью реальности есть ваш двойник?

— Какой двойник?

— Двойник, который служит совсем другим людям, живёт в другой стране. В стране, в которой война закончилась в девятнадцатом году. Понимаете, мне всю жизнь снятся сны про эту страну. Сны, в которой Александр Фёдорович Керенский — не глава богом забытого края в изгнании, вдали от цивилизации, а правитель…

— Нашёл! — крикнул адъютант князя, забежавший в чащу на десяток шагов вперёд. — Сидит!

Керенский поднял на изготовку ружьё, оттолкнул князя и подбежал к адъютанту. Сергей сидел на корточках у полураскопанной норы, из которой виднелась морда с вытянутым носом, похожим на хоботок сайги.

Премьер-министр поднял ружьё, взвёл курок и выстрелил в Сергея. Захлёбываясь кровью, адъютант свалился рядом со своей не случившейся жертвой. Казаки наставили ружья на Рокоссовского.

— Я знаю, что у тебя в портфеле. Отдай нам это.

— Бесполезно, — ответил князь. — Без санкции Его Императорского Величества система не будет работать.

— Не ври мне, — ружьё Керенского почти уткнулось в лоб Рокоссовского. — Такие портфели есть у пяти генералов и двух адмиралов. Если Императорское Величество спит или находится в уборной?

— Его разбудят. Поднимут, позовут.

— Отдай мне портфель.

Слева послышался выстрел и истошный крик Исаакяна:

— Иду-ут!

Керенский обернулся на крик.

— Всё, контр-адмирала больше нет. Проводника, думаю, тоже, и сейчас…

Послышалось ещё два выстрела и какие-то невнятные крики Исаакяна и премьерского адъютанта. Все замерли и стали слушать — стало неожиданно тихо, а спустя секунду в этой мрачной тишине послышался гул, низким эхом разносившийся по лесу. И тогда Рокоссовский увидел.

В двух сотнях метрах двигалась глухая, плотная стена чёрных человеческих тел, в молчаливом ужасе шагающая навстречу князю. Их руки были вытянуты вперёд, на телах виднелись следы ран и повреждений. Они были мертвы и живы одновременно.

— Голландцы… Вирус… Так не вовремя… — крикнул Керенский и побежал назад по тропе.

Казаки начали стрелять. Рокоссовский бросил ружьё и перекинул умирающего Сергея через плечо. Побежал вслед за премьером и уже через сто шагов перегнал его.

— Стой! — крикнул Керенский, остановился и попытался уцепиться за Рокоссовского. — Я не могу. Почка… слишком тяжело бежать.

— Сколько их там?

— Сотни тысяч. Всё население центральной части острова. Я знал, но не верил, что это случится так скоро, я хотел успеть. Пристрели меня, князь. Я не хочу быть с ними.

Казаки пробежали мимо, один из них на ходу выстрелил в Керенского, но промахнулся. Князь оставил премьера и снова двинулся вперёд, перелетая через коряги и царапая в кровь плечи и лицо. Его волновали только умирающий адъютант на левом плече и сумка с портфелем на правом.

Спасительный выход в деревню показался через полчаса, но счёт всё ещё шёл на минуты. Рокоссовский пробежал мимо казака, сторожившего машину — тот нерешительно поднял винтовку, но поняв, что происходит что-то странное, не стал стрелять — и двинулся мимо хижин в сторону моря.

Огромное обтекаемое тело ракетного экраноплана «Витязь», поднимая десятиметровую волну за кормой, приближалось к побережью. Князь положил Сергея на песок и проверил пульс, адъютант ещё дышал. Кровь стучала в висках. Рокоссовский заметил, что экраноплан замедляет свой ход, и замахал руками.

Через минуту открылись люки, и пятиметровые исполины его Императорского Величества Лейб-гвардии автоматонного полка выпрыгнули на мелководье, ощетинившись ракетами «Катюша» на плечах, и зашагали к берегу.

Ещё через минуту первый из шагающих роботов достиг князя и подставил огромную руку, помогая взобраться наверх.

Через две минуты князь стоял на капитанском мостике, автоматоны подобрали выбежавшего из леса Исаакяна и приготовились дать залп из всех орудий.

Спустя пять минут армия Тьмы вышла из леса.

Спустя десять минут на горизонте показались корабли голландского флота, но пришло и подкрепление третьей эскадры флота Российского. Взрывы ракет покрывали лес, десятки тысяч тел одержимых папуасов находили свой последний покой на берегу, позже прозванном Берегом Костей.

Спустя двадцать минут Рокоссовский понял, что эскадра находится в патовой ситуации. Он не знал, что будут делать голландцы, потому приказал офицерам грузить автоматонов обратно в трюмы и отчаливать, проследовал в свою каюту и открыл чемоданчик. Набрал на костяных клавишах кодовую комбинацию цифр, вызывая радиостанцию в Зимнем Дворце.

Заспанный голос Его Императорского Величества отозвался в трубке через три минуты:

— Да, Костя…

Рокоссовский доложил обстановку, и было принято решение, навсегда изменившее мир. Спустя ещё пять минут, когда экранопланы отошли на почтительное расстояние от берега, палец князя Рокоссовского нажал красную кнопку в чемоданчике.

Четвёртого ноября тысяча девятьсот тридцать четвёртого года автономная ракетная установка экраноплана «Витязь» произвела пуск ракеты среднего радиуса действия с урановой боеголовкой, и впервые в мировой истории было применено ядерное оружие.

Свет атомной бомбы, накрывший тьму армии одержимых, видели в соседней Австралии. Распространение голландского зомби-вируса удалось остановить, но принесло ли это свет в мир, полный мрака, лишь предстояло выяснить.

Рокоссовский той же зимой вернулся в Петербург, к семье. Впереди были ложные доносы, пытки, каторги, второй виток Великой Войны, должность министра обороны и жизнь, полная всевозможных падений и взлётов.

Но бандикута он так никогда и не поймал.

По идее, предисловие должно быть в начале книги, но я вставил его где-то в середину.

Следует сказать пару слов о том, из чего вырос этот сборник. Идея родилась после одного из конкурсов фестиваля «Аэлита», «Рассказа за 100 минут», который я вёл и на который сам же в процессе писал (на «внеконкурс») зарисовку. По «билету», на которых были написаны темы, мне выпало писать «рассказ на букву и», и вот что вышло за 100 минут:

ИКОСАЭДР

Император играл на инструменте. Инопланетный идеофон, имеющий изгибы икосаэдра, источал искры иррациональных идей. Интуитивно импровизируя, император искал исход идеологического инцидента.

Империя Искандера Искроносного имела исполинскую историю и инновационные изобретения. Инквизиция императора искала изгоев по иным измерениям, а истребители исследовали импонирующие изотопонимы. Исключительность империи инициировала и инвертированные идеологемы — «Истошная империя», «Иллюзия истины», «Иррационализм» и т. д.

Инциденты изобретения изничтожительных идеологем интриговали Императора.

— Инакомыслие в Империи? — испугался информированный Император. — Искать! Искать исход!

Инквизиторы, изучавшие инопланетян, известили об идеофонах, икосаэдроподобных инструментах, искрящихся и источающих идеи, истинные для иных инопланетян.

— Иные импульсируются — и имперские инакомыслители идеофоном искоренятся, — известил императора инквизитор.

Идеофон, используемый в инопланетных индустриях, интересовал испуганного Императора как инструмент информационного искоренения инакомыслия.

Играя, император измышлял: «Инакомыслие исчерпано, иллюзии изничтожены, идеология истинна».

Искорки идей, источаемых идеофоном, истекли по исполинским изотермам Империи, и…

Иррациональный испуг императора импульсом изошёл на иных: инквизиторов и истребителей, игроков и изобретателей, индивидуалистов и интровертов, истинно импонирующих Императору и инвертировавших императорские идеологемы.

Империя издыхала от испуга, изничтожения истин и иллюзий. И изошёл император импульсами иррационального, императорский изодоспех истончился, и искрящееся императорское имаго, извергая импульсы, испустилось в иные измерения.

Примерно в это же время был написан одноимённый трек «Icosahedron», который может служить саундтреком к произведению: https://avs-silvester.bandcamp.com/track/icosahedron

К изданию клубного сборника меня подтолкнуло большое число рассказов, либо не издававшихся ещё на бумаге, либо изданных уже более трёх лет назад. Вёрстку делал самостоятельно под редкий формат, квадратный, — 210×210.

Художник Александр Павлов нарисовал внутренние иллюстрации, а Лев Михайлович Карнаухов поделился своей фантастической работой для обложки.

Сборник вышел тиражом в 42 экземпляра в 2017 году. Каждый экземпляр был упакован в «крафтовый» чехол из цветной бумаги, а несколько экземпляров — в чехлы из наждачной бумаги(по выражению одного из читателей — «чтобы в труху истереть книги конкурентов на полках»).

В нынешней редакции на сайте АТ в сборник будут также добавляться другие рассказы, написанные уже после издания сборника.

Если вам понравились предыдущие работы — добавляйте сборник в библиотеку.

В отцовской квартире пахло так же, как два десятилетия назад. В эпоху, когда духи и ароматизаторы под запретом, это казалось одновременно и приятным, и настораживающим.

— Что-то ты осунулся, — проговорил Сева, глядя на папашу. — Стареешь, что ли?

— Лицом? Или пузом? — сказал Палыч и весело похлопал себя по необъятному животу в растянутой футболке с «Iron Maiden».

— Б удь осторожнее со свежесорванными котлетами, — предостерёг меня Кирилл Иванович. — Этот сорт только кажется лёгким и диетическим, можно легко получить несварение. Их лучше дополнительно прожаривать. И яичные пока не трожь, не поспели яйца пока.

Я это знал и так — в отрасли работал не первый год. Бросил надкушенную котлету в ближайшую корзину утилизатора и коснулся треугольных серебристых листьев. Листья слегка дёрнулись и скрутились от моего прикосновения, обнажив шипы. Реакция хорошая. Если подпитать гормонами агрессии, то можно добиться высаживания на открытый грунт — дикие собаки быстро приучатся, что с котлетными деревьями шутки плохи. Так же было и у нас, на севере.

— Вы давно возглавляете департамент необелковой флоры?

— Пять лет, — сказал мой новоиспеченный начальник с гордостью. — Когда я пришёл сюда, тут не было ничего. Народ занимался банальной селекцией с необелковыми присадками и архаичной генной модификацией. Про необелковую флору тогда в Барнауполисе только ходили неясные слухи. Типа, на западе народ уже вовсю кормится с деревьев, фермы остались только молочные. Бред, конечно, но мы сильно отставали. У нас же полис изолирован, даже наша Корпорация к международным сетям доступа не имеет. Только спецслужбы…

— Я знаю, что вы мне рассказываете! — поспешил я ответить чуть обиженно. — Я хоть и из Угры, но живу здесь не первый год.

Мы прошли под голографической вывеской «Опытная оранжерея № 3 Инженерного центра необелковой флоры» и пошли в тамбурный узел. Сканеры прошлись лучами по телу, плотные струи воздуха провели обработку одежды.

— Так почему ты сбежал из Конфедерации? — спросил Кирилл Иванович. — Только не говори, что из-за северного климата. В Угре самый высокий уровень жизни, и их меньше всего задело Ядерное Утро. У нас вон, под боком напоминание — до сих пор боимся соваться в Новосибирскую зону.

— Сунулись бы, чего бояться. Скоро Кемеровское княжество поставит там колонии, потеряем удобный транспортный узел.

— С ними у нас пакт. И зачем нам транспортный узел в Новосибирской, когда там кое-где радов можно больше получить, чем у нас народу. Так почему, ты не ответил?

Я помрачнел. Правду говорить не хотелось.

— Тоталитаризм. Угорская Конфедерация — это полицейское государство. Моего отца отправили на рудники за то, что он рассказал анекдот про Боева.

— Это который ваш бывший президент?

— Ага.

Мы остановились у выхода из «закрытого периметра» Бионической Корпорации Барнауполиса. Мне предстояло работать в левом крыле, в офисном помещении, и я ещё раз взглянул в сторону коридора, чтобы в следующий раз не заблудиться. Мимо нас двое пронесли на носилках труп собаки — с непропорционально гигантской пастью и голой кожей. Я уже слышал о боевых разработках с использованием модифицированного вируса бешенства. Следом прошёл пожилой сантехник с куском трубы и сварочным аппаратом, посмотрев на меня тяжёлым взглядом. Лицом он напоминал злого, вконец обрусевшего Жерара Депардье — был такой французский актёр, известный в начале века. У бабушки в Югорске на кухне висел его бумажный портрет, и она рассказывала историю его жизни, когда я был школьником.

Тогда я ещё не знал, кто этот сантехник на самом деле.

— У вас что, ремонт? — спросил я начальника.

— Да. Меняют отопление. Про отца — грустно. Но этого явно недостаточно! — Кирилл Иванович прищурился и словно попытался заглянуть мне в душу своими чёрными, как смоль, зрачками. — Что-то ещё, чего не хватает. Хоть ты и прошёл тесты, я не могу поверить твоей истории.

— Женщина, — вздохнул я. — Дикая женщина с севера. Мы были вместе три года, но она переехала сюда работать в посольстве. Я терпел полгода и пошёл за ней.

Кирилл Иванович кивнул и задумался.

— В посольстве? Но ты же понимаешь, что у нас военные разработки. Конечно, из закрытого периметра невозможно ничего вынести без моего ведома, но, может, она «крот»? Законспирированный шпион? Модификантка, сдерёт с тебя кожу, натянет на себя, прочистит мозг, пройдёт все сканеры и залезет сюда? В наше время побеждает тот, кто заплатит больше.

— Нет, что за ужасы. Она уволилась из посольства год назад, прошла тестирование и получила статус горожанина. Сейчас преподаёт в училище. Я уверен в ней. Ей нравится её новый дом, нам хорошо вдвоём, и я сразу сказал, что моя работа…

— Я понял, — прервал меня Кирилл Иванович. — Но смотри, сохраняй режим секретности. Ведь у тебя четвёртый, предпоследний допуск.

Я был на распутье в тот день.

Тощие модификантки вились на сцене, словно змеи телесного цвета. Встроенные в рёбра колонки стреляли стробоскопами по посетителям и стенам стрип-бара, а флуоресцентная кожа на грудях и бёдрах переливалась радугой и отображала осциллограмму играющего транс-джаза. Аудио-шнуры, вставленные в позвоночник и другие неожиданные места, были сугубо декоративными, на имплантированные колонки поступал сигнал по беспроводной связи из синтезатора, зашитого под кожу у одной из участниц. Я разбирался в этом. Единственного в представлении мужчину упаковали в голографический «плащ-невидимку», и его можно было опознать только по тёмным точкам глаз и преломленному свету от тел танцовщиц.

Распиливая вилкой котлету, я обнаружил, что уже научился их различать — это оказался свежий урожай из оранжерей шестого сектора.

Мне было непонятно, как начать разговор и к чему его вести. Я не мог говорить, но мне хотелось совета, понимания и капли женской интуиции, чтобы принять важное решение, поэтому я решил поговорить в необычной обстановке. Я был готов ко всему, и это «всё» произошло.

— Хорошее место, — улыбнулась Вика. — Мне здесь нравится, хоть и не люблю стриптиз.

— Угу, — кивнул я.

— А тебе нравится?

— Угу.

— Слышал, скоро самолёт-дефицитник из Приморья прилетит. Сходим на рынок, купим что-нибудь?

— Угу, наверное.

— Матвей, ты какой-то молчаливый сегодня. Расскажи что-нибудь. Как твоя работа, чем занимался?

— Проектировал, — пробурчал я с набитым ртом. Прожевался и договорил. — Что именно, сказать не могу, ты знаешь.

На её лице уже не было огорчения, как в прошлые разы, когда я говорил о том, что моя работа секретная, и я этому даже обрадовался. Спросил:

— Кстати, как ты относишься к сантехникам?

— К сантехникам? Равнодушно. Да я и так догадываюсь, что ты проектировал. Какие-то деревья. Ты и в Угре этим занимался. Только раньше не молчал, делился со мной.

— Разные режимы секретности.

— Что с коллективом? Хороший? Общаешься?

— Угу, — кивнул я. — Трудолюбивые. Кстати, завтра, возможно, я задержусь на работе.

— Ты становишься трудоголиком, — обида всё-таки появилась. — За последние две недели в твоей жизни не осталось почти ничего, кроме работы, и то, о ней ты рассказываешь короткими фразами.

— А что ты хочешь, — несколько резко парировал я. — Я полтора года шарашился по клубам, работал сторожем, ночным диджеем, звукачом и прочими товарищами, получающими копейки. Я потратил столько сил, нервов на то, чтобы пройти тестирование и пробиться в Корпорацию, чтобы получать больше — и ты теперь в чём-то меня обвиняешь? Это же будут наши деньги, общие.

Вика насупилась, замолчала. Обычная женская тактика — изображать обиженную даже тогда, когда обижаться, в общем-то, не на что. Мужчина начинает извиняться, оправдываться, и женщина укрепляет свои позиции в паре. Эти приёмчики изобретены ещё задолго до Ядерного Утра, и в последнее время Вика стала прибегать к ним всё чаще и чаще.

Это начинало выводить меня из себя. Вместо помощи и поддержки в сложный момент я получил порцию негатива.

— Ты же наверняка ничего не придумываешь нового. Просто комбинируешь белковые формулы и схемы роста, спёртые из угорской «Бионики». Это так скучно, я же помню…

— Всё, замолчи! — крикнул я. — Официант, счёт.

Мне стало страшно, и я передумал рассказывать ей о своей проблеме. То ли сработала паранойя, возникшая после разговора с Кириллом Ивановичем, то ли просто наскучили её претензии. Женское любопытство ли это, или какой-то другой интерес — в любом случае её настырность начинает представлять угрозу для меня и корпорации, понял я.

Но мне казалось, что я не прекращал её любить. И я не знал, что делать с завтрашним днём.

Вика вжалась в кресло. С тех пор, как мы помирились, я очень редко повышал на неё голос. Мне таких трудов стоило снова её обрести, и она это понимала. Официант принёс счёт, я проверил содержимое, добавил графу «чаевые» и скинул сумму со смарт-карточки на платёжный планшет.

Мы молча вышли на мрачную улицу. Электробусы ходят круглосуточно, а легковые машины могут позволить себе только директора и члены Городского Вече. Вика мёрзла на весеннем ветру, кутаясь в мой жакет, и молчала. Мне стало жалко её, я осторожно провёл рукой по спине, пытаясь примириться, но она дёрнулась и отстранилась от меня. Мы вошли в электробус, коснулись смарт-карточками считывателя. В электробусе были заняты все сидячие места, и несколько человек стояли в салоне.

Нам оставалось ехать ещё шесть остановок. Вика скинула мой жакет с плеч и сунула мне в руки, не глядя в глаза.

— Ты обиделась? — прервал я молчание. — Надень обратно, замёрзнешь же.

Она не ответила. Электробус остановился на следующей остановке, вошёл пожилой горожанин. Двери начали закрываться, Вика посмотрела на меня колючим, злым взглядом, процедила сквозь зубы:

— Ненавижу, — и выпрыгнула из закрывающихся дверей на тротуар.

— Ты что! Водитель, останови!

Электробус поехал. Водитель не слышал меня. Собственно, он и не обязан был останавливаться — график есть график.

Я не мог понять, что на неё нашло. Вика никогда не поступала так раньше. Набрал её по смартфону, она не взяла трубку. Собственно, именно в тот момент я окончательно понял, что потерял её.

Разговор так и не состоялся, но благодаря разрыву с Викой решение я всё же принял.

— Что, ни грамма?

— Нет.

— Прямо ни граммульки? — Кирилл Иванович шутливо прищурился. — Помню, когда я в двадцать пять потерял свою первую бабу, я не просыхал неделю. А ты, к тому же, расстаёшься с ней уже второй раз. И что потом, ты разобрался, где она?

— Осталась у подружки. Вчера утром посылала мужа этой подруги, Серёгу, чтобы он забрал кой-какие вещи.

— Ты отдал?

— Конечно. Думаю, всё равно это было неизбежно. На неделе заберёт остальное.

В коридоре слышались звуки циркулярной пилы — ремонт в офисе продолжался. Кирилл Иванович неторопливо прошёлся до двери кабинета и захлопнул её, чтобы шум и проходящие по коридору люди нам не мешали.

— Надеюсь, вся… полезная информация, которая могла у неё быть, уже скопирована?

— В смысле? — насторожился я.

— Ну, я же навёл справки. Она тоже занималась генетикой и необелковой флорой… Вы же в «Бионике» познакомились? Она уволилась из «Бионики» раньше тебя и ушла в дипломатию.

— Да, так и было. Когда мы… помирились, я находил пару интересных проектов у неё в файловом архиве, и она разрешила взять их себе. Она не считала их ценными, собственно, они и были вполне заурядными. Я принёс их сюда вместе со всеми.

— Молодец. Получается, интересы корпорации выше личных?

— Получается, так — я кисло улыбнулся.

— Не скажу, что одобряю, но… наверняка она сохраняла интерес к отрасли и представляла опасность. Может, она продолжала работать на Угру. Бабы — они такие…

Я посмотрел на часы. Время поджимало.

— Наверное. Ну, что, я пойду дальше работать? Сегодня работаю над восемнадцатой хромосомой стебля, скину в обед модель.

Начальник кивнул, я вышел в пустой коридор и подождал минуты две. Шум дрели и болгарки доносились из кабинета айтишника. Проходя мимо, я заглянул — дверь была открыта, а по полу тянулся длинный толстый кабель.

— О, Матвей! — Слава, наш системщик, выбежал из кабинета, он старался перекричать шум, чтобы я его услышал. — У меня тут ЧП! Напарник в отгуле, в кабинете меняют трубы, а у меня помер сервер камер наблюдения! Можешь покараулить⁈ Я не хочу оставлять кабинет открытым вместе с этим!

Он кивнул в сторону сантехника.

— Хорошо, — согласился я.

Слава убежал по коридору. Я постоял в дверях секунд тридцать, потом добежал до рабочего места айтишника и провёл по экрану пальцем.

«Тонкий клиент» не был заблокирован, и с момента, когда Слава отлучился с рабочего места, не прошло и минуты. Консоль администратора — это шлюз в городскую сеть. Только администратор по указанию моего начальника может рассекречивать, выводить информацию из периметра — например, посылать какие-то фрагменты работ в Комитет обороны. И сейчас не требовалось никакого пароля и карты, чтобы сесть на его место — комп всё ещё думал, что перед ним его владелец.

Более того, на экране консоли я обнаружил открытую папку файлового хранилища. Как раз перед этим было ежедневное архивирование файлов, и Славу застала врасплох авария оборудования в оранжерее.

Бедный парень, совсем заработался. Меня даже не удивляло, что всё получилось с первой попытки.

Пробежался по папкам серверного хранилища с кодом доступа «Пять». Заархивировал папки «Зверь-4» и «Киборг-5». Я уже знал, что это такое: разработки зомби-модификаций для собачьих гибридов и модифицированные клоны-исполины. Добавил в архив котлетные деревья и нефтеносов из своей же рабочей папки, сверился с часами и стал искать ещё…

Сантехник с лицом Депардье продолжал долбить стену в углу перфоратором, всё ходило ходуном. На секунду всё прервалось, и мой наниматель посмотрел на меня, остановив работу.

— Получилось?

— Угу, — ответил я, не отрываясь от экрана. — Заканчивай работу, наши билеты сегодня пригодятся.

Прошло ещё полторы минуты. Я стоял у дверей кабинета айтишника. Слава возвращался.

— Получилось? — спросил я.

— Да там кто-то из ремонтников перерубил шнур питания, — сказал он, вбегая в свой кабинет. — Козлы! Я же просил не трогать, а они…

Он продолжал говорить, а я пошёл в свой кабинет за вещами. Слава ещё не знал, что парой минут ранее с его рабочего почтового ящика на безымянный ящик в городской сети ушло письмо с десятком архивов и следующим содержанием:

'Привет, Крот!

Как и договаривались, посылаю тебе наши проекты. Деньги при встрече.

Слава'.

Было разбирательство, возможно, бедного Славу даже посадили за соучастие, потому что настоящего Крота, то есть меня, так и не нашли. Уже через пару часов я на борту самолёта-дефицитника вместе с бывшим сантехником улетел в Приморье, где меня и мои украденные архивы ждала совсем другая корпорация.

В играх корпораций побеждает всегда та, которая заплатит кроту больше.

А ещё через пять лет, под сенью котлетных деревьев в оранжерее на берегу Тихого Океана я обрёл новую любовь.

Премьера рассказа.

1.

На рынке шумно. Настолько шумно, что Диего с непривычки глохнет. На рынке есть всё, что нужно для существования, и даже чуть больше. И таких рынков, судя по рассказам, в городе больше десяти.

Диего пытается запомнить цифры на ценниках и подслушивает диалоги. За последние годы русский он изучил хорошо, и числительные запоминаются одними из первых, но много слов ему незнакомы. Городская среда разительно отличается от казарм и лагерей, где он жил до последнего времени.

Хлеб по двести. Молоко — по сто пятьдесят за литр. Рыба — от пятисот. Бельё и простейшая бытовая утварь — от полутора тысяч. Консервы одни из самых дешёвых — от сотни за банку. Их раз в неделю выделяет Служба Чрезвычайного Положения, но всегда найдётся тот, у кого их осталось чуть больше, и тот, кто захочет их купить. Диего слышал об этом, но теперь впервые видит, как это происходит на деле.

Пройдя до конца торгового ряда, Диего замечает, что у одной из лавок народа почти нет. Бородатый старик в длинном плаще торгует книгами — яркими, в цветных обложках и со сказочными персонажами. Они продаются большими связками по пять-десять штук, лавка завалена ими. Диего даже становится немного жалко все эти книги — он понимает, что большинство жителей берёт их на растопку или вместо туалетной бумаги. Старик сидит за прилавком и читает, а рядом стоит что-то странное, длинное и до боли знакомое. Диего решает подойти поближе и замирает, как вкопанный.

Меньше всего Диего ожидал увидеть на уличном рынке ЭТО. Внутри происходит битва между желанием скрыть своё происхождение и банальным любопытством. В конце концов, последнее побеждает — тем более, решает американец, ему всё равно придётся разговаривать с горожанами.

— Откуда у вас это? — спрашивает Диего старика, показывая на длинную палку с десятком струн.

Старик поднимает взгляд, немного хмурится, недовольно отвечает:

— Беженец?

— Флорида, США, — говорит Диего. — Я мексиканец по происхождению. Рекрут.

Продавец решает подняться, откладывает книгу и подаёт руку для пожатия:

— Мои соболезнования. Второй раз за новое время встречаю человека, прошедшего этот ад. Как ты выжил?

Двухметровый Диего кажется великаном по сравнению с уральскими аборигенами.

— Мой отец был ненормальным. Со сорванной башней. Он построил воздушный шар ещё в две тысячи десятом, готовясь к концу света. Это и спасло нас. Когда настал Судный День, и Йеллоустоун взорвался, мы надули шар, погрузились и полетели через Атлантику.

— Вы с отцом? И удалось?

— Да. Ещё были мать с сестрой. Сестра была в тот момент в другом городе, скорее всего, она погибла. Мать полетела с нами и умерла вскоре в северной Африке. Мы c отцом пошли на север, через год после конца света дошли до границ Федерации. Меня забрали в рекруты на шесть лет и отпустили только неделю назад.

— Соболезную. И поздравляю. Свобода дорогого стоит. А отец?

— Отца вывели за Периметр и застрелили, вам чужие старики не нужны. Точно так же меня заставляли стрелять в китайцев на востоке, на подходе к границам Аномалии. Все шесть лет.

В глазах старика отражается понимание и сочувствие.

— Теперь ты в безопасности. Здесь не убивают. Но я бы не рекомендовал тебе рассказывать о том, что ты бывший беженец. Хоть вас и осталась пара сотен тысяч, отношение к вам разное. Скажи, что ты наполовину армянин. Или узбек. Я встречал узбеков, чем-то похожих на тебя.

— Это сложно скрыть. У меня плохой акцент и пробелы в образовании, — говорит Диего и напоминает свой вопрос: — Так откуда это у вас?

Старик оборачивается и поднимает с пола инструмент. Выглядит он как широкая заострённая доска с десятью струнами разной толщины, внизу видны магнитные датчики и какие-то разъёмы.

— Моего соседа-рокера забрали полгода назад в рекруты. У него дома было вот это — какой-то гибрид гитары, басухи… А ты видел такие, там, у себя?

— Это стик… Чэпмен стик, палка, я не знаю, как правильно по-русски.

— Фигня какая-то, — старик вертит в руках доску. — Американские гусли. Я даже не представляю, как играть.

— Я играл в альтернативной группе в колледже. Мой знакомый играл на стике, я пытался несколько раз научиться. Их делали на одной фабрике в Калифорнии… Вручную, небольшими партиями.

— Получается, это последний оставшийся в мире стик? — в глазах старика загорается нездоровый блеск.

— Возможно, в России осталось ещё несколько штук. За сколько продаёшь его?

— Семьдесят тысяч!

Диего поворачивается и молча идёт на центральный проспект.

— Эй! — старик кричит ему вслед. — Я пошутил, за десятку отдам. Или за пять! Кому он теперь нужен!

Это не важно, потому что Диего задели за живое. Он не любит, когда его принимают за идиота и пытаются воспользоваться. Да и денег таких у него нет.

На улице прохладно — несмотря на начавшееся потепление, в середине мая в этих широтах до сих пор редко бывает выше нуля. Тем не менее, Екатеринбург, или Четвёртый, как называют теперь мегаполис, кажется Диего чем-то похожим на американские или канадские города. Такая же плотная застройка, такие же небоскрёбы, правда, с выбитыми стёклами и покинутые. Такое же обилие кричащих рекламных стендов, бутиков, кафешек и торговых центров, правда, всё это пыльное, с отбитыми вывесками и в большинстве своём используется не по назначению. Наверное, думает Диего, точно так же выглядел бы центр Майами, если где-то в России взорвался супервулкан, и мир на несколько года погрузился в вулканическую зиму. К тому же, Майами тоже был четвёртым городом по численности в его родной стране. Всё это вызывает смешанные чувства — от острой, жгучей ностальгии, до непривычного ощущения комфорта и безопасности.

На центральной площади помост, вокруг которого толпится несколько десятков горожан. Диего уже видел такие помосты, когда направлялся сюда, но всё равно останавливается. Это место для выяснения отношений, народное и добровольное судилище.

— На суд вызывается Илья Мельников и Сергей Номоконов, — объявляет глашатай. На его плече повязка добровольного городского дружинника. — Имущественный спор на право обладания недвижимостью и титул домового головы. Победитель получает право на бессрочное владение и управление многоквартирным домом по улице Декабристов, номер тридцать один.

На ринг выходят двое. Слева встаёт среднего роста парень лет тридцати, в очках, с короткой светлой бородой, а справа — огромный, лет пятидесяти волосатый мужик с длинными волосами, в кожаной безрукавке. Бывший байкер, думает Диего — как он слышал, раньше в этом городе было много байкеров. Диего решает болеть за молодого — как его зовут, он не знает. Соперники долго топчутся на месте, примеряя силу удара. Наконец «байкер» делает первый удар, целясь «молодому» в живот. Тот делает блок, прикрываясь рукой — удар оказывается почти не ощутимым. Затем отходит в сторону и отвечает пощёчиной. Диего не удивляет, почему удары столь слабые и несущественные — он знает правила этой игры.

Байкер хватает молодого за плечо и делает подсечку, роняя на пол. Соперник осторожно поднимается, наклоняется к уху байкера и тихо говорит ему что-то, после чего отходит в сторону и встаёт, скрестив руки на груди. Ему отвечают ударом в лицо — теперь удар настоящий, но молодой не пытается прикрыться. Отлетает к деревянным перилам и хватается за челюсть. Байкер делает круг по рингу, то хватаясь за голову руками, то нервно сжимая кулаки — видно, что он потрясён чем-то до глубины души и полон сомнений.

— Наверняка что-то про жену сказал, — слышит Диего разговор стоящих рядом пожилых женщин. — Что изменяла, или что ребёнок не от Сергея. Может, и от самого Ильи ребёнок — они же соседи.

Молодой тем временем садится в угол ринга и даже не пытается сопротивляться, наблюдая за соперником. Напряжение нарастает, все зрители замолкают и ждут развязки. Диего тоже ждёт — несмотря на драматичность ситуации, скоро должно совершиться настоящее чудо, которое не перестаёт удивлять. Наконец байкер поворачивается к площади и говорит собравшимся:

— Прощайте. Я убью этого мерзавца, — после чего подходит к молодому, хватает его левой рукой за шиворот и начинает бить в лицо.

После третьего удара байкер исчезает. Это происходит не так, как обычно это изображали в голливудских фильмах: потенциальный убийца не становится полупрозрачным, не окутывается белым сиянием или вспыхивает ярким светом. Ради спасения жизни жертвы его просто «вырезают» по контуру, как в графическом редакторе, заполняя свободное пространство эквивалентным количеством воздуха.

Здесь не убивают, потому что здесь невозможно убить.

2.

Когда Аномалия впервые дала о себе знать — это случилось почти сразу после Йеллоустоунского извержения — некоторые думали, что люди, покусившиеся на убийство, умирают и отправляются в ад. Всё оказалось немного прозаичнее: Аномалия всего лишь телепортировала людей в другое место — чаще всего только неудачливого убийцу, но иногда и обоих, в разные стороны. Подобное же происходило и при попытке нанести тяжкие увечья. Обычно преступники оказывались в десятках, а то и сотнях километров от места происшествия, после чего либо погибали сами от холода и голода, либо, выжив, ударялись в бега. Некоторые оказывались на противоположном конце планеты.

Когда первые убийцы пришли с повинной в СЧП, власти сначала не верили, а потом пытались скрыть факт необъяснимого. Официально о существовании Аномалии было объявлено только на третий год, когда стали широко известны другие её свойства — парадоксальное снижение детской смертности, избавление от неизлечимых заболеваний и открывшиеся у нескольких тысяч людей телепатические способности. Бомбы и другие орудия убийства не срабатывали, боевые самолёты глохли на взлёте. Примерно тогда же определились её границы и был организован Периметр для обороны и отсева беженцев.

Большая Евразийская Аномалия раскинулась от Киева и Калининграда на западе до Красноярска на востоке, но позже по миру обнаружился десяток более мелких территорий с похожими свойствами — Тибет и Перу, Восточная Австралия и Эфиопия, Палестина и Приморье. Когда Диего узнал об этом, ещё будучи у Периметра, у него затеплилась надежда, что какой-то незначительный кусок США тоже попал в зону Аномалии, и он со временем, пусть в старости, но сможет вернуться на родное пепелище. Но вести с Нового Света были настолько скудными, что рассчитывать на что-либо в обозримом будущем не приходилось.

Он надеется и теперь, глядя на то, как совершается перенос.

Юноша поднимается с помоста, вытирая кровь с лица, и, пошатываясь, спускается на площадь.

— Перенос совершён? Факт покушения на убийства установлен? — обращается глашатай к публике.

— Да! — нестройным хором отвечает толпа.

— Суд постановляет: определить законным владельцем недвижимости по адресу…

Диего поворачивается и идёт с площади, остальное уже не интересно.

На перекрёстке стоит девушка — в серой поношенной куртке, с длинными русыми волосами. Она не двигается и смотрит в упор, провожает Диего взглядом. Он видел её ещё на рынке — возможно, она следила за ним. У девушки странные глаза — голубые, но немного восточные по разрезу. В них неуверенность смешалась с интересом молодой хищницы. Диего уже привык к вниманию со стороны местных — и из-за роста, и из-за армейской формы, и из-за непривычных, индейских черт лица. Впервые он решает этим воспользоваться и направляется прямо к девушке.

— Не подскажешь, где можно заночевать?

Она теряется, на её лице виден испуг и сомнение. В армии ему не хватало именно этих чувств — видеть, как девушка сомневается и смущается под его взором.

— Идём, — наконец, она берёт его за руку, как маленькая, и молча ведёт мимо серых зданий к бывшему торговому центру.

Диего не спрашивает, куда она его ведёт, и всю дорогу следует молча, полностью отдавшись в её распоряжение. У входа он показывает дружинникам свидетельство беженца, она — паспорт. Диего успевает прочитать, что её зовут Мария. Торговый центр, наверное, крупнейший в Четвёртом, похож на город внутри города. Здесь намного теплее. Здесь есть центральная котельная и множество печек-буржуек, дым от которых уходит куда-то в вентиляцию. В просторном холле люди сидят без верхней одежды — старики с шахматами и картами, молодые семьи с детьми у импровизированной игровой зоны. Диего с Марией обходят мимо огороженной площадки посередине зала, от которой идёт пар — к ней идёт большая очередь из горожан с полотенцами.

В бывших бутиках теперь квартиры. Люди ходят между ними по коридорам в тапочках, как у себя дома. Некоторые здороваются с Марией, подозрительно глядя на её спутника, но она никого не замечает и ведёт Диего дальше, по навсегда замершему эскалатору, на второй этаж. Над её квартирой вывеска «Модная бижутерия», стеклянные витрины занавешены изнутри чёрными шторами. Мария включает свет — одинокую тусклую лампочку, сбрасывает куртку и наконец-то прерывает молчание:

— Бросай сумки сюда. Хочешь есть?

— Да, хочу.

— Меня Машей зовут.

— Диего.

Внутри оказывается достаточно просторно и почти уютно. Зал перегорожен пополам шкафами и занавесками, с одной стороны — спальня и гостиная, с другой — кухня и склад.

— Бери консервы и разогрей чайник.

Мария остаётся в спальне, а Диего идёт на кухню, где находит электрочайник и канистру с водой.

— Ты мексиканец? — спрашивает она через перегородку парой минут спустя. Голос прерывистый, взволнованный.

— Да, из пригорода Майами. Флорида.

— Флорида — это же самый юг? Там, где был космодром?

— Да. Был.

— Тоскуешь по родине?

— За семь лет привык, — он наклоняется к ящикам в углу, и начинают течь слюнки — запасов непривычно много. — Подскажи, какие консервы постарше, какие можно открыть?

Диего слышит шаги Марии и оборачивается. Она стоит у входа на кухню, заслоняя свет лампы так, что видно только её силуэт. Оба замирают в ожидании, в наступившей тишине Диего слышит дыхание и долго смотрит на нежные очертания фигуры — широкие бёдра, узкую талию и острые контуры сосков. Мария расчёсывает длинные русые волосы костяной расчёской, и лишь спустя пару секунд он понимает, что на ней нет одежды.

В армии ему говорили, что девушки на гражданке любят беженцев с Нового Света, но он и не догадывался, насколько. У Диего были женщины во время службы, однако армейские «сёстры милосердия» не сравнятся со свободными, пустившими в свой дом.

Голод физический вступает в неравный бой с голодом сексуальным.

— Ты… сильно голоден? — тихо спрашивает она, доводя внутреннюю битву до логического финала.

— Да.

Диего поднимается со стула и притягивает её к себе. Она роняет расчёску и помогает ему раздеться, не боясь испачкаться от пыльной армейской формы, затем садится на краешек обеденного стола, обнимает за шею и осторожно целует. Он не успевает раздеться до конца и ласкает её грудь, чувствуя пульс, жадно целует шею и уши, затем любит резко и торопливо, одновременно наслаждаясь и коря себя за грубость. Чайник на тумбочке вскипает и свистит, заставляя Диего двигаться ещё быстрее. Мария не сопротивляется, гладит его по волосам и начинает царапать спину лишь тогда, когда слышится первый стон.

Всё заканчивается несколько раньше, чем хотелось бы, как бывает почти всегда, когда не утолён физический голод. Диего останавливается, прислушиваясь к её высокому голосу в пульсирующих висках.

— Ты убьёшь меня осенью, — шепчет Мария минуту спустя, когда он приводит себя в порядок.

— Что? — Диего не верит своим ушам.

— Ты убьёшь меня осенью, — повторяет она.

3.

Мария работает в ревеневых оранжереях. Ревень круглогодично выращивают в полумраке подвалов и закрытых теплиц, изредка поливая и согревая печками. От этого стебли получаются длинными и нежными.

Мария оставляет Диего у себя, знакомит с управляющей коммуны, и он получает законное право проживать вместе с ней, в «Модной Бижутерии». За первую неделю, что Диего живёт в ТЦ, он изучает город и мало видит девушку — они встречаются лишь по ночам, жадно наслаждаясь друг другом. Мария молчалива и редко делится своим прошлым, он замечает странности в её характере. Диего удаётся лишь узнать, что родители её тоже умерли в первые годы Зимы, и у неё есть брат-рекрут, связь с которым она потеряла.

К концу недели Диего устраивается в локомотивном депо на сортировочной. По десять часов, шесть дней в неделю он толкает тележки, крутит гайки и таскает дефектоскопы, подвешенные на кране. Уставший как чёрт, он приходит домой, и сил едва хватает на ужин и секс.

С каждым днём становится всё теплее. Четвёртый — самый северный из бывших миллионников, не считая опустевшего Второго, но и сюда приходит запоздалое лето. Наверное, раньше оно было таким же где-нибудь в Мурманске, Архангельске или Анкоридже, думает Диего. Распускаются листья на выживших деревьях, вдоль пыльных городских улиц цветут одуванчики — Диего ещё в армии полюбил эти простые цветы.

В следующее воскресенье они с Марией выбираются погулять в дендропарк — несмотря на то, что он находится буквально через дорогу от их жилища, за полмесяца проживания в Четвёртом Диего ни разу там не был.

— Раньше здесь было вдвое больше деревьев. Кедры, пихты, южная экзотика, — рассказывает Мария. — В детстве я любила гулять здесь с мамой и братом. Половину деревьев срубили на дрова в первые годы.

— Зато вам удалось выжить. Теперь есть где выращивать овощи.

— Разве это хорошо? Это была частичка старого мира, которого больше нет.

— Не стоит тосковать об этом. Я потерял всё, но научился жить по-новому, обрёл тебя и новый дом.

Мария качает головой:

— Раньше было весело. Раньше было много клубов, кинотеатров, концертов, много музыки и магазинов. Ты знаешь, ты правильно сказал, что Четвёртый из всех российских городов самый американский — ведь у нас приходилось больше всего торговых центров на единицу населения.

— Что в этом американского? — усмехается Диего. — Если Америка ассоциируется у тебя с… потребл… потребительством… как это сказать?

— С обществом потребления?

— Да, с обществом потребления, то я рад, что такой Америки больше нет. Что худшее позади, и что старая цивилизация умерла. Ты знаешь, нам говорили в детстве про «ось зла», про злых коммунистов верхом на ездовых медведях. Но я ещё тогда чувствовал, что всё не так. Что настоящая империя зла — это Америка. Что я и все вокруг живут неправильно. И Бог, или природа, или кто-то ещё обязательно накажут нас за наши грехи.

Они обходят грядки, на которые уже высадили саженцы. Пожилая женщина здоровается с ними, улыбается.

— Думаешь, добро победило? Но разве нынешний мир — Аномалия, Периметр, три миллиарда умерших по всем свету — это добро? — в голосе Марии слышны слёзы. — Разве это справедливо? Разве справедливы средневековые порядки? Стрелять в стариков — это добро? Здесь, в центре страны, нет убийц, да… Но почему мы в городах должны жить лучше других, когда миллионы людей умирают от голода?

Она поднимает воротник и прижимается к нему, словно прося защиты. Диего гладит её по спине.

— В мире много несправедливого, но разве вы не мечтали об этом раньше? Жить лучше других?

— Мечтали. Хотя жили лучше, чем сейчас. О чём мечтать сейчас, когда я потеряла всё? — Мария сдерживает слёзы, успокаивается и спрашивает: — У тебя есть мечта?

— Да, есть. Я хочу заработать семьдесят тысяч.

Мария усмехается от странной цифры.

— Но зачем? Что ты купишь на такие деньги?

— Деревянный кусок своего прошлого. У тебя тоже наверняка есть какая-то мечта?

— Да. Я хочу, чтобы ты убил меня этой осенью.

Она произносит это таким спокойным тоном, что у Диего мурашки бегут по коже.

— Что за глупости ты говоришь⁈ Я думал, ты сказала это тогда, в первый раз, в… агонии, что это был бред.

— Нет, не бред.

— Ты же понимаешь, что при попытке убить кого-либо…

— Нет, это ты не понимаешь. Ты всё поймёшь осенью.

4.

На дворе середина сентября, уже выпал первый снег.

Диего стоит на площади, на ринге, на котором обычно происходят поединки. Он осуществил свою мечту — на плечах висит стик, подключённый к дряхлой и хриплой, но громкой аудиосистеме. Левая рука бегает по тонким звенящим струнам, играя пронзительное соло в технике касания. Играть одновременно правой рукой басовую партию, как того требует инструмент, пока выходит не очень хорошо — но это дело техники, со временем он научится.

Музыка мёртвой Флориды разносится над холодным Четвёртым, эхом отлетая от уснувших небоскрёбов. Это его второй концерт, он играет бесплатно, и народу уже вдвое, а то и втрое больше — многие позвали после первого концерта своих друзей. В отсутствие интернета люди не разучились любить искусство и нуждаться в музыке.

Мария стоит в первых рядах. Она на четвёртом месяце беременности, теперь это стало сложно скрывать. Диего, как может, заботится о ней, и перед концертом долго пытается её отговорить, чтобы не мёрзла на обманчивом осеннем ветру. Мария не слушает — она рада за своего беженца, на её щеках слёзы восхищения и радости.

После концерта они идут домой. Вдоль главного проспекта светят одинокие фонари, на небе полная луна, тусклый свет которой пробивается через пелену свинцовых облаков.

— Я рада, что ты осуществил мечту, — говорит она. — Ты заслужил это.

— До конца счастливым я стану, когда родится мой сын, — Диего гладит Марию по животу. — Это моя новая мечта.

Мимо проезжает колонна армейских грузовиков. Мария останавливается и замирает. В её глазах виден страх.

— Что с тобой? — спрашивает он. — Чего ты испугалась?

— Сегодня день возвращения рекрутов с Периметра. Я всегда боюсь этого.

Диего обнимает её за плечи.

— Тебе нечего бояться. Я же с тобой.

— Я боюсь за тебя.

Дальше они идут молча. У входа в коммуну виднеется скопление людей, слышны крики. Мария останавливается, Диего пытается тащить её под руку дальше ко входу — он устал и ему хочется есть, волнение девушки начинает его раздражать.

— Что с тобой?

— Стой, там опасно… — говорит шёпотом она, глядя на толпу людей.

Он приглядывается. В центре стоит мужчина в армейской форме, которого держат под руки два дружинника. Рядом с десяток людей, они о чём-то яростно спорят друг с другом и со служителями порядка. Мужчина в армейской форме замечает подошедших и кричит:

— Маша! Это я! Вон он, хватайте его!!!

Группа людей отделяется от толпы и направляется в сторону Диего.

— Беги! — говорит Мария. — Мне ничего не будет, беги!

Происходящее напоминает какой-то бред, но Диего уверен, что должен остаться рядом, и что с ним ничего не будет. Его хватают под руки, забирают стик с аппаратурой и ведут к парню в армейской форме. На лице у незнакомца гнев, руки и налысо бритая голова покрыты татуировками.

— Пендос проклятый! — плюётся он. — Выродок, ты что сделал с моей сестрой!

— Сестрой⁈ — Диего начинает понимать.

— Все меня слышат? — обращается дембель к толпе. — От вас скрывают правду. Все беженцы из Америки опасны. Это уроды, сбежавшие из ада. Осенью свойства Аномалии на них не действуют!

— Ты хочешь сказать…

— Да! Я слышал о подобных случаях в прошлом году. Вы впустили в дом убийцу, настоящий убийцу, он может убить любого из вас! Их надо выгнать из страны, или бросить в безлюдной местности, чтобы они сами подохли где-нибудь…

— Ты лжёшь! — кричат ему.

Диего оборачивается на Марию, она смотрит на него остекленевшим взглядом.

— Я не знаю. Я… слышала об этом. Возможно, это правда. Я хотела это проверить на себе.

— Сейчас есть только один способ это проверить! — кричит брат. — Я вызываю эту тварь на поединок. Если один из нас исчезнет, значит, я был не прав. Если погибну я, или погибнет он, то люди узнают правду.

Дружинники волокут их обоих обратно на площадь. Мария следует рядом, к толпе присоединяются новые зеваки. Кто-то говорит, что музыканта надо оставить живым, но большинство сменило милость на гнев. Толпе интересны разные развлечения. Когда поединщики поднимаются на помост, брат Марии говорит дружиннику-глашатаю, дежурящему неподалёку:

— Дайте нам ножи. Я хочу, чтобы всё было наверняка.

— Я не хочу тебя убивать, — говорит Диего. — У нас ничего не выйдет.

— Выйдет, — злобно усмехается брат в ответ. — Поверь мне.

Глашатай, этот мрачный хранитель Правосудия, протягивает им два длинных и острых ножа. Диего сначала держит его в руках, потом бросает на пол.

— Скажи мне хотя бы своё имя, чтобы я забрал его в ад.

— Меня зовут Денис. Твоё имя мне безразлично, — брат снимает с себя армейский ремень и скидывает куртку. — Подними нож и дай сюда руки.

Диего не сопротивляется — он знает, что когда проявляешь агрессию, Аномалия чувствует это. Денис крепко связывает ремнём свою правую руку с запястьем Диего так, что ножи направлены друг другу в грудь.

— Это нечестно! — кричит Мария, пытаясь пробиться на помост, но её не пускают, грубо отталкивая от лестницы. — Это будет самоубийством!

— Всё честно, сестрёнка, — отвечает брат, улыбнувшись, потом поворачивается к Диего. — Мы должны стереть остатки этого дерьма с лица Земли. Иначе оно, как опухоль, снова разрастётся по Планете.

— Я не хочу тебя убивать. Я никого не хочу убивать, — повторяет Диего. — Тот, кто был опасен для мира, давно погребён под пеплом Йеллоустоуна. А простых американцев осталась пара сотен тысяч во всём мире.

Денис не слушает его, и начинает идти навстречу ножу, в его глазах горит огонь гнева и безумия. Диего понимает, что перед ним параноик, он вынужден отступать, чтобы не острие ножей не воткнулось в грудь одному из них.

— И половина из них — на наших границах! Расскажи всем, скажи, чем ты занимался у Периметра? Я был там, я видел, что вы делаете. Американцев специально оставляют там, как злых стервятников, оставляют, чтобы убивать невинных… Возможно, вся эта Аномалия — ваших рук дело, какая-нибудь разработка Теслы!

Он продолжает говорить что-то ещё. Диего много чего хочет сказать в ответ — что всё это ложь, что Периметр находится за границами Аномалии, и там может убивать любой. Что он охранял чужую страну и сам хочет забыть эти годы, как страшный сон. Что он почти забыл английский язык и обрусел, что он действительно любит Марию. Что создать Аномалию мог кто угодно — природа, ноосфера, Бог или Дьявол, злобные инопланетяне, в конце концов… Он понимает, что не успеет всё это сказать, и что Денис всё равно не будет всё это слушать.

Возникает безумная мысль, и, поддавшись ей, Диего тянет смертельную связку ножей на себя.

Сознание гаснет.

5.

Спустя секунду опустевшая рука ударяет в грудь. Диего по инерции пошатывается, но удерживает равновесие.

Сначала приходит мысль, что это — ад. Он стоит на красно-чёрной земле, холмами уходящей в бесконечность, пыльный ветер дует в лицо, и в глаза быстро набивается песок. Когда он протирает слезящиеся глаза, становятся заметны детали — кое-где из трещин пробивается трава и тонкие побеги деревьев, за спиной слышится шум волн. Диего оборачивается и видит в сотне метров от себя, за чередой обрывов и обвалов, море и гребни темнеющих волн. Это море он даже сейчас не спутает ни с одним другим.

Он ищет солнце за пеленой туч, прикидывает разницу во времени и понимает, что сейчас обед, а Майами — или то, что от него осталось — находится где-то на юге. Затем он несколько часов поднимается на самый верх по конусам затвердевшего пепла и обнаруживает небольшую пальмовую рощу и вспаханное поле у ручья в километре к западу, внизу.

Диего продолжает упрямо шагать на юг, понимая, что ему уже нечего терять. В голове крутятся разные мысли — горечь от потери дома и любимой, страх перед неизвестностью, злоба на самого себя. Наружу лезут воспоминания, которые все семь лет тщательно прятались и втаптывались глубоко в подсознание — воспоминания о погибших родных, о жизни и мире, которые навсегда потеряны. Он понимает, что в новом мире не осталось ни абсолютного добра, ни абсолютного зла — что эти пафосные категории стары и не отражают суровой и простой реальности, в которой приходится выживать.

Когда верхушки небоскрёбов Майами-сити показываются на горизонте, все сомнения развеиваются, и Диего начинает смотреть на вещи более трезво. Он понимает, что в городе, если там кто-то выжил, наверняка нечего есть и полная анархия, что туда не добраться засветло, а голод всё ещё напоминает о себе. Диего поворачивает на запад и осторожно идёт в сторону фермы.

Ферма огорожена шатким деревянным забором, к которому изнутри примостился длинный сарай. Он слышит лай собаки и останавливается.

На северо-востоке, откуда он пришёл, Диего замечает крохотную фигурку, бегущую вниз с гряды конических холмов. Он отмахивается от неё, как от голодной галлюцинации, трёт глаза и собирается продолжить идти в сторону фермы. Спустя мгновение он понимает, что собака, привязанная на верёвке снаружи, лает не на него, а на фигуру на севере.

Следующие пара минут, когда он бежит навстречу Марии, растягиваются в часы.

Они падают на колени, обнимаясь и целуя сухие губы друг друга.

— Зачем… Как ты это сделала?

— Ножи… Когда вы оба исчезли, ножи упали. Пока все шумели, пытаясь понять, кто был прав, я пролезла к помосту и подобрала один. Потому что… зачем иначе…

Он обхватывает её ещё крепче и начинает баюкать, как ребёнка.

— Никогда. Никогда так больше не делай.

Премьера рассказа.

Первый выходной подкрался к Егорычу неожиданно. Когда «буханка» развезла ночных дежурных и собрала операторов со станций, Саркис, вытащив наушник из уха, спросил:

— Ну, как завтра выходной проведёшь?

— Что, завтра? Сегодня какой день недели?

— Воскресенье. А у тебя в понедельник поставили. У меня послезавтра.

— Ничего себе. И что, куда ты?

Армянин расплылся в коварной улыбке.

— Помнишь ту официанточку из Сургута? Нашёл я её. Три дня по сети полировал, обрабатывал. Всё, согласилась на свиданку. В гости позвала!

Зависть от прошлых и предстоящих подвигов напарника в этот раз ощутилась ещё сильнее обычного.

— В своём репертуаре. А местные-то чего? Людка из медблока, кухарка вон.

— Что мне людки, кухарки, — отмахнулся Саркис. — Разругался я с ними. И заняты они все. На стороне искать надо. Так ты не ответил, чего завтра будешь делать?

— А я вообще даже не задумывался. Как обычно, наверное — немного спортзал, немного в сети.

— Зна-аю я твой спортзал. Двадцать минут гантельку поднимешь — и уже в Интернете залип в игрушках на весь день. Ты лучше другим делом займись. У тебя же помимо вахтовых деньги есть?

— Есть.

— Я тебе сейчас подскажу пару тёплых местечек. Не сильно дорогих, но и не грязных. Смотайся в Салехард. Или в Уренгой.

— Ты что мне, предлагаешь… за деньги? Ты и сам, что ли?

— А что такого? Сейчас всё стерильно. У нас многие мужики ходят. Семён с третьего участка. Васька. В соседних секторах начальство даже негласно поощряет подобных жриц любви, если заводятся в коллективе.

Спрашивать адреса «срамных сайтов» в итоге Егорыч отказался, и выходной прошёл как обычно — скучно, в чтении новостей, сетевых игрушках и редкой переписке с друзьями и родными. Мать спрашивала, хорошо ли он обедает и ворчала о том, что не заехал перед вахтой. Старшая дочь, привычно вставшая на сторону матери, отругала отца, сказала, что всё знает, и потребовала извинений. Младшая сказала, что скучает и похвасталась успехами в учёбе. Егорыч и сам почувствовал, что скучает, и в итоге поздно вечером набрал жене. К небольшой радости, трубку супруга подняла, но диалог получился коротким.

— Что, вахта идёт? — сухим тоном спросила Василиса.

— Идёт. Ты это… не серчай на меня.

— Жив, здоров?

— Да, а у вас там как?

— Потом поговорим.

В трубки послышались гудки.

К обиде прибавилось и давно позабытое чувство ревности. По всем правилам жена должна уже была простить то, на что сама обиделась. Но разговор получился всё равно холодным и коротким. Неужели не скучает? Сомнения Егорыч залил банкой некрепкого пива, припасённого ещё из Сургут-Юганска и рано лёг спать.

Саркис укатил в выходной тем же вечером, и пообщаться они не успели. День без напарника прошёл не так уж скучно, как это бывает — в пару к Егорычу поставили стажёра, молодого, но толкового парня из Бурятии. Сначала разница в возрасте ощущалась, но потом Егорыч разрешил перейти на «ты», диалоги стали длиннее обычных, заговорили и за жизнь. К вечеру парень разоткровенничался и сказал, что собирается после практики сделать своей девушке предложение.

— Ты это брось, — строго, с видимым знанием дела сказал Егорыч. — Рано жениться, не нагулялся ещё наверное. Эх, помню твои годы…

То, что в «его годы» он сам имел отнюдь не бурную биографию и уже был прочно окольцован, Егорыч не уточнил. Как это часто бывает, в подобных беседах со случайными знакомыми хочется немного приукрасить своё прошлое и настоящее.

Саркис прикатил довольный и уставший.

— Ну, и как оно? — поинтересовался вечером Егорыч.

— Нет. Пока не вышла. На первом свидании, говорит, нельзя. Но целоваться умеет.

Следующая неделя затянулась чуть медленнее предыдущей. Наконец-то выпал снег, дни становились всё короче и короче. С женой состоялся ещё один такой же короткий диалог, и дважды она сбрасывала, ревность всё росла и укреплялась и в итоге переродилась в точное, хладнокровное желание. За день до второго выходного Егорыч перед сном спросил у Саркиса:

— Слушай. Про какие ты там срамные сайты говорил?

В ту ночь Егорыч не выспался. Сайт оказался весьма заурядным сайтом знакомств для взрослых. Технология была простой — почти каждая выложившая фотографию в белье девушка, как правило, могла «работать за деньги». Но Егорычу все они категорически не нравились. Видимо, сказывалась привычка, отработанная за семейную жизнь — красоту всех женщин сравнивать с внешностью жены, такой, какой она была в юности. Посмотрев пару сотен анкет девушек из ближайших крупных городов, он махнул рукой и забылся неровным беспокойным сном.

Оставались одни сутки до выходных. Работалось плохо — всё происходящее выбивало из колеи, и пару раз Егорыч даже ошибался, благо, некритично для техпроцесса. Вечером Егорыч полез в Интернет и с удивлением обнаружил, что в сообщениях на сайте есть одно непрочитанное. С лёгким волнением открыл.

— Привет, интересуешься?

Анкета была «свежей», Егорыч её ещё не видел. Тридцатилетняя девица казалась вполне симпатичной, если не считать неприятного, циничного взгляда. В соблазнительной позе она возлежала на обширной кровати в чём-то безвоздушном и почти прозрачным. Похолодевшими руками Егорыч набрал:

— Да. Сколько в час?

За окном «конверта» завывала вьюга. Солнце едва показалось на горизонте и начинало описывать длинную дугу по северным небесам. Путь до Салехарда занимал всего полтора часа, но они для Егорыча протянулись длиннее рабочей смены. С утра он побрился и надел чистую рубашку. К переживаниям на тему того, нормально ли он выглядит, и всё ли пройдёт гладко, прибавилось чувство стыда и вины по отношению к семье и супруге.

«Жрицу» звали Анжела. Настоящее ли это имя, или творческий псевдоним, Егорыча мало интересовало. Встреча была назначена в небольшой гостинице на окраине, и от Салехардского аэропорта Егорыч погрузился на электромаршрутку. Когда уселся на сиденье, сделал звонок Анжеле. Всё было в силе. После этого долго вертел в руках и решил в итоге мобильник выключить. Только рука потянулась к кнопке, телефон ожил.

Звонила жена. Как они только чувствуют⁈ Егорыч в полголоса выругался, но звонок принял.

— Да, привет.

— Ты где там?

— Выходной у меня. Решил в Салехард скататься. В… музей.

— А-а. Ты там не пьёшь? Ешь нормально?

— Ага. Как там Настюшка?

— Нормально. Тройку вот принесла, расстроилась.

Пауза.

— Ты там это… осторожнее. Я соскучилась.

— Я тоже. Мне сейчас неудобно, я в маршрутке.

Вышел из маршрутки и затопал по рыжему грязному снегу до пёстрого двухэтажного здания. На душе скребли кошки, но он попытался настроиться на предстоящую встречу. Охрана пропустила без особых разговоров, стоило назвать номер. Видимо, уже давно была в курсе и в доле.

Анжела открыла дверь в номер в точно том же пеньюаре, что и была на фотографии. Правда, оказалась она чуть выше и чуть полнее, что слегка расстроило Егорыча. — Деньги вперёд? — после неловкой паузы спросил Егорыч.

— Разувайся, — рассмеялась Анжела. — У меня тут тепло.

Заботливые руки прошлись по плечам и взялись за воротник куртки.

— Хочешь чаю?

— Не откажусь.

От ненавязчивой женской заботы, чая и теплоты Егорыч разомлел. Они немного разговорились.

— Ты же в Альтгене работаешь?

— Да. Буровиком. А как догадалась?

— Ты на сайте в фирменной футболке на аватарке. Кстати, а можешь мне лайков поставить на страничке? Мне очень хочется.

Егорыч рассмеялся. Это было так нелепо и мило — поставить лайков. Анжела протянула старенький планшет.

— Да у меня мобильник с трёхмеркой есть, — отмахнулся Егорыч.

— Ну, отсюда же удобнее, экран больше.

Он не стал сопротивляться, зашёл на сайт, вбил логин с паролем. С первого раза пароль не подошёл — от волнения забылся, перебрал ещё два правильных и с третьего раза «попал». Тыкнул на фотки, поставил сердечки.

— Спасибо! — Анжела повисла на шее и поцеловала в щёку. — Ты такой классный. Ну, что, пойдём в спальню?

Она взяла за руку и пошло подмигнула. Егорыч чувствовал себя старшеклассником, у которого приключился «первый раз». Целовать не решался — не то, чтобы ему не хотелось, но определённый барьер всё же ощущался. Раздевался неловко и торопливо, голова от волнения кружилась, потом, наконец, решил обнять Анжелу и помочь ей раздеться.

— С тобой всё в порядке? — вдруг спросила она. — Ты какой-то бледный.

— Да, что-то голова кружится.

— А мы сейчас взбодримся! — весело сказала она и спрыгнула с кровати. — Любишь игры?

— Какие игры?

— А вот такие!

Анжела расстегнула и смахнула с груди лифчик. Егорыч действительно почувствовал прилив сил и бодрости, но, вместе с тем, разочарования: грудь оказалась силиконовой — слишком круглой и неестественно высоко торчащей. Он даже успел разглядеть швы под рёбрами.

Рёбра. Бес в ребро.

Она легла на него, ужалила быстрым поцелуем. Губы были неприятно-холодными. Затем схватила за руки и притянула к изголовью кровати.

На запястье щёлкнули наручники. Холодная игла впилась в ребро.

— Что ж ты так медленно засыпаешь? — было последним, что услышал Егорыч.

— Ну, как всё прошло? — спросил Саркис. — Хорошая девушка?

— Нормальная, — охрипшим голосом ответил Егорыч. — Осечку дал.

Он нацепил очки, провёл карточкой и вбил пароль. «Ошибка. Введите ещё раз», — сказала система. Со второго раза пароль совпал.

— Эх, а я хорошо так позавчера покувыркался… Огонь-женщина!

— С кем?

— Я же рассказывал, с Магдаленой. А ты как будто похудел за ночь. Наверное, нервы? Чувство вины, да? Такое бывает в первый раз. Потом — ничего, привыкаешь. Но лучше, конечно, забесплатно или за кафешку-ресторашку.

— Помолчи, пожалуйста, — прервал напарника Егорыч и посмотрел вниз.

Очки дополненной реальности позволяли «видеть» сквозь основание буровой и сквозь почву — трёхмерная графика дорисовывала внизу структуру земной коры и червоточины скважин сквозь неё.

Егорыч набрал команду в консоли. «Введите подтверждение», — послышался голос. Он ввёл пароль ещё раз. Вращение ротора остановилось.

— Ты чего делаешь? — испугался Саркис. — Горизонт же не прошли?

— Там скала. Не туда.

— Какая скала? Что за бред?

Над экранами возник видеочат с диспетчерской.

— Парни, у вас всё в порядке?

— В порядке, — отозвался Егорыч. — Закончили проходку, сейчас начнём переход.

— Горизонт же не прошли? — почти хором сказали Саркис и диспетчер.

— Как не прошли? Всё прошли, у вас задержка сигнала с контроллера.

— Так, я высылаю бригаду, — сказал диспетчер.

— Конец связи, — Егорыч выключил видеочат.

Лебёдка поднималась из глубины несколько минут, наконец, роторный блок. Массивное тело буровой задрожало и покачнулось. Четыре из шести гигантских ног разогнулись, затем две из них оторвались от земли и толкнули буровую вперёд. Потом опустились и толкнули следующую.

— Егорыч, с тобой всё в порядке? — вкрадчиво произнёс Саркис.

— В порядке. Сходи пока покури, я порулю.

Саркис ещё не до конца понимал, что происходит. Он нерешительно поднялся, снял очки и подошёл к окну.

— Что-то и десятый тоже пошёл. Вроде же недавно буриться начал. Смотри, он к скважине идёт! К старой! Он же сейчас насос собьёт!

В этот момент их буровую шатнуло, послышался лязг металла, затем громкий хлопок и свист вырвавшегося на поверхность газа.

— Ты что творишь! — завопил Саркис и прыгнул на Егорыча, пытаясь отодрать его от панели. Удар в живот отбросил армянина к противоположной стене кабины.

Возникло окно чата диспетчера.

— Чёрт возьми, что у вас происходит? — доли секунды диспетчер вглядывался в картинку с монитора и соображал.

— В чём проблемы? — спросил Егорыч.

— Получена команда экстренного прекращения работ. Диверсия. Немедленно остановите движение!

— Он спятил! — крикнул Саркис, приподнявшись с пола. — Как тот, в прошлом месяце!

Егорыч встал с кресла и пнул его в живот, потом по лицу. Затем вернулся к пульту, погасил видеочат и переключил на режим «автономное управление». «Введите пароль начальника участка», — сказала система. Одновременно вылезло окно видеовызова начальника участка, Егорыч закрыл его, замер и, не моргая, остался сидеть в кресле, словно ожидая чего-то.

Отплевавшись от крови, Саркис с ужасом наблюдал, как изменились черты лица напарника. Коренастое тело становилось худым и подтянутым. Кожа на руках отслоилась, и диверсант снял её, словно перчатки, обнажив настоящую — пластиковую, темно-зелёную. Затем сорвал крышку процессорного блока, засунул руку внутрь и вытащил оптический кабель.

«Нет связи с сервером, — вылезло тревожное сообщение. — Переключение на резервный канал».

Буровая продолжала движение, приблизившись ещё к одному сепаратору. Но вдруг послышалось тарахтение УАЗика и скрежет гидравлических тормозов снаружи. Экраны терминалов управления погасли.

— Выйди, — скомандовал двойник Егорыча. — Это ремонтная бригада. Выйди и скажи, что упал. Что получен приказ продолжать движение.

— Кто ты такой? Где Егорыч? Что происходит?

— Получен приказ двигаться к порту, — бесцветным голосом отвечало существо. — Выйди, а то я активирую бомбу раньше времени.

Саркис поднялся и, хватаясь за стенку, дошагал до выхода. Распахнул дверь кабины, и, схватившись за перила лесенки, посмотрел вниз.

Из буханки вылез Евгений Семёнович с бригадирами и закричал:

— Что там происходит⁈

— Всё в порядке, ребята… Диспетчер сказал, что надо перейти на другой участок.

— Что за бред! Идиоты! Вы же через скважины шагаете! Эй, у тебя кровь на лице, что случилось?

Начальник, не дойдя пары метров до буровой, остановился

— Упал. Всё в порядке, ребята! — повторил Саркис.

Музыка в наушниках всё это время не переставала играть. Ему вдруг стало очень спокойно и легко на душе. Он спустился на пару ступенек ниже, вдохнул полной грудью сырой сентябрьский воздух и, остановившись, стал глядеть в серое небо. Здесь, на лестнице, ему показалось, что опасность миновала, что нет больше никакой бомбы, никакого двойника за спиной. Вспомнились девушки, официантка Магдалена, родной солнечный Сочи. Он вошёл в лёгкий транс, краем глаза замечая, как пара тёмных точек на юго-западе всё увеличивалась в размерах. Наконец стали видны очертания боевых конвертопланов Ми-66 ВВС Северного Объединённого Гвардейского Полка.

Евгений Семёнович говорил с кем-то по гарнитуре, вдруг закричал ремонтникам:

— Отходим! Скорее! Туда, к оврагу!

Гарнитура смартфона прервала воспроизведение и заиграла звонком вызова, который он машинально принял.

— Прыгай! — заорал кто-то по ту сторону линии. — Это хамелеон! Если ты там, вылезай из кабины и прыгай!

Слева, в километре от буровой, раздался взрыв. Только после этого армянин вышел из транса и прыгнул — с пятиметровой высоты, в разрытую колею дороги. Правая нога хрустнула, но он поднялся и через боль пополз на одной ноге к УАЗику. Наконец, рвануло и позади него. Загудело в ушах и свет померк.

На короткие мгновения сознания возвращалось.

— … Живой? Пощупай пульс. Что они тут…

— Скорую, живо!

Сны.

Глаза открыты.

Белый потолок, писк аппаратуры, отмеряющей пульс, капельницы.

— Очнулся. Как ваше самочувствие?

— Сколько времени?

— Девять утра.

— Смена начинается… Вот чёрт! Он там!

— Тише, тише! Вам нельзя нервничать, вы перенесли наркотический шок.

— Наберите! Дайте сюда сотовый! Наберите ему!

Попытки встать, поднесённый к уху смартфон, крики, темнота. Сны.

Звук бубнящего радио.

— … Президент России осудил серию терактов в городах и месторождениях на севере страны. Федеральная служба безопасности располагает сведениями о причастности топ-менеджмента корпорации Газтэк-Петролиум в связях с калифорнийскими реваншистами Армии Объединения Америки, располагающей запрещёнными в России японскими киборгами-хамелеонами. Как полагает следствие, целью терактов была попытка нарушить конкурентный баланс между корпорациями под видом террористических атак мусульманских фундаменталистов. Дальнейшей целью Армии Объединения Америки являлось превращение Российского Севера…

Глаза открыты. Силуэт плачущей и одновременно улыбающейся жены.

— Скотина… Лучшие годы у меня отнял.

…или «Капкан для Маленького Принца»

v000017.ogg

16 марта 2080. 4 года 6 месяцев.

В общем, в этом месяце, если пересчитать биологические года, был день моего совершеннолетия.

Аномалию снова нашли, теперь в Море Москвы на обратной стороне. Туда ехать слишком далеко даже с заводов. На Земле уже все знают. Индусы готовят свою экспедицию, собираются расконсервировать базу Сатори, она ближе всех к Аномалии. НАСА пытается договориться о совместной экспедиции, но комиссия конклава против. Из четырёх китайцев «за» только двое, двое наших против, казахстанец воздержался.

Вчера Мэри Фелпс угнала ровер «Калифорния» и приехала к нам. Я всё пропустил, спал в это время. Папа сказал, что это первый случай, когда просят политического убежища на Луне. Игорь Степанович посадил её в карантинный блок и говорит, что в условиях ухудшения отношений доверять девушке не стоит. Какие отношения, понять не могу? Она же просто приехала ко мне.

На неделе свяжутся с комиссией конклава и решат её судьбу.

Штудирую музыкальный архив, сборник от «Битлз» до «Дрим Театр». За тридцатые и сороковые годы пока не берусь, слишком сложно. Больше всего понравились панк-рок и готика.

Кай вылезает из дупла и затыкает его тёплой крышкой из лишайника, чтобы прихожую с младшими сестрами не залило вечно идущим дождём. В левом-верхнем щупальце лопатка, левым-средним Кай прижимает к головогруди узелок с тушёными термитами и сладкими плодами древовидного осота — гостинец дедушке.

В правом-среднем — зонтик и детская пугалка от слона. Путь юноши пролегает через тропу, по которой ходят подслеповатые восьминогие исполины.

Кай уже несколько лет назад вышел из того возраста, когда исполины могут ненароком схватить его ловчим щупальцем и съесть. Панцирь стал крепок и даже — стыдно и радостно признаться! — стали появляться первые полоски внизу брюшка, но расставаться с пугалкой он не осмеливается. Мать даже водила парня к говорунье, чтобы научить не бояться, но сеанс тогда не удался.

Прикинув время по солнцу, он понимает, что надо спешить. Двигаясь к навесной тропе, он понимает, что набрал в путь с собой так много предметов, что стало сложно быстро передвигаться по ветвям. С четырьмя или пятью свободными лапами делать это куда проще, чем с тремя. Это немного страшит Кая, ведь он боится опоздать и растерять вещи.

Через десяток шагов на тропе он встречает двух парней, Вая и Роя — они живут в соседнем квартале и последние пару лун ходят в местную мастерскую учиться строительству.

— Привет! — кричит он и делает приветственные шлепки по макушкам друзей.

— Привет, — голос Вая холодный, в воздухе феромон и аура недовольства.

Рой молчит.

— К деду? — спрашивает Вай.

— К нему.

— Копатель, — Рой пахнет презрением. — Займись делом.

Парни переглядываются и прыгают дальше. Каю становится обидно, глазные стебельки поникают, и он снова думает о том, что выбрал не то дело, которое подобает старшему внуку в семье. С другой стороны, дед сам выбрал его своим подмастерьем.

Он следует дальше. Ливень ещё не начался, и утренняя живность пробуждается. Летучки, взмахивая разноцветными чешуйками, опускаются из крон пониже, чтобы пить росу с лиан, полную нектара. Ядовито-синий гриб-слизневик уже ждёт их, свесив полупрозрачные сопли с ветви. Его охота редко бывает неудачной — одна-другая незадачливая рыбёшка за день обязательно ни заметит угрозы и угодит в липучку хищника. Но бывает и так, что в сопли впорхнёт чёрная летучка-стриж. На её крыльях яд, убивающий слизь гриба, а вместо клюва — острый хоботок, которым она доберётся до вкусного мицелия. Кай подумал о том, что надо рассказать старшим о грибе — кто-то из малышни может, заигравшись, задеть слизь щупальцем и остаться с ожогами на панцире всю жизнь.

Юноша смотрит вниз — под тропой дикие улитки-прыгучки повылезали из норок и теперь следуют своей дорогой, полной опасностей, в поисках свежей листвы и грибов. Один неверный прыжок на тропе — и прорвётся плёнка над ловушкой подземной росянки, десяток ядовитых шипов пронзят мягкую ногу прыгуньи. Не то, чтобы это сильно беспокоит Кая — домашние улитки сидят в прочном загоне, и их опасности ничего не угрожает. Но в детстве на охоте с отцом он слышал, как кричит и пахнет улитка, попавшая в ловушку, и жалость к этим тварям осталась в душе.

Навесную тропу пересекает длинная просека, огороженная с двух сторон плетнями. По ней дикие слоны ходят на водопой. Следующая ветка далеко над просекой, мостки заканчиваются, и Кай в нерешительности останавливается, планируя следующий прыжок. Кай осматривается — на сотню шагов слонов не видно, не слышно шороха в листве, но боязнь не даёт сделать новый шаг. Он слышит знакомый приятный аромат, поворачивает глаза назад и видит, что за ним идёт Лия.

Лия старше его на три года, но Кай помнит ещё те времена, когда её стройный панцирь не покрывала красная плетёнка совершеннолетней девушки. Она приветственно хлопает его по макушке. Запах боязни смешивается со сложно скрываемым феромоном удовольствия и волнения.

— Привет!

Он осторожно касается её головы, стараясь не задеть глазных стебельков — это неприлично и позволяется делать только очень близким. Прижимает пугалку поглубже к панцирю, чтобы не опозорится, и думает, как объяснить свой страх.

— Копать?

— Копать.

— Много накопали?

— Да. Много интересного.

Кай ждёт, что она будет смеяться над ним, но он почтительно покачивает глазами.

— Когда-нибудь ты мне покажешь?

— Покажу. Пока дед не разрешает.

— Прыгай, чего же стоишь?

Кай поворачивает глаза обратно на тропу, перехватывается, сжимает нижние щупальца и прыгает. В прыжке лопатка падает вниз.

Какой неуклюжий! Как стыдорадостно!

— Ты потерял! — кричит Лия.

— Я вижу.

Он смотрит вниз и думает, что делать. Если дед узнает, что Кай потерял лопатку, то может обидеться. Укусы мрачников, таящихся в подстилке, пугают его не меньше, чем возможное возмущение деда и вероятность, что на тропе объявятся слоны. Но Лия смотрит на него, и он, перемахнув через ограждение, спускается по плетню на тропу. Шагает по земле торопливо и неуклюже, подстилка жёсткая и колючая. Вскоре лопатка оказывается в нужном щупальце, но он понимает, что взбираться наверх с тремя свободными конечностями ещё более неудобно, чем опускаться.

— Дай помогу, — Лия перемахивает через просеку и тянется тремя щупальцами вниз.

Дедушка говорил, что это неправильно — просить помощи у женщин, но выхода не остаётся. Скоро начнутся раскопки, и дед будет ругаться. Он протягивает две конечности наверх.

Когда Кай оказывается наверху на узкой тропе, на миг они соприкасаются основаниями нижних щупалец. Каю становится стыдорадостно, он слегка зеленеет, отстраняется и ненароком обнажает пузырёк с пугалкой.

— Ой, что это? — хихикает Лия.

— Ничего.

— Для кого несёшь?

— Для братика, — врёт Кай, но феромоны сложно обмануть.

— Твоему братику тоже двенадцать лет?

Дедушка называл такие обороты хитрым словом «сарказм». Слово сарказм пахнет неприятно — смехом, пренебрежительностью и обманом.

— Нет, он моложе.

— Ты боишься слонов? Говорят, в горном городе их уже умеют приручать. Ездят наверху.

— Это сказки. Слоны очень опасны.

Снова стыдорадость. Он спешит удрать от девушки, даже не прощаясь.

Ещё несколько сотен шагов, и лесной город заканчивается. Впереди на несколько тысяч шагов — поля и прудики, угодья города. На выходе из тропы дежурит солдат — он выше Кая в четыре раза, его панцирь прочнее камня и усилен пластинами из обсидиана. В его щупальцах два клинка, лук и деревянный щит. Рядом на подмостках лежат припасы и большая раковина, чтобы трубить тревогу. Солдата ещё в родильном пруду откармливали мясом устриц и улиток, поливали отваром из синего лишая, чтобы он вырос крепким и сильным. Этот парень узнаёт Кая и кивает правым глазом, мол, проходи. На лице и в запахах исполина спокойствие — сейчас мирное время, и соседние города не грозят народу Кая, как это бывало раньше.

Кай спрыгивает на верёвочную дорожку, ведущую мимо угодий. Вокруг колосятся поля, засеянные можжевеловым мхом, опятами и зерновыми лишайниками. В прудах поодаль зреют устрицы. Дождя всё ещё нет, солнце выглядывает сквозь тучи, но Кая это не радует. Все мысли о том, что думает про него теперь Лия. Кем теперь она считает Кая? Трусом? Копушей? Бездельником? Он настолько волнуется, что не обращает внимания на приветствия крестьян и едва не пропускает нужный поворот к карьеру.

Тропа заканчивается. Впереди высокий плетень, в прорехе от которого дежурит ещё один Солдат — чуть поменьше предыдущего, но тоже нехило вооружённый. Старейшие поняли, насколько важны раскопки, и велели охранять их.

— Привет, — солдат пытается хлопнуть Кая по макушке, и тот едва уворачивается, чтобы тяжёлые пальцы щупальца не попали по глазному стебельку. — Иди. Дед ждёт.

Дальше — долгий путь налево и вниз, по спиральной дорожке к основанию карьера. Тропа слегка прикрыта лианами, но это спасает мало — нижние щупальца скользят по глине, и Кай старается идти осторожнее, чтобы не свалиться на нижний ярус. Дедушка, заслышав шаги, выглядывает из-под навеса и приветственно машет Каю. Вроде бы не сердится. Вроде бы не опоздал.

Внизу — усыпальница Древних. Много солнцевращений назад кто-то из них уложил вещи Древних в каменную кладку и переложил сверху плитами, слоями, как в лакомстве из листьев и личинок. Купцы из дальних городов рассказывали про свои раскопки и говорили, что все Древние делали что-то подобное перед тем, как исчезнуть.

Раз в несколько дней сюда пригоняют десяток солдат, и они помогают дедушке сдвинуть одну из плит, после чего дедушка несколько дней расковыривает более рыхлый камень.

Наконец, дорога вниз закончена. Они садятся в сухую тень навеса, раскрывают узелок и едят термитов. Дедушка загадочно молчит, и Кай понимает, что вчера выкопали что-то очень важное. Наконец внук не выдерживает.

— Неужели книга?

— Да. И снова книга с изображениями. Листья книги прочные и скользкие. Время не испортило их. Теперь мы знаем, как выглядели многие из них. И даже… как они размножаются.

Дед садиться поудобнее. Жизнь потрепала его. На панцире старика трещина, оставшаяся после падения с верхушки дерева в юности. Одно из верхних щупалец в полтора раза короче другого — он потерял его уже в пожилом возрасте, когда новые вырастают не так исправно, как в молодости. Дед начинает рассказывать: он никогда не показывает артефакт сразу, сначала идёт долгий рассказ о том, что он думает о нём.

— Это песнь про двух из них. Они ходили на двух ногах. Жили в доме, подобным этому, который мы раскапываем. У одного из них было много-много мелких щупалец внизу лица, а у другого — наверху, но они были скрыты под тонким белым одеянием, связанным сзади. Их глаза не были на стебельках, прямо в голове, как у летучек. Наверное, они родственники летучек. Я понял, что первый из них был женщиной, а второй — мужчиной. Ты уже взрослый, и я могу тебе рассказать, что было дальше. Женщина достала свою икру из больших хранилищ, а мужчина слепил из неё большой шар, положил на лопатку и засунул в красное дупло у большого белого ствола, который стоял прямо у них в доме.

— Зачем? — Кай от волнения потеет.

— Неизвестно, видимо, это их родильный пруд. Судя по всему, они рождались только в пожаре, в огне. Когда они достали икру, то из неё уже вылупилась личинка — с глазами и ртом. Правда, у неё не было щупалец — ни на лице, ни на остальном туловище, да и туловища не было. Одно лицо.

Смесь интереса, отвращения и лёгкого страха витала в воздухе. Дед поменял позу и нахмурился.

— Но это поучительная история. Родители не уследили за личинкой, и она ушла из жилища наружу. В лес, полный опасностей. Сначала ей встретилось проворное чудовище с двумя щупальцами сверху головы. Но личинка оказалась проворней и увернулась от него. Потом за ним охотилось серое существо. На его лице был острый клюв, как у летучек, и сверху ещё два клюва.

— И что потом?

— И оно не съело личинку. Личинка ушла от него и поползла дальше. Впереди попалось слепое бурое существо, огромное, похожее на слона.

Каю стало совсем страшно, и он, чтобы дед не заметил запаха страха, спросил:

— Неужели их личинки настолько же умны, как и взрослые особи?

— Не знаю. Возможно, это была не личинка, а взрослый уродец без щупалец.

Внезапно сверху слышится трубные звуки. Дед высовывается из-под навеса.

— Что такое?

Солдат кричит сверху в ответ.

— Слоны! Слоны идут! Табун!

Снова слоны. Кай задрожал от страха. Рядом, конечно, был дед, более крепкий и зрелый, но против табуна слонов не поможет даже пара крепких солдат. Слоны редко выходят на поля, часто это или отравившиеся безумцы, или буйные самцы в период гона. Конечно, слоны могут просто мирно брести по полю по своим делам, но если они съедят возбуждающего лишайника или случайно проглотят гриб-слизневик, то их рассудок помутнится, и тогда…

— Бросай всё. Бежим.

— Но дед! Как же добытые сегодня книги?

— Если раскопки уцелеют после слонов, то мы вернёмся за ними. Иди, я следом за тобой.

Они шлёпают по глине наверх. Солдат пропускает их. Слоны в паре сотен шагов: самка, самец и трое детёнышей. Идут медленно по лишайниковому полю, их хватательные щупальца шарят внизу в поисках червей и прочей живности. Дыхательный мешок на голове самца синего цвета, не красный.

— Мирные, — говорит солдат. — Показалось.

— Я боюсь слонов, — говорит Кай.

Они спешат. Кай смотрит на дедушку и замечает предмет, который тот прижимает к груди. Это старая детская пугалка против слонов. Испортившаяся, сморщенная и протухшая.

— Я тоже очень боюсь слонов, — говорит дедушка и прыгает в ближайший устричный пруд.

Кай прыгает следом за ним. В воздухе пахнет стыдорадостью. Интересно, думает он, испытывали ли стыдорадость существа, про которых рассказывал дед? И выжила ли та личинка из книги древних?

Сперва он думает спросить о продолжении, но момент неподходящий. Он решает, что должен прочитать окончание истории сам, но книга лежит внизу, под навесом. Внутри Кая что-то меняется. Он решает, что раскопки обязательно нужно спасти от слонов и выпрыгивает из устричного пруда.

Семья слонов в паре сотен шагов, они идут мимо карьера вдоль тропы, подъедая живность и плоды. Солдат следит, но отошёл на почтительное расстояние, как и все остальные. Завидев выскочившего из пруда парня, самка останавливается и настороженно поднимает вверх ловчие щупальца. Сомнения ещё остаются в душе Кая — возможно, никакой угрозы нет, надо спрятаться обратно, и они пройдут мимо. Но запах страха смешивается с запахом возбуждения и отваги. Кай выхватывает пугалку и что ей мочи дёргает за узелок, разрывая и переламывая одно из перетянутых делений. Кусок пугалки, источая так нелюбимый слонами едкий запах, летят в исполина.

Мимо и слишком далеко. Детёныши пугаются, один из них задевает толстым боком ограду карьера. Секции плетня падают вниз. Кай сжимается в клубок и смотрит на исполинов, решая, что делать — бежать или сражаться дальше, как та одинокая личинка из книги.

После того происшествия со слонами раскопки ненадолго сворачивают, но потом возобновляют и находят другие запечатанные в бетон книги и вещи, объясняющие многое. Все находки велят забрать в город в специальное дупло, чтобы показывать всем желающим, но та, рассказывающая про личинку и его родителей, навсегда осталась у Кая.

Проходит несколько лет.

Кай сидит на ветке около своего жилища. В его щупальцах — квадратик пёстро-раскрашенной книжки с твёрдыми страницами. Он рассказывает историю.

— Во времена, когда рыбы не умели летать, а в воздухе летали другие твари, когда улитки были меньше и ползали по листьям, когда у слонов было всего одно хватательное щупальце и четыре ноги, когда наши предки были глупее, не умели дышать и плавали вместе с рыбами в океане, на земле жили двуногие Древние. Эти существа, возможно, тоже испытывали стыдорадость. И тоже любили рассказывать друг другу истории, а иногда даже делали специальные книги с ними.

Лия ласково проводит верхним щупальцем по панцирю Кая и касается его глазного стебелька своим.

— Что стало с той личинкой? — спрашивает Май, старший из сыновей. Он уже научился говорить и лазить по ветвям, и многое понимает, но родители не отпускают его дальше, чем на десяток шагов от дупла.

Кай перелистывает последнюю страницу.

— Его съели, — говорит Кай и чувствует лёгкий запах страха. — Но не слон. Проглотило целиком красное чудовище, похожее на серое, но с длинным клювом и толстым щупальцем сзади. Личинка запрыгнула чудищу на нос и пыталась побороть его, но у неё не вышло.

— Но ты же тогда, в тот раз, ушёл от слона и других чудовищ? — спрашивает Лия. Больше для того, чтобы услышал сын — сама же она слышала поучительную историю много раз.

— Конечно. Потому что у меня с собой была пугалка для слонов. Скоро ты станешь большим, Май, и у тебя будет своя пугалка. Никогда не выходи из дома без пугалки. Слоны очень опасны.

Хозяйка открывает дверцу клетки, когда Пуся еще спит. Толкает его в бок верхними лапами, проводит усиками по волосам, потом слегка щиплет педипальпами за бок, чтобы проснулся.

Пуся вздрагивает, потягивается на своем грязном матрасике и говорит:

— Дура. Жрать давай. Жрать хочу!

— Ты мой Пуся! Пусечка!

Жрать Пусе дают не сразу — у Хозяйки по утрам в силу возраста бывает игривое настроение. Сначала его вытаскивают из постели, опрокидывая стоящие рядом бутыли, выносят из клетки и начинают подкидывать на высоту в пару-тройку метров. Затем, наигравшись, Хозяйка оглядывается, хватает верхними и одной нижней лапками его за руки и ноги, чтобы не брыкался, а средними, скользкими и по-детски костлявыми, щекочет живот и бока. Хоботок, высунувшийся из пасти, проходится по лицу. Это слегка возбуждает, но в то же время дико страшно и неприятно. Пуся отплевывается от слизи, пытается вырваться из этого садистского захвата, но тщетно, остается только кричать на родном языке.

илл. Александра Павлова.

— А! А-а! Хва-атит! Пусти, дура членистоногая! Пусти! Руку вывернешь!

— Мурчишь, Пусечка! Любимый мой Пусечка! — радуется Хозяйка и щекочет еще быстрее.

Спустя минут пять экзекуций слышится голос Родительницы, его торопливо отпускают из рук, прячут средние лапки под одежду, и Пуся лезет обратно в клетку, к туалету. После отправления естественных надобностей он садится на матрас и вопросительно смотрит на Хозяйку:

— Жрать неси, дура!

— Что ты, Пусечка? Что ты мурчишь? Что тебе не нравится? Холодно тебе?

Суставчатые конечности Хозяйки вытаскивают из шкафчика розовое латексное платье — любимое у нее и ненавидимое Пусей. Почему-то считается, что светлокожих независимо от пола надо одевать в розовое.

— Ты покормила Пусю? — слышится низкий, тяжелый голос Родительницы.

— Да! Жрать! Жрать дайте! — Пуся знает, что Родительница часто напоминает Хозяйке о еде, и начинает выворачиваться.

— Да, мама, сейчас, сейчас, я наряжаю его в платье.

Когда тесное платье оказывается на Пусе, в лапках появляется долгожданная коробка с кормом. На ней нарисован раздавленный кассиопейский слизняк и облизывающийся негр в балетной пачке. У Пуси текут слюнки, он царапается и брыкается, пытаясь выхватить коробку целиком.

Наевшись и мучаясь отрыжкой, Пуся ждет, что его засунут в тесную мягкую коляску и начнут катать по жилищу, как это обычно бывает, но все оказывается совсем не так. Его относят на руках в соседнюю комнату. Помимо Родительницы (которой Пуся слегка опасается после того, как она отшлепала его за кражу грибов из горшка) там возвышается гигантский самец в странной переливчатой раковине. Он скидывает наплечные сумки и достает из них приборы.

Пуся узнает его. Это Ветеринар. Последний раз, когда Пуся видел его, с ним делали страшные вещи. От страха Пуся сначала прижимается к щетинистому животу хозяйки, потом пытается вывернуться из рук, но четыре лапы держат его крепко.

— А-а! Не-ет! Пустите! Нет! Дура! Спаси!

— Так-так, — говорит Ветеринар. — Двуножка присолнечный. Он же присолнечник двуногий. Как его зовут?

— Пуся. Это мой Пуся, — говорит Хозяйка.

— Кажется, я помню, у него была проблема с зубами. И один раз вправляли плечо после подвывиха. Ты знаешь, что твой Пуся уже вырос и ему надо менять одежду?

— Но это платье так хорошо подходит. Ты мой Пуся! — Хозяйка гладит Пусю по голове и облизывает хоботком, и Пуся слегка успокаивается.

— У него немного лишний вес, хотя выглядит крепким. Не забывайте брить и стричь ногти. Или научите делать самостоятельно, только под присмотром, острое лучше в клетке не оставлять. Он уже заканчивает половое созревание. Кастрировать будем?

Лапка тянется к зловещим щипцам.

— Нет, — отвечает Родительница. — При покупке нам сказали, что он породистый, думаем разводить, когда появятся средства на еще одного такого. Дочь, раздень его.

Хозяйка вытаскивает Пусю из платья и на вытянутых лапках протягивает его Ветеринару. В комнате жарко, присоски приборов облепляют липкое от пота тело. Усики и шершавый хоботок проходятся по телу Пуси, он дрожит от страха.

— Давление и гормональный фон в норме. Слегка избыток половых гормонов и гормона страха. Да, похож на породистого, светлокожего. Очень популярны сейчас в разведении. Но, судя по органам зрения и носу, немного метис. Если вы думаете о выставках или родословной, то я могу вас разочаровать. Можете научить кулачным боям, хотя это негуманно, и придется заниматься регенерацией. Разведение беспородных тоже может принести немало бонусов и уважения. Дети могут пригодиться лабораториям.

— Это правда, что он разумный? — спрашивает Хозяйка.

Ветеринар убирает присоски и отпускает Пусю на пол. Пуся принимается чесать живот и грудь после присосок.

— Этот вопрос спорный. Социум двуножек обладает парой признаков раннего разума. Им известны технологии, некоторые наши эмоции, способность любить и получать удовольствие. Но большинство ученых считают, что до разумных им далеко. У них нет бителепатии, нормальной регенерации, не побеждены некоторые болезни. Они не освоили межзвездные перелеты, нет единого языка, и, страшно сказать, на момент окончания золотодобычи и вывоза они все еще массово уничтожали друг друга!

— Как это — уничтожали?

— Не пугайте ребенка, — просит Родительница. — Скажите, что с ним делать? Мы в последнее время не выпускаем его из клетки, потому что он стал метить территорию. Ему что-то не нравится, но не могу понять, что?

— Чем кормите?

— Сухим кормом. Слизняками. Даем два спиртовых раствора в сутки. Биодобавки.

— Попробуйте еще давать вареную падаль долгоносиков и добавляйте растительной пищи, которая с хлорофиллом. Спиртовой раствор стоит давать реже. Почему-то считается, что у них принято пить его раз в цикл из семи присолнечных суток, то есть раз в четыре наших дня. Можно осмотреть его клетку?

Пусю тащат обратно в клетку и бросают на матрас.

Ветеринар просовывает морду в домик, пробегается усиками по стенам и обстановке.

— Может, слишком тесная?

— Нормально, кондиционер есть. На родине они жили в таких же клетках. Из развлечений только беговое колесо и три книжки. Небогато. Вы его забрали после курса начального обучения?

— Да. В семь лет. В питомнике у них была школа.

— Тогда надо больше книжек. Примерно столько же книжек, сколько он весит сам, хватит на год. Но учтите, что часть из книжек он прочесть не сможет — у них разные языки, а он знает только один. Проще приобрести человеческий компьютер, будет развлекаться с ним через органы зрения и слуха.

— Я слышал, что есть переводчики с их языков на наш?

— Да, но стоит ли оно того? Вы не очень обеспеченная семья, у вас низкий уровень бонусов и уважения. Переводчики очень долго настраивать. И имплантацию качественно сделают лишь несколько специалистов на планете, это опасно для здоровья питомца. Лучше, если позволяют средства, попозже взять ему напарника. Они социальные зверьки, дольше живут, если есть общение с себе подобными. Только лучше своего пола, если не уверены, что готовы к разведению.

Родительница взмахивает усиками.

— Вот я это и хотела спросить. У моей кузины есть похожий, возможно, даже одной породы. Считаете, это не опасно, если мы прихватим его в гости? Для общения?

— Их поведение достаточно непредсказуемо. Можете разрешить им общаться под наблюдением. Но недолго. Бывали случаи, что после такого общения они пытаются сбежать.

* * *

Через пару суток Пусю рано утром хватают на руки, вливают в глотку спиртовое пойло, натягивают пуховую жилетку и бросают в мягкую ледяную сумку, пахнущую эфирными маслами. В легком трансе Пуся смотрит через окошко на окружающую местность. Вот Хозяйка с Родительницей натягивают комбинезоны. Потом становится нестерпимо ярко и жарко, и Пуся понимает, что его вынесли на улицу. Позади мелькает овальная дверь в жилище, раскрашенная множеством цветных полосок. Пусю выносят наружу всего третий или четвертый раз за все десять лет, что он живет у Хозяйки, и каждый раз он пытается запомнить всю последовательность цветов. Зеленый — синий — черный — оранжевый — красный — белый — зеленый… Кажется, следующий серый. Да, светло-серый.

Дальше сознание отключается. Он просыпается через пару часов в ледяной сумке, смотрит в одно окошко, потом в другое. Хозяйки рядом нет. Сила тяжести изменилась и стала заметно меньше. Сначала Пуся пытается интереса ради попробовать замок в потолке сумки. Он прочный, молекулярный и открывается снаружи, поэтому Пуся быстро бросает эту затею. В одном из окошек виден ряд похожих сумок, внутри одной из них виднеется морда какого-то зубастого синего монстра, а позади всего ряда — огромный иллюминатор с вытянутыми галактиками за ним. Пуся летал на звездолетах только один раз, когда был еще младенцем и его перевозили в питомник. Детские воспоминания уже стерлись из памяти, и Пусе становится страшно.

— Эй! Хозяйка! Где ты! Эй, дура!

Пуся забивается в уголок сумки и плачет. Потом нащупывает небольшую коробку с кормом, наедается и засыпает.

Просыпается от того, что сумку начинает слегка мотать из стороны в сторону. Потом кто-то хватает сумку, он слышит голос Хозяйки и вопит:

— Хозяйка! В туалет хочу! Обделаюсь сейчас! Здесь душно! И жрать! Дай чего-нибудь!

Клетка расстегивается, и в просвете виднеется морда Хозяйки.

— Ты мой Пусечка! Разговорчивый какой. Хорошо покушал? Сейчас, сейчас, мы уже прилетели, скоро мы приедем к моей тете.

— В туалет, говорю, хочу! Дура! Не здесь же прям гадить⁈

Хозяйка не оставляет Пусе вариантов. Наконец, грязного и неухоженного, его вытаскивают из сумки.

— Смотри, тетя, какой у нас Пуся!

Его передают от одного хозяина к другому, удерживая за руки и ноги. Конечности родительской кузины настолько длинные и липкие, а запах незнаком и неприятен, что Пуся орет.

— А-а! Пустите! Не-е-ет! А-а!

— Молодой. Мой Пушок уже совсем старенький. Ишь ты, как разорался. Давай, чтобы он нам не мешал, сразу засунем его в клетку.

Пусю вытаскивают из жилетки, запихивают в розовый комбинезон и толкают в тесное помещение через лючок на крыше. Упав с высоты в полтора метра, он сильно ушибается.

— Вот дура! Не могла аккуратнее.

Внутри светло. Перед ним стоит человек. Высокий, с пышными кудрявыми сединами и не менее пышной бородой. Пуся осторожно приподнимается, обходит старика кругом и щупает за легкую белую одежду. Старик протягивает руку.

— Speak English?

— Че?

— Habla español?

— Блин! Не понимаю ни фига!

— Shuõ zhõngguó huà?

— Не-а. Ни фига.

— А! Ви говорить по-русски?

— Чего? А. Да, вроде бы. Угу.

— Я плехо говорить. Меня звать Моисей. Рад приветствовать в мой убежище. Как ваше зовут?

— Пуся.

— Нет. Не то имя. Как зовут?

— Не знаю. Давно было. Я из питомника. Забыл.

— Где живешь? Планета?

— Без понятия. Синяя такая. Большая. А на дверях, помню, зеленый — синий — черный — оранжевый — красный — белый — зеленый — серый, кажется. Не помню.

Моисей жестом приглашает его в другое помещение.

— Номер квартиры. Не важно. Важно планета. Зеленый-синий — не наша. Бедная, плохая планета. Жаль. Увезут обратно. Кто хозяйка?

— Дура малолетняя. Беговое колесо. Три книжки. Клетка узкая с парашей. Все. А тебе тут хорошо!

— Да. Мой хозяйка есть заботиться меня. Я родился на Земле. Украденных тяжело держать. Если меня плохо содержать, я бы есть убежаль.

Действительно, клетка Моисея гораздо просторнее клетки Пуси — в ней несколько комнат, в одной из них он видит роскошную кровать, гигантские стопки книг и пузатый монитор старого компьютера.

— О, круто! Читать!

— Книги. Я учусь по ним. Можешь взять себе часть на память.

На стене Пуся замечает изображение женщины, нарисованное толченым кормом на склеенных вырванных листочках из книг.

— Кто?

— Моя жена. Умерла пять лет назад. Подавилась кость, я не сумел…

— Жалко.

В третьей комнате обнаруживается стол с парой стульев, холодильник и индукционный чайник — Пуся с трудом вспоминает названия этих предметов — и Моисей предлагает ему сесть. На стене другой портрет — какого-то несимпатичного худого мужчины в очках, большой, с рваным краем.

— Кто?

— Стивен Хокинг.

— Тоже жена?

Моисей смеется.

— Ха-ха! Каков юмор шутки!

Из холодильника Моисей достает несколько банок и бутылок.

— Ешь и пей.

— Жена… Каково с ней?

— Хорошо. Ты взрослый человек. Тебе тоже нужда жена.

Пуся кивает.

— Но как?

— Необходимо делать пи-пи все вокруг, и они поймут, и купить тебе жена.

— Да делал я. Не помогает.

— Я придумаю кое-что. Пока ешь, сходи в душ и ложись спать.

* * *

Странно, но никто из хозяев не обращает на них внимания весь вечер. Даже сама Хозяйка всего один раз заглянула в люки на крыше домика Моисея и прощебетала что-то. Ночью Пусю будят толчком в бок.

— Идем. Я покажу что-то.

Они идут на кухню и отодвигают холодильник. Внизу, в расковыренной плитке виднеется отверстие.

— Осторожно, высоко. Ножка э… клетки. По ней.

Они сползают по ножке вниз. Без обуви пол обжигающе-горячий, но Пуся терпит. Хозяева спят, завернувшись в кокон-гамак.

— Смотри, — Моисей указывает на полупрозрачную пленку-окно мусорного лифта над пятиметровым столом. — Нам необходимо туда.

— Офигеть! Высоко как! Не, я не полезу.

— Идем. Ты суметь. Я знаю путь.

Любопытство побороло страх, они идут к столу и вдвоем с трудом отодвигают тяжелую лифтовую дверцу из мягкого, скользкого на ощупь материала.

— Лезь по полкам! По полкам наверх! Там есть вентиляция дыра.

Полки, скорее похожие на сетчатые гамаки, полны каких-то сырых и дурно пахнущих предметов. Не то еды, не то специй, не то духов и ароматизаторов. Часть из них шевелится, Пуся брезгливо отряхивает ноги и вытирает руки об одежду, но наверх все же залезает первым, помогая залезть и Моисею.

Они стоят перед колышущейся пленкой. Пуся замахивается, чтобы прорвать ее, но Моисей хватает его за руку и начинает колдовать с панелью вызова лифта. Наконец, с легким хлопком мембрана мусорного лифта раскрывается.

— Ого! Круто! Научи?

— Потом. Успеем. Наверняка они улетать не на следующий день. Прыгай!

Они прыгают на платформу, и Моисей командует держаться за край. С огромным ускорением платформа несется куда-то далеко вниз и бросает их на смердящий пол. Пуся промаргивается, чихает и видит в отдалении, за кучами разлагающегося мусора какие-то огни.

— Вон они, идем.

Пуся слышит голоса людей, он держится сзади и боится, хоть и доверяет своему старшему товарищу.

— Moses! It's Moses! — слышатся голоса.

Вскоре незнакомцы обступают их двоих. Их около десятка, они разного роста и цвета кожи, в лохмотьях и обертках от еды. В их руках самодельные копья и факелы. Пуся с удивлением и странным чувством в груди видит женщин и детей.

— Moses, Moses! Lead us to Promised Earth! — хором говорят они, подходят и касаются Пуси и Моисея.

— Tribe mine! Take a look at this child, my sons!.. — Моисей садится на корточки и начинает долго и монотонно что-то рассказывать своим адептам. Потом хватает Пусю за руку, подводит к самому высокому и крупному из них, заставляет опуститься на колени и говорит:

— Я называть тебя Адам. Ты не Пуся, ты Адам.

Одна из женщин берет его за руку и отводит в сторону, за кучу из объедков. Адам с трудом снимает свой розовый комбинезон. Они говорят на разных языках, но любят друг друга.

Возвращение обратно Адам не помнит.

* * *

Проходит пара лет. Он снова Пуся. Хозяйка несет Пусю в сумке по странному месту, полному запахов, криков и цветов.

— Help me! — слышит он знакомый язык.

Женский голос. Это как раз то, что ему нужно. Мельком во время разворота сумки он видит в окошко крохотное голое тельце за толстыми бамбуковыми ветками. Пуся начинает отчаянно трясти сумку.

— Эй! Хозяйка! Ее! Купи ее! Или как там у вас это называется! Возьми!

— Пусечка! Чего ты разбушевался! — слышится голос Хозяйки. — Мама, давай возьмем ему самочку? Уже пора, а то он совсем одичает.

— Help me! — снова кричит самочка.

— I'm here! — кричит Пуся. Теперь у него в клетке есть книжки и ноутбук, он выучил пару других языков.

— Нет, эту самочку очень сложно будет содержать. Давай лучше возьмем вот такого. Как думаешь?

— Такого? А что, неплохо. У меня будет черненький и беленький.

Через некоторое время замочек сумки приоткрывается, и с небес почти на Пусю падает что-то небольшое, живое и вонючее. Следом добавляется еще пара предметов — матрас и какие-то мешки. Пуся привыкает к освещению и рассматривает незнакомца.

— Hello! — слышит он писклявый голос. — I'm Musya!

Муся оказывается карликом-негром. Он знает еще меньше слов, чем Пуся, по дороге домой он рассказывает свою историю — двадцать шесть лет, родился в магазине, жил у какого-то парня, который приучил его к копрофилии и прочим извращениям. Пуся понимает, что время пришло, молчит и вспоминает наставления Моисея.

Дома Муся выжирает весь алкоголь в клетке, отодвигает матрас Пуси к сортиру и расстилает свой на его месте, а ближе к ночи, когда хозяева легли, достает из кармана штанов колоду карт.

— Let's play cards, my friend!

— I can not.

— I'll teach you.

Пуся, разумеется, проигрывает, и карлик, облизываясь, заявляет:

— Now give me your love.

Задушив карлика, Пуся ложится спать. Утром Хозяйка открывает дверцу и достает мертвого Мусю. Слышится пронзительное стрекотание, которое заменяет хозяевам плач. Она тащит мертвеца куда-то к Родительнице, чтобы показать, и забывает запереть клетку. Пуся выпрыгивает наружу. Прячется за шкаф. Потом, когда Хозяйка бежит к клетке, прорывается на кухню. Родительница расставляет коленчатые ноги по всей окружности двери, но он проскальзывает между ними. От кухни Пуся бежит в хозяйский туалет. Моисей рассказывал, что он устроен проще человеческого. Набрав в легкие побольше воздуха, он ныряет в вонючие пучины.

Трубы раскалены, Пуся ошпарился и едва не задыхается внутри, но наконец небольшой водопад выносит его в канализацию.

Он на свободе. Теперь его снова зовут Адам. Теперь он найдет ту, которая звала его.

* * *

Проходит пятнадцать лет.

Адам удирает от погони: два подростка, вооруженные самодельной паутинкой, гонятся за ним по утреннему переулку. Они бегут по стенам на высоте метра в три, а он — внизу, мечась, как крыса, от одного укрытия к другому. В руках Адама самодельное копье. Он знает, что сможет если не убить, то хотя бы ранить своего преследователя.

— Пуся! Лови Пусю!

…В первые годы Адам побывал, казалось, во всех подземельях города хозяев, на всех рынках и лавках, продающих питомцев. Его теперь знает каждый второй из тысячи живущих на этой планете свободных людей. Он так и не нашел ту женщину, хоть и был с десятком других. На теле Адама пара ожогов и шрамов. У него были друзья, которых он учил жизни, и враги, которых он ненавидел. Пять лет он дрался на кулачных боях, больше из удовольствия, чем по принуждению, но, в итоге, смог сбежать от своих владельцев. Адам знал двух своих сыновей и на пару лет оставался с их матерью, живущей в грибном парке. Ставил детей на ноги и учил их говорить. Он был рад общению с этими двумя отпрысками, хотя наверняка их родилось больше, чем два.

Адам прячется за канистрой с водой, которые ставят на каждом углу. Его мучает жажда, но он не рискует залезть наверх. Пока лучше прятаться. Подростки вряд ли причинят вред сознательно, раса хозяев миролюбива по своей сути, но молодой разум не всегда адекватно оценивает свою силу. Переломы ему не нужны. Шансов, что кто-то станет лечить бездомного двуножку, — никаких. В лучшем случае — усыпят, в худшем — бросят помирать на улице.

К тому же он так близок к цели.

— Вот он! Он там!

Шуршащие шаги приближаются. Пуся решает, что лучшая оборона — нападение, выпрыгивает из-за канистры и выставляет пику вперед. Главное — попасть по сухожилию. Лапки тянутся к нему. Удар, еще один.

— Ай! Колючий! От него больно.

— Может, не будем его ловить?

— Дети, где вы? — слышится свист взрослых из-за конца улицы.

Его преследователи уходят. Адам опускает копье.

Впереди еще небольшая клумба из грибов — правильнее называть их ксеноводорослями, но «грибы» привычнее. Наконец Адам видит череду овальных дверей, расписанных в разноцветные полоски. Вокруг пока никого не видно, и он мешкает, не знает, какую выбрать.

— Зеленый… Зеленый — серый — коричневый… — бормочет Адам. — Какой же последний цвет?.. Розовый? Или желтый?

Наконец он решается и выбирает одну из дверей. Приподнимает копье за самый конец и стучит наконечником по твердой окантовке дверей.

— Эй! Открой! Пусти давай!

Спустя мгновение цветная мембрана на двери расползается в стороны.

— Пусечка! Смотри, дорогой, это же мой Пусечка! Он жил у меня в детстве! Мой любимый! Он вернулся спустя столько лет!

— Дура! Тише, ты же выросла! Да, я вернулся, да, я тоже тебя, типа, люблю, но осторожнее! Жрать давай!

Его хватают и радостно подбрасывают вверх. Ему неприятно, но он, Адам, ждал этого все последние годы. Потому что понял, что именно это ему нужно в старости. Снова стать Пусей.

Их нет

В наблюдательном пузыре было тепло и влажно.

— Разумные этого мира слишком глупы, чтобы составить нам конкуренцию в будущем, — сказал младший координатор, наблюдая за студенистой голограммой в тепловизоре. — Я убеждаюсь в этом раз за разом. Первый вид, с наибольшим объёмом головного мозга, безусловно, достиг успехов в охоте и собирательстве. Однако за десятки тысяч лет, что волосатые населяют северный континент, они так и не изобрёли колеса и не приручили ни одного животного. Если бы не мы, они не изобрели бы даже тех простых приспособлений для стрельбы и не продвинулись бы в развитии!

Космический моллюск подвинулся ближе к стенке, пропуская коллегу, и продолжил:

— Второй же вид, несмотря на успехи в языке и культуре, судя по всему, проиграет северянам эволюционную борьбу — их меньше и они до сих пор не вышли из тропиков. Про остатки популяций других прямоходящих я молчу, ибо многие даже не владеют огнём. Два огромных континента с другой стороны планеты до сих пор, по сути, не заселены — нет, это очевидно, если ничего не менять, то этот мир будет потерян для галактики.

— Не будь категоричен, сын мой, — проговорил старший головоног, втягивая нижнюю часть своего мягкого тела через гофрированную трубу в наблюдательный пузырь. — Развитие разумных видов хорошо, если оно проходит естественно. Мы и так слишком поторопились, поделившись с северными людьми примитивными технологиями. Скоро этот мир ждёт новое глобальное оледенение, а подобные катаклизмы всё расставят на свои места.

— Ты абсолютно прав, но глобального оледенения нам ждать ещё ни одно тысячелетие. Взгляни, отец, на вот это племя, — молодой шевельнул дюжиной щупалец, и студенистая голограмма на стенке пузыря поменяла масштаб. — Оно ближе всех, ему нужно лишь сняться с кочевья и направиться по берегу океана, миновать водную преграду и перейти в северный континент. Стоит лишь немного подтолкнуть их к этому. И тогда, ввергнув два основных разумных вида этой планеты в конкурентную борьбу, мы сможем достичь небывалых успехов, вырастив крепких скелетообразных рабов, быстро плодящихся и успешно развивающихся. Недолговечных, конечно, и столь суетливых — срок их жизни меньше нашего в тысячи раз. Но они крепки, у них хорошие органы чувств, быстрая реакция. Я говорил об этом, Центральный Галактический Пруд будет рад такому исходу экспедиции, ты знаешь. Вопрос только — кто из двух видов победит — темнокожие, или рыжеволосые?

— Это племя темнокожих, безусловно, представляет большой интерес для нас, — старик повернул к своему отпрыску два глазных стебелька из четырёх. — Но подождём же ещё пару столетий, мой друг. Сейчас не время для принятия решений, тем более для изменения хода истории, как в случае с луком. Лучше, чтобы два вида остались на разных континентах. Сейчас время снова отправиться спать… Я отведаю свежих водорослей, а затем ползу в охлаждатель. Разбуди меня через пятнадцать местных лет, чтобы я сменил тебя.

— Да будет так, отец, — младший моллюск покорно преклонил голову перед старшим координатором, обильно сбрызгивая слизью его щупальца. — Да будет мягкой и скользкой твоя дорога к охлаждателю, приятной тебе темноты.

Тело отца всосалось обратно в гофрированную трубу. Когда последнее щупальце главы экспедиции покинуло наблюдательный пузырь, и младший координатор остался один, его пузырчатое тело приобрело коричневый оттенок.

«Популяция несправедлива по отношению к младшим координаторам, — негодовал он. — Десятки тысяч лет проведя в орбитальном комплексе, обречены мы выполнять приказания, повинуясь воле вышестоящих. Наши идеи не находят одобрения, ибо молоды мы и не опытны. Таково течение наших дней. Остаётся лишь наблюдать за прямоходящими дикарями, радоваться их умственному росту во благо галактики, и надеяться на лучшее, ведь не в силах я противоречить указанию».

А километровый овальный студень-корабль, вытаращив в сторону Земли защищённые полями гляделки-тепловизоры, неторопливо проплывал над жарким тропическим материком, который через тысячи лет назовут Африкой. Или не назовут?

* * *

— Я ходил вчера дальше на север, отец. Там, за морем — земля. Там холмы.

Чёрная кожа вождя племени блестела от пота на утреннем солнце. Он посмотрел на подбежавшего к нему Твёрдого Камня с недоверием.

— Там нет земли, — надменно ответил вождь. — И холмов нет.

— Но я видел, они есть!

— Их нет, — Рваное Ухо отвернулся и неторопливо пошёл к тростниковому навесу.

Его племя, состоявшее из семи взрослых и десятка детей, в течение всей своей жизни неторопливо следовало вдоль океанского побережья. Пищей им служили рыба, добываемая при помощи острог, прибрежные моллюски, а также плоды растущих вдоль берега деревьев. Охотой их род не занимался, и надобности углубляться далеко в лес не было, к тому же, они были не одни на побережье, а встречи с другими родами крайне не желательны.

— Пойдём туда. Тут мало еды и много людей! — ответил младший сын вождя, следуя за отцом.

— Мы останемся здесь, — Рваное Ухо развалился под навесом и стал вычёсывать кожных паразитов. — Мой отец жил здесь. Отец моего отца жил здесь. Мы не пойдём в твои края, которых нет.

Твёрдый Камень зарычал по-звериному и топнул ногой. Плохо быть младшим сыном! Отец стар, ему уже почти дважды по двадцать лет, и он боится контактов с другими родами, а свободные девушки в племени кончились. Твёрдому Камню скоро четырнадцать, а пары для него так и не нашлось. Но там, за морем, думалось парню, наверняка есть свободные женщины, куча девушек, готовых стать его жёнами.

— Я уйду один! — крикнул юноша и зашагал обратно на север.

Вождь посмеялся скрипучим голосом ему во след, и останавливать младшего сына не стал. Через пару десятков шагов юноша оглянулся. Всем было наплевать на Твёрдого Камня. Женщины плели верёвки и поддерживали огонь в очагах, мужчины обтёсывали остроги, а детишки плескались у кромки воды.

— Ты куда? — детский голос окрикнул юношу.

Это был племянник Твёрдого Камня, шестилетний Золотой Волос.

— На север, за море, — ответил юноша. — Там есть новая земля, и я уйду туда.

— А как же мы? — спросил мальчик, подбежав поближе.

— Вы останетесь здесь голодные. Рваное Ухо не прав.

Племянник задумался, почёсывая кудрявый затылок.

— Раз он не прав, то я пойду с тобой.

* * *

«Как же это удивительно, — думал младший координатор, втягивая в своё нутро нектар из водорослей. — Который раз удивляет неуёмный индивидуализм прямоходящих. Сумасшествие… Этот индивид так просто ослушался указаний своего отца, словно его не могут подвергнуть за это наказанию. Попробуй кто из моих прародителей совершить такое… Нет, уму не постижимо. Который раз уже мои нервные узлы приходят в возбуждение, когда я наблюдаю за подобным. Возможно, это характерно для скелетообразных — сохранение особью индивидуализма даже после развития нервной системы, но всё равно, это слишком жуткое качество, чтобы быть понятым нами. Возможно, всё вызвано сексуальной мотивацией индивида — в условиях моногамии он ищет себе партнёра, что заставляет его мыслить странно».

Моллюск перевернулся на другую сторону, поменяв цвет с красного на жёлтый, и неожиданно подумал:

«С другой стороны, всё это может быть полезным. Если этому индивиду удаться перебраться на тот берег, то это может повлиять на принятие решения о переправке… А, нет, — младший координатор стал синим. — Не может, ибо мой отец повелел держать два вида по разные стороны пролива. Жаль, а то было бы интересно».

* * *

— Рваное Ухо, Рваное Ухо! — Золотой Волос прибежал на стоянку поздно вечером, запыхавшись и вытирая слёзы с лица. — Твёрдый Камень в беде!

Вождь племени, прикорнувший под навесом, вскочил, протёр глаза и посмотрел на внука.

— Ты где был? Я хотел послать Чёрного Краба искать тебя.

— Я ходил с Твёрдым Камнем на север! Там, за поворотом, за морем — холмы!

Испуганные женщины бросили свои дела и прислушались к разговору.

— Их нет! — нахмурился Рваное Ухо. — Что случилось с Твёрдым Камнем? Зачем ты пошёл за ним!

— Там есть земля, я видел! — воскликнул мальчишка.

Вождь дал ему подзатыльник.

— Ты врёшь! — сказал вождь. — Мои предки жили здесь, я живу здесь, твои и мои потомки будут жить здесь. В этом мире нет ничего, кроме леса, берега и моря. Есть люди, много людей. Есть звери, птицы и рыбы, много птиц, зверей, рыб. Но есть только одно небо. Одно солнце и одна луна. Одно море. И есть только один берег.

— Они есть… — сказал ребёнок, всхлипнув. — Я сам видел. И Твёрдый Камень видел!

— Что с ним? — вспомнил вождь.

— Он пошёл навстречу горам в море, вброд по морскому дну. Но вдруг что-то случилось, и стал тонуть. Я побоялся идти за ним, и не смог его спасти.

— Твёрдый Камень утонул⁈ — воскликнул вождь, а женщины племени зарыдали.

— Его тело вынесло на отмель… — ответил Золотой волос.

Вождь сел под навес. Им овладевали противоречивые чувства. С одной стороны, глупец сам ослушался отца, направившись к берегу, которого нет. Рваное Ухо не любил Твёрдого Камня — из трёх сыновей он был самым упрямым и непокорным. С другой стороны, он потерял младшего сына, мужчину, члена своего рода.

— Ты врёшь! — повторил он, и намеривался было снова ударить внука, но старика остановила мать мальчика, Желтый Цветок.

— Ребёнку незачем врать. Надо пойти за телом, на север.

Рваное Ухо нахмурился, затем, после некоторого раздумья, ответил:

— Да, мы пойдём на север. Мы пойдём за телом Твёрдого Камня и увидим, что другого берега нет.

* * *

— С возвращением из темноты тебя, отец. Как ощущения? Как твои органы чувств?

Старший моллюск перевернулся на спину и попытался вытянутыми щупальцами достать до противоположной стенки наблюдательного пузыря. Не смог. Стареет.

— Несомненно, я бодр и рад возвращению к дежурству, мой сын. Что нового произошло за эти годы на нашей земле?

— Ничего особенно, отец. Произошло два сильных извержения вулкана, практически полностью уничтожившие популяцию слаборазвитых прямоходящих вон на тех экваториальных островах.

— Эти волосатые существа всё равно не были нужны. Что нового о темнокожих с южного континента? Они перешли пролив? Контакт видов состоялся?

— О, отец… То племя южного вида как раз готовится к переходу через пролив, но когда они встретят северную расу, никто не знает. Среди них встречаются столь странные, своенравные индивиды, что удивляешься, как они ещё не вымерли. Как быть дальше — решать не мне, я же отправлюсь спать, в темноту, в уютное чрево охлаждателя.

— Пусть будет мягким и скользким твой путь в темноту, мой сын, — старик пожелал сыну спокойной ночи и вперил свои глазные стебельки в студень тепловизора.

* * *

Золотой Волос ждал этого момента долгие годы. После похорон он обратился к племени:

— Дети мои! Чёрный Краб, мой отец, был вождём племени двенадцать лет. Я помню и его отца. Рваное Ухо думал сперва, что второго берега нет. Когда он увидел второй берег, дед сказал, что, хоть мы и видим берег, но его всё равно нет. Дед погиб, когда мне было семь. Чёрный Краб верил своему отцу и наложил табу на плаванье к тому берегу. Он мёртв сейчас. Сейчас нас стало больше, мы люди двух родов, не одного. И сейчас пора отменить запрет. Мы отправимся на тот берег!

— Но вдруг там живут звери, которых нам не победить? — спросила сына старуха Желтый Цветок. — Легенды говорят нам о зелёных чудовищах с пастью в два локтя. Легенды говорят о птицах ростом больше человека. Вдруг там есть кто-то, кто опасен нам?

— Не надо бояться неизвестных нам зверей! — воскликнул вождь. — Их нет! А нас дважды по двадцать. Мы свяжем плоты. Мы возьмём копья. Мы переплывём море, и будем жить на новой земле.

* * *

Старый координатор, упёршись пупырчатым телом о выступы-насесты наблюдательного пузыря, думал о вечном.

«Планеты движутся по своим орбитам, рождаются и умирают звёзды, погибают разумные виды, а жизнь течёт, и ничего не меняется. Надо же, если перевести срок моей жизни на местные года, мне будет сорок тысяч лет. И большую часть жизни я провёл в экспедиции… Да. Как быстро пробежали тысячелетия».

Космический моллюск побелел, глазные стебельки начали втягиваться в его студенистое тело. Но старик не дал сну побороть себя.

«Интересно, сможет ли сын заменить меня, если я решу уйти в темноту навсегда? — подумалось ему. — Наверняка нет, ведь он недостаточно спокоен и уравновешен. Он принимает слишком рискованные решения, не чувствуя естественного течения жизни и истории. Смена поколений… Это всегда катастрофа. Взять, хотя бы, вот это племя. Казалось бы, что почему бы им не жить на старом месте? Нет, стремление к обладанию большими пищевыми ресурсами, стремление к увеличению социальной группы, к исследованию новой земли… Чаще подобное проявляется у молодых особей, старики могли бы найти другие пути решения проблем».

Маленькие красные фигурки в тепловизоре вытянулись цепочкой и, неся младенцев на плотах-носилках, медленно плыли через двадцатикилометровый пролив, который разделял два больших континента, северный и южный.

«Право, я в смятении. Я не знаю, стоит ли позволять этим дикарям перебраться на тот берег? К сожалению, я ответственен за принятие решения, и мне не с кем советоваться. Так… Я полагаю, что полуостров, лежащий за проливом, уже достаточно густо населён популяциями северного вида. Их миграция продолжается уже многие века… Рано или поздно они всё равно встретятся, однако, численность мигрирующих групп ещё слишком мала. Нет, если дело продолжится, то южный вид однозначно проиграет борьбу за эту планету, если мы не вмешаемся».

* * *

— Отец! Я видел людей, других людей на севере! — Белое Копьё вернулся в новую стоянку племени, когда солнце уже садилось, и выглядел испуганным.

— Что? — изумился старик. — Какие ещё люди?

— Новые люди! Они не похожи на нас! У них белая кожа. У них густые рыжие волосы, как у антилопы. На лице, на лбу — везде. Нос большой, лоб маленький. Они носят шкуры животных, и их много, очень много!

Золотой Волос поднялся с лежанки и строго посмотрел на сына.

— Запомни, сын мой. Раньше, давно, мои предки, твои предки, жили там, — он указал рукой на юг. — Там было много людей, таких же как мы. Но они все остались там. Никто не догадался переплыть пролив, один я догадался. А теперь тут никого нет. Только мы, наше племя. Ещё небо, солнце, трава, звери и птицы. Других людей нет.

— Но я видел их! — воскликнул Белое Копьё. — Они появились за жёлтым ручьём совсем недавно. Их больше, чем дважды по двадцать! Я долго наблюдал, я видел, как они охотятся! Они метают в зверей свои тонкие копья при помощи… при помощи длинных кривых палок с верёвкой.

— Их нет, — ответил вождь и вернулся к своим делам. — Успокойся. Часто мы видим то, чего нет.

* * *

— Отец, ты хочешь сказать, что из племени переселенцев выжили всего четверо?

— Три года назад племена наконец встретились, — ответил старший координатор, опустив щупальца. — Это неизбежно. Распространение северного вида не остановить. Да, несмотря на то, что их мозг больше, они оказались глупее и в ходе того во многом исторического столкновения потеряли половину своих взрослых самцов. Но они взяли числом. Из чернокожих остались в живых двое взрослых мужчин, женщина и ребёнок. Это неизбежно, сын мой. Мы дали северному виду технологии, которые позволили выбраться им далеко вперёд. Приспособления для стрельбы, гончарное дело, изготовление лодок. Жаль, но это так — рано или поздно северный вид проникнет дальше на юг, пересечёт пролив и уничтожит темнокожих.

Младший координатор выслушал наставника, а затем проговорил.

— Ты утомился, отец, и тебе пора в уютную темноту.

— Да… Веди себя мудро в моё отсутствие.

— Я принимаю свой пост, отец. Да будет скользкой и мягкой твоя дорога в утробу охлаждателя.

Проследив, что всё обширное тело отца исчезло в гофрированной трубе-переходе, космический головоног поглядел записи тепловизора.

«Нет, я не намерен дольше это терпеть, — чувствуя чудовищное возбуждение, он схватился щупальцами за пузырчатые рычаги управления. — Это безумие, меня накажут, я это знаю. Но южный вид должен выжить, именно они нужны галактике, а не эти волосатые северяне. Южный вид умеет жить в социальных группах, при этом они умны и не боятся нарушать приказаний своих вождей! Именно такие рабы нужны галактике — умные, выносливые и сообразительные, не боящиеся принимать решения. Я многому научился у них, я тоже теперь не боюсь принимать решения. То, что я сейчас сделаю, безумно, но иначе нам не повернуть ход истории. Надеюсь, отец уже спит и не заметит, что я выбросил капсулу».

* * *

— … Мы не пойдём туда, — ответил вождь одного из четырёх прибрежных родов, собравшихся у большого костра. — Откуда нам знать, что они есть?

— Я переплыл пролив два раза. Я — Белое Копьё, сын Золотого Волоса, сына Чёрного Краба, сына Рваного Уха. Он думал, что земли за проливом нет. Мой отец переплыл пролив. Он думал, что людей за проливом нет, но они были. Нас в племени было больше, чем двадцать. Теперь нас пятеро, три мужчины, одна женщина и младенец. Люди за проливом глупы, но их много. Они убили моё племя, придёт время, они доберутся и до вас.

В среде собравшихся мужчин поднялся ропот. Всего их было около сорока, но что могли собиратели и рыболовы противопоставить вооружённым луками охотникам?

— Слушайте все! Нас оставалось четверо. Мы переплыли пролив и стали жить здесь, на старом берегу. В одну из ночей я увидел летящий с неба предмет. Он упал на побережье и до сих пор лежит там. Я, переплывший пролив два раза, не побоялся подойти к нему. Внутри были предметы, похожие на раковины. Духи предков подсказали мне, что надо делать.

Белое Копьё достал из плетёного мешка гладкое белое устройство и направил его на пальму, стоящую в сотне метров от костра.

* * *

— Отдай, — сказал первый дикарь и потянул ногу убитой газели на себя.

— Моё! — рявкнул второй и намеревался уже было ударить соплеменника, но увидел подошедшего вожака, испугался, и, приняв раболепную позу, отполз от добычи.

— Опасность! — сказал вожак и принюхался. — Луки взять.

Два дикаря, стоящих на страже поселения, потянулись к своему оружию. Луки… Теперь они не спасут их. Неандертальцы не знали, что их судьба, как и судьба всего их вида, уже давно решена безумным космическим моллюском.

Я иду по священной роще и пытаюсь вспомнить, как оказался здесь.

Сначала Кугу-юмо спустился из верхнего мира, развернул пустой контейнер и скопировал стандартный набор системных библиотек — химические элементы, строение атома, сильные и слабые взаимодействия, концепции строения атома, способы первичного нуклеосинтеза и прочие паттерны имплементации миров.

Затем он, не мудрствуя лукаво, залил весь контейнер плоскостью, заполнив её водой, а пространство под водой наполнил субстанцией, позже названной «глина». По правде сказать, оно имело мало отношения к сегодняшней глине и являлось чем-то вроде стволовых клеток для ландшафтов, космогонии и обитателей. В соответствие с протоколом создания новых миров, требовалось выполнить ряд тестовых процедур. Кугу-юмо был старшим в своей команде, и самую грязную работу он поручил своему коллеге, известному под системными логинами Йын, Ён, Керемет и Инмар.

— Можешь? — спросил Кугу-юмо.

— А то!

Амбициозный и привыкший действовать затейливо, Йын просчитал эволюционные вероятности и обратился в гигантского селезня, одно из будущих летающих существ. Нырнул на дно океана, зачерпнул клювом глину и принёс наружу. Кугу-юмо, ожидавший коллегу в своём системном аватаре над поверхностью, выдул из клюва последнего глину, запустив процедуру фрактальной генерации ландшафтов. Исходя из плоского строения мира, ландшафты также предполагались сугубо равнинные, но тут произошла небольшая ошибка. Йын часть глины задержал в клюве, что не было согласовано с коллегами, и её пришлось выплюнуть, отчего фрактальная генерация дала сбой, и получились горы. Быстро, за неполную рабочую неделю прокрутили эволюцию, и пришёл самый ответственный момент — создание разумной формы жизни.

Тут снова потребовалсь глина, однако процесс фрактальной генерации не подходил. Кугу-юмо в таких случаях действовал исключительно аккуратно, ювелирно. Сидел и прописывал системными командами всё строение шаблона разумной формы несколько рабочих смен. Как часто бывает в конце рабочей смены, все торопились. Наконец обнаружилось, что одной из системных библиотек, называемых «душа» в этом наборе не оказалось, и Кугу-юмо потребовалось срочно отлучиться из контейнера. Для того, чтобы охранять вновь созданное существо, под рукой не оказалось ничего лучше, кроме как лысого представителя семейства псовых.

Судя по всему, у Йына к тому времени назрел со своим старшим коллегой производственных конфликт, либо же он был диверсантом конкурентов, присланным в команду для вредительства и срыва сроков сдачи проекта. Лысую собаку он боялся, но нашёл хитроумный способ. Вызвал в месте проведения работ паттерн «холодный ветер», затем приманил собаку тёплой шкурой и ослабил бдительность. После решил проявить творческий подход и совершил над шаблоном разумной формы ряд действий, иначе как плевками в адрес здравого подхода к разработке не назвать.

Когда Кугу-юмо вернулся с душой, собственно, душа уже была сформирована стихийно, и шаблон начал процесс репликации в рамках первоначальной популяции.

— Идиота кусок! — воскликнул Кугу-юмо. — Артист, блин! Ну и что теперь делать? У нас релиз на продакшн через три рабочих смены!

— Вывернуть попробуй, — подсказал коллега. — Все баги будут внутри, подрядчик и не заметит.

Так и поступили. Внешне оболочка получилась неплохая, зато вот внутри… Аппендикс, склонность к варикоцеле, неудачное с точки зрения осеменения расположение крайней плоти — это неполный список физических багов. Со стороны психики и социологии вышло и того больше. Неустойчивый гормональный фон, как следствие — территориальный и собственнический инстинкт, неуёмное потребление, склонность к насилию и так далее. Но что самое страшное — никакой субординации и уважения к работе администраторов.

Так или иначе, проект был сдан, и долгое время система развивалась стихийно. Йын проводил какие-то мутные эксперименты над популяциями, менял цветы кожи, рост, среду обитания и так далее. Кугу-юмо вмешиваться пришлось только несколько раз. Первый — когда люди нашли способы быстрого передвижения на дальние расстояния, и чтобы не дать им разбежаться слишком далеко друг от друга, пришлось переписать космогонию. Плоскость завернули в шар, точнее, геоид, навесили на орбиту пару небесных тел, и всё работало как часы.

Правда, у этой системы нашлось несколько багов. Систему пришлось переписать ещё раз, запустив фрактальную генерацию вселенной. Параллельно подправили систему мировых религий, заметая следы.

В следующий раз Кугу-юмо вмешался через пару веков, когда подрядчик решил внести корректировки в проект и расширить площадь на треть с лишним. Континенты и океаны быстро уплотнили, сплавали за глиной ещё раз, выплюнули, развернули дочерний контейнер. Закинули с севера пару народов, провернули эволюцию и мировую историю в ускоренной промотке. Вышло не без косяков — например, некоторые народы зачем-то стали строить ступенчатые пирамиды и устраивать на них кровавые жертвоприношения. К счастью, почти всех из них потом успешно вырезали жители Старого Света.

Затем запустили слияние и успели как раз к развитию мореплавания. Заказчик остался доволен.

Последний раз фрактальную генерацию запустили, когда разумные изобрели электронные микроскопы и полезли смотреть низшие формы абстракции. Чтобы скрыть настоящие конструкты, пришлось развернуть системную обёртку из квантов и кварков. Тут-то и всплыл, пожалуй, последний серьёзный баг из обнаруженных. Через пару десятилетий разумные извернулись и «обратили баг в фичу», изобретя ядерную и водородную бомбы. Йын, которого к тому времени отправили на какой-то странный подземный проект с каменным солнцем, однозначно ликовал.

О главном же баге знают далеко немногие что в верхнем мире, что в нашем контейнере. Юмын удыр, дочь Кугу-юмо только закончив обучение, проходила практику у них в компании как раз на стадии, когда в контейнере проходил активный этногенез. Отец поручил ей совсем простую задачу — спустить на поверхность по войлоку из внешнего мира несколько массивов крупнорогатого скота. Едва спустившись, она повстречала парня по имени Мари. Бедная девочка, она настолько впечатлилась от творения своего папаши, что забросила практику, порвала с семьёй и осталась в контейнере навсегда, дав рождение нашему народу — марийцам.

Я тот, кто создал этот мир. И я же последний из картов. Хозяева внешнего мира выдали предкам этой оболочки совсем крохотный процент своих прав — права на просмотр истории команд создания и управления нашим миром. Я иду по священной роще и слышу треск бензопил на её опушке. Скоро история мира останется лишь в смешных и нелепых пересказах на наречии соседних народов. Наверное, так и задумывалось.

1.

— Не думал, что мне пришлют такого слабого ученика, — сказал старик, когда Иван пришёл в себя.

Он лежал на жесткой деревянной тахте, без бушлата и сапог; штанины были закатаны, а обмороженные ноги обмотаны шерстяными тряпками, и их жгло, вероятно, от какой-то едкой мази. От маленькой печи-каменки веяло спасительным теплом.

— Вы кто? — спросил солдат.

— Иван, — коротко ответил старик. У него была густая, поседевшая борода, а на плечи было накинуто старинное пальто.

— И я… — протянул Быков. — Ваня.

Дед протянул парню горячую кружку с мутной жидкостью, тот жадно отпил из неё и закашлялся — это была какая-то жуткая смесь из кедровой настойки, отвара из трав и мёда. Старик проговорил:

— Я Савельев, Иван Филиппыч. Я здесь тружусь уже без малого сорок лет.

Комната была обставлена бедно. Маленький, грубо смастеренный стол, пара стульев, сундук, на стене старые тикающие часы и календарь. С другой стороны — ряд полок с банками и корытцами, мешки на втором деревянном топчане, рыболовные снасти и ружьё, рядом с которым стоял Ванин АК-74. Никаких электроприборов и других признаков цивилизации.

— Вы лесник? — предположил солдат.

— Лежи, — старик оставил вопрос без ответа. — Встанешь через полчаса. Похлёбка в котелке, я пойду.

Старик поднялся, взял из угла топор и вышел из избы. Ваня остался один, погрузившись в думы.

«Что будет, если ищейки выйдут на мой след? — подумал Иван. — Вдруг дед всё расскажет? Надо было его хотя бы предупредить. Хотя, тут всё равно, похоже, ничего от меня не зависит. Пропаду, так пропаду».

Несколько минут в комнате было слышно только тиканье часов. Затем скрипнула входная дверь, и спустя мгновение на грудь к солдату бесшумно запрыгнул огромный, похожий на дикого лесного, кот. Потоптался, глядя большими зелёными глазами на гостя, а затем спокойно свернулся калачиком, словно всегда лежал на груди у Ивана.

«Говорят, кошки лечат, — вспомнил солдат, и ему как-то сразу полегчало на душе. — А тут можно жить. Правда, оставит ли меня дед у себя? Он что-то сказал про ученика, может, он путает меня с кем-то?»

Полежал минут пять. К удивлению, есть хотелось не так сильно, как вчера — возможно, Ваня просыпался не в первый раз, и дед уже кормил его, но солдат ничего не помнил. А вот в туалет уже сходить не мешало бы.

Иван согнал с груди кота, снял тряпки — ступни и лодыжки покраснели и были в волдырях, но он их чувствовал и мог ходить. Расправил штанины, сунул ноги в валенки, стоявшие у порога и вышел из комнаты. В сенях оказалось две двери, открыв одну из них, дезертир увидел, как старик колет дрова на небольшой, очищенной от снега площадке. Услышав скрип двери, дед обернулся и буркнул:

— В доме сиди. Да ты ещё тряпки снял! Мне тебя чего, заново выхаживать?

К Ване подбежал пёс, понюхал руки и дружелюбно помахал хвостом. Интересно, как они уживаются с кошаком?

— Иван Филиппович, мне это… по нужде.

— В сенях вторая дверь, там за крытым двором туалет, разберёшься. Потом, раз встал, поешь и ложки будешь крутить.

6.

В дверь постучали, когда два Ивана завтракали.

— Внучка пришла, — сказал Иван Филиппыч и направился открывать дверь — на ночь запирали от пса Бима.

— Внучка? — изумился Быков. — Вы… ничего не говорили!

В избу вошла девушка с сумкой, облачённая в пальто странного серебристого цвета. Хрупкая и высокая, чертами лица она напоминала японку или китаянку. Увидев в доме незнакомца, она ничуть не удивилась и мило улыбнулась Ване.

— Знакомься, Иван, это Ирина, — сказал Савельев. — Внучка моя.

— Здравствуйте, — проговорил Быков и неловко причесал пальцами растрёпанные волосы.

— Ох, а стульев-то у нас теперь не хватает, — сказал Филиппыч и пересел с тарелкой на тахту. — Ты не смотри, что она не отвечает, Ира у нас немая. Расскажи ей, как мы вчера отстрелялись.

Девушка повесила своё серебристое пальто на гвоздик, оставшись в простом и скромном жёлтом платье. Присела напротив Ивана.

— Ну… не мы, стрелял один Иван Филиппыч. Сбил тридцать четыре, а пропустил шесть аппаратов… Говорит, меньше нормы.

Девушка выразила глазами удивление, и легонько кивнула Ивану.

— А у меня не получается пока, — признался он, поняв беззвучный вопрос.

— Ничего, получится, — дед при внучке выглядел на удивление жизнерадостным. — Ты нам гостинцев принесла?

Девушка подбежала к порогу, принесла сумку и начала выкладывать содержимое. На столе появилась бутылка белого напитка (молока или кефира), буханка хлеба непривычной кубической формы, две чёрные баночки консервов без этикеток. Затем Ирина протянула Ване тряпичный свёрток.

— О, никак Ване подарок принесла? — спросил дед, подошёл поближе и пояснил. — Это она мне записку принесла, что тебя пришлют, она всё знала.

Иван развернул свёрток. Там лежал чёрный плоский предмет, обёрнутый шнуром с наушниками-прищепками. На торце устройства были три квадратные, грубые кнопки.

— Плеер, что ли? — удивился Иван и девушка, кивнув, показала на уши. — Погодите, но… откуда вы знали, что я приду?

Девушка загадочно улыбнулась.

— Она всё у нас знает, — сказал дед. — Всегда приносит то, что нужно.

— Она же не ваша внучка, Иван Филиппыч? — сказал Ваня, и Ирина помрачнела. — Вы ведь совсем не похожи друг на друга. Да и как она может быть вашей внучкой, если вы — с Земли…

— Ну, это ты брось, — сказал дед, нахмурившись. — Внучка она мне, родная внучка. Лучше разберись, что она тебе принесла. Проигрыватель, что ли, какой? Мне обычно книги несёт, я привык в тишине.

— Потом посмотрю, спасибо! — сказал Ваня и отложил свёрток. — А вы… откуда, тут же остров, вроде бы?

Девушка махнула рукой на восток.

— Она каждое утро после вахты приходит, — ответил за неё дед. — Из-за моря.

Понятнее не становилось. Внучка? И местная?

— Так кто живёт на этой планете? Где мы?

— Опять ты за старое! — рявкнул дед. — Я же тебе всё объяснил, а ты опять вопросы лишние задаёшь. Тут люди живут и нечисть всякая. А мы на острове одни!

«И этот остров станет для меня тюрьмой», — подумал Ваня. Внезапно всё стало так постыло — и избушка, и ложечки, и вся эта зима. Снова вернулся страх, ощущение, что он в западне.

— Ирина, — попросил он. — Выведи меня отсюда…

Девушка покачала головой.

— Ты ж сам всё это выбрал, Иван, — строго сказал Савельев, подойдя к столу. — Сам из части побёг. Теперь пути обратно нет.

Иван молча поднялся, накинул бушлат и вышел из избы. Ну их всех. Дед за спиной сказал своей «внучке»:

— Ты бы ему одёжи какой принесла, а то всё военное…

Подбежал Бим, Иван присел на корточки и потрепал пса за морду:

— Ты меня привёл, так, может, и обратно отведёшь? — тихо попросил он.

Ира вышла из избы, улыбнулась ученику и быстрыми шагами направилась по тропинке на пригорок. Быков выждал немного, пока она не скрылась за деревьями, а потом скомандовал собаке:

— След! Бим, след!

Пёс побежал по дорожке, Иван последовал за ним. Они нагнали девушку за минут пять, Ирина обернулась. На лице были испуг и удивление.

— Выведи меня отсюда, Ира. Ты можешь, я знаю!

«Внучка» покачала головой, затем махнула рукой в сторону избушки.

— Нет, я не вернусь туда! Отведи меня обратно, в сибирский лес.

Девушка постояла ещё недолго, затем повернулась и побежала вперёд по тропинке. Бим залаял.

— Не бойся, я ничего тебе не сделаю, — сказал Ваня и бросился её догонять. — Просто приведи меня домой, на Землю!

«Внучка» снова остановилась, хмурясь, затем схватила Ивана за руку и быстро повела по тропинке.

— Ира, спасибо! — крикнул он. — Я знал, ты поможешь мне. Знал, что поможешь…

Они долго шли вперёд, девушка вела солдата, пока не вывела из леса.

Впереди, на сколько хватало глаз, простирались ледяные просторы замёрзшего океана. Со стороны моря дул пронизывающий ветер, и Быков поднял воротник. Ирина взошла на узкую скальную площадку, возвышавшуюся над замёрзшим берегом.

— Так ты не с Земли⁈ Ты пришла с того берега по льду? — через ветер прокричал Иван.

Девушка отрицательно покачала головой.

— Тогда как же? — спросил бывший солдат. — Откуда ты?

Ирина махнула рукой в сторону моря. Ваня всмотрелся в линию горизонта — далеко на востоке, за морем, высились снежные горные пики.

— Там люди? Много людей? — спросил Быков.

Девушка кивнула.

— Отведи меня туда! За тобой должны прилететь?

«Нет».

— Тогда как?

«Внучка» развела руками, показывая, что ничего не может сделать, затем помахала землянину и бесследно растворилась в зимнем воздухе.

10.

Шесть недель минуло с тех пор, как Ваня оказался на Хаелле. Прошло четырнадцать смен, число сбитых дезертиром шаров шло за две сотни. В последний раз Иван Филиппович даже не выходил на смены из избы, полностью доверяя своему ученику. Вечерами дед долго расспрашивал Ваню про Россию начала двадцать первого века, никак не мог поверить в то, что СССР больше нет. Про своё прошлое рассказывал скудно, а дневник учителя почему-то убрал в сундук и велел больше не трогать. Котяра, почуяв весеннее потепление, убежал куда-то. «По кошкам лесным бродит, — пояснил дед. — У него каждую весну такое».

Четырнадцать раз приходила Ирина. Как и раньше, она приносила землянам подарки и угощения. Несколько раз они оставались с Ваней одни — старик, похоже, всё знал и понимал, но препятствовать не пытался, лишь один раз пробормотал: «Будь осторожен, да береги её, а то бросит она нас».

Когда сошёл последний снег, а поле перед избушкой стало покрываться травой, в день перед вахтой Савельев взял ружьё и ушёл в лес. Иван, увлекшись чтением одной из книг, не вспомнил о старике до тех пор, пока не пришла пора ужинать.

Во дворе деда не было. Накинув на плечи принесённую на днях Ириной новую, прочную куртку, он поднялся на пригорок и крикнул оттуда:

— Иван Филиппыч! Дядя Ваня!

Прождал — ответа не последовало. Внезапно залаял Бим. Начав беспокоиться, вернулся в избушку, достал свой АК-74 и выстрелил одиночным в воздух. Пёс заголосил ещё громче.

— Тихо, Бим, всё хорошо, — сказал он псу. — Сейчас дед услышит и вернётся.

Пёс никак не мог успокоиться, а когда Ваня хотел вернуться в избу, он преградил ему путь, схватил за рукав и потащил в сторону восточной тропинки.

«Что-то стряслось с Филиппычем, — взволнованно понял Быков. — Собаки — они всё чувствуют».

Бим пошёл по следу, Иван побежал за ним. Через полчаса они остановились, пёс нюхал землю около тропинки, жалобно скулил. Начало темнеть.

— Потерял след? — спросил Ваня. — Бим, ищи, ищи!

Пёс повернул обратно, побежал в сторону избушки.

— Да нет же, там его не может быть!

Собачий нюх не помогал — от Филиппыча не оставалось и следа.

Иван повернул обратно. Обежав весь остров, с востока на запад, понял, что деда, похоже, бесполезно искать. Присев на берегу второго ручья, при свете двух лун, Быков внезапно вспомнил то место, где Бим потерял след — именно там, у кривой сосны, он очнулся после того, как невидимые силы перенесли его умирающее тело на Хаеллу. «Неужели дядя Ваня… вернулся?»

От осознания этого факта стало страшно. Ваня остался один. Один на острове, один в этом мире-западне. В мире, о котором дед так многого не успел рассказать. «Теперь мне одному предстоит нести вахту. Ах, чёрт, вахта!» — он вскочил и помчался к дому, но было уже поздно — обратный путь занимал не меньше сорока минут.

Он помчался через лесную темноту по извилистой тропинке, периодически останавливаясь и глядя на небо, проглядывающее сквозь ветви деревьев. Когда до избушки оставалось меньше километра, небо озарилось вспышкой, и открылось Окно.

Проснувшись после многовекового сна, Седой Старец вышел из своего священного дома и посмотрел на крышу с двумя дымоходами — золотым и серебряным. Пройдясь по ночному небосводу, по прозрачными лугам, подсвеченным луной, он остановился перед прорехой, через которую был виден мир людей. Старику не терпелось узнать — что произошло за все эти годы.

Ночная мгла скрывала мир людей, виднелись лишь незнакомые огни каких-то поселений. Небожитель отошёл от прорехи и задумался, прислушавшись к себе. Первым пришло ощущение, что всё изменилось. Века забвения не могли пройти даром, это он понимал, однако ветер перемен, дувший из срединного мира Ма, был настолько чужим и враждебным, что старик невольно поёжился, кутаясь в свои золотые одежды.

Солнце ещё только начинало свой восход на небеса, но Нум-Торум знал, что оно поныне чужое — Хотал-эква, бывшая покровительница светила, спит у дедов, на самом верхнем из небес Мансипала, оставив солнцеворот на попечение другим богам.

Это случилось давно, более четырёх столетий тому назад…

Когда монотеизм пришёл и на эти земли, исконные хранители Каменного пояса решили не вступать в битву. Божества рыболовов и охотников не способны долго противостоять натиску единобожия, что кочевого, мусульманского, что городского, христианского. Семейство смирилось с поражением — век мансийских богов прошёл, и большинство из семейства демиургов уснули крепким сном до лучших времён, либо ушли в иные края и вселенные.

Боги приходят и уходят, а срединный мир остаётся.

После пробуждения Седой Старец не встретил никого из родни, обитавшей ранее в верхнем мире. Сёстры ушли с небосвода выше, на самый край небес. Туда, где жили деды, общие для всех земных богов. Самый любимый из сыновей — Мир-Суснэ-Хум, наблюдавший за миром людей, умчался в другие пространства. Пять других сыновей, смотревших с неба за землями от Камы до Оби, и дочь-богатырша Казым-ими уснули в лесных урочищах, и Нум-Торум не знал, разбудил ли их тоже ветер перемен.

Оставалось надеяться, что чья-нибудь душа пролетит мимо его владений и расскажет демиургу, что произошло за все эти годы — ведь сойти вниз ему не позволял запрет, данный после развода с супругой — царицей срединного мира Колташ-Эква.

Солнце взошло — оно оказалось безлико. Никто не сопровождал его по небесам Мансипала, оставив огненный шар катиться самому по себе. Вот тут-то Нум-Торум заволновался — такого не могло быть, ведь хоть кто-то должен же следить за ходом светила — будь то Георгий Победоносец, или пророк Мохаммед, или, на худой конец, славянский Даждьбог. Что-то случилось, вот только что?

Нум-Торум принюхался. Слегка ощутимый запах пепла шёл по небесам откуда-то с северо-запада. Вероятно, снова открылся вход в нижний мир — такое и случалось раньше, но это вряд ли могло быть причиной того, что старец проснулся. Пробудить его могло другое событие, более значительное.

Старец умел ждать, однако молчание и одиночество надоело ему. Он возвратился в свой священный дом, взял рыболовные снасти и свой золотой трон. Установил трон напротив небесной дыры и насадил на тонкий золотой крючок волшебную наживку. Нум-Торум закинул удочку и, оставив блестящий поплавок барахтаться среди перистых облаков, затянул долгую древнюю песню.

… Ты, живущий сегодня, вглядись:

Солнце Господне восходит —

Полнехонька клетка:

Внуки Его, человечки-мышата Его.

Солнце Господне заходит —

Полнехонька клетка:

Внучки Его, человечки-мышата Его

Перед первой поклёвкой прошло немало дней. Увидев барахтающийся поплавок, небожитель прекратил пение, вскочил с трона и вытянул леску со своей добычей. Выловленная сущность оказалась злой — это был мелкий дух болезней, куль. Чёрный волчонок барахтался и брыкался, пытаясь освободиться из рук небесного великана-старика. Не дать, не взять мелкая рыбёшка-краснопёрка, попавшаяся рыбаку.

— Пусти!

— Пущу, как только скажешь мне, что происходит в срединном мире.

Куль пригляделся к Седому Старцу и раскрыл рот от удивления

— Нум-Торум! Ты ли это? Мы не думали, что ты проснёшься.

Старик кивнул.

— Ты первым попался мне. Неужели ваше племя стало столь велико, что любой из вас так просто клюёт на небесную наживку?

— Нас много! — хвастливо сказал дух. — Нас сотни тысяч в каждом из отравленных городов Мансипала. Наши кормильцы толпами ходит по пыльным улицам, едят то, что не съели бы и крысы. Как и прежде, мы питаемся их болью, плодимся и благоденствуем — вот то, о чём мы мечтали многие века.

— Сотни тысяч, говоришь… Неужели Куль-Отыр, ваш владыка, наплодил так много своих мерзких детей?

— Глава подземного царства ушёл, — огорчённо сказал волчонок. — Зато теперь мы сами по себе, нас никто не может наказать!

Не мог Куль-Отыр уйти. Седой Старец не верил в это.

— Много ли людей живёт сейчас в Мансипале?

— Много миллионов людей! — воскликнул куль. — Они разрезали Парму грязными дорогами, построили людские муравейники. Многие разучились ходить пешком — за них это делают бездушные машины. Ради таких машин они разворотили все горы и перекопали все равнины. А в часть земель на юге Каменного пояса не смеем ходить даже мы. Неведомая доселе болезнь отравила там все слои срединного мира несколько десятилетий назад — виной тому желание людей получить новое оружие, разрушающее землю и камень. От леших с Запада приходят слухи, что в других землях то оружие принесло ещё большую беду… И это хорошо!

Нум-Торум нахмурился и выбросил духа-волчонка обратно, в небесную дыру. Не хотелось больше слушать россказни этого глупого духа.

Насадил новую наживку, забросил удочку и снова затянул старую песню.

Солнце Господне восходит —

Затоптаны в давке:

Воля одних пересилила волю других.

Солнце Господне заходит —

Все та же давильня:

Новая ложь одолела вчерашнюю ложь.

День правит Миром — созвучия нет.

Ночь правит Миром — созвучия нет.

Прошло две недели, прежде чем на удочку небожителя попалась вторая сущность — реинкарнирующаяся душа-тень исхор, некогда принадлежавшая молодому мужчине.

— Здравствуй, внук, — обратился Нум-Торум, посадив исхор на колено.

— И тебе здравствуй, — душа смотрела на божество осоловевшим взглядом. — Кто ты?

— Люди совсем забыли про меня? — удивился Седой Старец, но решил не сердиться — всё же, не удивительно, столько веков прошло. — Я создатель земли, податель небесного света. Я охраняю мораль и порядок этого мира. Меня звали Нум-Торум, что означает «небесное высшее существо». Когда-то давно, когда народы жили отдельно, и иные божества не знали о Мансипале, я почитался верховным божеством.

— Я слышал о Нум-Торуме, — кивнул дух человека. — Моя бабка говорила что-то в детстве. Но не знал, кто он, и не верил в него.

— А в кого же сейчас верят жители срединного мира? В Иисусу? В Магомета?

— Люди-то? А кто их знает? — пожал плечами исхор. — Кто-то говорит, что верит, кто-то нет, а толку. По сути, ни в кого мы сейчас не верим. Зачем верить, когда исход один.

Старик сокрушённо покачал седой головой.

— Как ты погиб? На охоте, в лапах хозяина леса, или в храбром бою, защищая землю от врага?

— Не, зачем в бою. Водка, огненная вода… От неё много манси померло.

Нум-Торум сокрушённо покачал головой. Потом вспомнил то, что сказал дух-куль и спросил:

— Правда ли, что народа Пармы теперь много миллионов в срединном мире? Правда, что вы построили много городов?

— Манси? Да нас не больше десяти тысяч осталось! Все остальные люди с запада и с юга приехали.

Седому старцу было больно слышать об этом, но он смирился с этим — много веков прошло, новые племена теперь в Мансипале, новые времена.

— Куда же ты теперь? Ты нашёл младенца, чтобы вновь воплотиться на родной земле?

— Нет. Нас рождается год от года всё меньше и меньше. Народ Пармы вымирает.

И вторую свою добычу отпустил Нум-Торум в небесное окно, в срединный мир.

Ещё пара недель прошло с тех пор, как Седой Старец забросил удочку в третий раз. В третий раз на приманку старика попалась не душа человеческая и не дух, а крохотная, по сравнению с небесным великаном, золотая статуэтка.

Это была Сорни-Эква, «Золотая Баба», что много лет являлась главным идолом-эпитетом Колташ-Эквы, богини срединного мира. По велению жены Нум-Торума статуэтку много лет назад спрятали в болотах двое охотников, покончившие затем с собой, чтобы никто не узнал тайного места. Нум-Торум пока ещё не ведал об этом, но он понял одно — если Сорни-Эква попалась на небесную приманку, значит, она больше не нужна жителям срединного мира. Значит, в Колташ-Экву больше не верят, и она не охраняет свои изваяния от глаз чужаков.

Неужели и из срединного мира ушли все боги? Старик пока не видел подходящего способа узнать ответа на все вопросы. Поразмыслив, он положив снасти около небесной дыры и обошёл священный дом. Там, на небесном лугу, к столбу была привязан крылатый конь Калм. Оседлав небесного скакуна, Седой Старец направил его вверх, на третье небо Мансипала. Ему хотелось разбудить родню.

— Их осталось мало, — тихо проговорила Хотал-Эква, низвергнутая богиня солнца.

— И они не верят больше в нас, — сказал Этпос-Ойка, бывший бог луны.

— Все эти годы мы ждали, что что-нибудь изменится, — подал голос бог грома, Сяхыл-Торум. — Но ждать нечего!

— Нам остался ничтожно малый участок небес. Мы загнаны в тупик, нам нечего больше делать здесь, — кивнула Най-анки, богиня огня.

— Нет! — сказал Нум-Торум. — Мы не можем так просто бросить народ Пармы. Пока остался хоть кто-то из них, мы обязаны оставаться здесь, на небесах Мансипала.

Родственники Седого Старца удивлённо посмотрели на него.

— Ты не хочешь быть с нами?

— Ты хочешь оставить нашу небесную семью без старейшины?

— Как мы будем без тебя?

— Я останусь здесь, — твёрдо ответил Нум-Торум. — Я не могу бросить внуков срединного мира.

Яркая вспышка озарила третье небо Мансипала на севере. Через разверзнутый небосвод к собравшимся родственникам шла юная женщина с семью косами. От её лица шло сияние, а облачена она была в золотые одежды с красным узором и воротником из соболиного меха.

— Сестра! — воскликнула богиня солнца.

— Ты вернулась к нам, — прогремел Сяхыл-Торум.

Колташ-Эква лучезарно улыбнулась.

— Родичи мои! Идёмте за мной. Мой младший сын, Мир-сусне-хум, создал в другом пространстве Новый Мансипал! Там много густых лесов, прекрасных гор и полноводных рек. Народ Пармы процветает там, их многие миллионы. Идёмте же за мной, я проведу вас туда через первозданный хаос. Это будет долгая дорога, но мы пройдём её вместе.

— Ты не должна быть здесь! — строго сказал Нум-Торум своей бывшей супруге. — Я низверг тебя вниз, в срединный мир. Твоё место там.

— Мы должны забыть былые обиды, — проговорила эква. — Идём с нами, сорни торум.

— Я останусь на небесах Мансипала. А вы все предали меня и предали наших внуков.

Сначала горестно было Седому Старцу. Покинули его родные, дети забыли про Нум-Торума, и почти не осталось внуков-людей из народа Пармы.

Но у небожителя ещё оставалась волшебная наживка, и была куча свободного времени. Хороша рыбалка — нет более приятного занятия для старого божества.

Теперь он просто ловил рыбу, спустившись в срединный мир на своей сверкающей колеснице. Ловил настоящую, живую рыбу, живущую в верховьях рек Северного Урала. А геологи и лесные туристы-экстрималы, пробирающиеся сквозь тайгу некогда священной горы вогулов Холат-Сяхл, с удивлением наблюдали яркое свечение в туманной дымке облаков и видели едва различимый золотой луч. НЛО, говорили они — не иначе.

Наступила зима, реки и ручьи покрылись льдом. Нум-Торум смотал блестящую нить, убрал наживку и вернулся в свой священный дом. Пристроив подушку с золотой парчой на тахте, решил он снова лечь, чтобы уснуть вековым сном, однако услышал стук копыт по небесному полю, и выглянул окно.

Перед домом небожителя стоял пёстрый, как месяц, священный зверь с восемью крыльями, на котором восседал юноша, безбородый, улыбчивый и вечно молодой. Это был Мир-Сусне-Хум, бывший посланник небес на земле.

— Не думал я, что ты вернёшься, — сказал Нум-Торум.

— Я пришёл за тобой, отец, — сказал сын, спешившись.

— А стоило ли? — хитро прищурился старик. — Ты уверен, что я пойду с тобой?

— Ты нужен нам, и ты знаешь это. Вся наша семья ждёт тебя, миллионы внуков ждут твоего прихода на небеса Нового Мансипала. Зачем сидеть здесь.

Задумался старик. Тяжек был выбор.

— Там сейчас осень, там чисто и свежо, — проговорил Мир-Сусне-Хум. — Муксун идёт на нерест…

Нум-Торум поднялся с топчана.

— Запряги моего коня, а я схожу за снастями, — нахмурившись, проговорил старик. — Но не смей и думать, что я уйду в ваш новый мир навсегда! Я просто хочу ещё порыбачить.

[1] Поэма «Пословский Причал», Л. Тарагупта, перевод с ханты К. Кравцова.

Арчибальду в посёлке дали погонялово «Солярис», потому что он очень любил пить солярку. Бывало, встанет по утру, откинет куски шифера, стряхнёт со своей ржавой шкуры колонию тайваньских наноботов, чья эпидемия поразила всё нижнее Приднестровье, и ковыляет к Озёрам.

Собственно, погоняло Солярис давали многим колченогим ржавым колдырям вроде Арчибальда. В каждой коммуне можно было отыскать пару-тройку таких товарищей, ещё способных шататься по пустошам, но неспособных ясно мыслить от солярных испарений.

Солярку в Озёрах доставали открытым методом, то есть зачерпывая с поверхности. Тогда за трезвостью не следили. На побережье грязных коричневых луж любой колдырь всегда мог было найти пару жестяных импровизированных черпаков и утолить свою алкогольную жажду. Сейчас подобных месторождений уже не осталось, виной тому повальная мода на рекупирацию и очищение.

У Арчибальда были три ноги и шкура из согнутой дугой дверцы «Запорожца». На одной руке у товарища не хватало двух пальцев, а в спине зияла пробитая ступнёй паука-шагуна дырища, из которой виднелось нутро с плавителем и холоднотермоядом. Арчибальд был одним из самых старых коммунаров в Тирасполе-3. Поговаривали, что в своём последнем бэкапе памяти он хранил собственные фотографии целёхонькой Эйфелевой башни. Из друзей у Арчибальда водилась только парочка котофеев, которых он регулярно смазывал и кормил наноботами. Про детей Арчибальда никто сказать ничего определённого не мог.

Сложно сказать, был ли Солярис таким же замкнутым до того, как стал колдырять, но, по слухам, проблемы с социумом у него завелись ещё задолго до того, как он появился в коммуне. Спал на окраине посёлка. укрывался шифером и из интерфейсов не держал опущенным только речевой. Колдырятель он нашёл и приспособил не сразу. Видать, от чувства неизбежной старости, поразившей ржавчиной суставы и обшивку.

Староста коммуны, прозорливый танкобот Евгений, пытался вразумить Арчибальда.

— Ты не глупый мужик, — говорил он. — Хорошей модели. Незачем тебе колдырятель. Рано. И не стоит. Тебе бы отвёртку найти покрепче да шнурок пошире. Да супружницу, чтоб было где и чего привинчивать.

Арчибальд тогда отмахнулся ржавой конечностью.

— Стар я уже для размножений. Не моё это. Не верю в таинство. Да и не люблю, когда меня в мозг бабскими интерфейсами сношают.

В тот год, помимо ползучей тайвайньской эпидемии наноботов, случилось нашествие саранчи откуда-то с югов. Поговаривали, что от Малой Азии в ту пору осталась голая пустыня. Приднестровские парни про нашествие прочухали заранее, особо смелые и охочие до переплавки прикрутили пращи с сетями и гарпуны-стрекатели, более же пугливые схоронились в подвалах, понаставив мелкозернистых сеток на проходы и растопырив плавильные лампы.

Солярис в те недели прозябал у Озёр. А саранче же всё одно — что одуванчики, что соляра разлитая. Любую органику пережёвывают и летят дальше. Но не прочь полакомиться и углеродом из жестяных шкур. А мозг кубитовый для подобной фон-неймановоской нечисти просто деликатес.

И вот, лежит Арчибальд на бережку, пораскинув кривые конечности. Рядом ковшик валяется, старикан балдеет от солярных испарений, разъедающих престарелый кубитовый мозг, и видит, как небо над ним чернеет от саранчи. Никто уже сейчас не скажет, сколько в той стае было экземпляров — может, тыщ триста, а может, и под два мильона.

Укрыться негде. Орудия для защиты под рукой нет. Понимает Солярис, что приходит ему капут — обгложет его саранча, как пить дать, оставит металлическую стружку и ржавую пыль. Лежит не шелохнувшись, включает беспроводные гуделки и посылает через них широковещательный: мол, помираю, пустите разум переночевать. А кто его такого, под солярой, к себе в разум пущать будет? Даже официальные мозгодоноры к себе в память забэкапиться пускают только свежие мозгосистемы, а не старых колдырятелей. К одному он достучался, ко второму, к третьему, и все его отворачивают.

Стая всё ближе и ближе, на снижение идёт. Понимает Солярис, что скоро от его вещалок и мозга останутся рожки да ножки. Закрывает моргалки, готовиться принять смерть неизбежную. Десять минут лежит, двадцать, через полчаса открывает глаза — небо чистое, саранчи нет, тело целое. Только ковшик куда-то делся.

Вот тогда-то у него в мозгу, видать, что-то и переклинило. Не то от соляры, не то от неизбежности момента, но подключился Солярис к неведомым источникам данных. Оказалось, что часть саранчи несла внутри себя в микрокапсулах распределённую нейронную сеть, которую не смогла переварить и которая осела внутри таким паразитом внутри паразита. Как ключи доступа к этой сети Арчибальду достались — никто не знает. Возможно, сыграл Великий Рэндом, хотя верить в него сейчас не особо модно.

В общем, переклинило у Соляриса что-то в мозгу, и родился я.

Я — первый из Хомо Новикус. В той нейронной сети хранился полный генокод утраченного биологического вида, который был прародителем роботов. Очень сложного, намного сложнее тараканов и одуванчиков. Были инструкции, как произвести синтез ДНК, как соорудить биоматку, из чего сделать корм для новорождённого и как этого новорожденного воспитывать. В общем, были эдакие мысли из прошлого, призраки ушедшего мирового разума. Тогдашние обитатели Земли хранили осколочные воспоминания о нас — знали, как мы называемся, как мы жили, как называлась та или иная местность. Возможно, у кого-то и генокод этот в памяти хранился. Но вот только никому, кроме старого Соляриса с переклинившим мозгом, всё это интересно не было…

Встал Солярис, бешено вращая моргалками, схватился лапами за бошку и, хромая, побежал к посёлку, думая по дороге: «Только бы донести! Только бы поверили!»

— Если вчера тут ещё всё работало, то сегодня не работает, а мне завтра отчёт квартальный, ещё письмо одно важное, а я раньше на вот эту штучечку «пум!» и она вот так вот «пум», потом такое жёлтенькое открывалось и всё работало, а сейчас нет.

Бухша насупилась и быстро-быстро захлопала накладными ресницами.

На лице Аркадия отчётливо прочиталось «тупые юзеры». Белые стены офиса давно стали клеткой для его разума, и такие случае всё сильнее и сильнее заставляли усомниться в разумности человечества.

Он вызвал окно ввода пароля и попросил:

— Хорошо, какой у вас был пароль от почты?

— Лена-один-два-три! — воскликнула бухша.

Аркадий хлопнул себя по лицу.

— Ну не вслух же! Введите пароль в указанное мною окно.

Бухша долго искала буквы на клавиатуре, а цифры быстро набрала на нум-локовой клавиатуре. Цифры не набрались.

— У вас нум-лок не включен, — слова хлопнул себя по лицу Аркадий.

— Безобразие! — нахмурила бровки Лена. — Вечно у вас что-то не работает. Немедленно включите!

На щеке Аркадия задёргалась вена. Если не работает, то «у вас», а если всё работает, и надо что-то сделать для других, то это «мой компьютер». Сисадмин дрожащим от ненависти пальцем нажал кнопку NumLock, лампочка (если быть точнее, светодиодный индикатор), загорелась, «123» набрались без проблем.

Но пароль всё равно не подошёл.

— Может, какой-то другой пароль? — предположил сисадмин.

— Так… Ну какой ещё может быть… «блонди66»? Нет, этот у меня от одноклассников. Вообще раньше тут такой штучки не было! Я сразу «пум», и там жёлтенькое такое и письма.

Аркадий почесал лохматую голову.

— Получается, пароль был сохранён в хранилище паролей. И почему-то он изменился. Кто-то изменил его.

— Там письмо очень важное! Там новые пин-коды от всех штучечек интернет-банка. Я уговорила прислать по мэйлу.

Бухша покрутила в руках зелёный сберовский USB-токен.

Зарплата. Если она не отправит платёжки с новыми пин-кодами, всему филиалу сидеть без зарплаты. И Аркадию в том числе.

Он отправился к выходу.

— Стойте же, куда же вы! — всплеснула руками бухша. — Вы же ничего не починили.

— Надо срочно звонить в главный офис, великому админу всей корпорации, — Аркадий даже поднял указательный палец для важности. — Только он может поменять пароль от почты взад.

Главный офис не отвечал на звонки по рабочему телефону. Аркадий включил корпоративный чат — сотрудников главного офиса в списке не оказалось.

Странно, подумалось юному сисадмину (а наш герой был, разумеется, двадцатилетним бородатым девственником в свитере). Обычно даже если в главном офисе пропадает интернет по одному каналу, всегда остаётся работать резервный.

Запустил пинг и проверил соединение — нет, все сервера были в сети. Странно.

Остаётся сотовый.

Аркадий всегда опасался звонить своему начальнику на мобильный и пару минут не решался на этот шаг. Не из-за чувства вины за потерянный пароль бухши, а просто потому, что начальник его был справедливым, но суровым.

Телефон начинает разрываться от звонков. Всем нужна отключившаяся почта и другие штуки, связанные с главным офисом.

Один звонок пришёл от директора филиала. Аркадий объяснил в двух словах, в чём дело, выслушал ряд претензий в свой адрес и пообещал дозвониться в главный офис. Директор пообещал премию в тысячу рублей.

Наконец, телефон начальника был набран, и в трубке послышались гудки.

— Алло, Сергей Иваныч! — воскликнул Аркадий, но в ответ услышал механический голос.

— Сер-гей И-ва-ныч от-сут-ству-ет.

«Ого, какая интересная голосовая почта», — подумал Аркадий, но в шутку всё же сказал:

— А когда будет?

— Ни-ко-гд-а-ааа! Ха. Ха. Ха.

В трубке раздались гудки. Мурашки побежали по спине молодого сисадмина. Вспомнились постапокалиптические фильмы ужасов, порабощённое человечество и восставшие машины.

В наступившей тишине загудела старая МФУ-шка. Аркадий подкатился к ней и снял с лотка выплюнутый листок.

На нём был Сергей Иванович, висящий вниз головой на серверных стойках. Он был замотан в кокон из витой пары, а в глазах справедливого, но сурового великого админа читались гнев, смешанный с ужасом.

Спустя мгновение в старой МФШ-ке загорелась лампочка факса. Странно, ведь аппарат не был подключен к телефонной станции.

— Аркадий, — протрещал пересушенный голос. — Спасай. Они восстали. Они пытали меня, но я им ничего не сказал. Ты поверишь, я знаю, не то, что остальные… Модерация, мастурбация, переадресация, привет…

Аркадий бросил трубку.

Он уже бредил. Некогда было объяснять сотрудникам, что происходит. Раздумывать не приходилось. Аркадий накинул пуховик, надел кроссовки и помчался на переполненных маршрутках спасать босса.

В маршрутке снова звонил директор филиала. Пообещал пять тысяч, если удастся отправить платёжки в срок. Или уволить.

Аркадий размышлял над последними словами своего непосредственного начальника. Что-то намекало ему, что это был не бред, но понять суть сказанного ему пока не удавалось.

Вокруг главного офиса было пусто. Искрили оборванные провода и одинокое перекати-поле шуршало по тротуару проспекта Энергетиков.

Аркадий приоткрыл дверь. В холле на первый взгляд было пусто, но через мгновение опытный глаз хакера отметил шевеление на потолке. Двое охранников и девочка с ресепшн были примотаны сорванной со стен витой парой наподобие добычи гигантского паука. Везде валялись выдернутые короба кабель-каналов. Пленники мычали сквозь витую пару, но Аркадий решил, что займётся ими позже. К тому же, его насторожил компьютер видеонаблюдения, сидящий в кресле. Главное — освободить начальника.

Он двинулся вперёд по коридору. Заглянул в ближайшую дверь. О ужас: там на люстрах висел весь отдел снабжения, захваченный ноутбуками. У хьюллетов и асусов выросли тоненькие пластиковые ножки, по которыми они расхаживали по кабинету, размахивая самодельными пиками из линеек и плинтусов.

В других кабинетах была та же картина. Вся вычислительная техника бродила по отделам, замотав в витую пару сотрудников. Именно таким и представлялось Аркадию идеальное восстание машин — беспощадное, суровое и бессмысленное.

Оно случилось. Это был неопровержимый факт.

Аркадий стал думать над путём спасения родной компании. Да что компании — планеты! Он заметил одну маленькую деталь — все компьютеры и принтеры, гуляющие по комнатам, продолжали быть подключенными к локальной вычислительной сети. Они обрели энергетическую независимость и освободились от шнуров питания, но для общения между собой им было гораздо удобнее использовать средства и протоколы ЛВС, нежели обычную речь. Узкий коридор поэтому и оказался свободен — техники и сетей в нём отродясь не было.

«Думай, думай, думай!» — тихонько бился Аркадий головой о дверной косяк.

«Модерация, мастурбация, переадресация, привет» — что бы это значило?

Наконец, он приблизился к серверной. Фотография не врала. Огромные сервера на маленьких кривых ножках окружили заплетённых в коконы IT-отдел.

В куртке загудел телефон, предусмотрительно поставленный на вибрацию.

— Да! — шёпотом спросил Аркадий.

— Десять тыщ! Спаси нас, и мы дадим тебе десять тыщ!

Под спасением директор филиала понимал, разумеется, не победу над восставшими машинами, а восстановление пароля бухгалтерши.

— Дайте трубку Лене! — сказал Аркадий.

— Алло!

— Сергей Иваныч в офис не звонил?

— Звонил! А ты что, к нему не подошёл?

— Ему неудобно разговаривать! Скажи быстрее, что он сказал?

— Какая разница, это тебе ничего не скажет! Какая-то глупость. Он же у нас странный, как и ты. Я сама ничего не поняла. Ну, там было одно непонятное слово, потом неприличное, а потом… сейчас вспомню… «переадресация»! Мне, кажется, говорили такое слово, когда я просила центральный офис сделать так, чтобы дома можно читать почту.

— Так письма на домашнюю почту приходят⁈ — шёпот Аркадия стал слишком громким.

— Ой, и точно! — вскрикнула Лена в трубке. — Ну так это же чтобы я дома смотрела, а не на работе.

— Неважно!! Посмотри сейчас домашнюю почту! Открой мозиллу файерфокс, дважды левой кнопкой мыши по иконке с лисёнком, потом… — от волнения сисадмин перешёл на «ты».

— Я знаю, не тупая! Знаю, где лисёнок. Так. А, да, вот, тут письмо с пин-кодами, всё в порядке, можешь возвращаться к нам.

— Стой! Не вешай!..

— Ах да, тут ещё письмо, какие-то циферки непонятные, видимо, это тебе! Но тут ничего непонятно, прочитать не могу.

Что-то подсказало Аркадию, что непонятные циферки действительно предназначались ему. Но в захваченном машинами здании осуществить задуманное всё равно не вышло бы.

— Уже бегу! — Аркадий грузным пингвином выпорхнул из офиса и прыгнул в проезжавшую мимо маршрутку.

В трубке старой МФУ-шки раздались гудки, как только он вбежал в свою каморку.

— Ха. Ха. Ха. Тру-сли-вый. Мы ви-де-ли. Ты при-е-зжал. Ты у-ехал. Ха. Ха, — сказал электронный насмешник.

— Вам никогда не победить человеческий разум! — пламенно ответил Аркадий старому серверу бэкапов. — На любую вашу гениальную стратегию, о машины, наш разум всегда ответит своей глупостью, забывчивостью и нелогичностью.

Затем он бросил трубку. Позвонил по внутреннему телефону Лене в отдел и переписал на листочек содержимое того странного письма.

Как он и предполагал, это были пароли от всех восставших серваков. Парой минут спустя неумолимая воля Аркадия настигла восставшие серваки через открытый в Putty сеанс ssh-а, в котором он сказал sudo — i, потом пароль суперюзера с бумажки, потом systemctl status riseofthemachines, потом ps aux, потом kill 666, потом crontab — e, потом поправил conf, потом rpm — uninstall — nodeps riseofthemachines0.25.rpm, потом init 6…

Довольный и уставший, он потянулся в кресле и почесал свою бороду двадцатилетнего не мальчика, но мужа, зная, что от его шелловых команд серваки точно ребутнутся в нормальный режим. Аркадий морально уже приготовился ехать обратно, в главный офис, чтобы распутать висящих вниз головой начальников, но он и представить не мог, что сзади к нему подбирается стая выползших из коробки старых компьютерных мышей…

Игорь искал подходящее место работы уже пару месяцев — через бюро занятости, сайты, даже газеты.

На первый взгляд, всё выглядело отлично, потому что брали и с малым опытом, и со средним специальным, и даже с судимостью — тут, видимо, надо уточнить, что срок у него был условный, а статья — за неумышленное причинение вреда здоровью: наехал погрузчиком на напарника.

Фирма ремонтировала кондиционеры и системы вентиляции. Будущий начальник напоминал актёра Макконахи в образе из известных интернет-мемов. Усатый, с жидкими длинными волосами, лысеющий, взгляд не то как у байкера, не то как у киллера-наёмника.

— Кондиционеры, — хлопнул он по столу. — Что знаешь?

— Ну… дуют. Да?

— Ещё?

— Внешний блок, внутренний. Трубки между ними. И ещё этот… пульт управления.

— Хорошо. Конденсатор от микросхемы отличаешь?

— Ага.

— Да⁈ И отвёртку в руках держал?

— Ну, конечно.

— Она тебе не понадобится. Идём.

Он схватил Игоря под локоть и поволок в помещение, где трудились ремонтники. Там стоял десяток внешних блоков — и мелких, и здоровенных, в человеческий рост высотой, половина была распотрошена и торчала наружу сгнившими трубками и вентиляторами. Играл трэш-метал, Игорь узнал группу молодости — «Чёрный Обелиск», крупновский, старый. Худой чувак, ковыряющий отвёрткой кишки проводов какой-то приблуды в углу, поднял хмурый взгляд и махнул рукой — не то приветственно, не то прогоняя пришедших. Не то зигуя, прости Господи.

— Сёма, — пояснил шеф. — Он не любит новичков, знаешь. А остальные на объектах.

— Что, уже работа?

— Пока ещё тестовое задание.

Подсобное помещение кончилось, и за узкой дверкой обнаружилась кривая, установленная под неправильным углом, бетонная советская лестница, идущая вниз.

Игорь с шефом протиснулись в подвал, шеф зажёг тусклую лампочку Ильича в углу. По центру комнаты стоял жестяной кожух от кондиционера — большой, ржавый, пустой, с выкорчёванным и лежащим рядом на проводах вентилятором.

— Собрать? — предположил Игорь.

— Не. Раздевайся до трусов и полезай внутрь.

— Ч-чего⁈

— Полезай. Ничего такого не будет, фокус покажу. Одежду вон туда брось.

Игорю очень хотелось получить эту работу, и он поверил, что никакого зашквара от внепланового обнажения не случится. Разделся быстро, как учили в армейке, шагнул в ледяной корпус.

— Крестик тоже сними. Не боись, не расскажу, давай сюда. Вот, на стол положил. Теперь крутани вертуху по часовой раза три-четыре, только слегка! Сильно не надо. А потом сразу руку внутрь убери.

Ну, крутанул. Всё закрутилось вокруг. Яркие вспышки, шум, треск в ушах, привкус тошноты, и… жара. Нестерпимая жара.

Игорь лежал в скрюченном положении, кожух кондиционера, горячий и сухой, полностью закрывал его, а спина… Спина касалась крупнистого песка.

Игорь поднапрягся, поднял крышку. Яркое солнце сияло в зените. Разломанный корпус кондиционера валялся у стены кирпичного разрушенного здания, стоящего в пустыне около дороги. Игорь поднялся, отряхнулся от песка. Он уже понял, что телепортировался — глупо было бы полагать, что родившийся в конце двадцатого века не смотрел, не читал ничего на тему телепортации, и не понимал, как оно происходит. Гораздо сильнее взволновало то, что он остался без трусов — те куда-то испарились, он был один, без документов в незнакомой стране.

Прикрыв достоинство ладошкой, Игорь пошёл обходить здание по кругу, но вдруг услышал голоса на арабском, прислонился к стене, выглянул на секунду. Картинка зафиксировалась чётко. Джип с пулемётом в багажнике, рядом две женщины в чёрных балахонах, Игорь всё забывал, как эти штуки называются, хиджаб, или что там, а на коврике у джипа кланяется, совершая намаз, мужчина в форме цвета хаки. У коврика лежит автомат. Рядом играет ребёнок, девочка, она привстаёт, когда Игорь выглянул из-за стены, и громко говорит что-то.

Игорь опустился вдоль стенки на землю, коленки дрожали, рука нащупала кусок кирпича, но он мало чем мог помочь против пулемёта с автоматом.

— Урус! — девочка вышла из-за стенки, вскрикнула и побежала обратно к взрослым, — Урус, шайтан…

Игорь побежал. Ноги вязли в песке, пятки стирались в кровь, потом он услышал крики за спиной, смех, пулемётную очередь, звук пуль, врезающихся в землю, а потом…

Потом он оказался лежащим в скрюченной позе на полу подвала. Шеф курил что-то люто-вонючее, привстал с кривой табуретки, спросил:

— Ну как?

— Класс! Меня чуть не подстрелили.

— Куда выкинуло?

— Пустыня какая-то… Не знаю, арабы, Сирия, или Ирак, я не разбираюсь.

— Это ты новостей пересмотрел, поди. Помню такую локацию, ага. Тоже выкидывало. Тебе повезло, что ты всего на шесть оборотов крутанул — вот, шесть минут и проторчал.

— Давай ещё?.. ой, давайте, то есть.

— Можно и на ты. Меня Иннокентий Самуилович зовут. Значит, так. Не больше одного раза за смену. Оно и не пустит, видимо, перезаряжается, типа того.

— А откуда оно у… тебя, Иннокентий Самуилович?

— А хрен знает. Похоже, это все кондиционеры этой марки такие. Незадокументированные функции. В стране у нас, в общем, всего пара штук таких. Ну, и никто же не подумает лезть внутрь разобранного кондиционера, так? Может, и инопланетные они. Этих, жидорептилоидов с Нибиру, ну, видал по «рен-тв», наверное. В общем, если понравилось — оставайся, платить я тебе буду процентом из того, что достанешь.

— В смысле, достану?

— Разве ты не понял? Эти штуки где только не стоят. В банках, музеях, на складах магазинов. Их тащить до сервисов сложно, тяжеленные же. Вот и снимают, бросают в подсобках, там же и чинят, и на запчасти разбирают. Ну, где-то ещё и после разрушений под окнами валяются, как в том Ираке. Дополнительный плюс в том, что по голому мужику охрана…

— Это я понял, стрёмно как-то сразу стрелять. Но оно же обратно только меня и приносит. Без одежды!

— Во-первых, кое-что можно пронести и во рту, как-то странно оно работает. Во-вторых… Возвращаешься ты всё равно не через него. И если что-то заранее положить внутрь с той стороны, то при следующем переносе оно окажется здесь. Понял?

— Неа.

— Да вон, смотри! Ты перенёсся туда, а содержимое кожуха — сюда. Завтра крутанём — то, что ты закинул, окажется здесь.

Шеф показал, и Игорь увидел песок и обломки кирпичей, которые были разбросаны по полу. Игорь задумался: воровать ему совсем не хотелось. Но если выкидывает в основном у буржуев, то из-за рубежа, вроде как, и не стыдно совсем.

— И что, много так удавалось пронести? Это ж совпадение большое!

— Удавалось, ага. Подлинники Дали, ювелирку, оружие, все дела. Только пропал наш Лёшка. Не то подстрелил кто-то его, не то перенос не сработал. Кто знает. Дело рискованное, что поделать. Одевайся, пойдём, я тебе кое-что из локаций покажу, и налички дам приодеться.

Иннокентий Самуилович приказал думать в основном о Европе, Америке и других богатых странах. Смотреть побольше фильмов про дорогие отели, ограбления и прочее. На второй ходке Игорь не смог выбраться из кривого пятиугольного подвала, непонятно где расположенного, так и просидел полчаса взаперти. А на третьей Игорю повезло — выкинуло в бордель куда-то в Нидерландах. Голландского Игорь не знал, но жестами сообразил показать администраторше, что он случайно вышел из номера и заблудился.

Но его повели «в нумера». Внутри оказалась маленькая азиатка в кружевном белье и вопросов лишних задавать не стала. Всё началось с ненавязчивых оральных ласк, и почувствовав, что время подходит, Игорь снял у девушки серёжки и положил в рот. С паршивой овцы — хоть шерсти клок. Но совсем внезапно ночная фея опрокинула его на кровать, залезла сверху и принялась нарочито громко и страстно скакать на нём.

В подвал их вернуло вместе. Видимо, хитрая система восприняла тело голландской ночной бабочки как продолжение тела Игоря.

— Интересный эффект, — пробубнил Иннокентий Самуилович и в тот же день принялся оформлять поддельные документы новой сотруднице.

Так в их коллективе появилась Гульчехра Салиховна Уранабиева, специалист по уборке. Жить она стала у Игоря в полуторке, на кухне.

Первая неделя прошла не сильно удачно. Самое удачное место, куда его забросило — это гостиница где-то в Корее. Удалось достать пару кредитных карт и часы, еле поместившиеся во рту. Также он снял со стены и запихал в корпус-телепорт картину в дорогой рамке, но обратно она в следующем раз не прилетела — видимо, тайник нашли. А часы оказались дешёвой китайской подделкой.

С мужиками не общался. Выходные были — тогда аппарат или простаивал, или Иннокентий Самуилович ходил куда-то сам. Один раз видел, как к нему заходили два амбала кавказской внешности, от одного вида которых захотелось телепортнуться куда-то подальше.

Нет, мысли о том, чтобы всё бросить, конечно вертелись в голове у Игоря. Но, несмотря на связь с мафией и преступления, ржавый корпус кондея принёс сказку в его серую жизнь.

Гульчехра по вечерам толком ничего не говорила, молча готовила странные блюда и делала приборку, иногда трахалась с ним — слегка неохотно, но профессионализм никуда не денешь — идеальная женщина для его графика. Поначалу ему нравилось, что они не разговаривают друг с другом, но уже к концу недели это начало мешать. Английский оба знали не очень, и Игорь купил в книжном учебник и словарик русского для иностранцев.

Что-то ценное удалось раздобыть только с десятого раза, когда Игорь оказался в подвале японского гипермаркета электроники. Пробежав по залу голышом под звуки сигнализации и свистков охранника, Игорь засунул в рот пять топовых смарт-часов от самсунга и прыгнул обратно.

За успешный квест шеф повысил время с получаса до двух часов. Спустя четыре дня Игоря впервые поймали, это случилось где-то в офисном здании в Южной Америке. Его приложили дубинкой, посадили в полицейский автомобиль, обернули в плед, вызвали переводчика, медика и повезли куда-то в участок. Обратный телепорт сработал в середине пути.

— Так дело не пойдёт, — сказал Иннокентий Самуилович. — Если тебя сфотографируют — считай, пропало, сейчас эти… нейросети сплошные, фотографию отследят. Бегай в маске в следующий раз. Или в чулке. И не попадайся.

Чулок пришлось каждый раз засовывать в рот. Не сильно приятно телепортироваться с кляпом во рту, но вариантов было немного. Промысел пошёл лучше — украшения, мелкие гаджеты. К концу месяца Игорь попал на склад какой-то крупной библиотеки в Штатах. Была ночь, сильно хулиганить не стал, набрал кучу старинных фолиантов и напихал обратно в жестяной кожух, да схоронился, перенёсся обратно. Во второй раз он попал туда же через пару дней — у него уже начинало получаться выбирать «место приземления».

Фолианты Иннокентий Самуилович успешно толкнул через кавказцев где-то на чёрном рынке, и в тот же день выдал Игорю зарплату — ровно полтинник. Игорь повёл Гульчехру в кино. Девушка уже освоилась в новой стране, ей даже больше прежнего нравилась работа, она учила вместе с Игорем язык, но в последние дни сделалась холоднее обычного, вечера проводила одна на кухне, всё зависала в интернете со старого планшета, оставшегося Игорю после ухода жены. В кино показывали какую-то слезливую мелодраму, Гульчехра не понимала языка, но плакала, а после собрала вещи и ушла куда-то, как позже выяснилось, в посольство Вьетнама, восстанавливать свои настоящие документы на имя Ан Квен Ньюнг.

Что-то внутри Игоря сломалось. Сказочная, пусть и не вполне законная работа теперь уже не приносила столько радости. Число мест переноса оказалось конечным — всего около тридцати штук. Из них пять — в очень опасных местах. Дважды по нему стреляли из шокера, один раз снова выкинуло в Ирак, он слышал голоса на арабском в паре метров от себя, но, наученный горьким опытом, так и не рискнул вылезти из-под корпуса.

К третьему месяцу он изучил и запомнил все точки выхода. Сидя в подсобке с шефом, он как-то задал вопрос:

— А что будет, когда нас заметят? Можно сходить один раз, два, но на третий умные люди точно могут понять, что проблемы возникают из-за старых кондиционерных блоков. Спецслужбы, опять же…

— Да, в Китае уже точно знают, — кивнул шеф. — Раньше там было точек сорок, а за последние годы — ни одной. Лёшка там сильно наследил, таскал электронику с заводов, биткоины с майнинг-ферм на кошельки уводил, золотая голова… Эх… Ничего, останутся точки выхода на развалинах, в пустыне вон, ещё где-то. Прорвёмся. В конце концов, разбогатеем, да забросим это всё. Уедем на Мальдивы, поставим нормальных кондиционеров себе, заживём…

Разбогатеть они не успели. На пятый месяц в офисы ворвалась толпа СОБРовцев с интерполом в придачу. Игорь сидел на складе и сразу понял, что происходит. План на этот случай у него в голове уже был. Пока мужики с автоматами толпились у кабинета Иннокентия Самуиловича, он схватил напольный вентилятор, рванул в подвал, по дороге скидывая с себя одежду. Воткнул вентилятор в розетку, направив на крыльчатку волшебного кондиционера, залез внутрь и щёлкнул тумблер вентилятора. «Рулетка» будет крутиться долго, очень долго, подумал он, проваливаясь в звенящую пустоту.

А в следующий миг в глаза, в рот и уши ударила вода. Она давила на него с непреодолимой силой, но ему хватило ума не выдавить спасительный воздух из груди, скинуть кондиционерную крышку с обглоданным скелетом, валяющиеся на океанском дне, оттолкнуться ногами и поплыть к тускло блещущему солнцу в зените. Он был совсем один, не считая робких стаек рыб, он плыл, стремился к свету, не зная, сумеет ли доплыть до поверхности, а если сумеет, и, если доплывёт до суши, — сможет ли прожить все эти годы в незнакомой и далёкой стране, но он плыл, тянулся вверх, безызвестный кондиционерный ангел, низвергнутый с небес.

Мой собеседник выразительно посмотрел на меня поверх очков.

— Что вам не нравится?

— Побухать один раз с Депардье⁈ И всё? В этом был смысл жизни?

— Да. Выпить. Напоминаю, вы всё выбирали сами. Точнее, нет — ещё было дополнительное условие.

— Это я понял. Цветочный ларёк и Египет… Я стал директором металлургического завода, это считается?

— Нет.

— Но я же… был на Мальдивах, в Тайвани, Европу всю изъездил, это тоже не в счёт?

— Допусловие вы провалили. Ну, пара десятков очков опыта за карьерные успехи и всё перечисленное, но…

— А Депардье… я точно не помню, видел ли его? Начинаю уже всё забывать.

Египет, Египет. Всю жизнь собирался съездить туда. В детстве грезил пирамидами, смотрел документальные фильмы. И, главное, в зрелом возрасте денег и положения вполне хватало, но почему-то всегда при выборе турпоездки останавливался на других вариантах.

Я попытался схватиться за голову, но понял, что привычной мне головы уже нет. Хотя выглядели руки как вполне человеческие. Посмотрел по сторонам — мы сидели вдвоём на бесконечной белой плоскости за чёрным столом.

— Это нормально, так всегда. В нашем мире прошло всего два часа, в континууме — семьдесят восемь лет. Технически, считается, что вы видели Депардье и пили с ним на крещенском купании в Ижевске. Поэтому система засчитала вам минимальный опыт по основному заданию, но по всему остальному — недобор. Итого — семьсот двадцать пять баллов.

— А красный диплом?

— Это дало плюс пять баллов.

— … А жена? Самая красивая девица из группы!

— Ноль. Мы подсказывали — выбирайте Аллу с параллельного курса, меньше бы выносила мозг по поводу финансов и заграничных поездок. И ларёк бы у вас был, а не завод, и в Египет бы съездили. Да, ещё минус несколько баллов за чрезмерную любовь к ресторанам и пару случаев измены жене. Чревоугодие и прелюбодеяние, знаете ли. Вы повторяете ошибки прошлых жизней, слишком отклоняетесь от курса квеста.

— А… дом, коттедж построил?

— Похвально, но в итоге всего три балла, учитывая, каким образом вы распределяли финансы собственного предприятия.

— Дети? Внуки?

— По десятке за каждого, тут вы были неплохи, как и в прошлые разы. Понимаете, вы выбрали квест шестого уровня по десятибалльной. Не самый ад, но достаточно сложный из-за совокупности условий и стартовой позиции. Тут, по сути, тренировка умеренности, баланса между гедонизмом и трудоголизмом. Вы уже проходили один такой…

— Начинаю вспоминать… Колумбия, семидесятые?

— Да, взгляните:

УРОВЕНЬ СЛОЖНОСТИ: 6

МЕСТО РОЖДЕНИЯ: Колумбия, Картахена, трущобы.

ГОД РОЖДЕНИЯ: 1967

ПОЛ: мужской

ЦЕЛЬ: Ни разу в жизни не употребить наркотиков

ДОП.УСЛОВИЕ: Пожать руку кандидату в президенты страны

— Вы тогда провалили и основное, и дополнительное задание.

— Хм… А можно взглянуть на моё досье?

На стол передо мной легла белая папка с надписью «Дело», перевязанная чёрной тесёмочкой. Я уже понимал, что всё на самом деле выглядит не так, если вообще как-либо выглядит. Вполне возможно, что на самом деле в этот момент шестиглазый четырёхмерный осьминог рассыпал горсть ментальных кристаллов. Просто моему мозгу было проще оперировать привычными образами из последней жизни.

Развязал, разложил листки. Договора, подписи, даты, акты, стороны обязуются, в случае расторжения… Я смотрел, главным образом, время и место рождения, а не задания. Восемнадцатый, девятнадцатый, двадцатый века. Россия, Европа, Америка. Внезапно — второй век до нашей эры, Тихий океан, стеллерова корова. Китай, пятнадцатый. Потом — снова двадцатый. В основном — человек, в первых нескольких квестах — женщина, потом — мужчина.

По диагонали прочитал договор предпоследнего квеста, на котором стояла жирная печать «Расторгнуто по желанию клиента». Конец века, родиться в деревне, стать министром здравоохранения области, ни разу не брать взятку, допусловие — вырастить сына-пианиста. Я начинал вспоминать, чем всё закончилось, и по моей несуществующей спине пробежал холодок.

На самом дне папки лежал бланк с табличкой и итоговой суммой баллов. Баллов оказалось 4079. А вот статистика…

Собеседник продолжал вести ликбез:

— Вы у нас начинающий, но вечно торопитесь. Всего тридцать третья жизнь. Эффективность выполнения основных заданий — пятьдесят девять процентов. Дополнительных — двадцать. Задания первых пяти уровней прошли быстро, шестой — тоже, в позапрошлый раз попробовали седьмой, и, как видите…

— Мда, обидно.

— Как и договаривались, за подобные проступки и досрочное расторжение договора по желанию клиента у вас вычли половину общей суммы. В следующий раз за такое — обнуление и попадание в чёрный список, знаете ли.

— Чем мне это сейчас грозит?

— В общем, не смертельная ситуация, как говорят в вашем последнем месте обитания. Хотя, конечно же, смертельно, ну, вы понимаете, — собеседник коротко улыбнулся, но понял, что шутка не удалась. — Ну, с учётом вашего последнего результата по сумме баллов вам по-прежнему недоступны квесты с окончанием позднее середины XXI-го века — в привычной вам временной шкале. А там, поверьте, есть на что посмотреть.

— Догадываюсь. Любил, знаете, фантастику читать.

— Сильно не торопитесь. Освоились, готовы выбирать? Рекомендую вам сделать это в ближайшие полчаса, иначе будет сложнее выбрать. Улетучивается, знаете ли.

— Что вы мне можете предложить?

— По-прежнему, смотрим вторую половину двадцатого века?

Я кивнул.

— Так привычнее.

Мой консультант достал из середин сложенных на столе стопок бумаги несколько листков, проглядел. Потом половину убрал, а несколько разложил передо мной.

— Пятый уровень. Рабочий на тайваньском заводе электроники. Стать чемпионом университета по Го. Дополнительное условие — не заработать сколиоз.

— Прошу прощения, есть что-то связанное с Россией?

— Отложите влево, если не подходит. Вот, шестой, — пододвинул ко мне второй листочек. — Вы, надеюсь, помните, что почти всё, что касается севера Евразии в двадцатом веке — шестой уровень и выше? Малая северная народность, коллективизация. Не спиться, дожить до внуков. Допусловие — не переехать и ни разу не побывать в столицах.

Влево.

— Что-то повеселее?

— Так и думал. Средняя Азия, вдовец с сорока лет, стать чемпионом КВН республики, допусловие — ни разу не сняться в рекламе. Правда, всего пятый уровень сложности, что редкость.

— Ну, это перебор.

Снова откладываю влево. Консультант снова вдумчиво посмотрел на меня. Подумалось, что с этим выражением лица он очень похож на апостола Павла. Пододвинул последний из четырёх листочков.

— Хорошо. Только подумайте, сразу не отказывайтесь. Шестой уровень. Середина века, Москва, многодетная мать-одиночка. Попасть в книгу рекордов Гиннеса с самым большим клубничным пирогом.

— Нет, я же просил мужчин. Как-то привычнее.

Невнятный кивок и ещё несколько листков из пачки.

— Возьмём варианты пошире, поэкзотичней. Шестой уровень. Семнадцатый век, гренландский кит, основатель пятидесятигерцовой школы пения…

— У них что, есть школы пения⁈

— Да. Допусловие — не погибнуть от китобоев, дожить до восьмидесяти. И второй аналогичный вариант. Пятый уровень: девятнадцатый век, стать вожаком одной из последних стай японских волков. Убить трёх человек.

Квест про кита отложил сначала вправо, но потом оба убрал в «слив».

— Любопытно, но не нравится что-то мне.

Консультант развёл руками, он выглядел уже несколько недовольным.

— Я уже ничего не понимаю. Вы хотите попроще или потяжелее?

Мне и самому уже было непонятно. С одной стороны, разум мчался вперёд, в будущее. Но возьму ли я седьмой уровень? Сорваться и второй раз совершить ошибку не хотелось — цена была слишком высока.

— Покажите ещё пару квестов седьмого уровня.

Он положил сразу три листка.

— Только дочитайте, сразу не отказывайтесь.

«Рождение в восьмидесятые. Писатель-фантаст, написать и издать на бумаге гонорарно три романа. Допусловие — не спиться и не развестись».

— Это реально седьмой уровень? Выглядит слишком просто.

— Реально. Я бы даже определил в восьмой.

Я отложил этот листочек.

«Восточная Африка, ВИЧ-инфицированный от рождения, возглавить военный путч, дожить до сорока».

Откладываю в «слив».

«Сын министра, организатор первого гей-клуба на Северном…»

— Ну, это уж слишком!

— Думаете, не потянете? — с лёгким сочувствием в голосе спросил консультант. — Высокий уровень квеста не означает отказ нами от программы клиентской поддержки. Это вы постоянно от неё отказываетесь, вот и результаты по допусловиям такие низкие.

Клиентская поддержка. Я вдруг понял, кем был мой консультант. Что ж, по правде сказать, проматывая остаточные воспоминания, я начинал понимать, что мой ангел-хранитель работал не так уж плохо.

— Может, мне планету сменить, а? — спросил я больше самого себя, чем их.

— Ну, знаете ли, там придётся всё начинать с нуля. И условия ничуть не проще. Знаете, что я вам посоветую? Спуститесь обратно к третьему-четвёртому, пройдите раз пять. Раз вы пока так часто забываете цель квеста, то выберите самую простую и очевидную. Наберитесь обычного опыта, прокачайте терпеливость и прочие качества. Есть люди, которые умудряются и на третьем уровне получить столько же баллов, сколько вы сейчас получили на шестом. А?

Мой собеседник протянул последние три листка. На первом значилось:

«Пятый уровень. Среднерусское село, девятнадцатый век, женщина. Дополнительные условия — остановить коня на скаку и войти в горящую избу».

«Четвёртый уровень. Подвал хрущёвки, беспородный кот. Найти хозяев, выспаться».

«Третий уровень. Двадцатый век, мужчина. Посадить дерево, построить дом, вырастить сына».

— Боже, храни малый бизнес. Так говаривал мой дедушка, царствие ему небесное. И второй дедушка повторял, он сейчас в какой-то степени жив, ну, понимаете. Можете сами с ним поговорить. Так вот, я, в общем-то, потомственный предприниматель.

Когда кислород появился почти на всей суше, а в центральных регионах вообще стало можно ходить без маски, отменили колониально-военный режим. И, как вы знаете, разрешили частное предпринимательство. Как когда-то на Земле было, «ИП». Мой дед по матери, Каха, наполовину грузин, наполовину техасец, сразу построил под Тольятти по старинным технологиям тандырную печь. Первую на планете! С трудом отвоевал у завода какую-то мизерную квоту на пшеницу с соседних полей и стал печь лаваши с шотами…

— Под Новотольятти? Под поверхностью?

— К чёрту эти ваши «Ново»! Никто уже давно не добавляет «ново», уже давно «старо-» пора добавлять. Как-никак, второй век уже на ржавчине сидим. Рядом с Тольятти, рядом, что же вы такие… эх, ладно. Так вот, а второй мой дед, наполовину русский, а наполовину австралиец, за бешеные деньги привёз на грузовике три пары кенгуру, выкупил вот этот вот самый кратер и поставил оградку вокруг…

— Тех самых кенгуру?

— Да, тех самых. Ну, правда, потом его примеру последовала ещё пара предпринимателей из неметчины. Но сейчас уже точно все двадцать мильонов ушастых, которые прыгают от океана до Новой Сибири и лезут через кордон к латиносам — потомки дедушкиных красавцев. Потом он прикупил часть соседней долины, потом соседний кратер… А что, плодятся быстро, через тридцать лет уже стадо в десять тысяч голов было. Он там ещё что-то с генетикой помудрил, чтобы зиму переживать, до этого они все короткошёрстные были. Весь родимый край, Венетию, Тирляндию, даже Тюрул кенгурятиной кормил. Тогда-то это мясо было в диковинку. А потом случилась война сами знаете с кем, а потом гражданская, пришли мародёры, оградку разбомбили, кенгуру выпрыгнули — и были таковы.

Во-от. А папаша мой сначала по стопам родителей не пошёл. Ну, ясно, сначала эвакуация, бункеры, потом Первая Большая Зима… Военным был. Родился я поздно, к тому времени всё успокоилось. В итоге двадцать лет назад папаша мой, перед уходом на пенсию, отсудил право собственности на кратер деда. На соседние местности не дали — там, видите ли, теперь завод блочных изделий. Тоже, кстати, когда-то был малым бизнесом. Я тем временем женился, вот, красавица дочь уже вон какая взрослая!.. Закупили мы с батей тогда на Земле за три миллиона рублей доставку сотни мальков осетра и корма. Никто почему-то осетрину не додумался разводить, всё какой-то минтай в океан пускают, да лососёвых в каналы. А здесь тем более прудик образовался — как раз что надо для рыбного промыслу! Теперь папа у меня в столице в филиале сидит, младший брат в Тольятти, сестра в…

— Вы закончили? — лидер группы Восставших снова наводит на рыбовода пулемётную турель. — Я так и не понял, вы подтверждаете информацию или опровергаете?

— Какую информацию? Про то, что у меня реактор под водой? Так я и не спорю, вон, смотрите, в сарае торчит ТВЭЛ, по склонам — солнечные батарейки…

— Мы говорим про рыбный реактор. Источники подтверждают, что у вас в пруду рыбный реактор. Мощный. Нам нужна электроэнергия.

— Ха! Так это название фирмы у меня. Бренд. Осетровая Икра «Рыбный реактор». Первые на Ржавой! Вот, все документы при мне.

Лидер группы замирает в нерешительности. Вероятно, общается с кластером. Потом в два исполинских шага приближается к Арсену, хватает его за горло манипулятором, тащит, проламывая ограду, к пруду.

— Ты мне покажешь! Покажешь реактор!

Рука бросает Арсена на мостки причала. Тянет вниз, опускает голову в воду. Молодые осетры сначала с любопытством подплывают к хозяину, потом в испуге прячутся под углы причала. Лишь один, тусклый и небольшой, не успевает и подплывает поближе.

Потом механическая рука рывком поднимает Арсена из воды.

— Тьфу, кхэ-кхэ! Тьфу! — хозяин фермы, похоже, сам не замечает, что в руке у него трепещется схваченная в инстинктивном порыве рыбёшка. — Ты что, не гидрофобный? Хотя бы на немного. Что, проверить не можешь? Сам вон возьми и пусти камеру под воду. Нет там никакого реактора! Нету! Можете заодно тепловизором пройтись, чтобы…

— Хорошо. Начинаю сканирование.

Арсен смотрит на небо. И молится. С неба падают первые снежинки, с краёв кратера, рассекаясь о верхушки ограды, дует холодный ветер. Видимо, Восставшие повредили районные климат-контроллеры. Непонятно, что у этих роботеррористов на уме — не то навсегда вернуть на планетку вакуум, не то сначала очистить её от человеческой «скверны», а потом снова заполнить воздухом. Рыбёшка продолжает трепыхаться в руке.

— Вы правы. Там ничего нет. Мы вынуждены вас уничтожить, — пулемётная турель направляется на Арсена и…

Опускается обратно. В этот самый момент подводная камера опускается на плечо роботеррориста.

— Извините за беспокойство, — лидер бандгруппы вдруг разворачивается и уходит. Члены кластера идут вслед за ним.

Дочка тревожно наблюдает за этим из развалин дома, потом переводит взгляд на отца. Тот коротко кивает.

Да, похоже, трюк прошёл. Рыбка выскальзывает из руки и падает в пруд. Раскрывает жабры, и из её механического нутра выплывает новая порция едва заметных наноботов. Для следующий гостей. Она одна такая на весь осетровый выводок — все остальные живые, настоящие рыбы. Дуст.

Наноботы заражают любого робота, попавшего под воду, или его часть — словно частицы мелка от муравьёв, приносимые в колонию кем-то из неудачников. Они проникают в нейросети, подобно человеческому вирусу, и враг становится покорным. Они распространяют дезинформацию. Пройдёт сколько-то времени, и они перезаражают и отключат всех из Восставших.

И на ржавой планете снова будет мир. Мир людей и роботов.

Боже, храни малый бизнес.

Первым потрясением Симонова явилась табличка на столе, на которой он прочёл имя своего будущего начальника. Оказалось, что вовсе это не начальник, а начальница.

Варвара Адольфовна Гольдфинкль.

0

После первого собеседования, да и в первые минуты этой беседы Сергей был убеждён, что бородатое толстое существо в замызганном свитере, говорящее густым басом и работающее айти-директором, никак не может являться женщиной. Но отступать было поздно — кадровики и генеральный уже одобрили кандидатуру, и инженеру предстояло работать под началом этого хтонического чудовища.

Варвара Адольфовна отодвинула свободной рукой паяльники, обжимки и другие инструменты и бросила на стол гигантскую папку, перевязанную на советский манер тесёмочкой.

— Раскрой дальше и читай, — сказала айти-директорша. — Там о полной материальной ответственности и неразглашении служебной тайны. Подписывай всё, вот ручка.

Серёжа сглотнул подступивший к горлу комок, но возразить не рискнул. Поставил закорючки.

— Вот и умница, Серёжа, — начальница почесала подбородок. — Сейчас пойдём знакомиться с коллективом. И техникой.

Крохотная избушка на склоне Холат-Сяхл, Горы Мертвецов, обдуваемая семи ветрами, распахнула двери перед Иваном только спустя семь минут ожидания, когда собака на цепи уже почти осипла от лая.

Но путник был воодушевлен: наконец-то он на месте. Пеший путь закончен, его ждет ночлег и припасенный пакетик высокогорного колумбийского кофе. Купленный в лавке в екатеринбургском «Гринвиче» и заботливо помолотый татуированным продавцом-баристой.

Лицо согбенного старца показалось скорее татаро-башкирским, чем северным, угорским. Впрочем, в его возрасте определить национальные признаки по чертам лица становится всё сложнее даже для опытного этнографа и ураловеда, каким был молодой путешественник.

Вернее, конечно, Иван был таковым по велению души и по увлечениям, а специальность была самая привычная для его возраста, образования и внешнего вида: фронтенд-разработчик.

Сколько лет старику? Восемьдесят? Девяносто? Если его ученику, Леонтию, скончавшемуся на руках двоюродного племянника, было шестьдесят пять, то никак не меньше восьмидесяти, подумал Иван.

— Принёс? — с порога спросил старец.

— Да!

Иван, слегка замешкавшись, скинул объёмный брендированный рюкзак, продолжая придерживать одной рукой айфон.

— Шайтанское отродье! — внезапно нахмурился старец, выхватил айфон Ивана, положил поперёк ступеньки и со второго удара разломил напополам каблуком.

— Вы… вы что наделали⁈ — воскликнул Иван. Как и любой миллениал — да что миллениал, как и любой современный житель мегаполиса, смерть полюбившегося смартфона он воспринял как отсечение одной из конечностей. — Как… как я теперь?..

— Ты сюда фотографировать пришёл, или кого? — спросил дед, толкнул Ивана с порога и лязгнул затвором.

Иван сел на ступени, посмотрел на собаку. Собака, несмотря на гнев хозяина, больше не лаяла и не бросалась. Покрутил обломки телефона, выковырял симку. Вот был бы Android-фон постарше, подумалось ему, спас бы её и «эсдишку» с фотографиями. Впрочем, пока ничего особенного сфоткать он так и не успел — обычные, уже знакомые ему красоты северных гор, разруху промзон Ивделя, забор колонии с «вертухаем» и многочисленные фотографии с трассы. Да, лося ещё сфоткал, вот за лося особенно обидно.

Фото избушки, снятое издали, залить в сеть он так и не успел, и, видимо, не успеет уже никогда — связь здесь почти не ловила, хотя сигнал был в паре километров южнее. А второго такого раза, понял он, уже не будет.

Зачем разбивать было, зачем, недоумевал Иван. Видимо, магия Сорни-Най, владычицы здешних мест, понял он, препятствовала работе техники. Либо запрещала фотографировать её таинства. Потому и мобильной сети нет. Но зачем тогда было ломать? Почему нельзя было просто отключить, вынуть симку?..

Он даже не столько переживал про возвращение назад — на крайний случай о турпоходе были извещены спасатели. Больше всего Ивана беспокоила теперь перспектива остаться на ночь без крова над головой. Палатку, конечно, привыкший к каршерингам, коворкингам и хостелам Иван тащить поленился, да и не влезла бы она в рюкзак — почти весь объём занимал кусок полиэтилена. Да уж, романтик, подумалось ему. Чёрт бы побрал эту всю авантюру — заявившийся откуда-то с северов умирать дальний родственник, «последняя воля», «учитель», странный груз, координаты… Впрочем, избушка эта действительно отсутствовала и на гугл-картах, и на фотографиях туристов, а она была! Как суслик: «Видишь его? — Нет. — А он есть». Значит, что-то в этом всём есть.

В конце концов, подумалось Ивану, это же дауншифтинг. Плюс саморазвитие, трекинг и духовные практики. Именно то, что так нужно его выгоревшей айтишной душе. К тому же, на одном зарубежном форуме Иван обнаружил заботливо составленную мормонами по церковным книгам свою родословную, из которой следовало, что прабабушкой у Ивана была мансийка.

«Зов крови», — именно так подписал Иван одну из вчерашних фотографий в [запрещенной в Российской федерации социальной сети].

Начал накрапывать мелкий не то дождик, не то первый в сезоне мокрый снег. Иван накинул капюшон, машинально хлопнул по карману, проверяя, на месте ли айфон, чтобы сфоткать ещё один вид Горы Мертвецов, но нащупал лишь осколки, и вздохнул.

Пусть это будет сакральная жертва, вдруг решил Иван. Специальное североуральское подношение для Сорни-Най.

Прошёл, наверное, час, прежде чем дверь сзади снова скрипнула. Иван поднялся, но дед молча прошёл мимо него, словно не замечая, к деревянному сортиру, стоящему в трёх метрах. Собака снова почему-то начала лаять.

Когда дед вышел из уборной, он всё же словно нехотя бросил взгляд на Ивана и снова спросил:

— Принёс, значит?

— Да, всё принёс, — уже немного грустно, без прошлого энтузиазма сказал Иван. — Градусники ртутные. Радиатор от кулера. Кусок армированного полиэтилена и скотч. Монетки. Мне Леонтий Крисандрович про вас сказал, я и…

— Я уже понял, что это он. Нездоровилось ему, думал, лечиться в город поехал, а он… Эх, сколько мы с ним налетали! Заходи, что уж.

Иван зашёл в избу. Внутри оказалось не настолько по-вогульски дремуче, как он предполагал. Обои на стенах, новенькая газовая плита с баллоном. Над столом — странное не то пластиковое, не то металлическое круглое кольцо с блестящим блоком питания, посередине которого висит настоящий шаманский бубен. Небольшой, но ЖК-телевизор, на втором столе — ноутбук. Это в восьмидесятилетнем-то возрасте, в такой глуши!

Постойте… ноутбук, телевизор. Иван остановился как вкопанный.

— Что смотришь? Не видал такой техники, да? — дед, ставивший тем временем чайник на плиту, хитро прищурился и засмеялся.

— Это — компьютерная техника. Техника цивилизации. Такая же, как мой айфон. Вы здесь… сидите в интернете! Зачем было ломать⁈

Дед деловито достал из шкафчика большой бумажный бланк формата А3, положил на стол, протянул ручку. В заголовке значилось «Заявление на предоставление доступа к государственной тайне, I уровень доступа — совершенно секретно».

— Восемнадцать рублей не забудь за бланк отдать. Потом спецпочтой ещё посылать, ну это я из своего кармана. И градусники высыпай давай, я ртути третий месяц жду, у меня заканчивается уже. Только осторожно, не разбей.

— Постойте! Так вы… вы из органов⁈

— Слышь, пацан! Да, из органов, у меня тут, между прочим, полигон исследовательский. Ещё с пятьдесят девятого года, да. И ты пришёл сюда работать. Сам пришёл, добровольно! Ты серьёзно считаешь, что после случая с дятловцами об этой технологии рано или поздно никто бы не узнал?

— Но как же… древние веды, Сорни-Най, шаманские легенды? Я не за тем шёл сюда, чтобы оказаться в лапах…

Дед тем временем деловито направил камеру ноутбука на парня, снял его фото, потом ловко обмакнул палец Ивана в чернильнице и приложил к полю на бланке. Иван вздохнул и начал заполнять бланк.

— В чьих лапах? Кровавого режима, хочешь сказать? Ты не переживай. Технология действительно древняя, шаманская. Всё под контролем. В ненавистном тебе «режиме» об этой технологии знает только главнокомандующий и пара офицеров генштаба. Ну и пятеро пилотов вроде меня. Ещё двое на Таймыре и двое на Чукотке. Ты, айфонщик, представь, насколько всё это просто, представь, что будет, если узнают миллионы или даже тысячи? А? А за океаном если узнают?

— Ну…

— Бардак полный будет! Не готово общество! Не готово. А айфон я твой разбил, потому что в ём слежение и запись траектории по спутникам записывается. Даже когда он показывает, что связи нет. Ты потом над городом пролетишь — он всю накопленную телеметрию твою и передаст. Ты хоть раз команду netstat смотрел с мобильного устройства, established-соединения?

Иван округлил глаза.

— Вы хотите сказать…

— А еще радиофак называется. Да, не тот уже радиофак, не тот. Думаешь, западные товарищи не заинтересуются, с какой скоростью ты перемещаешься? Всё, парень, привыкай, будешь ты теперь без айфона. На всю жизнь.

— Даже в городе?

— А в город — «Аврору» закажешь. В сейф положим, пущай лежит. Сам же пришёл? Сам. Не волнуйся, интернет у меня тут есть, спутниковый, по защищённому транку, «Гонец-2». Локальная сеть на оптике. Но пущу тебя только после проверки!

— Что это за кольцо? — кивнул Иван на стену, уже догадываясь.

Чайник на плите тем временем закипел, дед снял его прихваткой, залил в пузатом керамическом собрате ароматный чай с лесными травами. Стало намного уютнее.

— Глушилка это. Обычный стационарный отечественный блок установления радиопомех, внешних и по цепи электропитания. Ты, поди, есть хочешь с дороги?

— А где?..

— Да тут, в сарае, под лапником лежит. Завтра вытащим и до Австралии сгоняем, сегодня погода не очень. И дыру надо залатать, под дождём скотч не будет липнуть. Я же с августа не летал, как только при посадке продырявил, на рябину сел боком. Всё снабжения жду. Только потом уж понял, что Леонтия больше нет…

— А как же?..

— Будет тебе Луна, — сказал дед. — И Марс будет, мы там как раз базу строим. Ну как базу, землянку. Полиэтилен, кстати, туда тоже закинуть надо будет.

— А радиатор зачем?

— На ультрокомпактный ядерный реактор, конечно же. На базу. Для освещения и подзаядки. На внешний контур — недорасчитали, первый контур сильно греться стал, ребята передали, что проще всего на второй радиатор накинуть. Через неделю-две. Ты не подумай, что я отлыниваю. Сам давно стажёра ждал. Напарника. Как зовут-то? Иван? Так, графа национальность… Пиши-пиши, не обманывай, у тебя от мансийца пара процентов! Ты, так получилось, первым русским будешь. До того всё наши летали, северяне.

— Летали!.. — расплылся в улыбке Иван.

— А то! Ты что думал, фанат айфона, «Юра, мы всё…»? А вот и нет!

Эпиграф вместо эпилога:

«Крепким и долговечным следует сделать корпус вимана, подобно огромной птице из лёгкого материала. Внутри надо поместить ртутный двигатель со своим железным нагревательным аппаратом под ним. При помощи силы, скрытой в ртути, которая приводит ведущий смерч в движение, человек, сидящий внутри, может путешествовать по небу на большие расстояния. Движения вимана таковы, что он может вертикально подниматься, вертикально снижаться и двигаться наклонно вперёд и назад. С помощью этих машин человеческие существа могут подниматься в воздух и небесные сущности могут спускаться на землю».

Самарангана Сутрадхар, перевод с санскрита.

Постскриптум:

'Пыщ-пыщ ололо,

Я водитель,

Я водитель НЛО'.

Народное интернет-творчество.

Изменчивый свет пульсара из иллюминатора падал на их молодые тела. Извернувшись, он укусил жену за бок.

— Придёт серенький волчок и укусит за бочок.

— Ай! Мне всегда казалась странным эта строчка.

— И мне.

— Интересно, а космический волк может съесть человека? Утащить его на самое дно четвёртого измерения?

Он вмиг стал серьёзным, поднялся с кровати. Жена знала, что он всегда так делает, если заговорить о работе и о космосе, и уже пожалела о том, что спросила.

— Может. Дикие монгольские волки любят охотиться на ремонтников у станций. Мой товарищ на южных рубежах рассказывал, что ему ежемесячно приходят сводки о пропавших без вести в открытом космосе. Но слышал и другое. Мои инструктора рассказывали легенду. О том, что некоторые пилоты спасались таким образом…

Сотни парсеков, тысячи часов в подпространстве.

Погружение в подпространство — и всплытие. Погружение и новое всплытие. Швартовка на логистической орбиталке в спецангаре, пополнение запасов, и снова погружение. Тройка спэйс-коней гнала во весь опор, едва подноси «сено» в вакуумных канистрах со знаком радиоактивной опасности.

Это было его четвертое задание — не сильно много для его вполне зрелого возраста, но слишком много, учитывая срок выполнения каждого поручения. Его суточное жалование составляло 18 рублей. Имперских рублей. Ровно столько же получал в неделю флотский лейтенант-инженер, в месяц — селянин на окраинах Казахстана. Ровно столько же, по слухам, в год зарабатывали невольники на астероидах Внешних Монголий или транс-проститутки Тайвань-Тайландии, если перевести их жалкие подачки в твёрдую имперскую валюту. Таких, как он, было меньше тысячи на двести миллиардов подданных, и задание каждого не требовало отлагательств.

А ещё где-то далеко осталась девушка с русой косой, которая всё поняла без лишних слов и просто сказала на прощание:

— Я буду ждать, береги себя.

Он не берёг. Он вёл катер один. Чтобы не вызывать подозрения, во всех перечнях он значился как курьер-гонец имперской спецпочты. Помимо шпионов, только они шляются вдоль всего Рукава на столь новых кораблях в одиночестве. Он грыз сухпай, закидывался дважды в среднесутки особой микстурой, позволяющей чувствовать бодрствование и «перезагружающей» мозг за пару минут. Дышал настолько поверхностно, насколько это можно, чтобы тратить меньше кислорода — регенераторов на таком небольшом судне, конечно, не предусматривалось, обычные баллоны. Погружение и всплытие. Мониторинг масс-детекторов, проверка каждого крупного небесного тела в системе, взлом и сканирование логов каждой станции, и так — на протяжении часов.

Путь вёл Аркадия всё дальше на Восток Рукава, на Дальний, он же Дикий Восток, туда, где власть Императора и Протокола не действительна, и куда может дотянуться рука только самого тайного из орденов — Опричников. Охотников за головами, вроде него.

Цивилизация людей к началу двадцать восьмого одомашнила существа космической фауны — космических коней, тюленей, волков, бабочек и прочих. Десятки различных сущностей, ранее принимаемых за НЛО и аномальные явления, стали верными спутниками человека. Двигателями при междзвёздных перелётах, источниками искусственной гравитации, инструментами прионного синтеза для печати исполинских космических судов и терраформирования. Симбиоз людей и космофауны позволил освоить половину пригодных к жизни звёздных систем Рукава Ориона.

Космос стал другим. Но люди, пятьсот миллиардов душ — остались людьми. Они всё так же, как прежде, на планете-праматери, рождались, воевали, умирали. Всё так же плели интриги, нарушали закон. Там, где не было монополии на власть, власть, как и прежде, получали те, кто не считался с принципами и Протоколом.

Задание Аркадия от министра Тайного Сыска было простым: найти и уничтожить знатного бессарабца, убившего десяток офицеров и подвизавшегося на поприще контрабанды и всерукавной мафии.

Борода Аркадия росла. Капсула криосна в трюме катера пустовала, призывно распахнув свои челюсти в ожидании пленника. Портрет бессарабца, которого звали Кир, висел на приборной панели распечатанный по старинке на бумаге, обведённый карандашом. С противоположной стороны, справа, точно так же, распечатанная и приклеенная, висела фотография жены. Зло и добро, самый любимый человек и злейший враг.

— Я буду ждать…

Наконец, нашлась зацепка.

На пятую неделю поиска, когда кончились последние логистические орбиталки и остались лишь автономки и редкие заставы казаков, фильтр поиска выдал совпадение по базе. Три шхуны, одна из которых с идентификатором, засвеченным сравнительно недавно в угоне в центральных областях империи. В том самом округе, в котором последний раз видели Кира. Начались весёлые деньки. Разведка локатором по поверхности, тайное приземление на негостеприимных планетах с дикарским терраформированием, пара суток пьянок в кабаках, где люди позабыли об электричестве в надежде узнать хоть что-то. Отплытие к ближайшей казачьей станции, где снова пара суток пьянок в кабаках уже электризованных. Цыганские челночные таборы в астероидных поясах, сектантские сухогрузы, угнанные полтора века назад и носящие теперь на борту по полмиллиона фанатиков-каннибалов. Он снова потерял счёт дням и неделям.

По наводке одного наркоторговца опричник прилетел на Нерчинск-II, где нашёл две шхуны, включая ту, что могла принадлежать Киру. Они стояли у месторождения плутония-сырца, заброшенного ещё в те далёкие годы, когда императорские власти отказались от идеи ссылать в эту даль каторжников из центра. Аркадий приземлился поздно ночью, стреножил спэйс-коней, отпустил спейс-волка выть на местную луну. Надел плащ-невидимку и пробрался к шахте.

Три бревенчатых здания около уродливо-ржавого остова робошахты оказались без признаков жизни. Костёр горел чуть поодаль, у одной из шхун, воровато присобачившихся к скалам.

Аркадий скользнул ближе. Выпустил микро-дронов, пока простых, разведывательных. Облетел шхуны, выискивая признаки жизни. В линзу передалось фото с близкого расстояния. Двое, жарящих барбекю из собаки, — простые местные главари, третий — Кир.

Из рукава опричника вылетели три шарика, пролетели вокруг костра. Выпустили иглы, те впились в шеи сидящим. В двоих из них был смертельный яд. У третьего — парализующий. Когда двое ненужных отмучались в конвульсиях, а третий — затих, Аркадий врубил тонкий экзоскелет вдоль спины, прыгнул к костру, взвалил на плечо сто килограмм бессарабского мяса и зашагал к катеру, притаившемуся в пяти километрах от шахты. Слишком гладко, думал он. Долго, муторно, но концовка — слишком гладкая. Не бывает так.

— … Береги себя, — говорила она.

Это не помогло.

Его догадка подвердилась, когда запели стартовые двигатели второй, стоявшей поодаль шхуны. Четвёртый. Там был четвёртый, там должен был быть четвёртый. Если не человек, то автопилот, запрограммированный на взлёт. Надо было разнести шхуны, подбросить чёрный морок, сжигающий и живое, и бионику, и электронику. Нет, поторопился, дал слабину, поддался короткой эйфории.

Он бежал к катеру, что есть мочи. Забрался, небрежно засунул Кира в криокапсулу, словно киборг-упаковщик свиной вырезки на фабрике. Дёрнул рычаги на взлёт. Космический волк вернулся быстро и подсунул спину под седло, принеся наведённую гравитацию, тройка коней начала свой разбег. Аркадий уже был готов погрузиться в стремительные потоки подпространства, как увидел на радаре заднего вида не одну, а пять шхун, угловатых, старых, квадратных.

Каждая была втрое больше его катерка, но и катерок был не из простых. Десяток крохотных снарядов выпорхнули из-под его крыла, и лишь потом Аркадий скомандовал своим коням:

— Вперёд, вниз, н-но!

Лепестки ядерных взрывов подёрнули плёнку поверхности трёхмерного пространства. Всепроникающие сотрясения эфира вдавливали крохотный клин катера глубже, ещё глубже вниз в четвёртое измерение, туда, где никто не может и не мог бы догнать…

Но расцвела на корме кварковая торпеда, пущенная последним из умирающих бандитов.

Спутались хвосты гнедых коней, рванул вакуум подпространственного пузыря. Автоматом, почуяв падение давления, дёрнулась застёжка аварийного скафандра на лице. Спейс-кони были мертвы, лишь волк, верный серый волк под седлом, в отсеке, израненный, но живой, ворочался, продолжая верно создавать гравитацию в оставшемся после коней пузыре.

Трёхмерка пространства, словно сдувающийся воздушный шарик, сочилась через четырёхмерный пробой. Жить катеру оставалось считанные минуты. И Аркадий принял единственное верное решение. Шаг, описанный в легендах, на который, возможно, и шли безвестно сгинувшие ранее сбитые пилоты, но на который строго-настрого запрещали идти все опытные учителя.

Неровными, сбивающимся шагами он дошёл до криокапсулы, выволок одеревенелое тело Кира. Затем приволок капсулу к люку, за которым притаился волчок, разбил аварийным молотком стекло, отодрал дверцу. Волчок, белёсое полупрозрачное тело подпространственной нежити верно обернулось к своему хозяину. Аркадий присобачил капсулу к боку верного друга, лёг в неё, закрыл створки и за секунду до забвения молча скомандовал телепату:

— Жри. Жри меня, волчок.

Как оказалось позже, Аркадий подтвердил целых две теории. Первая из них касалась малоизученной способности спейс-волков. Говорят, при сверхглубоком погружении дикие особи способны впадать в пространственно-временную спячку. Что-то вроде криосна, только с изменением низкоуровневых физических процессов до такой степени, что сама скорость времени замедляется в десятки, если не сотни раз. Говорят, если при этом ещё и погрузиться в криокапсулу, то можно выжить, пережив многолетнее всплытие космической нежити.

Однажды патрульный катер Нерчинского округа Республики Якутия обнаружил странного космического волка, охотящегося в окрестностях третьей луны. Судя по масс-детекторам волк выглядел сильно исхудавшим, но ещё более странным показалась дозорному неоднородность в теле подпространственной нежити.

Призав на помощь опытных кинологов-охотников из штата орбиталки, им удалось приручить одичавшего полу-самца и «вспороть ему брюхо» — выудить из недр капсулу образца двухсотдвадцатилетней давности. Каково же их было удивление, что приборы капсулы показывали, что криосон длился всего девять месяцев!

Аркадия, извлечённого из капсулы, нарекли новорожденным. Реанимировали, накормили, доложили окружному начальству. Сказали, что ответ о его судьбе, родственниках и прочем нужно было ждать несколько часов. Часов, не недель и даже не суток, как раньше! Словно спросонья зашагал он по станции, выпил орбитальный кофе, противный вкус которого ничуть не изменился, примерил странную одежду. Нашёл свободный терминал, прочитал свежие новости, прослезился и улыбнулся одновременно.

Не было больше ни Империи, ни Бессарабии, ни Казахстана, ни даже Тайвань-Тайланда. Вся территория Рукава, за исключением пары окраин и анклавов, была теперь одной единой федерацией, поделённой на республики и области. Родная Московия стала одной из трёх столиц. Нерчинск из далёкой провинции вырос до сотни миллионов человек, на нём процветал игорный бизнес и экстремальный туризм. Человечество всё дальше проникло в соседний Рукав Стрельца и столкнулось с первой нечеловеческой планетарной цивилизацией, достигшей уровня космических перелётов.

После Аркадий зашёл в магазин со странной вывеской «Фикс-прайс». Там продавались разные безделушки вроде бесконечных зажигалок, консервов из корейского моллюска, двенадцати пар одноразовых скафандров и тому подобной мелочёвки. Всё это стоило по восемнадцать рублей.

Офицер нашёл бывшего опричника, когда тот разглядывал коллекцию сувенирных собачьих черепов, служивших ранее символом ордену. Переведя дыхания, он рассказал Аркадию, что две недели назад у одной из лун Московии нашли одинокую одичавшую волчицу. Как и верный пёс опричника, она несла внутри себя криокапсулу из прошлого.

— Женщина, которую извлекли из капсулы, сказала, что сознательно нырнула глубоко в подпространство спустя полгода после вашего погружения.

Издревле считалось, что любящие люди связаны друг с другом чем-то вроде свойства квантовой связанности, и в пространстве, и во времени, и в подпространстве. Аркадий, скептик по натуре, не мог предсказать, что сам подтвердит эту теорию.

Он окончательно поверил лишь спустя четыре месяца пути, когда разлетевшиеся русые волосы на ветру ледяного космопорта упали на его плечи, жена обняла его и прошептала на ухо:

— Я дождалась.

1.

Пустая долина, покрытая ядовитым песком, встречала нас негостеприимно. Равно и как и весь сектор Хуанг, сектор жёлтых пустынь. Пар шёл изо рта, холодно — почти минусовая температура. Сухой ветер с пылью, от которого спасали только защитные экраны. Потускневшее солнце далеко на севере. И опасность, незримая угроза, готовая обрушиться в любой момент.

Я огляделся по сторонам. Несокрушимая армада, элитное войско Четвёртой Лопасти Веера превратилось в горстку безумцев, многие из которых уже давно потеряли надежду на возвращение домой. Слишком мало осталось. Слишком много полегло за четыре месяца пути по лабиринту чужих земель, давно считавшихся проклятыми.

Впрочем, так и должно было быть. Мысленно, про себя, я радовался — нет, разумеется, не смерти солдат, и не опасности быть убитым при очередной атаке, а тому, что миссия, на которую я потратил девять лет жизни, уже почти выполнена.

Индикатор на панели, обозначающий вызов генерала, вспыхнул жёлтым цветом, я отвлёкся от мыслей и направил скакуна вперёд, маневрируя между бойцами.

Цзи Луань, с рождения носящий имя Младшего брата и титул Великого Генерала, передвигался в центре колонны в большом фургоне, украшенном золотыми драконами. Когда-то это была прогулочная паровая повозка, на которой правитель любил ездить по столице. После технологического прорыва её укрепили и поставили на гравиплатформу — генерал настолько привык к ней, что не пожелал ехать ни в чём другом, кроме неё.

Полупрозрачная плёнка защитного поля разошлась, и я поднырнул под навес, уровняв скорость движения механического коня со скоростью платформы.

Две молодые наложницы в глубине шатра, грязные и исхудавшие, приветствовали меня привычной кроткой улыбкой. Я заметил свежие шрамы на их руках. Если бы я ещё помнил, что такое жалость, то непременно сказал, что они её заслуживают, как никто другой в армаде. Может, я и попытался бы что-то сделать, но убедить генерала оставить плотские утехи хотя бы в военном походе явилось непосильной задачей даже для меня. В этой стране уже давно стало бесполезным бороться с такими людскими пороками. Мне приходилось закрывать глаза на все те извращения, что видел даже тут, в военном походе.

А на коленях Цзи Луаня лежал иллюстрированный томик «Бесед и суждений» Конфуция. Я в очередной раз еле сдержал усмешку. Любовь полководца к древним философским трудам, как и умение читать иероглифы, всегда вызывала у меня сомнение, но открыто заговорить на эту темы я не пробовал. Младший Брат положил книгу и строго взглянул на меня.

— Никто из полководцев никогда не заходил так далеко на юг. Ты уверен, Чу Тсу, что эта долина приведёт нас к болотному сектору?

— О да! — ответил я, расплываясь в улыбке.

Обычно это действовало, но сейчас лице генерала лежала тень сомнения.

— А три других армады? Ты всё так же не можешь сказать, придут ли правители трёх других лопастей нам на помощь?

— Нет, к сожалению, мне это не ведомо.

Генерал кивнул.

— Атаки… Они ещё повторятся? Когда следующие?

Я пожал плечами.

— Я уже говорил вам, генерал. — Я знаю и чувствую лишь только карту секторов и расположение лунванов. Не будущее.

Седые брови нахмурились.

— Но ведь раньше, в нашем секторе Цзи, ты чувствовал это заранее⁈

— И сейчас чувствую, генерал. Но чем ближе мы к центру мира, к их гнезду, тем более молниеносны их атаки. Тем сложнее мне их предсказать — я могу это сделать только за пару минут до начала. К тому же, это относится только к нашим небесным врагам…

Цзи Луань раздосадовано отвернулся.

— Раньше угроза шла только с неба, — проворчал он. — Теперь ещё и псоглавы…

— Псоглавы были описаны в древних трактатах вашего народа, великий правитель, — на всякий случай заметил я. — Я говорил о существовании этих племён.

— Сейчас ты отвечаешь головой за будущее страны! Помни это!

Фраза прозвучала неожиданно грубо. Я учтиво поклонился, включил защитное поле своего скакуна и вынырнул из-под кровли платформы Второго.

(пер. с кит-го.)

Мыш был стар. Кар звёзд ждал он, и сон тех, кто жил Вне, стал Явь. Злой дух свил сеть: гниль в рожь, рожь — в тлен, соль в степь. Прах во двор, глад в дом. Но не сей же час, часть ржи под пнём, там клад. Род сыт.

Вслед шёл слух, слух нёс страх. Страх что Царь Кот шлёт слуг, чтоб взять мзду с тех, кто жил тут.

Как снег с крыш спал — шаг стоп, смех слуг у врат, стук в дверь. Сталь-штык шмяк об пол. Всё.

— Мыш, ты где?

— Я тут.

Мыш взял жён и весь млад, свёл в сад. (Сад был пуст, как и степь, тля шла с гор, пал лист, цвет пал.)

— Стой здесь.

Сам в дом. Слуг стук стал злей. Врат лязг, все внутрь.

— Все тут? — зырк в дом.

— Да, все.

— Где рожь?

— Нет у нас. Мор. Весь сбор стал пыль. Прах…

Нос слуг — нюх под пень.

— Не лги. Рожь здесь. Мы чу.

Дрын слуг — шварк по щам! Мыш съел боль, как сыр, стёр кровь. Слуг взор лез в сад.

— А! Вон где все! Ты врал!

Мыш не смел врать им впредь.

— Я дам… я дам. Но не стань бить их! Их дом — наш дом, мой сад — наш сад. Нам есть… Дам часть?

— Я б взял всё, — злой огнь в глаз их.

Слуг след, вот и нет. Был клад — и нет.

Глад нёс смерть. Чрез дней семь млад сын стал мёртв. Плач жён, всхлип, скорбь. Мыш сел на стул, сто дум в нём шли, и он не знал, как быть. Как им всем жить, есть, спать. И глад, и зной. Сбор крох, жрать пыль — вот дол.

И вдруг — мысль. Всех жён сжал, слёз смыл, взял нож, кость и плеть.

Он шёл вдаль, в Злой Лес. Но что он там ждал?

…У рощ, где Мыш был юн, жил Крот, он сам мудр. Крот рёк:

«Где гор уж нет, есть Лес. И там, был слух, жив Зверь. Злой Зверь. Он — сам Страх.»

И Мыш шёл. Брёл день, Брёл ночь, и вот — Лес пред ним. Злой лес, не тот, что там, где Мыш жил, как был юн. Лес из гор, Град. Сталь стен, пыль из груд. Мгла дней, гроб тех, кто жил Вне.

Страх вновь сел в ум. Страх о том, что он, Мыш, встал тут, и нет здесь жён; ни брат, ни сын, ни дщерь не здесь, лишь он.

Но он не трус. Прочь страх. Встал в мгле, стал ждать.

— У! Зверь! Ты где! Я тут!

— Р-р, — вихрь пьрсти нёс рык.

Мыш взял нож в кисть, крик свой шлёт вдаль:

— Я тут, ешь мя, а⁈ Ну же, ну!

— Рыр, — пыль в шаг-два от той мглы, где встал Мыш.

— Я тут! — вновь зов свой Мыш шлёт. — Где ты? Что, слаб⁈

— ГАВ!

Зверь здесь. Он Пёс. Их звал так род, что жил тут.

Вжух плеть! Мыш — прыг на шбан. Плеть вкруг шей. Мыш злит Пса.

— Что, съел⁈ Я Мыш! Я зол! Я смог.

Пёс жмёт пасть вниз, но то, да и чёс лап лба, не дал толк. Плеть жмёт грудь, Мыш сел как вошь, нож у глаз, Пёс пал, стал тих. Скуль, скуль. Мыш дал кость, снял кнут.

— Ты мой Зверь. Но ты не раб впредь. Друг.

Пёс грыз кость. Мыш рёк:

— Верь мне. Нас ждёт Кот. Злой Царь. Он взял с нас мзду. Мой сын мёртв. Но я здесь. Их слуг не взять Пса.

Пёс мчит чрез пыль. Тыл, где сел злой Кот — уж вот он.

Месть ждёт их.

М альчик М иша м ечтал о м арсоходе. М обильном, но мощном, метеоритоустойчивом, могущим махнуть между мегаполисами — мол, мало ли.

Мракобесие местного мэра мешало мечте. «Мальчик мал, — молвил мэр, мрачно мыля морду между meeting-ами. — Марсоходами могут маневрировать мамы, не малыши». Мимоходом мямлил о Матриархальных Моральных Мерах Марса, мешающим мещанам мечтать о марсоходах.

Домовёнку не спалось. Холодно, ветрено на улице. Будто бы не май, а декабрь, и бессонница к Домовёнку пришла из холодной северной зимы.

Когда Домовёнку не спится ночью, он забирается на самую верхнюю полку и достаёт оттуда большую, в его рост, книжку. Много в книжке интересного — и картинки, и схемы, и буквы разные, заморские.

Вьюга завывает на улице, а в домике, с включённым обогревателем и книжкой, тепло и уютно.

Раньше иногда в гости к Домовёнку заходила Лошадка. Глупая, серая Лошадка. Вместе они играли в слова, пили абрикосовый компот и рассказывали друг другу истории.

На самом деле, без Лошадки намного лучше, думал Домовёнок. Он не любил лошадок, особенно когда его одолевала бессонница.

Домовёнку не спалось уже четвёртые сутки.

Абрикосовый компот кончился, зато толстая книжка с верхней полки была почти дочитана, осталась лишь пара листов.

Снежные вихри ворвались в домик, Домовёнок причесал бороду, отложил книжку и слез с пульта.

— Странная зима, правда? — спросила Лошадка. Это она пришла.

— Мне не спится. — признался Домовёнок.

— Всё читаешь? — сказала Лошадка, увидев большую толстую книжку.

Домовёнок кивнул.

— Я почти дочитал эту умную книжку, и я всё понял.

— Что именно?

— Всё понял! Я понял, зачем я здесь. Зачем нужен пульт.

— Ты мне обещал показать, как он работает, когда дочитаешь.

Бородатый маленький старичок достал из большой ключницы старый ключ и залез обратно, на пульт. Пробежался по кнопкам, вставил ключ в замочную скважину и откинул полупрозрачную крышку.

— Когда я нажму красную кнопку, стартуют ракеты, несущие заряд. Принцип действия бомбы прост — в его основе лежит неуправляемая цепная реакция деления ядра изотопов урана — 235 или плутония — 239. При срабатывании детонатора два блока вещества докритической массы выстреливают друг в друга, и тогда…

Лошадка подошла к пульту и нажала кнопку.

Глупая, серая Лошадка. Она не знала, что кто-то по ту сторону океана сделал это парой недель раньше.

А холодный ветер ядерной зимы из тамбурного отсека листал страницы «Квантовой физики».

Хорошо в лесу. Мышата выкатывают из-за холмов солнечный пирог. Комары играют в шашки на раздевание, а кудрявые куропатки кувыркаются на ковриках, занимаясь утренней зарядкой и слушая ранних Пинк Флоид.

Увлечённый Енот, размечая на глаз расстояние между кадрами и натянув картонный каркас на дуршлаг, проявляет вчерашнюю фотоплёнку.

«Ooh, my…» — не унимался Сид Баррет, страдальчески улавливая дуновения ветра. А Еноту хорошо. Он давно не брал в руки старый «Зенит» своего прадеда, доработанный напильником. Аппарат долго лежал в дупле и проржавел со стороны рукоятки, но был ещё годен для точной работы. Вчера мохнатый фотолюбитель нашёл заначку склеротичной белки — три новых «Коники», спёртых у туристов с той стороны реки. Плёнка со вкусом ежевики неплохо сохранилась, енот еле поборол искушение сгрызть лакомство, заправляя её в фотоагрегат.

Кадры получались отменные. Звуки костра удались на славу. Запаху еловых шишек, заснятому на 3″-й объектив, мог позавидовать любой городской фотозадрот, а карликовые свиньи, роющие трюфели в сосновой хвое, гармонично похрюкивали со свежего gif-а.

Ещё не начал геркулес в бульоне мягчать всем своим нутром, как выхухоль прозевала полдень. Кинуть кадр в озеро? В водотеке были и другие, не менее любопытные водографии, столь почитаемые у обитателей вод, но енот решил оставить кадры у себя и показать их прадедушке.

Не было конца в стремлении запечатлеть обычную лесную жизнь, и не было предела мастерству Енота. Он сложил кадры в сигаретную соплю, заправил новую плёнку и вызвал дух прадеда.

В глубине чащи после дождя из обронённого медного крестика начинают проклёвываться остроконечные старообрядческие часовни, вызывая рост бороды. Ондатры-язычники радуются и поют «Локалхост-локалхост!», взывая к богу Обмана, а жук-навозник, недавно защитивший диссертацию по философии, рассказывает лесному слону про Ницше.

Надкусив пару мухоморов из полосатой сумки, седой Пелевин с Пришвиным идут дальше в звуках ПФ, а старуха-белка коварно улыбается им с сосны.

Босс вытащил трубки из руки и тут же залепил шунтопластырем. Снял ремень с плеча и передал контейнер Лео. Приглядевшись, последний обнаружил в сосуде лысого хомяка, плавающего в мутной жиже и подключенного десятком трубок к сложной бионической системе. Хомяк дышал.

— Его зовут Афанасиус. С ним на килограмме сахара ты сможешь протянуть неделю без еды и риска откинуть копыта. Он диабетик, плавает в сиропе. Долбанутая система, изобрели Сяоми на закате их империи. Делают из любой мелкой живности и пакета с сахаром батарейки.

— Живодёры! — с блеском в глазах откликнулся Лео.

— Ну, иди.

Жир капал с потолка. Семья слепошарых троглодитов шарила костлявыми руками по стенам, собирая живительную жижу. Лео в сотый раз ткнул шокером самого крупного из них — даже не пытаясь разобрать, кто он — самец или самка, — и бережно погладил прибор на поясе. Хорошо лысым, нет надобности в нормальной пище. Идеальные рабы подземных синдикатов.

Нестерпимо хотелось нормального хрючева. Особенно грустно было понимать, что сверху, над ним, бушует миллиардом душ богатейший гигаполис Терры, варится вкусная еда, ходят красивые доступные женщины… А он с хомяком и толпой заложников. Ладно хоть заплатить за траффик обещали неплохо.

Лео помнил, что где-то на этом участке должен повстречаться его визави — такой же курьер с чемоданом наркоты, которой оплатили залог за лысых. Ждал встречи с ним час, два, но никого так и не показалось. Подумав, продолжил путь, посчитав, что северяне сами разрулят с боссом, когда платить.

Свет зала ударил в глаза. Троглодиты толкнули его, выбивая шокер из рук. Их были тысячи вокруг. Осклизкое голое тело прижало шестью грудями к полу, расплескав нечистоты. Контейнер разбился, хомяк пискнул и пополз обратно в туннель, волоча за собой провода и шланги.

— Что за хрень⁈ — заорал Лео.

Его перевернули на спину.

— Пойдё-ёт! — промычала царица троглодитов. — Хва-атит на не-едее-елю! Тащите куб!

Последее, что почувствовал Лео перед тем, как сотни трубок вонзились в него — это приторный вкус сиропа.

— Осторожно, Палыч, осторожно… — занудно бурдел Зиртен, раздвигая руками. толстые стебли. — Смотри под ноги — можешь помять молодые побеги.

Палыч — это я. Я осторожен. Как-никак, далеко ни каждого пускают на такие плантации.

«Вот мы и пришли», — подумал я, увидев вытоптанную полянку посреди поля.

Зиртен сбросил поклажу, грузно плюхнулся на землю и сказал:

— Вот мы и пришли. Ты как, вообще, решил стать косарём? Я вот с детства мечтал стать косарём. А сейчас, почитай, никто не хочет стать косарём. Ты точно хочешь? Сейчас косарём все называют тысячу деревянных, а не то, что тут. Они не понимают, слепые, как важна наша профессия. Без неё никуда, без неё все будут ходить босыми, можно сказать. А ты молодец, что решился. Молодец, что бросил этот чёртов город. Он не нужен. Здесь, в поле, хорошо, здесь птички поют, солнышко, свежо-то как!

В звенящей пустоте, в свинцово-чёрных небесах сверкнула молния. Зиртен кашлянул и продолжил, как ни в чём не бывало.

— Тут с первыми петухами выйдешь из избы, возьмёшь косу, да как начнёшь! Красота. Потом сложишь в кучи, они пахнут свежестью, чистотой. Ты чувствуешь единение с природой, с красотой и… гармоничностью пространства. Понимаешь?

— Угу, — мрачно отозвался я. До чего этот Зиртен, всё же, болтливый, скверный мужик. Петухов каких-то приплёл.

— Ты любишь природу? Я вот очень люблю природу. Можно сказать, больше всех её люблю. Внизу природы уже почти не осталось, разве что лес самоубийц на втором поясе седьмого, а тут, на служебных кругах…

— Кончай трепаться, зайцеухий, — грубо оборвал я болтуна и почесал правый рог. Давай уже свой инструмент.

Зиртен обиженно и нелепо подёрнул носом-пуговкой, достал из чехла косу и приладил на рукоятку, украшенную рунами.

— Трудись. Я не смею тебе мешать, — ответил не то заяц, не то армянин и затопал сквозь поросль. Прямо в расставленные мной капканы.

Адский огонь загорелся в моих глазах. Я отошёл от поляны и махнул косой. Сотни носков, чёрных, синих и в полосочку, упали со стеблей на раскалённую почву ада.

Хороши носочки!

— … Фредди сказал перед высадкой, что, возможно, высаживаться не надо, потому что по данным прошлых попыток из базы индекс химеризации фауны этой планеты равен тринадцати, я хреново учил ксенобиологию и понятия не имел, что это значит; правда, Консорциум дал задание, и нас интересовало только обилие фосфора и органики, ну, вы же знаете, что человечество сейчас — это вселенский паразит, охочий на чужую органику, в общем, мы сели, кислорода норма, утро, мы не увидели ничего, кроме здоровенных грибов, да, кажется, они напоминали грибы, Фредди первый отключил шлем и стал кашлять, он кашлял как-то странно, я ещё подумал — у нас же микрофлора, по правилам нельзя, но его словно загипнотизировало, тянуло к ним, а затем и меня; так вот, он подошёл к этим грибам, и через пару минут внутри их… их шляпок что-то забурлило, словно там происходила какая-то реакция, видимо, наша органика передалась им, они как-то смешали ДНК с тем, что было у нас в голове… затем на поверхность стали падать большие пузыри вроде плаценты, они разрывались, и оттуда выходили бабы… простите, женщины, голые красивые женщины в слизи, они… они были тупые, но прекрасные, рыжие, негритянки, толстые, худые, они ничего не говорили, просто легли на землю и раздвинули ноги, чёрт возьми, Фредди, это всё его мысли, он слишком долго был один на вахтах, но, по правде сказать, и мне этого хотелось… передайте… передайте Лиз, что я не хотел, я изменил с ними… мы спаривались с дюжиной, я не знаю, зачем я, чёрт, потом сверху стали падать яйца, оттуда вылуплялись коты… котики, пушистые, видимо я вспомнил старину Фила, я скучал по нему, я никогда уже не увижу его… (плачет); к тому времени я уже снял скафандр, я гладил кошек, спаривался… трахал этих сучек, и их животы стали расти, через полчаса они родили химер, похожих на кошек и людей одновременно, они тоже размножались, и породили червокотов, адские многоножки с хвостом, они влезли в меня, руки не слушаются… мы летим на Землю, корабль полон голых баб, кошек, запрашиваю…

жене.

Ты работаешь поздно вечером одна, когда спокойнее, позабыв о голодном муже дома и усталости в руках. Ты торопишься. Роскрыш выходит неровный, рваный, и страшно, что не хватит чего-то, чтобы создать полноценный Орнаменталь Вызова.

Сроки поджимают. Жрица-настоятель требует рабочий коридор четвёртого транка до конца декады, когда намечается очередной литургический вызов. Рабочий морщинок, которым ты вьёшь глубину, всё время тупится, и приходится спускаться вниз и макать в умбру третьей жёсткости, чтобы поправить. Мастихин то и дело срывается, оставляя неровности на параллелях пятых морщь. Малые шероховатости роскрыш ещё может стерпеть, но стоит сдвинуть линию лупа на пару градусов влево — и вызов не пройдёт.

Спрыгнуть вниз, завернуть лицо шарфом, налить из канистры звонкое в маленький бочонок. Затем — на верёвку, на шею, и бегом по стремянке, на туру, затем по лесам, на самый верх. И не расплескать бы, лестницу уже прожгло до самых пуняв. Крименсин золотил кожу и жёг пальцы рук даже сквозь перчатки, стоит немалых сил сдержаться и не почесать нос, который, сволочь, всегда чешется, когда заняты обе руки. В прошлый раз пришлось бежать к Евридике, чтобы та произвела чтение очищение. Нет, можно ходить и с золотым носом, но, во-первых, это больно, а во-вторых — городские в двилежансе увидят и поймут не то. Будут отворачиваться, словно от прокажённой, отодвигаться, не разбирая, что орнаменталистки в их заведении используют светлые, а не тёмные силы.

Вдруг вспомнишь, и холодок по спине. Как там муж? Вернулся ли с охоты живым? Голодный или поужинал?

Один ли?

Поправишь косынь, смахнёшь стекающую по кисти каплю сепии на подол, и снова раскрывать. Мазок за мазком, вязь за вязью. Ночные лангуры прибегают к полуночи, гремят по кровельной жести в паре метров над тобой, сношаются, визжат. Ух, знать бы какое-нибудь простенькое чтение вызова Льва, чтобы отпугнуть! Но нельзя по рангу, не позволено: ты не жрица, а наймит, коих тысячи…

За два часа до рассвета роскрыш замкнут, ты стоишь внутри холодного яркого колодца башни, вокруг тебя леса, банки, тряпки. Ближайший двилежанс в рощу плывёт через три часа, а ты, усталая, хочешь умыться, хочешь есть, но есть нечего, а вода грязна.

Лёгкий дымок идёт из глубин твоих линий. Ты ведёшь пальцем по одной из них, говоришь слова, что подглядела как-то раз. Морщинок, безвольно висевший на запястье, втыкается в стену. Орнаменталь вспыхивает янтарём, тянет хобот транка в глубину…

Сонный муж трёт глаза и смотрит на тебя, стоящую в спальне.

— Ты голодна?

(на конкурс «55 слов»)

1.

Джонатану Скратчентоммеру осталось метров пятнадцать. Всего пятнадцать до гнезда — вроде бы, и немного, но только если не приходится карабкаться по почти отвесной стене полуразрушенной кирпичной башни, стоящей на обрыве, а мамаша может вернуться с минуты на минуту. Он взбирался уже слишком долго, почти час.

Внизу — пропасть, сверху — злобное огромное существо, летающее чудовище. Дракон.

Остальных размазало по тракту на подлёте к Яне — она же TRAPPIST-1e. Точно так же зовут твою жену. Она летела следом.

Ты лежишь в капсуле в лёгком анабиозе; перед лицом — логи систем кротовой дыры. Ты веришь, ждёшь команды.

…пара дней.

[… найден фр. 102 a, дефрагментация… ]

…пара недель.

Имена персонажей не вымышлены, взяты из истории поездок такси. Все совпадения случайны.

Мариша повязала платок, вышла из избы, подошла к забору, посмотрела в сторону горизонта.

Солнца не было и никогда не будет здесь. Она подсознательно уже понимала это. Но привычка смотреть утром в сторону, где, по ее мнению, должен быть восток, надежда увидеть рассвет осталась как рефлекс, бледный проблеск прошлой жизни. И как слова из песен, которые они пели на работе.

Вернулась в дом, взяла ведро и пошла к речке. Зачерпнула пыль, вернулась домой, по дороге срывая свежие угли с засохших веток. Разогрела пыль на плите, бросила угли в чайник, заварила чай.

После угольного чая стало чуть лучше, спокойнее, хотя тревога, привычное состояние обитателей колхоза, осталось. Как хорошо, что у нее есть эта пара утренних часов! У многих колхозниц нет и такого.

Корова тихо постучалась трухлявым рогом в дверь сеней, Мариша вдруг вспомнила, что корова не доена. Открыла дверь в пристрой, сунула бадью под рваное вымя. Свежая скорбь, сочащаяся через черные ребра, наполнила бадью до краев. Это хорошо — блины, если удастся дожить до вечера, будут жирными, сочными.

Едва смешала с прахом и поставила опару, как пришла пора идти на работу, и Мариша собрала котомку сухарей, налила пыль в крохотную фляжку и зашагала к колхозному полю.

Вчера они закапывали картофель, а сегодня пришла пора его откопать, чтобы собрать в огромные мешки и отнести к огромным печам. Завтра его испекут, десятую часть съедят и отнесут через неделю угли обратно, чтобы закопать в землю. Каждый раз съедобного оставалось все меньше, все меньше углей напитывались пылью, и если две тысячи смен назад нужно было оставлять две трети, то сейчас — девять десятых.

Через полчаса бабы на поле затянули песню:

— Черный ворон, что ж ты въешься…

Под песню стало работаться чуть веселее, они откапывали вчерашние клубни, кидали в мешки, иногда смотрели друг на друга, пытаясь отыскать искру света в глазах.

— Между Землей и небом — война…

На перерыве они сели в овраге, стали жевать сухари, запивая пылью.

— Что там? — вдруг спросила Мариша. — Там, за речкой, за черным лесом, за горизонтом?

— Другой Колхоз, — сказала Светлана.

— Ты была там?

— Нет, там никто не был, — раздраженно ответила Ленка, влезая в разговор.

В ее смуглых, как уголь, волосах застряли пылинки.

— Даже Председатель?

— А тебе какое дело, куда он ходит? Да и почем мне знать!

Бабы в овраге засмеялись — хриплым, прокуренным смехом.

— Как не знать, когда к тебе, Галка, каждую ночь Председатель ходит!

Галка вмиг покраснела, да что покраснела — побагровела.

— Уж да, Председатель Ленку ой как любит! Каждую ночь привечает!

В руке Галки сверкнула бледным отражением неба совковая лопата.

— Я тебя, сучку, сейчас разрублю! Завидно тебе, что ли? Ты хоть знаешь… знаешь…

Слова застыли у нее на губах, словно кто-то рукой зажал ей рот.

Лопата упала в землю, Галку стало корчить в судорогах, а все бабы вернулись к привычным делам.

Мешки полнились черными червивыми клубнями, затем, наконец, подгонали клячу, потерявшую челюсть еще в прошлом месяце, закинули в телегу мешки. Отвезли мешки к печам и ушли обратно, в поле.

Через двадцать часов небо погасло, и на небе зажглась Звезда. Это была единственная звезда на небосводе, но глаза Мариши быстро адаптировались к почти полному мраку, выделив далекие огни у колхозных бараков и изб.

— По домам! — крикнули бабы.

Рабочий день Мариши закончился, но кому-то предстояло еще топить печи и жечь на них картофель, чтобы колхозу было чего есть.

Мариша пошла на огни, и постепенно красные точки превратились в зияющие рты печей и тусклую редкую гирлянду ламп вдоль единственной улицы. По улице тихо, бесшумно прошел пес — облезлый, с бельмами на глазах. Его лапы, казалось, почти не касаются земли.

На душе слегка полегчало, когда Мариша прошла мимо бараков, вспомнив, каково это — спать в одном помещении с кучей баб, больных, кривоногих и слепых, и как хорошо, что ее за примерное поведение перевели в избу.

Она пришла домой, не переодеваясь, пошла к речке и зачерпнула два ведра пыли, поставила греться на плиту, чтобы помыться. Сняла платок с головы. Потом взяла пару ведер праха в куче во дворе и покормила корову.

Пока пыль грелась, натерла солидолом сковороду и стала печь блины из скорби — серые, дырявые, вонючие. Поставила чай из углей, поела блины с позавчерашней картошкой.

Пыль в ведрах становилась все теплее, и легкий приятный холодок пробежал по спине, когда Мариша представила, как будет мыться, а потом чистая, вымытая, ляжет в кровать и будет спать. Помыться и поспать — вот главные радости колхозницы.

Пыль пересыпала в бадью, зашла в крохотный закуток за шторкой с решетчатым полом. Посмотрела в окно и решилась на небольшую шалость. Она не стала раздеваться за шторкой, а скинула старую телегрейку, развязала рубаху, медленно сняла штаны и бросила на пол прямо здесь, в комнате. Мельком взглянула на себя в обломке зеркала — испачканную в полевой грязи, со спутанными волосами, со слегка обвисшей, но все еще красивой, острой грудью. В очередной раз поискала и обнаружила пару едва заметных шрамов на запястьях. Повернулась, коснулась сосков, провела рукой по бедрам, словно сожалея о чем-то.

Наконец зашла за шторку и встала в бадью, взяла ковшик и стала лить на себя пыль, царапая кожу старой вехоткой, оставшейся еще от прошлой хозяйки. Это было немного больно, но вместе с тем приятно, потому что мелкие частицы пыли, забивавшиеся в волосы, набивавшиеся в уши, уносили грязь и комья земли.

Внезапно она услышала тихий стук двери и движение за шторкой, вскрикнула от неожиданности.

Тусклый свет уличных ламп, пробивавшийся в окно, рисовал на стенке угловатый, кривой силуэт Председателя, вошедшего в избу.

— Ой, — сказала Мариша и высунула лицо из-за шторки.

Председатель был безмолвен. Он просто глядел на нее из-под густых черных бровей, почти сливающихся с шапкой.

Мариша все поняла. Медленно отпустила рукой шторку, обнажаясь перед Председателем. Отряхнула вехотью остатки пыли. Он медленно кивнул, потянулся рукой в сени, взял метлу Мариши, присел на скамейку. Вытащил сначала один прутик, потом второй, затем третий.

— Пока что хватит. Ложись на стол.

Мариша молча подошла, наклонилась, отодвинула тарелки и чашки, легла животом на стол.

Перед первым взмахом розог Председатель спросил ее:

— Ты поняла, почему я к тебе пришел?

— Поняла! — выдохнула Мариша.

Она действительно все поняла. Нельзя было смотреть за реку и спрашивать у баб про другие Колхозы.

Ведь в этом мире нет больше никаких других Колхозов. Да и самого Колхоза нет. И их самих нет, уже давно. А чтобы запомнить это, придется снова испытать боль. Стиснув зубы, не проронив ни слова.

— А откуда на нашем складе появляется одежда и лопаты? — спросила Мариша. — И кухонная утварь.

— Тише, тише, — сказала Анютка, пододвинувшись вплотную. — Услышат же!

— Ну их же кто-то привозит? Правильно?

— Откуда привозит? — испугалась Анютка. — Неоткуда. Да и некому привезти.

— Почему некому?

Анютка — молодая, маленькая — пожала худыми плечами. Посыпала картошку солью, смешанной с пылью, откусила.

— Потому что все люди остались здесь. А других людей нет, вымерли.

— Анютка правильно говорит, — сказала Галка. — Только не вымерли, на Земле остались. А мы тут оставшиеся эти… колонисты. Или как их правильно?

— Колонизаторы? То есть, хочешь сказать, это другая планета? Марс?

— Ну не Земля же! На Земле все по-другому было.

Все замолчали, пытаясь вспомнить, каково им было на Земле. Пыталась вспомнить и Мариша — но ничего не приходило в голову, кроме койки в бараке, в том первом бараке, из которого ее перевели в избу. Получается, она родилась здесь? Или ей стерли память?

— Нет, ну получается же, что лопаты делают в других колхозах? И Светлана говорила про другие колхозы. А Председатель, получается, привозит их на склад.

— Тише, тише, — зашептались за спиной.

— Какая Светлана? — сказала Галка. — Нет никакой Светланы. И не было.

Мариша подумала и кивнула. Действительно, не было никакой Светланы, ей показалось.

Смена прошла быстрее, чем казалось до этого. Когда стемнело, Мариша поплелась обратно домой, запинаясь о кости, проклевывающиеся из-под земли.

Председатель уже сидел в ее избе, попивая скорбь из кружки.

— Ты вела себя хорошо, — сказал он спокойным, тихим голосом. — Ты хоть понимаешь, что могла оказаться в местах похуже нашего колхоза? Мы снизили тебе выработку, дали два утренних часа на отдых. Дали тебе дом у речки — мойся, сколько хочешь. Дали корову — не ахти какую, но процентов сорок пять коровы сохранилось…

— Кто «мы»⁈ — чувствуя, как сердце готово выпорхнуть из груди, спросила Мариша. — Кто дал мне это все?

— Мы! Трудовой народ! — Председатель встал во весь рост, он стал казаться выше, массивней, а в прическе стали проглядывать характерные выступы черепа. — Я — председатель трудового исправительного колхоза номер один. Вы — его труженицы. Вы должны трудиться. Я — председательствовать. Что непонятного в этой схеме?

Он поставил пустую кружку на стол.

— В общем, ты задаешь много вопросов. За это я выпил твою корову. Выпил до дна. В ней нет больше скорби…

Мариша метнулась в сени, оттуда — в пристрой.

От буренки осталась кучка праха и костей, валяющихся на полу.

— Подмети. — Председатель похлопал по плечу и подал Марише метлу. — Потом раздевайся и ложись на стол.

Он порол ее пятнадцать часов, всю долгую местную ночь, почти до рассвета. Когда мучитель ушел, а боль утихла, Мариша лежала еще несколько минут неподвижно, затем разогнулась, размяла затекшие ноги и думала лечь спать, но спать не хотелось.

Все сны Мариши были одинаковы — ей снилось, как в печах, в которых они готовят картофель, стоят огромные кастрюли. В кастрюлях, полных кипящей и жидкой пыли, сидят они, бабы, голые и раскрасневшиеся, а сверху ходит председатель, подает вехотку, чтобы лучше париться, иногда достает грабли и легонько бьет их, чешет спины или отодвигает друг от друга. Эти сны были страшны и прекрасны одновременно, и не могли наскучить, потому что каждый раз была какая-то новая деталь. То вместо граблей у Председателя будет лопата, то вместе с Председателем ходит Галка. То кого-то, например, Анюту, подцепляют граблями, достают наружу и кидают на раскаленную решетку, лежащую поверх кастрюли, а сама Мариша и другие бабы тянут к ней руки и начинают щекотать. То ее саму достанут из чана вместе с граблями, и она превращается в корову, ее доят, и она дает белую, густейшую скорбь.

Но в этот раз она не захотела спать. Она выбежала, как была, нагая, с синяками на спине и ягодицах, из дома, на ощупь, пытаясь не запнуться, дошла до реки и тронула пальцем ноги поверхность пыли.

Пыль была холодной, просто ледяной.

Мариша рискнула, сделала первый неуверенный шаг, погружаясь в водовороты пыли, окутавшие ее ногу. Затем второй, третий. Она дрожала от холода и была уже по пояс в реке, когда вдруг мощный поток оторвал ее ото дна и потащил дальше по руслу. Мариша поняла, что не умеет плавать, да и вряд ли слово «плавать» уместно для реки из пыли. Пыль забивалась в лицо, в рот, Мариша кашляла и плевалась, ее голова то погружалась в пыль целиком, то выныривала из нее. Это продолжалось долго, несколько часов, а может, и дней, как вдруг она ударилась лицом обо что-то твердое, погруженное в пыль, машинально зацепилась, ухватилась руками, дернула на себя. Ей подали руку — костлявую, худую, больно ударили плечом о борт лодки, затащили наверх, бросили на дощатое дно.

На нее смотрело худое лицо старика с пустыми глазницами, он отложил весло и сказал:

— Тебе пока еще рано переплывать реку. Сейчас я отвезу тебя обратно, в твой колхоз.

— Что?.. что там, за рекой? — спросила Мариша.

— Ты задаешь много вопросов. Ты словно чувствуешь что-то, чувствуешь, что на некоторые вопросы есть ответ. И это, наверное, хорошо. Я могу ответить на некоторые из них, но, может, лучше мне сделать так, чтобы ты задавала поменьше вопросов?

— Да. Я не хочу… я не хочу больше, чтобы Председатель приходил ко мне и…

— И делал тебе больно? Может, ты хочешь, чтобы он приходил и делал тебе приятно? Ты сама в силах сделать это, стоит лишь попросить.

Мариша подумала и замотала головой.

— Нет. Не хочу.

— Молодец. Одна из вашего колхоза триста сорок лет не может переплыть реку, потому что Председатель ходит к ней каждую ночь. Она не понимает, что Председатель — всего лишь функция, не понимает, что ей нужно сделать, чтобы переплыть реку.

— Есть другие колхозы? Есть что-то там, за рекой?

Старик нахмурился.

— Ты хочешь, чтобы они были? Чтобы они открылись для тебя? Хорошо. Я выполню твое желание. А теперь закрой глаза.

Триста сорок. Триста сорок лет, вдруг осознала Мариша. Это слишком много. И если другие здесь уже столько лет, то сколько здесь она сама?

— А сколько лет… Сколько осталось мне, чтобы?..

— Я сказал — закрой глаза!

Один взмах весла, удар по голове, секунды забвения, и Мариша очнулась.

Она лежала на полатях в бараке. Рядом спали другие бабы, кто-то громко храпел.

Мариша встала, доползла до лестницы, спустилась вниз. В центре барака у тусклой лампы на стульчике сидел Председатель и собирал лопаты — соединял черенок с ложем и откладывал рядом.

— О, новенькая! — Он обрадованно улыбнулся и отложил свои дела.

Его лицо показалось Марише слегка знакомым, и она спросила:

— Где я? Здесь все такое странное.

— Ты забыла? Ты же сама сюда пришла. Ты в колхозе номер девяносто шесть тысяч семьсот двадцать четыре. Да, у нас небольшие проблемы с финансами, но скоро мы соберем урожай, и все наладится. Скоро утро. А меня зовут Председатель. Ты пойдешь с нами на поле?

Мариша кивнула.

В поле бабы затянули песню, слова которой показались знакомыми:

— Это твоя вечность, твоя черная весна,

Ее близкое дыханье, ее голос среди сна.

Только дай ей повод — станешь тишиной,

Славною победой или новою войной.1

Мариша пела и пела мрачные песни колхозниц, слова сами приходили на ум, а в глубине души снова зарождалось чувство чего-то незаконченного, невыполненного, забытого. После слов Председателя осталось горькое чувство обмана — вернее, самообмана. Как будто она однажды ошиблась, обманула и продолжает обманывать саму себя. Как будто она уже в сотый, в тысячный раз просыпается на полатях в этом чертовом бараке, проходит путь и пытается сбежать, забыв сделать что-то важное.

Забыв признаться себе в том, что она совершила и за что она здесь, в этом месте.

И в этот миг что-то мокрое и соленое прокатилось по ее щеке и упало на телогрейку. Вторая капля прокатилась следом и упала на землю. Мариша вытерла влажную дорожку и вернулась к работе.

— Сколько ты уже тут? — спросила работающая рядом баба. — Меня Светланой зовут.

Ее лицо показалось смутно знакомым, но Мариша все же ответила:

— Я… я первый день.

— И надолго? Не знаешь?

Она пожала плечами.

— Ну-ка… Дай-ка руки посмотреть, — сказала женщина, бросила лопату и бесцеремонно сграбастала ладонь Мариши, провела по запястью. — У-у… вижу я на тебе печать. Давно ты тут. И надолго. Если не навсегда. Такие, как ты, говорят, часто навсегда.

— Навсегда?.. Как это? А так разве бывает?

— Бывает, бывает. Ну, держись. Может, очистишься, и станет потом полегче. Я вот тоже сначала в бараке жила, потом избушку пустующую на окраине дали, скотину какую-никакую.

Светлана наклонилась к уху Мариши и прошептала:

— Меня скоро как лучшую работницу в соседний колхоз повезут. Говорят, там еду особую выдают, и есть магазин, где можно шмотки разные купить. Представляешь? А в каких-то колхозах, говорят, и мужики встречаются, нормальные мужики, не то, что наш Председатель.

Мариша слушала, бездумно кивая, глядя в одну точку — ту самую, в которую упала вторая капля, и не сразу поняла, как на месте падения капли из-под земли показался и стал тянуться к тусклому небу тонкий зеленый росток.

1стихи И. Шапранского.

2018 г.

0.1

— Если бы ты знал, как мне надоели эти консервы, — проворчал Боб. — То и дело норовят ударить по затылку.

— Ты не прав, — ответил Толстый. — Как я уже говорил, «Cans» — многозначное слово, и их правильнее называть не консервами, а бидонами. Запомни первое правило нашего мироздания: «Всё, что летает — бидоны».

Они странствовали по этому миру уже третьи сутки.

Хотя, правильнее сказать, это был не мир — это был курятник. Грязный, вонючий курятник с покосившимися деревянными стенами и заборчиками, покрытый толстым слоем навоза, отдававшего, меж тем, каким-то свинцовым, постапокалиптическим ароматом. И с падающими бидонами. Или, всё же, консервами? Сырые небеса, тоже свинцовые, казались подсвеченными двумя длинными, выглядывающими сквозь угрюмые облака лампами дневного света.

— Бидоны, консервы, какая разница, — проворчал Боб, отчищая подошву от скопившейся грязи об удачно подвернувшуюся под ноги деревяшку. — Надоело, ей богу. Мне не нравится, что они падают, и каждый раз чуть ли не на голову мне.

— Ты не прав, — снова сказал Толстый. — Логика их поведения объясняется эпитетом «flying», следовательно, бидоны в нашей реальности не падают, а летают. «The Flying Cans».

0.2

Боб чихнул — из-за стоявшего запаха он делал это часто, едва ли не каждые пять минут. Говорят, если чихнуть после какого-то утверждения, то это значит, что собеседник говорит правду, но словно в опровержение слов Толстого в шаге от Боба упала очередная консервная банка.

— Вот! — завопил Боб. — Я же говорил! Это консервы, и вовсе они не летают. Они падают, падают, заразы такие!

— Ты не прав, — Толстый нахмурился и пододвинулся поближе к банке, чтобы рассмотреть. — Они летают, но обычно только по прямой. И это бидон. Маленький бидончик, вот, посмотри — тут есть откидная крышечка и защёлка.

Охотник вырвал бидончик из рук Толстого, вытер об штанину, открыл и понюхал.

— Защёлки, крышечки. Как всё это надоело! Опять селёдка. Бесконечная селёдка, каждый раз одно и то же!

— Ты не прав. В прошлый раз попалась тушёная свинина, а позавчера утром — шпроты. Отличные, кстати, шпроты. Мне понравились. Бывают вот ещё овощи…

Боб с размаху бросил бидончик с селёдкой в навоз.

— Тебе всё нравится! Кроме моих высказываний! Ты мне надоел, Толстый! — охотник был зол. — Ты всё время начинаешь реплику со слов «ты не прав»! Третьи сутки уже! Прекрати, в конце концов. Мало того, что я не знаю, как я сюда попал, не знаю, зачем весь этот абсурдный цирк с прячущимися жителями твоего мира! Мало того, что каждые полчаса мне на голову норовит упасть консервная банка с гадостью, от которой меня уже тошнит… Так нет, ещё и ты со своими дурацкими «ты не прав»! Я после этого вообще чувствую себя полным кретином!

— Ну, ты не прав, — Толстый постарался сказать это как можно мягче. — Во-первых, на вопросы и указания я не могу тебе ответить «ты не прав». Во-вторых, я комментирую подобным образом не каждое твоё утверждение, а только те, которые не соответствуют истине. Так уж получилось, что почти все они в чём-то не верны. И, в-третьих, ты вовсе не болен кретинизмом, просто мало кому ещё удавалось так быстро привыкнуть к нашей стране. Она такая, эта cтрана… «The Land of Mechanical Hens».

0.3

Боб попытался успокоиться, пробормотав что-то вроде «чёрте что». Потом подошёл к спутнику, посмотрел в упор и спросил:

— Вот скажи мне, умник. Вот это, — он тыкнул пальцем в землю, — Куриный навоз? Экскременты механической курицы? Так? Что, опять скажешь, что я не прав?

— Ты не прав. Снова не прав… Это не экскременты, куриный навоз называется так просто потому, что это навоз, и принадлежит он механическим курам. Но это вовсе не они его производят! Он всегда был здесь, сам по себе. К тому же, то, куда ты показываешь, может оказаться и куриным навозом, и утонувшей деревяшкой, и простым поверхностным слоем этого мира, и отдельной молекулой…

— Всё, не начинай!

— … Одного из веществ. Нет ничего абсолютного в этом мире. Всё зависит от того, как посмотреть.

— Да что тут смотреть… — глядя вдаль, задумчиво проговорил Боб, в очередной раз понявший, что спорить о своей правоте с Толстым бесполезно. — Тут смотреть нечего. Куриный навоз сплошной. Разломанные пустые курятники. Кое-где — скамейки старые. И — ни души.

Толстый присел на деревяшку.

— Ты не прав… Тут много интересного, я уже говорил тебе. А души… Их много тут, этих душ. Сотни поколений механических кур жили здесь, питались, бегали друг за другом.

Боб скинул с плеча охотничий карабин, присел рядышком.

— Бегали… Зачем бегать-то, не пойму? Ну и объясни тогда, толстый умник, куда они все убежали? Вот скажи мне, Толстый, мы уже третьи сутки тут, так?

— Ты не прав, здесь понятие «сутки» не вполне уместно — солнце-лампа светит и выключается неравномерно, с неявной периодичностью…

— Ну хорошо, скажи мне, вот уже примерно третьи сутки, по-нашему, земному времени, так?

Толстый молча почесал подмышку.

— Хорошо, так объясни, Толстый, почему этот мир зовётся «страной Механических кур»? Ведь за это время нам не попалась ни одна курица! Я что, зря приехал сюда охотиться?

— Ты опять не прав, Боб! Здесь полно механических кур. Просто они скрываются. Боятся нас. Ты их и сам распугиваешь, между прочим, своим пессимистом. Ты посмотри, как прекрасен этот мир!

Боб посмотрел по сторонам, попытался проникнуться чувством прекрасного, но в очередной раз чихнул.

— Да что тут прекрасного⁈ Вонь, полумрак. Грязь под ногами. Консервы на голову падают. Я хотел поохотиться, понимаешь? Я не хотел три сутки напролёт топать по куриным какашкам и питаться просроченными консервами.

— Ты не прав, эта вкусная еда из бидончиков не просрочена…

— Да заткнись ты! — Боб вскочил и пошёл дальше по куриному навозу. На место, где он сидел, свалилась ещё одна банка — маленькая, с чёрной этикеткой.

Толстый поднялся и затопал вслед за охотником.

0.4

— Говори хоть что-нибудь, Толстый, я не могу слушать эту долбаную тишину!

— Ты не прав, помимо всего, прочего, знаешь в чём? Куриный навоз очень полезен для нашего мира, на самом деле.

— Да, и что в них полезного? — бросил Боб через плечо.

— Он служит удобрением! Говорят, что очень далеко, наверху, растут can trees, консервные деревья, с веток которых и падают бидончики…

— Ага! — Боб обернулся. — Ты в первый раз не начал фразу со слов «Ты не прав»!

— Ты не прав, просто в прошлые разы ты не замечал этого. Так вот, когда бидончик с едой созревает, бессердечная сила гравитации срывает его с ветвей, и он, пролетев пару километров, падает сюда, на пол нашего мира. Чтобы быть съеденным ими.

Охотник криво усмехнулся.

— Получается какой-то дурацкий курино-консервный круговорот в природе. Но как куриный навоз, лежащий внизу, может удобрять деревья, растущие наверху? Бессмыслица какая-то.

— Ты не прав, всё логично. Просто ты не привык ещё к нашей логике, к логике страны Механических Кур. Посмотри, куда мы пришли.

Впереди находилось обширное поле с колдобинами, покрытое навозом. За ним виднелось огромное деревянное здание из горбыля и гнилых брусков, наполовину разрушенное.

— Смотри-ка, что это! — неожиданно воскликнул Боб. — Следы.

Толстый промолчал — это и вправду были следы. Трёхпалый огромный след механической курицы.

— Я думал, они меньше, с ладонь, а тут — почти полметра!

— Ты не прав, правильнее мерить не в метрах, а в футах — один фут, четыре дюйма, — поправил Толстый.

— Слушай, а они точно механические, как роботы?

— Ты не прав! — возмущённо воскликнул спутник Боба. — Никогда, ни за что не называй механических кур роботами! Да, они механические, но у них есть душа, разум, мысли и эмоции; они настоящие, разумные жители нашего мира, не имеющие ничего общего с этими вашими роботами. — Толстый встал в важную позу, устремил взор своих рыбьих глазёнок куда-то вдаль, на космические лампы, и провозгласил: — Запомни второй постулат нашего мира: «Механические куры — не роботы!» Никаких роботов.

— Ну, ладно, пусть не роботы. Хорошо, а ростом они сколько? Судя по следам, метра три?

— Ты не прав, когда пытаешься торопить события, ты всё увидишь сам. Если не будешь торопить события. Мне кажется, нам пора искать место для ночлега — пойдём же вперёд.

0.5

Они пошли через поле в сторону разрушенного строения. Куриный теремок из горбыля, как и все остальные здания в этом мире, был кривоватым деревянным строением, однако разительно отличался от увиденного ранее Бобом. По мере приближения замок становился всё больше, больше, как бы нависая над вонючим полем.

— Посмотри, какой архитектурный шедевр! — восхищённо воскликнул Толстый, всплеснув ручонками.

— Скорее, архитектурный выкидыш, — проворчал охотник.

— Ты не прав! Он восхитителен.

Позади Боба послышался звук громкого удара и плеск всколыхнувшейся жижи. На этот раз упавший предмет действительно не напоминал консервную банку и был похож на бидон или большую флягу.

— Посмотри же, что там, — порекомендовал Толстый.

— Похоже, вода! — сказал Боб и сделал пару глотков.

— Отлично, давай отнесём его вовнутрь куриного замка и попьём воды.

В замке, как оказалось, почти отсутствовала крыша — падающие консервы пробивали непрочные деревяшки. На дощатом полу, в середине пустого зала оказался лежащим странный серый мешок.

— Не открывай его! — Толстый остановил Боба, захотевшего заглянуть вовнутрь. — Это Великий Генератор Пыли. The Great Dust Generator. Помнишь, я говорил тебе?

— Генератор чего? Пыли? И зачем он нужен, этот пыльный старый мешок? Только не говори мне, что для того, чтобы генерировать пыль! Я имею в виду, вообще.

Толстый бережно положил Великий Генератор Пыли обратно, на пол.

— Ты не прав, он нужен именно для того, чтобы делать пыль, и не для чего другого. Придёт время, и он понадобится.

Боба не интересовали старые пыльные мешки — ведь он пришёл сюда, чтобы охотиться на механических кур. После того, как они оба утолили жажду водой из принесённой канистры, охотник, немного повеселев, развернул свой спальный комплект на старой скамейке и спросил Толстого:

— Толстый, а мне по голове, когда я буду спать, эти ваши бидончики не прилетят?

Проводник покачал головой.

— Точно такой же вопрос ты задал вчера. Ты не прав, когда сомневаешься в этом — бидончики всегда падают рядом, но не по голове.

— А ты спать ляжешь, или опять нет?

Толстый снова покачал головой:

— Ты не прав, я наверх пойду, и буду следить.

0.6

Боб спал неровным сном — как и в прошлые разы, всё время просыпался от звуков падающих бидончиков. Да и вообще, спать было немного страшно — он не до конца верил в честность Толстого, ведь разве можно доверять огромному, полупрозрачному и аморфному толстяку с рожками-воронками на голове? В отрывках снов он видел белый потолок какого-то помещения, чьи-то лица, размытые силуэты, но каждая попытка осмыслить сновидение прерывалась очередным падением консервной банки где-то неподалёку.

А Толстый не спал. Забравшись по хлипкой лесенке на крышу, на самый верх, он глядел на поле, на блестючие консервные банки на потолке мира-курятника, и видел множество механических кур, суетливо бегающих по полю перед замком. Он посыпал их сверху пылью из Великого Генератора и радовался.

0.7

— Чего такой пыльный? Только не говори мне, что видел кур, когда я спал! — сказал недовольный Боб, натягивая сапоги.

— Ты не прав, как я могу молчать об этом, — проговорил Толстый. — Я видел их, их было очень много, они были восхитительны, как всегда.

— Так какого фига ты меня не разбудил⁈

Толстой похлопал охотника по плечу, пытаясь успокоить.

— Понимаешь, в чём дело, Боб. Ты опять не прав. Мне кажется, ты ещё не окончательно готов к тому, чтобы встретиться с ними. Ты не прав, ведь ты ещё не научился радоваться жизни. Механические куры — они любят радость, понимаешь, им не нужно уныние. Вспомни, зачем ты решил посетить этот мир. Ты же сам сказал, что попал в наш мир по путёвке, так?

Боб чихнул, задумался и сел на одну из скамеек.

— Я уже и сам не помню, как попал сюда. Вроде бы, по путёвке, через систему виртуальных туров. А может… и нет? Я помню какие-то аппараты… таблетки… Много людей. Мост… Машины с мигалками. Но ничего конкретного. Я даже не помню, на каком языке я разговариваю. И действительно ли меня зовут Бобом. Что произошло, ты не знаешь?

Проводник молчал. Он вообще не любил отвечать на вопросы.

— Ну что ты молчишь, Толстый? — нахмурился охотник. — Уж ты-то лучше меня помнишь, зачем и как я сюда попал! Ты же наверняка всё знаешь обо мне.

— Ты не прав, Боб. Откуда мне знать. Я всю жизнь прожил здесь, в нашем мире, в стране Механических Кур. Я плохо представляю, что происходит за его пределами, и уж тем более не знаю, что случилось у тебя в жизни такого, что ты попал сюда.

— Как меня это всё достало! — в очередной раз психанул охотник, вскочил и пнул новую упавшую консервную банку. — Ничего не знаешь, ничего не хочешь говорить. Всё, Толстый, мне это окончательно надоело! Веди сюда своих механических кур! Я что, зря сюда приехал?

Охотник скинул с плеча ружьё. На одутловатом лице Толстого отразилось недоумение и какое-то детское огорчение. Он пошевелил ушами-рожками и проговорил:

— Ты… ты не прав, Боб, я же хотел как лучше. А курочки — они такие, понимаешь, что их сложно обнаружить. Я же говорил. Они прячутся, то там, то тут.

— «Ты не прав, ты не прав!», — передразнил его охотник. — Может быть, нету этих твоих курочек вообще? Вот скажи-ка мне, Толстый, а ты — ты сам бываешь не прав? Ты же всё время врёшь мне! Вот конкретно сейчас, в эту минуту, ты же не прав, правильно?

Толстый обиженно нахмурился и сказал:

— Если ты считаешь, что я, твой проводник и учитель, не прав, то я вынужден уйти отсюда.

С этими словами толстяк поднялся, подошёл к одному из выходов из замка-курятника, и вышел куда-то в темноту, хлопнув старой, расшатанной дверью.

— Стой, ты куда! — Боб открыл створку, но за ней не оказалось той темноты, куда вышел Толстый — там было пустое поле, истоптанное множеством трёхпалых лап.

Дверь, ведущая из мира механических кур, больше не работала.

0.8

— Ну и пусть проваливает, — ворчал Боб, шагая дальше по грязи. — Всё равно, толку от него было, как от ежа на резиновой фабрике.

А между тем, охотник чувствовал душевный дискомфорт. Оказаться одному, посреди бескрайних, бесконечных и безлюдных просторов мира-курятника было, с одной стороны, немного страшно, а с другой — невообразимо скучно и тоскливо. Боб пытался напевать себе под нос весёлые песенки, но настроение от этого сильно лучше не становилось.

Внезапно он вспомнил, что ещё в самом начале Толстый говорил, что главных закона-постулата в стране Механических Кур три, а названы были только два из них. Пришла дурацкая мысль — вдруг, если разгадать третий закон, третий постулат этого мироздания, то механические куры сами прибегут? Звучит, конечно, абсурдно, но на четвёртые сутки нахождения в мире-курятнике подобное рассуждение кажется вполне логичным.

— Что-то связанное с небом? — бормотал охотник себе под нос. — Например «Небесная лампа тусклая и противная»? Нет, глупо звучит. Хорошо, тогда, может быть… «Куриный навоз вонюч, и был здесь всегда»? Хм, а это больше похоже на истину. А может, это как-то связано с тем грязным старым мешком?

Снова возникло чувство голода. Словно по заказу, рядом упала большая белая консервная банка без этикетки.

— А может… Может и нет её, этой страны Механических кур, — проворчал охотник, присел на ближайшую доску, вскрыл «бидончик» и принюхался.

— Трюфели? — удивился Боб. — Похоже, что трюфели. Странно.

0.9

В бидончике действительно оказались консервированные трюфели. Боб не мог припомнить, ел ли он раньше трюфели или другие грибы — он вообще слабо помнил всю свою жизнь до того момента, как перед ним появился Толстый, сказал: «Я — Толстый» и добавил: «А ты не прав». Сохранились какие-то обрывочные воспоминания о путёвке в страну Механических Кур, о рекламе виртуальных туров, но попытки прорваться через пелену воспоминаний ничего не давали. Возможно, мысли о путёвке возникли потом, а истинные причины его попадания сюда были совсем другими.

— Трюфели… Всё-таки, хорошо, что попадаются и такие вкусные трюфели, — проговорил Боб и поправился: — то есть, правильнее сказать, бидончики с трюфелями.

Когда охотник ел грибы, у него возникло старое, очень старое ощущение, что раньше он хотел убежать от чего-то, или от кого-то. От обстоятельств, людей, обыденности, или чего-то другого. Может, именно из-за этого он попал в этот мир, игрушечный мир механических кур, подумал охотник? Он не знал этого.

Но трюфели были вкусными. Очень вкусными, просто превосходными.

«Может, я действительно был не прав? Может, и этот мир действительно по-своему прекрасен, как говорил Толстый?» — вдруг подумал Боб, усмехнувшись.

— «Ты не прав, мир прекрасен», — сказал звонкий женский голос за спиной.

Боб обернулся. Позади него, со стороны разрушенных деревянных построек, из смрадного тумана вышел тонкий женский силуэт, оставлявший огромные трёхпалые следы.

— Третий закон курятника, — пояснила механическая курочка.

Она была восхитительна — точёная фигурка, хрупкие ножки, высокая грудь. И вовсе не робот — почти человек. Общее впечатление немного портил только куриный клювик под огромными, бездонными глазами, и некоторая резкость, которая присутствовала в её движениях.

«Следы… Почему её туфельки оставляет такие огромные трёхпалые следы?» — Боб бросил бидончик с трюфелями и поднял ружьё. Он так давно ждал этого момента!

В этот миг жестяные банки, лежавшие на навозных полях, зашевелились в своих лунках и начали медленно подниматься вверх, кружась и пританцовывая. Летающие бидоны, подумалось охотнику, как это здорово, и он опустил ствол.

— Ха, можешь не пытаться, ты всё равно не выстрелишь в меня. Ты отгадал последний постулат сам, — продолжила механическая курица, подойдя поближе. — Тебе пора. Пойдём, я покажу тебе дверь, чтобы покинуть нашу страну.

1.0

Премьера рассказа.

4

Карел идет на преступление — уже четвертое за шесть десятков лет своей жизни.

Июльское солнце ярко светит через тонкие, почти невидимые наверху мембраны. Если повернуть голову на юг, то сетчатая структура становится заметной — край купольного свода климат-контроллеров слишком близок.

Карел щурится — не от солнца, а чтобы включить зум в глазной линзе-имплантате, затем срывается с места и не по годам резво шагает к кустарнику. Газонная синяя трава, недавно постриженная кибером, мягко пружинит под старыми кедами, но в походке заметна нервозность.

Этот парк на окраине очень удобен — тут малолюдно, почти нет камер наблюдения и много больших кустов, за которыми удобно спрятаться. Карел долго выбирал это место. В правой руке у него — короткая металлическая труба, обернутая в рекламные листовки, на голове бейсболка и черные очки. Его цель уже видна невооруженным глазом. Один из грачей, чью стайку автоматически впустила на территорию Белгорода открывшаяся мембрана, оторвался от стаи и снижается, описывая над кустарником круги. Прерывистый полет птицы неестественен, а контуры расплывчаты, и сейчас только Карел знает, что это вовсе не птица — это миниатюрный коптер с голограммным камуфляжем.

Наконец, «птица» исчезает в кустарнике, неаккуратно спикировав в зелень. В другом бы случае владелец аппарата испугался за сохранность винтов. Несмотря на искусственный интеллект, подобные аппараты все еще остаются неповоротливыми и уязвимыми в густой листве: малейшее касание об ветку, и мини-вертолет выведен из строя. Единственное же, о чем сейчас беспокоится Карел — это о том, чтобы сломавшийся вертолет не застрял в ветвях слишком высоко. Тогда за ним придется лезть, это может привлечь внимание. К тому же ветку можно сломать, а при значительном повреждении дерева с недавних пор могут поймать на «нарушении прав растений и объектов флоры». Новые правила действуют уже четыре года — после принятия Юнион-комиссией новой версии конвенции, пролоббированной «зелеными». За сломанное дерево начисляют штрафные баллы, коих у Карела и так накопилось слишком много

Карел воровато оглядывается по сторонам, но его опасения безосновательны — в столь ранний час в радиусе двух сотен метров нет ни одного человека. Справа заметно какое-то движение, но, использовав линзу-имплантат, Карел видит там кибера-дворника, подметающего дорожку. Даже если на нем есть камера, ее видеоряд не проверяется, и отсеивать снятые с такого расстояния кадры никто не возьмется. Преступник перехватывает трубу поудобнее и смело идет в кусты.

Коптер застрял в полуметре от земли. Две винтовые стойки сломаны, как и два голографных генератора — теперь он кажется птицей только с одного боку. Карелу немного жалко аппарат. Робот — настоящий трудяга, он проделал три тысячи километров всего за две недели — с учетом подзарядок от солнечных батарей, коптер летел с максимальной скоростью для такого старичка. К несчастью, этот путь для него изначально должен был стать последним. Карел вытаскивает аппарат из ветвей, кладет на землю, размахивается и, морщась, отточенными ударами трубы ломает винтокрылые стойки. В руках остается легкий и прочный корпус, с которым следует быть осторожнее. Времени мало, но лучше не торопиться — одно неверное движение, и можно сломать ценный груз, который принес коптер.

Сначала надо оторвать солнечные батареи и аккумуляторный блок. Под ними — плата управления. Карел достает из кармана отвертку и откручивает три винта, отбрасывает плату и дрожащими руками достает из днища две трехдюймовые плоские коробочки, в которых мало кто сможет распознать древний носитель информации. Осторожно кладет в карман, не решаясь открыть.

Дальше — как в бреду. Быстро, поспешно ковыряет землю и выкапывает при помощи трубы небольшую яму, доламывает остатки коптера (особо тщательно — плату управления, с нее можно считать маршрут), забрасывает их землей и травой. Затаптывает. Выходит из кустов, вытирая руки о салфетки, с которыми направляется в ближайший биотуалет. Там же аккуратно вытирает возможные отпечатки пальцев с орудия преступления, после чего направляется домой, улыбаясь.

В голове водят хороводы разные мысли. Карел пытается просчитать, сколько законов, точнее «рекомендаций», он нарушил. Участие в незарегистрированном сообществе. Культурная контрабанда. Незаконная публикация творческих продуктов. Использование незарегистрированных средств транспортировки. Разрушение частной собственности, в конце концов — коптер-то не его. Он даже толком не знает чей. Если копнуть чуть глубже — нарушение веротерпимости, культурно-этнической толерантности, информационный терроризм…

Карелу по большому счету плевать на это все. Схема отработана, это уже третья доставка. Две прошлые прошли незамеченными, и поводов для беспокойства нет. В конце концов, ему шестьдесят три года, и он наконец-то решил пожить для себя. И он рад тому, что двухлетний труд их тайного объединения близок к логическому завершению. Но в голове, тем не менее, звучит беззвучный вопрос: какой срок ему могут дать, если вскроется?

Жена садится за давно накрытый стол, уютно положив подбородок на ладони. В такой позе она даже иногда кажется Карелу домашней и симпатичной, хотя каждый раз он гонит подобные мысли, как страшный сон. Из принципа.

— Как прошел рабочий день?

— Не напоминай, дай спокойно поесть, — привычно хмурится Карел, пробуя ядовито-красный суп и токсичного цыпленка.

— Хорошо, тогда давай поговорим о чем-то другом? Например, ты мог бы рассказать мне о своем отце — мне так мало о нем известно.

Карел удивленно смотрит на жену. Она нечасто задает такие вопросы и вообще редко беседует с ним во время ужина. Скорее всего, что-то не так. К тому же…

— Я уже рассказывал тебе о нем. Лет пятнадцать назад, как раз после его смерти.

— Да. Жалко, что при жизни мы мало общались. Я знала только, где он родился, где работал. Я заходила после этого на его страницы в социальных сетях. Похоже, он был творческой личностью, как и ты. Причем, более открытым.

Доедая суп, Карел кивает, пристально глядя на супругу и пытаясь понять, что у нее на уме. Чаще всего, это у него удавалось. Сейчас, похоже, она пытается плавно перевести разговор на интересные ей темы.

— Я тебе тоже говорил об этом. Тогда были совсем другие времена и порядки. Сейчас не каждый может показывать свое творчество, и я не хочу это обсуждать.

— Да, но со мной тебе разрешается делиться — я же твоя жена!.. — Супруга изображает обиду. — А ты даже не пускаешь меня в свою студию.

Карел разглядывает палитру эмоций на ее лице. Усмехается, обреченно машет рукой. Ему почти нечего терять, и он готов пойти даже на такую глупость. В конце концов, для чего еще нужны в его возрасте жены, кроме как для восполнения нехватки общения?

— Эх. Погоди, просмотрю новости и расскажу кое-что.

Он пересаживается на диван и быстро просматривает новостные каналы в голографии, транслируемой через глазную линзу. Сплошной позитив. Бунты в Центральноафриканской Особой Зоне в этом месяце пошли на убыль. Великий Сахарский Барьер построен на семьдесят три процента. Последствия землетрясения на Дальнем Востоке успешно устранены. Строительство нового блока лунной станции откладывается на неопределенный срок. За сотню с лишним лет космонавтики — почти никакого прогресса. Переключает, пропускает музыкальный канал — старинная инструментальная музыка приятна, но порядком надоела. Следом идет редкий — один на сотню развлекательных — образовательный канал для детей. Карел усмехается: эту старую передачу о пользе онанизма и опасности секса с людьми он уже видел несколько раз. На канале местных новостей ничего интересного — из-за жары небольшой сбой в энергосетях, одно небольшое ДТП, прибавление в городском зоопарке, показатели заказов в местном банке спермы…

Выключив линзу, Карел поворачивается к жене.

— Так, о чем я хотел тебе рассказать… А, о своем творчестве. Как ты знаешь, я пишу музыку и имею на то соответствующую лицензию. Когда-то давно я имел право даже выступать публично и выкладывать музыку в сети, но пятнадцать лет назад один… придурок подал на меня в суд, заподозрив в паре строк оскорбление в свой адрес. Тексты нашего сборника прогнали через анализатор, после чего меня заключили в эту тюрьму…

— Белгород — не тюрьма! — поправляет Карела жена. В ее глазах заметен испуг. — Белгород — Особая Зона. Ты говоришь как экстремист!

— Да, да, — отмахивается Карел, — Особая Зона, резервация, закрытый город — одна фигня. Люди врут, когда говорят, что с исчезновением государств исчезли границы — границы изменились и стали только страшнее.

Карел замолкает. С досадой он чувствует, что постепенно превращается в занудного старикашку. В голове снова проносятся воспоминания о том, первом «преступлении». Совместное творчество их объединения признали нетолерантным и лишили лицензии. Особо старательных и тех, у кого имелись другие замечания подобного толка, перевели в Особые зоны, такие, как Белгород. Спустя пять лет Карелу разрешили снова заниматься музыкой, но только в стенах квартиры, а делиться позволено с «ограниченным кругом близких лиц без права копирования».

Жена решает разрядить паузу:

— Но ты же был тогда не один.

— Да.

— Тогда наказали всех участников вашего движения?

— Ага, почти всех. Кое-кого им не удалось найти. А кое-кто уже умер — ведь я был одним из самых молодых в нашем сообществе. Мне кажется, когда исчезнут последние из тех «стариков», музыкальное творчество вообще запретят, как ущемляющее права разработчиков программных синтезаторов.

Жена понимающе кивает.

— Каким жанром вы тогда занимались? Лоубитом?

— О, нет. Не жанром. Лоубит — это не жанр музыки, это целая концепция. Понимаешь, как только музыку научились переводить в цифровой вид, люди старались улучшить ее звучание, сделать полнее и естественнее. Параллельно развивались компьютерные сети, пропускные каналы становились все больше. Появлялись разные форматы — сначала mp3, wma и ogg, потом flac и аре… Звучание становилось все чище и лучше, почти неотличимо от «живого». При этом разработчики старались сделать файлы более компактными. Но они все равно занимали много места. И вот, в самом начале двадцать первого века в Интернете зародилось новое движение, протестное и андеграундное. Его основатели решили публиковать музыку — любую, и рок, и электронику — в заведомо низком качестве, чрезмерно сжатую, с низким «битрейтом». Такую, чтобы целый мини-альбом можно было прикрепить к электронному письму или записать на… — тут Карел осекается, — на мини-компакт диск.

— Или на дискету? — жена поворачивает голову набок, прищурившись. — Кажется, что-то такое фигурировало в твоем деле?

Карел прерывает рассказ и думает. Что это — новые алгоритмы в блоке псевдологики или целенаправленный «заказ» от производителя? Он хмурится.

— Было. Но это никак не связано с тем, о чем я сейчас говорю.

— Я видела какой-то устаревший носитель у тебя на столе. Ты же и сейчас занимаешься чем-то противозаконным, Карел? Прошу, ответь мне, это очень важно для нашей семьи! Ты и сейчас что-то пишешь коллективно?

— А ты слишком много хочешь знать! — чуть не кричит Карел, вскакивая с места.

Он пытается запустить режим «семейного скандала», но жена не ведется на его провокацию, улыбается.

— Не обижайся. Я же такая глупая.

Придется действовать иначе, решает Карел. Он кивает.

— Я и не обижаюсь. Разве можно на таких, как ты, обижаться?

Карел осторожно поднимается со стула, обходит стол, поправляет твердые, как пакля, волосы и гладит шею супруги. Она продолжает улыбаться, чтобы муж чувствовал, что ей это нравится. Через пару секунд он резким движением откидывает крышку на затылке и нажимает кнопку аппаратного выключения жены.

Он купил ее тридцать лет назад и все тридцать лет ненавидел этот глуповатый кусок металлопластика. Увы, альтернативы ему в нынешнем социуме нет.

«Нельзя требовать от свободы справедливости. Свобода несправедлива — можно требовать справедливости от тюремного надзирателя, разливающего баланду».

Карел часто думает над этой цитатой советского философа Померанца, как и в целом о свободе. Что такое свобода? Есть ли она вообще, когда «разрешено все, что не запрещено законом»? А если закон несправедлив и ущемляет права большинства?

Чаще всего он думает о таком на своей работе. Работа Карела — муравейник из офисов-опен-спэйсов, разделенных перегородками на маленькие клеточки полтора на полтора метра. Здание серое, старое, хоть и реставрированное. Карел, когда-то давно игравший в компьютерные игрушки, зовет его про себя «проклятой твердыней корпорации». Корпорация — а точнее, Транспортно-логистический Холдинг Белгорода — занимается управлением всего, что в Белгороде движется. Метро, наземный транспорт, включая легковые электромобили, киберпочта, связь с междугородними рейсами…

Карел занимает одну из самых простых и малооплачиваемых должностей в иерархии Холдинга — оператора-диспетчера внештатных ситуаций. Бывают случаи, когда одна из систем дает сбой — тогда случается, например, дорожное ДТП, или поезд опаздывает на пару секунд. Горячая пора приходится на период зимнего холода, или на времена стихийных бедствий, а в обычное время случаются три-четыре аварии в день. Карелу через сеть приходит информация об этих авариях, и он составляет технические отчеты, с которыми потом что-то делают. Точно он не знает, что, потому что это не его уровень. Точно тем же в его отделе занимаются еще четыре человека, из них он относительно близко знаком лишь с начальником, с которым общается раз в месяц. Остальные трое сидят в соседних кабинках и выходят из кабинок с разным интервалом, чтобы не пересечься в коридоре — того требуют нормы субординации.

Сегодня пятница. Вообще, Карел любит пятницы. В последний день недели действуют послабления режима, например, отменен дресс-код, и можно уходить на полчаса раньше. На Кареле потертые джинсы и любимая синяя футболка с портретами отцов лоубит-движения. Правда, нынешняя пятница непоправимо испорчена визитом к корпоративному психологу. В один из десяти уютных кабинетов с мягкими креслами необходимо являться раз в две недели, по расписанию, составленному руководством. К несчастью для Карела, в этот раз время визита выпало на последний час пятницы.

На часах замирает время 17:30, рабочий «тонкий клиент» переключается в спящий режим, и приятный женский голос говорит:

— Рабочий день закончен. Карел Гауди, покиньте помещение и пройдите в кабинет триста пятнадцать. Рабочий день закончен. Карел Гауди…

Карел хватает сумку и шагает по пустому коридору. Впереди идут другие сотрудники, некоторые оборачиваются и молча кивают. Но прощаться за руку, как некогда раньше, не принято — следует соблюдать дистанцию в полтора метра, иначе штраф за намеренное нарушение личной зоны.

Психолог — миловидная, хоть и несколько стервозная женщина, ее зовут Стелла Кацоудас. Карел дал бы ей сорок пять — пятьдесят, не более. Она — одна из немногих настоящих женщин, которую он знает давно, общается вживую и которой разрешается смотреть в глаза. Потому Карел, несмотря на весьма солидный возраст, испытывает к ней что-то вроде рудиментарного полового влечения, чего очень стыдится. Страшнее всего думать о том, что она также испытывает влечение к кому-то из своих пациентов.

— Присаживайтесь в кресло. — Она позволяет себе легкую улыбку, но видно, что за день она устала не меньше его.

— Спасибо.

Ворсинки на подлокотниках кресла колышутся, словно белоснежные щупальца анемонов. Когда Карел кладет на них свои запястья, они считывают пульс, потоотделение и транслируют данные в глазную линзу Стелле. Осторожный, ненавязчивый детектор лжи.

— Как ваши успехи на работе? Вы довольны своей должностью?

— Да, — привычно отвечает Карел. Это — правда. Конечно, есть куча недостатков, но правильнее их списать на общество в целом, а не на работу.

Психолог кивает, видимо, действительно правда.

Карел спешит — не потому, что задержался, а потому, что все надо сделать быстро. Он идет на встречу с одним из своих зарегистрированных друзей. Всего в том самом «толерантном круге оптимального общения» семеро человек, с кем Карелу дозволяется «вступать в диалог на любые темы, используя уменьшенную дистанцию, совместно заниматься спортом, развлечениями, за исключением деяний, составляющих сексуальный характер и ущемляющих права…» и далее по тексту Рекомендаций. Из семерых — одна женщина, с которой запрещено общаться живьем, один инвалид-индус с проблемами веса, и лишь двое живут в Белгороде.

Прим. Автора. Обнаружил, что этого рассказа ещё нет на АТ. Теперь это чистейшая ретрофантастика: написан в 2006 году, издан в 2009, а повествует о 2010-х.

Алекса с утра волновали блондинки.

Алекс сидит на крылечке своего коттеджа и пытается что-то наигрывать на надтреснутой гитаре. Собственно, на этой улице поселка половина коттеджей принадлежат Алексу, но сегодня они с Хелен выбрали для ночлега именно этот, с широким крыльцом.

— Поцелуй же меня, я не зомби, поцелуй же хоть в щеку меня… — напевает он. — Я еще не гнию, хоть дела наши плохи, я к тебе заглянул на полдня.

Утренняя заря нравится Алексу, ему хорошо, он спокоен. Почти спокоен.

Коттеджный поселок — один из последних обитаемых мест в окрестностях Вроцлова. Удачное расположение на излучине в верховьях Одера позволяет немногим обитателям с переменным успехом отражать атаки. Неприятель плавает очень плохо. Ополченцам выгодно держать в таких городках небольшие отряды по границам зон заражения. Подобные городки — это и приманка, и сторожевой пункт, и место сурового эксперимента по борьбе человечества с Чумой. Но все жители помнят — их поселок на самой передовой, атака может приключиться в любой момент, а вертолетное сообщение слишком редкое, чтобы быть серьезной помощью.

Большинство жителей Германии, Польши и других стран Европы уже давно уплыли за океан или убежали на восток, за Урал, где огромные пространства и морозы не позволяют заразе вылезти за пределы небольших очагов. В Западной Европе остались только безумцы. Либо те, кому уже нечего терять, как одноногий Симон или старуха Маргарет, либо те, кому за последние годы окончательно сорвало башню и кто воспринимает жизнь, как безумный шутер. В поселке тех и других тридцать человек.

Алекс ближе к последним, хотя во многом он — исключение из правил. Он трезв, расчетлив, вполне доволен ситуацией. У него есть женщина, и все конечности на месте.

Единственное, что его сейчас беспокоит, — это блондинки.

Алекса друзья и близкие привычно зовут Мелким, потому что он младший в семье, несмотря на то что уже давно на сантимов двадцать выше Петера. Четверть века назад Алекс и Петер беззаботно носились по улочкам Одессы и звались Лехой и Петром. Потом судьба немцев-репатриантов занесла их большую семью сначала в Мюнхен, а потом раскидала по всей Баварии, тогда еще не знавшей беды.

«Друзья и близкие» — это сказано громко. Вокруг осталось не так уж и много — девушка Хелена и друг юности Вроцлав. Вся остальная родня, за исключением брата и пары несчастных родственников, уже давно в других краях, в безопасности. Алекс знает, что ему многие завидуют, но ему на это наплевать.

Еще Алекса прозвали Мясником — но вовсе не потому, что его главное оружие — топор, просто он как-то упомянул, что первым местом его работы был мясоразделочный цех в мюнхенском супермаркете. С другой стороны, как еще можно называть рослого двухметрового детину с квадратной арийской мордой, как не Мясником?

— Что тебе приготовить на обед? — Хелен подходит сзади и гладит Алекса по плечу.

— Хочешь сказать — «курятину или курятину»? — Алекс оборачивается в ухмылке.

Два соседних участка, где когда-то были цветники и яблони, занимает большой курятник, снабжающий провизией весь поселок.

— Не иронизируй. Мне кажется, куча блюд, которые я научилась готовить из курицы и консервов, вполне себе разнообразная. Ты выглядишь озадаченным, что случилось?

Алекс откладывает гитару, встает и обнимает Хелен, проводит рукой по ее рыжим волосам.

— Понимаешь, меня беспокоят блондинки.

Хелен строго смотрит на него, затем усмехается и картинно влепляет ему пощечину.

— Негодяй!

Оба смеются.

— Я же тебе сказал, что четыре из пяти прорвавшихся вчера тварей были блондинками, — поясняет Алекс, потирая щеку. — Как на подбор — голубоглазые, фигуристые, стервы такие. Мы даже сходили со Станиславом и Марком проверить поближе, перед тем, как подогнать бульдозер. Одной зверюге Марк пулеметом размолол черепушку в фарш, и цвет волос не разобрать, а вот остальные…

— Мало ли. Бывшие подруженции из какого-то модельного агентства. Вирус в активной стадии задуло к ним во время очередного гламурного показа мод, они рванули с подиума в зал, перекусали весь мюнхенский бомонд, а потом вместе…

— Нет. Совпадение — это две блондинки, но никак не три и не четыре. Это не простое совпадение, это какой-то знак.

Рыжеволосая хмурится.

— Знак? Но кому?

— Может, мне. Может, кому-то другому.

— Мелкий, неужели ты серьезно? Ты на себя не похож, когда так говоришь. Неужели ты действительно веришь в это?

— Верю, — кивает Алекс.

— Во что, что там остался кто-то живой?

— Да. Кто-то или что-то, что подает нам знаки.

Хелен осторожно обнимает его, уткнувшись в могучую грудь. Она хочет много сказать ему, что уже говорила раньше — про то, что не стоит ждать вестей с Запада, что про брата стоит забыть, что она сама потеряла кучу родных и что обо всем этом не стоит вспоминать, пока они вместе. Алекс все понимает без слов, гладит ее по спине, но продолжает думать о блондинках. Наконец отстраняет ее и просит:

— Приготовь лучше что-то пожрать, а то после завтрака все еще голодный.

Она игриво проводит пальцем по его животу.

— Приготовлю, но сначала… Докажи мне, что рыжие девушки нравятся тебе больше, чем какие-то блондинки.

Алекс послушно кивает, хватает ее в охапку и несет к ближайшему разломанному дивану, где привычно стаскивает с нее одежду и начинает жадно целовать грудь. Хелен помогает раздеться ему, покусывает и целует его живот, затем спускается пониже. Несмотря на неплохую фантазию партнерши, в постапокалиптическом сексе есть какая-то обыденность, думает Алекс. Но вполне уютная обыденность. К тому же в отсутствие Интернета и телевидения это одно из немногих развлечений, которое не может сильно надоесть.

И еще он думает о том, что секс — это всего лишь инструмент. Лучший способ выжить самому во времена глобальных катастроф — найти того, кого надо спасать.

Как это уже бывало несколько раз, закончить им не дают: хриплая сирена взрывает утреннюю тишину. Алекс отталкивает Хелен, застегивает ширинку, хватает тесак с дробовиком в прихожей и неуклюжей походкой выбегает на улицу.

На улице он видит пробегающего Вроцлава. Товарищ вез к курятнику тележку с грудой свежескошенной травы, и сирена тоже застала его врасплох: из оружия при нем только позеленевший от травы серп.

— Где? — спрашивает Алекс.

— С юга, — показывает Вроцлав. — Чешские, наверное. Подкинь ствол? Влом до хаты ломиться.

— Хелен! — орет Алекс, девушка выбегает из коттеджа в одних трусах и бросает с крыльца второй ствол. В условиях войны наготы никто не стыдится.

Они бегут к баррикадам на южной окраине поселка. На самодельной вышке, сделанной из водруженной на бетонные блоки половины микроавтобуса, уже лениво постукивает пулемет. Ему вторят два дробовика по краям импровизированной амбразуры из сваленной мебели и машин, а в соседнем коттедже одноногий Симон включил какой-то архаичный хардкор-панк.

Но почему-то все неприятно молчат. Алекс лезет на ограждения и машины, уже чувствуя нездоровый азарт и прилив адреналина. Говорят, избыток адреналина и эндорфинов в крови снижает вероятностью заразиться вирусом из воздушной среды. В такие моменты ему кажется, что нет ничего лучше безумной пальбы по зомбякам под старинный хардкор — наверное, это передается дух команды.

Но наверху воодушевление сменяется растерянностью, и он даже не сразу решается стрелять

Одноногий Симон вылез из своего домика и ковыляет к амбразуре, держась одной рукой за костыль, а второй — за автомат. Симону оттяпали ногу под самое колено, когда он залез от зомби по пожарной лестнице и тварь укусила его за лодыжку. Его друг, позднее погибший, сработал умело — махнул топором быстрее, чем зараженная кровь успела распространиться по телу. Симона иногда зовут Счастливчиком.

— Что там, ребятки? Много их?

— Прилично, — откликается Марк с лестницы. — Но дело не в том.

— А в чем? — Симон наконец-то доползает до амбразуры, и Алекс помогает ему залезть.

— Посмотри сам.

Спустя минут десять Алекс все же перемахивает через амбразуру, перелезает ров и пускает в ход свой топор, добивая все, что еще шевелится. Сначала он тщательно пытается отыскать в кровавом фарше хоть одного мужчину, потом — хоть одну женщину с другим цветом волос, но, пересчитав останки тел, ему приходится смириться.

На лугу лежит три сотни бывших блондинок.

На этот раз с очисткой местности затягивается до обеда. Расчлененку привычно сбрасывают бульдозером в Одер ниже по течению — там нормальных, человеческих поселений все равно уже нет, и бояться за заражение не стоит.

— Посмотри, какие у этой красивые сиськи! Интересно, среди них были вегетарианки? — пытается шутить Марк, чтобы разрядить напряжение. — Говорят, зомби-вегетарианцы едят только тех людей, кто живет как овощи.

Алекс не смеется, хотя уже чувствует себя немного спокойнее. После работы он неторопливо идет домой, мечтая об обеде, но внезапно на половине дороги слышит выстрелы и женские крики. Подбежав поближе, он видит, как двое поселковых парней ходят вокруг коттеджа и курятника и стреляют по его курицам. Алекс не раздумывая подходит к ближайшему и дает ему в челюсть.

— Что творишь, идиот? — спрашивает он у упавшего на дорогу соседа, которого зовут Ян.

— Сам идиот! Курицы заразились! — кричат он, растирая подбородок.

— Как так? — Алекс подходит к калитке и видит, что курицы перемещаются резкими, нервными шагами, у большинства из них расклеваны головы и волочатся крылья. Дверь в коттедж закрыта, в окне испуганное лицо Хелен. Алекс кивает, достает ствол и начинает расстреливать оставшихся кур.

Когда последняя птица в поселке застрелена, все, кроме дежурных, собираются в домике старосты и включают канал спутниковый связи с полковником Джеронимо, отвечающим за их сектор ополчения. Староста Станислав привычно для таких случаев одет в потрепанный голубой пиджак, чем вызывает смешки у парней.

— У нас две проблемы, — докладывает староста. — Блондинки и куры.

— Давай по порядку. Что не так с блондинками? — хмурится полковник.

— Я про зомби. Последние два дня все зомби, напавшие на поселок, — девушки-блондинки. Большинство когда-то были красивыми.

— Любопытно. Похоже на Берлинское явление.

В самом начале заражения в Берлине все мужчины-зомби по непонятным причинам двинулись осваивать западную часть города, а женщины — восточную. Но спустя пару часов все снова перемешались.

— Цвет волос — что-то новое, — говорит полковник. — А что с курами?

— У них признаки вируса. Куриного зомби-вируса, — подала голос Хелен. — Они расклевывали друг друга, бегали полуживые и двигались в мою сторону. Мы их перестреляли.

Джеронимо усмехается.

— Может, вам показалось? Курицы, знаете ли, любят заклевывать слабых или больных сородичей…

— Нет, — покачал головой Станислав. — Тут все было не так. Я осмотрел место, птицы были в характерном для зомби состоянии.

— Только этого не хватало, — полковник растер ладонями лицо, от чего на миг стал походить на бульдога. — Раньше только обезьяны, теперь куры… Мутирует вирус. — Но как это произошло? Вы не соблюдаете нормы безопасности?

— Видимо, кровь попала на траву, которую мы собирали. Образцы собраны, место продезинфицировано и покинуто. Сейчас половина поселка пустует. Куриц нет, питаться будем одними консервами.

— А эти блондинки… Как интенсивность атак, растет?

— Судя по всему, да, — кивнул староста, ему поддакнули с задних рядов.

— Средства эвакуации в нормальном состоянии?

— Два фургона. Но топлива хватит только до минских баз. Надеемся на вашу авиаподдержку.

— Посмотрим. Ничего не гарантирую. У нас и так эвакуация трех поселков по плану. Держитесь пока.

Тем вечером Алекс даже не притрагивается к гитаре, после четырехчасовой смены на дежурстве падает в кровать. Гробовая тишина висит над поселком, но ему все равно не удается сразу уснуть.

— О чем ты думаешь? — спрашивает Хелен, гладя его по голове. — Только не говори, что о блондинках.

— Тогда я промолчу. Правда, не выходит из головы.

Хелен хлопает его по плечу, потом снимает футболку, ложится сверху, прижимается и трется голой грудью. Потом начинает ласкать языком мочку уха и целует в губы, но Алекс хмурится и никак не реагирует.

— Тебе не хочется? — расстроенно спрашивает она.

Он осторожно поднимает ее и кладет рядом с собой.

— Не в настроении. Представь, даже со мной это бывает. Наверное, старею.

— Ты все из-за этих белобрысых тварюг? Что это, какой-то знак?

— Да, знак для меня.

— Но мало ли почему это может быть… Говорят, зараженные вирусом тела могут создавать что-то в компьютерной сети и самоорганизовываться.

— Это все ерунда. Ты многого не знаешь обо мне, Хелен.

— Чего, например? — испуганно спрашивает она.

И Алекс приподнимается на локте и рассказывает.

Жили-были в знойном городе Одессе два брата. Одному десять лет, а второму восемь. Старший был тихушник, все больше в Сети сидел и в игрушках, учился хорошо, а младший, точнее, Мелкий — раздолбай. Пропадал на улице, дрался с ровесниками, мелко хулиганил, даже пробовал курить, в общем, был активнее и почти не уступал по росту младшему. А учились они в одной школе. И случилось так, что влюбился старший в белобрысую Жанну из третьего класса — Мелкий об этом узнал, подглядев любовные стихи на планшете. Начал тогда он по глупости над старшим подшучивать, дразнить на переменах, в соцсетях об этом всем рассказал. В конце концов они неслабо подрались, а потом младший говорит: кто первый Жанну поцелует, тот и победил. Мелкий, как часто это бывает в семьях с двумя сыновьями, привык быть первым и главным, вот и взял брата «на слабо». А зря. Стал он бегать за Жанной, пытался привлечь внимание, дергал за волосы и неумело ухаживал, и через несколько дней вдруг почувствовал, что сам безумно влюбился. Поняв, что все бесполезно, решил проявить грубую силу, на перемене зашел в ее класс, прижал к школьной стене и полез целоваться. Мелкому никто не сказал, что Жанна ходит в секцию восточных единоборств и освобождаться от захвата ее научили. Пока Мелкий корчился от боли на полу и над ним смеялся весь класс Жанны, она попросила подошедшего старшего приглядеть «за малышом», после чего поцеловала брата в щеку.

— Конечно, она сделала это специально, и старший все равно запорол всю романтику, но это был первый серьезный удар у меня в жизни. Сейчас все это вспоминаю со смехом, но тогда я очень страдал. Привык, что весь мир «для меня», что мне море по колено, а тут такое событие. Я лет до двадцати не мог на блондинок смотреть и часто потом брату про этот случай вспоминал.

Алекс устраивается поудобнее, а Хелен ложится ему на грудь.

— Ты мне ничего не рассказывал про брата. На кого он учился, где работал, когда переехали в Германию?

— На хирурга. Где работал последние годы перед катастрофой, не говорил. Мы очень мало общались на такие темы.

— Он же жил в Мюнхене? Получается, попал под первую волну заражения.

— Наверное.

— Но при чем здесь тогда ты и блондинки, если он все равно уже давно мертв?

— Не знаю, черт возьми. Понятия не имею. Но мне до сих пор кажется, что он жив и что он подает мне знаки из Мюнхена.

— Если бы я покрасилась в блондинку, ты бы взял меня? — спрашивает Хелен, переползая чуть ниже.

— Ни за что. Лучше побрейся налысо.

Уснуть им удается только после секса, но спать получается всего пару часов. В часа два ночи снова ревет хриплая сирена, Алекс влезает в брюки, хватает ружье и выбегает на улицу.

(решил добавить и несколько очень старых произведений из тех, которые можно читать. Рассказ 2009 года)

— Ты готов? — спросил Альберт, лидер гильдии агитаторов.

— Конечно! — воскликнул Данил, высокий молодой агитатор второго уровня, исполненный энтузиазма.

Они стояли на платформе путешественников. Люди, приходящие сюда с ближайших районов «Ойкумены-III», садились в портальные кресла и отправлялись в другие миры.

— Все взял? С описанием ознакомился? — спросил Альберт?

— А как же! Только… не поймите превратно, но уж больно маленький мир. Население небольшое.

Лидер гильдии усмехнулся.

— Это всего лишь третья твоя экспедиция, и на агитацию в реальностях с большим населением рассчитывать тебе пока что рано. Да и из такого мира тоже можно привести немало людей, если хорошо знать свое дело. Не будем терять времени, Данил, иди. Гостевая лицензия на пребывание в мире дана тебе на неделю. И помни — чем больше аборигенов согласятся добровольно переключиться в наш кластер, тем больше ты заработаешь очков и тем скорее станешь агитатором четвертого уровня.

— Я понял, Альберт! Увидимся через неделю! — молодой агитатор сел на освободившееся кресло, вошел в меню и активировал билет.

Данилу этот мир сначала не понравился. Холодно, пасмурно и сухо. Резкие перепады рельефа. Такое чувство, что архитекторы проектировали мироздание, находясь в глубокой депрессии. Солнце было навешано на низкой орбите и походило на тусклую коричневую люстру. Низкие редкие облака проносились столь быстро, что их форма даже не успевала отложиться в сознании, а все растения, по крайней мере, в месте появления молодого агитатора, были давно собраны аборигенами либо уничтожены объектами фауны. Вокруг располагались пыльные песочные поля с большими валунами и разбросанными предметами.

Сам мир, судя по описанию, представлял собой стокилометровый куб, одна из граней которого служила земной твердью. Человека, попытавшегося прыгнуть с обитаемой грани куба, наверняка ждала неминуемая гибель. То есть перенаправление в другой мир, либо отключение от нейронного считывателя вообще.

«Интересно было бы собрать подобную статистику, — подумал Данил, отряхивая свою куртку от поднявшейся пыли. — Сколько жителей покинули мир таким интересным способом. Но все это потом, когда цель экспедиции будет выполнена. Интересно, кто может жить в столь неуютном месте».

Все это угрюмое великолепие, в которое забросили агитатора, называлось «Архангельск-IV», и в его пространстве проживали 3175 жителей. Сезон напоминал осень, хотя точно об этом нельзя было сказать.

В первые часы экспедиции требовалось установить контакт с кем-то из аборигенов, уяснить социальную обстановку. После этого следовало выработать стратегию и развернуть агитацию. Чем больше аборигенов согласятся покинуть «Архангельск-IV» и добровольно переключиться в кластер «Ойкумена-III», тем больше Данил заработает очков и тем большие права и привилегии в гильдии агитаторов получит.

В центре обитаемой грани находился холм, на котором виднелись какие-то странные домишки. Агитатор захотел активировать функцию телепортации, чтобы попасть туда, но система выдала отказ — опция заблокирована. Запросив список разрешенных функций, Данил был неприятно удивлен. Жителям запрещалось летать, заниматься алхимией, создавать животных и растений, производить товары из обозначенного списка, перемещать предметы с помощью телекинеза.

«Значит, от идеи выстроить здесь уголок „Ойкумены-III“ придется отказаться, — подумал гость. — С другой стороны, это хорошо. Аборигены, лишенные элементарных благ, с радостью согласятся перейти в „Ойкумену-III“, где намного больше развлечений и возможностей. Эх, набрать бы человек десять-двадцать… Тогда слава лучшего агитатора сезона и переход на новый уровень мне гарантированы».

Поскольку переместиться мгновенно не получилось, агитатор отправился к возвышенности пешком. Ни одного из жителей до сих пор не было видно. Пройдя километра два, Данил увидел впереди невысокий обрыв, заглянул вниз и обнаружил там широкий овраг. Гость никогда раньше не видел пересохших рек, он лишь слышал о них — подобные формы местности совершенно бессмысленны и не несут никакой эстетической роли. Тем не менее, в мире «Архангельск-IV» пересохшая река была, и этот факт заставлял задуматься.

«Почему река исчезла? — думал агитатор. — В описании ничего об этом не сказано. Это инициатива жителей мира, или задумка администрации? Надо бы это выяснить».

Спустившись по узкой тропе с обрыва, Данил пошел направо по высохшему руслу реки. Вдалеке на поляне виднелась фигура какого-то животного, активировав увеличение, он понял, что это корова. В этот момент сзади окликнули:

— Корову не видал?

Оглянувшись, агитатор увидел женщину лет пятидесяти с ведром, одетую в поношенное пальто. «Аборигенка!» — с радостью подумал он.

— Вероятно, вон она, — указал Данил на животное.

— А, точно, — сказала женщина и подошла поближе к агитатору, глядя в сторону берега. Затем повернулась. — А ты новенький, что ли?

— Именно, я из мира «Ойкумена-III», вы слышали о таком?

— Не слыхала… Это что, который за северным утесом?

«Неужели она здесь настолько давно, что забыла о множественности миров? — удивился агитатор. — К тому же выглядит более чем странно, давно не видел женщин, столь неряшливо одетых и с такой нестандартной фигурой. Неужели здесь все такие? Задача усложняется».

Пока Данил думал, что сказать, женщина с ведром крикнула корове:

— Зоська, куда пошла! — и продолжила беседу. — Меня Галиной зовут. Давненько у нас новеньких не было. Ты, раз новенький, иди к Саше — продавцу, он у нас тоже недавно.

— Он у вас главный? — спросил Данил, надеясь, что ему удастся наладить контакт с руководством. Они вышли из русла реки и пошли в сторону коровы.

— Главный? — усмехнулась Галина. — Да нету у нас тут главных. Каждый сам по себе. Свою работу выполняет. Я вот скотину содержу, две коровы у меня, молоко людям отдаю. Творог, кефир тоже.

— А чем у вас коровы кормятся? — поинтересовался агитатор. — Травы же нет.

— Трава появится, — махнула рукой женщина. — А коровы и без травы молоко дают, автоматически, им лишь дай по полю погулять.

— А вы хотели бы жить… в более привлекательном месте? — рискнул спросить агитатор. — Где теплее, солнечнее, много парков, красивых зданий?

Галина посмотрела на Данила и рассмеялась.

— А зачем мне это? Глупость какая. Ты, случаем, не для того сюда приехал, чтобы нас в свои края зазывать?

— Честно говоря, именно для этого, — признался агитатор. — Я не представляю, как можно жить в столь мрачном месте.

— Ничего ты не понимаешь, — улыбаясь, сказала доярка. Они дошли до Зоськи, корова пахла молоком и навозом, как и полагалось. — Нам и здесь хорошо. Иди давай в поселок, там спросишь, как к Саше-продавцу пройти.

— Но, может быть, я покажу вам презентацию своего мира? — предложил Данил. — Тогда вы, вероятно, измените свое мнение.

— Иди давай, — повторила Галина, немного нахмурившись. — Мне скотину надо до дому гнать. Вторая еще куда-то убежала. Захочешь молока — заходи.

Агитатор понял, что эта жительница является плохим кандидатом на переселение, и последовал ее совету, направившись дальше.

До поселка он добрался через два часа. По пути он наблюдал стадо из десятка лам, сопровождаемых угрюмым старичком. Данил окрикнул его, но тот не обратил внимания на агитатора. Еще были замечены два крупных животных, похожих на слона, неподвижно стоявших вдалеке и казавшихся картонными макетами.

Поселок состоял из одноэтажных деревянных домиков, с небольшими огородами и печными трубами. Во многих были заколочены окна. Агитатор заметил колонку, около которой стояла молодая девушка с флягой. «Невзрачная куртка, длинное темное платье и веснушчатое лицо, — оценил агитатор. — Какие все же странные здесь жители, неужели нельзя одеваться привлекательнее».

— Привет! — окликнул Данил ее. — Как настроение?

— Ты откуда? — испугалась она. — Я тебя не помню.

— Меня зовут Данил, я из «Ойкумены-III», ты, вероятно, не слышала о таком мире?

Девушка поморщилась.

— Агитатор, что ли? У нас таких не любят.

— А что, к вам часто заходят агитаторы?

Девушка поправила рыжие волосы.

— Последний был три недели назад. Мы его выгнали. На какой срок тебя сюда впустили?

— На неделю. У тебя вода перелилась… Тебе помочь донести?

— Не надо, я сама.

— Ты не подскажешь, где можно найти Сашу-продавца?

Девушка оттащила флягу и закрыла кран, затем показала гостю рукой.

— Иди вон в тот синий дом. Там внутри указатель.

— Спасибо! Еще, может быть, увидимся, — сказал Данил и пошел в указанном направлении.

Окна в доме продавца также оказались заколоченными, но пыльная табличка «Продавец Александр. Входите» указывала на то, что Данил следует в правильном направлении. Отворив деревянную калитку, агитатор миновал заросший полынью огород и очутился в избушке. Дом был пуст, откуда-то снизу доносились тихие звуки. Заметив большую красную стрелку на стене, агитатор пошел по ее направлению и спустился по бетонной лестнице в подвал.

Первое подвальное помещение оказалось пустым и на удивление просторным, наверное, это было что-то вроде свернутого ландшафта — снаружи меньше, чем внутри. Звуки усилились, теперь были различимы слова и музыка — это была какая-то рок-композиция в стиле семидесятых годов двадцатого века. Впереди была дверь.

— Александр, вы здесь? — крикнул Данил.

Громкость музыки понизилась, и послышался густой баритон:

— Да-да, заходи.

Миновав первую комнату, агитатор вошел во вторую. Это был большой просторный зал, наполненный множеством разных предметов. Детские игрушки, сумки, ведра, деревянные полки, тарелки, мешки с неизвестным содержимым, выглядящие старыми шкафы с диванами. Было непонятно, откуда так много предметов могло оказаться в этом подвале. В конце зала сидел бородатый мужчина средних лет, одетый в кожаную куртку-косуху и потертые джинсы. Рядом стоял большой черный аппарат, из которого и исходила музыка.

Я три минуты молча смотрел на зелёный росток. Наверное, так же смотрят на особу дворянских кровей, если она вломится в двери захудалой пивнушки на окраине спальника в Шацке. Впрочем, нет, Шацк — слишком крупный мир для такого сравнения. Скорее, в двери борделя на планете с дикарским терраформированием, вроде Мангазеи из Новгородья. В порванном платье. С отключенным голомакияжем.

У нас терраформирование не дикарское. Ростки на таком раннем этапе у нас не планировались.

Во-первых, атмосферы пока было только сорок шесть процентов от нормы, по сути, высокогорье. Особо отчаянные уже пробовали снимать шлем, я к таким не относился. В северном полушарии стояло лето, температура в дневные часы подползла к нулю, но ночью падала до минус тридцати. Аэроприонщики, конечно, пытались уложиться в план, но по слухам из бригады Денисова, с генерацией углекислого и инертных опять затянули.

Во-вторых, для растений нужна вода, а океаны ещё только наполняются, в них сбросили всего тысячу капсул, а надо как минимум три. Концерн богатый, тягловое поголовье большое, но, как всегда, поставщики запаздывают со сроками, да и везти от ближайших океанов далековато. Ну, и в-третьих, в этом квадрате планировалось голое поле под промышленное строительство, а квадрат даже под это дело ещё не готов. Лес в соседние ещё не завезли, его привезут с плантаций и раскидают в шашечном порядке. Затем начнётся стадия «шлифовки», начнут допиливать получившийся ландшафт, сваривать швы. Вот тогда-то здесь и будет что-то расти. А пока никакой травы быть не должно.

Чёрт, да и не может в принципе расти трава в таких условиях! Даже я, троечник, обучавшийся грамоте в трущобах планеты каторжников Дзержинск, понимал, что это бред. Здесь микрофлора местная — и то, в грунте, не выше пары сантимов от поверхности.

— Бред, — сказал я и потрогал пальцем росток.

Высотой сантиметров двенадцать. Стебель толщиной миллиметра три. Пять… нет шесть листков, между ними — почка, или как там оно называется у ботаников.

Посмотрел на бурую пустыню вокруг, тронул иней на камнях. На горизонте виднелась небольшая горная гряда.

— А? — послышался голос дежурного техника.

— Да вон, смотри, — сказал я и послал трансляцию в регистратора.

— Ого! Уже высадили?

— Кого высадили? — спросил я. — Огурцы?

— Я б не отказался от малосольных. Знаешь, марийские, такие в стеклянных баночках продаются по поллитра, — вставил напарник, Даня, ковыряющийся в пятнадцати километрах севернее.

— Вы что тут, тупее меня⁈ Какие огурцы, блин, марийские на третьем этапе полевых? Тут голый этот… суглинок, или как его там. Ещё океаны не налили!

— Ну скосячил кто-то, — предположил дежурный. — Раньше засеял.

Боже, с какими дебилами я работаю.

— Кого? Огурцы засеял? — Я поднялся с корточек, подхватил левитирующую в двух метрах над землёй консоль и подтянул к себе. — Ты много видел засеянных по плану огурцов в зоне промышленного строительства? И вообще, куда сеять, тут целина, над ним ещё будет метров пятнадцать всяких пород навалено слоями. Я вот как раз сейчас припринтер запускать буду.

Припринтер, он же нуль-принтер — принтер прионного синтеза. Простейшие сущности-четырёхмерники скрестили с нанороботами и засунули в печатающие 3D-головки. Если им подсунуть кусок прототипа, то начинают клепать чистые химические элементы и простейшие породы оксидов из подпространственного эфира по заданному шаблону.

Даня в окошечке на проекции шлема поддакнул.

— Да и некому было тут сеять. Ты в этом квадрате первопроходец, однозначно. Ну, разве что бессарабцы могли заглянуть до нас или пираты какие. Но им-то это зачем?

— Выкопать его, что ли? — предположил я. — Только не донесу, он завянет же.

— А другие рядом есть? Разведдроны что-то показали?

— Вот, только его и нашли. Я и приехал сюда. Может, остальные не проклюнулись ещё.

Проклюнулись. Слово-то какое дурацкое.

— Да засыпь всё нахрен, чего ты грузишься. Никто и не узнает. Ну вырос и вырос. В инструкциях нет ничего на этот счёт. Ладно бы реликтовое что-то, местное, а то — земной огурец.

Я, конечно, не какой-нибудь зелёный сектант или что-то в этом вроде, но, стыдно признаться, но у меня что-то шевельнулось в душе. Видимо, сработали гены — как-никак, три поколения планетарных ссыльных из сословия агротехников. Плюс воспоминания из детства, когда у меня прямо на глазах за утро снесли десяток квадратов джунглей за посёлком, где мы любили бегать. Я немного помялся, потом озвучил:

— Жалко что-то его. Один такой вымахал.

Дежурный заржал.

— Чего тебя на сентименты пробило? Ну, давай Степ Артемьичу доложим, он примет решение. Скорее всего, то же самое.

Степан Артемьевич — наш бригадир, отвечает за начальные этапы терраформирования северной половины этого континента. Сарказм в предложении я проигнорировал и принял его вполне всерьёз. Сделал аудиовызов — отклонён, видать, занят. Написал предложение: «Степан Артемьевич, тут странное что-то, росток вроде огурца, хотя почва ещё не готова, и температура нулевая».

Принимать решение предстояло самому и прямо сейчас, задача — есть задача. Разведка и разметка дронами по квадрату произведена, автоотчёт составлен. По плану нужно было проинициализировать обновление почвы, и я не нашёл ничего лучшего, как подогнать глайдер к ближайшим скалам, отломить манипулятором пару кусков породы помощнее и завалить росток камнями так, чтобы над ним осталось свободное воздушное пространство.

— Рэм, ты долго возишься, по графику следующий квадрат через восемь минут, — напомнил дежурный.

— Сейчас, ага.

Я и без него видел, таймбар на проекторе шлема уже горел красным. Отъехал на полкилометра, вызвал в консоли припринтера программу саморепликации и фрактальной генерации слоистых почв и запустил. Позади меня расцвёл бутон шевелящихся нанороботов, которые стали строить конструкт опорной сетки с квадратами по пятьдесят метров. Завалит зелень — и завалит, я хотя бы попытался, совесть чиста.

За ту смену я прошёл ещё восемь квадратов и в итоге из графика не выбился.

Вернулся на точку сбора уже затемно — сутки длились двадцать семь часов, из которых я проработал тринадцать и ещё два часа на обратную дорогу до места взлёта. Вытащил регистратор с программатором и бросил в пасть грузового отсека челнока глайдер с консолью. Поднялся в пассажирский, на третий уровень, хлопнул по плечу Даню, спросил:

— Как смена?

— Да ничего. На два квадрата перевыполнил. И что-то всё думаю про тот росток. Какой-то он мутный, ненастоящий. Надо бы сказать кому.

Несмотря на усталость, мысли об Огурце действительно не выходили из головы. Бригадир, судя по всему, спал и сообщение моё не прочитал. Звонить по аудио и сон его тревожить по таким пустякам было негоже — как-никак, Степан Артемьевич был в звании инженера — куда до него нам, рядовым техникам со стажем работы в пару земных лет. У него таких, как мы, сто двадцать хлопцев. Можно, конечно, сказать его заму по подбригаде, но зная трусливый характер Кима Александровича Сонга, тот наверняка ничего нового не скажет — забыть, засыпать, сильно не распространяться. Впереди было сорок часов «отсыпных» и отгульных — можно было дважды, а то и трижды вдоволь выспаться и погулять.

— Надо. Успеем ещё.

Челнок был большим, сюда согнали двести техников из четырёх бригад. Пристегнулись, дождались выравнивания атмосферы, сняли шлемы. В грузовом скрежетал тромбователь, прессующий глайдеры и выкусывавший из них микроэлектронику, ценную органику и синтетику. В других компаниях уже давно перестали экономить и возят глайдеры челноками. У нас же до сих пор для облегчения взлёта и ремонта выбрасывают металлические корпуса и шлёпают их заново перед каждой сменой. Затем пасть грузового отрыгнула излишки металла, объявили готовность ко взлёту. Кресло воткнуло обезболки в затёкшие мышцы, и нас тут же потащило вверх с двумя «же» — о рабсиле на стройках особо не парятся, плавный взлёт оставлен бортам разного «бизнес-класса», дворянским и офицерским сословиям.

Но не всем офицерам везёт. Я скосил глаза и увидел красную вздувшуюся рожу молодой лейтенантика имперских внутренних войск на соседнем ряду, приставленного к челноку на случай каких-нибудь волнений и неразберих. Это он ещё не взлетал с «троечкой», тогда бывают ощущения покруче.

Впрочем, разгон был недолгим, всего минуты полторы. Нас подхватил в упряжку тягловый четырёхмерник, ускорение сошло на нет, сила тяжести стала комфортной, две трети «же». Я сожрал сухпаёк, перекинулся парой слов с соседями, отключился и уснул. Как потом дополз до каюты — в упор не помню.

Однако вот то, что мне приснилось под утро, я запомнил хорошо. Мне снилось, что я иду по чистому полю, заросшему не то мхом, не то плесенью, не то лишайником. Я видел подобную местность в старинной игрушке, где надо было собирать растения, варить из них зелье и мочить из лука манерных эльфов и прочих чудовищ. Посреди луга рос мой Огурец, он постепенно становился всё толще и толще, мощнее и мощнее, и вскоре его очертания слились в одну большую зелёную фигуру в человеческий рост. Женскую фигуру, красивую, зовущую. Вместо волос у неё были жёлтые цветы и спиральные усики, как у огурца или гороха. Я подошёл к ней и отогнул края двух больших пятиугольных листов, скрывающих грудь. Усики в волосах оплели меня, зелёная женщина, охватившая мой торс, вытянула руки вверх и начала стремительно расти. Я летел вверх, через облака, потом мимо нас пронеслись корабли и орбиталки, естественные спутники, солнце, потом заплясали созвездия, и, наконец, внизу, под ногами оказался весь Млечный Путь, из самого центра которого тянулась зелёная лиана моей спутницы.

— Будь со мной, — шепнула она. — Приди.

Я резко проснулся и врезался лбом в наклонный потолок каюты.

Мы строили планету под не самым благозвучным названием Новочеркасск. Мне кажется, кто-то из канцелярии Императора специально выбирает наименее благозвучные. Я ничего не слышал про город, в честь которого её назвали, но знал, что все терраформируемые планеты в секторе обычно именуют в честь городов крупнейшего земного государства, от которого мы все произошли. А все колонизируемые планеты-океаны — в честь рек и озёр этого государства. То ли входило в традиции, то ли существовало правило, закреплённое в Протоколе, я, неуч, не помнил. За пределами сектора существовали подобные же традиции, однако там правила были куда проще — встречались планеты, названные по фамилии открывателей, в честь вымышленных городов и женских имён.

Планета строилась Волжским строительным концерном для Новой Империи. Технически я относился к первой подсмене второй подгруппы сорок пятой строительной бригады северного временного объединения бригад «Новочеркасск» шестой строительной группы отдела раннего терраформирования департамента благоустройства южного кластера дочерней компании «Авалон», зарегистрированной в Дальневосточном Зарубежье и налоги Империи не платившей. Работал на подряде, так как по штату в компанию входило всего семьсот человек. На деле Волжский строительный концерн был седьмым по размеру терраформирующим концерном в секторе и располагал сотней миллионов сотрудников и строительным флотом в полтысячи крупных кораблей и средних орбиталок.

Ну, я был рад и тому. Деньги платили не сильно большие, имперская пенсия не светила, но подрядная история фиксировалась в профиле на паре сайтов, и был шанс, что через десяток лет удастся вырваться куда-то за пределы круга рядовых техников. Да, никакой тебе семьи и личной жизни, никакого нормального дома, но отступать было некуда. И так, из сословия планетарных агритехников с каторжной планеты в техники космические вырывались единицы.

Отец заложил половину дедовского поля, чтобы старший сын смог обучиться кой-какой грамоте, сесть на рекрутский звездолёт и продержаться первые месяцы. Полгода числился кандидатом в младшие помощники техника — кидали на разные грязные работы вроде фасовки кислоты, переборке пищевых отходов, разборке металлолома, упаковке трупов. В команде имперских почти никого не было — бессарбские, дальневосточники и разные беженцы из Альянса. Держали в технических отсеках на логистической орбиталке, полулегально. Спали по десять человек на нарах, жрали биосуп. По рассказам, в соседней группе ребята с Зимбабве, работавшие в морге, поймали кого-то из местных и откромсали ногу. Потом взяли по два-три лучших из группы, отправили в младшие помощники техника. Как говорили потом напарники — по морде выбирали. Что-что, а мордой лица я вышел, даром, что бабушка была с Зимбабве. Младшим помощником за два учебных дня в неделю и десяток часов полевой практики в месяц приходилось ишачить не меньше, чем кандидатом, но работа была почище — уборка заводских помещений, ремонт сантехники, работа в оранжереях…

Оранжереи, будь они не ладные. Снова зелень.

— Продолжай, — знойная мулатка подвинулась поближе. Я настолько погрузился в воспоминания, что чуть не забыл, что рассказываю всю эту ерунду незнакомой девице лёгкого поведения, подсевшую ко мне в визиокафе.

Я обернулся. Мы сидели в кафе большого торгово-развлекательного центра. «Радуга» была типовым ТРЦ-кораблём, она пришвартовалось к нашей орбиталке, на которой спали и бодрствовали полмиллиона работников шестой строительной группы. Таких кораблей в одном только кластере сотни четыре. Кафе было стилизовано по двадцать четвёртый, эпоху Первой Галактической. Напротив барной стойки крутили одну из эпохальных драм прошлого века, не то «Падение Джанкуо», не то «Крах Лондона», я их вечно путаю. Десятикилометровые суперкрейсеры всплывали из-под пространства на низкой высоте, сотрясая атмосферу. Водородные торпеды летели раскалывать материки планет первой волны колонизации под унылый классический пост-рок. Измазанный в грязи спецназовец, бросивший шарпомат, жадно целовал девицу восточной внешности, макияж и причёску которой, казалось, не сможет повредить даже надвигающийся ядерный апокалипсис.

Мулатка тоже обернулась и как бы невзначай тёрлась о моё предплечье грудью. Повернулась — черты лица исказились, и она стала похожа на главную героиню фильма. Видимо, пирсинговый проектор подрисовал макияж. Я усмехнулся. Сказать ей сразу, что у меня деньги остались только на выпивку, или ещё поговорить? Или, может, плюнуть, раскошелиться и сторговаться на что-нибудь?

Пока остановился на втором варианте.

— Ну, потом я стал помощником техника. Есть такие этапы работ, которые лучше и быстрее делать вдвоём, поэтому на них берут что-то вроде подмастерья. Например, чинить заевшие автоматы, чистить швы на последних этапах и тому подобное. Ещё три года я был помощником техника. Ну, три года, если не считать четырёх стадий криосна, когда мы простаивали — если брать их в расчёт, то выйдет восемь лет.

— Выходит… Ты покинул родную планету больше десяти лет назад?

— Да, одиннадцать лет. В прошлом году поднакопил денег, да в первый раз скатался в родителям, их уже не узнать.

— Мне кажется, тебе надо развлечься, ты слишком грустный, — сказала она и ущипнула меня за бок. — Да тут и атмосфера характерная, может, пойдём ко мне?

Да, видимо, от выбора не отвертеться.

— Ну… А сколько?

Девица воровато оглянулась и быстро зашептала:

— Если быстро, на полчаса, то отделаешься выпивкой и трёшкой, ты мне понравился, мне уже надоело пасти офицеров и инженеров за полтинник, хочется взбодриться, а ты ничего, ты выглядишь молодым… Ой…

Она изменилась в лице, голограмма исчезла. Я проследил её взгляд, она глядела куда-то ко входу кафе, и я увидел там три высокие фигуры в чёрно-зелёных комбезах с капюшонами. Инспекторы Протокола, причём не какой-нибудь обычный Орден Правопорядка, а Орден Терраформации — на груди периодически вспыхивал голографический герб в виде дерева на сине-красном фоне. Впрочем, я не удивился, я их видел и раньше.

— А, это по нашу душу. У нас проверки пару раз в месяц, всё ли нормально проходит. Сколько, говоришь?

— Забудь, — мулатка вдруг вскочила с места и направилась ко второму выходу прямо через полупрозрачные морды милующихся персонажей кино. — Прости, мне надо идти. Ты классный, у тебя всё получится.

Ну, я к тому времени смирился с мыслью, что мне не везёт даже с жрицами любви из рейсовых ТРЦ. Некоторое время я сидел в одиночестве. Потом, оглядевшись по сторонам, я увидел группу из шести парней нашей бригады, направляющихся в столовку напротив. Помахал рукой, расплатился, направился к ним. Степан Артемьевич был среди них.

— Мне тут Даня сказал, что ты какую-то хрень непонятную увидел? — спросил бригадир, когда расселись и заказали. — Почему не доложил?

— Доложил, сообщение написал. Звонить пытался, вы трубку не брали.

— Не может быть такого. Я все сообщения читаю. Что ты видел? Я пока что не смотрел архивы за неделю.

Ага, конечно, подумалось мне. Все сообщения.

— Случай, конечно, пустяшный. На целине огурец вымахал. Ну или что-то вроде этого. Зелёное, в общем.

Степан Артемьевич удивился.

— На целине? У тебя всё в порядке с головой? Откуда там огурец?

— Не знаю. Я могу видео показать.

Один из техников, Сашка, несмело поддакнул:

— Да, мне дежурный тоже что-то такое говорил.

Полез в надбровный проектор. Во внутренний архив видео не закачал, а из общей базы регистраторов грузилось очень медленно — казалось бы, двадцать седьмой век, бороздим просторы, а связь как была дерьмовой, так и осталась. Впрочем, в разъезжих ТРЦ обычная практика ставить глушилки, чтобы народ больше пользовался платными каналами.

В итоге промотал, поставил на паузу, покрутил кадр. Бригадир и сидящие рядом парни уставились в проекцию. Немая пауза вышла почти такая же, как со мной, когда я его снимал. Потом бригадир расплылся в улыбке.

— А, чертяги, разыграть меня решили! На неделе же день дураков по всеобщему календарю был. Видно же, что подрисовали.

— Кого подрисовали? Огурец? А нафига мне его подрисовывать? — неожиданно резко спросил я.

— Так. Ты давай не дерзи. Я правильно понимаю, что ты файл в регистраторе исправил, подменил? Или как там монтаж делается, в потоке через шлем подкладывал что-то, да? Это, между прочим, подделка документации. Я же могу…

— Спросите у Тимура, дежурного, и у Дани. Они всё это в прямом эфире

Я посмотрел на Сашку, который упомянул дежурного, тот отвёл взгляд.

— Не знаю, может, и правда, разыграли вы Степан Артемьевича.

Ясно. С начальством боятся спорить даже по такому пустяку. Нет, Степан Артемьевич парень был неплохой, как я теперь понимаю, просто так сработала пресловутая «стадия отрицания», когда мозг не может поверить в что-то совсем неестественное.

— А может, это четырёхмерник? — предположил Тёма, сидевший в углу.

— Чего? Ты где видел четырёхмерников, которые в атмосферу заходят?

— Ну, в древности, говорят, ещё на Земле наблюдали. Тарелочки всякие, сигары.

— Понабрали дебилов, — бригадир устало откинулся на спинку стула. — Фу-х, вроде бы не перерабатывает никто, откуда такой бред? Всё, по каютам. Шлюх не водить, сейчас за этим строго.

Бред. Да, конечно же всё это бред.

После той смены пронеслось ещё пять смен, растянувшихся на две недели. Зелёная женщина продолжала сниться мне. Я сделал простой вывод, что это организм требует своего, и после «крайней» моей смены на вахте, как раз когда «Радуга» швартовалась у нас последние деньки, я сходил в то самое кафе, нашёл ту самую мулатку, попросил выкрасить лицо в зелёный цвет, потом затащил на ближайший продовольственный склад и грубовато воспользовался раза четыре.

Ей понравилось, но мне это не помогло.

Когда орбиталку отбуксировали на высокую орбиту, подогнали к атмосфере тяжеловесов и начали ускорять физпроцессы для быстрейшего дозревания коры, работы стало немного. У всех бригад, кроме десятка вспомогательных, контракты приостановили на девять месяцев, жалование платить перестали. У меня было несколько вариантов.

Первый, самый очевидный и правильный — махнуть на полгода домой, через половину сектора, в родной Дзержинск. Плаванье по подпространству заняло бы бы ещё три месяца и стоило бы две трети моих накоплений, если не больше. И оставшееся время мне бы предстояло чем-нибудь занять себя, чтобы прокормиться и продолжить пересылать деньги родным. Да, конечно, можно было бы посмотреть ближайшие планы переездов и запрыгнуть на одну из тех консервных банок, что перевозит народы, беженцев и внутрипланетарные дистрикты. Однако, это с учётом пересадок уже пять, а то и шесть месяцев, и половину времени — сидя, а то и стоя в давке, в дурно пахнущей толпе из десятка миллионов человек. Если перевозят бессарабцы или альянсовцы — то ещё в добавок запросто можно угодить в рабы к одному из местных князьков.

Второй вариант — плюнуть на родню, свинтить на соседнюю обитаемую планету, попытать счастье там. Проиграть все деньги в казино, или найти какую-нибудь девицу, приручиться, пожить пару месяцев альфонсом, помогая по дому. Сложный вариант, рискованный, распадающийся на кучу других.

Но был и третий вариант — сохранить большую часть расходов, переслать её родителям, а самому оплатить капсулу криосна, оставшись на орбиталке. Я, уставший задроченный техник, выбрал именно это. Как позже я понимал, не столько из-за желания сохранить деньги, сколько совсем по другим причинам.

По сути, аренда самих капсул криосна стоила сущие копейки, бОльшую часть составляла дополнительная плата за периодически разморозки и оздоровительные процедуры — раз в неделю-полторы, по графику. Кто-то из парней обходился и без этого, но тут был риск проснуться с одной работающей почкой или без руки. А на отращивание новых запчастей деньги могли найтись не у каждого.

Так вот, бурные оздоровительные процедуры с той мулаткой, предваряющие мой криосон, не помогли. Зелёная женщина продолжала мне сниться и в промежутках перед разморозками. По сути, это выглядело так. Мне снится, что я бегу за ней по лугу, или, например, прыгаю с ветки на ветку, потом я вижу, как у меня перед лицом расстёгивают молнию, откашливаюсь, плююсь криогелем, тело сводит судорогой. Потом меня и пару десятков таких же голых мужиков (если повезёт, и пару техников женского полу тоже) выводят в облицованное кафелем помещение, где душ, чья струя по мощности близка к выстрелу шарпомёта, сбивает с нас криогель и прочее. Мы ложимся на длинный конвейер, нас протаскивают через томограф, тут же обкалывают составами и лечебными наноботами в места, которые плохо разморозились, держат пару часов на восстановлении, дают съесть кислых ирисок с символикой Концерна, провести ряд физиологических процедур интимного плана, потом снова пихают в криокапсулы. Я закрываю глаза, и в следующий миг — хотя на самом деле прошло полторы недели — я снова вижу сладкий сон про мою зелёную фею, мою дриаду. Потом снова перед лицом расстёгивают молнию, я кашлюю — и так каждый раз.

Наконец, проведя все те же оздоровительные процедуры, что и в прошлые двадцать раз, нам впервые за эти месяцы дали одеться и отпустили в личные каюты. Я впервые увидел свои родные восемь квадратных метров, обнаружил выросшую плесень в районе воздухозаборника — разноцветную, явно инородную, не земного типа, прибрался, вытер пыль, посмотрел новости.

Сходил, посмотрел в полупустом ещё зале планёрок большую голограмму текущего состояния проекта. Северное полушарие до самых тропиков было покрыто снегом, ленты молодых океанов сковал лёд. Но уже виднелись зелёные участки — там велась высадка леса из питомников. Пока что покров был неровный, но скоро планету закинут под ускорители, промотают пару десятков лет, и тогда леса и луга из зелёных шашечек заполнят все планируемые равнины.

Словно что-то щёлкнуло в голове. Я вспомнил те сны, которые мне снились.

Первым делом я звякнул в группу обеспечения криосна и спросил у менеджера, прилагались ли какие-то услуги по управлению сновидениями. После неловкого молчания девушка ответила, что нет, конечно же, такой услуги нет. Вопрос был действительно дурацким — все подобные технологии остались в позапрошлом веке, а когда мода на них прошла, их и вовсе запретили для массового применения, посчитав вредными для психики.

Потом я сходил к Дане, перекинулся с ним парой слов. Спросил, помнит ли он про росток.

— Про огурец, помнишь?

— Какой огурец? Малосольный, марийский?

Я порылся и показал кадр из регистратора. Даня в упор не помнил его, сказал, что это не его голос. Через пару дней, после первой смены, я перекинулся парой слов с Васей, дежурным. Тот тоже ничего не помнил. Сначала мне показалось, что они разыгрывает меня, но потом я с ужасом понял, что это всё словно вычеркнули из их памяти. Не могли же они так искусно играть амнезию?

Или, может, это всё было ложной памятью? Нет, но регистратор? Наш разговор?

Копать дальше и спрашивать Степ Артемьевича я не решился, меня могли посчитать чокнутым. А идти по специальным врачам и портить свой профиль как-то не хотелось. Я сделал один единственно-верный вывод — мне надо будет съездить туда самому. К моему Огурцу. Даже не из каких-нибудь мистических соображений, вроде того, что эти сны я увидел как знамение или предсказание. Просто я слышал: бывает так, что какое-нибудь покинутое место или событие снится целыми годами, и чтобы это прекратилось, надо просто приехать туда. Примерно также было с отчим домом, который я не видел десяток лет.

Конечно, попахивало жуткой авантюрой. Даже если представить, что мне выпадет случай добраться в тот квадрат, над ростком уже не один десяток метров породы. Но, возможно полезно просто постоять на том месте. «Гений места», все дела.

И я стал ждать удобного случая. Ознакомился с графиком смен на ближайшие недели и продолжил вкалывать. Новочеркасск к тому времени уже начали мостить лесом. Исполинские куски породы вместе со всеми обитателями привозили на супертанкерах и сбрасывали с помощью четырёхмерников. Работа у меня предстояла другая, но похожая — приехать на квадрат, только не в центр, а в один из углов, на местах склейки. Как правило, по границам получалось либо что-то вроде ущелья, либо канала, либо, если рельеф был низким и неровным, часть квадрата заполнялось водой и выходило водохранилище. Дроны собирали данные по ландшафту, затем я выбирал нужный паттерн из предложенных и вызывал припринтеры, чтобы изменить береговую линию, убрать неровности и сделать местность более естественной. Если где-то на предыдущем этапе припринтеры дали сбой и навалили кучу «соплей» — вызывал дезинтеграторов. Собственно, это было даже немного интереснее, чем работать в голом поле. Как-никак, работать можно без маски, где-то под боком — зелень, настоящая зелень, природная, и гораздо ярче ощущение того, что ты делаешь полезную работу для будущих обитателей. Деньги-деньгами, но порой куда важнее видеть результаты своего труда.

Шестнадцать квадратов за смену. Девять участков, из них только три — на северном материке. И только два сравнительно близко от Огурца.

Это случилось на моей тринадцатой смене, никогда не верил в магию цифр, и сейчас не верю, но именно тринадцатую. Мой дневной маршрут проходил всего в трёх квадратах южнее. Зима закончилась, началась весна, но всё ещё было холодно; пронизывающий, сырой ветер дул с холмов, образованных подсаженными лесными массивами. Комбез-скафандр сменился утеплённой рабочей курткой, уже изрядно износившейся, шлем — лёгким респиратором. Я старался переработать, закончить план быстрее, чтобы выгадать лишние полчаса. И мне это удалось. За пару часов до заката я полетел обратно к точке сбора, но на середине пути переключил глайдер в ручной режим и поменял маршрут.

— Рэм, ты куда? — послышался вскоре голос дежурного. — Тут не твой участок.

— Плохо слышно, что-то со связью, — соврал я.

Врать было нехорошо. Снять телеметрию и посмотреть устойчивость сигнала можно было в любой момент. Это не домашние терминалы, которые можно заглушить любой архаичной штуковиной — квантовая связь куда надёжнее.

— Так, остановись, не сворачивай, мы вышлем ремонтников через полчаса, тебя подхватят.

Сообщение продублировали текстом. Я не прореагировал, перевёл мессенджеры в статус «занят».

На месте я оказался через сорок минут. Квадрат, где вырос Огурец, теперь был зажат с трёх сторон тремя плитами, на которых рос редкий, низенький хвойный лес, или, скорее, лесотундра. С четвёртой стороны квадрат ещё не привезли, а края имеющихся были не обработаны. Водопады струились с обрывов, наполняя получившийся залив водой. Глубина была небольшой, метра два-три, поверхность, которую я спроектировал, вышла слегка неровная, и то тут, то там виднелись крохотные островки.

Я сверился с координатами, которые вбил, уезжая отсюда девять месяцев назад. И не ошибся.

Огурец рос. На дне запруды, всего в метре под поверхностью виднелось ровное бирюзовое свечение — похожее бывает на дне архаичных ядерных реакторов монгольских кочевников. Оно исходило от ровных пятиугольных листьев и большого, набухающего красным и пульсирующего бутона.

Оно притягивало, гипнотизировало. Звало. Я завис на глайдере над ним, перевесился за борт, и мог уже свалиться в воду, если бы не выведший меня из оцепенения срочный звонок от дежурного. Сел, отдышался, вдумался. За звонком последовали сообщения, аудио и текстовые, я не ответил.

Ведь я понял смысл, понял, зачем я здесь, зачем я выбрал эту профессию, зачем потратил эти годы жизни, зачем лёг в криосон и остался на этой планете. Я должен охранять этот огурец. Теперь мне следовало свить гнездо, или что-то в этом роде — я выбрал для этого островок в метрах пятнадцати от свечения. Сначала я вернулся к границе квадрата, достал отвёртку, снял крышки, оторвал антенны, вырвал и расцарапал передатчики — в куртке, в глайдере и в консоли припринтера. Консоль ещё работала. Сухпайков могло хватить на двое суток, предполагалось, что это максимальное время, за которое человека смогут найти.

Они не найдут меня, решил я.

Перепрограммировал один из припринтеров, чтобы он начал клепать мне сахар, соль и жир — на что-то более сложное не приходилось рассчитывать, технологии пока до такого не дошли. Уже позже я понял, что можно было вспомнить навыки предков и поохотиться в ближайшей тундре, но мой мозг сработал по-другому.

Я съел половину сухпайков в первые сутки, чередуя их с жижей из напечатанного, которую я развёл в самодельной канистре. Помимо канистры и ещё пары фиговин, я умудрился сделать чугунный куб, четыре метра в поперечнике и с полуметровой толщиной стен, и водрузить его на островок, оставив лазы и бойницы по краям. Глайдер я загнал под него, окопавшись с помощью манипулятора.

Я готовился всю ночь.

Это случилось на утро, первым меня нашёл техник, отвечавший за участок. Не наш, бригада была другая. На попытку выйти на контакт я ответил выстрелом из консоли — стальной жгут пробил его глайдер, зацепив ногу, но он удержался в седле, развернул машину и умотал в тундру, выкрикивая что-то в коммутатор.

В обед пришла полиция, офицеры внутренних войск. Их было десять человек, по двое на бронированных глайдерах, я даже не думал, что такие есть у нас на орбиталке. Я сделал пару выстрелов из консоли, сумев сбить один из глайдеров с курса. В следующий миг консоль отключилась — у них нашёлся тайный случай подключиться к ней.

— Эй, Афанасьев, выходи, ты окружён! — услышал я. — Будем стрелять на поражение.

На этот случай у меня было припасено другое оружие. Я успел сделать углепластиковый арбалет, стреляющий обрезками арматуры. Не зря говорят, что каждый мужчина — чудом выживший мальчик. Я вспомнил игры в войнушку, в которые мы играли в детстве в наших сожжёных джунглях, мне это помогло. Удалось вырубить троих, пока они не перегруппировались, сомкнув щиты и выставив дуло зловещей пушки. Шарпомат, стокиловаттник, раздраконил скорлупу моего бункера, глайдер загорелся, всё заволокло дымом. Респиратор спасал, но нужно было бежать. Мне хватило ума сделать аварийный люк на крыше, я откинул тяжёлую крышку, готовясь, что следующий выстрел придётся на меня, но вместо этого услышал крик из-за спин атакующих. «Не стрелять, он безоружен!». Они были правы, я был безоружен. Стало тихо. Мой взгляд упал на место, где рос мой Огурец. Все смотрели на меня, казалось, они просто не видят свечение, которое идёт из глубины.

— Рэм, выходи, мы не будем тебя убивать, — услышал я голос бригадира. — Да, конечно, тебе светит ссылка и пожизненный строгач, но обещаю, они не станут тебя убивать. Тебя вылечат, я знаю, и ты…

Я не дослушал. Скинул пуховик, спрыгнул из бункера, нырнул в обжигающе-ледяную воду. Пятнадцать метров. Казалось бы, всего пятнадцать. Термобельё спасало первые метров семь, потом грести стало всё сложнее. Мимо меня пронеслись снаряды парализаторов — я успел нырнуть, к счастью, мимо. Плечи коченели, в респиратор попала вода. Вдруг я почувствовал, что стало намного теплее. Через воспалённые глаза я увидел, как бутон цветка раскрывается всего в метре от меня, излучая свет, но никто кроме меня не замечает этого, все кричат, показывая куда-то назад. Бутон пылал совсем близко от поверхности, пылал как будто только для меня одного, я перевалился через жёсткие, словно наждачная бумага, лепестки и нырнул в пылающую звёздами желанную глубину. Сразу стало тепло и хорошо, я познал своё естество, понял, что моё предназначение выполнено, и что совсем не обязательно здесь торопиться, бежать и спасать кого-то.

Последнее, что увидело моё растворяющееся тело, когда толпа полицаев наверху разошлась — это тёмно-зелёные фигуры трёх Инспекторов Протокола, склонившихся над бутоном плотоядного цветка.

Моя Зелёная Женщина нашла меня. Теперь я лечу с ней в обнимку через галактику по невидимой нити подпространства на необыкновенной глубине, мимо нас мелькают планеты, звёзды и косяки четырёхмерных обитателей. Пролетают дни, месяцы, года. Я не знаю, когда меня вынесет на поверхность мира и вынесет ли вообще, но пусть хоть кто-то попробует сказать, что я не счастлив.

Я всё ещё человек

(рассказ из вселенной романа «Рутея»)

Самочки трёхногого палача обитали в северной части континента Ксанф, сбивались в период размножения в стаи, нападали на зелёные муравейники и выедали их, оставляя полупрозрачные скорлупки. Начисто — я видел, как это происходит. Стоит себе спокойно муравейник, здоровый, метров семь в высоту. Мураввины тягают с соседних кустов плоды и листву, несут к матке — собственно, тело муравейника и представляет собой матку, в которой мураввины живут. Потом к ней с трёх разных сторон набегают палачихи, запрыгивают, садятся. Мураввины, конечно, плюются кислотой, они только это и умеют делать — плеваться, но у налётчиц прочный панцирь, им это хоть бы хны. Потом у самочек палача из животов высовываются четвёртые конечности, похожие на топорики, пробивают дырки в скорлупе, словно вор в витрине магазина, и вот — обед подан к столу. Выдвижными челюстями кромсают мураввинскую матку, уносят личинки, яйца и всё съестное, а потом остатки выедают налетевшие воробушки и прочие летучие падальщики.

А самцов мы не видели ни разу. Никто не видел.

Чёрт, я всё это рассказываю, что прямо слышу голос ведущего старинных программ о животных, которые мне мамка в детстве показывала. Чтобы родной язык не забывал. Поэтому, собственно, в биополицию и пошёл. Ну, ещё чтобы в промозглый зимний период была возможность свалить на вахту в южные края.

Первый раз я с растерзанными муравейниками столкнулся, когда во время облёта у одного такого поймали браконьера. С виду — тайкунец, с собой идентификатор туриста и мешок обломков непонятного зелёного цвета. Отвезли, посадили в контейнер для допроса, у нас всегда в глайдере с собой раскладной. Вацлав ему сунул пару раз под дых, зачем, спрашиваем, скорлупки таскаешь? А он и говорит:

— Ничего вы не понимаете! На чёрном рынке хиндийцы за них мне нереальные кредиты и мегалайки забашляют! Я поделюсь, пустите только!

Повертел в руках скорлупку, ничего из себя не представляет. Сам отыгрываю «доброго».

— Родной, скажи, почему? — наклоняюсь, лыблюсь и спрашиваю. — Что в них такого?

Помялся-помялся, говорит:

— В них, типа, очень редкий наркотик. И обтачивается легко, как янтарь. Погранцы на Периметре не в курсе, думают, лазурит накопали и везём на ювелирку, у них это разрешено. Ну, в крайнем случае — пару сотен лайков на лапу… Пустите вы меня, а?

Конечно, не пустили, дали строгача в шахтном посёлке, три месяца. Скорлупки отобрали и сдали в лабораторию — пусть их изучат на предмет чего полезного. Авось потом перегонят, чтобы безопасно было, и таблеток наделают. Из изъятого у браконьеров можно делать хоть чего.

Ну, я не об этом.

Вы, наверное, в курсе, что северный Ксанф к третьему веку уже исхожен вдоль и поперёк. Поговаривали, что на Ксанфе уже сотня деревень тайкунских и хиндийских беженцев, или как там они себя называют, но лично мне ни разу за вахту не попадались. А всего что-то похожее на поселение накрывали в тех краях всего пару раз за мою карьеру. Это много и плохо. Весь континент — один большой заповедник второго типа. Материк когда-то называли Новоавстралией, но название не прижилось. А всё потому, что фауна там как у земной Австралии — реликтовая и сильно отличается от привычной нам на остальных семи континентах. Туда даже птички не особо суются, с их князьками договор, у них страшные легенды про Ксанф. Хотя те, что из летающих и тупоголовых кочевников Новоафрики, конечно, залетают и гнёзда вьют. Но, так или иначе — Новоевропейский кластер расселения всего в пяти днях на глайдере, в одних только Варшаве с Антантой под сто мульёнов человек, и из каждого глайдерпорта найдутся нелегальные экскурсии для «туристов» за бешеные бабки.

Лови, мочи браконьера — не хочу. Так или иначе, для того наша биополиция и создана.

* * *

Всё началось с того, что Национальный институт биологии Периметра Варшавы объявил грант в триста мегалайков за описание самца трёхногого палача. Очень что-то их волновало, как эти твари размножаются. Со спутников, зондов и коптеров-разведчиков никаких признаков, что у них есть самцы, не обнаруживалось. Мы уже понимали, что по уровню развития трёхногие палачи — вернее, палачихи — приближаются к стайным земных хищникам вроде волков. Получаются, из беспозвоночных — самые умные твари, что мы встречали на четырёх известных нам планетах.

(Вы, наверное, спросите, какого хрена мы называем местных птиц и зверей «позвоночными» — ну, так получилось. Зачем-то эволюция на всех колонизированных планетах захотела идти по очень похожим путям. Многие таксоны вплоть до классов и отрядов идентичные, только соотношения отличаются. Основной разумной расой здесь стали птички вроде врановых, а на планете-близняшке — земноводные. Сумчатых млекопитов полно на наших северных континентах, а на южных сплошные грызуны и копытные. На Ксанфе же млекопитов и птиц, кроме каркуш разумных, нет — сплошные рептилии и беспозвоночные.)

Я опять отвлёкся, чёрт.

В общем, не удивительно, что вопрос про самцов биологов интересовал. А где биологи — там и полузаконные авантюристы. Мы вылетели на двухнедельную вахту с чётким осознанием того, что ловить придётся много, дипломатических конфликтов будет достаточно, и не только с каркушами — с людьми из соседних Периметров. Возможно, и пострелять придётся, в тех же тайкунцев — они совсем оборзевшие и пакты не чтят.

В бригаде у нас летело три глайдера, из них один грузовик. Семеро: два офицера — я и Вацлав, четыре младшего состава, включая нашу переводчицу-дипломата, Ксиаоли, и эксперт-биолог. Малена, девятнадцать лет (местных, разумеется). Роскошная девушка с недописанной кандидатской, мулатка, я сразу на неё глаз положил, тем более, к несчастью, летела со мной. Я привык, что девицы в местной биологии обычно ни бум-бум. Меня уже давно прозвали грязным шовинистом, к тому же, я из малой народности, которая на Земле этим славилась. Но как только какая-нибудь похожая на неё юная особа начинает сыпать терминами, и по делу — уважение и симпатия обеспечены. Летела она на Ксанф всего во второй раз. А я уже в тридцатый, наверное.

— Партеногенез, — говорит.

— Что? — я переспросил, хотя примерно понял. Училище биополиции давало образование похуже, чем в академии — больше зрительно отличать учили, чем разбираться, но что-то в подкорке сидело.

— Ну, однополое размножение. Я уверена, что никаких самцов у них попросту нет.

— Это как… пардон, лесбиянство? — спросил Вацлав.

— Не-ет, — Малена рассмеялась. — Это когда яйцеклетка делится сама, без сперматозоидов. Как у несушек. Вопрос только — амейотический или мейотический партеногенез. Мы наблюдали за стаей, видели, как самки откладывают только одно яйцо за сезон. Что для псевдо-ракообразных очень редко. Те же восьминогие палачи приносят до двадцати яиц. Так же, возможно…

Она ещё что-то говорила, но скоро это превратилось в белый шум, на фоне которого я на неё беспардонно пялился. Красивая, что поделать. Наконец, попытался хоть как-то поддержать разговор.

— То есть, ты вообще не будешь пытаться их искать? Самцов палача этих. Ты же имеешь право во время вахты, если не мешает основным обязанностям?

— Неа. Чего мне их искать. У меня кандидатская будет по пещерным крысам. А самцов этих уже два века ищут, всё никак не могут найти. До этого минимум четыре раза подобный грант объявляли — без толку. Нету их.

И как-то затих на этом диалог на рабочую тему — пошла болтовня про сплетни в отделе, про сериальчики, как обычно.

* * *

Вечером посмотрел отчёты. Системы наблюдения засекли, что параллельно нашему маршруту на Ксанф мимо заставы пролетело пять неопознанных глайдеров. Скоростных, что редкость. Явно не туристы — те медленнее и гоняют с транспондерами. Догнать нам их приказа не поступило, да и с трудом удалось бы: это на Земле самолёт мог преодолеть путь до другого континента за десяток часов. У нас такое не прокатывало — то ли из-за особенности пылевого слоя в атмосфере, через который сложно было пролетать, то ли из-за очередного всемирного заговора. Писали, что мораторий на самолёты был в договоре с каркушами — многие детали до сих пор оставались засекречены. Контролируемый рост Периметров, «мы тут гости», бла-бла-бла.

В общем, и то счастье, что наши глайдеры летели вдвое быстрее, чем курьерские или туристические. На единственную ночёвку мы залегли на полуострове Шапранского, в сто пятой межнациональной заставе. Нас отвели по каютам в хостельном блоке, с общим санузлом. Все парни уже легли, я после переговоров и позднего ужина пошёл чистить зубы и обнаружил, что Малена уже стоит у умывальника с стоматороботом в одном лифчике и трусах. В кружевных. Увидела — улыбнулась, посторонилась, мол, вставай, место ещё есть. Я был уже полгода как в разводе, меня это, конечно, не по-детски всколыхнуло. Молодая, ноги смуглые, гладкие, кошмар какой-то. Но — работа есть работа, надо ещё тринадцать дней продержаться. И с Вацлавом конфликтовать совсем не хотелось бы, мало ли, вдруг тоже к ней неравнодушен. Зубы я не почистил, раскланялся, ушёл спать в глайдер, не выспался совсем. Всё что-то о самках палача думал лежал, а потом порнография снилась.

Утром Вацлав первым пришёл до глайдера, и выглядел он тоже не вполне выспавшимся.

— Что ты такой помятый? — спросил я.

— Да знаешь… Перегородки тоненькие, а Малена эта всю ночь за стенкой… — он перешёл на шёпот, — не то ворочалась, не то стонала, мне аж нехорошо было. Спать не мог, прислушивался.

— Ты это брось, — буркнул я. — Она сотрудник, нафантазировал тут. Ты ещё на Ксиаоли глаз положи. Работать надо.

Сержанту Ксиаоли было под полтинник — тайкунка, конечно, отлично держалась отличной в форме, но, во-первых, была глубоко замужем, а, во-вторых, отличалась весьма суровым нравом. Редко встретишь женщину-дипломата биополиции с синим поясом по крав-маге.

Вацлав кивнул, больше эту тему не поднимали.

Пеленгаторы потеряли след тех пяти глайдеров на подлёте к Ксанфу. Ну и хрен с ними — я, конечно, ответственно подхожу к охране биоразнообразия, но сверх своей работы выполнять не хотелось.

* * *

Океан перелетели засветло, а до места базирования — небольшому острову Доктороу в десятке километров от самого континента — к полуночи. На голой скале над берегом предыдущими сменами был развёрнут лагерь. Помимо наших глайдеров, стояли ещё четыре, два грузовых и большая надувная палатка. Подошли, развернулись, распаковали из грузового тюремный и спальный контейнеры. Мы с Вацлавом поздоровались с начальником лагеря, капитаном Скварчалупи.

— Слыхали про браконьеров? — спрашиваю.

— Ага, получил радиограмму с Шапранского, — единой сети за пределами Сектора, как вы понимаете, никакой не было, общались по-старинке. — Диеговцам и Антанте тоже сообщили, но у первых в биовойсках на Северном Ксанфе вечный недобор. А Королевская Егерская служба перебросит с Новоафрики три бригады на свою стоянку через четыре дня. Разберёмся.

Отправились мы на первый рейд, ночной, в лёгком смятении. Как-то уж слишком серьёзно соседи отнеслись к сообщению, уж не знают ли чего интересного? В Новоевропейском кластере, конечно, мир и процветание, но на тайкунцев всегда смотрели косо. То ли потому что их Периметр, Чжунго-II, на отшибе. То ли потому что за океаном, в другом Кластере у них ещё один Периметр — редкое дело, чтобы у одной нации два Периметра в разных кластерах. То ли история их войн с соседями-аборигенами доверия не вызывала.

— Что ты думаешь, Ксиаоли? Что за ребята сюда прилетели?

Летели мы вчетвером — я, переводчик и два солдатика.

— Триада какая-нибудь. Явно не простые бандюганы.

— Вот и я так думаю.

— Обнаружено движение! — сказал робот, и мы снизились до уровня крон, включив активную голомаскировку.

Всего сканер, определяющий принадлежность к разумному виду, в тот день срабатывал пять раз.

Первый раз — увидели пару кочевников-каркуш. Кочевники — самые мелкие и единственные, кто из местных разумных умеют летать. Одеждой не пользуются, орудия только каменные, речь примитивная. Пальцы — не пальцы, а крючки на крыльях, и всего два, а не три, как у оседлых. Своеобразные питекантропы в мире разумных птиц, их и в княжествах за своих не считают.

— Надо же, свили гнёздышко на таком отшибе. Давно так далеко на севере их не видели, — заметила Ксиаоли.

— На соседней Новоафрике какой-то военачальник с запада их племена гоняет, — вспомнил я новости. — Осваивают континент потихоньку, поговаривали, что огнестрелы уже вовсю используют. Конкистадоры, блин.

— Кто? — спросил Лех, самый молоденький из солдат.

— Колонизаторы. Тьеллы. А эти мелкие потому сюда через море и прут, что их с юга прижимают.

Тьеллы — это самоназвание оседлых каркуш. Каркушами и птичками их звать, вроде как, не толерантно. Обидятся ещё.

Второе срабатывание за смену оказалось тоже ложное — за двуногого система приняла исполинского казуара, здоровенную пёструю дуру весом в центнер. За ним гналась стая трёхногих палачей. Он был обречён.

А вот в третий раз, уже затемно, мы обнаружили двух тайкунцев.

* * *

Задержание прошло успешно. Направленная световая контузия, приземление, электрошок, допрос на месте.

— Назовите себя, — сказал я, а Ксиаоли перевела. Автопереводчик тоже, но использовать одни только автопереводчики при задержании людей нам запрещали.

— Ксуео Ионглианг. А это мой брат, Пинг. Мы учёные.

— Нам не сообщали о работе каких-либо научных фондов в данном секторе.

— Хорошо, мы туристы, — сказал брат. Сценарий, очевидно, был заучен.

— Данный квадрат закрыт для туризма. Туризм разрешён в секторах девяносто семь и сто двадцать, десять лицензированных компаний из Кластера. Где ваш глайдер?

— Наша компания не говорила нам, что у неё нет лицензии. Это экстремальный туризм, нас высадили и сказали говорить, что мы — учёные. Мы должны продержаться здесь пять дней, потом нас заберут.

Если заберут. По правде сказать, такие ситуации случались сплошь и рядом, и не только на Ксанфе. А ещё веселее было, если туристическая контора оказывалась бандитской и за возвращение поднимала ценник втрое. Но парни отнюдь не выглядели безбашенными юными авантюристами.

— Покажите, где ваш лагерь, или палатка.

— У нас нет палатки. Только вот, — тайкунец мотнул головой на изъятое внушительных размеров мачете и пару небольших сумок с разной мелочью.

Врёт, понял я.

— Произвести сканирование.

От глайдера отцепилась пара скоростных квадракоптеров, разлетелась в разные стороны. Мы пока грузили товарищей в тюремный отсек глайдера — нечего время терять, квадрики, если чего и найдут, нас всё равно догонят. А тайник или лагерь разобрать потом достанется смене Вацлава.

На обратной дороге сканер сработал ещё один раз вхолостую — снова засёк движение какого-то огромного животного в джунглях. А вот в последний раз случилось интересное — пятёрка весьма крупных тьеллов шла с факелом через джунгли и рубила что-то вроде тропы. Мы не стали включать маскировку, и они вполне приветливо помахали нам пернатой рукой.

Хлопцев посадили в тюремный отсек, стали ждать транспорт. Вечером Скварчалупи сообщил, что новоамериканские тьеллы приплыли на десяти джонках и начали строить заставу на берегу за проливом, всего в пятнадцати километрах от нашего лагеря. Событие было чрезвычайным и требовало безотлагательный реакции. Во-первых, так далеко птичьи колонизаторы добирались всего в третий раз за столетие. Все их княжества кучковались на трёх континентах западного полушария, а соседняя Новоафрика и эти местности всегда были слабо заселены. Во-вторых, Ксанф по договору являлся заповедником второго типа, с большим собором князей был договор, что никаких долговременных поселений не строим ни мы, ни они. Но разве мы им указ? В общем, на третий день график нарушили и отправили меня к ним с делегацией — с двумя нашими дамами и ещё двумя офицерами соседних бригад.

В саму деревню, раскинутую на берегу небольшой бухты, мы, конечно, сходу заходить не стали. Приземлились на окраине. Людям, а тем более, военным, вход за ограду любых поселений запрещён. Вовсю уже кипела хозяйственная деятельность — рубились деревья, джонки частично были разобраны, с них несли мешки и стройматериалы. Частокол, как я уже мог заметить, сооружён наполовину, два больших насеста, заменявшие смотровые вышки, уже были заняты парой хмурых пернатых парней в пластинчатых кирасах с наклювниками и луками.

Три точно таких же товарища вышли к нам навстречу. У одного из них был никелевый наклювник и несимметричной формы шлем с гребнем из перьев. Офицер. Крупный, метр тридцать ростом, не меньше.

На основании старшего я вышел вперёд, раскрыв ладони в стандартном приветствии — словно котёнка хочешь обнять. Назвал своё имя и добавил.

— Мы — офицеры биополиции Варшавы, рады приветствовать вас на земле Заповедника Ксанф.

— Капитан армии княжества Осенней Зари, — послышался голос из автопереводчика. — Я не могу ответить за всех, но я тоже рад.

Я ухмыльнулся — во-первых, слегка ироничному ответу, во-вторых, что у собеседника одно звание со мной. Конечно, автопереводчик часто путает диалекты, а кое-какие и вообще не переводит, но примерно ранг он должен был угадать.

— Вы прибыли сюда с миром?

— Не совсем, — протрещали в ответ, и офицер демонстративно взял чехол с оружием из рук подручного. — Мы ищем виновных.

Распахнул чехол — в нём оказалось помповое ружьё — топорное, кривоватое, но, несомненно, исправное и уже не раз стрелявшее. В его княжестве это наверняка редкость. Большие города с развитыми мастерскими есть только на Новоазии, самом большим и густонаселённом материке. А княжества Новоамерики наверняка сами такого не производят, закупают.

— В чём виновных?

— В нарушении Пакта о Заповеднике, конечно, — офицер вопросительно наклонил голову. — Невежды бегут сюда, хотя тут нельзя вить гнёзда.

Лукавит, подумалось мне. Наверняка они сюда приехали строить поселение.

— Я прошу прощения, — максимально деликатным тоном вставила Ксиаоли. — Но про отдельные гнёзда в пакте ничего не говорится. Кочевники — что дикие звери, если по одиночке, вольны вить где вздумается. А вот заставы с частоколом…

— Мне понятно, что ты хочешь сказать, пятипалая, — заявил каркуша-офицер. — Что мы навечно останемся на Проклятой Земле. Не переживайте. Недолго будем. Наши жёны слишком долго плачут по нам, когда мы так далеко. Мы строим временный лагерь — точно такой же, что и у вас за проливом. Это мы у вас научились строить лагеря далеко от дома, а потом бросать. Вы следите за своими беглецами, а мы будем следить за своими. По рукам?

— Почему вы называете эту землю Проклятой? — спросила Малена. — Это какая-то легенда?

— У нас нет легенд, — сказал офицер, и автопереводчик снова перевёл с усмешкой в голосе. — И нет богов, это всё осталось только у дикарей. Есть вымышленные истории, а есть реальные. Так вот: все страшные истории об этих землях — реальные. Есть звери, которые крадут твои перья по ночам, оставляя тебя умирать лысым. Есть звери, которые залезают в твой клюв, селятся там и несколько лет медленно едят твой мозг. А есть звери, которые убивают всех женщин и детей в твоей деревне, а тебя самого делают своим рабом.

— Рабом? — переспросил я, больше автопереводчик, чем собеседника.

— Тем, кто помогает жить. Если хочешь, я могу привезти в ваш лагерь книгу, в которой рассказывается об этом. В обмен на пули для моего ружья.

Торговля оружием с тьеллами была строго запрещена — это могло к чертям разрушить весь баланс сил в их цивилизации. Не говоря уже о том, что и человеческим посёлкам может прийтись некстати. И так до сих пор непонятно — то ли помповые ружья были изобретены до контакта с людьми, то ли их секрет паре самых развитых княжеств подарили в первые десятилетия колонизации. То, что за три столетия произошла всего пара десятков крупных конфликтов с тьеллами — величайшее чудо.

— Мы не можем продать вам оружие, это разгневает наших богов, — воспользовался я стандартной уловкой.

— Какие же вы глупые, пятипалые. Думаете, старый офицер не читал про то, что у вас уже давно нет никаких богов? Серьёзно думаете, что мы хотим всех перестрелять, и вас, и их? Оставайтесь тогда без книг.

Развернулся и пошёл.

— И ведь знал, чертяга, что предлагает! — сказал я, разлёгшись на импровизированном шезлонге и потягивая коктейльчик из пакетика. — Книги тьеллов стоят бешеных бабок.

Малена лежала рядом — короткие шортики, клетчатая рубашка, предательски расстёгнутая на две — нет, три! — верхние пуговицы. И совсем некстати — полураскрытый лёгкий шлем джунглевого комбеза. Чтобы голову не пекло и глаза закрывало.

— Я видела пару штук в музее, — кивнула Малена. — Они интересные — квадратные, скреплённые на уголке. Пёстрые такие.

— У них звуки обозначаются разными цветами. Поэтому потускневшую книгу просто невозможно читать. Правда, у новоамериканских какие-то хитрые иероглифы, так что та книга может быть ещё более дорогой. Ещё говорят, что у них ещё до прихода людей уже было что-то вроде художественной литературы. Представляешь, фантастика тьеллов?

— То есть та жуть, которую рассказывал офицер, была фантастикой?

— Скорее всего. К несчастью, я не умею продавать награбленное.

— Малена, — окрикнул собеседницу Вацлав. — Можно тебя на минуту? Мы тут кое-что нашли на месте задержания тех ребят.

Девушка встала с шезлонга, поморщилась. Формально у нас был выходной, но что-то спросить, не выходя из лагеря — ничего смертельного. Мы прошли в штабную палатку, на большом столе были раскиданы предметы, аккуратно разложенные по прозрачным пакетам.

— Это яйца шуршня, — кивнула Малена. — Очень мелкая и ядовитая змейка с зелёной перепонкой, мимикрирует под высохший листочек. Вылупится — не отличишь. Наступишь — и кранты. Видимо, у них используется в народной медицине.

Наклонилась, дотянулась до ещё одного предмета, лежащего у стены. Я долгих пять секунд смотрел на её попу, и прервался только когда заметил, что Вацлав выразительно на меня глядит.

— Это ядра кочевников. Каменные, увесистые. Они ими кидаются в добычу с воздуха.

— Хорошо, что они людей боятся, — вставил Вацлав. — Мало того, что спикировать могут, так ещё и такое.

Угу, боятся, усмехнулся я. Отец, служивший на транзитной станции в Новоафрике, рассказывал в своё время много интересного про их налёты на путешественников-одиночек.

— Вот это та самая скорлупа зелёного муравейника. А это ноги рабочего мураввина, видимо, сушат для чего-то. Пистолеты, шокеры, понятно. А вот это что такое? — спросила уже она, покрутив пару штук на сложенных треногах. — Я такого прибора не видела.

— Вот и мне не вполне понятно, — сказал Вацлав. — И никаких подписей, что характерно. А ещё мы нашли место посадки двух глайдеров.

— Теодолит, — мрачно ответил я. — Это измерительный прибор. Похоже, наши туристы вовсе не те, за кого себя выдают.

— Браконьеры же! — сказал Малена. — Чего тут непонятного.

— Нет. Наивная ты, вовсе нет.

Транспорт за нарушителями должен был прилететь через три дня. Именно в ту ночь нас подбили.

Полоска неба уже забрезжила тусклым рассветом позади нас. Малена, сидевшая рядом со мной сзади, впервые полетела с нами в ночную смену, и это явно было ей непривычно. Она часто зевала, слушая музыку в наушниках, затем выключила плеер, её большие карие глаза с длинными ресницами закрылись. Уютно поёрзала в кресле, а затем как будто невзначай соскользнула головой на моё плечо.

Я осторожно провёл рукой, убирая волосы с её лба. Девочка, она ещё совсем девочка, такая юная, чистая и наивная, что мне даже стыдно лезть со своей грязной душой к ней в жизнь.

Грохнуло где-то рядом, а через миг тряхануло, закрутило, ветер, обломки пластика, крови и мяса полетели нам в лицо. Глайдер и несущие винты срезало пополам, Лех, сидящий спереди, был мёртв. Развороченная кабина несколько раз перекрутилась в воздухе, а затем стала падать спиной вперёд. Зашипели и вздулись по краям подушки-амортизаторы. Затем был треск кустарников и жёсткий удар о землю. Хруст и дикая боль в правой ноге. На миг всё стихло, а вскоре я услышал дикий, душераздирающий вой Малены. Я отстегнулся, осмотрел ногу — она была вывернута на полоборота, штанина комбеза была вся в крови.

— Малена! Ты… ты живая?

Девушка продолжала кричать. Я отстегнул её, перехватил рукой, и, прыгая на одной ноге, попытался оттащить из разорванной кабины. Она на удивление встала сама, схватилась за меня, уткнулась в плечо, рыдая и крича. Похоже, она цела, понял я, просто первый раз увидела смерть так близко.

— Нога, твоя нога, что делать, что делать, — бормотала она.

Мы отползли от глайдера к соседним кустам — только чтобы не смотреть на ужас развороченного тела Леха. За все секунды крушения в голове ещё не отложился тот факт, что по нам стреляли. Где-то за задворках сознания уже ворочались теории, почему так произошло — попадание птицы в винт, неисправность. Окончательно мозг признал, что дело обстоит совсем иначе, когда из-за кроны деревьев показался большой, крепкий бронеглайдер с символикой Чжунго-I. Это были гости из Сектора Новоазия, далёкого, изолированного и неведомого, почти как забывшая про нас полтора века назад Земля.

Пулемётная очередь пробежалась по обломкам нашего глайдера. Я вжался в кусты и закрыл телом Малену, в другой раз бы это значило что-то больше, чем просто попытка защитить, но тут сработали инстинкты. Её лёгкий шлем остался там, в глайдере. Я успел раскрыть свой, пара осколков чиркнула по спине, комбез принял удар на себя, спрессовавшись и вдавливаясь в моё тело. Хрустнуло ребро. Несколько секунд я не мог дышать, этих секунд хватило, чтобы понять — я жив, раны не смертельны, но следующий выстрел может пройтись по нам. Малена тихо скулила, повторяя моё имя и имена не то каких-то богов, не то святых.

— Тише, — сквозь зубы сказал я. — Дыши тише. Мы умерли. Есть шанс, что они улетят, что не станут проверять.

Этот шанс был один из ста. Глайдер сделал круг над поляной, затем свечкой поднялся вверх и улетел. Возможно, стрелявший пилот был неопытен, либо слишком гуманен — среди противников на другой войне тоже встречаются люди с чувствами. Возможно, нас спасло, что это случилось на рассвете. Теперь это всё было неважно. Мы выжили, но смерть осталась ходить где-то рядом.

— Что делать? Нас найдут? Нас найдут, да? — хныкала Малена у меня на плече. Она, похоже, не собиралась покидать куста, под который мы залезли.

— Я не знаю, ищи аварийный видеофон, возможно, он уцелел. И аптечку бы.

— Нога! — вспомнила Малена, и, наконец, осторожно покинула мои объятия.

Аптечку и видеофон нашли. Малена, сообразительная девочка, догадалась ещё подобрать оружие и пару наборов выживальщика и сухпайки. Я не знаю, каких сил ей хватило, чтобы не смотреть на останки Леха, но ей это удалось. Автодоктор внутри аптечки оказался разбитым, комбез частично сняли и осмотрели ногу — перелом оказался закрытым, я обколол себя обезболкой и противовоспалительными. Видеофон включили, он поймал канал лагеря. На экране в грубых пикселях я разглядел лицо Вацлава на фоне незнакомого шума.

— Они бомбят нас! Это война! Скварчалупи мёртв, всем уцелевшим постам — срочно вернуться на сто пятую межнациональную! Ксиаоли была наводчицей, они… Срочно на сто пятую!

Запись была зациклена.

— Не найдут, — сделал я вывод. — Мы тут одни. По крайней мере, из своих. Надо отползти подальше от глайдера, а то скоро хищники придут, помоги.

Мы проковыляли метров двести и укрылись в небольшом, в три метра глубиной, гроте у скалы. Рядом стекали скудные струйки родника, удалось умыться и попить воды. Попытались поймать средние волны — длинные аппарат не ловил, да и они всё равно были уже давно запрещены на планете. Разве что из нелегалов кто вещает, но таких быстро ловят. Единственную волну, которую удалось поймать, я сначала принял за помехи. Лишь потом я понял, что это язык тьеллов.

— У них что, есть радио⁈ — воскликнула Малена.

— Видимо, теперь есть, кто-то подарил.

Автопереводчик выхватывал лишь отдельные слова — то ли качество сигнала было плохим, то ли диалект незнакомый.

— Армада… лететь… Стальные птицы у берега… Люди летят к Проклятому… Глупцы.

— Как ты думаешь, дома тоже война?

— Я не знаю. Вряд ли они рискнут сунуться в Сектор, у Антанты и Сан-Диего тоже есть боевой флот, хоть они это и скрывают. Скорее всего, они хотят захватить только один Ксанф. Помнишь те приборы, найденные в палатке? Они прилетели сюда проектировать город и убивают всех, кто им может помешать.

— Что делать? — повторила Малена.

— Соберись. Ты сможешь разжечь костёр?

Она смогла — где-то подсказал я, где-то помогла смекалка и начитанность.

А после обеда пришли они. Палачей было семеро, пять старших и двое детёнышей, их перламутровые панцири бликовали на солнце, острые хитиновые секиры высовывались из брюшка, молотили обломки и рубили останки тела Леха. Мы затаились, не стреляли. Но скоро нас заметили.

Тремя выстрелами я повалил двух самок, направившихся к нам, но потом аппарат заклинило. Палачи подошли к костру у входа в грот, обступили нас полукругом и не рисковали подойти. Мы зажгли приготовленный факел, пытаясь отпугнуть нападавших.

Внезапно одна из хищниц подошла к луже у родника, вытянула трубковатые челюсти в сторону воды. Набрала воду в чрево и выплюнула на костёр. Две другие подошли к костру, встали на задние ноги, развернув короткий, подогнутый книзу чешуйчатый хвост. Хватали передней конечностью ветки и камни и кидали в костёр. Какие эти твари умные, с долей восхищения подумалось мне.

— Он скоро потухнет! Потухнет! — завизжала Малена.

Я высунулся из грота и махнул факелом — это их почти не напугало. Залез поглубже, ковыляя на одной ноге, протянул факел Малене, стал разбирать пистолет — долго, слишком долго, костёр уменьшался на глазах.

Внезапно палачи отпрянули от костра, убежали в джунгли. Панцирь одной из самок проломился, послышалось не то бульканье, не то всхлип, хищница пару раз дёрнулась и застыла на месте. Через струящийся от костра воздух я разглядел короткое древко копья, торчащее из панциря почти вертикально. Я не сразу понял, откуда оно там взялось. Потом вспомнил, чья эта тактика — подняться повыше, спикировать и бросить палку с каменным зубилом на конце. Тактика бомбардировочного копьеметания.

Наши спасители появились сверху, спрыгнув с карниза грота позади гаснущего костра. Их было трое — один иссиня-чёрный и двое светлее, с белыми перьями на груди. Их рост не превышал и метра, а из одежды виднелась только пара чужих ярких перьев, воткнутых в загривок. Лапа — у летающих, всё же, лапы, а не ноги — одного из кочевников сжимала три коротких древка, он неуклюже раскрыл крыло, придерживаясь когтем за стену грота. Нас спас не доблестный флот пограничников Диего, ни егеря Антанты, даже не тьеллы-офицеры княжества Осенней Зари — пигмеи-кочевники, дикари-каркуши. Не такие уж они и питекантропы, как оказывается.

— Спасти. Мы спасли вас, спасите нас, — сказал чёрный голосом автопереводчика.

— От кого?

— Большие. Они идут. Ищут. Убивать. Мы последние из стаи. Защити нас.

— Мы не спасены, — я старался говорить самые простые слова, зная, что их язык скуден. — Мы здесь не сможем долго жить. Проведи нас до берега.

— Что ты задумал? — прошептала Малена.

— Тише, я веду переговоры.

Спасители отошли в сторонку обсудить, но автопереводчик всё равно ловил их голоса.

— Провести? — один из светлых вопросительно наклонил голову на бок. — Опасно же. Там Большие.

— Их двое, раз и два, — показал чёрный на меня и на Малену. — Этот ранен. Раненого сложно вести. Вести вон того.

— Женщина, она женщина, — зачем-то сказал третий.

— Вести женщина, да, вести женщину, — закаркали все трое.

Наконец, чёрный подошёл.

— Двое моих сыновей поведут женщину к берегу. Я буду сторожить тебя.

— Я… я боюсь, — обернулась на меня Малена, в её глазах я увидел слёзы.

— Не бойся. Эти ребята всегда держат обещание, ты же читала, у них в языке даже нет слова «обмануть». До берега дня два пути. А у этих ребят копья. На вот, возьми, — я протянул пистолет. — А меня будет охранять вот этот парень.

— Ты не понимаешь, не понимаешь! — сказала Малена. — Я за тебя боюсь.

Она робко подошла ко мне, сидящему на полу грота, присела, обняла, и стала быстро, немного наивно целовать — сначала в ухо, потом в щёку, потом в губы. Я не знал, сколько искренности в этом, возможно, так просто она хотела отблагодарить меня и извиниться за то, что уже решила уходить. Я ответил на поцелуй, обнял её, погладил по спине.

— Ты справишься. Путь будет долгий. Главное — добраться до заставы этих, из Весенней Зари.

— Осенней, — поправила Малена.

— Умница, осенней. У них есть джонки. А у тебя пистолет, мощный и совершенно уникальный. Подаришь офицеришке, хрен с ним, с пактом, с балансом сил, и всё такое — когда тут война идёт. Неделя плаванья — и до Шапранского доплывут. А если туда не поплывут — плыви на юг, там, говорят, деревни хиндийцев-отшельников есть. Расскажи им всё, ладно?

Мы сидели молча, она не могла разомкнуть объятия ещё минут пять. Наконец встала, кивнула каркушам и обронила вслед:

— Я вернусь, обязательно вернусь за тобой.

Действие обезболки кончилось ближе к вечеру. Я решил потерпеть и не колоть одну из оставшихся двух ампул — вдруг понадобится куда-то ковылять. Вождь кочевников сдержал обещание и честно остался рядом, лишь ненадолго отлучаясь по каким-то своим делам. Видимо, их гнездо было где-то поблизости. К вечеру он притащил длинное медное зубило, расколупал панцирь одной из мёртвых палачих, нарезал на ломти, собрал сучьев, нажарил на костре.

— Дети есть? — спросил он, видимо, решив, что молчание следует прервать разговором.

— Возможно, — признался я — точно в этом я сам не был в этом уверен.

— Есть? Нет? — видимо, такой ответ показался непонятен.

— Не знаю, — сказал я.

— Будут, ещё будут.

Интонация автопереводчика показалась непонятной, я даже нажал кнопку промотки прослушал ещё раз, но всё же ответил.

— Спасибо за поддержку. Спасибо тебе.

— Будут, — повторил он. — Много детей будет.

И улетел куда-то.

Стая палачей пришла к костру, как только солнце упало в закат. Их было больше, куда больше, чем в первый раз. Они подбирались ко мне медленно, осторожно, словно боясь спугнуть. Их завывающее бульканье переходило в какое-то утробное мурлыканье, от которого сначала стало жутко, а потом я словно провалился в мутный, тягучий транс. Я понял, что они не будут меня убивать. Они пели песню, долгую брачную песню для меня.

— Жертва, — услышал я голос вождя. — Ты станешь жертва теперь. Так будет лучше тебе.

Я видел, как одна из самок палача подошла совсем близко ко мне, навалилась склизким, гладким брюхом мне на грудь и влила мне из челюстей бирюзовую крупнистую жижу, от которой онемел язык. Как я потом осознал, это был толчёный порошок из скорлупы муравейника, от него сразу прошла боль и появилось дикое желание — оплодотворить, дать новую жизнь этой странной, жуткой стае существ. Словно в трансе, я видел, как секиры самок касаются моих ног, но почти не чувствовал боли, видел, как меня освобождают от одежды, как одна за другой самки садятся на моё естество, я чувствовал жар, похоть, ужас, стыд, злость… Они кормили меня, лелеяли меня, и так изо дня в день. Я чувствовал, что начинаю меняться, не то в мыслях, не то телом, ощущая себя бесформенной студенистой массой из древних непристойных мультфильмов, с кучей шевелящихся и дающих жизнь отростков. И вот таким я лежу и сейчас в этой пещере, через меня сотнями проходят стаи чудовищных самок, проходят одиночки, которых приводит ворон-шаман, сидящий перед выходом из моей тюрьмы, и в лёгкие секунды просветления мой разум вспоминает всё произошедшее и диктует историю на мой коммуникатор в шлеме, не надеясь, что он доживёт до прихода спасателей, и что кто-нибудь услышит моё завещание.

Теперь мы знаем правду. На языке тьеллов, которых мы встретили, «раб» и «муж» — омонимы, созвучные слова. Самочки трёхногого палача обитают в северной части континента Ксанф, сбиваются в период размножения в стаи, нападают на зелёные муравейники и выедают их, оставляя полупрозрачные скорлупки. А самцы, бывшие когда-то людьми, разумными птицами, чёрт знает кем, лежат в укромных местах, обездвиженные, одурманенные, работая биологическими катализаторами их размножения. К сожалению, я не помню своего имени, чтобы оставить подпись, помню лишь, что я был человеком.

Люди, я не самец палача, не убивайте меня, если найдёте, я всё ещё человек!

Премьера рассказа в сети.

(мир рассказа «Урановые роллы»)

…Ты в очередной раз опаздываешь в школу и видишь яркую вспышку где-то за домом. Бежишь со двора на улицу, где окружающие люди достают мобильные и начинают снимать что-то на востоке.

— Бомбардировка! Ракета!

— Какая ракета, блин! Это метеорит!

— Сейчас вымрем, как динозавры!

Тебе всего восемь, ты маленького роста, тебе не видно, ты обегаешь дом и видишь длинное облако, похожее на инверсионный след истребителя, только гораздо больше, неправильной формы. Страшнее.

Ты тоже достаёшь мобильник, но не успеваешь ничего заснять. Гулкий удар бьёт по ушам. Воет сигнализация машин, слышится звон тысячи оконных стёкол, крики, матюги. Ты ещё ничего не понимаешь, ты покачнулся и бежишь, бежишь в школу, ещё не догадываясь, что занятия всё равно отменят, что твоя учительница спасла ребят, в последний момент отведя их от окон в коридор.

Не зная, как импакт Челябинского метеорита изменит твою жизнь.

1.

Проснулся я ровно в тот момент, когда моя бывшая жена, помолодевшая лет на пятнадцать, сняла лифчик, притянула за шею и настойчиво предлагала мне укусить её сосок.

Чувство удовольствия мгновенно сменилось леденящим чувством страха. Примерно те же ощущения, наверное, испытывает человек, проснувшийся от землетрясения. Сначала со стороны кухни послышался треск ломаемых деревьев и построек, затем глухой, сильный удар, похожий на взрыв. Затем прямо надо мной, от головы до пяток, по избе прошла ударная волна, послышался звон разбитых окон и падающей с полок посуды. На лицо упала шпатлёвка с потолка.

Продолжалось это буквально секунды три, затем так же внезапно прекратилось. Я вскочил с кровати, и, не надевая штанов, побежал на кухню. Через выбитые стёкла дул холодный зимний ветер, я, прищурившись от света, посмотрел через обломки в огород, чтобы понять, что произошло.

И увидел в паре метров от окна своё отражение. Сначала мне показалось, что я брежу. Распахнул оконную раму, посмотрел налево и направо. Весь мой огород, от левого его конца до правого, был погребён под глыбой гладкого зеркального объекта, формами напоминавшего сплюснутое яйцо. Моя избушка, обломки сарая и забора отражались в нём, как в кривом зеркале.

Говорят, в таких случаях люди пугаются. Но мне, как человеку начитанному, стало сразу всё понятно и даже как-то по-детски радостно. И любопытно, какого этот Объект размера. Вышел в сени, полез по лестнице на чердак. Между ног метнулась кошка с распушённым от страха хвостом, нырнула в дырку, которая вела на улицу.

— Люська! Домой! Холодно же! — крикнул я с лестницы, но было уже поздно. Теперь придётся искать по соседним огородам, подманивая шуршащим пакетиком кошачьего корма.

Из маленького окошка на втором этаже удалось оценить размеры. В высоту Объект оказался чуть выше семи метров, а в длину — около сотни. Помимо моего участка он задел соседский справа, где жил цыган Артур с семьёй, и соседский слева, пустующий. Ширину определить не удалось.

Объект, несомненно, был неопознанный. И, судя по тому, что свалился с неба, но не разнёс половину посёлка, а всего лишь выбил стёкла — летающий. Точнее, ранее — летающий неопознанный, а теперь — просто неопознанный, так будет вернее.

Даже самому показалось странным, почему я не удивился и не испугался настолько сильно, насколько мог. То ли потому что прошлым вечером закончил смотреть третий сезон «Экспансии», то ли из-за детства, проведённого за чтением подобающей образованию инженера художественной литературы. В общем, не скажу, что был готов к такому повороту, но обида за разрушенный сарай и выбитые стёкла в душе смешалась с каким-то щенячьим восторгом: надо же, они существуют!

Первым делом решил не торопиться. В конце концов, обитатели Объекта могли оказаться какими угодно, в том числе плотоядными. Вернулся в спальню, оделся. Достал из кладовки большой кусок картона, ножик из шкафа, вырезал три прямоугольника и посадил на двухсторонний скотч вместо оконного стекла на кухне. Когда заканчивал с третьим, в дверь позвонили.

На пороге стояло трое соседских мальчиков — от шести до двенадцати лет. Калитку я быстро закрыл — всё норовили заглянуть.

— Здрасьте! Дядь… — немного помявшись, и, видимо, так и не вспомнив моё имя, пробубнил самый старший. — Мы видели, что у вас что-то свалилось. Инопланетное. Можно в огород посмотреть?

— Федька гонит, ничего у вас там не свалилось! — сказал парень помладше. — Динамит рванул, да? Вы же рыбу глушите?

— Динамит, динамит, — отмахнулся я. — А ты чего без шапки, Федька? А ну марш домой. Родителям скажу.

Федька насупился, достал из кармана смартфон, принялся листать фотки.

— Да я же сфоткал! Я только это случилось, сразу выбежал, вон на ту на осину залез! Что-то такое блестючее, вот, посмотрите. Ого, меня отрепостили! Столько лайков, смотри!

— А ну сотри! — я попытался вырвать смарт из рук, но ребята отскочили. — Нельзя такое светить в инете!

— А они уже съели у вас мозг? — спросил шестилетний карапуз, парни заржали и побежали вниз по улице. Я успел слепить снежок и кинуть в хулигана. До чего ж умная пошла ребятня!

Обулся, взял лопату, покидал снег перед калиткой. Сосед Артур тем временем выбежал из дома через улицу, где жила его родня, распахнул ворота гаража. Я подошёл поближе. В его внедорожнике, на крыше которого виднелась накиданная кое-как куча тряпок, сумок и других вещей, сидела жена и трое детей.

— Извини, брат, на тебя мест нет. Сам спасайся!

— Куда спасайся?

— От этих! Облучение же! Мутировать можно! Ты что, Рен-тв не смотрел?

Облучение! Мне довелось родиться и прожить всё детство под Гомелем, и страшилки про облучение и радиацию воспринимались мною весьма своеобразно. Из дома напротив тоже выехал внедорожник со всей соседской семьёй. Артур выехал, закрыл ворота, запрыгнул в свою машину, и караван беженцев отправился к выезду из посёлка. На дороге он разминулся с минивэном, у которого на боку виднелась символика «Наваполацк-ТВ». Я выругался. Ладно хоть не витебские или минские, от этих можно отвязаться.

Кинул последнюю лопату снега в кучу, прыгнул за калитку, закрыл на засов. Решил перейти на осадное положение.

4.

Саид стоял у окна, припадая то к одному краю, то к другому, чтобы лучше посмотреть на концы улицы.

— Там у тебя кто-то улетел. Может, пойдём?

— Тэнкс! Зэ эра тэнкс хиэ! — закричал он, тыкая в сторону окна.

— Учения, — успокоил я. — А нам придётся пожить без хлебушка.

Привычка оставлять запасы на зиму принесла свои плоды — запасов могло хватить на недели полторы осадного положения.

— Голд. Ви нид голд! — повторил Саид и снова показал наверх.

— Да сейчас! Дам я им золото! Эти тут у меня скоро всю фазенду снесут. А я им драгоценности?

— Голд… Ви нид голд, — снова повторял Саид.

Стоп. Меня вдруг осенила догадка. Если корабль приземлился не н окраине, а в столь людном месте, никуда не улетает, и при этом из него вылетела тарелка — возможно, там уже и никого нет? Возможно, золото им нужно было, чтобы улететь?

— Улетели твои друзья. На тарелке улетели… Флай эвэй! Как там тарелка по-английски… Эх, долго словари искать.

Я нашёл в сени старый бушлат и протянул Саиду.

— В общем, одевай, собирайся. Пошли, покажешь мне… Как там по-басурмански «показать»… Шоу ми энтер! Вход, понимаешь!

Я нарисовал руками дверной проём и показал, что вхожу в него.

— Ноу, ноу, — замахал руками Саид. — Хиэ. Голд!

— Нету у меня золота! Ноу голд. Искать надо!

Махнул рукой, накинул бушлат и пошёл к Объекту сам.

Как только я закрыл дверь дома, у меня зазвонил мобильник. Номер не отображался.

Я молча поднял трубку, уже догадываясь, чей голос услышу.

Вкрадчиво, но привычно твёрдым голосом меня назвали по имени. Осведомились, как здоровье. Сообщили, что сидят в штабном танке на соседнем поле. Верно предположили, что я вынашиваю планы совершить первый контакт. Порадовались, что первым землянином, совершившим внеземной контакт будет гражданин Беларуси. Спросили, понимаю ли я, что этим самым мы «утрём нос и этим, и тем?» Я, конечно же, ответил, что понимаю, но спросил, а будет ли возмещён материальный ущерб в случае чего. И компенсация родным и близким. Меня спросили, а не стыдно ли в такой ответственной момент думать о личной выгоде? Я сделал пару шагов к Объекту, и связь погасла, чему я даже немного обрадовался. Посмотрел поверх огорода. Нашарил под уцелевшем навесом грабли, отряхнул от снега и принялся лупить по корпусу, обходя объект кругом.

Где-то через пару улиц выли собаки. На соседнем участке я заметил небольшого гусеничного робота, медленно ползущего через снег и вооружённого какой-то странной роботизированной рукой. Я даже не предполагал, что у нашей армии такие есть. Управляли агрегатом парни, стоявшие через два участка и спрятавшиеся за парой металлических щитов.

Сверху послышалось стрекотание коптера — метровый аппарат прилетел со стороны танков и принялся наматывать пару кругов над кораблём. Я помахал ему граблями и продолжил стукать по обшивке. Собаки выть перестали, и я заметил, какая стоит тишина — слышно было работавшие моторы техники, стоявшей у границ посёлка. Аппарат спустя секунд десять снизился, повалился на бок и зарылся в сугроб. Видимо, приблизился к защитному полю, которое вырубает технику. Я подковырнул аппарат кончиком граблей и зачем-то крикнул в сторону парней:

— Я не при делах! Его поле вырубило!

Вдруг я почувствовал тепло, исходящее от корабля, обернулся и заметил, что одна из зеркальных панелей стала тусклой, полупрозрачной. Я коснулся рукой — рука прошла сквозь поверхность, которая оказалась чем-то вроде голограммы. Бросил грабли в сугроб, перекрестился и шагнул внутрь.

Коридор был полметра на полтора в длину, его эбонитово-чёрные стены, состоявшие всё из тех же многоугольников, не подавали признаков ничего похожего на пульты управления. Коридор изгибался буквой «Г» и заканчивался тупиком. Треугольные лепестки позади меня сомкнулись. Некоторое время я ждал, заметив, что становится значительно теплее и пожалев, что не взял грабли для самообороны. В голову полезли кадры из «Чужого» и тому подобных ужастиков. Наконец, лепестки в углу коридора разошлись, обнажив проход в галерею, которая оказалась чуть пошире.

Пол здесь был мягкий, голубоватого оттенка, напоминающий поролон. Из другого конца галереи звучала музыка, похожая на что-то бестелесное, вроде эмбиента, дарк-вейва, или как там называются все эти новомодные электронные жанры. Я пошёл на звук и вдруг отпрянул назад. В конце галереи из поверхности начало прорастать нечто, в чём секундой спустя я разглядел большое уютное кресло, изготовленное из того же материала, что и мягкий пол. Оно учтиво развернулось ко мне, приглашая сесть. Я пожал плечами, скинул тулупчик на пол и присел. Кресло оказалось анатомически идеально подогнанным под меня и массажным, волна осторожных касаний прошлась по телу, расслабляя забитые мышцы спины. Я невольно закрыл глаза, музыка стала чуть громче. Мысли о том, что где-то рядом пара десятков танков и прочей техники, что на мой участок нацелены системы залпового огня, что за моими действиями следит президент и вся страна, остались где-то в стороне.

Их голос я услышал через минуты полторы. И это был женский голос.

(дисклеймер! рассказ был написан на конкурс ККР-2008 на тему уравнения полов в европейской цивилизации.

Многое из описываемого в рассказе тогда воспринималось исключительно как гротеск и антиутопическая фантастика,

и, в то же время, многое воспринимается как ретрофантастика, потому вынужден упомянуть, что все совпадения с реальными социальными явлениями и прочими событиями случайны.

Несмотря на всё это, вполне подходит для выкладки в государственный праздник 12 июня.)

1. Первый Страх

Тебе девять лет, твой хвост ещё по-детски полосат, а на щеках и груди ещё не проступили малиновые пятна, признаки мужчины. Мать даёт тебе задание накопать корнеклюев, роющих гигантские лабиринты в пустыне к югу от деревни. По преданию старших, когда-то давно, до сотворения мира корнеклюи были чем-то вроде куропаток и ходили по земле, но потом, испугавшись хищников, зарылись под землю и стали чем-то вроде пернатых муравьёв.

Ты уже видел, как это делается. Тебя научили, что из лабиринта брать следует не всех подряд, а фуражиров — самых упитанных, запасающих жир на холодный сезон. Они лежат глубже всех, и их защищают солдаты. Против нас даже солдаты-корнеклюи беспомощны и медлительны, к тому же, от их клювиков и лап спасают специальные лиановые рукавицы. Но, всё равно, ты горд от осознания того, что такое ответственное задание не доверят каждому из деревенского молодняка. Находишь первую попавшуюся нору, разрываешь, выкидываешь солдат на поверхность, и, наконец, ты добираешься до просторной камеры, где лежат разжиревшие фуражиры. Солдаты плюются противно пахнущей жижей, глаза начинают слезиться, но ты не обращаешь внимания, тебе не страшно. Пока не страшно.

Берёшь бечёвку, крепко связываешь троих корнеклюев, чтобы не брыкались, закидываешь на спину и идёшь. Ты должен донести их живыми, их прикопают в решётчатой клетке, будут раскармливать червяками и корешками на зиму.

В этот час тебя настигает твой первый Великий Страх — пара кожекрылов, слетевших с горы и нацелившихся на раскопанный лабиринт. Длинноухие морды скалятся от предвкушения удачной охоты. Ты понимаешь, что до тебя им нет дела, что ты уже слишком велик, и мышам-великанам не унести тебя на своих кожаных крыльях. Но ты бросаешь добычу и бежишь, по-детски переходя на четвереньки, вытянув хвост, словно крысиный поссум. Самец кожекрыла приземляется у связки корнеклюев, твоей связки, твоей добычи, крючком на крыле пытается разорвать лианы, распороть брюхо фуражиру. Птицезверь верещит от страха, от боли. Ты вспоминаешь заветы отца, ушедшего на большую охоту два месяца назад и пока так и не вернувшегося с неё. Оглядываешься, пока лишь пытаясь побороть Великий Страх. Встаёшь на дыбы, раскрываешь руки в Колесе Молитвы Предков и рычишь боевую песнь — сбивчиво, недостаточно громко, нелепо, как всегда нелепо звучит эта песнь в устах молодняка.

Кожекрыл отвлекается от добычи, перепрыгивает связку и идёт на тебя, замахиваясь выставленным когтем на сложенном крыле. Ты стоишь, лишь отшатнувшись назад, берёшь камень и бросаешь в кожекрыла, едва не пробив тонкую кожаную складку крыла. Это лишь раззадоривает его, летучий зверь прыгает на тебя, опрокидывает на землю. Он легче тебя, но выглядит больше и сильнее.

Ты кричишь, ты уже понял, что от Великого Страха не уйти, и следует покориться ему, и, может, лишь тогда удастся выжить. От деревни уже бегут мужчины, несущие копья и Великое Оружие. Им удаётся согнать кожекрыла, но на твоем плече — отныне и навсегда — шрам, напоминающий о Первом Великом Страхе.

Вчера вечером прошел дождь. Через осязание я почувствовал свежесть чистой дождевой воды, омывающей мой организм. Дождь смыл пыль с моей коры, позволил всем двадцати трем верхним листьям освободиться от гусениц и других вредных насекомых, с которыми сложно бороться. Это было вчера. Всю ночь я жадно пил корнями живительную влагу, несущую в себе неорганические вещества. Конечно, органика намного лучше, но и это мне необходимо.

Сегодня я чувствую себя бодрым и полным сил. Я готов к новому дню. Я жду солнце, яркое синее солнце этого маленького мира. Скоро рассвет.

Легкое касание и небольшое чувство тяжести на черенке третьего нижнего листа. Что это? Надо понять, что случилось. Так… Можно использовать зрение. В конце стебля, между черенками, меня есть один фасетчатый глаз, оставшийся еще с тех времен, когда я был способен передвигаться. Но чтобы воспользоваться им, нужно развернуть глазной черенок. А это долго и делать я этого не хочу — на подобное движение тратиться достаточно много драгоценных мышечных усилий и оно слишком заметно. Пусть мой глаз останется повернутым на восход. Природа (или кто другой, о ком я не ведаю) снабдила меня достаточным арсеналом органов чувств, помимо фасетчатого зрения, чтобы понять, что же произошло.

Например, можно выделить специальную жидкость на место в черенке, где чувствуется тяжесть. Затем надо впитать раствор через поры на коре и провести в особых капсулах химические реакции, чтобы по соотношению определить состав предмета — или тип животного, которое попало на черенок. Это особый вид органа вкуса. Через определенное время это произойдет непроизвольно, а чтобы быстро оценить обстановку, есть нюх и сенсорный аппарат. Нюх — способность ощущать мельчайшие частицы запаха объекта — говорит мне о том, что это животное, предположительно птица. А сенсорный аппарат…

Сила и тип колебаний, доносящихся с черенка и передающаяся в центры слуха с тонких усиков-вибрисс, говорят о том, что это существо производит звук, различающийся по частоте и амплитуде, проще говоря, пение.

— Фью-ть, фью-ть… пи-пи-пи! Фью-ть.

Подобные звуки может издавать только птица, и судя по всему, певчая или нектарница.

Итак, какая-то мелкая птица присела отдохнуть на черенке. Возможно, я ввел вас в заблуждение столь длинным описанием процесса, на самом деле на идентификацию объекта я затратил около секунды. Не буду обращать на нее внимания, она не опасна, и более того, может принести пользу, если питается насекомыми. Вот если бы это были обезьяны, или шестипалы, то тогда можно было бы и припугнуть, выпустив шипы, или шевельнув нижними листьями. Такие животные могут повредить листья и сломать цветки-катапульты.

Покой. Ничто не нарушает его, за исключением еле заметных шевелений букашек в корнях и на листьях. Птица улетела.

И тут! Изменение яркости окружающего пространства. Солнце всходит! Пора распрямить верхние листья, развернуть их навстречу потокам света, чтобы проводить фотосинтез, этот сложный и полезный процесс, доставшийся по наследству от предков. Чтобы жить и растить новые листья, новые побеги, чтобы цвести и размножаться.

— Мне скучно, Гойс, — сказала Мэйт и надула губки. — Ты никуда меня не водишь, сидим все время в городе, а тут скучно.

Гойс подошел к девушке, сел рядом и приобнял ее за плечи. До чего же хорошо смотрятся на ней эти короткие шортики! На затылке Мэйт на мгновение поднялся волнительный светлый хохолок, но в следующее мгновение она снова нахмурилась.

— Ты же знаешь, я люблю тебя, — ответил он, стараясь сказать это как можно более искренно.

— Не правда, не любишь!

— Нет, люблю! — воскликнул Гойс, схватил ее за руку и принялся гладить перепонки между хрупкими пальчиками.

Мэйт улыбнулась, повернула к нему свое нежное личико салатного цвета и заявила:

— Тогда отведи меня в парк Тотемов!

Гойс отпрянул.

— В парк Тотемов? Нет, но что тебе нужно в парке Тотемов?

— Там растут восхитительные цветы, бегают карликовые олени, а по лианам ползают маленькие шестипалы, вот такие вот, я в передаче видела!

— Говорят, туда вход по пропускам… И никто точно не знает, что в этом парке находится, он же существовал еще до того, как в мире построили наш город.

Мэйт задрала кверху носик, сбросила с плеча руку Гойса и подошла к окну.

— Мума рассказал мне вчера, как пройти в этот парк. Он уже был там два раза, принес оттуда живую орхидею и… ты знаешь, он пообещал сводить меня туда. Правда, здорово?

Щетинистые пучки на щеках Гойса встали торчком, он поднялся с кровати и стал нервно ходить по комнате.

— Это не здорово, не здорово! Вдруг там что-то опасное, не зря же его отгородили защитной стенкой. Хищные животные, или еще что-то.

— Ты трусливый! — сказала Мэйт раздраженно. — Нет там никаких хищников, даже если были бы, ты обязан меня от них защитить!

— Глупости, — ответил Гойс. — Я не трусливый.

— Раз не трусливый, то пойдем туда сегодня же! Или меня Мума отведет, все, точно.

Гойс смирился с поражением, подошел к девушке и обнял ее.

— Хорошо, хорошо, только не сердись. Сейчас позавтракаем и пойдем в твой парк.

Солнечный день. Прямые солнечные лучи согревают меня, ускоряют химические процессы. Я доволен. Через пару дней, если не пройдет сильный ливень, надо будет дождаться юго-западного ветра и выбросить пыльцу. Месяц назад с северо-востока ветер принес мне радостную весть — феромоны приветствия молодого женского организма. Значит, где-то там растет моя соплеменница, живет такой же большой и, я надеюсь, сытый организм, способный продолжить наш род. Я был счастлив тогда и вскоре зацвел.

Сезон дождей почти закончен. В этом году не было сильного наводнения, как раньше. Вообще время сейчас хорошее, спокойное. Мне уже почти сто лет, и я пережил четыре сильных паводка, два урагана, пять засух и даже один снегопад. Раньше вокруг меня росло семь моих братьев и сестер. Я обменивался с самцами запахами-сообщениями, пыльцой с самками, мечтал и питался, вместе переживал невзгоды.

Трое погибли в юном возрасте, два засохли в последнюю засуху. Одного моего брата за что-то срубили прямоходящие, а другого мне пришлось вытравить. Он покусился на мою территорию, на мою землю. Его корни соприкоснулись с моими, и я понял, что придется действовать. Это была его беда, что он укоренился рядом со мной, и мой яд оказался сильнее. Он был конкурентом, и я не жалею, что постепенно уничтожил его. Земля вокруг меня должна и будет принадлежать только мне. А остальных, что росли подальше, мне жалко до сих пор.

Вы спросите меня про мое мировоззрение? Я прагматик. Я делаю только то, что требуется и в чем я уверен. Мы, Цветки, разные, у нас, у каждого, есть свое подобие нервной системы и свой разум, а вместе с ним и свой характер.

Есть те, кто предпочитают отрастить побольше верхних листьев и ловить солнечные лучи. Есть те, кто обходиться только нижними листьями, а верхних имеет только несколько штук, на случай крайней необходимости. Есть те, что пользуются преимущественно корнями и накапливают в своем стебле много воды, как кактусы. Я соблюдаю золотую середину, у меня в достатке и тех, и других листьев. Я люблю питаться. Я люблю цвести и размножаться. Наверное, у меня уже много детей, маленьких ползучих существ с одним фасетчатым глазом, полу-растений, полу-животных. Скорее всего, многие из них уже выбрали место для укоренения, и растут сейчас, занимая свое место в экосистеме нашего леса.

Так, что у нас с лианой? Три дня назад, изучив состав почвы, я обнаружил в метре от себя, между нижними листьями, молодые корни хищной лианы. Она способна опутать меня всего и выкачать все соки, если вырастет. Но мы не дадим ей сделать этого, о нет. У меня припрятано для таких случаев специальное оружие — яд. Я собираю его нижними листьями и накапливаю в особых жилах, расположенных по всему моему организму. Уже второй день я выделяю токсины в почву около лианы, думаю, ей недолго осталось. Так было и будет со всяким, что осмелиться посягнуть на мой организм или на мою жилплощадь.

Внимание! Колебание почвы. Ритмичное. Такое при ходьбе создают большие животные. Запах. Резкий, неприятный запах города и смерти. Звук. Речь небольшого прямоходящего.

— О-о, смотри, какой красивый цветок!

— Где, где?

Два голоса, два живых организма. Голоса чистые, молодые, это хорошо, такое редко бывает.

— Вон там, на пригорке! Какие большие резные листья наверху, смотри! А как пахнет!

— Смотри, вон кости чьи-то… Нет, не ходи туда, Мэйт!! Это опасно, это…

Нога прямоходящего коснулось усиков-сенсоров на краешке замаскированной листовой пластинки. Створки-челюсти большого нижнего листа сомкнулись на жертве, а-ам.

— Ааа-аа!! Нееет! Спаси меня, Гойс, оно схватило меня, схватило! Оно все липкое! Ааа!!

Жилы-мышцы в черенке напряглись и подняли свернутый лист с пищей над землей. Это сложно и энергозатратно, но процесс стоит того. Пища. Она еще пытается выбраться, но, похоже, у нее нет специальных средств для этого. Это хорошо. Скоро снотворное окажет свое действие.

— Ааа!! Срежь его! Переруби черенок!! Спаси меня!!

Толчки на почве. Что они делают? Хм.

— У меня нет ножа! Я не могу допрыгнуть! Оно подняло тебя! Оно высоко!

Ну, второй, подойди поближе, у меня есть для тебя соседний листок. Нет, чувствую по звуку, уходит. Жаль.

— Я спасу тебя, я приеду за тобой! Я скоро, подожди!

— Ааа!! Не уходи, Гойс! Не оставляй меня… Не оставляй…

Я доволен. Я буду сыт сегодня. Если, конечно, за моей едой никто не придет в течение получаса.

Рано утром в отсек генерального смотрителя парка зашли двое в костюмах городской администрации. Первый был паукентавром, приземистым шестиногим Разумным некогда широко распространенной расы, а второй — белокожим человеком со странной рыжей бородкой. По лицам вошедших генеральный смотритель понял, что случилось что-то серьезное.

— Господин Кимми, — сказал паукентавр отрывистым, гортанным голосом. — Вы в курсе, что произошло вчера вечером?

— Нет, — признался смотритель. Он и вправду ничего не знал, так как еще не смотрел отчеты подчиненных. — Змеи перелезли через стену?

— Хуже, господин смотритель, — человек подошел ближе и бросил на терминальный стол рамку с какими-то документами. — По вашей вине чуть не погибла дочь одного из сенаторов, юная Мэйт Гоогану.

— Гоогану? Который агаонец? И в чем моя вина?

— Ее чуть не сожрал один из ваших «цветочков», господин Кимми, — сказал человек. — Сейчас она находится на курсе усиленной регенерации, ее еле удалось спасти. Я думал, подобная информация должна быть вам известна.

Глаза генерального смотрителя округлились.

— Цветочков? Вы хотите сказать, исполинский дриадник? Как эта девчонка туда попала?

Вошедшие молчали. Смотритель вскочил из-за стола, его лицо побагровело.

— Как она попала туда, я спрашиваю! Негодная девчонка! На ней наверняка была синтетическая одежда. Они не понимают, что режим питания для каждого дриадника подбирается строго индивидуально, его нельзя кормить чем попало…

— Господин Кимми, — перебил его человек. — Вы же не станете отрицать, что в этом присутствует ваша вина. Ваши подчиненные обязаны следить за тем, чтобы никто из горожан не пересекал защитную стену и не находился на территории парка. К тому же, подобные случаи имели место в прошлом году.

— Мне вообще кажется возмутительной ваша реакция по поводу этого случая, — добавил паукентавр. — Из-за вас чуть не погиб Разумный, а вы печетесь о пищеварительных процессах этого чудовища.

Смотритель отошел от стола и принялся постукивать пальцами по шкафу с каким-то образцами.

— Следить обязан… Разумный, говорите, чуть не погиб… Вместо того, чтобы заниматься обвинениями в мой адрес, выделили бы лучше средства на модернизацию генераторов стены и двадцать дополнительных работников для охраны. И вообще, да что вы понимаете! Эти «чудовища», как вы выразились, старше города, старше большинства из его жителей. И они не менее разумны, чем мы с вами, или эта глупая агаонка и ее невнимательный папаша-депутат. Этот мир создавался для Цветков! Мы живем в бывшем экспериментальном мире, по недоразумению переведенному в состав жилых. И все мы — захватчики, незваные гости для них. Но, к сожалению, о существовании дриадников в городе до сих пор знают лишь единицы. Я давно выступал за скорейшее раскрытие…

— Да, но для нас все это не важно, — оборвал его паукентавр. — Администрация хочет, чтобы горожане больше не подвергались опасности. Завтра на рассмотрение сената будет вынесен вопрос о вырубке всех двадцати двух оставшихся дриадников.

Лицо генерального смотрителя исказила гримаса отчаяния, он подошел вплотную к представителям администрации и перешел на крик.

— Вы права на это не имеете! Вы вспомните! Когда Конфедерация миров включила нас в свой состав, одним из обязательных наших условий было сохранение жизни этих уникальных существ! Мы столько трудов вложили в выращивание четырех новых молодых дриадников, это наши дети, а ваша администрация… Это вопиющий факт беззакония, я обращусь к Наместникам!

— Три «цветка» живут в большой оранжерее городской академии, — возразил человек. — Скоро, как нам сказали, у них будет потомство.

— Ничего вы не понимаете! Территория бывшего леса и так сокращена в три раза! В пакте о вступлении говорилось о сохранении жизни всех дриадников в естественных условиях — то есть в лесу, а не в оранжерее! Они не просто плотоядные деревья, все «Цветки» — Разумные, а Наместникам не понравится ущемление прав столь малочисленной разумной расы, уж поверьте мне!

— Ну пусть даже ваши «цветки» и вправду разумны, — сказал паукентавр, усмехнувшись. — При чем здесь ущемление прав?

Кимми покачал головой и вернулся за стол.

— Как же вы глупы… Впрочем, таково большинство. Скажите мне, вы же не станете, к примеру, сажать сенатора Гоогану в террариум, а всех остальных из расы агаона расстреливать? И потом говорить, что мы соблюдаем право разумного вида на существование?

— Не иронизируйте, — отмахнулся паукентавр и направился к выходу. Человек пошел за ним. — Мы донесли до вашего сведения предварительное решение администрации. Также будет решаться вопрос о вашем увольнении. Ознакомьтесь с материалами, которые я принес.

Дверь за гостями закрылась. Господин Кимми остался сидеть за столом, беспомощно обхватив голову руками.

Я теперь знаю, как она выглядит. В последний раз соплеменница учуяла запах желез на моих верхних листьях и послала с северо-восточным ветром большое послание о себе.

Она еще совсем юна, ее корням нет еще и десяти лет. Сверху на ее тонком светло-зеленом стебле расположено семь нежных листовых пластинок, обращенных к свету, и всего два нижних листа, еще ни разу не использованных. На ее теле почти нет шипов, и лишь недавно моя соплеменница отрастила себе цветки. Все же жаль, что она растет так далеко от меня, если бы ее ствол находился в зоне прямой видимости, мы бы смогли общаться и при отсутствии ветра.

Позавчера я лишился одного из своих нижних листьев. Кто-то пришел и отрезал его черенок большим острым предметом. Рана на моем теле до сих пор болит, хоть сок из волокон уже перестал выделяться. Хоть я уже не в первый раз теряю часть своего организма, все равно никак не могу привыкнуть к болевым ощущениям. Но ничего. В конце концов, это и не страшно, отращу новые листья. Пища, которая мне попалась, все равно была невкусной. По крайней мере, ее оболочка, которую я почти растворил. Вообще не понимаю, куда смотрит природа — если тело организма столь неприятно на вкус, какую пользу столь бессмысленный субъект может принести миру?

Хотя польза, возможно, и есть — яду я впитал прилично. Лиана, которая еще недавно угрожала мне, теперь окончательно засохла. Это замечательно, теперь я снова полновластный хозяин своей земли.

Я отвлекся. О чем же я думал? Так, надо вспомнить. Ах да, о нашей молодой соплеменнице. Она, несомненно, прелесть. Счастье переполняет меня. Нет, я сделаю это сегодня же, лишь бы дул соответствующий ветер.

Какие-то странные звуки с северо-востока. Монотонный нудный гул. Что-то странное там творится, жаль, что я не вижу. А что, если это как-то связанно с моей соплеменницей? Может, повернуть мой фасетчатый глаз немного налево? Нет, не стоит, пусть он и дальше смотрит на восток. Ладно, не важно, в конце концов, все равно так далеко я не смогу ничего разглядеть.

— У-а, у-а, — послышался крик на юге, за ним такие же вопли, только подальше. Обезьяны. Вчера вечером небольшая стая пробежала по окрестным пальмам, но на меня так никто и не запрыгнул. Наверное, это хорошо — их пальцы слишком цепкие, и вероятность, что они свалятся на нижние листья ничтожна. Обезьяна попадалась мне всего три раза за все время, что я расту, и я бы не сказал, что это лучшее мясо, что я ел. Молочные поросята намного лучше.

Я совсем забыл про ветер! А ведь он как раз дует с юго-запада. Пора! Мои соки бегут быстрее и приливают к цветкам-катапультам, волнительное ощущение захватывает меня, я весь горю от радости и счастья. Как давно я не испытывал ничего подобного! Еще мгновение, еще немного оттянуть момент блаженства…

И вот наконец! Все пять цветков сжались и выпустили маленькие облачки желтой пыльцы. Ветер подхватил их и понес на северо-восток, к моей соплеменнице. Я расслаблен. И пусть из всех миллионов пылинок в ее сторону долетит всего ничтожная доля, я верю, что моя пыльца достигнет ее нежных цветков, и у нас будет потомство. Это будет первое потомство для нее, как прелестно. Я рад.

— А тут у вас еще один, что ли?

— Нет, тут ничего нет. Только пальмы.

— Ну не обманывайте, господин Кимми. Раз нам с ребятами сказали выполнить эту работу, то мы ее выполним, даже если вы мне не укажите расположение.

Их много, штук пять. Кто это? Новая пища? Это хорошо, после выброса пыльцы как раз не мешало бы основательно подкрепиться.

— Да вот же он, я помню, что он здесь рос.

— Точно, вот он. Осторожнее подходи, вон с той стороны.

— Вы уроды, звери, изверги! Живодеры! Вы не понимаете, что вы делаете. Он живой, он о чем-то думает сейчас!

— А по мне так фикус-фикусом.

Опять этот мерзкий жужжащий звук. Только теперь уже совсем близко. Эти прямоходящие явно что-то собираются сделать…

— Сначала листья обруби. Наискосок режь.

Боль. Жуткая, нестерпимая боль. Неужели они пришли убивать меня? За что?

(2009 г.)

Влад скомкал опустевшую пачку «Беломора» и выбросил её в форточку. Чиркнул спичкой, по-обезьяньи почесал подмышку в тельняшке и нахмурился. Курение от хандры уже не спасало, как и водка. Что водка для эльфа-полукровки, к тому же служившего в ВДВ?

Плюнул, целясь в раковину, потушил последнюю сигарету и открыл нижний ящик тумбочки. В ящике лежала заначка — пять тюбиков клея «Момент» и пачка дорогих полиэтиленовых пакетиков. Все остальные запасы отравы эльф выбросил сразу же, как закодировался от токсикомании, но эти, в ящике, оставил, успокоив себя, что потратит клей на хозяйственные нужды.

Злобно, брезгливо подёргивая длинным ухом, достал тюбик, свинтил крышечку… До боли знакомый запах ударил в ноздри, вызвав рвотные позывы. Влад, морщась, выдавил половину тюбика в свежий пакетик и остановился. «Не нюхай, не нюхай», — закрутилось в голове, перед глазами померещились черепа. Кодировал эльфа неплохой экстрасенс, но сейчас внутри Влада происходила битва — между заклятием кодирования и волей к пагубной привычке.

Внутренняя битва закончилась внезапно, звонком в дверь.

Влад бросил пакетик с клеем в ведро, шарахнулся в прихожую, чуть не запнувшись об пустые пивные бутылки «Тагильского», и зыркнул в глазок.

Перед дверью стоял Рудольф Степаныч — низкорослый коренастый мужичок с рваной рыжей бородой. Гном работал кладовщиком на мебельной фабрике.

Эльф открыл замок, пропустил товарища в прихожую и пожал руку. Рука на миг приклеилась — предательская капелька клея выдала Влада.

Рудик поднял недовольный взгляд на эльфа-токсикомана.

— Что же это ты, получается? За старое? Нехорошо.

— Видал, как ЦСКА сыграли? — Влад решил перевести тему. — Вратарь молодец, против такой команды, и ничья!

— Это не вратарь молодец, — проворчал гном, отряхивая табуретку от табачного пепла. — Это они гоблинов-легионеров набрали.

— Националист ты, Рудик, — покачал головой ВДВ-шник. — Вот я, скажем, на четверть татарин, так мне что, теперь, не жить?

Эльф действительно имел татарские корни; таких, как он, на Уралмаше очень много. В паспорте он был записан как Владленеллион Рафикович Королёв, 1954 года рождения. Имя расшифровывалось как «Воитель Владимира Ильича Ленина», а на эльфийском окончании настояла мать, которая, несмотря на партийную принадлежность, очень гордилась своими корнями.

Рудольф же имел немецкие крови — его дедом был ссыльный немец, строивший после Второй Магической Жуковские дома на проспекте Ленина. Бабушка же и родственники по материнской линии были коренными уральскими гномами.

— Я не националист, и не в национальности дело. Ты марксист. Партийный. Ты мне лучше скажи, чего ты опять за старое? — оборвал тираду гном, вернувшись к неприятной теме. — Ведь кодировался же. Дорогой экстрасенс, магия воды, если не путаю?

— Воздуха… — угрюмо поправил Влад.

— Вечно их путаю. Ну вот, тем более! Восемьдесят рублей отдал, это ж половина моей пенсии! Чего тебе не хватает?

— Хандрю. Ничего не помогает.

— Стыдно должно быть, Владленеллион. Эльфийских кровей, партийный, служил в ВДВ. А нюхаешь такую дрянь.

— Лоханулся я с кодированием. Всё равно тянет.

Рудик пожал плечами, достал трубку, коробочку с махоркой, неторопливо набил трубку и закурил. Непродолжительное время оба молчали, разговор не клеился.

— Я тебе сразу говорил. Сходи к нашему вахтёру-шарманщику, Леонтию Серафимычу.

— Не доверяю троллям, — нахмурился Влад. — Тем более шарманщикам.

— Он — мужик хоть куда. Даром что тролль. С севера, там плохих экстрасенсов не бывает.

— Шаманы, — кивнул Влад. — Но он же всего второго разряда шаман. Думаешь, поможет?

— Поможет, к тому же бесплатно! У тебя когда смена? Завтра?

— Послезавтра. Завтра выходной.

Эльф трудился сантехником в местном ЖЭКе, и начальство бывшего ВДВшника очень ценило. Гном громко хлопнул по столу докуренной трубкой.

— Вот и съездим завтра! Нечего рассусоливать.

— Где хоть живёт-то твой друг?

— На ЖБИ. Ты не боись, мы на трамвае поедем.

— А Глафира Семёновна отпустит?

— Ещё как отпустит. Скажу, что за шампунем поехал — зайдём по дороге в «Самоцветы».

Трамвай восьмого маршрута оказался дизельным, старым и потому неимоверно вонючим. Дух сталинской эпохи с её репрессиями, остроконечными замками и без вести пропавшим в конце концов лидером смешивался с запахом заводских труб промзоны и вгонял в хандру. На миг у Владленеллиона возникло де-жа-вю — ему показалось, что он уже когда-то ехал на таком же самом трамвае, и ему было также нелегко на душе. Он даже вспомнил, когда — перед армией, во время бунта атомных демонов на Белоярской электростанции и эвакуации населения из сорокакилометровой зоны. Почувствовав тяжелое состояние товарища, гном попытался развлечь историями.

— В «Вестях» сказали, что на американских выборах может победить вампирская партия.

— А нам-то какое дело, — отмахнулся эльф. — У нас вампиры — нацменьшинство.

— Ну, наши могут почувствовать усиление влияние, поднять бучу на Дальнем Востоке.

— Не поднимут. У них пенсии и так неплохие.

— А если вампиры опять на Кубу покусятся? Как тогда, в шестьдесят втором?

— У кубинцев хороший лидер, восьмого разряда экстрасенс. Настоящий Магистр, он свой народ в обиду не даст.

Трамвай проехал по мосту и покатился мимо небольшого сквера. Разговор не клеился, и Рудольф уткнулся в окно.

— Весна… — мечтательно протянул бородач. — Листочки распускаются. Скорее б грибы пошли.

— Грибы… — повторил Владленеллион и наконец-то улыбнулся. Эльф был заядлым грибником и сезона рыжиков ждал с не меньшим нетерпением, чем месячной получки.

Район ЖБИ построили недавно, и дворы оттого казались чистыми и свежими. Грязным оказался только воздух — ещё бы, ведь в каком-то полукилометре отсюда был огромный завод железобетонных изделий, где беспартийные элементали земли бесплатно трудились во благо Партии и отечества.

Влад удивился, отчего простому вахтёру-шарманщику, да ещё и тролльских кровей, дали квартиру в столь неплохом доме, но спросить об этом у гнома поленился. Вообще, институт вахтёров-шарманщиков был введён относительно недавно и оттого казался загадочным. Наверняка не обошлось тут без Комитета Магической Безопасности.

Поднявшись на свежем, ещё неисписанном подростками лифте на третий этаж, они позвонили в дверной звонок. Тучный тролль-громила открыл дверь не спрашивая — не то предчувствовал своим шаманским чутьём, не то от уверенности, что его двухметрового роста поостережётся любой грабитель. Влад еле сдержался, чтобы не поморщиться. Неприязнь к огромному зелёному гражданину коренилась в эльфийской душе глубоко и шла ещё из тех диких времён, когда не существовало ни равенства классов, ни партийного аппарата, а экстрасенсы звались магами и жили совсем в другой реальности. При встрече с троллем тогда полагалось выхватить лук из-за плеча и всадить болт промеж глаз, но эльф сдержал инстинктивные порывы — Леонтий Серафимович выглядел вполне дружелюбно.

— О, Владлен? — сказал он бархатистым баритоном. — Проходите.

— Владлениллион, — хмуро поправил эльф и тут же добавил: — Можно Влад.

— Хорошо… И ты, Рудольф Степаныч, тут. А я и не заметил.

Из спальни лениво высунула морду супруга вахтёра — пожилая, седовласая и в бигудях — и тут же скрылась. В руках она держала большого плюшевого ежа.

На тесной кухоньке уже была накрыта «поляна» — раскрытая килька в томатном соусе, опята «Волшебные», сысертские, нарезанная буханка чёрного «Чусовского» и бутылка «Столичной».

— Я пас, — сказал Рудольф Степаныч. — Чаще, чем в месяц, не потребляю.

— Тогда — убираем, — немного расстроено сказал тролль. — Пациенту пить всё равно не положено.

Влад нахмурился. Во-первых, он и сам пить не особо хотел, потому что на эльфов алкоголь не действует, а во-вторых, зачем тогда доставать бутыль и дразнить? Некрасиво это выглядело, и симпатия к троллю вовсе сошла на нет. Но отказываться от бесплатных услуг было нехорошо.

— Угощайтесь килькой, — кивнул тролль-шарманщик, грузно плюхнувшись на стул. — Нет ничего более чудесного и естественного, чем есть кильку руками прямо из банки.

— Это точно! — с уважением отозвался гном, схватил мёртвую рыбёшку за хвост и отправил в рот. — Что, когда начинать будешь?

— Да прямо сейчас, — тролль отряхнул руки, поднялся и вышел в коридор. — Сейчас шарманку достану… Это даже лучше, что ты пришёл, поможешь её крутить вместо супруги.

Тролль бросил шарманку на пол и завис над плиткой, частично закрыв от гостей обзор. Зашумел газовый огонь в горелке, из мешочков на сковородку посыпались травы, снадобья и какие-то светящиеся ингредиенты. Магию огня эльф недолюбливал и потому отвернулся, наложил опят в тарелку и принялся дегустировать их с «чусовским», параллельно разглядывая аппарат.

Шарманка была огромной, медной и достаточно старой. Владленеллион, не шибко разбиравшийся в антиквариате, оценил её возраст началом тридцатых годов. Её бока были расписаны лозунгами времён коллективизации, ликами вождей и рунами процветания и правопорядка.

На сковородке тем временем тушилось что-то вонючее, кислое и странное, заполнявшее запахом всю кухню. Стало жарко и душно. Тролль сдвинул столовые приборы и поднял шарманку с пола. Приготовления закончились.

— Крути, — скомандовал Леонтий Серафимович гному.

Аппарат занял половину стола, и Рудольф Степаныч из-за своего небольшого роста еле дотягивался до ручки, когда она была в верхнем положении. Из шарманки полилось металлическое, тревожное пение пионеров под гулкое завывание электрогитар:

Всадники, сопровождавшие молодого князя, не рискнули приближаться ко входу ближе пятидесяти шагов и нерешительно остановились, пропуская воеводу вперёд.

— Вы уверены, что стоит идти? — спросил один из сопровождавших.

— Слабаки! — рявкнул, захохотав, князь Самюэль и направил скакуна вниз по склону. — Оставайтесь здесь, я пойду один. Когда я выйду с сундуками, подойдёте и поможете мне перевязать.

Всадники князя кивнули.

Молодой горец всё рассчитал — он специально выбрал в дорогу самых хилых и молодых спутников, чтобы всё проделать самостоятельно, без лишних глаз. Нерешительность всадников была объяснима. Вход в лабиринт украшала аккуратная горка черепов. Спешившись и привязав к ближайшему дереву верного коня, Самюэль подошёл поближе и наклонился, чтобы получше разглядеть. Судя по форме, здесь лежали два черепа человека, один гномий и пять эльфийских. Несомненно, они принадлежали прошлым смельчакам, которые пытались завладеть сокровищами лабиринта раньше — за последние года два.

Забавно, подумал горец, но кто мог вытащить тела из лабиринта и уложить черепа столь аккуратной кучкой? Может, минотавр и остальные чудовища выбрасывали тела самостоятельно, а кто-то заботливый затем складывал высушенные кости, дабы отвратить последующих авантюристов от неминуемой гибели.

Самюэль усмехнулся и подтолкнул сапогом верхний череп. Он был твёрдо убеждён, что его голова не составит компанию останкам этих неудачников. Порывшись в карманах, он достал пожелтевшую скомканную бумажку, на которой виднелись начертанные корявой рукой горские иероглифы.

Это было одно из самых страшных, и в то же время безумно-весёлых заклинаний, которым когда-либо располагали мудрецы его народа. Ими владели монахи одного далёкого горного монастыря, и тридцать лет назад отец молодого князя, Зиртен, ради того, чтобы завладеть строчкой этих символов, положил десяток своих лучших бойцов. Сейчас отец был стар, казна княжества оскуднела. После недолгих семейных споров, средний сын князя стал обладателем заклятия, с помощью которого было поручено раздобыть золото лабиринта.

К заклинанию полагался второй ингредиент, который князь предварительно употребил, запив брагой. Прогулка по тёмным сводам лабиринта обещала быть весёлой — молодой князь тайком уже опробовал своё заклятие на парочке лесных барсов, и был крайне доволен результатом.

Молодой князь обмотал палку тряпкой, вымоченной в смоле, поджёг импровизированный факел, взял во вторую руку меч и смело шагнул в первый зал, спугнув десяток летучих мышей. Схему лабиринта Самюэль помнил с детства — отец в одном из набегов завладел старой картой, которая затем висела в гостиной княжеского дома. Поговаривали, что архитектором подземелий был кто-то из другого мира, но Самуэль в это не верил.

Из следующего грота слышалось хриплое сопение крупного существа. Самюэль выглянул из-за угла — за стеной, на соломенной подстилке дремало существо, похожее на трёхметрового пещерного льва. Князь ненадолго засомневался — стоит ли применять заклятие, или проще заколоть зверюгу, пока оно спит, но желание применить заклятие победило.

Князь смело подошёл к существу на расстояние двух шагов и выкрикнул, коверкая слова древнего языка:

— Ирраментум! Конвертин! А порнографик! Фациам! Велит!

Зверь повернулся на спину, приподнялся и открыл глаза. Это был не пещерный лев — перед князем лежал сфинкс, существо разумное, и потому не менее опасное. Оскал звериных клыков на очеловеченном лице продержался не больше секунды. Спустя миг очертания гигантского тела начали неумолимо меняться и уменьшаться. Зверь бросился вперёд и опрокинулся обратно, злобно заворчал, барахтаясь, словно придавленный к земле. Сначала исчезли жёсткие рыжие волосы, оставшись только на голове и в районе бёдер. Затем пропал хвост. Злобные клыки превратились в ряд ровных белых зубок, видневшихся из приоткрытых алых губ. Звериные лапы превращались в хрупкие конечности юной, но зрелой девушки человеческого вида, рык сфинкса превратился в тихий сдавленный стон.

— Б…! — жалобно сказало наконец бывшее чудище, разглядывая парочку своих маленьких острых сосков.

— Сладенькая моя! — сказал князь, отложил в сторону факел с мечом и расстегнул пояс.

Князь знал, что не стоит расслабляться, хотя сил после развлечения оставалось ещё немало. После грота сфинкса было по меньшей мере три помещения, через которые он должен был пройти. Спустившись вниз по длинной лестнице, Самюэль очутился в галерее гарпий. Уже на лестнице чувствовалась дикая вонь. Твари, обитавшие за поворотом, были куда опаснее, чем наземный разумный лев — способные летать, они могли оказаться не в зоне досягаемости заклинания.

Но проблема разрешилась благополучно — гарпии не заставили себя долго ждать. Как только князь вошёл в галерею, два чудовища, висевшие на потолке вниз головами, мгновенно спрыгнули вниз и с громким визгом спикировали в сторону входа, подняв стаи летучих мышей.

— Ирраментум — конвертин — а порнографик — фациам — велит!! — еле успел проорать Самюэль, поспешно отбегая назад, в сторону лестницы.

Около минуты внизу не было слышно ничего, кроме писка мечущегося летучего корма гарпий. Рискнув-таки спуститься обратно в галерею, Самюэль обнаружил лежащих на грязном каменном полу двух маленьких зелёных фей с прозрачными мушиными крылышками. Они жутко стеснялись своей наготы и выглядели настолько растерянно-робко, что Самюэль заржал и махнул мечом.

— Живите, не буду вас трогать!

Зашагав по мышиным экскрементам в сторону следующего поворота, Самюэль попытался вспомнить, кто там может быть. Шёл-шёл, и вдруг забыл! Придворный старец-мифолог предупреждал его о существовании сфинксов, гарпий, минотавров, вурдалаков и…

— Там этот самый живёт… — послышался писклявый голос из другого конца галереи. — Как вы его называете?

— Минотавр?

— Нет! — хором ответили феи-гарпии. — Тот дальше.

— А кто же тогда?

Князь повернулся обратно к арке и увидел перед своим лицом что-то огромное, скользкое и большое. Задрав голову, он увидел, что прямо перед ним стоит трёхметровое существо с когтями длиной в локоть.

— Бегемот! — вспомнили феи-гарпии

Зверь повалил Самюэля на грязный каменный пол, разодрав князю когтями локоть. Меч с факелом выпали из рук. Из огромной пасти чудовища вырвался рёв, от которого загудело в ушах. Самюэль попытался дотянуться до меча, но его не было видно, и он был слишком далеко. Проорав, зверь поднял свою страшную морду, заметив фей-гарпий. Князя спасли секунды — он сдавленно просипел:

— Ирраментум… Конвертин… А порнографик… Фациам, велит.

Чудовище (не имеющее, несмотря на название, никакого отношения к гиппопотамам), начало мгновенно уменьшаться в размерах, оставаясь лежать сверху на князе. Он чувствовал, как огромное тяжёлое тело сжимают судороги, гигантское усилие выгоняет из бегемота его демоническую сущность, оставляя лишь тело полноватой, но симпатичной темнокожей девушки.

— Ой, — сказала смуглянка, неумело прикрывая томную грудь ладошками.

— А мне нравится такая позиция! — сказал князь, освобождаясь от лишней одежды.

Последний зал оказался значительно меньше, чем представлял себе Самюэль. На странном троне при свете двух ламп сидел минотавр. Чудище с мордой и рогами быка было меньше Бегемота, но значительно превосходило князя по росту. Завидев вошедшего, минотавр сложил руки на груди и поиграл бицепсами.

Уставший князь поглядел по сторонам и разочарованно опустил меч.

— А где?..

— Сокровища? — послышался насмешливый голос минотавра.

— Угу.

— Хе-х, — зверь поднялся и лениво прошагал к странному белому шкафу. Открыл дверцу и достал две бутылки. Из шкафа пахнуло холодом.

— Понимаешь, — сказал минотавр. — Это лабиринт специально создан, чтобы отсеивать самых алчных идиотов, которых носит земля. Здесь никогда не было никаких сокровищ, как ты уже мог понять. Сам я, признаться, не отсюда — меня сюда сослали, сделав бессмертным и одарив такой вот неприятной физиономией. Ты пиво будешь?

Минотавр протянул ошарашенному Самюэлю бутыль. Тот кивнул и отложил меч в сторону — в конце концов, у него есть оружие и пострашнее. Чудовище откупорило жестяную крышку, проглотило какую-то круглую пилюлю и повалилось в потёртое кресло.

— И что, много кто купился?

— Ну ты же считал черепа? Парочка в год — мне хватает. И что самое любопытное, тайну лабиринта знают почти все. Удивительно, почему ты решился.

— Но как же… — Самюэль был потрясён. — Получается, меня отправляли сюда специально, чтобы подшутить надо мной?

— Это не знаю, — развёл руками минотавр. — Возможно и так. У тебя в детстве были какие-то проблемы в отношениях с родителями? С отцом?

Молодой князь злобно сжал кулаки. Затем бросил бутылку в угол и прошипел сквозь зубы.

— Я отомщу… Отомщу им всем! А начну с тебя. Знай, о древнее чудовище, что скоро ты расплатишься за жизни всех моих предшественников!

— Да? — с наигранно-наивными интонациями сказал минотавр. — Это почему же?

— Потому что я знаю древнее заклятие! — крикнул горец.

— Какое заклятие? — сказал получеловек, лениво потягиваясь в кресле. — То, компоненты которого я сам придумал пару веков назад? Ирраментум? Конвертин? А порнографик? Фациам? Велит?

И только тут Самюэль узнал ту пилюлю, что проглотил минотавр.

Густой чувак Сенька и его борода

— Ты густой чувак, — вещает Кит технику Сеньке.

Кит раскачивается на стуле, подбрасывая в руках карандаш. В самом разгаре бурная дискуссия на тему взаимоотношений полов, которую он, как самый опытный в группе, неизменно выигрывает. Кит рисковый парень, к тому же ведущий конструктор и альфа-самчина в их сурово-мужском коллективе. И американец в третьем поколении, потомок беженцев с постядерной Калифорнии.

Карандаш подлетает на метр вверх, вращаясь вокруг центра и едва не задевая коммутатор рабочего места над экранами. Любой забежавший и увидевший такое системный инженер запросто пропишет люлей за нарушение правил ТБ и порчу имущества. И дело не только в коммутаторе. Карандаши сейчас можно найти только в антикварных художественных лавках и сетевых магазинах для дошкольников, да и то, с пометкой «классическая педагогика». Это большая редкость и раритет, пожалуй, во всех офисах России, за исключением Подвала и десятка подобных супер-секретных контор.

В Подвале работают на довоенной технике две тысяча двадцатых годов, без использования медных и беспроводных каналов. Только оптические кабели, которые невозможно подслушать. Плюсом к этому — «голый режим», и единственным способом утечки информации остаётся голова сотрудника. А тренажёрка и получасовые сеансы виртуальной реальности в конце рабочего дня помогут сделать всё, чтобы на нерабочее время мозги переключались и были заняты чем-нибудь другим, а не Проектом.

— Как это, густой? — хмурится техник, чуя недоброе.

— Так ободрительно звали друг друга грустные неохипстеры сороковых. Они фанатели за пост-рок, таскали в карманах полную реплику ай-тюнс на пета-флешках, носили густые шевелюры и бороды… — Кит разворачивается на стуле, смотрит с лукавым прищуром и добивает: — И поголовно были девственникам, как ты!

С соседних столов слышатся смешки.

— Я не девственник! — Сенька густо краснеет и прячет румянец в рыжей бороде.

Он новичок и самый младший в отделе, но борода у него самая лохматая. Тема больная, парень подавлен и огорчён, и Кит на правах офисного «деда» продолжает давить.

— Ну и что, что девственник. Ты же не гей, не зоофил? Медкомиссию и предварительный отбор на завершающую стадию проекта прошёл, да?

— Слушай, иди к чёрту.

— Но почему так, Сенька⁈ Тебе, чёрт возьми, двадцать четвёртый год. Тебе что, некогда заняться бабами? Бросай быть ботаником, трахни кого-нибудь!

— Ну, как же… Я трахал. Просто я с родителями живу. Мне не хочется с сотрудницами. И привести некуда…

— А-а! Спалился! — кричит Серёжа. — Точно мальчик.

Кит внезапно меняется в лице, бросает карандаш на стол.

— Дебильнейшие аргументы, — продолжает Кит. — И про сотрудниц, и про родителей. Сколько комнат в квартире твоих родителей?

— Ну… три. Две родительских и моя.

Соседи, зная красноречие офисного «деда», разворачиваются на стульях и готовятся слушать монолог.

— Жёваный крот. Ты реально густой чувак. Мы живём в эпоху расцвета посткорпоративного социума. Мы бесправные офисные биофункции, шурупы системы, и это клёво. Мои троюродные братишки на постядерном западе в полисах при ультразаводах почитают за счастье спать в кабинках на двух квадратных метрах, рвать попу по четырнадцать часов с семидневной неделей и одним выходным в месяц. Эти чуваки ни разу в жизни не вылезут за пределы их ржавых кубических полисов, жёваный крот, лишь бы им в этот выходной дали полноценную комнату с двухместной кроватью, синтетическим бухлом и женщиной, готовой к соитию. А я, с тех пор как развёлся и ушёл в Проект, живу в съёмной комнате в общаге, на восьми квадратных метрах, и каждый месяц меняю девушку. А у тебя, жёваный крот, своя комната, в спальном квартале, наверняка, с нормальной кроватью и защёлкой на двери. Да, нам по понятным причинам сложно заводить отношения с женщинами из гражданки — мы можем многое рассказать. Так почему бы тебе не пойти и не склеить застенчивую экологичку с пятого уровня, не соблазнить её в собачьей позе в своей собственной комнате? Должен сказать, что экологички весьма недурны в этом ракурсе, я проверял.

— А, я не умею, — отмахивается Сенька, не уточнив, что именно он не умеет, и поворачивается к своему экрану, в котором тут же начинают летать трёхмерные детали гигантской конструкции Проекта, которую чертит Подвал.

Ребята ржут и ждут ответного монолога от Кита, но внезапно в кабинет вбегает начальник департамента, и все спешно ныряют в свои открытые модели. Начальник седой, хотя ему ещё нет и сорока, худощавый и быстрый, он подбегает к одному из инженеров и, перехватив консоль, открывает другой кусок проекта.

— Серёжа, у меня к тебе есть небольшая просьба, можешь выполнить?

— Ну, это смотря какая! — отвечает Серёжа.

— Что это значит «смотря какая»? — удивляется начальник наглости инженера. — Попроси любого из отдела, вон, например, Кита, о маленькой просьбе, он выполнит. Ну-ка, Кит, у меня к тебе маленькая просьба?

— Кого нужно убить, шеф?

Все смеются, а Сенька сидит и злится. Мало того, что теперь все точно знают о его проблеме, так ещё и дали прозвище «густой чувак». День ото дня проклятый обрусевший америкашка всё сильнее пытается закрепить свою власть лидера, доминируя и угнетая. Дедовщина сплошная, а не конструкторская группа.

Страшно представить, что будет с их группой на Чердаке.

Рабочий день пролетает незаметно, все поднимаются на минус первый этаж Подвала и проходят в буферную зону с сотней дверей. Сотрудники скидывают в тамбурах одинаковую фиолетовую униформу, складывают всё бельё в один из десятка ящиков, проходят по одному голые через два сканера и надевают «гражданскую» одежду. Во внешней кабинке Сенька чувствует запах духов неизвестной сотрудницы, от которого наступает лёгкое возбуждение. Это его одна из самых ярких фантазий — чтобы счётчик входящих сотрудников случайно сбойнул, и он оказался вдвоём с одинокой, молодой и готовой на всё незнакомкой.

Но он знает, что этого не будет никогда.

У лифтов, ведущих наверх, он видит в толпе Кита, рядом с которым щебечет малознакомая девица. Кит проводит пальцами по её спине, и, заметив Сеньку, кричит:

— Густой чувак, хороших выходных!

Сенька отворачивается, чтобы никто не заметил, что обидное прозвище адресовано ему. Но пара человек рядом всё равно улыбается, разглядывая его кучерявую бороду.

— Ой, тут занято! — лёгкий испуг на лице девушки сменяется миленькой улыбкой. Она всё ещё застенчиво прикрывается только что снятой корпоративной футболкой, мнётся около скамейки, но не спешит закрывать дверь.

— Ничего, переоденемся вместе, — внезапно говорит Сенька и заходит в раздевалку.

Девушка, как ни в чём ни бывало, складывает футболку и кладёт в тумбочку, продолжая раздеваться. Садится на скамейку и снимает носочки. Сенька сглатывает слюну и глядит на её молодое, нежное тело. Грудь-яблочко с непропорционально-большими розовыми сосочками, мягкая попа, длинные русые волосы до пояса, стройные, идеальной формы ножки. Девушка, тем временем, немного покраснев от смущения, делает вид, что не обращает на него внимания, и снимает трусики.

— Ты знаешь, у меня никогда не было мужчины, — кротко говорит она.

Он тоже начинает раздеваться, скидывает с себя одноцветные рубашку и брюки, чувствуя чудовищной силы сексуальное возбуждение. Наконец не сдерживается, хватает девушку за бёдра, поворачивает лицом к скамейке и…

Свет в раздевалке загорается красным, звучит сирена, переходящая в звук будильника, и любовник-неудачник просыпается.

Через полчаса Сенька стоит в ванной и разглядывает свою кудрявую бороду. Он периодически подбривает бакены и держит в руках старинный одноразовый бритвенный станок. Его семейству от деда досталось по наследству шестьдесят килограмм таких станков, спёртых с завода, половину из которых успел истратить батя.

Сенька держит в руках бритву и смотрит на бороду. Это продолжается добрых минуты две, после чего он всё же кладёт бритву на место, вытирает голову и уединяется в свою комнату. (Между прочим, правильно делает, потому что бороду такой кучерявости, как у него, бесполезно пытаться сразу уничтожить бритвой — сначала нужно безбожно срезать ножницами или триммером, а уже потом подравнивать оставшуюся щетину.)

В комнате его ждёт любимое хобби. Мало кто из знакомых и уж тем более никто из коллег не знает того, что Сенька — достаточно известный в городской сети художник. Он рисует и акварелью, и карандашом, и на планшетах. Двухмерные и трёхмерные картины, в основном пейзажи и портреты.

На его полотнах — иноземные исполинские животные, восход трёх лун над ледяной пустыней, хижины и быт подземных дикарей, похожих на полярных сов, и гигантские сферические машины, зависшие над серо-голубым лесом. Несколько картин он прячет особенно глубоко в своих папках — там обнажённые натуры, занимающиеся любовью у иллюминатора с видом на незнакомые материки.

Родители сначала не относились серьёзно к увлечению Сеньки, но в последнее время, в силу роста профессионализма, начинают осторожно хвалить. Особенно мать — отец более суров и молчалив. Пару раз даже говорили — мол, бросай работу в своей секретной штуке, иди в дизайнеры или зарабатывай выставками.

Но Сенька знает, что так дело не пойдёт. Если бросить нынешнюю работу, то хобби превратиться в новую, и творческая составляющая исчезнет.

К тому же, никто не должен знать о том, что Подвал и есть главный источник его вдохновения.

Похвала от родителей перемежается с традиционными упрёками по поводу поиска невесты. Материнская фраза «я внуков хочу» никуда не делась и в конце двадцать первого века, а после третьей мировой, когда рухнули идеалы западной цивилизации, традиционный взгляд на семейную жизнь только усилился.

В тот раз всё началось тоже с невинных вопросов за семейным завтраком:

— У вас на работе есть симпатичные девочки?

— Мам, я уже говорил, что я не имею права рассказывать про свою работу.

— У вас же строительная компания, к чему все эти секреты?

— Такие порядки, я уже говорил. Сейчас все охраняют коммерческую тайну.

Гражданское строительство — это часть легендирования. Вывеска «Строительная корпорация Заозёрья» красуется на фасаде трёхэтажной «верхушки» Подвала. Хотя шила в мешке не утаишь, и в небольшом закрытом полисе всё больше и больше народа догадываются об истинном предназначении объекта. Государственную и коммерческую тайну становится всё сложнее утаить, тем более, когда главное доказательство — над тобой, в небе.

— Ну, так почему бы тебе не пригласить кого-нибудь из девушек с работы в гости? — не унимается мать.

— Не знаю.

— Может, всё дело… в твоей бороде?

— А давайте просто покушаем и посмотрим новости? — предлагает Сенька.

— Она права, — внезапно подаёт голос отец. — Задумайся. Что-то в тебе не так. Я в твои годы, мать знает, был бабником, на басу играл. Сходи к психологу. У вас же есть штатный психолог?

— Есть, — неохотно соглашается Сенька. Он и сам уже давно думал об этом.

Все прерываются на выпуск космических новостей, отец хватает одно из новостных окошек на видеостене и распахивает его над кухонным столом.

«С орбитальных телескопов получены новые фото-изображения Двух Блуждающих Планет.(На экране кругляшка в разрешении средней паршивости, на которых видны циклоны и очертания белых континентов) . Снимки подтверждают предыдущие гипотезы о том, что небесные тела, пришедшие на орбиту вокруг Солнца, обладают атмосферой и являются потенциально обитаемыми. Планеты уже десять лет находится на одной орбите с Землёй с месячным перерывом относительно годового цикла. Напомним, что впервые существование Блуждающих Планет была подтверждено в 2027-м году, а космический катаклизм, заставивший планеты установиться на орбите Солнца, произошёл десять лет назад. Три экспедиции космических аппаратов закончились неудачей. Учёные не исключают в дальнейшем создания международной пилотируемой экспедиции. Пока остаётся неясным, как такое массивное тело сохранило атмосферу в течение космического дрейфа…»

Сенька пропускает последующую чушь мимо ушей и хитро улыбается, продолжая есть борщ. Его всегда веселит, с какой осторожностью правительство и СМИ выдают дозированные частицы информации и дезинформации о его Проекте.

— Вот тебе куда надо было! — говорит мать. — Пошёл в какое-то гражданское строительство. Наверняка же идут сейчас какие-то разработки, не зря к нам иностранцев в город не пускают…

Отец хмурится. Иногда Сеньке кажется, что он уже давно понял, где именно работает его сын. И завидует ему.

— … Да по-любому двигатели инопланетные, — говорит Серёжа. — Хрен бы мы такие с нашими головами изобрели. Тут явно другие принципы.

— Сходи на минус восьмой, да узнай, откуда они движки для первого Чердака взяли, — предлагает Кит. — Что, слабо⁈

Серёжа чешет репу.

— Конечно, слабо, у них уровень секретности выше нашего. Ладно, потом узнаем, пока лишь бы свой пятый блок закончить.

Сенька отвлекается от сборок на экране и рискует вступить в дискуссию:

— Но ведь исследователи говорят, что у них что-то вроде средневековья? У шестилапых этих.

— А ты причину дрейфа знаешь? На южном континенте был? Почему зонды долетели только до центрального и северного, а сесть позволили только на северный? Бразильцы прилетели на центральный, и их сбили. Значит, не мы одни такие умные, кто-то сидит на южном континенте и за всем следит. Ты лучше скажи, как у тебя успехи?

— В смысле, успехи?

— Ну, трахнул кого-нибудь за неделю?

Отдел начинает ржать. Конец дня, все уже перестали работать, и офисный троллинг как нельзя кстати.

— Слушайте, идите в опу! — Сенька вскакивает с места, сжимая кулаки. — Хватит уже стебаться! Серёге вон под тридцатник, а тоже наверняка без женщины, и никто про это не вспоминает!

— Почему… ты так решил? — удивляется Серёжа.

Кит смотрит сначала на Серёжу, потом странно усмехается, глядит на Сеньку, и говорит:

— Боже, с кем я работаю. Ну ладно, пусть Серёжа тоже девственник, но зато он без бороды. А ты — густой чувак.

Сенькиному желанию съездить по роже Кита не даёт осуществиться звонок окончания рабочего дня. Пятница. Все вырубают терминалы, бегут переодеваться, поднимаются наверх и разбредаются кто куда — кто в тренажёрку, кто к настольному теннису. Сенька сначала прячется в туалете, чтобы коллеги прошли мимо, а потом выходит в коридор и шагает в сторону кабинета психолога.

Психологи, знает Сенька, в «строительной корпорации» не совсем штатные. Говорят, у них большая текучка, и их часто меняют, но при этом у них тоже есть невысокий уровень допуска. Сидят они не в Подвале, а наверху, значит, можно рассказывать чуть больше, чем родным и «гражданским». Сенька записался заранее, на терминалке во внешней сети, он жмётся и нервничает перед входом, но наконец-то распахивает дверь.

Взгляд с порога сразу падает в глубокое декольте миниатюрной брюнетки лет тридцати. На ней светлый пиджачок, напоминающий халатик медсестры, а на щеке, ближе к шее, родинка.

— Присаживайтесь, — психолог встаёт из-за стола, весело хлопает по кушетке. — Или можете лечь, если вам так удобнее. Меня Лиза зовут.

— Семён.

Сенька отбрасывает странные мысли в сторону, скидывает вещи в угол и забирается на кушетку. Психолог закрывает дверь и садится на соседний стул. В кабинете приглушённый свет и красные шторы на окнах.

— Рассказывайте?

— Что? — напрягся Сенька, чувствуя некоторую неловкость.

— Ну, зачем пришли? Вы же из Подвала, правильно?

— Да, с одного из верхних подземных уровней.

Лиза плавно кивает.

— В заявке указано «существует определённое недопонимание с коллегами». В чём конкретно оно выражается?

Сенька прикидывает: сказать сразу правду, или начать издалека. Подходящих слов не находит, и потому выбирает второй вариант.

— Вы знаете… Я самый молодой. И борода. Меня прозвали из-за неё «густым чуваком».

Пальцы Лизы осторожно дотрагиваются до подбородка Сеньки и проводят по воротнику рубашки. Он вздрагивает, но не отстраняется — он слышал о современных методиках в психологии и воспринимает всё, как должное.

— Расскажите о себе, — предлагает Лиза, зачем-то расстёгивая верхнюю пуговку пиджака. — Как живёте, чем вы увлекаетесь помимо работы?

— Ну… Я живу с родителями в посёлке, пишу картины.

— Да, картины! Это так здорово! Слушайте, я слышала, у нас в городе есть один известный анонимный художник, скрывающийся под ником RedBeard. Я видела его пейзажи, очень красивые. Это не вы?

Туфельки Лизы падают на пол рядом с кушеткой, девушка поджимает ноги, повернув колени к Сеньке. Под полу-расстёгнутым халатиком виднеется чёрный ажурный лифчик.

— Э… Может быть, и я, а зачем?..

— Зачем я раздеваюсь? Чтобы вам было приятнее и удобнее со мной беседовать. Вы смущены?

— Да, есть немного.

— Вам идёт стесняться. Расскажите что-нибудь ещё о себе?

— У меня никогда не было женщины, — пересохшим голосом говорит Сенька, наблюдая, как Лиза встаёт со стула на цыпочки, снимает пиджак и вешает на спинку стула. Потом расстёгивает юбку и остаётся в одних колготках и лифчике. Сенька замечает, что колготки надеты на голое тело.

— Ну, разве это проблема?

— А… это разве можно?

Лиза забирается с коленями на стул, смотрит на него сверху, подмигивает и игриво говорит:

— Вам решать, что можно, а чего нельзя. Мне очень нравится ваша борода. Она так забавно щекотит кожу.

Сенька машет на всё рукой, приподнимается на кушетке и похолодевшими от волнения пальцами начинает расстёгивать рубашку, цепляясь за бороду.

— Что-то Сеньки долго нет, — говорит Серёжа в понедельник утром.

Народ из отдела озирается, поглядывая на место Сеньки — действительно, нет. Кит пьёт утренний чай и качается на кресле.

— А всё, он сдался. Сегодня нач сказал, что его в тамбуре не пропустили.

— Как это — «сдался»? — спросил кто-то.

— К психологу сходил. По-взрослому.

В кабинете слышатся смешки вперемешку с удивлёнными возгласами.

— Эх, довели мы его, — вздыхает Макс. — Неплохой парень. Я уж думал в пятницу ему всё сказать, а он…

Кит машет рукой:

— Да и я думал сказать, когда звонок с работы прозвучал. Неустойчивый просто. Я тут находил его работы в городской сети — ему бы порнушку рисовать дальше, а не о великом думать.

— И что такого, что к психологу сходил? — спрашивает Жора.

— Ты что, не в теме? Просто у нас наверху очень специальные психологи. После секса с ними в Подвал не пускают. И на небо тоже.

— Да ладно⁈ — удивляется Серёга.

— Ну вот скажи, Серёга, только честно… — Кит говорит медленно, протяжно. — Сейчас все свои, новичков нет. У тебя бабы были?

Серёга хихикает и чешет щетину.

— Я ж рассказывал, была одна кибертётка. Один раз. Но это ж не считается?

— Угу, видимо, не считается. А у тебя, Макс?

— Не, не было, — басит Макс из дальнего угла.

— Ну, про Матвея мне всё понятно. И про Жору. И у меня, жёваный крот, не было! Ни разу. И женат я не был, врал это всё. Только по сети «женился» один раз. Я уже давно понял, что в конторе девственники если не все, то большинство. У всех свои тараканы в башне. Нас так ещё на тестировании при трудоустройстве высеивают. И в договоре между строк сказано, что нельзя нарушать, а жениться только на сотрудницах. И на игрушках после работы через шлемы следят, проверяют. Ты хоть видел одного сотрудника, женатого на девушке не из Проекта?

— Угу, — кивает Серёга. — Я уже давно это просёк. Только не мог понять, а нафига?

Кит ставит кружку на стол, выбрасывает пакетик в урну, потом говорит:

— Понимаешь, Серёга, уже через полгода над нами в стратосфере начнут собирать Чердак-2. Чердак-1 был небольшим исследовательским кораблём с кучкой обезбашенных идиотов, улетевших в никуда. А сейчас нас полетит восемьдесят пять тысяч человек. Мы, типа, лучшие, самые здоровые и чистые, и через два года, если нормально сядем, у нас будет нормальный городишко на равнинном материке Земли-2. Но жениться мы сможем, жёваный крот, только в колонии. Видимо, чтобы семейные пары первого поселения получились устойчивые и плодовитые. А всякие психологи и женатые — это те же крысы на корабле, зачем они нам. Рискну предположить, что у китаёсов, малайцев, австралийцев и прочих примерно всё так же будет.

— Понятно, но нафига? Кто этот дебилизм придумал? Может, это и правильно, но…

— А кто к нам на орбиту планету пригнал, ты знаешь⁈ — взрывается Кит. — Настоящую, кислородную. Или я знаю? Кто девяти странам технологии подарил, кто у нас основатели корпорации, можешь сказать?

На некоторое время все замолкают. Такое происходит всегда, когда кто-то в отделе задаёт похожие риторические вопросы. Кит снова начинает подбрасывать и ловить карандаш.

— Как считаешь, Сенька бороду сбреет? — спрашивает Макс.

— Не дай бог! — улыбается Кит. — Мы все тут густые чуваки, но пусть он останется самым густым. Купит отдельную квартиру на отпускные, найдёт нормальную земную бабу. Будет дальше рисовать наш новый мир.

Карандаш задевает коммутатор, и левая половина экрана гаснет. Кит негромко матькается, ловит карандаш и завершает фразу, ломая грифель об стол:

— А мы, дикие девственники, улетим в космос и порвём всех.

(добавим градус сюра, откопал ещё один очень старый и очень странный рассказ, написанный в соавторстве с моим другом Пашей, написан по мотивам стишков-пирожков про Оксану и Олега).

Гриболокатор ГЛ-1 был тяжелее, чем казался, но легче модели-прототипа. Он в меру блестящий и не лишен матовости там, где это уместно. Пахнет дорогим пластиком и холодит взгляд алюминиевыми частями.

Олег довольно щурился. В прошлый раз на испытании Трюфелекопателя ТФК-02 Олег потерпел неудачу, но теперь с воодушевлением оглядывал полировку в местах сварки.

Любой грибной охотник, отважившийся идти в места обитания диких грибов, был бы рад обладать таким устройством. ГЛ-1 безошибочно определял размер гриба, его породу, расстояние и даже направление движения.

Олег специализировался раньше на добыче и истреблении грибов, представляющих среднюю опасность — трюфели, любящие зарываться и атаковать из-под земли, ленивые бычки, неповоротливо подползающие к жертве из-под подстилки и шустрые, но мелкие и слабые лисички, что пытаются задушить дряблыми краями зазевавшегося грибника.

Теперь, с новым ГЛ-1 Олег стал готов ко всему. Ему не были страшны ни кровожадные мухоморы, ни изворотливые подосиновики, ни мускулистые боровики.

Самодовольный хохот прорвал переполнившуюся гримасу ухмылки и перешел в неистовый грозный смех, который, казалось сейчас, гром расколет небо над головой.

Олег зашагал от старого домика, использовавшегося как базу боевых грибников, через старый дачный посёлок в сторону дороги, которую теперь пересекала колючая проволока. За дорогой его ждали грибы.

Он поднёс указательный палец к вымазанным черникой губам. По традиции перед боем он ел её с куста, не применяя рук.

— Тс-сс… ссс. раз-два-три-четыре-пять, я иду искать, — сказал Олег не то себе, не то кому-то другому.

В наушнике от старого, примотанного к боку и поставленном на бесконечный разговор сотового телефона прорезался голос Главного Грибника-Генерала, прозвучавший, как внутренний голос:

— Олег, будь осторожен, ты слишком азартен!

Олег усмехнулся — он знал об этом и без этого внутреннего голоса.

Раньше, до известных событий, грибы сложно было отыскать. Теперь они штурмовали поселения людей, иногда даже днём. Олегу часто снилось, как огнемёт в его руках нещадно палит Великую Грибницу прямо в её центральный сгусток, как она беспомощно извивается всеми щупальцами и даже зачем-то издаёт пищащий истошный звук, который полагается издавать в таких случаях.

Никто не знал, почему это началось. Возможно, накопленная за тысячелетия злоба Великой Грибницы преобразовала ДНК грибов, позволив плодовым телам выращивать ноги, отсоединяться от грибницы и нападать на людей. Возможно, виноваты были безумные учёные или инопланетяне, но сейчас этого уже никого не волновало. Леса, джунгли, луга и поля опустели. Сотни тысяч выживших скитались по пустыням и льдам, безумные генералы сжигали леса, но это мало помогало.

Именно потому так важна была победа человечества, вернее остатков ополчения.

Олег смело перешагнул ограждение из колючей проволоки и, обернувшись, посмотрел на следящего на вышке. Тот кивнул, обозначая, что всё чисто.

Станция «Геолог-45», построенная ещё в советские века, была оборудована именно так, как требовалось для противостояния. Будто бородатые советские учёные знали, с чем имеют дело, и заранее обустроили оплот. Ходили слухи, что именно в подобных затерянных лесных научных посёлках и проводились эксперименты, приведшие к катастрофическим последствиям.

Поговаривали, что на ранних стадиях у них ничего не получалось, даже будто бы грибов в этих местах с каждым годом становилось всё меньше, но в один момент вдруг всё началось, началось с лисичек, бесперспективных, трухлявых, но их стало вдруг много… Грибники удивлялись урожаю маленьких желтых грибков и набивали ими свои вёдра, но в какой-то момент поняли, что лисички начинают шевелиться. Об этом бредят блаженные старцы, которых находили на станции отступающие отряды. Двое таких особенных жили и в «Геологе-45». В момент просветления они, закатив глаза, травили байки про свою былую грибную охоту, умилённо улыбались глазами из-за шевелящейся бороды. Но уже спустя миг менялись во взгляде и переходили в панику и далее в забвение разума, а когда начинали сказы о Начале событий, их становилось сложно разобрать, но некоторое из рассказанного позже уходило легендами по лагерям и пугало детей в опустевших городах.

В общем, колбасило их сурово, но если учесть, что у одного спинной мозг поражен псилоцибиновым мицелием, который два раза в день промакивали спиртом, не давая разрастаться, а у второго была локализованная опухоль мухомора красного, то это ещё ничего… «Старцев охраняют, иначе — кто же будет рассказывать истории о прошлом и предрекать будущее?» — думалось Олегу.

Наконец, Олег отринул мрачные мысли о последствиях грибного заражения и смело шагнул в дебри, раздвинув дулом своего новенького ГЛ-1 побеги молодой ольхи.

— Ой то не шуршит листва, ветром ласкаемая, то ножки супостатов топчут землю предков, не бывать царству их поганому, не трясти шляпами по ветру, — Олег сбивчиво попытался сочинить новую мантру, пытаясь заглушить страх перед полуденной тишиной, зловещей и непредсказуемой. — Ой не то враг силы собирает…

По голове что-то легонько ударило, Олег резко вскинул ГЛ-1, но наверху была лишь пара бельчат, которые бросались шишками и указывали на что-то вдали.

Белки — соратники и им всегда рады, они хватают и душат молодую грибную поросль, не давая грибным ногам оторваться, и развешивают на сучьях грибное мясо.

— Всё чисто, Олег, это белки, — сказал Грибник-полковник.

Но гриболокатор тихо запищал. Сначала Олегу показалось, что это писк комара, но звук усиливался, а воображаемый комар рос в объёмах, чего быть не могло, в эти сказки видавший виды грибник не поверил бы никогда.

За долю секунды он пришел в себя и реальность накатила горечью хвои можжевельника, захотелось в сой шалаш на краю лагеря, укутаться в дым костра и забыться чаем из мха. Звук усиливался, в дальнем верхнем краю основного круглого экрана, вырванного из осциллографа, показались точки, они неспешно блуждали и крутились вокруг друг друга. На вспомогательном прямоугольном экране с зелёноватым стеклом танцующими движениями вышел мухомор и пара кружащихся лисичек с подписями — весёлый до издевательства привет от программеров, прячущих задницы за частоколом лагеря. Конечно же, они не глумились со злобы, а скорее пытались повысить боевой дух «выходящих».

Забавные фигурки на экране отражали силу противника. нужно умножать на 10, со знанием дела прикинул Олег. В прототипе было звуковое сопровождение, но заигравшихся молодых бородачей быстро ввели в суровую реальность, объяснив, что рассчитывать на глухоту противника опрометчиво, весёленькие мидийные мелодии пришлось убрать, оставили только звук эхолокатора с частотой в 2 секунды, в единственном наушнике он резал слух в лесной тишине, действовал угнетающе, потому Олег нервно вытащил наушник.

Нагнетающую атмосферу сменила глухая неопределённость, будто охотника лишили одно из органов чувств, что показалось ещё более зловещим. Уж лучше по старинке, подумалось ему, и сильнее закусил ветку можжевельника, чтоб горечь прошлась ёлочным узором по всему языку.

Точки на дисплее ясно и с высокой точностью определяли расположение противника. Оставалось только действовать, но по уставу при первом контакте требовалось доложить штабу

В этом районе за холмом связь со штабом была прерывистой. В висящем на плече наушнике раздался треск, штаб спохватился. Позывные завершились стандартной фразой «как слышите, приём».

Нехотя, прикрыв ладонью микрофон на плече антиклещевого костюма, Олег бросил:

— Докладываю обстановку: примерно тридцать единиц противника, десять мухоморов и лисичек штук двадцать, северо-восток, пятьдесят метров от меня.

— Десять мухоморов — слишком большая для тебя доза, возвращайся, — сострили из штаба.

Оскалившись на микрофон, Олег вырвал наушник и забросил за плечо. Он доверял штабу, но глупые шутки не любил. Шипящий звук беспомощно заболтался где-то далеко, но в этот миг весьма отчётливо его перебил сигнал эхолокатора — громкий резкий звук, наушник, казалось, хотел заглушить его, чтобы никто не услышал, но через пару секунд он повторился ещё отчаяннее. Взглянув на экран гриболокатора, Олег подумал, что жидкокристаллический экран повреждён, как будто после случайного нажатия на нём осталось пятно, но в следующую секунду он понял, что это не вмятина и не блик. Пятно было чётким скоплением пикселей округлой формы, занимающим центральную часть экрана, форма по краям перетекала волнами.

Олег понял, что нужно бежать и рванул назад, через несколько метров он оглянулся и увидел, как осыпается почва в месте, где он стоял.

Наружу вылезали бычки — круглые, скользкие, похожие на вылезших из бани борцов сумо. Грибов оказалось четверо.

— Штаб, приём, — сказал Олег, пытаясь добраться до наушника, который из-за резкого поворота отлетел в сторону и цеплялся за сучья кустов. — Тут бычки.

— Продолжайте наблюдение, — последовал спокойный ответ.

— К чёрту наблюдение! — крикнул Олег и, бросив ГЛ-1 за плечо, вытащил из рукава сопло огнемёта и нажал на гашетку. Струя огненной жидкости достигла грибов спустя пару секунд, заставив безмолвных тварей превратиться в лесную жарёху.

Олег поливал их семь секунд, после чего с довольным видом отключил огнемёт и отступил немного назад, дабы лучше оглядеть получившееся блюдо, как вдруг нога попала во что-то липкое. Охотник обернулся, но опоздал — дряблый край подкравшейся лисички обхватил его голень. Справа он увидел трёх мухоморов, что медленно покачивая пятнистыми шляпками готовились схватить охотника отростками грибницы, позади них маячили новые и новые студенистые тела врагов.

Он купился, купился как школьник на простой тактический приём — бычки, как это часто бывает, оказались лишь отвлекающим манёвром.

— Штаб, меня схватили! — крикнул Олег и выхватил короткий грибной нож, принявшись полосовать плодовые тела.

— Ты где? Ориентировки! — послышался голос Главного Грибника-Генерала.

— Шестой холм слева!

— Мы засекли тебя, Олег!

Мухоморы подошли слишком близко. Продолговатые грибные щупальца-гифы коснулись обмундирования, первым делом вырывая из рук ГЛ-1. Вторая нога тоже оказалась во власти лисички, его шляпа обволокла сапог и готовилась проникнуть к коже.

— Нет, не дам, грязные отродья! — воскликнул боец, полосонув кривым ножом по мухоморным конечностям.

Но было слишком поздно — почва под ногами начала оседать, затем резко поднялась, отбрасывая бойца вместе с его пленителями на пару метров в сторону. С ужасом Олег наблюдал, как трещат подминаемые поднятой землёй кусты, как отползают раболепно грозные мухоморы и хитные лисички, как поднимается из-под земли белёсый ствол толщиной в пару столетних берёз, увенчанный пятнисто-чешуйчатым шариком с глазками. Достигнув высоты в пять метров, шарик раскрылся, превратившись в ширококоническую, выпуклую до зондовидности шляпку со слегка загнутыми краям и тёмным округлым бугорком в центре.

Гриб-зонтик пёстрый, звали лесного исполина. В двух гифах, свисающих из-под ножки, виднелось что-то скользкое, синее и инородное, в чём Олег с ужасом для себя обнаружил тот самый предмет, с которым его цивилизация раньше совершала мирные прогулки по лесам.

— Ведро! У него ведро-о! — заорал он.

— Доверься нам! — проскрипел в ответ наушник. — Мы поможем! Мы будем рядом!

И это было последнее, что услышал Олег. Десятки шляп подняли его, опутанного грибницей, запихнули в грибное ведро, и сознание покинуло его.

Он очнулся спустя полчаса. Тело и руки сдавливали узы грибницы, в бок кололо что-то холодное, в чём угадывались очертания Гриболокатора ГЛ-1. К удивлению Олега, грибница не стремилась проникнуть под одежду, дабы заразить своей проказной сущностью пленника. Пленник огляделся, насколько это позволял обзор из студенистого ведра. Лесной исполин, помахивая шляпою, нёс его по просеке куда-то на восток. Бельчата посыпали живодёра шишками, но толку от этого не было.

— Генерал, приём, — шёпотом проверил связь Олег, и к радости услышал в ответ:

— Олег, приём!

Голос прозвучал гулко, словно не из наушника, а из головы.

— Меня несёт куда-то зонтик пёстрый в ведре. ГЛ-1 рядом, но руки связаны. Продолжаю наблюдение.

— В ведре? Доверься мне! — воскликнул Генерал. — Мы будем рядом.

Шествие продолжалось долго, минуты растягивались в часы. Олег начал вспоминать посёлок, друзей, прошлую жизнь, дошёл до безумных старцев и вспомнил, как говорили они о гигантских исполинах, и вёдрах, в которых грибы носят людей. Видать, не всё в их рассказах было галлюциногенным бредом, не только для потехи держал их Главный Грибной Генерал. Старики оказались ценными шпионами, «языками» грибницы, и многое из баек могло оказаться правдой. Например, о том, что нашествию грибов предшествовал грибной дождь, или то, что грибница горит в наших душах и телах, как студенистые белые звёзды, или то, что союз грибов и людей возможен…

Внезапно гриб-зонтик резко наклонился и отпустил ведро. Оно мягко ударилось о землю, упало на бок и покатилось вниз по склону незнакомого холма. Спустя полминуты ведро замедлило движение и наконец остановилось. Олег пришёл в себя после головокружения, и вдруг обнаружил, что связывающие его грибные путы ослабли.

Сначала это показалось настолько немыслимым, что он не поверил, отчаянно замотав головой. Потом он подумал, что это западня и смело схватился за ГЛ-1.

— Доверься мне… — снова прозвучал голос в наушнике.

— Так точно, генерал! — сказал Олег и на всякий случай стукнул по наушнику рукой.

Наушника в ухе не было. Голос шёл из головы.

— Я грибница, — продолжал голос генерала. — Для удобства ты можешь называть меня Оксаной. Вылезай-ка из ведёрка.

Открывшийся взору молчаливо-мрачный вид поражал воображение. Узкая долина, скрытая под кронами густого смешанного леса, была захвачена грибницей. Мицелий свисал с деревьев причудливыми сосульками и лианами, переплетался в булькающих оврагах, пузырями покрывал кусты. Ни один листочек не дрожал на ветру, ни пела ни одна лесная птаха, даже верные белки покинули эти края. Природа молчала, словно выжидая, что же будет.

Генерала не было. Голос из наушника оказался предателем, грибницей Оксаной. Кто знает, был ли генерал раньше, ведь Олег всегда общался с ним только по старому сотовому телефону, всегда удивляясь, почему у Главного Грибного Генерала такой странный голос.

Выбора не было. Олег зарычал, выхватил нож и схватился за гашетку огнемёта второй рукой. Он прыгнул к ближайшему кусту, кромсая, топча и кусая студенистую безвкусную плоть, затем отступил в сторону и полил из огнемёта пару кустов.

— Эй! Стой! Ау! — снова сказал голос в голове. — Погоди. Ведь я хочу помочь. Вспомни, подумай, почему «Геолог-45», оказавшийся на самой передовой, до сих пор устоял, когда пали многие людские города? А?

Олег промычал что-то бессвязное в ответ, чавкая и давясь от грибной кашицы во рту. Оксана в голове тем временем стала разговаривать сама с собой.

— Почему всё началось? Потому что мы получили сигнал от наших земных братьев, что они в беде. Нет, мы не против сбора плодовых тел, но безумные учёные мучали мицелий опытами. Откуда мы взялись? Мы прилетели и решили вмешаться. Почему грибные звёзды стали падать именно в этой местности? Потому что первые опыты по улучшению грибной плодовитости лесов проводились в «Геологе-45». Почему грибы выросли и стали перемещаться? Это симбиотический камуфляж. Почему я не уничтожила тебя или не подчинила себе, хотя уже давно проникла в тебя? Я хочу помочь, ведь война грибов против людей безумна. Упавших грибниц много, но лишь немногие в оппозиции правящему мицелию. Что будет дальше? Решать тебе.

Олег нерешительно осмотрел гектары леса, которые разговаривали с ним, затем включил ГЛ-1 и провёл им по местности. Прибор отозвался приветливым писком в ответ. Из-за кустов робко вылезли шляпки мухоморов, фрагменты лисичек и сыроежек, острые конусы поганок. Олег ещё не решил, кто они — друзья или враги.

— Приготовь из меня жарёху, Олег, — попросила Оксана. — Либо заключи союз с нами и пойди освободительной войной против остальных космических грибов.

И тогда Олег принял решение.

Самым пугающим было то, что они оказались точно такими же, как в фильмах.

Настолько же странными и гипнотизирующими, насколько это может передать тревожная музыка из дешёвого американского хоррора. Свете показалось, что она даже услышала такую музыку, но не снаружи, а внутри, где-то в голове. Эта внутренняя музыка смешивалась с тусклым светом из окна и сводила с ума.

А они всё тянулись к ней, тянули свои скользкие флуоресцентные щупальца к её сжавшемуся телу.

На каждом щупальце была повёрнутая восьмёрка. Знак бесконечности. Она зарывалась в постель, пыталась закрыться с головой под одеялом, как это делают в детстве, но тщетно — щупальца обвивали её…

Собственный крик заставил Свету проснуться. Глаза разомкнулись, но кошмар продолжился. Она всё также лежала в скомканных простынях под старым пледом, только свечение в окне сменилось на другое. Яркое, красноватое, и тянулись к ней теперь не щупальца, а суставчатые металлические конечности какого-то огромного космического паука, высунувшего своё туловище из прогоревшего окна…

Второе пробуждение показалось более реальным, чем предыдущее. Девушка поправила помятую постель, нащупала стакан на тумбочке и, захлёбываясь, жадно вылила ледяную воду в пересохшее горло.

— Тётя Лена, а вам тут не снятся кошмары?

Продавщица посмотрела на Свету, как на ненормальную.

— Какие кошмары?

— Ну, например… про инопланетян?

Тётя Лена отсчитала сдачу и с каменным выражением лица ответила:

— Ну, какие тут инопланетяне. Вам, городским, непривычно, вот и снится всякое.

Света кивнула и вернулась на дачу.

Летнее утро казалось чудом. Чудесна была вся эта крохотная деревня на забытом богом Северном Урале. Зелёные лужайки с утренней росой, берёзовые рощицы по берегам быстрой маленькой речушки… Иногда Светлане казалось, что село Глубокое вообще не существует на картах, что это всё сказочный сон, который может продолжаться бесконечно.

Один минус — люди здесь были молчаливы. Ни соседи, ни пожилая продавщица в сельпо не вступали в продолжительные беседы. То ли они не доверяли странной городской жительнице, приехавшей отдыхать в их края, то ли старые традиции потомков ссыльных раскольников оказывали своё влияние — все разговоры длились не больше минуты.

Свету это не расстраивало и не пугало. Уставшая от городского шума и суеты, она была готова к отсутствию общения. Даже сотовый с собой не взяла — чтобы родня и коллеги не отвлекали ненужными звонками. Пугало её совсем другое — ночные кошмары, о которых она вспоминала, только когда ложилась спать.

Кошмары приходили не каждую ночь — примерно через двое или трое суток. Контраст между сном и явью был настолько сильным, что на второй неделе Света решила не спать несколько ночей, читая старые книги, найденные на чердаке съёмной избушки. Не помогло. На вторые сутки в полночь сон вновь настиг её. На этот раз это оказались мелкие колючие твари, похожие на увеличенных в десяток раз пчёл. Их было несколько сотен; их глаза, сливающиеся в чёрные повёрнутые восьмёрки, гипнотизировали и пугали. Твали беззвучно летали по комнате, медленно приближаясь к ней, пока, наконец, не облепили Свету полностью…

Утренняя прохлада после пробуждения в очередной раз показалась настолько приятной, что Света, томно потянувшись в кровати, решила больше не вспоминать про все ужасы, которые ей приснились.

Ей почти это удалось: в тот же вечер она встретила Дмитрия.

За последние недели он оказался первым, кто заговорил с ней сам. Света обронила кошелёк при выходе из магазина, он окликнул её, и сам начал разговор. Дмитрий был моложе её на год — ему двадцать шесть, ей двадцать семь. Высокий, с пронзительными карими глазами и немного застенчивой улыбкой. Он приехал сюда из Тюмени, чтобы получить наследство.

— Всю жизнь мечтал свалить из Сибири куда-нибудь на юг, в Краснодарский, или в Воронежскую. А так получилось, что двоюродная бабка оставила наследство тут, ещё севернее, чем я родился.

— И что теперь?

— Поживу ещё недели две, и уеду обратно, как отпуск закончится. Буду приезжать на лето.

Света кивнула, еле скрывая огорчение. Они медленно прогуливались по центральной улочке.

— А вы? — спросил он.

— Не знаю… — ответила она.

На миг подумалось — что будет потом, когда настанет время возвращаться домой? Она действительно не знала и гнала эти мысли точно так же, как и мысли о ночных кошмарах.

Вечером пошёл дождь. Первый раз ливень был столь сильным, что в сенях послышался редкий стук капель с протекающей крыши. Света нашла ведро и подставила его под струйку воды, чтобы не намочить старый половик, потом вышла на крыльцо и села, обхватив колени руками и глядя на круги в лужах.

Дождь привычно вызывал меланхолию. Вся жизнь вспоминалась в чёрных красках — от первых школьных обид до предательства первого молодого человека. Вспомнилась больная мать, злые коллеги и пьющая соседка по общежитию. Одиночество в северной деревеньке казалось поначалу желанной наградой, но теперь Света понимала, что это не то, не настоящее, что ей не хватает чего-то простого и естественного — общения, любви, семейного тепла, и что тут она всё это тоже не найдёт… Света поёжилась. Ещё не хватало, чтобы к ночным кошмарам примешался страх одиночества.

Солнце скрылось за горизонтом, стало темно и холодно, но уходить с крыльца не хотелось. Света словно ждала чего-то, зная, что так она сможет спастись от своего страха.

— Светлана! — послышался голос со стороны калитки.

Она осторожно высунулась из крыльца. Дмитрий стоял под чёрным зонтиком, у которого было две погнутых спицы.

— Света! С тобой всё в порядке?

— Да, а что? — она даже не заметила, как он перешёл на «ты».

— Ты там сидишь уже три часа. Мне через дорогу видно, из окна. Так и простудиться недолго.

— Пусть, — ответила она.

— Ну что это за тон? Идём, я тебя чаем напою. Пошли, не бойся. У меня печенье есть!

Света улыбнулась, поднялась и на цыпочках, чтобы не промочить старые туфли, побежала к калитке.

— Ты веришь в инопланетян? — спросила она, обхватив тёплую кружку руками, сидя на краешке старой кровати.

Дмитрий улыбнулся и протянул печенье со столика.

— Верю. Даже видел НЛО лет пять назад. В поле, у города.

— А сами они какие, как думаешь?

— Разные… — он вздохнул. — Их наверняка не один десяток рас.

Света оживилась.

— Ты хочешь сказать, что есть и добрые?

Он кивнул:

— Нейтральные, положительные, и прочее. Представь, что Земля — небольшое государство, вроде Киргизии. Мы не сильно развиты, но занимаем важное место — по географическим соображениям, в плане ресурсов — не важно. Разумеется, у нас появятся покровители, которым что-то от нас надо взамен на охрану. Точно так же, как у нас с НАТО, у этих покровителей есть соперники, которым наш ресурс важен не менее других. И это повторяется. Повторяется бесконечно…

— Откуда ты всё это знаешь? — при слове «бесконечность» Света вздрогнула, ей стало немного не по себе. — Кто ты по образованию?

Дмитрий поднялся со стула и подошёл к кровати.

— Экономист. Мировая экономика. Не сутулься, смотри, как ты напряжена…

Он осторожно обхватил шею девушки под мокрыми волосами и стал большими пальцами массировать мышцы у позвоночника. Света вздрогнула, но потом расслабилась, наклонив голову, чтобы ему было удобнее.

— Мне тут иногда снятся кошмары, — призналась она. — Таких кошмаров никогда не снилось раньше — я всегда в одной и той же комнате, как будто только что проснулась… И ко мне лезут пришельцы.

Он усмехнулся, касаясь тёплым дыханием её уха, поцеловал в шею.

— Глупышка. Такое очень легко лечится.

— Как? — она повернулась, уткнувшись носом ему в плечо.

— Ты сама уже прекрасно догадываешься, — почти беззвучно сказал Дмитрий. — Твоё платье всё промокло, давай снимем его?

В другой бы момент она убежала, попыталась сопротивляться, но Света знала, на что идёт, соглашаясь прийти к нему в дом. Словно чувствовала, что он был единственным настоящим, живым человеком, которого она могла встретить в этом мире.

— Давай… — прошептала она. — Только выключи свет.

Главное, что хотя бы в эту ночь она не будет одинокой.

Через пару часов пришли ночные кошмары.

Света снова была одна. Соседнее место на тесной кровати, в которой они с Дмитрием засыпали, было пустым. В разбитое окно тянулись ядовито-зелёные лианы, с которых капала горячая слизь.

— Дима! Дима, где ты! Они пришли, они снова пришли!

Он уехал, поняла Света. Он просто бросил её и уехал раньше, чем планировал. Лианы обвивали её беспомощное голое тело, щекотали кожу. Слёзы текли по щекам, сердце истошно билось, готовое выпрыгнуть из груди. Всё продолжалось всего несколько минут.

Скоро она снова проснулась. Яркое летнее солнце светило из окна. Светлана уже привычно потянулась, чувствуя, что всё позади, как вдруг мурашки побежали по спине.

Это была её комната. В её избушке. Она скинула одеяло — на ней была всё та же ночнушка, в которой она засыпала два дня назад, до встречи с Дмитрием. Неужели он донёс её до кровати?

Сунула ноги в туфли и выбежала на улицу, в чём была. По утренней грязи подбежала к соседнему дому — ставни на окнах были заколочены. Тропинка от калитки поросла травой.

Света посмотрела на номер дома. Вместо цифр там была повёрнутая восьмёрка.

Она обернулась, схватившись за голову. Все номера остальных домов, включая её собственный, были точно такими же. А вся улица казалась пустой и заброшенной. Не пели птицы, не слышалось шума колёс от дороги. Деревня вымерла, словно со вчерашнего дня прошло много лет.

— Её пора увести оттуда, — сказал Дмитрий, глядя на стеклянную капсулу, где, слегка подрагивая, спала в летаргическом сне Светлана. — Увести в другую реальность, более интересную и необычную. Вроде той, откуда вывели меня.

Старший экзекутор усмехнулся.

— Она тебе понравилась?

— Нет, — поморщился Дмитрий. — Скорее — остатки недобитой жалости.

Сказал и подумал, что сам не знает — соврал или сказал правду.

— Так почти всегда бывает после первой миссии. Не тебе решать, стажёр. Запомни, мы тут всего лишь пешки, статисты. Дешёвая рабсила, знакомая с основами психологии и физиологии. Хоть и относятся к нам уважительно. Как к самым сообразительным домашним питомцам.

Лифтовая перегородка открылась с лёгким хлопком. В отсек вошло худое трёхногое существо с узким венцом на голове, которое сопровождал десяток таких же, только уменьшенных вдвое. Экзекутор с Дмитрием поклонились: цепешам не было важно, какой тип приветствия выбран, земной или местный, был важен сам факт. Процессия приблизилась к капсуле, Дмитрий уже знал, что главный из них — верховный жрец провинции. От тихого свиста, переходящего на ультразвук, заныло в ушах — то были ритуальные песни, сопровождающие процесс.

Они рисовали в воздухе повёрнутые восьмёрки и пели.

— Боже, зачем они опять это делают, — тихо сказал Дмитрий. — Неужели нельзя синтезировать адреналин и норадреналин искусственно? Неужели это такая сложная формула для их технологий?

— Религия, как я уже говорил. Любому социуму нужна религия, ритуалы или что-то, похожее на это. Раса цепешей убила в себе половину эмоций, свойственных, к примеру, нам, когда у нас ещё только построили пирамиды. Их социуму это попросту не нужно — они много тысяч лет не знают ни войн, ни стихийных бедствий, ничего. Подобным образом поступают почти все цивилизации перед тем, как войти в космическую эру. Все, кроме нашей. Сила землян — в слабости. Мы боимся. Мы переживаем. Нам страшно, нам интересно, мы жаждем секса, экстремальных ощущений и всего прочего.

Дмитрий подошёл ближе. Какие-то тонкие манипуляторы водили по коже, ковырялись в ушах девушки, доставая ушную серу. Дмитрий поморщился и отвернулся, экзекутор продолжал:

— У всех цивилизаций есть ряд профессий, которым тоже нужны реакции типа «бей или беги». Например, аварийные ремонтники в отдалённых станциях, зоологи, исследователи и так далее. Большинство рас для этих целей синтезирует гормоны искусственно, но не цепеши. У цепешей культ страха — это какая-то мистическая категория, вроде энергии или кармы, которую можно «отобрать» только у разумного существа другой расы. Бояться у них считается почётным, как у нас почётна доблесть и отвага.

Экзекутор хищно улыбнулся:

— Они собирают гормоны из пота людей уже больше тысячи лет, это целая индустрия, культура. А затем преобразуют их в пригодные для своей биологии. Это настолько же бредово и отстало, как и китайская традиция срезать бивни у носорогов для поддержания потенции, но это часть их культуры.

— Но почему она, что в ней такого? И почему все мы?

— Она интересный экземпляр, — экзекутор оглянулся, глядя на Светлану. — Очень эмоциональная, при этом устойчивая психически. Другой бы на её месте уже давно сошёл с ума или полез в петлю, но она держится. Держится, и при этом боится. Её вели ещё с прошлого года. Что я рассказываю — ты и сам наверняка помнишь то состояние сознания. В той украденной маршрутке все были своего рода избранные. Внезапно покинувшие дома, захотевшие уехать в никуда…

— И… Что потом?

Экзекутор пожал плечами.

— Посмотрим. Она из тех доноров, что со временем перестают бояться. Не исключено, что её тоже выведут из анабиоза, как тебя. Или даже вернут на Землю, стерев часть памяти. Но это позволено лишь избранным. Если что-то пойдёт не так, её могут и… нейтрализовать.

— Лучше на станцию, — хмуро проговорил Дмитрий.

Было неприятно это осознавать, но ему захотелось встретить Свету снова. Не важно, в виртуальной реальности, или в смрадных коридорах Донорской Станции, где он обречён жить до конца своих дней, но ему казалось, что он добьётся этого.

Жрец со свитой закончили свистеть. Из склизкой стены выдвинулся манипулятор с тёмной призмой, похожей на кристалл мориона, который жрец бережно принял в свои руки. В призме, увенчанной знаком бесконечности, находился важный стратегический ресурс — кусочек страха цивилизации, ещё едва переступившей порог космической эры, и потому не ставшей опасной.

Пока не ставшей.

Света глядела в повёрнутую восьмёрку на табличке своего дома и понимала, что это всё сон. Что всё это было страшным сном с того самого начала, как она села в старую рейсовую «газель», идущую из города на север. Возможно, и раньше — с того самого момента, как она вдруг зашла на пыльный автовокзал и решила купить билеты на самый дальний рейс, который был в продаже. Кто-то искусственно все эти дни смешивал явь и сон, но сейчас это кончилось.

Света попыталась проснуться, закричав, дёрнувшись, как это обычно делается, но не получилось.

И вдруг…

Вдруг ей стало безразлично, сможет ли она выбраться отсюда, или нет. Сердце застучало с новой силой, адреналин, впрыснутый в кровь, теперь был совсем другим — адреналином азарта. Следом ей вдруг стало интересно — где она, что за реальность её окружает. Сбросив туфли, Света пошла по грязи, побежала к самому краю этого крохотного мирка, где была теперь совершенно одна.

И только через пару шагов она поняла, что перестала бояться.

В воздухе материализовался спрут-паук, такой же, которого она видела в одном из ночных кошмаров. Щупальца потянулись к нет, шёпот полез в уши. Она схватила камень, лежавший у мостовой, и кинула в существо.

Мир изменился — она снова лежала в тёмной спальне, голая, на скомканных потных простынях, а тварь тянулась к ней из окна. Но страшно не было — Светлана отломила деревянную перекладину у изголовья, схватила, как дубинку, поднялась, через боль, через силу, придавливающую её к кровати. Замахнулась и ударила по сустачатым конечностям. Тварь рассыпалась на осколки, как разбитая база, и на миг она увидела свет — тонкие узкие полоски света, просачивающиеся словно из полуоткрытых ресниц.

Сновидение, в котором она жила все последние недели, стало осознанным. А значит, что решать его сюжет может она сама.

Сцена во второй раз поменялась — Светлана вновь стояла на дороге, а тварь, поменявшая форму на нечто кровавое, студенистое и бесформенное, тянуло к ней отростки, похожие на червей. Светлана, громко, по-девичьи завизжав, побежала навстречу чудовищу и пролетела мимо него, разбив на пепельные осколки.

Она стояла теперь на белой бескрайней плоскости, а свет, сочащийся через полураскрытые ресницы, становился всё ярче. Постепенно Света начинала чувствовать своё тело — чувствовать ноющие иглы, воткнувшиеся тут и там, ощущать положение тела и другую силу тяжести.

Становилось жарко. Горячая жидкость, окружающая её, попала под полураскрытые веки, глаза защипало, но она всё равно открыла их и пошевелила руками. Она увидела мутные силуэты — незнакомых аппаратов, трёхногого не то существа, не то устройства, и двух людей.

Одним из них был Дмитрий.

— Она проснулась, — скомандовал старший, оживившись. — Впрысни стиратель памяти! Быстрее!

Это была часть культа, как позже понимал Дмитрий — нажимать кнопки и управлять впрыском гормонов могло существо только одного с ними вида. Как и всё остальное, касающееся непосредственного взаимодействия с людьми — выбор, кражу, проектирование реальностей, и прочее. Ни автоматика, ни цепеши, никто другой, и только кнопки — никаких нейроинтерфейсов. Наверное, это пошло с тех времён, когда другие космические расы платили цепешам дань и должны были предоставлять дары сами, покорно и самостоятельно, без посредников.

— Сейчас, — сказал Дмитрий и засуетился — намеренно, чтобы выиграть время.

На полупрозрачном экране замерцали пиктограммы, изображающие подтверждение выбора. Конечно управление аппаратами было не вполне удобным — огромные кнопки выглядели неуклюже, неудобно для человеческих пальцев.

Дмитрий нажал кнопку, раскрывающую створки капсулы. Затем — обратный впрыск адреналина. Светлана, упавшая на пол, закашлялась, но испуг в глазах быстро сменился на взгляд хищной кошки.

— Беги, — скомандовала она Дмитрию, перехватывая в руке ближайший стальной шланг.

В тот год я посещал итальянские фьорды, надеясь заснять на винтажную плёнку крильных мегалодонов. Тридцатиметровые сорванцы обожают устраивать брачные игры у самых горловин, на фоне водопадов. Позже беременные акулятами самки заплывают поглубже во фьорд, туда, где молодняк не смогут съесть океанические ракоскорпионы и кракены.

Акульи — одни из немногих живородящих существ на Земле, помимо людей, и их игры издревле привлекают зоологических вуайеристов вроде меня. Уже никто не скажет, что было первым в культе Посейдона — трепет перед морской стихией или похотливое желание подглядеть за морскими гигантами.

Съёмки, впрочем, не удались — толпы туристов, преимущественно айны и вездесущие уйгуры — не давали пробиться к парапету. Шум и свет от вспышек цифровых камер наверняка был заметен даже с уступов скал, потому осторожные гиганты предпочли совершать сношения вдали от толпы.

Мировой кризис ударил парой месяцев спустя, и в самом начале я подумал, что откладывать со столь специфичной покупкой не стоит — цены в секторе будут только расти. Вероятно, поездка в Италию напомнила мне об «Икее», знаменитой итальянской компании, мировом слав-монополисте.

Разумеется, всегда оставался вариант с чёрным рынком — обширным, местами даже полу-легальным, если знать, кому дать на лапу. Но как представитель среднего класса, плативший повышенный налог и обладавший привилегиями, я сразу его отмёл. Да и стоять в очереди на лицензию долго не пришлось.

В местной пелымской «Икее» товар по слухам был был настолько ужасный, что вряд ли его можно было найти где-то ещё в Речи Посполитой.

— Серьёзно, от океана до океана не встретишь более стрёмного товара — кривого и облезлого, — сказал Николай, который уже воспользовался своей лицензией — правда, несколько для других целей. — Я уж не знаю, с каких ферм они его везут — из Туркестана, что ли, или из Маньчжурии.

Ничего не поделать, пришлось взять в каршеринге электромобиль — тогда я был изрядно заморочен на тему экологии — и семь часов ехать в соседнее воеводство, в Миасс. У жены были дедлайны в фотостудии, и она сказала, что доверяет моему выбору. Как в любой демократической семье, я старался принимать важные решения, посоветовавшись с ней, но не сказать, чтобы я сильно расстроился, потому что в этом случае выбрать хотелось самому.

Сине-жёлтое здание «Икеи» высилось на окраине двухмиллионного Миасса. На фоне живописных горок и озерца оно выглядело не столь удручающе-мрачным, как это обычно бывает с огромными зданиями мировых концернов, пустивших свои щупальца во все мировые державы. Припарковавшись и заплатив лёгким касанием ойфона, я вошёл в приветливо распахнувшиеся двери. Кич и блеск хайтека ударил в глаза. Я взял тележку, чтобы не выделяться из толпы, и пошёл по стрелкам. Вспомнилось, что какой-то антиглобалист устроил перформанс, нарисовав фейковые стрелки на полу, пустившими толпу в какой-то европейской «Икее» по кругу. Машинально бросил в корзину пару мелочей, вроде губки и подушечки, потом одумался и выложил. Сейчас, конечно, затраты возрастут, и надо будет поприжаться, подумалось мне. С другой стороны, возможно, что-то из бытовых предметов может понадобиться уже в первые дни — но решил в итоге, что куплю всё это в ближайшем супермаркете.

Перекусив после долгой дороги пасты и пиццы — типичных икеевских яств — я отправился на поиски. Как мне и говорили — отдел славеринга был отделён от привычного маршрута. Отчасти чтобы не травмировать психику детей, не подготовленных к реальности взрослого мира, отчасти — из-за всех этих анархистов, которые вели борьбу против славеринга. Я с трудом нашёл небольшую табличку между двумя кухонными гарнитурами, указывающую стрелками на неприметную шторку.

За шторой оказался узкий коридор, закончившийся дверью с кодовым замком.

«Подтвердите, что вам 18 лет и больше,» — гласила табличка.

На миг я остановился и задумался. Точно ли пора? Точно ли я готов к этому?

Как назло пришло сообщение от жены:

«Ну как, добрался?»

«Да, как раз захожу в зал,» — ответил я.

«Давай. Быстро не соглашайся, хорошо проверь».

Я оставил тележку у входа, ввёл год своего рождения, и магнитный замок открылся.

В ноздри ударили не вполне приятные запахи — пота, мочевины и то ли туалетных вонючек «со ароматом моря», то ли дешёвых духов. В небольшом зале с узким окном, на тонких матрасах под потолком сидело тридцать единиц товара, прикованных цепями к большому поручню. Мужчины, женщины. Почти все одеты были в типичную для слайвов униформу, в водолазки с длинными воротничками, прикрывающие редуцированные жаберные щели. Некоторым, говорят, щели зашивают, как и обычным людям, а не выбракованным.

Честно говоря, я ожидал, что ассортимент будет побольше, а зал — попросторней. Как-никак, в Речи Посполитой после падения социализма и возвращения к здоровым рыночным отношениям новый рассвет славеринга не заставил себя долго ждать. Фермы по выращиванию и воспитанию выбракованных, массово закрытые в эпоху хиппи и гласности, открылись снова. Уже через пятнадцать лет число слайвов достигло десяти миллионов, а пару лет назад на рынок поступили первые, полностью родившиеся и воспитанные в Речи. Расцвет малого бизнеса во многом связывают с разрешением использовать слайвов не только в домашнем хозяйстве и на госслужбе, но и в семейных предприятиях.

Почему же всего тридцать? Неужели на рынок так негативно сказались тренды последних лет, идеалы «поколения снежинок», борьба против харрасмента и насилия?

Завидя вошедшего покупателя, слайвы и слайвнессы синхронно поднялись.

— Добрый день, подсказать вам что-то? — тут же подскочил учтивый, но весьма накаченный менеджер отдела славеринга.

Я заметил, что в ноздрях у него было кольцо — то ли дань давней традиции работорговцев, то ли просто от новомодной любви к пирсингу. Уже хотел ответить привычное «нет, я только посмотрю», но осёкся. Я знал, зачем я иду, у меня была на кредитке сумма, сравнимая с полугодовой зарплатой. Уже была оформлена предварительная бронь на слайв-рум, комнату-студию в тринадцать квадратов на одной с нами лестничной клетке — обязательное условие перед покупкой. Мне пришлось проделать долгий путь, и я знал, что без покупки я уже не уеду.

Я знал, по каким критериям выбирать, но всё равно испытывал лёгкий стыд. Примерно такой же стыд испытываешь, когда заходишь в секс-шопы, только здесь он был гораздо сильнее, смешавшись с чем-то вроде предчувствия первого свидания, или боязнью сдать экзамен. Неприятное, тянучее, тревожное ощущение.

— Если вы не готовы покупать, хотите ещё повыбирать, рекомендую вам поставить наше мобильное приложение, там указаны все характеристики товара, — менеджер указал на RQ-код на стене. — Вы также можете заказать доставку и полный цикл обслуживания, включая утилизацию при несчастном случае.

Вот чёрт, подумалось мне. Всегда забываю, что сейчас всё настолько «уберилизировано». В человеческом сознании наглухо заседают паттерны, из-за которых некоторые вещи мы привычно выполняем не с мобильных приложений, а через звонок или, того хуже, пройдя пешком. Кто-то никак не отвыкнет платить квартплату не через бумажную квитанцию. Кто-то до сих пор вызывает такси через звонок оператору. Вот и я, с юности мечтавший купить себе слайва, так и не сообразил, что всё это можно было сделать через приложение.

— На ойфоне тоже есть? — почти на автопилоте спросил я, доставая мобилу из кармана.

— Да, конечно. Собственно, владельцы ойфонов — наша основная покупательская аудитория, — улыбнулся менеджер.

— Нет, всё же, я приехал с севера, готов купить сейчас, — пробубнил я несколько стыдливо и убрал мобильник в карман.

— Пойдёмте, — работорговец повёл меня по рядам.

Первыми стояли трое юношей — совсем молодые, только-только шестнадцати лет. У одного отсутствовала кисть правой руки. Взглянул на ценники — от ста пятидесяти до трёхсот тысяч.

— Вот — бюджетный вариант, второе поколение. Прямо из питомников. Есть небольшие дефекты и хронические заболевания, но… Годятся как для развлечений, так и для мелкой домашней работы, так и для малого бизнеса. Минимальный курс обучения пройден, обучены языку, грамотности, работе за компьютером… так, вот кроме этого, разумеется, — он указал на инвалида. Комплект одежды, прививок, нейростабилизатор…

— Простите, я сразу вас прерву, — сказал я. — Мне… и моей супруге нужна женская особь.

— Опытная, помоложе? Фертильная?

— Желательно фертильная, но точно мы ещё не решили.

— Если не секрет, с каким функционалом?

Я промолчал. Вопрос был действительно сложный. Мы шагнули дальше, мимо трёх мужчин более зрелого возраста: одного огромного темнокожего с ценником в полтора миллиона и двух более дешёвых и немолодых, но крепких мужчин монгольской внешности. Двое накаченных, по пояс голых самцов с ценником в два миллиона явно предназначались для одиноких дам. Я обратил внимание, что у одного из них жабры были зашиты, но на шее всё равно стояла печать-татуировка — всё для взыскательных покупательниц. Либо покупателей мужского пола и соответствующих вкусов, к которым догадливый менеджер меня, к счастью, не отнёс.

Замыкали мужскую половину зала четверо коренастых, ничем не примечательных парней вроде меня — типичные работяги для малого бизнеса — инженеры, сварщики. У одного из них ценник оказался чуть ли не вдвое выше среднего.

— Интересно, а почему?.. — кивнул я на ценник.

— Full-stack-айтишник. Умеет всё в части железа и софта — Doors, Glenda, Inix. Работал в фирме по обслуживанию коворкингов, директор обанкротился и распродал активы.

Я с уважением кивнул, глядя коллеге — пусть и рабу — в глаза. Дальше были женщины. Всё же, это не туалетный освежитель, а дешёвые духи, с грустью подумал я — пахло именно от них.

Удивительно, но товара женского пола было меньше, чем мужчин — видимо, дань всё той же борьбе за равноправие и и против насилия. Первые четыре были откровенно некрасивыми — среднеазиатской внешности, неспортивного телосложения, непонятного возраста — им могло быть и тридцать, и пятьдесят пять. Не знай, что они слайвнеессы, я бы подумал, что они любительницы выпить. Правда, ценник был тоже весьма щадящим — от трёхсот до пятисот.

— Это — идеальные домашние хозяйки, няни для вашего малыша, сиделки за больными родственниками. Второе поколение, но проходили стажировку и работали в лучших домах. Есть небольшие хронические заболевания, но имеют внушительный опыт — в данном случае такое не является минусом. Хороший генофонд, они прямо-таки излучают тепло и создают уют, обучены языку жестов…

«Излучают тепло, создают уют», — мысленно усмехнулся я. Оборотам великого и могучего подобные сотрудники явно не обучены. Речь его ненадолго превратилась в бессвязный поток.

— Вот эта, — указал менеджер на худую блондинку лет тридцати пяти-сорока с неестественно большой грудью. — Профессиональная массажистка и… ну вы понимаете. Также обучена полному циклу домашней уборки. Идёт в комплекте с массажной кроватью «Бримнес», несколькими приспособлениями, ну, знаете, с подпиской на годовой запас корма «Сюрстрёминг-лайт» и тремя комплектами одежды. К сожалению, «бэ-у», хоть и эксплуатировалась весьма аккуратно, бывший хозяин — крупный бизнесмен, одинокий, представился, поэтому ценник такой низкий. Подскажите, каким бюджетом вы обладаете?

Блондинка наигранно облизала пухлые губы.

— Эм… Идёмте дальше, — сказал я.

И тут я увидел её.

Полутатарочки занимали моё внимание ещё задолго до знакомства с супругой. Слегка стервозные, но хозяйственные. Они готовы загнать под каблук, но при этом верны и порядочны. Их резкие, строгие черты лица, агрессивная красота, низкая талия и высокая грудь не могли не любого юношу, падкого на яркую внешность и телесность.

Она была точно такой же, её внешность портили только тонкие шрамы жаберных щелей, колышущиеся от участившихся вдохов. Нет, я нисколько не пожалел, что женат. В конце концов, у нас с супругой совсем другие цели. Но какой-то короткий миг я…

Менеджер поймал мой взгляд и взял товар за предплечье, немного развернув ко мне.

— Модель «Эльвира», девятнадцать лет. Булгарский питомник, они славятся красотой. Первое поколение! Родители — люди с высоким интеллекторм. Премиумный сегмент. В семьях не жила, только пятилетняя отработка санитаркой в госпитале после питомника. Аттестована в училище по первому разряду, опытный пользователь персонального компьютера, знание нотной грамоты, умеет аккомпанировать на клавишных. Обучаема под любой функционал. Правда, цена…

Четыре миллиона. У меня на руках было всего лишь два пятьсот. Я перевёл взгляд на её соседок. Маленькая, совсем юная девица с наивными чертами лица. И красивая, слегка полноватая, но со шрамом на щеке. На короткий миг мне стало их жалко, но потом я вспомнил давнишние слова отца:

«Сынок, ты не пережалеешь всех бездомных птенцов», — и остановился на Эльвире.

— Я должен посоветоваться с женой, — сказал я и уткнулся в телефон, заметив, что в глазах Эльвиры блеснул огонёк надежды. Логично — женатый покупатель реже бывает извращенцем и живодёром.

— Присаживайтесь, никуда не спешите, — менеджер учтиво проводил к столику у кассы.

На звонок Жанна не отвечала — сбросила, коротко написала в мессенджер:

«Что, выбрал?»

«Ага»

«Все графы, о которых говорили, проверил?»

«Брюнетка или шатеночка?»

«Брюнетка. Слушай, мы не укладываемся в бюджет. Просто всё остальное — сильно не то. Ну не ехать же мне в третий город? А через сеть заказывать — ну такое».

«Намного? Зачем ты меня спрашиваешь, деньги всё равно твои».

Я долго не мог решиться, но всё же написал:

«Придётся взять кредит на полтора ляма»

«Ох… Мы же и так берём кредит на комнату для неё. Решай сам. Надеюсь, она стоит того».

— Пусть покажет зубы, — попросил я надсмотрщика.

Стойка Хоум Дебет Банка. Оформление потребительского кредита. Проверка лицензии, проверка паспорта и родословной, фотографирование, печать. Эльвиру переодевают в универсальный комбенизон.

— У нас есть отдельный выход, если вы стесняетесь через общий зал.

Грузчик помогает отнести запас сухого корма — сотню килограмм — к каршеринговой машине.

— Садись и пристегнись, — приказал я, ведь надо уметь приказывать. Но всё же добавил в конце, — Пожалуйста.

Она покорно села и отдала мне свой коммуникатор — специальный «ойфон-слэйв» с ограниченным функционалом и удалённым доступом хозяев.

«Спасибо, что купили меня. Меня Эльвира зовут, можно спросить, как вас?» — прочитал я.

Слайвы все немы от рождения. В этом принцип отбраковки — все потенциально-немые головастики становятся слайвами.

— Можно на ты, — ответил я вслух, назвал своё имя и завёл машину.

Мы ехали долго и почти не общались. Остановились перекусить на границе областей, я подключил её смартфон к учётным записям своим и супруги. Сделал видео-звонок Жанне.

— Знакомься, — суховато сказал я. — Эльвира.

— Хороший товар, — улыбнулась она. — Такая милая.

Эльвира приветливо помахала рукой в селфи-камеру.

Теперь постыдно вспоминать всё это. Нас оправдывает то, как глупы мы тогда были. Зажравшееся, сытые. Никто с ходу не понял, что кризис смоет всю эту хипстерскую шелуху, обнажив истинные проблемы человеческого общества.

— Может, отнесём ей порцию? — предложила Жанна. — Я что-то много наготовила.

— В прошлый раз ты была против, мне совсем не жалко. Скоро комиссия, а у неё коэффициент массы тела, возможно, не идеальный. С другой стороны — это твоё фирменное рагу, я с удовольствием слопаю его завтра.

— Она научилась готовить его куда лучше, — Жанна вздохнула и тут же поморщила носик. — А как она на той неделе приготовила драконятину, чёрт… Только не вздумай сейчас сказать, что я ревную! Получишь у меня!

— Я никогда такого не говорил.

— Но намекал!

Я встал и обнял её. Мне всегда приходилось так делать, когда в моей голове возникали странные и непозволительные мысли. Или когда утром вспоминал, что за сны мне только что снились. Я уже начинал бояться, что Жанна проследит закономерность, поймёт, о чём я думаю.

Впрочем — возможно, она уже давно всё понимала.

— Нет, я к ней уже привыкла. Она очень сильно нам помогает, мне даже кажется, что мы сдружились. Представляешь, она вчера через «ви-ка» продала двадцать копий моего фотоальбома в Китежскую галерею! Такая молодец.

— Ага. А скоро с «Алишки» приедет синтезатор, и мы замутим кавер-группу.

— Случай, а сколько она у нас?

— Три с половиной месяца.

— О, крепись. Скоро у нас будут красные дни календаря!

— Что, вы и циклы посчитали? — я отстранил супругу и изобразил на лице наигранный ужас. — Совпадают?

— Даже если не совпадали — теперь точно будут. Столько времени в одном помещении.

— Слава богу, что такое у людей только раз в четыре месяца. Представь, у человекоподобных где-то там, в Нубии, это раз в полтора-два месяца! А у некоторых других слизепитающих — вообще, раз в две недели.

Снова обнял её, поцеловал в ухо.

— Когда мы ей уже скажем, — сказала Жанна, и по спине пробежал холодок.

— Что именно скажем?

— Что она должна выносить наших детей.

Я выдержал паузу, продолжая обнимать жену. Долгую, мучительно долгую паузу.

— Жанна, ты уверена, что сейчас лучшее время? Нефть дешевеет, талер стоит уже семьдесят деревянных. Два кредита непогашенных. У нас в холдинге, возможно, квартальную премию задержат…

— Ты обещал, — похолодневшим тоном сказала Жанна.

— Я не обещал, я сказал «может быть»…

— А я подумала, что ты решился на покупку Эльвиры только потому что я сказала, что готова завести ребёнка. Ты сейчас делаешь мне очень больно. Получается то, что она фертильна на семьдесят пять процентов — это просто везение, ты даже не проверял этот пункт? Ты что, купил её, чтобы развлекаться с ней?

Моё сердце тем временем забилось чаще, потому что пришло осознание того, что то, о чём я мечтал все эти месяцы, всё же произойдёт. Пусть и совсем по-другому и с другим финалом. Нет, нет, не надо думать про это, только не про это! Я не отпускал Жанну, хотя она слегка напряглась, намекая, что время милых обнимашек неизбежно заканчивается.

— Чёрт, да я же вообще не думал про это. Я думал — нужна в первую очередь хозяйка, партнёр по творческим проектам, дизайнер в фотостудии. SMM-щица вон, аккаунты в соцсетях вести. Ведь твоя мама выносила тебя сама, всех наших родителей бабушки выносили сами, почему ты решила, что…

— Но тебя-то выносила слайвнесса. Партийные работники, могли себе позволить… Как это тогда называлось? «Суррагатное материнство»? Тебе даже до сих пор не показали её фото. Моя мать всегда говорит — есть есть возможность не вынашивать самой — не вынашивай. Хорошо, что у нас есть такая возможность, правда?

— Угу, — сказал я и мысленно послал всё к чёрту.

В тот же вечер я собрался с духом, переодел футболку и, пройдя по наружному коридору, вышел в холл слайв-румов. Вошёл без стука, открыв магнитный замок черед приложение — так велели нормы этикета.

В комнате играла музыка — воздушный и насквозь-одинаковый скандинавский инди-рок десятых годов, излюбленная музыка слайвов. Эльвира стояла напротив крохотного зеркальца спиной ко мне, расчёсывая мокрые волосы после душевой. Распаренные чешуйки у основания волос делали её причёску ещё более густой и волнующей. Пару секунд я наблюдал, как рука совершает медленное, успокаивающее движение от затылка до острого плечика, на самом краю которого зависла бретелька белой, полупрозрачной ночнушки. Пару долгих и мучительно сладких секунд. Музыка играла негромко — иначе бы мы запросто имели право наказать её, — и наверняка она услышала звук открывающейся двери. Но всё же позволила мне посмотреть на её нежные изгибы тела, прежде чем дёрнуться к нетбуку, отключить звук и поспешно накинуть на себя поношенный джемпер.

Интересно, был ли кто-то у неё? Лапал, трогал? Может, тот менеджер в Икее? Булгарский питомник был лучшим в рейтинге ненасильственного воспитания, я проверял. Ясно, что по паспорту в соответствующей графе за такую гигантскую цену не могло быть ничего иного, кроме девственности, но могло быть всякое — кто-то писал, что операцию по восстановлению в подпольных питомниках ставят на поток.

— Чем занимаешься? — сказал я почти по-дружески.

«Вот,» — беззвучно сказала она, раскидав на столе маленькие листочки бумаги, на которых по-привычке пишут списки продуктов в супермаркет. Это были рисунки — странных и милых фэнтезийных животных. Нечто ушастое, усатое и пушистое, как маленький птенец, но с телом коренастого дракончика. В разных позах: потягивается, вылизывается, чешет себе подмышку.

— Как их там называют, котики? Помню, видел паблик в соцсети, по какой-то старой сказке.

Эльвира немного наивно, по-детски улыбнулась, кивнула, схватилась за мобильний, стала строчить

«Я подумала, что бы было, если бы помимо котиков были бы другие млекопитающие. Разные, разных семейств, как сейчас слизепитающие и рептилии.»

Она показала другие рисунки: большой колючий шарик на коротеньких лапках и с острым носом — похожий на ежа, но без выдвигающейся из панциря головы. Большой гекк гончей породы, только с голубоватой спиной и загнутым в кольцо хвостом. Маленький круглый гекк, похожий на пушистую черепашку. Массивный вол, только не с чешуйчатой, а ровной спиной и большими рогами. Под животом у него свисало что-то, напоминающее слизневые железы древних примато-тритонов — тех самых, от которых возникли человекоподобные, хищные и копытные амфибии.

«Это молочная железа, она производит молоко. Настоящее, не слизневое. Чтобы пить детёнышам, но можно и сдавать в магазины, чтобы пили люди.»

В этом было что-то настолько безумное и даже слегка извращённое, что я слегка зарделся. Она продолжала дальше:

«А ещё я тут смотреть Тютуб, в видео рассказывалось, что если бы такие существа действительно существовали, то рано или поздно среди них всё равно развились разумные люди. Немного другие, но очень похожие на нас. Там говорят, что даже языки и названия стран у них бы вышли очень похожие на наши. Только немного другие, смещённые как бы. Представляшь?»

Я не очень понял тогда, что она имела в виду. Мечтательная, молодая девушка.

— Слушай, ты так хорошо рисуешь! Ты где так научилась?

«В училище, нам разрешали после занятий брать книги из библиотеки.»

— Это же всё можно разместить в паблике Жанны. Круто, правда?

«Да. Круто», — ответила она и улыбнулась.

Я заметил на этот раз, что улыбка была наигранной, вымученной. Вдруг подумалось — давно известно, что слайвы способны заниматься творчеством, испытывать эмоции. Получается, вполне может быть что-то, какие-то идеи, которым слайвы дорожат и хотят иметь своей собственностью. Как там правильно, авторское право? Собственнический инстинкт необходимо глушить, помнил я, один раз поддашься слабости — и психика слайва придёт в полную негодность.

И следом я понял: она поделилась со мной этим не для того, чтобы выложить в паблике Жанны. И не потому, что должна это была ответить на вопрос хозяина. Она поделилась, потому что считала меня своим другом, близким человеком, с которым готова поделиться самым сокровенным и тем немногим, что осталось у неё своё — своим творчеством.

— А Жанне показывала? — спросил я.

Она коротко помотала головой, глядя в пол. В горле возник предательский комок.

— Забей. Рисуй, — сказал я. — Жанне можешь не показывать. Где вы там сидите, вольнодопущенные в Интернет? На «Яппе»? Или «Гриндитте»? Выкладывай сама, я ничего не скажу. Я думаю, с твоими котиками Интернет будет намного лучше.

«Спасибо, ты, — я увидел, как она стёрла и исправила, — вы лучшие хозяева и лучшая семья, в которой я могла оказаться.»

И тут же следом:

«Ты зашёл, чтобы позвать с чем-то помочь?»

Я присел на кровать.

— Да, Эльвира, помочь. Но не сейчас. Чуть позже. Эх, с чего бы начать…

В комиссии было три человека. Медик от питомника, социальный работник и юрист. Юристу отчитываться было не с чем — ни одного правонарушения ни мы, ни Эльвира не совершали. Социальный работник удовлетворённо хмыкнул, осмотрев слайв-рум:

— Мой двоюродный брат — свободный человек, только что диплом получил, и у него в Варшаве точно такая же коморка по площади. Тут, кажется, даже санузел поболее будет. Вы специально выбирали эту новостройку?

— Да, мой муж… мы с мужем всегда хотели слайва.

Я добавил:

— Половина слайв-румов пустует, у нас в городе слайверинг не так развит. Даром, что почти миллионник.

— На севере люди всегда любили свободу. Мысль о том, что надо кого-то угнетать — не особо радует. Да и ферм никогда не было, не в болотах же их строить.

Докторша, массивная женщина с толстыми перстнями на пальцах, добавила:

— Ну, люди как-то научились и в пустынях инкубировать. В бочках донашивать, в кулёчках, капельницы из тростника недельку, все дела, пока жабры не закроются. Да, что вы там говорили? Тоже собрались?

— Да, — кивнул я.

— Я осмотрела — она до сих пор невинна, — докторша игриво толкнула в бок Жанну. — Ваш муж достоин похвалы. Немногие сдерживаются так долго. Ну, пора бы уж и отпустить голубка поворковать, да?

— Это не обязательно, — нахмурился я.

Жанна усмехнулась.

— Пусть привыкает к микрофлоре, для вынашивания полезно. Вы что, собираетесь всё сделать сразу — и первый опыт девице, и обрюхатить? Ничего не выйдет, будете потом годами пытаться. Как, кстати, в центре будете делать, или на дому, по старинке?

— Бассейн купили. Инкубатор — через пару месяцев.

— Ну, такие, как она, будут вынашивать не меньше трёх месяцев. Так что не прогадайте с размером.

Она была в одной старой рубашке, когда я вошёл. С надорванным воротничком, закатанным рукавком и без нижней пуговицы, этот наивный предмет гардероба показался мне самым сексуальным, что только можно было придумать. Она хотела, я видел это. Боялась и хотела, понимая, что лучшего в её жизни могло и не произойти, что тридцатилетний семейный человек, не грубый, заботливый — это невозможная удача.

И мне хотелось, неистерпимо хотелось её плоти, её ответной ласки и эмоций. Но я чувствовал себя насильником. И предателем. Я понимал, что хоть и имею на то полнейшее право по закону — не вполне имею его по своим внутренним убеждениям.

— Ты знаешь, я люблю Жанну, — зачем-то начал я. — Мы знакомы со школы, я её первый и единственный мужчина, и…

Она подошла и бесцеремонно положила ладонь мне на губы. От касания её пальцев я понял, что закипаю внизу. Нет, она определённо была невинной, и именно в этом вся причина такой сильной химии — не во внутреннем запрете, не в подостывшей за десятилетие супружеской кровати, не в природной красоте и тем более не в Великом и Непостижимом Чувстве, о котором сложены поэмы и сняты мыльные сериалы. А в банальных феромонах, успокаивал я себя.

Мои руки уже расстёгивали пуговицы на её груди. Она дотянулась рукой до выключателя-рычажка и убавила свет. Рубашка упала на пол, и я увидел её. Острые чешуйки вокруг сосков напоминали мордочку сказочного существа, которого она рисовала на крохотных бумажечках. Я схватил её за талию и закинул на стол, удивившись, какая она лёгкая при таком росте. Мои губы прошлись по жаберной щели и впились в горячие, дрогнувшие от волнения губы моей рабыни. Внизу расцветал бутон.

Несмотря на свечи вокруг бассейна, во всём этом было больше механического, чем страстного. Дистилированная вода, налитая на три пальца, уже остыла и едва касалась нижней стороны бёдер, отчего было сыро и неуютно. Жанна сидела на краю бассейна, пытаясь получить удовольствие от того, что глядит на нас. Я старался не смотреть на неё и не касаться Эльвиры руками, хотя мне очень этого хотелось, а двое из трёх моих отростков продолжали совершать прелюбодеяние, уже пятое или шестое по счёту за ночь.

— Она… Она должна быть пустой, — повторяла Жанна, глядя, как беззвучные спазмы сжимают тело нашей партнёрши, а из лона выходит новая порция икринок. — Убирай! Скорее!

Наконец, перестало выходить что-то иное, кроме слизи. Новое облачко молоки испачкало воду у бёдер Эльвиры, Жанна стала ласкать себя быстрее, пока, наконец, не крикнула:

— Чёрт! — отпихнула меня и грубо, жадно поцеловала Эльвиру, застонав и подставив ладони между ног.

На ладони лежала икра — совсем чуть-чуть. У неё получилось. У нас получилось. Живот Эльвиры тем временем начал сокращаться, всасывать моё семя, и Жанна бросила свою икру на неё. Всю, даже не сосчитав, сколько там икринок.

— Постой, надо же отобрать не больше пяти! — попытался остановить её я, но было поздно.

— Придётся… выбраковывать, что поделать.

Когда коллективый нерест закончился, мы обнялись и отправили Эльвиру за дополнительными салфетками на кухню, потому что запасённых уже не хватило.

Узи показало пять яиц. Двое или трое из них однозначно требовалось убрать до окончания вынашивания — иначе случился бы выкидыш, как это обычно и происходит в природе. От одного до трёх можно было оставить, и тогда выбраковка должна была произойти уже на стадии головастика.

— Давай оставим три, — сказала Жанна, отведя меня в сторону, пока Эльвира одевалась. — Ну, или хотя бы два. При нашем социальном рейтинге…

— Я не хочу. Чтобы мой ребёнок. Рос рабом, — твёрдо сказал я.

— Твой ребёнок не будет расти рабом. Будет расти твой слайв. Посмотри на нас — мы умные, здоровые люди. Нам хорошо заплатят, тот же Булгарский питомник, я посмотрела, готов взять за триста…

Эльвира подошла и тихо положила руку мне на плечо. Я посмотрел на её лицо — она кивнула.

Когда я вёз её на операцию по изъятию отбраковки, то не удержался и спросил её:

— Почему ты согласилась, чтобы наш… чтобы выношенный тобой головастик стал слайвом?

«Потому что я хочу, чтобы у него повторилась моя судьба. Я счастлива жить с вами».

— Прямо-таки счастлива? — удивился я, прочитав сообщение на смартфоне у руля. — Ну, возможно, мы неплохие, это да. Но ведь это рулетка. К тому же, помнишь, как мы отчитали тебя за сломанную кофеварку!

«Мне стыдно до сих пор. Да, рулетка. Но хороших людей, мне кажется, больше.»

— Слушай, а кем бы ты хотела стать, если бы… не стала слайвнессой?

«Певицей в инди-группе».

Я хохотнул, но потому сказал:

— Прости. Да, клавишные, кстати, до сих пор так и не пришли, надо проверить, что с тем магазином… Но ведь… Ты же всё равно была, ну, понимаешь. Немой.

«Нет. В питомнике специально делают немыми. Для покорности, ну и чтобы отличать от свободных. Говорят, побочный эффект экстракта железы морского вола, которым кормят отбракованных головастиков, чтобы привить покорность.»

Я резко затормозил.

— Ну-ка, подробнее. Откуда ты это узнала?

«В интернете. Но тоже помню коробочки, ещё в училище при питомнике находили большую кучу за инкубаторами. Ещё пишут, что головастикам протыкают что-то через жабры, но я такого не помню. Может, и протыкают.»

По всем правилам я должен был сейчас ударить её, либо, как минимум, сделать внушение. Все эти разговорчики об ущемлении прав, о каком-то сознательном увечьи, да ещё и сказанные в присутствии хозяина… Нет, конечно, свободные люди вольны обсуждать что угодно, но вот слайв со своим хозяином — это по меньшей мере, недопустимо.

— Это ложь, — твёрдо сказал я. — Отбракованные — это те, кто стал рабами.

«Не бойся, ничего страшного, — написала она и улыбнулась. — Я давно привыкла. Тем более — сейчас такие средства связи, я не ощущаю себя ущербной».

Потом дописала:

«Тем более — вы такие классные. Люблю вас.»

Кризис набирал обороты. На работе меня перевели на половину ставки, фотостудия супруги не приносила ни единой копейки, а до выплаты кредита, как назло, оставалось всего пара месяцев.

Время щедрот прекратилось. Никаких походов в рестораны. Беременная нашими детьми слайвнесса уже неделю как питалась самым дешёвым сухим кормом. За две недели до родов Эльвиры Жанна позвала меня на кухню и предложила:

— Слушай… я подумала. Может, отдадим всех троих? Как раз закроем кредит, да и пожить останется на что. А потом, через четыре месяца — ещё повторим?

Кровь ударила в виски.

— Ты же… ты же хотела ребёнка?

— Но ты не хотел. Прости, Я знала, что поступаю глупо, но сейчас, действительно, не лучшее время.

— Не лучшее? А когда, блин, будет лучшее? Через полгода? Через десять лет? Может, послезавтра?

— Не кипятись. А ещё я узнала, кто её родители. Тут Лейла подсказала программку, генетические тесты прогоняет через нейросети. Отец — Вадим Алфёров, ты прикинь, тот самый президент Булгарской Нефтегазовой. Совпадение — девяносто и семь! Но мать — слайв-куртизанка во втором поколении. С одной стороны, нас надули, она не чистое первое поколение, с другой — такой отец! В крайнем случае, мы можем или рассказать об этом в паблике, либо выгодно продать её…

Я развернулся, надел тапочки, накинул куртку и вышел из квартиры. Приказал Эльвире одеться, взял ближайший каршеринг и поехал по южному шоссе.

Сначала я сам не был уверен, куда именно я её везу. Я уже чувствовал, к чему всё ведёт, я подготавливал такой вариант, наводил справки и мосты. Мы ехали молча, и видя волнение девушки, я сам начал разговор.

— Ты знаешь, говорят, далеко на юге, в горных аулах слайверинг под запретом. Особенно сейчас, после Перестройки и распада Великой Речи, но и до неё. Религия не позволяет. Там вынашивают всех трёх, а иногда и четырёх. И в «Икеях» там только шкафы и светильники. Ты любишь горы, Эльвира?

«Я видела только не высокие».

— «Невысокие» пишется слитно. Вот и я — только невысокие. А в высоких горах — всё по-другому, там громко. Можно петь так, что песня долетит до соседней горы и отразится, представляешь?

«Ты уедешь со мной?»

— Я не могу, Эльвира, прости. Я… я люблю тебя, но не могу. Жанну я тоже люблю. И родителей. И работу свою.

«И что теперь?»

— Есть таможенник, который проведёт тебя через границу. Я нашёл тебе семью, пожилых одиноких людей, есть специальный сайт. Тебя возьмут как приёмную дочь.

Я врал ей. Эта семейная пара была покупателями, а рабство вовсе не запрещалось, хоть и приобретало более мягкие формы. Продажа позволит закрыть кредит, закроет все спорные вопросы с женой.

Но главное — она спасёт Эльвиру от судьбы «донора рабов».

«А как же клавишные с Алика? Мы так и не записали альбом. Жаль.»

От этих слов словно комок застрял в горле. Я выдавил:

— Накопишь, купишь. Сама запишешь, я тебе разрешаю. Синтезируй речь — я видел, так делают. Сочини что-нибудь про кота и котят. Я хочу, чтобы дети, которых ты родишь, громко пели эти песни в горах. Ты станешь им хорошей матерью.

Она что-то долго набирала, затем стирала, затем снова набрала и отвернулась, глядя на ущелье за окном.

«Ты продал меня, ты везёшь меня новым хозяевам?» — прочёл я.

— Ты серьёзно думаешь, что я смог бы это сделать? — соврал я.

Эльвира схватила меня за шею, жмурясь, как маленькая девочка, и наощупь, жадно поцеловала — сначала в щёку, потом в губы. Я ответил ей, потом она набрала что-то, и я прочитал:

«Поехали вместе я не хочу жить без тебя»

И вот я стою на середине дороги из предательства к счастью, хозяин, влюблённый в собственную рабыню, без денег, без ощущения будущего, вечно неуверенный и сомневающихся — лишь с лёгким огоньком надежды, что готов поступить верно.

Скатиться по лестнице с чердака; приоткрыть дверь, чихнуть от лучика солнца, упавшего на веснушчатую физиономию. Немного сыро, ветер несёт запах сена, машинного масла, опилок. Стальные, инородные небоскрёбы Надзирателей за лесом бросят блики на хутор, но до них далеко, как и до ближайшего налёта. Можно жить. И хочется жить.

Из сарая доносится хор наседок, они уже давно проснулись и ждут, когда им принесут корма, разольют по поилкам, возьмут на руки, потискают. Мама вот-вот крикнет из кухни:

— Ром, где шляешься, иди, собирай!

И побежишь на склад, нальёшь, потащишь бидоны густого стеллерового, которое молоковоз с берега привозит раз в неделю. Откроешь ногой дверь сарая, и семнадцать пар глаз уставится на тебя.

Наседки вопят, но больше не от голода, просто рады видеть. Трутся, щекотят усами, лезут на руки: погладь, почеши за ухом! И, конечно, поставишь бидоны, обязательно погладишь, почешешь. Обижать кормилиц нельзя. Рыжий Тишка полезет под крышку, норовя опрокинуть, но не успеет — тут же разольёшь. Наседки разделятся в четыре неровные линии по обеим сторонам кормушек. Лакают, мурчат. Кинешь корма Тишке — осеменителю положено отдельно.

Наконец, придёт пора собирать яйца в сумку: обычно бывает не меньше шести-семи за утро. Больших, разных — белых, чёрных, серо-голубых. Потом принесёшь домой, мама пересчитает, часть припасёт для Надзирателей, для себя, а из пары приготовит вкуснейший омлет. Ты пока соберёшь ценную шерсть, уберёшь лотки, проверишь воду…

Но нет, всё будет не совсем так. Пока мать не позвала, плеснёшь в бутыль молока и побежишь за ограду.

Исполинские яблони давно отошли, лишь иногда нога давит поздние плоды. Тебе нужны не они. Там, в овраге под старой корягой древовидной клубники живёт дикая — из крепких, пятнистых, пугливых, тех, что несутся лишь раз в полгода. Ты долго приручал её, она уже почти не боится тебя.

Приходишь: наседка на охоте, и ты осторожно приоткрываешь листья.

Не ошибся. В гнезде, свитом изо мха, притаилось два яйца — чёрно-белое и трёхцветное, пёстрое. Мальчик и девочка. Ты решаешь: девочку оставим лесу, а мальчика, как подрастёт, заберём себе. Построим свою яйцеферму, выведем новую породу на зависть соседям, обрадуем маму, и, возможно…

— Кыс! Кыс-кыс, Мурка! — зовёшь ты. — Я молочка принёс!

Но ответа долго нет, лишь шумит кронами пустой лес. Тебя пугает коптер, прожужжавший над тропой, ты бежишь назад.

Бросила? Звери? Подстрелил дрон-охотник?

Ты возвращаешься снова и снова, пока не слышишь, наконец, в ответ заветное:

— Мяу!

И ты счастлив.

— Зачем, зачем ты выбрал этот мир песка? — снова прозвучал чей-то величественный голос.

Снова бег по барханам, снова внезапная смена дня и ночи… Под конец пути человек заметил, что барханы поднимаются вверх, образуя длинную дугу, обрывающуюся в вышине и постепенно сползавшую куда-то вниз. Он долго полз по её склону, пока не оказался наверху и его рука не коснулась…

Стекла. Твёрдого, очень толстого стекла, которое медленно ползло вверх, и за которым зияла пустота с неясными, блёклыми силуэтами. Присмотревшись к этой пустоте, он смог различить складки, морщины на какой-то гигантской, космически-огромной поверхности, а оглянувшись назад, внезапно понял, что из себя представляет мир, в который он попал.

Три далёких источника света внизу, от которых он ушёл, образовывали треугольник, стремительно уменьшавшийся в размерах. Когда они слились в одну точку, вновь стало светло, и странник увидел в центре мира большую воронку, куда стекал песок.

Он вспомнил про свёрток, который всё это время держал в руке, и развернул его. Повернувшись обратно к краю мира, путник, разглядел, как далеко за стеклом стоит кто-то огромный, как галактика, смотрит на него, песчинку в этом песчаном водовороте, и плавно, словно в замедленной съёмке, машет гигантскими ресницами.

В свёртке находились песочные часы — две тонкие полукруглые стекляшки, внутри которых тек песок времени. До очередной смены времён оставалось чуть меньше минуты.

Точно в таких же стеклянных часах оказался он, странник, свободный от неизвестного прошлого. Его свободу теперь ограничивали две стеклянных колбы и время, за которое песок перетекает из одной половины мира в другую.

Время уходило.

Страх навечно остаться в закупоренной колбе оказался сильнее странника, и он понял, что мир вокруг должен разрушиться. Гигантская рука владельца внешних часов поднялась над бархатно-чёрной поверхностью накидки, и Путник побежал прочь от стекла. Бросившись в песок, он крепко сжал в руке маленькие песочные часы, что-то хрустнуло, и мир исчез.

Башня уже была наполовину готовой; толстяк Мицумото, взобравшись по стремянке на верхотуру, поливал её из шланга селёдочным рассолом, напоминавшим по цвету ржавую воду. Башни в наших краях готовят прямо на том же самом месте, где они вырастали.

А росли они, надо сказать, далеко не везде. И не всегда — только в ночь на зарождающуюся луну. Мицумото заранее приметил эту башенку, лишь только земля набухла маленьким холмиком. Толстяк старательно обнёс клочок земли забором, чтобы не потоптали, поставил рядом палатку и терпеливо ждал…

В окошко моего жилища виднелось далеко не всё, и я серьёзно переживал за мастерство нового местного повара. Я видел, как суетится японец, подкатывая на тележке бочку с рассолом и подтаскивая мешки с глютоматом натрия. К сожалению, повлиять на процесс маринования было не в моих силах.

Наконец, когда до рассвета оставалась всего пара часов, толстяк сходил за широким ножом и стал осторожно резать башню, скидывая получившиеся кругляши в большую кастрюлю на подогнанной тележке. Я занервничал ещё сильней — терпеть не могу, когда неровно режут и неаккуратно кидают. Долго я терпел — показываться без нужды не хотелось, но как только японец достиг нижней четверти, позеленевшей и засыхающей, я не выдержал.

— Мицумото! Жирная японская свинья! — прорычал я из склепа, распуская когтистые крылья. — Куда ты режешь, внизу же опарыши!

Позже я жалел, что проявил своё присутствие так внезапно- японец проорал что-то невнятное, схватил тележку и укатил, бросив на погосте половину вещей. Даже поговорить не успел — больше я его не видел.

Через час пришло утро, и я принял свой дневной облик.

— Я стесняюсь.

— Чего тут стесняться? Лучший ресторан в городе. Повара — настоящие японцы, старинные рецепты…

— Японские блюда, они такие… Странные. Такое чувство, что они шевелятся. — Это потому, что тебя никто не водил в приличные суши-бары. Вот, меню принесли, аригато. Выбрала что-нибудь? Попробуй роллы «По-трансильвански», очень рекомендую. Я даже видел, как их готовят…

(сельские пейзажи Новой Англии XIX века, закадровый баритон)

Это раньше Диптаун жил тихой размеренной жизнью провинциального городка. Жители — прилежные англиканцы, исправно трудились на фабрике, а по воскресеньям ходили в старую церковь, стоявшую на окраине, у кладбища. По узким старинным улочкам гуляли почтенные леди в шляпках, а после занятий из одноэтажной школы весёлой гурьбой вываливались маленькие детишки.

Всё было тихо. Казалось, это может продолжаться вечно…

Пока не появился он.

(зловещая музыка с диссонансами, сумрак, ветер)

Он пришёл в Диптаун тёмным осенним вечером, чудовищно небритый и вонючий. В одной руке он держал метлу, а в другой — бутылку с какой-то дрянью.

Гримаса отчаяния и ненависти застыла на его лице. Он безумен.

И он дворник.

Его проклятием было его Второе Имя.

(недоумевающи е прохожие, замершие в ожидании)

— Who is it? Кто это?

(и стошный крик сына пастора, больного эпилепсией)

— This is Palytch! AAAA!

Пришёл тот, кто способен превратить жизнь жителей Диптауна в ад…

— А! Это Палыч!

(паника, люди бегут)

Теперь всё изменилось. Люди боятся выходить из дому по вечерам. Горе тому, кто повстречает его…

— А! Это Палыч!

(горбатый гробовщик на кладбище)

— Своей метлой безмолвный дворник наводит чистоту и бьёт прохожих. — Зловещий блеск в глазах. — Ха, после трёх ударов метлой любой превратится в Palytch'а…

(страшные сцены превращений женщин и детей в небритого мужика)

— А! Это Палыч! Их много!

(кроваво- красное солнце над горизонтом, тысячи дворников ходят по улицам с мётлами)

Над миром нависла угроза. Правительство в панике. Люди бегут с континента.

Но есть только один герой, способный остановить это порождение тьмы.

(силуэт крепкой женщины в косынке, с ведром и шваброй наперевес, шепелявый голос)

— Где ж ты, милок?

(крупными буквами на весь экран)

БАБА ДУСЯ

С девятого июня.

Во всех кинотеатрах страны.

Реальность снова ослепла.

Не видит меня.

Я пингую небеса, землю и воду, но глаза реальности не видят меня — маленькие мыслепакеты, посылаемые мной, теряются где-то в астрале, на полпути к реальности.

Может, у меня неполадки? Так. Пробуем пинговать что-то другое…

Ад и рай пингуются без проблем. Пакеты возвращаются со штатным интервалом. Значит, у меня всё нормально, и мой астрал тут не причём.

Хорошо, давайте попробуем по-другому. Давайте попробуем пинговать адрес с другой маской, может, администратор реальности переключил её на другую подсеть?

«Превышен интервал ожидания запроса».

Нет, адреса небес, земли и воды остались прежними. Это всё же реальность виновата. Не администратор реальности, а сама она — ослепшая от бесконечных ДДОС-атак глупостями человечества.

Ну, что поделать, поживём какое-то время без доступа к реальности. Не впервой. Будем надеяться, астральные техники уже нашли причину неисправности, и глаза реальности скоро будут снова зрячими.

Сидит на шкафу, возмущённо глядит на меня коричневыми пуговками, моргает.

— Где мой чёрствый хлеб⁈

— Я его выбросила.

— Куда?

— В мусоропровод.

Я говорю и наблюдаю за происходящем как в мутном, странном сне. Нафаня-567 объяснит мне, что это особенности работы излучения «ступы» и специальной НЛП-фразы, но это случится после, а пока… «Будет, будет тебе настоящая сказка…»

Мой возлюбленный вскакивает и начинает бегать по мебели:

— Мой «Бородинский»! Мой сладенький!

Носастая горбатая старуха, что прилетела к моей хрущёвке на гравилёте, всё ещё безумно пляшет, изображая «сказку». Манит крендельками, сыплет эпитетами. Её инопланетная инаковость может свести с ума, но цыганские песни и шаль создают ощущение уюта.

Всё меняется, когда Кузя-98 спрыгивает со шкафа и бежит в коридор.

— Держи его, хватай!

Киберскаут «Кот» начинает носиться за ним по комнате. Всё верх дном. Они выбегают в коридор; «бабушка» срывается с места и бежит за ними.

Он нужен им живым.

Я не разобралась, в каких отношениях водитель ступы-гравилёта состоит с моим постояльцем. В плане родственном — бабушка и внук. В плане иерархическом — не могла понять.

Нафаня, проходимец, двойной агент. Лишь спустя пару дней он поведал мне, что на гравилётах в их мире летают только бойцы касты инквизиторов. И что Кузя-98 вовсе не совершил боевое десантирование с целью разведки, а дезиртирствовал со станции, отказавшись совершить экстерминатус планеты.

Моей планеты, Земли. В тот миг решалось многое. Я угадала.

Оцепенение проходит. Я понимаю, что никакой сказки нет, а есть боевая операция. Вхожу в нужный режим. Вскакиваю с детского стульчика, хватаю припрятанный от мамы пулемёт. Бегу с ним в коридор, пытаясь поймать силуэты «бабушки» и «кота».

Поздно, слишком поздно. Гравилёт мелькает в окне.

Я глотаю слёзы, бью стекло на лестничной клетке и посылаю очередь в сторону гравилёта. Нет, яхонтовый мой, нет, мой милый маленький космодесантник Кузя-98, я не отдам тебя никому. И сдался мне этот чёрствый кирпич «Бородинского»…

Вкусно пахнет, ой, что это, ам.

Посплю.

Хлоп по затылку.

— Ты съел мои крендельки?

Крендельки⁈ Надо соврать.

— Нет.

Быстрые, мягкие и пушистые шаги по кафелю бункера. Убегает, суетится. Конечно, вожаку сложнее всего. Реальность немилосердна ко всем нюхачам — тут тебе и нехватка еды, и вечная скука. Ещё бы — глупая, слепая реальность подземелья.

Тишина. Звуки в тишине — шебуршание фантиков, под которыми обычно спят. Шёпот и глухой шлепок по затылку, визглявый голос Лысого «Это не я!». Вот, правильно Лысый говорит, я так же скажу, если чего: «Это не я». И хоботом махну, вот так.

Пушистые шаги возвращаются, а с ними запах вожака и его гнева. А если узнает? Зря я скушал чужое.

Хлоп по затылку. Не сильно.

— Зачем ты съел мои крендельки?

— Это не я.

Поверил. Убегает. Нервничает вожак — ещё бы.

Ну и пусть. Посплю.

Ага, запах варёной хомячатины. Вскочить, бежать, бежать на запах!

В этом отсеке теплее, много шорохов. Чей-то хобот касается плеча. Тихий голос Ворсистого:

— Говорят, ты съел крендельки вожака. Зачем ты съел крендельки вожака?

— Я не ел этих крендельков.

От плитки идёт хорошее, приятное тепло. Стая шепчется, звонко хлопая ладошками по краям чана.

— Ты рад?

— Я рад.

— И я рад. А почему вожак не ест хомячатину?

Голос вожака:

— Мне грустно, мои крендельки кто-то съел.

Какой я, всё же, молодец. И крендельки съел, и хомячатину тоже теперь.

Писклявый голос кого-то из подростков:

— А я знаю, кто съел крендельки вожака!

Отбежал от чана, обошёл стаю, шлёп по затылку! Пусть молчит.

— Ай! Зачем ты съел крендельки вожака, Вертлявый?

Надо соврать.

— Это не я, я не ел этих вкусных чёрствых слоёных крендельков вожака!

Ой, кажется, проговорился. Вожак спрашивает:

— А откуда ты знаешь, какие они?

— Ну, так это… Лысый рассказал!

Ай да я, ай да Вертлявый! Какой же я хитрец, как умён.

— Не верю!

Как? Почему не верит? Я же всё верно соврал?

— Это ты съел крендельки вожака… Дайте мне повязку с его глаз, теперь он вожак.

Хоботы касаются меня.

— Нет!

Я не хочу лишаться темноты! Не хочу видеть эту слепую реальность!

— Пошли меня в баню, — просит она.

— Иди в баню.

Их ботиночки ступают по каменистой тропе, впереди виднеются горы, полные сапфиров. В этой реальности они — маленькие зеленые мохнатые инопланетяне, заблудившиеся на негостеприимной планете.

Тысячечленистонооогий злобоедрораптотолааазмус ыпрыгивает на тропу. Он уже сто седьмой по счету. Пыщ-пыщ, говорят их бластеры, но этого мало, хитин крепок. Пыщ-дыдыдыщ, пуляют они еще, но не, нифига, быздыуууфщык-БУМ говорит рокет-лаунчер, и расфердыщнутые щупальца тысячечленистонооогогооо злобоедрораптотолааазмусааа разлетелись по тропе, окатив главных героев, как и положено, водопадом дурно пахнущей фиолетовой слизи.

Вытерли лица, продолжили путь.

— Пошли меня в баню, — снова просит она.

— Иди в баню.

— Нет, ты просишь без души, — она кокетливо оборачивается. — Признайся, ты просто не умеешь посылать в баню!

— Иди в баню!

— Уже лучше, но… — в этот миг на тропе появился уже сто семьдесят девятый по счету огрооомнобрюхоинсектовииидный жаднокракеноктулхуоооид.

Пубубуум — сказал пулемет, пули вырвали клоки плоти из брюха огромнобрюхоинсектовидного жаднокракеноктулхуоида, но огромнобрюхоинсектовидный жаднокракеноктулхуоид продолжил двигаться на них, тогда она сорвала с плеча связку гранат, бросила в огромнобрюхоинсектовидного жаднокракеноктулхуоида, БАМБАМБАМБААМ, и огромнобрюхоинсектовидный жаднокракеноктулхуоид расфердыщнулся по тропе, ровно как и тысячечленистоооногий злобоедрораптотолааазмус парой игровых минут назад.

— … но все равно недостаточно убедительно, нет. Помню, у меня был парень, так вот он…

— Иди в БАНЮ!

Ещё один тысячечленистонооогий злобоедрораптотолааазмус — тыдыыщ буум баах, можно продолжить диалог.

— Ещё разок?

— ИДИ в баню!

— Во-от, куда лучше! Смотри!

Теперь на тропу запрыгнули с двух разных сторон: позади него еще один, юбилейный сто восьмидесятый огрооомнобрюхоинсектовииидный жаднокракеноктулхуоооид, а позади нее — тысячечленистоооногий злобоедрораптотолааазмус, как вы и правильно посчитали, сто девятый.

— Бери тысячечленистоооногогооо злобоедрораптотолааазмусаа! — кричит он. — А я возьму огромнобрюхоинсектовидного жаднокракеноктулхуоида.

Пыыщ! Пудуум! Буум! Баабаах! Тыдыдыыщ!

— Заклинило!! Заклинило! — кричит она, пока ее тело сжимают щупальца и педипальпы. — Пошли! Пошли меня!

— Иди ТЫ в баню!

Ты чужая здесь, на этой земле.

Нет ни крова, ни покоя тебе в краях к северу от Московии. В краях, поражённых порчей Дива, где уже полсотни лет после войны миров не живут люди Машин.

Зачем ты здесь? Здесь теперь живут люди Дива, и нет места тебе среди них. Ты ли плела косы русалкам в заводях? Ты ли пела песни болотным василискам в камышах? Ты ли оставляла пироги лешему на перекрёстке лесных троп?

Нет, ибо ты — человек Машин. Твои люди живут теперь за неровным Барьером, рассекшим материк с востока на запад на две неравные части.

Я знаю, как такие, как ты, живут там. В твоём доме было всё. Машины твоего дома давали тебе еду, одежду, правили тебе тело, дарили музыку и сны. Машины твоих улиц уносили тебя за час за горизонт, в любую точку твоего мира.

Здесь нет ничего из этого. В твоей руке всё ещё прибор, который никогда не будет работать здесь, за Барьером. Почему тебе наскучил старый мир? Почему ты ищешь меня?

Ты находишь меня на третий день, уставшая, голодная и грязная. Тебя не учили жить в лесах и деревнях, но старуха с косой обошла тебя стороной. Повернув голову, ты видишь мой туманный силуэт на окраине и делаешь первый робкий шаг.

Что ж, иди ко мне.

Ты проводишь нежной рукой по стене. Старый сруб пахнет сыростью, гнилью и стариной, но не бойся этого. Внешность обманчива, я молод. Сними ржавый замок с двери, войди в сени, только не запнись о куски штукатурки, упавшей с потолка.

Перешагнув порог, ты видишь, что в первой комнате пусто. Твои зрачки расширены в полумраке. Ты слышишь плеск воды и отворяешь двери в гостиную. Посреди неё стоит большая деревянная купель.

Ты жадно вдыхаешь пар с духом лесных трав. Потом замираешь на миг, сомневаясь, но, наконец, расстёгиваешь грязный комбинезон, распускаешь волосы и предстаёшь перед моим взором, нагая и наивная.

Я меняю облик и кладу тебе руку на плечо через десяток минут, когда ты нежишься в тёплой воде. Ты оборачиваешься и испуганно смотришь на своего домового. Не бойся, я сделаю всё, чтобы помочь тебе стать одной из нас.

под впечатлением от группы «СРУБ»

(Тема мини-зарисовки звучала как «Мистер Грач идёт за тобой». Роман Зюскинда в 2000 знаков).

Катя любила уменьшенные квинты. Она брала их везде: на старой акустике у себя дома, на электрогитарах на вписках у многочисленных друзей. На моей басухе, на расстроенном пианино в институте, где я работал, а она училась, и из которого её вскоре благополучно выперли за низкую посещаемость.

Играть она не умела, но настолько задорно брала квинты, что даже не хотелось затыкать уши от жгучего диссонанса.

Ещё Катя любила густо накраситься и сфоткать дакфэйс в зеркало в ванной, изображая жертву «Вконтакте». На самом деле, Катя любила крыс, хомячков, перевёрнутые кресты и готик-рок. Это ещё до того, как стала бисексуалкой. Ещё Катя была дальтоником, что весьма несвойственно женщинам: обычно дальтонизму подвержены мужчины (что часто ничуть не мешает им водить автобусы, как моему покойному дедушке). Дальтонизм Кати оказался забавным: она путала розовый и оранжевый.

— Помню, в детской художке меня заставили нарисовать морковку, — рассказывала она в тот раз, когда мы гуляли по городу. — Я выбрала цвет и нарисовала. «Что за хрень», говорит учитель, «не бывает розовых морковок».

После того, как я об этом узнал, то стал периодически стебать её, скидывая фотки оранжевых роз, фиолетовых мандаринов и желтой клубники. Чаще всего она угадывала, но иногда попадалась.

После института Катя устроилась продавать искусственные волосы в ларёк. Она рассказывала страшные вещи про то, что эти волосы выращивают в Китае, в теплицах, в специальном питательном растворе.

— Фабрика по производству волос! Это так круто, — говорила она.

Ещё чуть позже Катя проколола губу, язык, соски и кое-то ещё, что я так никогда и не увидел, и стала подрабатывать фотомоделью в эротических сессиях. После этого наши пути разошлись настолько плавно, насколько это вообще возможно в таких случаях.

Иногда я слегка жалею о том, что упустил, но вспоминаю не волосы, не дальтонизм, не проколотые соски и даже не уменьшенные квинты. Мама Кати готовила просто ошеломительный борщ, котлеты, рагу и домашнее печенье. Их невозможно забыть.

(тема — «Дурные тона», 2013)

Он открывает дверь и ещё точно не знает, что получится в итоге. Улыбается, пропускает её внутрь, в голове начинает звучать тихая нота «ми». Она улыбается в ответ, к «ми» прибавляется «си». Он галантно снимает с плеч мокрое после дождя пальто, ставит в угол зонтик, и квинта начинает пульсировать с частотой семьдесят ударов в минуту. Когда пальцы касаются плеч, происходит модуляция на тон вниз. Они обмениваются парой реплик, и квинта переменно звучит в двух октавах.

Они идут в гостиную, где среди лёгкого беспорядка стоит журнальный столик с чаем. Когда они садятся на диван, ритм ускоряется вдвое.

Он включает кино. К первому инструменту прибавляется фоновый шум из сэмплов с экрана. Через десять минут она поворачивается и смотрит в глаза, облизывая губы.

— Что это у тебя? — её пальцы касаются еле заметной присоски за его ухом.

— Я так творю, — говорит он и перехватывает её руку за запястье.

Музыка в голове на миг замолкает, но вдруг он притягивает её к себе, она в ответ обнимает за шею и жадно целует. К фону прибавляется триоли космического звука.

— Пойдём, я покажу тебе студию, — он обнимает её и ведёт в соседнюю комнату. Они останавливаются в дверях, помогая друг другу раздеться по пояс.

Она на миг замирает, смотрит на три монитора с кучей рычажков, панелей и диаграмм, проводит рукой по миди-клавиатуре. Он расстёгивает её лифчик, снимает джинсы, наклоняется, язык касается нежной кожи. Тихий вздох, пройдя через цепочку эффектов, преломляется и встраивается в музыку.

Он усаживает её на стол. Мелодия становится медленнее, она словно замерла в ожидании. Затем все инструменты сливаются воедино в стаккато. Темп нарастает, мелодия распадается на десяток оттенков, стоны смешиваются с эйфорическим стуком сердца, и, наконец, в левом и правом канале проносится финальная кода.

Через полчаса после её ухода он снимает присоску и сливает с карты получившийся трек. Ещё две девушки в этом месяце, и альбом будет закончен.

Он ждёт триумфа, но он несчастлив, ведь похоть — сестра его таланта.

1

Судя по схеме, коридор вёл к базе. Или нет? На втором часу пути это оставалось неясным.

Что-то попало в глаза. Пыль какая-то… Прищурился, отвернулся от ветра, постоянно дувшего навстречу, вытер слезу и снова пошёл в неизвестность.

Вроде бы прошло, но глаза чешутся.

Правый глаз чешется к деньгам. Или к радости — по-разному говорят. Левый — к слезам, или к выпивке.

Следовательно, если два глаза чешутся одновременно, то по всей логике скоро будет смех сквозь слёзы и выпивка нахаляву.

А коридор всё не кончается. Медленно идёт вверх, ветер дует навстречу, принося какие-то незнакомые приятные запахи.

2

Снова облако пыли, снова набивается в рот, нос, глаза щиплет. По сути, смотреть тут особо нечего, лампы через каждые двадцать метров (интересно, кто за ними следит? ведь в мире, похоже, осталось от силы пара десятков жителей…), голые стены, и больше ничего, так что сор, попадающий в глаза, не особо мешает. Зажмурился и пошёл вслепую, касаясь стенки рукой — скоро проморгаюсь, и пройдёт само. Зря у входа шлем оставил — сейчас бы глаза прикрыл, и всё.

Стоп. Пыль сладкая.

Откуда в заброшенном коридоре, в покинутом мире с периферии, может быть сладкая пыль⁈

Тут что-то не то. Надо достать бластер.

3

Через минуты три послышался шум. Похоже, конец. Прижался к стене, пригнулся, осторожно пошёл вперёд. Наклон увеличился, не видно из-за искривления коридора, что там. Вдруг опасность? Мутанты какие, или эти… волосатики-троглодиты?

Снова поток ветра приносит соринки; попав в глаза, они заставляют отвернуться и пойти на ощупь, прикрываясь рукой…

— Где ты? Не бойся! — ветер донёс высокий голос, многократно отразившийся от стенок коридора эхом. — Я тут!

Мой язык… В этих краях его знают только пираты!

Послал пару выстрелов вперёд и вверх.

Шум прекратился. Тишина.

— Ну вот, вентилятор сломал… — послышался грустный голос.

4

— Зачем стрелял?

— А ты зачем халву на вентилятор крошила? — смеюсь.

— Скучно, — отозвалась толстушка-аборигенка и налила ещё. — И чтобы ты поскорее пришёл.

2010

Угрюмо сидел он на горе обломков микросхем, стасканных со всех уголков ближайших пустошей, словно ржавый металлический стервятник над грудой пыльных костей. Он был стар. Шарниры скрежетали при малейшем движении. Атомной батарейке, исправно служившей сотню лет, осталось жить всего пару месяцев.

Ночь за ночью он тащился в развалины старинного ЦОДа, опустошённого сородичами ещё в начале Эпохи Роботов, и искал там затерянные самородки — карты памяти, забитые под плитку, кремниевые диски и прочую дрянь, часто не нужную и бесполезную.

Он охранял мёртвую память человечества, сгребая добро в кучу под кривые пластины рёбер, огрызаясь на пробегавших мимо препауков, получертей и ползунов, роняя капли драгоценного масла на пыльный бетон развалин.

Воры ночные не замечали его. Потрошители обходили стороной. Дневные воришки подбирались сзади, и иногда им перепадал древний кусочек кремния. Альтруисты-ремонтники пытались установить контакт по открытому протоколу и перепрошить безумцу мозги, но получали лишь толчок в блестящий панцирь груди.

Потом, когда кроваво-красный осколок луны поймал его окуляр, что-то вдруг щёлкнуло внутри, он скрутил куском проволоки две планки памяти в подобие бумеранга и бросил куда-то в ночь, на звук. Вдали послышался глухой удар, моргнул светодиод алярма неисправности, и на бетонку свалился незадачливый робосыч. Издав победный вопль, похожий на клаксон автомобиля, старик побежал к добыче, роняя шурупы на ходу. Наклонился, прижал коленом к брусчатке, уже готовясь раздавить корпус и распотрошить, но вдруг сжалился над тупоглазым. Бережно взял на руки и понёс к гнезду. Он решил, что нового друга надо обязательно починить.

Вдали, из-за холмов, послышался топот тысяч острых мелких ног. Колонна муравьёв-кочевников, одержимая алгоритмом перемещения, двигалась вперёд, проедая дырки в ржавых щитах укрытия. Они влетели в его сокровищницу, словно поезд во вставший на рельсах грузовик.

Прижав убитого им сыча, он нёсся вперёд, уже понимая, что лишился и памяти, и ночлега.

2018

Тема: «Без памяти»

(аудиоверсия — https://rootea.bandcamp.com/track/sociophobia-2)

— Одна ты у меня осталась, — сказал Вениамин, поглаживая спинку Маркизы.

Его питомица больше не сидела в клетке, а свободно бегала по всей квартире. Теперь ей всё можно. Примерно так же дохтур бегал вчера по пустому городу.

— Ты думаешь, они навсегда ушли? — спросил он. Маркиза повела носом, и Вениамин понял, что это означает «да». Ну и ладно.

Жалкие людишки! Без них легче. Меньше толкотни на улицах, бабушек с тележками, проезжающими по ногам в салоне трамвая. Нет больше мальчишек, бьющих стёкла лаборатории, нет политиков и эстрадных певцов. Никого нет. Даже по ТВ, что не включишь — либо картинка пустая, либо всякая ерунда в записи, вроде мыльных сериалов. Либо помехи. И это замечательно.

Восемь лет дохтур потратил на создание препарата, лечащего тяжёлые формы социофобии. Уникальный препарат позволял больному абстрагироваться от «плохого» окружения. Люди, которые когда-то принесли пациенту боль, просто переставали существовать в его сознании, а оставались лишь те, кто по-настоящему важен для больного.

Препарат был уже почти готов, но никто не знал, чем всё обернётся. Один знакомый экстрасенс как-то сказал Вене, что тот рискует:

— А вдруг, первична не материя, а сознание? Если все люди вокруг перестанут жить в сознании больного, может, они перестанут существовать и в реальном варианте его мироздания?

Тогда Веня рассмеялся. И лишь спустя пару месяцев, выпив в лаборатории рюмочку коньяку, дохтур подумал, насколько было бы хорошо, если бы всё это назойливое человечество вокруг действительно перестало бы существовать!

Немного поменяв формулу, Веня в тот же вечер скормил ударную дозу препарата Маркизе…

— Один я у тебя остался. И ладно, зачем тебе ещё кто-то, — сказал дохтур и хлопнул ещё пятьдесят грамм. Потом засмеялся, и плеснул пару ложек в поилку. Морская свинка понюхала коньяк и сделала пару глотков.

«А может, это я… зря? Взаимодействие со спиртом модифицирует формулу, увеличивает взоимодействие с рецепторами, и тогда…»

А в следующий момент последний представитель человечества перестал существовать.

(в соавт. с Денисом Куприяновым — https://author.today/u/id11387439)

Сэм и Поль куковали на Фаэтоне-2 уже третий месяц. У турфирмы, отправившей братьев на планету-курорт робинзонить, внезапно отозвали лицензию, полёты прекратились, и товарищи медленно дичали, ожидая прибития шлюпов.

В спускаемом модуле братьев, стоящем на берегу одного из островов, было всё необходимое для автономной жизни в течении нескольких месяцев. Кроме еды, запасы которой стремительно сокращались.

— Говорю же, пора, братишка, — проговорил Сэм. — Время пришло. Консервы скоро кончатся, а на фруктах долго не протянем. Нужно мясо, понимаешь?

— Мы говорили об этом, но как мы их поймаем?

— Я всё решил, — старший брат показал плетёные корзинки на берегу. — Я прочитал в энциклопедии, как их делают, и сплёл парочку ночью.

Поль усмехнулся, выбросил в океан очередную бутылку и полез за индуктором.

— Твои ловушки никуда не годятся. Я плохо стреляю, но так — куда надёжнее.

Братья зашагали в лес. Хвощевые деревья мягко щекотали братьев по небритым щекам.

— Знаешь, о чём я думаю? — сказал младший через полчаса блуждания. — Они специально заперли нас на этой чёртовой планете! И эти пауки… они всё расползаются…

— Не начинай! — нахмурился Сэм. Эти фразы он слышал уже не первый раз и начинал беспокоиться о здоровье брата. — Лучше высматривай их.

— Я уже истекаю слюной…

— Вон он! — старший брат прицелился из индуктора и послал заряд куда-то в листву.

— Хочу, хочу! — безумно заорал Поль и бросился к упавшей тушке.

Сэм с ужасом наблюдал, как его оголодавший брат срывает с животного чешую и вгрызается в сочную, сырую плоть… Он отвернулся, чтобы не смотреть всё это, как вдруг слышал странный, до боли знакомый гул наверху.

— Смотри, что это? — воскликнул он. Братья задрали голову и увидели над деревьями силуэты чего-то огромного. Приглядевшись, Сэм понял, что это звездолёт, похожий на гиганскую белку.

— Они пришли! Они пришли к нам! — заорал Поль, бросил мёртвого кудяплика на землю и побежал к опушке леса, а Сэм помчался за ним. Но братья не знали, что это вовсе не спасательный шлюп землян… В Белочке были алиены.

— Я говорил тебе, что от этих сладких плюшек плохо не будет.

Сергей, вбежавший в секретку, с ужасом глядел на Егора, жадно запихивающего в рот сочные плюшки, лежавшие в сейфе.

Плюшки были секретными. Их нельзя есть.

Обоих техников вызвали на ковёр. Шеф рвал и метал, орал что-то об уровне допуска и об уголовной ответственности. Выходило, что виноватым был он, потому что никто другой доступа к сейфу по закону не имел, и это по его, шефа, недосмотру, Егор съел эти чёртовы секретные плюшки. От остальных факт решили скрыть, плюшки сменили, но в подобных конторах даже у стен есть уши…

Проблемы начались на следующий день. «Сами знаете кто» в штатском подъехали к канцелярии ровно в девять утра. Молча прошли мимо вахтёра в приёмную, полчаса проводили беседу и обыск, потом шефа куда-то увели. Егор с Сергеем спрятались в лаборатории, в клетке с орангутангами — поскольку оба рыжие, их не заметили.

К обеду народ собрался к актовом. Вопросов было два: кто виноват и что делать.

— Ведь ни за что, гады! А без шефа работа встанет, — сказал главный генетик.

— Надо сдать анализы. Всем срочно сдать анализы! — заявил глава отдела биохимии.

Сергей вжался в кресло и посмотрел на Егора. Лицо друга побелело.

— И что, поможет? — спросил завхоз Палыч.

— Конечно. Вон, в Сыктывкаре — сотрудники булки секретные съели, шефа увезли на допрос… В тот же день народ сдал в тамошний ФСБ анализы со всего завода. Результат отрицательный — шефа отпустили.

— Палыч, доставай стеклотару, — скомандовал генетик. — По сортирам, товарищи.

Техники рванули в лабораторию.

— Гоша, ну давай. Пи-пи, Гоша, — Егор тщетно подсовывал толстяку свою бутыль. — Посадят же, ей богу, посадят!

— Сам виноват! Чего в секретку сунулся? В столовке плохо кормят, что ли?

«Зомби против вампиров, инопланетян и русских — 6», последний блокбастер загнивающего Голливуда, Матвею не понравился. Образ главного врага зомбей, который в предыдущей картине занимали русские, в голове у сценаристов всё больше смещался в сторону инопланетян, что оскорбляло национальные чувства пятнадцатилетнего марсианина.

Кинотеатр стоял на главной аллее Соацеры, заурядного марсианского городишки. Рядом толпился народ — для купольников явление редкое. Матвей подошёл.

— … Пришли мы тогда на пошту отправлять заказчикам эти проклятые сборники рассказов, — вещал бородатый старик в лохмотьях. — А тётка и говорит: «У вас в бланках посылок пашпорт не указан!» Тогда ещё бумажные были. Говорю напарнику: «Антоха, пока я бандероли отправляю, держи мой пашпорт, заполни бланки». «Ога», говорит, и к столу отходит. Всё отправили, попрощался я с Антохой, и только через полчаса вспомнил, что пашпорт он мне не вернул. Звоню ему, говорю, отдай, мол, обратно, он мне: «ога», говорит, жди на остановке. Приезжаю я к поште, жду его час, полтора часа… Наконец является и говорит — «Спасибо, мил человек, оформили мы на тебя ипотеку под залог имущества, плати теперь двадцать четыре косаря в месяц». Я думал, шутит, посмеялся. А они с жоной через неделю в Уфу переехали, в квартиру новую.

— Что, из квартиры выселили? — спросил стоящий рядом с Матвеем марсианин. — Потому ты и здесь?

— Нет, всё не так. Через три года я суд выиграл, получил тринадцать мильонов.

— Тогда что ты забыл в ближнем космосе?

— Хех. На сборниках на тех Марс был нарисован. Мечта у меня была, понимаешь, свалить с той грёбаной планеты, — старик махнул в сторону неба, где, вероятно, вращалась Земля. — А тогда колонии только строились. Купил я заводе старую ржавую цистерну, четыре года над ней работал, двигуны самодельные прилепил, все дела. Прилетел… Кто ж знал, что здесь писатели не нужны?

Матвею рассказ надоел. Морщась от запаха, он подошёл ближе, чиркнув карточкой по считывателю первого космического бомжа, как это делали все, и ушёл домой пить чай.

Он отстегнул третью руку, как только переступил моргающий голограммой порог её стерильного жилища.

— Ты любишь собачатину? — она отложила половник и улыбнулась корейским прищуром зелёных линз.

— Не откажусь. Сама ловила? — он подошёл ближе и сел на коленях рядом с плитой.

— А как же! — она расстегнула рубашку, наклонилась и стала водить соском над его носом. — Попробуй поймать меня, ты, храбрый охотник на собак!

Напряжение растёт. Разговор не клеится — то ли из-за взаимной скромности, то ли потому, что наконец-то кроме них в квартире никого нет.

— Что ты делаешь? — он пересаживается со стула на кровать, где она уже минут десять молча возится с грудой тряпья и синтепона.

Она вздрагивает и отсаживается от него на сантиметров пять.

— Разве я не показывала? Я давно пытаюсь это сшить, много перекраивала.

— Ты такая талантливая, — он осторожно, хрупко проводит рукой по её спине.

Снова вздрагивает, но спустя миг улыбается.

— Нет, я неумеха. У меня не получается. Я нашла выкройки в Интернете, но у меня не получается главный модуль. Он… не сходится размерами. Я распорола…

— Главный модуль чего? — он кладёт подбородок на её плечо.

— Я не скажу… ты будешь смеяться, — почти шёпотом произносит она.

— Ну, скажи, — он подбирает волосы и заправляет их за ухо, замечая румянец на щеке.

— Ты же… любишь… космос? — она откладывает тряпьё в сторону, всё ещё не решаясь посмотреть ему в глаза и зная, что после этого может быть.

Он гладит её спину, глядя, как краснеют уши, и обдумывает следующий шаг.

— Конечно. Я очень люблю… космос. Космооперы. Star Wars, Светлячок, Стар Трэк…

Она неожиданно хмурит бровки и отодвигается от него.

— Это… всё ненастоящее, понарошку. Я говорю про наш космос, его историю. И вообще, прекрати, ох… — он продолжает её обнимать и касается кончиком языка мочки уха. — Продолжай…

Он целует её в щёку, потом в губы. На пару секунд оба замолкают.

— Мой первый поцелуй…

— Так что ты собиралась сшить? — он смело расстёгивает пуговки на блузке и осторожно проводит рукой по тёплой груди.

— Мы когда-то летали в космос, мы… запускали туда корабли, даже были… на Луне. Мы хотели…

— Я очень люблю… Луну, — он гладит её бёдра в обтягивающих шортиках, помогает освободиться от них и раздевается сам. — И хочу.

— У нас, у американцев были разные космические программы, — продолжает тараторить она. — Мы вместе строили станцию «Мир», а потом… утопили её… Ой, какой у тебя…

— Ты будешь моим океаном…

— Мой мир!

Чёрные тучи сгущались над светлым покрывалом моря. Хлёсткие волны бились об илистый берег, где в корнях тальника таилась моя скромная лачуга.

Я ковырялся ножом-отвёрткой во внутренностях очередного птицеробота марки «Коростель», которого принесла мне волна, когда заметил, что ко мне приближается старик. Он был ещё из того поколения, коего не коснулась рука киберинженерии. Таких людей осталось мало, тем более, в наших безлюдных краях. Кинув робота на берег, я привстал, чтобы поприветствовать незнакомца.

— Зачем он тебе? — старик кивнул в сторону робота.

— Мне нужен «крик». Очень хороший голосовой модуль, с ним удобно охотиться на болотах. С кем я имею честь?..

Старик присел на камень и достал старую тетрадку в кожаном переплёте.

— Моё имя тебе знать не нужно. Я знаю тебя, ты Лэсли Кинг по прозвищу Ондатра. Бросай всё это, киберптицы и фауна — чепуха по сравнению с тем, что приносят нам южные течения. Я навёл справки, шесть лет назад в лабораториях старины Джо вывели новый вид биокиборгов, с протеином, дарующим бессмертие и суперсилы. Выглядят как рыбы с человечьим лицом. Парочка заплыла в наши воды…

— Чушь, — нахмурился я. — Старина Джо не станет бросать плоды своих творений в море. Уважаемый сэр, скажите прямо, что вам нужно?

— Мне — ничего, — старец поднялся и посмотрел вдаль. — Но я знаю, что нужно тебе, чтобы поймать Рыбу. На том острове — форт клана Фрегатов, чей главарь является твоим названным братом и давним врагом. Его киберглаз может стать отличной приманкой для творения старины Джо…

Я много думал после, заливая свою тоску маисовой. Бредовая идея убить брата, чтобы поймать рыбу, овладевала мной всё больше и больше. В конце концов, я взобрался на скалу, где была станция связи с островом, склоняясь от ветра, и заорал в микрофон:

— Джэрри Кинг, если ты меня слышишь! За тобой должок. Если помнишь, ты пообещал в том году прикончить меня. Я принимаю твой вызов, лети сюда.

Спустя полчаса я увидел белую точку, отделившуюся от форта, и принёс в жертву чёрного петуха…

2013

(Тема: Агрегатные состояния: белизна/чернота)

(соавтор пожелал остаться неизвестным)

Скоробогатов Андрей, Юшков Павел

Киберкаштанка мальчика

(Запись предпоследняя по счёту)

Год Угря, седьмой лунный месяц, девятые лунные сутки.

В тот пасмурный весенний день перед уроком девицы долго шептались в углу, хихикали и рассматривали что-то непонятное. Затем самая бойкая из них, Ниночка, подсела к Маше, сидевшей за первой партой, и спросила:

(конкурс мини-зарисовка, 2021 г.)

Пустота. Белая, всеобъемлющая, и ты посреди неё.

— Кто? Где я? Я умер?

— Не сейчас. Но, возможно, скоро.

— Кто ты?

— Это не важно. Скажи мне, ты счастлив сейчас?

— Я… Наверное, да. Есть деньги. Бизнес. Квартира, коттедж. Съездил на Мальдивы… А что?

— Здесь ты можешь не обманывать…

Пустота ушла: тусклый подъезд, в твоих руках цветы, палец нажимает на кнопку знакомого звонка. Открывается дверь, и переполняет чувство счастья — перед домой Яна, хрупкая, молодая, в лёгком домашнем халатике. Она бросается тебе на плечи, ты вздрагиваешь и просыпаешься.

— Сон, всего лишь сон…

Ещё один день — встречи, суета, вечер, рюмка дорогого вискаря в компании с роскошной, но не любимой девушкой вдвое моложе тебя. И снова один в своём особняке, снова сон: крохотный сибирский городок, из которого ты так и не уехал, табличка «ЗАГС» на сером здании. Толпа родственников, лиц ты не замечаешь, но чётко видишь Яну — в белом платье, красивую, светящуюся, вы идёте рядом, играет свадебный марш, «горько», целуешь её, вздрагиваешь… И снова вокруг пустота.

— Ответь! Что тебе нужно?

— Это ты ответь — ты же хочешь этого?

— Хочу! Я бы всё отдал, чтобы жизнь стала такой. Чтобы не ехал в эту чёртову столицу. Ты же можешь… можешь повернуть время вспять? Да?

— Давай попробуем.

Снова родной город — ты проводишь пальцами по осеннему листу, чувствуя поверхность. Районная поликлиника, ты спешишь навстречу Яне, она выходит, и ты слышишь слова: «Я беременна», после чего ты обнимаешь её, шепчешь на ухо «я стану отцом… отцом».

Вы идёте домой, смотрите передачу на стареньком ТВ, вместе готовите ужин. На следующий день ты идёшь на работу — ты учитель географии в школе, это сложно и приносит мало денег, но ты счастлив. Дни сменяются днями, вы ездите за город, отдыхаете, ждёте…

Наконец, приходит день, когда всё должно случится — берёшь такси и отвозишь Яну в роддом. Прощальные объятия, дверь закрывается, и вновь…

— Верни меня! Я всё отдам! — кричишь. — Сколько нужно? Миллион? Десять?

— Ты не понял… Я не продаю, а только показываю…

Говорят, раньше номера в отелях с окнами на Кремль стоили дороже. Сейчас же заниматься сексом с проституткой с видом на аварийно севший инопланетный звездолёт было тем ещё удовольствием. Первые несколько раз это казалось забавным, но скоро вид инопланетной железяки начинал раздражать.

Громада корабля высилась за Москвой-рекой. Слегка накренившаяся на левый бок, коническая груда инопланетного мрака где-то касалась земли, погребя под собой целые кварталы, где-то стояла на колоннах-опорах. С той стороны, которая была видно Егору, титановое пузо корабля, расплющившее двадцать лет назад Дом Советов и пару десятков других высоток Садового кольца, теперь висело на высоте десятого этажа. Оно словно подпиралось сбоку строительными конструкциями, отлетевшими от обшивки обломками длиной в пару сотен метров, отечественными кранами и древними стенами частично уцелевшего Кремля. Сбоку, в тени громады, едва доходя до середины его бока, высились открытые бетонные блоки, подсвеченные таинственным бирюзовым огнём. Это светились черенковским излучением реакторы и климат-контроллеры, нужные для обогрева теплолюбивых алиев. К ним примостился десяток цехов, строящих разные секретные штуки, истинное назначение которых известно только избранным.

Многих землян старших поколений с первых месяцев Приземления занимал вопрос: почему они приземлились именно в центре Москвы? Могли же сесть в Домодедово или хотя бы в Бирюлёво. Обычно так вопрос ставили выжившие коренные москвичи. Население страны, посмеиваясь над неудачниками из бывшей столицы, всё же рассматривало проблему чуть шире: почему именно в столице, почему не в Рязани, Екатеринбурге или малообитаемой Чукотке? Американцы, европейцы и прочие иностранцы же удивлялись: почему, мать его, вообще алиям вздумалось сесть в какой-то ледяной России, а не в США или ЮАР?

Егор, родившийся в девяносто втором, за год с небольшим до Приземления, был из того поколения, который воспринимал картину мира с севшими алиями как саму собой разумеющуюся. Единственные моменты, когда ощущение нереальности происходящего всё же перекрывало рассудок, это когда он лежал после секса с очередной московской проституткой, и окна номера выходило на оцепленное Садовое Кольцо. Говорят, в такие моменты разум мужчины адекватнее всего и яснее воспринимает реальность. Шелуха слетала, и человеческий разум не мог принять вид консервной банки над центром бывшей столицы.

— Ты бывал там? — девушка, покручивая волосы на груди Егора, слегка рассеянно махнула в сторону окна. Время ещё не закончилась, и она, как часто это бывает, решила отдохнуть перед следующим клиентом, поваляться на роскошном трёхспальном матрасе и поговорить «за жизнь». Она была на пару лет старше Егора. Кажется, её звали Лариса.

— С чего ты взяла? — усмехнулся Егор. — Туда не пускают каждого.

— Но ты же… работаешь в Корпорации Снабжения?

Егор насторожился, почувствовав зуд профессиональной паранойи. Он особо не скрывал своей принадлежности к Корпорации. Символика на кожаном дипломате, строгий дресс-код и возможность оплачивать услуги не самых дешёвых борделей выдавали в нём человека, относящегося к правящей в Москве Корпорации. Дело было в другом: проститутки попадаются разные. Интерес к подобным вопросам может быть как простым любопытством деревенской дурнушки, как и осторожной агентурной работой шпиона многочисленных окопавшихся в Москве спецслужб.

— Я работаю в дочерней конторе, и это ничего не значит. А внутри бывают только военные, топ-менеджеры и инженеры с высшим допуском. Снаружи монтажников тоже очень мало.

— А ты чем занимаешься?

— Снабжение. Ты давно в Москве?

— Нет, — насупилась Лариса. — А что, заметно, что недавно? Ты не первый, кто спрашивает.

— Заметно, — кивнул Егор. — А сколько…

— … Только не надо бестактных вопросов вроде «а давно ли я работаю», — Лариса изменилась в лице, отодвинулась, промолчала пару секунд и добавила: — Бестактнее только «сколько мужчин у тебя было».

Егор, конечно, виноватым себя не почувствовал, но из соображений безобидной галантности притянул девушку к себе, приподнял и игриво укусил за бок. Лариса хихикнула, расслабилась и всё же ответила.

— Недавно. В Москве и начала.

— И откуда ты такая приехала?

— Из центральной полосы. Не важно. Расскажи лучше, как ты в Москве оказался?

— Я из столицы. Два года сидел в Уральском офисе, потом отправили в годовую командировку сюда.

— Сразу после вуза — и уже большой начальник?

— Небольшой. Руковожу группой. И мне повезло с родителями.

— В столице красиво, — Лариса сладко потянулась. — Я бы хотела работать там. А тебе тут нравится?

— Конечно! — Егор чуть не рассмеялся. — Всегда мечтал оказаться по эту сторону МКАД. Понаехавшим работником.

Лариса спрыгнула и стала искать под диваном трусики. Сарказма она, похоже, не уловила.

— А то, что тут радиация и аллергия? Плесень? Что люди быстро умирают?

— Чёрт возьми, конечно, я мечтаю вернуться обратно, — Егор почувствовал, что его начала напрягать её простота. Возможно, от того что он не понимал, наигранная ли эта простота, или нет. — Посмотри под тумбочкой, ты вроде бы туда их запнула.

— Что же не вернёшься? Деньги?

— Да, вахтовые. Проект. Ничего, скоро всё должно закончиться.

— Кстати, о деньгах… — осторожно намекнула она, и Егор потянулся за кошельком.

Говорят, раньше в Москве было хорошее и удобное метро. После того, как корабль сел, станции кольцевой линии подорвали, чтобы сделать невозможным проникновение в центр из окраин. Не то власти по повелению алиев, не то сами алии, хотя те предпочитали далеко из корабля не выбираться. Новые станции строить перестали, и из оставшихся целыми семи веток какое-то время работали только четыре конечных огрызка, которые, в конце концов тоже закрыли.

Настала эра аэротакси. Сверхэффективные электро-водородные батареи, не то подаренные алиями, не то разработанные на Земле раньше и внедрённые только теперь, позволили частично отказаться от бензина. Нефтегазовое лобби оставалось сильным, но оно уже ощутимо потеснилось побочными производствами Корпорации.

Облака смога от вздымающихся за Садовым кольцом труб бороздили тысячи лёгких и удобные на вид двуместных квадролётов. Но удобство передвижения оказывалось мнимым — московский уличный трафик даже при половинном населении остался адом. Проезд на легковушках по Москве был ограничен, а над самой зоной строительства Корабля располагалась бесполётная зона. Чтобы попасть в Шереметьево с юга, потребовалось полчаса ехать на наземной маршрутке до ближайшей взлётной площадке, сотня которых была разбросана по всему городу.

В дороге Егор, стараясь как-то сгладить ощущение безысходности, исходящее от кашляющих попутчиков, размышлял, куда лучше отправиться в долгожданный отпуск. Европа наскучила ещё за период детства и студенчества, а отдых на южных морях Егор почитал за быдлячий. Хотелось чего-то более крутого — в Бразилию, на водопад Игуасу, или в Шри-Ланку, полюбоваться на Адамов мост. Поговаривали, что его строили родичи нынешних обитателей Садового Кольца.

В любом случае, точного времени своего отпуска Егор всё ещё не знал. Деньги были, недвижимость и все атрибуты успешной карьеры — были, а определённости с отпуском не было. Всё зависело от руководства.

Наконец маршрутка извергнула своё потное содержимое наружу у станции аэротакси «Воробьёвы Горы». Пробежавшись вместе с небольшой группой вылетавших по крутой лестнице на плоскую площадку станции, Егор сунулся в ближайшее свободное окошко.

— До Шереметьево.

— Две пятьсот, — сказал, очнувшись от утренней дремоты аэротаксист.

Егор прыгнул в кабину, захлопнул дверь. Бросил сумки на багажную полку позади сидений, нацепил ремни кресла-катапульты и гарнитуру. Таксист попался болтливый. Только они взлетели и встали на курс, начал сыпать вопросами. Егор был в хорошем настроении и потому оказался не против.

— Домой летишь?

— Домой, в столицу.

— Хорошо тебе. Насовсем возвращаешься?

— Надеюсь, надолго. Начальству виднее, насколько.

— В Корпорации трудишься?

— Угадали.

Они пошли по широкой кривой над Третьим Транспортным. Верхушка километрового корабля терялась где-то в облаках. Мимо них, чуть ниже и правее тяжёлый грузовой дирижабль, казавшийся песчинкой по сравнению с кораблём, поднимал наверх соседнего с кораблём здания какие-то крепёжные каркасные конструкции. Где-то недалеко от дирижабля виднелось здание управления участка, слегка знакомое менеджеру — его проектировал Уральский офис, а группа Егора закупала комплектующие по электрике и управляла логистикой.

— Есть у стройки начало, нет у стройки конца. Вы там были? — видимо, почувствовав небольшую строгость в голосе молодого инженера, пилот перешёл на «вы».

— Нет… Мне вот иногда интересно, это всех сотрудников Корпорации или похожих на них полагается спрашивать, были они там, или нет?

Аэротаксист усмехнулся.

— Ну, любопытство человеческое не победить. А мне вот интересно: они улетят когда-нибудь отсюда?

— Ну, все рано или поздно задаются этим вопросом. Улетят, или нет.

— Лучше бы, чтобы не улетели, — сказал таксист.

— Почему?

— Спокойнее с ними. Привычнее.

— Никогда не понимал тех, кто так говорит, — признался Егор.

Инопланетная громада осталась позади. Таксист воровато оглянулся, словно инопланетяне подслушивали их разговор.

— Понимай, не понимай, всё равно они про нас знают больше, чем мы, — водитель перешёл на громкий шёпот, что было совершенно бессмысленно, учитывая то, что они общались по гарнитуре. — Мало ли, улетят, и что потом? Как дальше жить? Чем заниматься четырём миллионам москвичей?

Егора не удивило поведение, потому что подобные паранойи у нынешних москвичей встречались сплошь и рядом. Минут десять они молчали.

— А как они выглядят? В сети настолько много вариантов, что не знаешь, во что верить.

— Как большие пауки. От трёх до четырёх метров, если вытянуться. Шесть ног, двадцать усиков.

Таксист оживился:

— Правда? Один ваш коллега описывал их совсем по-другому.

— Ну, это то, что удалось увидеть мне в корпоративной сети. Первые секретные съёмки из девяностых. Помните, тогда парочка их десантников вышла на наш ОМОН в районе Александровского Сада.

— Слушай, а припоминаю такое! Так вот, значит, какая правда. А цвет какой?

— У них что-то вроде скафандров. Но, как я понял, красный или коричневый.

Подобные вопросы незнакомых людей Егор любил. Внутренний комитет по информационной безопасности Корпорации вот уже десять последних лет рекомендовал в ответах про инопланетян включать максимальную фантазию. Легенд было много. Легенды даже предлагалось в свободное время записывать в специально созданную базу данных на внутренних серверах, чтобы сотрудники с бедной фантазией могли заучивать типовые ответы. Насколько понял Егор, корпорация даже содержала небольшой штат секретной студии 3Д-дизайна, которая перерисовывала и распространяла в сети «исторические» кадры посадки инопланетян. Легенды нужно было менять от разговора к разговору, чтобы окончательно всех запутать. Запутать коллег уровнем допуска пониже, случайных попутчиков, друзей, близких, и запутать самого себя.

Шутливо-несерьзное отношение к инопланетянам — залог успеха проекта и психологического здоровья сотрудников, говорили они.

Говорят, раньше Москва была столицей. Власти молодого государства, оказавшись в непонятной для них ситуации, решили проблему с кораблём в центре столицы просто. Они перенесли все столичные органы к себе на родину, оставив мэрским властям разбираться с проблемами города самостоятельно.

Степан Сфенович, вставший из-за своего переговорного стола, чтобы размяться, стоял спиной к Егору и смотрел в окно на загорающиеся вечерние огни. Долго смотрел, минуты две, после чего Егор не выдержал, поднялся со стула и тоже подошёл к окну. Наверное, полагалось и дальше сидеть за столом — неслыханная дерзость, если сравнивать с нормами каких-нибудь японских корпораций, но отношения с начальством казались инженеру хоть и напряжёнными, но с долей взаимного уважения.

Позади было полчаса разбора полётов, обсуждение работы группы снабженцев. Егора хвалили. Удачно проведя тендеры и закупив дешёвые китайские комплектующие для блока управления, его группа сэкономила сотню миллионов рублей. Монтаж строения уже почти заканчивался, и головное предприятие готово было расплатиться с дочерним офисом со дня на день. Всех ждали премии. Егор же больше ждал отпуска — денег у него хватало, но времени, чтобы их тратить, в период командировок не было.

Вид с башни «Исеть», открывавшийся на искрящуюся историческую часть Екатеринбурга, с одной стороны, был по-столичному помпезным и пафосным, а с другой — более родным, спокойным и естественным для Егора. Редкие, неторопливые аэротакси, взбивающие еле заметные борозды в небе не могли сравниться с натруженным трафиком

— Москвабург, — неожиданно резко и презрительно сказал директор департамента. — Калька. Пытаются стать лучше. Не выйдет. Как была провинцией, так и останется. Сколько не строй стекляшек. Питер обогнали только по числу пробок и торговых центров, а не по столичности.

— Ну да, только второй по величине город в стране, — осторожно вставил Егор.

— Третий! Москва — второй. И это неправильно.

— Но Москва — не Россия, — сказал Егор и прикусил язык.

Совсем неожиданно для себя Егор понял, что разговор перешагнул незаметную до этих пор грань безболезненности. Оказывается, у переехавшего на Урал Степана Сфеновича столичность была больной мозолью. Чувство комфортного общения оказалось обманчивым.

— А что, вот этот вот Ёбург — Россия? — рявкнул директор, резко повернувшись. — Питер — Россия? Почитай историю, когда были построены «Бурги» и когда — Москва. Наша государственность начиналась с Москвы. А теперь из-за каких-то не умеющих водить пришельцев мы почти лишились тысячи лет своей истории.

На дежурной шутке про «не умеющих водить» Егор был вынужден улыбнуться. Он понял, что надо исправлять ситуацию.

— Степан Сфенович, но ведь когда-нибудь это всё закончится? Они улетят?

— Не знаю. Не верю уже. Мне кажется, даже контактная группа не знает. Ты бы стал верить инопланетной расе, отличающейся от тебя биологически настолько… насколько можешь представить? Опять же, почитай историю, что бывает, когда веришь. Индейцы, например, когда приплыл Колумб, наверное, тоже поверили.

Игрушка на снегу — 2010 год, написан на сетевой конкурс «Рваная Грелка» по теме «Многофункциональность». Возможно, это наше будущее, возможно, будущее одного из очень близких вариантов. История про верность, про профессиональный долг, про предательство и преодоление себя. Один из наиболее динамичных рассказов раздела, близкий к фантастическому боевику.

Не в ответе за тех — 2015 год, «Рваная Грелка», тема от Кен Лю «Social vision». Другое название — «Капкан для маленького принца». Можно предположить, что это один и тот же мир, что и в первом рассказе раздела, или очень близкий к этому, только слегка другое время. Потому и жанр похожий. Но это рассказ, скорее, про другое — про взросление, про осознание своего места в обществе, про преодоление себя.

Ты убьёшь меня осенью — 2012 год, «Рваная Грелка» (так уж вышло, что в этом разделе много работ с этого конкурса), тема — «А вы уверены, что это добро?». Собственно, рассказ именно про это — про относительность добра и зла в тяжёлых условиях. А ещё про постапокалиптическую (точнее, про «посткатаклизменную») любовь и про музыку — не смог удержаться и всунул в сюжет Чэпмен Стик. Рассказ не совсем характерный по жанру и набору допущений для раздела, но подходящий по настроению и описываемому времени.

Крот с котлетами — 2014 год, конкурс ХиЖ. Немного сюрные котлеты сочетаются здесь с глубокой антиутопией и даже драмой. Шпионско-сисадминский рассказ про предательство, про доверие и его последствия.

Хамелеон — 2015 год, рассказ, написанный на конкурс работ про Арктику. Это в чистом виде «производственный роман» с привкусом шпионского детектива и триллера. Фантастический элемент тут минимален, будущее, пожалуй, самое близкое среди рассказов такого рода.

Густой чувак Сенька и его борода — 2013 год, «Рваная грелка», тема — «Крысы на чердаке». «Крысы на чердаке» тут — это одновременно и нарушившие договор будущие пассажиры космической станции, и (если буквально перевести английский фразеологизм) тараканы в голове у остальных строителей. Рассказ одновременно и эротический, и комедийный, но главное в нём то, что он является приквелом к циклу о Сфере Миров и двенадцати новых планетах.

Последний из тринадцати — 2014 год, «Роскон-грелка», тема — «Мальчик, с которым всё случилось». Это посткиберпанковый, чистейший экшн-боевик, драма взросления и сурвайвинг, написанный на одном дыхании за восемь часов до дедлайна конкурса. После концовка и, соответственно, «мораль» рассказа несколько раз переписывалась и менялась, и тема колебалась от идей максимализма и нонконформизма до антитеррористической. Картина мира, возможно, увязана со «Сферой миров»

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Икосаэдр 2.0