GIFTED by Suzumi Suzuki

© Suzumi Suzuki 2022

All rights reserved.

© Слащева А., перевод, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Я обхожу дом, выходящий на дорогу между кварталом развлечений и Корея-тауном, я открываю тяжелую входную дверь на парковке и по боковой лестнице поднимаюсь на третий этаж. Там, в конце коридора, еще одна железная дверь: когда я, приложив все силы, приоткрываю ее, раздается скрип, но прежде чем она захлопнется, я успеваю вставить ключ в старый замок и провернуть его налево до щелчка. Каждую ночь одни и те же звуки: скрип, затем щелчок. Если пауза между ними коротка или, наоборот, затягивается, мне становится не по себе. Стоит поставить на пол тяжелую сумку или случайно обронить ключ – и весь ритм сбивается.

Когда мама попросила разрешения пожить у меня в те последние дни лета, я сразу согласилась – может, потому, что тем летом и так было много потерь. Болезнь, поселившаяся у мамы в желудке, уже достигла той стадии, когда мама, кажется, искала, где бы умереть. Она сказала по телефону, что хочет дописать еще одно последнее стихотворение.

– На больничной кровати это будет совсем не то. Ты понимаешь?

Я уловила в этом ее «Ты понимаешь?» нотку снисхождения, но не смогла на нее ни разозлиться, ни рассердиться. Мне даже сделалось грустно – ведь для нее умереть в моей захудалой квартирке неподалеку от квартала развлечений лучше, чем в обычной больнице. Мама не достигла выдающегося успеха, хотя могла бы. Она выпустила несколько тоненьких поэтических сборников, и ее фотография пару раз появлялась на обложках журналов. Ну и однажды она выступила в утренней программе на местной радиостанции, где читала японские переводы английских стихов. И в общем-то все.

Через два дня после своего звонка она приехала ко мне прямо из больницы, и меня охватили двойственные чувства: досады – ну почему она не сказала мне пораньше, чтобы я смогла подготовиться и собрать все необходимое – и облегчения, ведь, значит, мама была уверена, что я ей не откажу. Из такси мама вышла в мешковатых спортивных штанах и футболке с длинными рукавами, на которую был наброшен пиджак. Этот голубой пиджак, который был на ней в тот день, когда она легла в больницу, отныне служил единственным напоминанием о прошлой жизни – теперь она могла носить только просторную ночную рубашку. После больницы у нее было всего две сумки с вещами, и на мой вопрос, надо ли забрать что-то еще из ее квартиры, она ответила отрицательно. В одну сумку были втиснуты две ночные рубашки, зубная щетка и расческа, и я уже знала, что лежит в другой.

Я не просыпалась в одной комнате с мамой уже лет восемь, с тех пор как самолеты террористов врезались в нью-йоркские небоскребы. Тем не менее это не значит, что мы не общались совсем, может, за исключением пары лет, пришедшихся на мой подростковый возраст. Мы стали чаще видеться с тех пор, как у нее нашли серьезную болезнь, мы встречались как в больнице, так и в других местах. С каждой встречей она все больше худела, ее волосы истончались, и это меня беспокоило. В молодости у нее были блестящие, пышные черные волосы до самой груди. Она говорила, что их слишком много, чтобы собирать в пучок или делать завивку, поэтому носила их распущенными. Ее черные волосы ярко контрастировали с моими, вьющимися и каштановыми.

Прошлой весной мама говорила, что справится с болезнью, но теперь она так не думала. Пробыв у меня девять дней, в течение которых она даже не открыла сумку с блокнотами и ни разу не взяла свою ручку, она снова легла в больницу, жалуясь на дыхание. Сейчас я думаю, что если бы мне пришлось жить с ней полгода, да хотя бы несколько месяцев, то так было бы лучше: я бы каждый день готовила ей что-нибудь, делала бы ванну, рассказывала бы интересные истории, хотя она бы их все равно не слушала. Но это лучше, чем соблюдать отбой и пить лекарства по часам. Мы спали рядом только в первую ночь, когда она приехала. Мама подумала, что так будет и дальше, но на самом деле у меня не было времени из-за работы.

Теперь я понимаю, что вечерами, догадываясь, что мне пора уходить, она правдами и неправдами пыталась задержать меня: то нарочно тянула с лекарствами, то раскрывала газету и задавала мне какой-то явно вымученный вопрос, – не говоря об этом прямо: «Останься, побудь здесь, побудь со мной». Протягивая мне телепрограмму и пульт, она просила помочь ей с выбором: «Не знаешь, что мне лучше посмотреть на ночь перед сном?» Мамины руки, в прошлом изящные и гибкие, теперь покрылись волосами, иссохли и стали не толще, чем три моих пальца: указательный, средний и безымянный. Кожа ее сморщилась и стала дряблой, но когда я намазала ее дешевым увлажняющим кремом из аптеки, то ее цвет слегка улучшился. После этого она снова попросила: «Включи мне что-нибудь». Раньше она не смотрела телевизор, и ее стремление задержать меня очередной несущественной мелочью только вызвало у меня желание поскорее уйти.

Я переодевалась перед самым выходом и в целом старалась одеваться не так, словно собираюсь на работу в ночной клуб. Обычно я час тратила на макияж, но теперь только наносила пудру, а остальное доделывала уже снаружи. Скромная одежда, которую я надевала, чтобы мама не удерживала меня, ей нравилась. Однажды она даже бросила мне: «Очень миленько», – на мне были надеты джинсы и бежевый кардиган, и тогда мама впервые похвалила мой выбор одежды и мой стиль. Но в итоге я все равно старалась как можно раньше дать ей лекарство, чтобы избежать расспросов и выйти на улицу. Щелчок ключа в замке, раздававшийся после того, как она засыпала, звучал укоризненно.

Может, если бы мама воображала или много думала о себе, с ней было бы проще. Она была невысокой, но стройной, у нее был прямой нос и большие глаза. Мамина светлая кожа легко сгорала под жарким летним солнцем, поэтому она не ездила на море и не ходила в бассейн. Она осознавала свою красоту и умела ею пользоваться, но в то же время презирала мир, в котором этим словом швырялись. Это же отношение проявлялось в ее стихах, ведь их порой хвалили не так, как ей бы самой хотелось. Поэтому нетрудно догадаться, что эта черта ее характера воспринималась как капризность. В прошлом близкие ей люди порой исчезали очень быстро, не оставив ни контакта, ни имени. Так что из маминых друзей я смогла вспомнить только тех, о которых на самом деле уже ничего не слышала много лет. Но при этом такая жизнь не выглядела одинокой или жалкой – и это можно считать величайшим благословением. Но именно поэтому мне было тяжело смотреть на ее исхудавшее, покрытое волосами тело и на ее редеющие волосы.

На девятый день я поставила перед мамой теплую лапшу с луком и мэнтайко. Домой я вернулась под утро, и мне хотелось спать, но разозлившись на маму, которая не могла ответить, что бы ей хотелось съесть, я приготовила лапшу, купленную еще летом. Для меня было бы достаточно простой лапши, но после приезда мамы я запаслась луком и мэнтайко[1]. Маленькую красную пиалу с лапшой я поставила на небольшой столик рядом с футоном[2], и мама сказала, что это вкусно. Но сделав три-четыре движения палочками, она положила их на стол. Лапша осталась почти нетронутой.

– Очень вкусно, спасибо, но мне хватит.

Вид мамы в футоне согнувшейся над дешевым столиком из гипермаркета хозтоваров – все это совсем не вязалось с выражением «последние дни». Она даже не носила белье под растянутой пижамой, наверное, больничной. Желтая пижама в цветочек, выбранная мамой, казалась неуместной. Но у нее не было сил носить что-то другое. Возможно, пижаму принес кто-то из ее знакомых, но я не видела, чтобы кто-нибудь ее навещал. Мне пришли на ум образы смерти и грусти из ее стихотворений, и в животе возникла тяжесть.

– Ладно, не ешь.

Мои слова прозвучали чересчур резко, хотя я этого не хотела. Через желтые тюлевые занавески просачивался почти летний свет и падал на выгоревший ковер. Я больше не могла сидеть на грязной подушке, поэтому отложила лапшу, встала, чтобы убрать мамину посуду, и повернулась к раковине. Одна из двух комнат была забита одеждой и сумками, в ней еще стояла широкая кровать, поэтому я не показывала ее маме. Мне хотелось, чтобы наша совместная жизнь проходила в другой, просторной комнате, в которую вела входная дверь. Там же были раковина, дверь в туалет, дверь в ванную. Я осознавала, что в нынешнем состоянии у мамы больше не было сил сообщить мне, что брендовые сумки и одежда – дурной вкус, но мне все равно не хотелось ей их показывать.

«Извини», – проговорила мама. Мои слова и мое поведение показались ей злыми, холодными, обиженными. Странно, что она решила извиниться передо мной за то, что ничего не съела. Я хотела извиниться перед ней сама – извиниться за свои поступки. Стараясь не шуметь, я выбросила остатки лапши в раковину и принялась мыть посуду, но вдруг заметила, как мама медленно, пошатываясь, подходит ко мне. Я чувствала ее, я видела отражение ее силуэта в раковине, но все равно это казалось не совсем реальным: она с трудом могла дойти даже до туалета, а умывалась и чистила зубы в футоне, для чего я подносила ей воду и туалетные принадлежности.

Мама подошла, прошептала: «Извини», – и погладила мою руку прямо над татуировкой. Я не обернулась, продолжая натирать губкой уже вымытую чашку. До маминого приезда я почти не пользовалась губкой, но за эту неделю она уже пожелтела и сморщилась с одной стороны. В моем районе шумно ночью, но вот днем людей почти не слышно. Корея-таун, расположенный напротив, весь день забит народом, но у нас же жизнь наступает только после захода солнца, даже летом. Доносилось лишь жужжание автомобиля где-то в далеке. Татуировка зазудела от маминого прикосновения.

Почти вплотную приблизившись к моей спине в своей цветочной пижаме, она сказала: «Кажется, я могла бы еще кое-чему тебя научить». Бросив желтую губку, я замерла, держа в руке намыленную тарелку, как будто мое малейшее движение могло спугнуть, сдуть мою страшно исхудавшую маму. Слабая струйка воды из крана с противным дребезжанием падала в блестящую раковину.

– У меня так мало времени. А мне так нужно, так нужно еще столько всего тебе сказать.

Я пробормотала что-то невнятное в ответ, подождала еще несколько секунд, а затем медленно подставила тарелку под струю воды и принялась ее отмывать. Больше двадцати пяти лет назад началась моя жизнь вне мамы, и семнадцать из них мы прожили вместе, поэтому ее слова о том, что этого времени будто бы ей не хватило, чтобы сказать мне что-то нужное, меня страшно взбесили (как и эта ее желтая пижама в цветочек). Однако вряд ли мама хотела сообщить мне что-то, пока мое тело не стало полностью моим. Она не была замужем ни разу. И даже после того, как я побывала внутри нее, а потом прожила жизнь рядом с ней, мое тело полностью принадлежало ей – по меньшей мере до тех пор, пока я не научилась зарабатывать самостоятельно.

Наконец я повернулась, сообразив, что она же устанет стоять, и увидела, как она медленно и неторопливо движется к футону. Футон, который я специально разложила в центре комнаты, чтобы ей удобней было есть и ходить в туалет, был залит солнечным светом, падавшим сквозь грязный тюль. Он ждал маму, которая шла к нему, пошатываясь, в своей аляповатой пижаме. Для мамы я всегда была посторонним объектом. В кухне, которая была отделена от комнаты мутным стеклом, было темно даже днем, если не включать свет. Даже в темноте мне были видны мамины кости под пижамой – настолько сильно она исхудала.

Я все еще ощущала тепло маминой руки после ее прикосновения к моей татуировке, под которой спрятан красно-белый след от ожога. Я смотрела на женщину, медленно переступавшую по комнате, потерявшую половину своих когда-то роскошных волос, которая буквально обожгла мою кожу.

Вечером того же дня я отвезла маму на такси в больницу, поскольку она не могла дышать и запаниковала. Следующие две недели я навещала ее ежедневно примерно в одно и то же время. Члены семьи могли являться в больницу хоть утром, хоть ночью, поэтому я могла оставаться с мамой до тех пор, пока она не заснет. Но я не могла возвращаться домой прямо из больницы, поэтому сидела с ней утром и днем, убивая время, и затем шла в бар ночью, если возникало желание. Под знакомый щелчок ключа в двери я протиснулась внутрь и оказалась совершенно одна в квартире, когда вдруг заметила на низком столике недоеденные куски хлеба. Впрочем, я вполне могла их там оставить сама, хотя я этого и не помнила. Через две недели в этой комнате не осталось ни забытых вещей, ни волос, никаких признаков того, что там жил кто-то еще. Первые три дня я расстилала свой футон рядом, ожидая, что мама вернется, но на третий день я поняла, что этого не случится. Я бросила простыню в машинку, поместила футон в пластиковый чехол и поставила стол на место. Это был простой футон, купленный сразу после переезда с прицелом на то, что вдруг кто-то из друзей захочет остаться на ночь. Друзья бывали у меня три раза, и футон лежал в чехле уже два года.

Я выкинула хлебные крошки в ведро, сняв джинсовый жакет, повесила его на вешалку и пошла в ванную мыть руки. Я снова забыла купить мыло для рук, хотя уже несколько раз замечала, что контейнер с нарисованной на нем стандартной счастливой семьей вот-вот опустеет. Выходить в круглосуточный магазин мне не хотелось. Все равно завтра днем я пойду в больницу, да и мыла еще хватит на пару раз. Мне совсем не хотелось выходить из комнаты, которая казалась мне настоящей. Намочив руки, я поставила их под дозатор и неожиданно выдавила большую порцию мыла без воздуха. Вымыв руки, я вытерла их тем же полотенцем, которым пользовалась утром, и села за низкий столик, рядом с которым был футон. Я думала принять снотворное, но выпитое сётю[3] давило на желудок – то ли из-за ПМС, то ли из-за недосыпа, – и я подумала, что засну и так.

На столе стоял бумажный пакет, куда я складывала призы из игровых автоматов, а вместо пепельницы была жестяная банка – это изменилось с лета. Когда у меня жила мама, я старалась курить только снаружи или, по крайней мере, под вентилятором. Я сразу же выбросила пепельницу, подумав, что заодно и курить брошу, но уже через три часа могла думать только о сигаретах. Мама, кажется, бросила курить еще до того, как узнала о болезни, но точно я не помню, когда именно. Я придвинула пепельницу, включила телевизор и надела носки. В старом здании гулял холодный воздух – солнечный свет, по-летнему теплый еще буквально две недели назад, теперь совершенно не согревал комнату. Я услышала голос знакомого актера по телевизору, и мне не понравилась его напыщенная бравурная речь, поэтому я отвернулась от телевизора и посмотрела на кучу белья на ковре. Я хотела включить обогреватель, но не могла дотянуться до розетки, поэтому пришлось встать и сделать несколько шагов в сторону кухни. Поскольку я сняла жакет и осталась в чем-то легком, то заодно достала теплые вещи из кучи белья. От выкуренного в баре у меня болело горло, но мне было наплевать, я достала из заднего кармана сигарету и, зажав ее во рту, отправилась на поиски зажигалки. Я пошарила в кожаной сумке, но там ее не было.

Я попыталась вспомнить, что ела сегодня с того момента, как вышла, но так и не вспомнила ничего, кроме кофе из автомата. Когда я употребляю алкоголь, я не помню ничего ни до опьянения, ни после. А когда трезвею, то забываю все, что делала, когда была пьяна. Это началось давно, еще с тех пор, когда я в семнадцать лет ушла из дома и бары стали моим местом работы. От одной половины дня остаются только смутные воспоминания, от другой – почти ничего. Иногда мои воспоминания нереальны, похожи на бред или галлюцинации, и при этом то, что кажется бредом, потом оказывается правдой, от чего я пребываю в легком отчаянии. А может и вовсе настоящим было только одно воспоминание о том, как моя знакомая, на десять лет старше меня, которая, кстати, в прошлом году ушла из хостесс, в час ночи заказывает в дрянном караоке-баре на краю квартала развлечений доставку из китайского ресторана. Кажется, из этого ресторана, который доставляет еду в хостесс-бары[4] и лав-отели[5], я заказывала жареную тыкву.

Возможно, мне просто надо выспаться. Уже несколько дней я не открывала свои безвкусные кружевные занавески. Поставив телефон заряжаться, я так и не смогла перебраться в соседнюю комнату, где было еще холоднее. Вчера я тоже спала на полу. Рядом лежала книжка в бумажной обложке с закладкой посередине – написанный каким-то американцем путаный детектив, из которого я осилила только послесловие. Когда я ее раскрыла, мне попались на глаза слова «алкогольный бред», и еще сильней захотелось спать. Засветился экран телефона, и короткая вибрация пронеслась по поверхности дешевого стола. Взяв телефон, я увидела на экране сообщение от подруги. Мне это не понравилось, я повернула голову и ощутила, что содержимое моего желудка вот-вот выйдет наружу.

Я потянула провод, отсоединила его и открыла сообщение. Я тут же увидела слово «похороны», но нет, это были похороны не мамы. Унылые похороны посреди летней жары.

За это лето я потеряла двух подруг. Одна, замужняя, сбежала с любовником, и больше мы не виделись. Мы учились вместе в средней школе и продолжали общаться, хотя в основном я контактирую только с местными. Мне казалось, что связь с ней – единственный выход из этой комнаты, из этого квартала. Честно говоря, я стала это осознавать уже после того, как она исчезла. Мы переписывались, но виделись редко: она звала меня к себе трижды, но встретились мы один раз. Она радостно рапортовала мне в сообщениях о том, как нашла бойфренда. Кажется, она наслаждалась этими свиданиями с легкостью замужней женщины. Сначала я просто махала на это рукой, но потом, когда у нее усилилось расстройство и она начала ходить к гадателю в Эбису, мне оставалось просто пожимать плечами. Не знаю, типичными или редкими были ее любовь, гадания и побег с любовником, но потом она перестала отвечать на сообщения, и через некоторое время они даже перестали доставляться. Мне позвонил ее муж, которого я видела один раз, и сказал, что она – обычно и домой-то приходившая поздно – однажды перестала приходить вовсе. Ребенок, похоже, остался с ним. Он спросил, где она, но я этого не знала.

Потом мне сказали, что она покончила с собой, выпрыгнув из окна в Осаке. Я видела ее мертвое тело, поэтому знаю это достоверно.

Каждое ее «хочу умереть» друзья воспринимали либо как смену настроения или грусть, либо как желание увидеться. Однажды клиент привел ее в ресторан, где я работала, и она уже тогда выглядела так, будто не хочет жить.

– А это Эри. Ее имя на одну букву отличается от твоего, – сказал клиент, который нас и познакомил. Потом он продолжил: «А имена-то у вас фальшивые», – и рассмеялся, хотя мы обе работали под настоящими именами. У него была противная привычка обедать в окружении девушек, которые ему нравились. Разумеется, все они имели привычку заниматься с ним сексом за деньги, и часто эти девушки, пять или шесть, бросали на него страстные взгляды в стремлении доказать, что они лучше, что они другие. Кому они хотели это доказать – загадка, вероятно себе. И все же, к сожалению для таких девушек, наше положение было одинаковым. В мире есть те, чья цена высока, и те, кто почти ничего не стоит. Мы все были одинаковыми, и только поэтому для мира цена наша была невысокой. Она, покойная, на это не жаловалась и так же хорошо понимала это, как я и еще одна девушка, поэтому потом, когда связь с тем клиентом прервалась, мы стали дружить.

Сообщение на телефон мне отправила та последняя из нашей троицы, продававшая теперь себя за бешеные деньги в районе, где располагались сауны. Она работала в заведениях такого уровня, где, помимо красивого лица, нужна еще белая кожа без шрамов и татуировок, черные волосы и грудь минимум четвертого размера.

Похороны были у нее в городе, в одном из тех мест, откуда пугающе далеко добираться до Токио. Сначала бесконечно долго трясешься в поезде, затем пересаживаешься на автобус. Перед станцией не было такси, и я впервые после школьных экскурсий оказалась в автобусе. Меня выручило то обстоятельство, что расплачиваться в нем можно было той же картой, что и в поезде, – но, кроме этого, все остальное в этой дороге меня бесило. И именно поэтому, находясь в автобусе, я тогда сделала вид, что меня интересуют БДСМ-салоны. Я об этом забыла, и она тоже забыла, но вот сейчас, видимо, вспомнила. В конце этого ее равнодушного сообщения, будто написанного эскортницей из высококлассного борделя, были аккуратно добавлены две ссылки.

Я набрала сообщение, повернув к себе телефон, который все еще заряжался. Конечно, стоило ее вообще-то поблагодарить, подумала я почти сразу же, как отправила сообщение, но было уже поздно. Доказательство моей неблагодарности.

Провод от зарядного устройства был недостаточно длинным, поэтому, пока я держала телефон, у меня заныли руки. В барах твоя зарплата зависит от тебя: за исключением первых нескольких месяцев она рассчитывается исходя из объема продаж, частоты выходов на работу и рабочих часов, но я не знала, как она рассчитывается на другом рынке, в тех заведениях, где зарабатываешь своим телом. Я задумалась, какой была Эри на этой своей работе, и коснулась своей уставшей руки. Передо мной две лилии и змея, заползающие оттуда на спину и прикрывающие ожог. Меня часто спрашивали, почему именно лилии, а я не знала, что ответить, и говорила, что пионы напоминают о якудза[6]. Мама в детстве покупала дешевые срезанные цветы, у нее еще были растения в горшках, которые она поливала, но не помню, чтобы среди них были лилии.

Я встала, положила телефон на тумбочку и пошла на кухню, где зажгла сигарету одной из зажигалок, оставленных за полупрозрачными стеклами. Пока я искала зажигалку, зажав сигарету в зубах, во рту стало влажно. Даже слюна, которая касалась кожи, была грязной, нечистой. Я бесцельно открыла холодильник, оглядела ряды разных консервов и алкоголя, но тут телефон завибрировал, и я вернулась в комнату.

Сообщения летели туда и сюда, но я при этом думала о том, что случается со вставными зубами при кремации. Я не знала, сгорают ли настоящие.

Мы часто встречались втроем и выпивали в баре часов до четырех утра. Эри нормально переносила алкоголь, но однажды – то ли ей просто было нехорошо, то ли она слишком много выпила – она блевала в туалете. Туалет находился прямо за стульями у стойки небольшого бара, где все было занято гостями, поэтому мы слышали, как она блюет, как рвота падает в унитаз, как она смывает воду. Никто особо не переживал, но когда мы решили, что ей должно было уже полегчать, из туалета послышалось: «Эй, кто-нибудь, подойдите сюда». Кто-то поинтересовался, что случилось, после чего она открыла дверь. «Я упала», – она лежала на полу, и с ее ртом было что-то не то: там красовалась большая дыра. Четыре верхних зуба выпали. В баре было много людей, внешность которых отличалась особыми приметами, но увиденное оказалось настолько неожиданным, что все, включая наших знакомых за стойкой, захохотали и не могли остановиться до тех пор, пока напряжение не развеялось. Наконец один из знакомых, вооружившись палочками, помог выудить ее зубы из унитаза.

Эри тогда работала в БДСМ-клубе четыре дня в неделю, и ей это почти нравилось. Она жила со своей собачкой в квартале неподалеку. Иногда я приходила туда с подругой из сауны, в ее крохотную квартиру, где было много безделушек и пахло псиной. После работы в баре я приходила туда самая последняя и приносила «Хёкэцу», пиво «Танрэй» и воду из магазинчика посреди квартала. К этому времени моя подруга из сауны была уже хорошо выпившей, и хотя она приносила закуски и дешевое сётю, мы еще потом два раза ходили за алкоголем. Как-то раз, когда я стояла на улице и курила перед походом в магазин, уже светало.

Точно, Эри не курила, поэтому у нее я выпивала только раз. Я много раз была в квартире своей подруги из сауны, которая жила с мужчиной, – она жила к востоку от квартала развлечений, в большом доме, где можно было курить. Теперь она живет там одна.

Мне было на самом деле неинтересно, я курила уже вторую сигарету, но не знала, чем все кончится.

Эри была старше меня на год, она жила и работала здесь, еще когда была подростком, вырвавшись из этого городка черт знает где. Но год назад она перестала ходить по барам и жила на подработки, работая где по десять дней, где по две недели, но с ежедневной зарплатой. Поначалу она писала, когда приезжала, а потом перестала. Иногда она писала с работы, что хочет умереть или вот-вот умрет, но нам было как-то все равно. Потом, два месяца назад, она отправилась в Осаку, где стала работать проституткой, поэтому тут уже стала снимать квартиру понедельно. Она не переехала отсюда: ей хватало денег на обе квартиры.

Я знала хоста, которого Эри называла «консультантом». Не думаю, что они спали вместе, Эри говорила, что он ей не нравится. Но она часто ходила к нему в клуб, и видимо не напрасно: он выслушивал ее жалобы за определенную плату и пару напитков, и даже за стол. Все это в высшей степени наивно, но каждая девушка из квартала хотя бы раз бывала в хост-баре.

Сколько бы раз я ни болтала об этом с подругой из сауны, она всегда отвечала одинаковыми длинными слегка выспренными фразами, но сейчас мы впервые заговорили о тех сообщениях, которые отправила Эри в день смерти. Все же я не думала, что могла бы сделать для нее что-то еще. Эри не хотела жить, а искать для нее причины жить дальше было выше моих сил. За полуприкрытыми занавесками виднелось небо, на котором гуляли красные отблески – может, полиция, скорая или вертолет, здесь такое бывало часто.

И на следующий день, и через день, и в следующий понедельник, возвращаясь домой, я продолжала слушать, как скрипят дверные петли и как вращается ключ. По крайней мере для меня этот ритм был четким – так что мне стало неловко, когда, остановившись на третьем этаже, я вспомнила, что нужно сходить за жидким мылом и что я забыла сигареты. По словам врачей, сейчас мне стоило бы находиться рядом с мамой, пока она еще жива, поэтому я приняла решение уйти из бара.

Вообще нужно было написать заявление об уходе еще месяц назад, потому что я забывала связаться с клиентами, и либо опаздывала, либо вообще не выходила на смену. Тем не менее, когда я сказала менеджеру, что ухожу, тот похвалил меня за мою «ответственность» – тут мне на руку сыграл тот факт, что многие хостесс часто просто пропадают. Я пришла в бар еще до открытия, и, узнав, что моя мама в больнице, менеджер сразу рассчитался со мной, хотя мог и задержать сумму до даты выдачи. За день работы я могла получать до десяти тысяч иен. Я написала на квитанции имя, чтобы получить деньги, и одновременно подумала, что менеджер мне не верит. Ведь это была такая банальная отговорка за опоздание или неявку, что, пожалуй, стоило бы выдумать какую-то более правдоподобную отговорку. Например, «прошлой весной у папы нашли рак кишечника, у него была операция, он восстанавливается, но рак вернулся, и мама устала за ним ухаживать». Но мама действительно умирала от болезни, и по-другому это нельзя было сказать, ничего правдоподобнее этого на самом деле не было, хотя эти слова уже сейчас звучали как-то пусто. В общем, неважно, поверил он мне или нет, я была рада, что получила деньги, о которых уже и думать перестала. Я работала здесь давно, и у меня было много клиентов, поэтому, даже несмотря на неявки и опоздания, за месяц набралась вполне приличная сумма.

Я осталась до утра, потому что мне сказали, что придет постоянный клиент, и разобрала шкафчик. Я нашла в баре бумажный пакет, в который сложила сумочку, платье и туфли и запихнула еще все, что купила в круглосуточном магазине: мыло для рук, колготки, энергетики и клей для ресниц, – потом положила сигареты в сумочку и снова поднялась на третий этаж. Пакет был из цветочной студии, а сумочка – от Fendi, ее мне давным-давно подарил богатый владелец ипподрома. Он как-то сказал, что у него рак желудка и что я могу купить что-то у Fendi, а потом перестал ходить. Я решила, что, возможно, он стал ходить в другой бар или в другой район, а может, нашел хостесс классом повыше, но я не стала высказывать свои подозрения.

Навалившись на дверь и услышав желанный скрип, я быстро вставила в замок ключ, который уже держала в руке, повернула его и только после щелчка скользнула внутрь. Набитый вещами громоздкий пакет чуть не застрял в проходе, но я ловким маневром избежала этого. Бросив ключ в сумочку Fendi, я положила ее в пакет, потом точнехонько метнула его в комнату, а потом, высвободив ноги из ремешков туфель, взяла мыло и клей для ресниц и подошла к раковине. Я засунула пустую бутылку из-под мыла с нарисованной счастливой семьей в пластиковый пакет, открыла новую, на который на этот раз был нарисован енот, включила воду и несколько раз нажала на кнопку дозатора. На четвертый раз она поддалась, а на пятый из дозатора вылилось много пены. Поскольку утром я не принимала душ, чистого полотенца рядом не было, поэтому, вымыв руки, я положила коробочку с клеем для ресниц на полку под раковиной. Правда, если я больше не буду работать в баре, для чего мне понадобятся накладные ресницы? Их еще оставалось в коробочке примерно на пять раз.

Мне захотелось наполнить ванну горячей водой и полежать в ней, но она была грязной, потому что я не пользовалась ей с того дня, как уехала мама. Вся поверхность была в пятнах, причем в таких, которые быстро не ототрешь. Поэтому я отбросила эту идею, и, включив душ на полную, облила водой тело и волосы. На прошлой неделе – с началом нового месяца – похолодало. Подставив спину под горячую струю воды, я смыла макияж с помощью масла, намочила лицо и повернулась, теперь подставив под душ лицо. Как только струи воды коснулись его, масло сразу стало стекать на плечи и грудь, и я смогла отодрать пластырь, которым была прикрыта татуировка. Мне не нравится, когда на коже остается клей, поэтому несколько лет назад я придумала этот способ. Я также сняла пластыри с запястьев и с ноги (я заматывала ее от икры до лодыжки), свернула их – к ним пристали волосы и пылинки – и затем пристроила на краешке ванной. В последний раз, когда я их так оставила, они намокли и стали совершенно неузнаваемы. Остальные мои татуировки прикрыты платьями, поэтому я их не заклеиваю.

У некоторых девушек из бара тоже есть татуировки – одна из них с замысловатой традиционной японской татуировкой во всю спину работала только с шалью на плечах, другие же девушки, в том числе и я, привыкли скрывать все с помощью пластырей. Если кто-то из них забывал пластырь, я делилась своими запасами из шкафчика. Если я работала каждый день, мой запас на удивление быстро истощался. Сегодня я обнаружила в шкафчике еще одну катушку, так что я отдала ее сотруднице помоложе, которая все время забывала пластырь.

– Мне так нравятся твои рукава.

Она всегда приходила на работу с короткими слегка завитыми волосами (возможно, так она пыталась сэкономить на бьюти-процедурах). Сказав это, она положила рулон в шкафчик и указала на ту татуировку, которая мне самой не очень нравилась, но которая прикрывала ожоги на руке. У нее самой была татуировка из красных ликорисов от запястья и по всей длине руки, и она целиком обматывала ее пластырем.

– А мне нравятся твои цветы и эти их тонкие линии. Но мне надо прикрывать ожоги.

Ей, видимо, понравился мой комплимент. Конечно, вряд ли она сама себе их сделала или даже нарисовала эскиз, но эта татуировка действительно была красивой, и мне даже захотелось сделать что-то похожее на позвоночнике. Ожоги, оставшиеся от мамы, были только на предплечье и плече. Я думала, что шрамы затянутся, но они становились бледнее, белели в центре, выглядели гротескно, поэтому, когда мне исполнилось восемнадцать, я решила их прикрыть. Тогда я уже не жила с мамой, но, судя по ее реакции, татуировка ее не особо расстроила.

Лотос на спине, компас на икре, а все остальное – просто рисунки, плоды моей фантазии. Уволившись из бара, я решила, что добавлю к ним и ликорис. После первой татуировки становится неважно, сколько их еще будет: твое тело лучше или хуже от этого точно не становится.

Я ощупала места, где был пластырь, чтобы понять, есть ли там остатки клея. Когда я выключила душ, мне вдруг сделалось страшно зябко. Я открыла дверь в ванную, достала полотенце из стопки чистого белья на стиральной машинке и быстро вытерлась. Мне нужно намазывать руки маслом, пока они мокрые, иначе все будет зудеть и чесаться, даже сейчас. Не знаю, из-за шрама или из-за татуировки. Я аккуратно намазала предплечье, а затем и вся натерлась детским маслом. Все мои движения после приема душа отточены до автоматизма: я столько раз повторяла их, что смогу воспроизвести даже в темноте или после амнезии, превратившись в инвалида, настолько они впитались. Хотя мое тело остыло после горячего душа, лицо все еще было красным – наверное, я выпила больше, чем думала. Сейчас я пила меньше, чем во время работы в баре до закрытия, пожалуй, кроме тех ночей, когда я встречалась с клиентами после смены или мы с девочками пели караоке. Обычно я пьянела от бесконечных шотов или дешевого сётю, после шампанского или вина, поэтому сегодня мне казалось, что всему виной мой поход к хосту.

Постоянный гость ушел прямо перед утренней сменой, я переоделась из платья в джинсы и затем пошла выпить в клуб к тому хосту, у которого, по словам моей подруги из сауны, теперь жила собачка Эри. Однажды, когда Эри еще жила здесь, она предложила мне сходить с ней в клуб, и сначала я не могла вспомнить имя того сравнительно молодого хоста, с которым я обменялась телефонами, но потом, когда мы пришли, оказалось, что это и есть ее хост. После этого он стал заваливать меня звонками и эсэмэсками, и мне стало неловко, но я ни разу не выбрала его на ночь – в ту ночь я хотела, чтобы он только проводил меня до лифта. Правилами это не возбранялось. Как только мы с Эри сели и я увидела, как он направляется к клубу, я сразу вспомнила его имя, но не стала беспокоиться.

– Так ты подруга Эри? – спросил он, подходя быстрыми шагами к моему месту. Маленького роста, с короткими волосами, в очках, он не создавал впечатления очень востребованного хоста, но ему было за тридцать, и он работал в старом клубе, где у него были клиентки.

– Я так давно тебя здесь не видела.

– Ты была на похоронах? Так они приняли твой заказ?

– Была. Заказ еще не делала.

Хост передал мне меню и поблагодарил. Эри не любила, чтобы хост садился рядом с ней, так что он оказался на краю углового диванчика, где я положила пакет из цветочного и сумочку, и мне стало проще. Обычно, когда ты заказываешь хоста, тебе приносят бутылочку сётю, поэтому я заказала еще жасминовый чай и закурила, хотя мне не особо хотелось. Мне не нравится зажигать сигареты клиентам или когда мне самой дают прикурить.

– Ты работаешь в баре у мэрии, да? Ты уже закончила?

Хост тоже закурил и, достав из стопки две пепельницы, поставил одну передо мной и вторую – перед собой. Его руки были крупноваты для мужчины его роста, но у него были красивые ногти, он не носил лишние кольца и браслеты, и для хоста он хорошо разбирался в часах. Три года назад я имела привычку забегать в один небольшой клуб, где работали мужчины, но вообще я редко ходила с клиентами в хост-бары, так что теперь я не знала куда смотреть и поэтому разглядывала стол.

– Да, я сегодня уволилась. У тебя хорошая память.

– Уволилась, серьезно? Ты нашла другой бар? Переезжаешь? Замуж вышла? Забеременела? Поссорилась с менеджером? Меняешь работу? Сдала профэкзамен? Едешь домой? Или за границу? Записала сингл с Sony Records?

– Не… У меня просто мама заболела, я хочу побыть с ней.

– И в который раз ты это уже рассказываешь? Я работаю здесь восемь лет, и за это время моя бабушка уже умерла пять раз.

Другой хост, довольно невзрачный на вид, то ли из новеньких, то ли, наоборот, постоянный, принес чай и ведерко со льдом. Мой хост смешал сётю и жасминовый чай и, больше не задавая вопросов, позволил мне выговориться. Я вполне уверена, что он мог говорить свободно на разные темы без особых усилий, но в нем не было мужского очарования, и я вполне понимала Эри, которая не рассматривала его как мужчину. Клуб скоро закрывался, молодая девушка что-то громко визжала в микрофон, я старалась успеть что-то сказать между ее руладами, но остальные предпочитали молчать, поскольку иначе паузы между словами становились слишком длинными.

Когда грохот музыки и караоке возрастал, расстояние между мной и хостом уменьшалось, когда шум стихал, мы снова оказывались чуть дальше друг от друга, и мне нравились эти колебания. Сумочка все так же стояла между нами, но в какой-то момент бумажный пакет оказался с другой стороны от хоста. Он часто вставал с места, но редко уходил надолго. Я по-прежнему разглядывала стол, и когда хосты стали провожать клиентов и принимать последние заказы, я не подняла глаз. Хост оказался чутким, возможно, из-за того, что я потеряла подругу.

– Со-ба-ка.

Как только я произнесла это слово, какой-то броско одетый хост запел под караоке в другом конце бара, а мой хост приблизил ухо к моему рту. Я видела, что у него было проколото ухо, но он не носил серьгу – может, дырка затянулась. Было слишком шумно для полноценного общения, но я не могла просто так отпустить его и громко, почти крича, проговорила: «Собака Эри!» В знак того, что он услышал, хост закивал, смотря перед собой, затем повернулся, в свою очередь приблизил лицо к моему уху, но вместо того, чтобы обнять меня за плечи, положил руку на край диванчика и сказал: «Она у меня, я забочусь о ней». Моя сумочка все еще стояла на коленях, и хотя мы не соприкасались, кончик его большого пальца нацелился на мое предплечье.

В караоке наступил перерыв между песнями, тот нарядный хост перестал петь, и мой хост откинулся назад. При этом его рука оставалась на месте, слегка согнутая под другим углом, чем-то похожая на собачью лапку. И когда он отодвинул ее от моего предплечья, я ощутила, как заныл шрам от ожога.

– Ну да, я так и думала.

– Хороший пес. Радостный, не как Эри.

Я рассмеялась. Я только один раз видела эту собаку, и поскольку у меня собак никогда не было, мне было не с чем сравнивать. Но то, как она смотрела на меня, высунув язык, и радовалась, поднимало настроение. Странно другое: хотя я долго общалась с Эри, мы встречались, болтали по телефону, мои воспоминания о ее собаке были ярче, чем о ней самой.

– Хочешь его увидеть? Он уже привык ко мне, поэтому я не могу его отдать тебе просто так. Зайдешь поздороваться?

– Нет, у меня в квартире нельзя держать животных.

Я не хотела отвечать на вопрос хоста, зайду я или нет, поэтому ответ на его достаточно легкомысленную реплику прозвучал неожиданно серьезно. Но, будучи опытным хостом, он ответил:

– Если захочешь, пиши. Захочешь выпить, тоже пиши, – и он щелкнул крышкой телефона, будто искал нашу переписку.

– Ладно, она хотела умереть. Но не могла ли сделать это где-нибудь поближе. Не в Осаке.

– То есть не дальше, чем в Икэбуро.

– Да, где-нибудь на линии Яманотэ.

– Она писала мне, что умрет, даже в тот самый день, когда ее не стало.

– Ага, но она присылала такие же эсэмэски и в другие дни. Что тут поделаешь.

Перерыв между песнями закончился, и ярко одетый хост снова громко заревел в микрофон, что оказалось к месту, потому что я не нашлась, что на это ответить. Может быть, «угу…», или «да, но…», или «она тебе тоже писала?» – но эти ответы казались холодными, поэтому я замолчала. И хост тоже замолчал.

Когда хост закончил песню, я взяла сдачу, встала и потянулась за сумочкой и пакетом, но хост опередил меня и взял сумочку. «Давай я тебе помогу, ну хоть что-нибудь для тебя сделаю» – сказал он и, окинув взглядом клуб, провел меня к лифту, ухитрившись ни с кем не столкнуться. Я хотела пройтись до дома пешком, но после нескольких шагов по лестнице от лифта к выходу мои ноги распухли и я начала задыхаться. Так что я не стала возражать и согласилась на такси. Хост спросил, куда я поеду, на что я ответила: «Прямо и потом налево».

В последнее время после закрытия баров и клубов за такси приходилось чуть ли не бороться, но молодой хост, бродивший перед клубом, ухитрился быстро найти машину. Я ощущала себя странно, передавая деньги своему хосту, поэтому просто отдала ему сдачу и быстро села в такси, стоявшее в метре от меня. Перед тем, как я села в машину, хост похлопал меня по плечу: «Береги себя». Кажется, он впервые смог до меня дотронуться.

Хотя я поехала на такси из-за распухших ног, мне все равно пришлось забежать в магазинчик и за сигаретами, а потом снова забираться на третий этаж. Так что в конце концов мне показалось, что я прошла примерно такое же расстояние, и когда я смывала лосьоном макияж со своих нестерпимо краснеющих щек, невыносимо захотелось лечь на пол. В квартире было холодно, и, закутавшись в полотенце, я все равно замерзала. На полу валялась куча грязной и старой одежды. Где бы я ни находилась, у меня не возникало ощущения реальности. Ни в хост-клубе, ни в палате у матери – везде я ощущала себя лишней. Даже моя квартира казалась мне нереальной, и только щелчок замка и поворот ключа придавали мне какую-то уверенность.

Всю следующую неделю я навещала маму, и она пролетела на редкость быстро. Тем не менее мое возвращение домой всегда сопровождалась знакомым ритуалом: скрип двери и щелчок замка. Первые два дня я сразу возвращалась домой после больницы и не могла заснуть, поскольку не успевала накопить усталость, поэтому на третий день я решила зайти куда-нибудь еще. С тех пор я стала убивать время или в баре, который открывался рано вечером, или в одном из домов, где располагалось онлайн-казино. После выходных я вернулась домой на такси с ощущением, что я больше не могу, но потом я собралась и решила что-нибудь купить, вернулась назад и случайно уронила ключ прямо на бетонный пол.

Присев на корточки, чтобы поднять ключ, я несколько секунд шарила по полу, но потом передумала и пошла снова к дому, толкнула тяжелую дверь на парковке и поднялась бегом по лестнице прямо на третий этаж. Обычно я не бегаю по лестнице: мне не нравится, когда я еле перевожу дыхание, а если я при этом еще и выпила, то меня тошнит. Сегодня я совсем не пила. Я не принимала ни таблеток, ни снотворного, ничего. В напряжении после бега по лестнице, я всем своим весом толкнула дверь третьего этажа, но она все равно заскрипела. Затем, нарушив ритм скрипа и щелчка, я вставила ключ в замок, повернула его и буквально ввалилась в квартиру. Закрыв дверь и положив ключ на ящик для обуви, я нагнулась, поставила сумочку на пол и принялась снимать обувь.

Я не могла взять много вещей в больницу. Если переусердствовать, то моя кожаная небрендовая сумочка, в которую и так еле влезают помада, мобильник и ключи, может запросто не застегнуться. Отправляясь в больницу, я кладу средства по уходу для мамы в бумажный пакет, оставляя в сумочке кошелек, телефон, ключи и косметичку. Даже если я не накрашена, мне не нравится, когда у меня нет ничего под рукой.

Я пришла в больницу в десять утра, мама уже проснулась и, откинувшись на спинку кровати, смотрела в окно – вопросительным взглядом человека, находящегося под действием болеутоляющих препаратов. Я вытащила из пакета вату и дешевый тонер, поставила их на холодильник за кроватью, а потом молча уселась в кресло и принялась смотреть в ту же сторону, куда смотрела мама. Она только иногда что-то бормотала, просила поднять кровать повыше или зарядить телефон. Когда настало время обеда, я наблюдала, как мама только делает вид, что ест, я же съела половину фунчозы с салатом, купленной в магазине на первом этаже. Я думала, что съем все целиком, но мне расхотелось есть от вида неаппетитной больничной еды, как и от того, что, по сравнению с руками матери, мои руки выглядели чрезмерно толстыми.

После обезболивающих мама не чувствовала боли, не жаловалась, но дышать ей было тяжело. Я не могла понять, хрипит ли она от напряжения или же этот звук вырывается из ее легких непроизвольно. И еще я не понимала, нужно ли было воспринимать ее тусклый взгляд и обрывки фраз как показатели того, что с ней что-то сильно не так, или же ее глаза и рот теперь действовали как бы сами по себе, а с ее сознанием и чувствами все было в порядке. На телефон приходили сообщения от моей подруги из сауны. Я не стала говорить ей, что ходила к хосту, понимая, что это как-то вульгарно. От обсуждения Эри наш разговор перешел к планам на пластическую хирургию, затем мы стали обсуждать дурацкую мангу. Другая девушка, с которой я работала в баре и с которой мы вроде дружили, поделилась, что те два парня, которые хотели видеться с ней и мной, потом заказали красотку двадцати лет, которая нас обеих жутко бесила.

Я долго сидела в одной позе и копалась в телефоне, а вчера еще зависла за листанием глянцевых журналов, поэтому у меня страшно болели и спина, и ноги. Так что когда мама заснула после дневных таблеток, я выскользнула в коридор, чтобы покурить, и в этот момент у меня зазвонил телефон. Поскольку это был номер больницы, у меня промелькнула мысль, что мамы не стало, но мне сообщили, что к ней пришел посетитель. Ответив, что я сейчас подойду, и сделав три затяжки, я вышла из восточного выхода и нехотя подошла к медсестрам на этаже, где располагалась мамина палата и где лежали пациенты, доживающие последние дни своей жизни.

Посетитель, оказавшийся мужчиной, представился только по имени. Так обычно делают хосты – но он точно был не из их числа. Ему было лет пятьдесят, даже ближе к шестидесяти. Судя по одежде, он был обеспеченным. На нем был осенний пиджак, и в руках он нес бумажный мешочек, который он придерживал только за краешек, поэтому я решила, что он, должно быть, приехал на машине. Когда мама снова легла в больницу с жалобами на боль и трудности с дыханием, ей добавили обезболивание, поэтому к ней пускали только членов семьи. Но поскольку до этого она тоже лежала в больнице, где я навещала ее далеко не каждый день или же забегала совсем ненадолго, я и не подозревала, что у нее бывают посетители. Только один раз я столкнулась с редактором-фрилансером, помогавшим маме с работой.

Когда я принялась рассказывать ему о маме, мужчина кивнул, продолжая улыбаться:

– Я и не наделся, что увижу твою мать.

После этого он сразу сообщил, что хочет передать мне что-то, и протянул тот самый бумажный пакетик, приоткрыв его краешек. В голове возникло предостережение – «не бери ничего у незнакомцев», – но я не могла вспомнить, был ли это чей-то совет или просто клише, так что, когда я потянулась за пакетом, мое лицо выражало сомнение.

– Возьми. Это для твоей мамы.

Он не собирался забирать обратно этот пакет, а я не хотела вступать в перебранку в вестибюле, где повсюду сновали медсестры, поэтому я взяла его точно так же за краешек, как будто хотела посмотреть, что там лежит. Заметив мое замешательство и сообразив, что вестибюль не подходит для долгих объяснений, он спросил: «Найдется минутка?» Я заглянула в палату к маме, после чего мы вышли во двор. У меня в руках по-прежнему был этот пакет, и я ощущала его вес, не зная, что там внутри.

– Я познакомился с ней еще до твоего рождения.

Было уже по-зимнему холодно и без пальто на улице было зябко, поэтому гуляющих было немного, но часть скамеек все же была занята. Мы нашли одну пустую, и, усевшись на некотором расстоянии друг от друга, мужчина сразу обратился ко мне.

– Ты слышала о баре «Конку»?

Кажется, ему совсем не было холодно, а вот я сжалась от холода, хотя у меня было теплое пальто. Название бара звучало как-то знакомо.

– Мама там пела.

– Да, там была маленькая сцена. Твоя мама выступала на сцене и пела свои песни, чтобы заработать денег. Наверное, как актриса в театре она не зарабатывала много. Это был простой бар, где женщины встречались с клиентами. Но твоя мама была просто великолепна.

Того бара больше нет. Мама, правда, по-прежнему говорила о нем так, будто он был важным местом культурной жизни. К тому времени, как мы перестала жить вместе, я уже понимала, насколько она ошибалась. Но ей повезло: она копила чаевые, которые получала как певица, учила языки, преподавала, публиковала стихотворные сборники, поэтому ей удалось и самой прожить жизнь, и вырастить меня, не выходя замуж. «Повезло» – так говорила она сама. Я же думала, что она скромничает – как минимум буквально.

Пожилая женщина в инвалидном кресле и ее сопровождающий, сидевшие на скамейке напротив, поглядывали на нас. Это навело меня на мысль о том, в каком странном месте я сижу с мужчиной. Я заулыбалась, представив, что если бы они слышали наш разговор, то наверняка бы решили, что я – дочь, которая впервые встретила своего настоящего отца. Но я знала, как выглядел мой отец. Он был гордым и независимым человеком, вызывавшим зависть в любой ситуации, но при этом казавшимся ранимым и слабым. Он был старше мужчины, сидевшего рядом со мной на скамейке. И он не был так хорошо обеспечен: когда я училась в пятом классе, он приходил ко мне и давал деньги, хотя и не объяснял, кто он на самом деле. Через год мама узнала об этом, и мы с ним больше не виделись. Я не скучала по этому так внезапно появившемуся мужчине средних лет, но без денег было уже не так хорошо. В восьмом классе я захотела с ним снова встретиться, и мы даже виделись несколько раз, но мама через год опять узнала об этом. Вскоре он умер – после того, как мы снова перестали видеться, – мне тогда было шестнадцать, а в семнадцать я уже ушла из дома.

– Я приходил в клуб по вечерам, когда пела твоя мама, я был ее поклонником. Еще я ходил к ней на спектакли, но там ее почти не было видно, поэтому эти вечера в «Конку» были бесценными. Она была красива, у нее была шикарная фигура – наверное, тебе как дочери не очень приятно это слышать.

Он засмеялся, и между его бровями появилась небольшая впадинка. Я никак не отреагировала, поэтому он, должно быть, решил, что мне все равно, после чего пожал плечами, слегка покачал головой и его брови поднялись еще выше. По-прежнему улыбаясь, он продолжал: «Твоя мама так гордилась своими выступлениями». Да, для развлечения клиентов в клубе ей приходилось выступать почти голой. Ее это очень злило, но он сказал, что выхода у нее не было, поэтому она старалась одеваться необычно во время своих выступлений. Чем более обнаженной становилась она, тем более сальными становились и комментарии зрителей.

– У нее были изящные белые формы, которые так нравятся мужчинам. Я считал себя ее главным поклонником, и меня раздражали эти пьянчуги, но на самом деле я и сам хотел быть с ней, поэтому я ничем не отличался от этих пьяниц.

– Вы ее так и не соблазнили? Ведь она же там пела.

Хоть я и удивилась, что мама выступала полуголой, но это меня развеселило.

– Другие певицы между выступлениями сидели с гостями и получали чаевые, многие из них еще совмещали это с работой хостесс, но твоя мама только пела и не обслуживала гостей. После выступления она проходила мимо столов, собирая чаевые, а затем уходила за кулисы. Мне тогда казалось, что она совершенно далека и неприступна, и я все время посылал ей цветы. У меня тогда не было денег, но я мечтал оставить ей как можно больше чаевых.

– То есть вы пытались ее уломать?

Он немного помолчал, и когда я открыла рот, чтобы что-то еще спросить, мужчина засмеялся. «Я не думал, что я ее уламываю, я просто гордился собой», – ответил он и рассмеялся – на этот раз сердечно. После чего он встал, поправил рукава пиджака и снова сел. Пока он вставал, вышло солнце, и его лицо на миг оказалось в тени. Погода была хорошей всю прошлую неделю, но сегодня свет был особенно ярким. Через месяц уже зима: доктор сказал, что не знает, дотянет ли мама до нового года.

– Потом твоя мама перестала петь в баре, но перед этим мы с ней один раз все-таки выпили наедине.

Теперь он подсел чуть ближе, чем раньше, хотя, возможно, мне это только показалось, поскольку я тоже наклонилась к нему. Как бы то ни было, мы оказались почти совсем рядом.

– Рядом с «Конку» находился итальянский ресторан. Он работал допоздна, и мы сидели там за стойкой и два часа болтали. Вблизи твоя мама оказалась еще красивее, чем на сцене, ее руки и лицо были идеальными, и поэтому я пил медленно, пил мало, чтобы не забыть ни одной детали и сохранить этот вечер в памяти. Я знал, что не могу позволить себе все забыть. Твоя мама почти не улыбалась в тот вечер, она долго ругала и менеджера, и хозяина заведения. Она объясняла, что хочет уйти оттуда, а я уговаривал ее остаться, потому что боялся, что иначе больше ее не увижу, но потом узнал, что у нее уже был любовник.

– Режиссер на двадцать лет старше ее, женатый на бывшей актрисе.

– Твой отец, да. Но мне она сказала, что хочет расстаться с ним. Может, она вскоре обнаружила, что беременна. Она говорила, что, уйдя из бара, уйдет и из театра, потому что у нее есть другая работа. И тут я понял, что не могу признаться ей в любви, после чего она тихо объяснила, что хочет поработать и поучиться, и тем самым она деликатно меня отшила.

Я решила, что пора проведать маму и что я засиделась во дворе. Кроме того, из его слов было непонятно, насколько еще затянется его история. Хотя он производил впечатление спокойного и расслабленного человека, при этом вел он себя нетерпеливо, и мне казалось, что он только тянет время и не хочет, чтобы разговор заканчивался. Тем временем женщина в коляске и ее сопровождающий ушли, и, оглядевшись по сторонам, я обнаружила, что двор практически опустел.

Вообще я уже слышала эту историю, только не от мамы, но от отца. Такая банальщина, практически выдумка. Мама, старшая из трех дочерей в семье владельцев провинциального ресторана недалеко от Токио, эту провинцию и этот грязный ресторан презирала. В раздражении от постоянных разговоров о необходимом замужестве и от окружавшей ее провинциальной заносчивости она сбежала в город, где, как ей казалось, процветала «культура», и пошла на прослушивание в театр. Руководитель труппы и режиссер, мой будущий отец, человек семейный, регулярно заводил себе любовниц из своей труппы: мама ему сразу приглянулась, и они начали встречаться. Он даже подумывал о разводе, но не мог быстро избавиться от детей и от жены, женщины совершенно безропотной и не задававшей лишних вопросов. Мне он не казался красавцем и любимцем женщин – возможно, он просто умел нравиться и быть привлекательным, поскольку любовниц у него была целая куча. Хотя, насколько мне известно, других внебрачных детей у него не было. Мама, впрочем, не хотела, чтобы отец откупался деньгами, и за исключением алиментов она от него ничего не принимала. Да и денег у него было немного.

Когда мы с ним снова встретились в конце лета – я училась в восьмом классе и сама позвонила ему по телефону, он ужаснулся, увидев у меня ожоги на руке. Он сразу понял, что это мамина работа, а я и не видела смысла отнекиваться или врать так напуганному отцу. «Это не потому, что мама тебя не любит, это все моя вина», – жаловался он и объяснял, что она очень «боялась потери». Кажется, он сам ее боялся, и я не понимала из его слов, боялась мама потерять меня или его. Но поскольку я осознавала, что другой версии событий я от него не услышу, то и не расспрашивала, понимая, что это все неправда.

Я не помню, чтобы мама била меня или кричала. В восьмом классе я часто тусила с друзьями и парнями постарше, и однажды, вернувшись домой поздно, я запомнила отстраненный и удивленный взгляд, который на меня бросила мама, сидевшая перед компьютером. Тогда я уже могла не ночевать дома или возвращаться под утро, а ей как будто бы было все равно, во сколько я вернулась. Мы с друзьями стали переодеваться на вокзалах или друг у друга, чтобы избежать возможной ругани из-за позднего возвращения домой или запаха алкоголя.

Случалось это хоть и не каждый день, но в то же время достаточно часто, чтобы мама перестала удивляться тому, что у меня красное лицо или что я в незнакомой одежде из неизвестного магазина. Как-то раз я ей ответила, что была у подруги, после чего пошла в туалет – и в этот момент мама схватила меня за руку и воткнула сигарету прямо туда, в предплечье, над локтем. Откуда-то из глубины вырвался невольный возглас, и я попыталась отдернуть руку, но окурок скользнул по коже еще выше, потом упал на пол, и мама схватила меня за руку еще сильней. Острая боль пронзила меня, когда я смотрела на мамины пальцы, она словно пыталась меня приковать, а не просто схватить.

В голове завертелись разные мысли – убежать? или обнять ее? или поднять шум? – но мое тело полностью лишилось возможности двигаться. Мама же не смотрела на меня: она уставилась на мою руку, поднесла к ней серебристую зажигалку, и оттуда вырвалось пламя. Рукав моей дешевой футболки в обтяжку мигом стал чернеть, воняя: у горящей кожи животный запах. Наверное, если бы мама, словно не ожидавшая увидеть пламя и удивившаяся моему крику, не облила бы меня кофе, все мое тело под футболкой оказалось бы в ожогах. Взглянув на маму, я заметила на ее лице то же отстраненно-удивленное выражение, но чуть позже она поставила меня под холодный душ, а затем мы поехали в ночную клинику при большой больнице. Ожоги покрывались волдырями, зудели, а потом место сигаретного ожога и то место, где футболка касалась руки, опухли, и именно там у меня остались шрамы.

– У этих девушек из клуба блестели глаза, они ждали своего шанса. Кажется, они рассчитывали найти среди этих туповатых клиентов ту самую возможность прорваться наверх, в высший класс.

Эти женщины, о которых он говорил, явно отличались от тех, с которыми я работала в баре: я никогда не видела в глазах клиентов ничего, кроме денег. Возможно, это было просто воспоминание, либо тогда было другое время, либо он рассуждал как клиент.

– Некоторые девушки отчаянно флиртовали, другие напрямую обращались с вопросами и просьбами, а третьи жаждали признания своего таланта. И они приставали с этим даже ко мне, к юнцу, у которого за душой не было ничего. Думаю, что многие хотели подружиться с клиентами, притворялись, что хотят переспать с ними за деньги, проворачивали такие штуки почти каждую ночь. Не знаю, где они сейчас. Но твоя мама была совершенно не такой: она была холодной, недоступной, и у нее был талант. И она, наверное, действительно искала возможность вырваться из этого театра и освободиться от роли любовницы. Но она знала, что там такой возможности ей не предоставится. Поэтому и ушла.

В нашем направлении двигалась женщина в инвалидном кресле, которое катил мужчина, возможно, это был ее муж. Она выглядела моложе моей матери, но у нее был такой же расфокусированный взгляд. Я тоже много раз катала маму по этому двору, но ей, наверное, не нравился этот искусственный пейзаж, и вскоре она стала притворяться уставшей. Мама, видимо, ненавидела этих хостесс, которые были для нее почти что проститутки. И конечно, мужчин, которые хотели их купить и думали, что могут купить и ее.

Мамин посетитель повернулся ко мне со слегка озадаченным видом. Он выглядел зажиточным и благополучным человеком, разбирающимся в жизни. Я задалась вопросом, представляет ли он, в какой дыре я живу. Потом я подумала о том, как сейчас себя чувствует моя мама. Я открыла телефон, чтобы посмотреть время, после чего он предложил вернуться назад, на что я ответила, что мы можем еще поговорить по дороге. Я не то чтобы беспокоилась из-за мамы, но солнце уже село и я стала мерзнуть.

Пока мы ждали лифта, он сказал, что моя мама, кажется, терпеть не могла свою красоту.

– Когда мы пили в том ресторанчике, она принялась ругать певичку, любовницу какой-то важной шишки из бара. Мол, поэтому она там и выступала. Она твердила, что та девушка одевалась лучше, чем она, не потому, что пела лучше, а из-за того, что у нее на спине было отвратительное пятно.

Плохо, когда тебя обожают мужчины. Красивая женщина для мужчины – это всего лишь повод выпендриться, а втайне они любят некрасивых. Так думала твоя мама.

Первый лифт оказался набит сотрудниками больницы и заполнен тележками, поэтому мы стали ждать второй. Мой спутник ненадолго замолчал, и я зашла в лифт, пока он задумчиво смотрел по сторонам. Мне захотелось спуститься и покурить.

– Она вполне могла быть права. Думаю, ты тоже это понимаешь, потому что ты такая же красивая. После того, как она ушла из бара и завела ребенка – не думаю, что твой папа знал об этом, – ей пришлось много и тяжело работать, чтобы стать собой. Она проедала доходы, да и работы у нее стало меньше. Она иногда звонила мне. Она хотела вернуться в бар и петь, как раньше, но ей ответили, что тогда она будет должна еще и работать как хостесс. А ей и без того не нравилось петь практически обнаженной. Нужда крепче закона. В баре ей пришлось бы спать с мужчинами. Она плакала и говорила, что ей противно продавать свое тело за деньги. Тогда у меня было свое дело и не было денег, но я пытался помочь ей всем, чем мог.

Лифт прибыл на мамин этаж, дважды остановившись по пути. Туда зашла и сразу вышла медсестра, и мой собеседник после короткой паузы решил вернуться к своему рассказу. Тут он снова замолчал, хотя мы остались вдвоем в лифте, придержал для меня дверь и вышел следом. Он не хотел заходить к маме в палату и остановился у лифта.

– Может, твоя мама была «хорошей» девочкой. Она так гордилась этим, и, видимо, не смогла стать плохой. А, может, после твоего рождения у нее испортился характер. Я был полным дураком. Она могла обманывать меня сколько угодно, изменять мне, оставить меня в долгах. Иногда мы встречались, но она отрицала, что нуждается в помощи, и возражала, что она не может представить, как мужчина ее купит, поместит в золотую клетку или будет показывать, как трофей, наряду с другими женщинами. Она меня не любила. Но она любила твоего отца.

На лифтах постоянно кто-то разъезжал. Пока мы стояли, один из них постепенно заполнился людьми: возвращавшимися домой посетителями, докторами, медсестрами, пациентами в пижамах, собиравшимися за покупками и разглядывавшими цифры на стене.

– Наверное, мне не стоило тебе это рассказывать. Но эти наши отношения продолжались и после моей свадьбы. А потом я узнал, что твоя мама больше не может ни общаться по телефону, ни переписываться.

Стоя в переполненном вестибюле, где толпа людей гудела в ожидании лифта, он заговорил почти что шепотом, но при этом его голос оказался неожиданно громким. «Я думал, она еще поживет», – произнес он очень тихо – и при этом эти его слова прозвучали как крик.

– Думаю, она еще поживет. Возьми, пожалуйста, эти деньги, это вам на жизнь. Больше я не приду. Если бы я увидел твою маму снова, я бы не смог отойти от нее. Она не позволила бы мне так стоять и смотреть, как и другим мужчинам, которые хотели ее купить. Она гордая женщина. Она не позволит кому-то просто так смотреть на нее.

Он схватил мою руку, в которой был зажат его бумажный пакет, и я поразилась теплоте и мягкости его руки. Моя же была холодна, как лед, и мне еще пришлось подождать, пока она согреется.

Сбитый ритм – скрип двери и щелчок ключа в замке – все еще отдавался эхом в ушах, пока я оглядывала пустой стол, полусапожки с невысокими каблуками и доставала бумажный пакет из сумки, которую поставила на пол.

Многие гости в баре расплачивались наличными, а не чеками или кредиткой, поэтому я часто видела пачки купюр и могла определить по их объему, сколько там денег. Я не хотела открывать пакет в палате при маме, даже если ее взгляд больше не фокусировался, поэтому, присев на корточки прямо в вестибюле больницы, я стала разглядывать четыре толстых банковских конверта, лежавших в пакете. Я достала один – в нем лежали две пачки купюр по миллиону иен, каждая с банковской лентой. Я ощупала другие конверты – они были такой же толщины.

Когда я вернулась в палату, мама уже проснулась и шумно дышала через рот, смотря в мою сторону и ничего не говоря. То ли она это делала специально, то ли это кашель выходил из ее горла, но пару раз я слышала что-то похожее на стон. Я подошла и слегка опустила ее кровать, но она застонала в знак протеста, поэтому я приподняла ее обратно. На этот раз она молчала, но, кажется, ей стало проще дышать. Я не всегда была уверена в том, что понимаю, о чем мама думает, даже до того, когда болезнь полностью лишила ее возможности говорить. Ее настроение постоянно менялась, она часто упрямилась по довольно странным поводам. Но все же я знала ее, как никто другой, даже сейчас, когда она больше не разговаривала.

Хотя зима еще не наступила, солнце садилось рано, и пока я была во дворе, там было светло, но теперь же на кровать падал мягкий вечерний свет.

– Дни стали короткими, – проговорила я, сидя на самом краешке маминой кровати, а не на стуле, и в общем-то я не ждала ответа. После того, как мама снова легла в больницу, она иногда отвечала «угу» или «ага», но чаще молчала, а порой вообще громко бормотала что-то странное. Она больше не могла поддерживать свой привычный образ с помощью громких, напыщенных фраз.

– Да, стали.

После этой неожиданно четкой реплики я посмотрела маме в лицо, а не в сторону, как обычно. По-видимому, она ответила мне рефлекторно, поскольку ее взгляд по-прежнему блуждал в каких-то неведомых далях.

– К тебе приходил посетитель.

– Угу.

– Он принес деньги.

– Ага.

– Мы были еще беднее, чем я думала?

– Ага.

– Лучше бы ты вышла за него.

– Да.

– Мало того что ты родила от женатого, ты могла бы выйти замуж и не знать горя. Ты могла бы жить нормально, не выступать полуголой, и ты бы наверняка не заболела. Ты могла бы писать стихи, причем неважно, платили ли бы тебе за них или нет.

Я говорила и говорила, зная, что за мамиными реакциями ничего не кроется. Никогда еще в жизни я не задавала ей столько разных вопросов: сама она иногда осыпала меня разными вопросами, а я вот ее ни о чем не спрашивала. Придешь ли ты завтра? Почему папа не живет с нами? Сколько денег ты зарабатывала уроками языков и продажей стихов? Почему ты красилась и носила чулки, даже если ни с кем не встречалась? Почему ты не злилась, когда я пила и курила? Почему мне нельзя было видеться с папой? Ты знаешь, чем я вообще занимаюсь? Ты знаешь, что я врала тебе? Почему ты тогда ткнула в меня сигаретой, а не стала бить и не выгнала? Но об одном я еще не спрашивала.

– Когда у меня впервые начались месячные, моя подруга по школе, которая сходила со мной в магазин за прокладками, заодно дала мне презервативы и положила их в сумку, но утром я их не нашла. Ты их выкинула?

Моя мама отвечала как-то невнятно и глупо, ее глаза были полуприкрыты, поэтому я попыталась задавать ей вопросы, которые не имели ни особого значения, ни смысла. Конечно, ответа я не получила. Я взяла пульт, который был засунут между матрасом и бортиком кровати, и опустила маму чуть ниже, теперь она лежала параллельно полу. На этот раз она не промычала, удобно ей или нет. Вошедшая медсестра принесла обед, и я встала, чтобы взять поднос, затем поставила его перед мамой и немного подождала, но она все равно не стала есть. Затем я села на самый краешек постели.

– Мой ожог не связан с папой, не так ли?

Мама едва коснулась подноса, даже не притронувшись к чаю, голова ее склонилась на подушку, и она закрыла глаза. Я буквально шептала, и она едва ли могла меня слышать. Мама не открывала глаза. Она слегка приподняла веки, когда медсестра принесла таблетки, но потом быстро заснула и ее брови нахмурились.

Возможно, мама хотела сжечь мою кожу. Или, может быть, моя кожа, которая была плотью от ее плоти, была и ее кожей? Я открывала другие конверты, на глаз проверяя размер пачек, и вдруг поняла, что у меня нет ни сейфа, ни шкафчика, чтобы хранить столько денег. До этого я не приносила домой больше месячной зарплаты, не считая дневной выручки, за вычетом стоимости макияжа и штрафов, и никаких ценностей у меня не было.

Уставшая, я вернулась домой, поставила бумажный пакет на стол, и, положив рядом сумочку, села на подушку и закурила. Пол был еще холоднее, чем вчера, и я не могла решить, включить ли мне отопление, но решила обойтись без него, после чего вытащила мобильный из пустой сумочки.

Я отправила сообщение подруге из сауны. Потом достала бальзам для губ, который за день бросила в пустой пакетик из патинко[7], и намазала слегка обветренные губы. Она довольно быстро ответила.

Она отвечала быстро, наверное, гостей у нее не было. Видимо, она много работала, хотя она была из полноценной семьи, но ее родители жили в какой-то непонятной дыре, в замшелом провинциальном городе, не в Тибе и не в Сайтаме, а там, откуда мало кто перебирается в Токио. То есть четыре или шесть дней в неделю она работает в старом районе красных фонарей, а когда у нее месячные, подрабатывает где-то еще, где не надо заниматься сексом. Думаю, она зарабатывает раза в три больше меня, хотя я работаю шесть дней в неделю.

А я ведь совершенно забыла о том БДСМ-клубе, контакты которого она мне прислала. На похоронах Эри царила такая тоска, причем тоска не по ее смерти, а по ее жизни, что я хотела узнать о ней побольше. Те публичные дома и клубы, в которых она работала в Осаке или рядом, были совсем простыми, и я не думаю, что они были как-то связаны с БДСМ. Тем не менее я начала о них расспрашивать, потому что туда меня бы наверняка взяли, даже с моими татуировками и ожогами. В других саунах и клубах, где хорошо платят, шрамы, за исключением следов от пластической хирургии, вообще не к месту. Помимо вставных зубов у Эри были шрамы от порезов той же длины, что и у меня, на левой руке от запястья и до локтя. Она рассказывала, что порезала руку в юности, но ведь она и умерла совсем юной.

Я задала этот вопрос спокойно, хотя я не погружалась в тему – может быть, это был импульс тех вопросов, которыми я забросала маму и которые она, скорее всего, вообще не поняла. Я недостаточно крепко закрутила крышку на бальзаме для губ, поэтому выдавила еще немного и намазала уже липкие губы.

Я дотронулась до левой руки, поглаживая пальцами через одежду ту неровность от шрамов. Татуировку мне делала вежливая и явно опытная художница, работавшая в большой яркой студии на оживленной улице, где было много школьников. Она не рисовала сама татуировки, работая по рисункам и эскизам клиентов и следуя их запросам и желаниям, поэтому я показала ей несколько примеров из журнала. После чего она аккуратно набила мне рисунок, украсив черным мои шрамы и сделав их совершенно невидимыми. Я несколько раз пробежалась пальцами по одному и тому же месту, касаясь неровной текстуры, пока ощущение совсем не пропало. И когда я потрогала татуировки, не прикрывавшие шрамы, мне казалось, что кожа там тоже припухла.

Я прочла это сообщение и затем написала хосту. Я не знаю, как часто он проверял сообщения. Я могла бы сходить в бар, послушать какого-нибудь зазывалу и напиться на три или пять тысяч иен – мне захотелось выпить, пока я печатала сообщение.

Я не мыла руки с тех пор, как пришла домой, поэтому я пошла в ванну, вымыла их с мылом и вытерла уже несвежим полотенцем из кучи на стиральной машине. Разглядывая свой макияж, я взяла зеркальце и плойку и снова села на пол перед столиком. Если свет недостаточно ярок, я крашусь ярко, что хорошо, когда я иду куда-нибудь вечером. Чтобы оживиться, я засунула в нос какую-то палочку с непонятными иероглифами на ней, затем несколькими штрихами чуть погуще подвела брови. Обычно в этой палочке есть мята, но продавец-китаец разбавляет ее порошком. Я вытирала макияж с внешних уголков глаз ватной палочкой и пыталась вспомнить, как мы встретились – думаю, через кого-то, кто работал на клиента Эри.

Раздался телефонный звонок. Это оказался хост.

– Приве-е-ет, как дела?

– Ты не в клубе?

Шум на фоне был незнакомым: доносились завывания рокера, популярного лет десять назад. Новая песня или же старый хит? Непонятно.

– Я в парикмахерской. Стилист сказал, что я седею, поэтому пришлось красить волосы. Думаю, что я, как обычно, опоздаю.

Наверное, парикмахерская была где-то рядом. В этот час везде полно народу: в парикмахерских, салонах красоты, ресторанах, где подают бычий язык. Я ощущала себя как в той поговорке про утку-добычу, которая на спине несла луковицу[8].

– Ты во сколько освободишься? Я хочу выпить. Можем встретиться. Закажу текилу и шампанское.

– С тобой что-то случилось?

Хост говорил радостно и легко, а вовсе не мрачно и устало. Будучи опытным, он догадывался, что получит и утку, и луковицу, и это его и не злило, и не развлекало. В паузах между его репликами я отчетливо слышала музыку. Я расслышала текст, в котором мое имя назвали «ангельским», и мне это не понравилось.

– Я не могу решить, куда пойти выпить. Ты когда придешь? – настойчиво спросила я, понимая, что он предупрежден.

– Ты хочешь поговорить не в нашем клубе?

– Где угодно. Чем громче, тем лучше.

– Я уже закончил. Парикмахерская у станции, буду через полчаса.

Хост, кажется, смирился, и я бросила трубку, после чего подушечкой пальца нанесла блестящие тени на веки. Голос певца все еще жужжал у меня в голове, отчетливее, чем голос хоста, но я не знала, чем его перекрыть. Горка сигаретных окурков в пепельнице скоро должна была рассыпаться, один из старых загорелся от свежей сигареты, и тлел, испуская дымок. Я открыла пластиковую бутылку, валявшуюся под столом, и залила пепельницу. Вонь была сильной, но мне было все равно, поскольку я собиралась выйти. Я положила на полку под раковиной два конверта с деньгами, еще один – в ящик под кроватью, где хранила нижнее белье, и принялась доставать деньги из последнего. Но быстро передумала, засунула их обратно и убрала конверт в сумку. С восемью миллионами иен ходить по улице было боязно, а вот с двумя – не так страшно. В этом районе много женщин, которые ходят с двумя миллионами. И примерно столько же женщин хочет умереть.

Чтобы восстановить сбитый ритм, пока в голове все еще играла та песня рок-группы, я повернула ключ и, слушая эхо, открыла дверь на лестницу. Знакомый металлический скрип. Пусть сейчас все это звучало в обратном порядке, ритм был четким. И пока я спускалась второпях по лестнице, стук каблуков заглушил возникшее чувство вины, которое я давно не испытывала.

Правым боком я прижалась к неожиданно распахнувшейся двери. Мне пришлось выйти в коридор, где был ковер, и, когда я отпустила дверь, та медленно и тяжело закрылась. Я пошла по коридору – стук каблуков заглушался ковром – и костяшкой среднего пальца нажала нижнюю кнопку на панели между двумя лифтами. С едва слышным скрипом лифт тронулся, и вскоре механический щелчок сообщил мне о том, что он пришел. Внутри лифт был обит прорезиненным материалом – снова никакого стука каблуков.

Долгое время я приходила в больницу только из дома. До маминого приезда, когда она еще могла самостоятельно менять белье или медленно подниматься и доходить до туалета, я приезжала к ней из маникюрного салона или ресторана. Теперь же в больнице, куда я приходила утром, я всегда слышала скрип двери и стук каблуков на улице.

Нетерпеливо дожидаясь, пока откроется любая из двойных стеклянных дверей с домофоном между ними, я заметила, что к юбке пристала собачья шерсть, и, выйдя на улицу, остановилась, чтобы ее смахнуть. Хост жил в двух остановках от района, где располагался его клуб, к западу от станции. Я приехала туда на такси, но я знала это место и знала, как добраться до станции. К востоку от нее мы и жили с мамой. По сравнению с западной стороной, застроенной новыми многоэтажками, на восточной стороне дороги они были старыми, и она в целом была крайне непримечательной – за исключением, пожалуй, дешевой аренды, что было нехарактерно практически для всего центра Токио. Там же располагалась моя начальная школа, а на западной стороне – средняя; подруга-домохозяйка, исчезнувшая с мужчиной, выросла на восточной, но жила на западной в купленной мужем квартире.

– Как ты здесь живешь? Это же неудобно?

Я спросила об этом хоста, в третий раз заказав пять шотов текилы, когда в глазах уже все двоилось. На текилу к нам «слетелись» два хоста помоложе, но они молчали, поэтому я говорила только с «консультантом» Эри. Когда появилась одна из его клиенток, он отправил ее домой; клуб стали готовить к закрытию, когда я стала собираться уходить.

– Если бы я жил поближе, они бы у меня останавливались, – ответил хост, показывая на своих товарищей помоложе. Один из них стал рассуждать о том, как он жил бесплатно в другом месте, и какая там была классная квартира, и как он хотел, чтобы хост жил по соседству, но у него сейчас хорошее место, все уютно, и так далее, и так далее, но мне уже было все равно. Я ведь не хотела знать, почему он живет так недалеко от клуба – я хотела знать, почему он живет именно здесь.

Самый быстрый способ добраться от улицы до станции – свернуть на углу, где большой супермаркет, и идти по узкой улочке с патинко и круглосуточными магазинчиками. Но я решила пойти дальше по улице и свернуть на перекрестке, чтобы пройтись по улицам к востоку от станции. Я думала, что переезд будет закрыт, как и всегда, но, бросив взгляд в ту сторону, я увидела, что шлагбаум открылся, будто приветствуя меня, и я свободно прошла в восточную часть. Тут были знакомые магазинчики, новые сетевые, витрины некоторых были закрыты жалюзи.

В восточной части – моя начальная школа, и если забраться на холм, то можно оказаться недалеко от маминой квартиры, где наверняка осталось еще множество ее вещей. Но я свернула направо на узкую улочку, параллельную дороге, и пошла на станцию. У меня были ключи от ее квартиры, но с собой я их не взяла. Я росла в непримечательной двухкомнатной квартирке, где в одной комнате были татами[9], в другой – серый ковер и которая ничем не отличалась от той квартиры, где живу сейчас я. В комнате с ковром был еще и балкон, мамин стол и книжные полки. В комнате с татами – небольшой столик, за котором мы ели и где я делала домашку, а ночью мы убирали его и расстилали футоны. Между комнатами была только раздвижная дверь, поэтому это было единое пространство. Рядом с комнатой с татами была небольшая кухонька, а вход в квартиру находился напротив. Зимой мы наполняли ванную из бойлера с тягой – в другие дни солнца было много. Мои детские воспоминания наполнены ярким солнечным светом.

Тонкая раздвижная дверь открывалась легким движением, и иногда мама закрывала ее, когда работала, потому что иначе две комнаты превращались в одну. Я не помню, чтобы ее закрывали до того момента, как я пошла в начальную школу, поэтому мама могла просто снять ее и поставить куда-то еще. Мне не нужно было возвращаться домой к определенному часу, я не ходила в кружки, мне не требовалось думать, в какой университет я поступлю и где буду работать, в отличие от многих одноклассников. Потом этой тонкой и легкой раздвижной двери стало недостаточно, и я начала проводить по вечерам много времени с друзьями. Иногда меня дразнили из-за одежды, но даже когда я курила или воровала в магазинах, мама не злилась и не удивлялась. Когда я вспоминаю обрывки наших разговоров, я понимаю, каких женщин и какие способы зарабатывать деньги она не любила.

В семнадцать лет я ушла из дома и с тех пор редко возвращалась в ту квартиру. У меня было немного вещей, поэтому я думала, что мама жила примерно так же. Раздвижную дверь она наверняка сняла.

Расстояние между магазинами сокращалось, жалюзи стали пропадать, и наконец я узнала знакомый овощной магазинчик рядом со станцией.

Он выглядел так же, как и любой другой овощной, где продают недешевые, но и не самые качественные фрукты для подарков и овощи для китайской кухни. Молодая семья, муж и жена, одетые в модные кожаные куртки, разглядывали овощи. Овощная лавка есть и у входа в квартал развлечений, где живу я, и у станции, которая находится с ним рядом. В первом продаются с бешеной наценкой фрукты на шпажках для молодежи, во втором за еще более высокую цену можно купить изящно нарезанные фрукты и пирожные для обеспеченных женщин. Но этот магазин совсем не похож на те другие, и он здесь давно.

Худощавая женщина средних лет сидела в кресле у небольшого столика. Она обычно стряхивала пепел в пепельницу на столе и никогда не улыбалась – то ли потому, что была нездорова, то ли потому, что всегда была не в настроении. Она по-прежнему сидела на том же месте и выглядела точно так же, как во время моей учебы в начальной школе, разве что стала старше. Пепельница со стола куда-то пропала – может быть, она решила заботиться о здоровье или изменились местные правила, но теперь вместо нее стояла простая касса, сделанная из круглых штук, похожих на консервные банки. На коленях у нее лежал журнал. Хотя она была не очень ярко накрашена, нельзя было сказать, что она выглядела неухоженной. И это я тоже помню. Она не красила ногти, но подводила брови, и отчасти из-за своей худобы она выглядела привлекательно.

Насколько я помню – а я жила тут с самого рождения, – она всегда сидела на этом месте, всегда была худощавой и всегда выглядела как женщина средних лет. Когда я думаю о станции, прежде всего я вспоминаю этот овощной, а когда я думаю об овощном, то вспоминаю эту женщину. В детстве мы никогда не покупали дорогие фрукты, и маме не нравился этот магазин. Я решила, что могу купить тут свежевыжатый сок или фруктовое желе и принести его в больницу, и подняла глаза на женщину. Вдруг к нам подошел мужчина лет тридцати в костюме, покупавший фрукты, и громко сказал: «Мать, а можно мне фрукты по той же цене, но другой набор»? Женщина, без тени улыбки, отправила его к молодому работнику, который принялся задавать ему вопросы, ловко наполняя коробку.

Я быстрым шагом пошла к станции, так ничего и не купив и ничего не сказав. Я почти бежала, и между бедрами было странное ощущение, наверное из-за того, что они соприкасались с тазом хоста. Кажется, мы занимались сексом, но я не помню, кончил он или нет. Я боялась, что меня стошнит прямо на его чистые свежие простыни, поэтому я не кончила, но ощущение наполненности в вагине было приятным. Он сказал, что с Эри они не трахались, – мне не хотелось ему верить, но думаю, что так скорее всего и было.

Когда мы допили текилу, новые заказы уже не принимались, и счет, принесенный официантом, не перевалил за сто тысяч иен, поэтому я не стала лезть в конверт, лежавший в сумке, а достала банкноты из кошелька. Я подумала, что мне сделали скидку – с учетом того, что в счет входили плата за столик, пиво, сётю, закуски к текиле, плюс стоимость услуг и чаевые хосту. Хотя, наверное, сумма и выходила приблизительно такой, так что о скидке я даже и не спрашивала, раз она была такой маленькой. Может быть, это из-за той палочки я напилась так, что врезалась в лифт, и хост проводил меня, пропустив собрание после работы. Я не помню, о чем мы говорили, но, возможно, я просто хотела увидеть собаку. Проснувшись, я не испытала сожаления или разочарования, разве что в голове слева что-то болело.

Я дошла до станции быстрым шагом и принялась искать проездной в сумке, но поскольку я редко им пользуюсь, то не смогла его найти. В лежавшем в сумке конверте было много денег. Когда я стояла под душем, хост проснулся и предложил проводить меня до станции, но я отказалась. Затем, когда он в свою очередь пошел в душ, я убедилась, что пачки денег на месте, хотя мне и было стыдно. Собака, которую я раньше видела у Эри, веселилась и прыгала, высунув язык, в ожидании лакомства из моей сумки. Впервые за много месяцев я купила билет и доехала до больницы, где умирала мама, на поезде. В последний раз я ехала на поезде в день похорон Эри.

Мне казалось, что на вкус мама уже не отличает сок от желе, но подумав, что сок мог бы ее порадовать, я пожалела, что не купила его. У меня в голове по-прежнему раздавался голос этого мужчины за тридцать, обращавшегося с помощью слова «мать» к женщине-продавщице в овощном, сыном которой он явно не был. Мама терпеть не могла этот магазин, хотя вряд ли бы она догадались, что сок оттуда. Да и я была не так воспитана, чтобы сказать «мать» кому-то, кроме мамы. Это слово, за которым стоит моя мама, которая когда-то владела моим телом, теперь было наполнено особым смыслом. Мама, у которой день рождения был в начале года, хотела умереть до того, как ей исполнится пятьдесят четыре. Мне придется хоронить и сжигать тело пятидесятитрехлетней женщины, моей мамы, чья кожа и волосы так постарели. Ее кожа, кровь, плоть – все исчезнет в огне, но ее кости останутся, как, наверное, и зубы.

Поезд не останавливался на ближайшей к больнице станции, поэтому я решила пройтись еще минут пятнадцать. Я размышляла, не стоит ли взять такси, но людской поток в этот час был огромен, и я прошла мимо стойки. Если бы не мои визиты в больницу, у меня бы и не было возможности подышать свежим воздухом где-нибудь еще, помимо своего района. Теперь, когда моя подруга-домохозяйка, жаворонок, сбежала, я не могла представить, как это возможно. От мамы мне досталось роскошное и здоровое тело, шрамы, которые снижают его стоимость вдвое, и вот сейчас, в тот момент, когда моя молодость превращается в зрелость, – время, которое я могла бы потратить на утреннюю прогулку. Передо мной шли серьезные мужчины средних лет в костюмах, прыгали вороны, ехала тележка работника, наполнявшего автоматы с едой, валялась банка кофе, расплющенная тележкой – и все эту повседневную жизнь мне тоже подарила мама.

В вестибюле больницы я снова, уже в который раз получила гостевой пропуск. Я стояла перед панелью с цифрами в одном из лифтов, когда туда зашли две женщины и, расположившись в углу, принялись обсуждать мою татуировку. У них был легкий западный акцент, и они не понимали, что я их слышу – или же их это совершенно не заботило. «Но у сына Акаси-сан тоже татуировка, и когда она умерла, он пришел на похороны с детьми». «А, да?» – и они вышли из лифта на седьмом этаже. У одной в руках были цветы, у другой – бумажный пакет из дорогого овощного.

Лифт снова тронулся, и мне показалось, что из моего тела выпустили воздух, и это ощущение сохранилось, когда я вышла на этаже, где лежала мама. У лифта стояла знакомая медсестра, я кивнула ей и затем быстрым шагом, чтобы избежать посторонних взглядов, пошла к маме. Мои каблуки смешно цокали по коридору. Я приняла душ у хоста, но не стала мыть голову. Здесь, в стерильном воздухе больницы, от моих волос неприятно пахло алкоголем и табаком. Но от аромата духов мою маму точно бы затошнило, а сама я, все еще находившаяся в состоянии легкого похмелья, не люблю сильные запахи.

Дверь в мамину палату была открыта, и я увидела там спины нескольких человек. Я медленно подошла к ним и нарочно пошуршала пакетом, чтобы обратить на себя внимание. Мама была жива – из ее горла доносился звук, и, похоже, врач высасывал оттуда мокроту. Это был тот же самый доктор, который принимал маму, когда мы приехали в больницу на такси.

– Мокрота не мешает ей дышать. Но у нее нет сил, чтобы ее откашлять, поэтому мы ее отсасываем время от времени. В следующий раз этим займется медсестра.

Доктор вытащил трубочку изо рта мамы и, положив ее на серебристого цвета поднос, посмотрел мне в лицо, потом опустил глаза, потом снова поднял их на меня и произнес эти слова. Я пробормотала «спасибо» – было странно выражать благодарность, но я не знала, что еще сказать, и только с тревогой смотрела на маму, когда доктор уступил мне место и направился к стене, где была раковина. Кроме нас здесь была еще одна медсестра. Мне было стыдно стоять здесь, когда от моих волос так неприятно пахло, но я решила, что было бы странно не подойти к маме, и я подошла к подушке, стараясь стоять подальше от доктора. Мама улыбнулась и сказала что-то вроде: «Высосали мокроту», а затем более четко: «Я не могла дышать».

– Вам, наверное, тяжело приходить сюда каждый день. Вам бы следовало выспаться, ведь забота о больных родственниках – дело серьезное.

Я подумала, что в его словах был сарказм, но его тон был мягок. Затем он продолжил:

– Можно я поговорю с вами и мамой? – очевидно, что ответить отказом было нельзя. – Думаю, боль сейчас довольно сильная. В груди есть несколько областей, с которыми мы уже ничего сделать не сможем. Вы как? Сколько вы еще готовы продержаться? Вы можете сказать, хотите ли вы еще бороться?

– Да, – мама была в ясном сознании по сравнению с тем днем, когда я была в комнате. И звучала она почти так же, как тогда, когда была здоровой. – Думаю, мне нужно немного времени.

– Немного – это сколько?

Теперь доктор говорил совершенно иначе, как педиатр, обращавшийся к больному ребенку. Стройный мужчина с усами над губой. Если встретишься с ним на улице, то не подумаешь, что он богат.

– Я хочу немного поговорить с дочерью. Я хочу кое-что написать.

– Вы еще можете пошевелить рукой?

Мама в ответ приподняла и опустила руку и сделала несколько коротких выдохов. Как будто она поднимала тяжелый груз. К ее лбу прилипла прядка, я убрала ее. Лицо мамы было покрыто пушком, поэтому я вдруг подумала, что раньше, видимо, она старательно от него избавлялась. Кажется, мама потеряла половину волос по сравнению с теми днями, когда была у меня. И это было странно – ведь она больше не проходила ни лучевую, ни химиотерапию. Может быть, волос стало меньше, потому что она не хотела жить.

– Вы, наверное, устали, но подумайте, чего бы вам хотелось. И мы, и ваша дочь с радостью вам поможем, только скажите.

Доктор решил и меня включить в группу тех, кто мог что-то сделать для мамы. Хотя я уж точно никак не могла продлить ее дни.

– Хорошо, – пробормотала мама и закрыла глаза.

Доктор прямо посмотрел на маму, затем повернулся ко мне и кивнул. Я подумала, что он хочет выйти, и подошла к двери, чтобы проводить его. Он встал в проеме, чтобы его не было видно от кровати, и посмотрел на меня: «Теперь, пожалуйста, не выключайте телефон, даже ночью – все может кончиться сегодня или через неделю». Медсестры улыбнулись мне и вышли в коридор. Для меня и для мамы и вся больница, и этот коридор были слишком чистыми и просторными – оставаться здесь было роскошью. Я не знала, как себе представлял тот мужчина, вручивший мне деньги, сколько еще проживет моя мама, но ее тело наверняка столько стоило. Ведь ее белые, изящные формы сводили и других мужчин с ума.

После того, как доктор и медсестры ушли, я подошла поближе к маме, которая открыла глаза. Она не смотрела мне в лицо, но явно хотела со мной поговорить. После того, как она уехала, ее реплики, обращенные ко мне, были максимально конкретными: «Хочу яблочного сока» или «Спина болит».

– Бросила курить?

Мама оставалась в сознании, и этот вопрос прозвучал если не совсем отчетливо, то достаточно громко. Я ответила, что курить я брошу, и сразу же пожалела, что не выкурила сигарету снаружи перед больницей. Покурю после обеда.

Мама тоже курила, по меньшей мере пока мы жили вместе, да и шрамы у меня остались от зажженной сигареты. И я, и она это помнили.

– Бросай.

Это слово она произнесла отчетливо. У нее были сухие губы, и я подумала, что, когда она заснет, стоит нанести на них бальзам. Пушок на лице ее совершенно не беспокоил, поэтому я подумала, что с ней все хорошо. Снаружи за окном было светло, в больничном окне виднелось то же голубое и ясное небо, на которое я смотрела, когда уходила из квартиры хоста.

– Ты не узнаешь то, чего не знаешь, – сказала она еще четче.

– Ты о чем?

– Ты знаешь только то, что знаешь.

Мама могла отвечать на мой вопрос или нет – но она закрыла глаза и будто слегка улыбнулась. С закрытыми глазами она повторила: «Ты знаешь только то, что знаешь», и замолчала. Под носом у нее была кислородная трубка: мне всегда казалось, что последние минуты жизни мы проводим под капельницами и трубками, но мама, которая ждала смерти, умирала почти без ничего. Я не хотела, чтобы разговор прекратился, и поэтому продолжила:

– Спасибо. Может, ты меня не так ненавидела.

Я сформулировала это не как вопрос, без вопросительной интонации в конце. Когда я была маленькой, мама часто забывала обо мне, она спокойно уходила и оставляла меня одну. Мне не нравились ее стихи. Я и она вдвоем в тесной квартире, взрослая женщина и ее дочь, – все пространство было заполнено валяющимися в беспорядке распечатками, мусором, канцтоварами, а в ее стихах всего этого не было, и поэтому мне они не казались хорошими. Ее стихи не были похожи на стихи женщины, жившей в комнате с татами и выступавшей в клубе. Мир, который она хотела изобразить, был другим: это был мир, где росли цветы, которые она высаживала на крошечном пятачке в комнате, слишком маленьком по сравнению с балконом. Туда падали вечерние тени, скрывавшие ночной пейзаж – там было все, что она так любила. Из квартиры, где мы жили, едва было видно реку. Когда мама писала стихи, мне запрещалось с ней разговаривать, но я не знала, пишет ли она их, когда смотрит на реку, поэтому в эти моменты я тоже молчала. Мне казалось, что мама ненавидела не только тот овощной, но и весь наш район, и нашу квартиру тоже.

Когда я была подростком, то терпеть не могла то место, где мы жили. Я могла в юности показать ожоги своим друзьям, чтобы те меня пожалели, но после того, как я ушла из дома, я перестала их показывать. Я стала работать в баре, потому что тогда у меня еще не было моих татуировок, а там можно было работать в костюме, а не в платье. Я смирилась с ожогами от сигареты, но стыдилась своих необычных шрамов от горевшей футболки на руке и на плече. Я ушла из дома в семнадцать, и я стеснялась своего тела. Мои подруги, с которыми я проводила время, жили либо с парнями, либо на чьи-то деньги. И если бы одна из подруг, работавших в баре, не пустила бы меня пожить у нее за небольшие деньги, то я либо стала бы бездомной, либо вернулась к маме.

Я работала в патинко и в идзакая[10], зная, что не смогу постоянно оставаться у той подруги. Потом, все еще будучи девственницей, я начала работать в барах – и после двадцати, когда я доделала татуировки, скрывающие шрамы, я стала заниматься сексом. Но я по-прежнему боялась и не хотела, чтобы кто-то трогал мое предплечье, где были шрамы и следы от ожогов. Я помнила выражение маминого лица, когда она воткнула окурок мне в руку: у нее на лице отразилось страшное отчаяние, словно она была в панике и забыла все остальное. Нет, она не злилась, но, по-видимому, что-то ее совершенно страшным образом раздражало. Когда я сидела в комнатке за баром, я вспоминала ее лицо. Наверное, она знала, где я работаю, но я не говорила об этом.

– Скоро ты не сможешь говорить.

Мама открыла глаза, посмотрела на меня и пробормотала что-то вроде:

– Да, конечно.

Ее голос был тихим и задумчивым, наверное, она находилась под действием лекарств.

– Я рада, что ты есть, – выговорила она, и ее голос стал еще слабее, но я не расслышала ее с первого раза и переспросила.

– Я рада, что ты есть. Я твоему папе так и говорила.

И я впервые услышала, как она назвала отца папой.

Такси остановилось перед домом. Когда я, пошатываясь, вышла из машины, небо уже совсем просветлело и наступило утро. Осенний воздух был свежим и прохладным, будто начался новый месяц. Моя поясница замерзала в короткой кожаной куртке, и я пожалела, что не надела шарф.

Обойдя дом, я толкнула тяжелую дверь на парковке и поднялась по боковой лестнице на третий этаж. Я думала, что моя походка будет тяжелой, но поднималась я легко, только глухо стучали каблуки. Я привычно всем весом навалилась на тяжелую дверь в коридор, и послышался знакомый скрип. Когда я возвращаюсь домой ночью, то сразу вставляю ключ в замок и поворачиваю его налево до того, как дверь захлопнется. Но в этот раз мои руки были заняты. Я тихо стояла, молча слушая, как медленно закрывается дверь. Теперь я впервые слушала этот звук. Поставив на пол пакет и открыв сумочку, чтобы достать ключ, я вставила его в замок, повернула налево и услышала щелчок замка. Теперь я не воспринимала скрип двери и щелчок замка как нечто связанное единым ритмом и не воспринимала их как что-то неприятное.

Я подняла пакет с пола и занесла его внутрь. Сбросив с распухших уставших ног одну за другой туфли, оставила их у входа и пошла в ванную, так и не сняв ремешок сумки. Отражение в зеркале выглядело уставшим, кожа казалась несвежей. Я не ела почти сутки, поэтому мне ужасно хотелось чем-нибудь перекусить. Вымыв руки с мылом, я вытерла их вчерашним полотенцем и разложила все, что хотела, на низком столике.

Я зажгла сигарету и вдохнула дым, после чего голова слегка закружилась. Взяв неоткрытую пластиковую бутылку, я открутила крышку и жадно принялась пить зеленый чай. В замерзшей пояснице появилась глухая, тупая боль.

После проведенной у хоста ночи, когда я вернулась домой из больницы, у меня начались месячные. Так часто бывает, что после секса у меня начинаются месячные. Первый и второй день у меня страшно скручивает живот, из меня вытекает много крови, и хотя сегодня уже четвертый день, боль все еще не проходит. Мои месячные приходили нерегулярно вплоть до двадцати лет, но потом я догадалась, что если заниматься сексом с кем-нибудь хотя бы раз в месяц, то цикл будет точен, как часы. Я ни с кем не спала после смерти Эри, даже с клиентами из бара, поэтому, наверное, это была реакция на секс с хостом.

Наконец, докурив, я поставила рядом все, что было у меня в руках: бумажный пакет и две сумки с мамиными вещами. Я могла бы выбросить хотя бы ее зубную щетку и кружку. Наверное, мне стоило сходить в ту квартиру с видом на реку и сделать там уборку, но вряд ли там могло найтись что-то нужное, что следовало бы положить к ней в гроб. Мама не любила копить вещи. В бумажном пакете лежал маленький букет от массажиста из госпиталя, который навещал маму. Я подтянула сумку, в которой лежали необходимые маме для работы вещи.

Вчера мама не спала в палате. Когда я зашла к ней, она еще спала, так что я не могла уйти. Она больше ничего не говорила, давление и температура упали, и теперь она жутко, страшно дышала. Время от времени в палату заходили доктор и медсестра, измеряли давление, сообщали, что показатели совершенно несовместимы с жизнью, и затем уходили обратно. Иногда приходила только медсестра – один раз она откачала мокроту, но теперь она просто проверяла мамино состояние. Мы ждали наступления смерти.

Я сжала ее руку, и она сжала мою в ответ, посмотрев на меня прямо. Я смогла разобрать, что она хотела что-то сказать, только по ее прерывистому дыханию. Когда я отпустила руку, ее дыхание стало еще громче, поэтому я снова взяла ее. Паузы между вдохами становились все протяженнее, медсестра ждала где-то рядом у двери. Вряд ли мама собиралась поведать мне какую-то тайну, так что медсестра вполне могла войти в палату. Мама сделала громкий вдох, и ее дыхание остановилось. Сделав пару шагов, медсестра хотела что-то сказать, но мама снова вдохнула. И это оказался ее последний вдох – шаги медсестры отвлекли меня, и когда я снова перевела взгляд на маму, то увидела перед собой лицо мертвого человека.

Борясь с желанием броситься в туалет, я слушала, как медсестра констатирует смерть, и вышла в туалет в холле, а не в палате, оставив ее ухаживать за телом. Я торопилась, поэтому, выйдя из кабинки, обнаружила, что у меня широко распахнуты глаза, как после целой таблетки в клубе. Но в больнице я ничего не принимала, а до этого всего лишь выпила энергетик. Может, мое тело как-то впитало те лекарства, которые принимала мама? Я выглядела ужасно.

Вернувшись, я обнаружила, что мое отражение в зеркале посвежело. Хотя глаза все еще походили на тарелки, синяки под ними и пятна век были не настолько темными. Подумав, что мама, скорее всего, не открывала сумку, пока была в больнице, я с силой дернула за молнию, поскольку знала, что сумка была набита до отказа, но та открылась совсем легко и плавно. Внутри были тетради, канцтовары, книги, ноутбук, зарядка – видимо, ноутбук следовало подзарядить перед тем, как включать.

Первая открытая мной тетрадь была не такой уж и старой: судя по дате, мама начала ее вести, зная, что скоро умрет. Иногда мамин почерк было трудно разобрать, но я смогла прочитать большую часть текста. На каждой белой нелинованной страничке было несколько строк, иногда просто какие-то черновики. Кое-где были явно заголовки, короткие, но походившие на стихотворения. Кое-что напоминало тексты песен. Возможно, они были сочинены мамой, но при этом многие из них совсем не походили на ее тексты. Кое-где были нарисованы коты. Но ведь ни у нее, ни у меня никогда не было кошек.

Я листала страницу за страницей, и меня удивляли указанные даты. Когда мама жила у меня, она все время спала на футоне или лишь едва прикасалась к еде; она была так слаба, что с трудом могла дойти до туалета – но при этом стихотворений за это время было много. Она ведь тогда сказала, что хотела бы остаться у меня, потому что не хочет заканчивать стихотворение в больнице. Но я-то думала, что у нее едва остались силы на простые, бытовые вещи и что стихи были только предлогом, а на самом деле она просто хотела провести несколько дней со мной – что-то в этом роде. Я не знала, пыталась ли она тогда что-то писать или нет, но я думала, что она так и не закончила то стихотворение.

В конце в блокноте было стихотворение, озаглавленное «Дверь», – судя по дате, оно было написано ближе к тому дню, когда я отвезла ее в больницу.

Затем она оставила пустое пространство, после которого я разобрала еще три строчки. Прочитав их, я трижды пробежалась пальцами по своему предплечью – я больше не ощущала той беспокоящей меня неровности – ни выступа, ни впадинки, ничего. Даже когда я попробовала представить пламя, обжигавшее мою руку, я больше не почувствовала боли.

Японское блюдо корейского происхождения, маринованная икра минтая (Здесь и далее прим. ред.).

Традиционная японская постельная принадлежность, толстый хлопчатобумажный матрас, расстилаемый на ночь для сна и убираемый утром в шкаф.

Японский крепкий спиртной напиток из риса, ржи и сладкого картофеля.

Тип ночных клубов, часть японского ночного развлекательного бизнеса. В заведениях такого типа женский персонал обслуживает мужчин, ищущих выпивку и интересную беседу. В хост-барах мужчины предоставляют аналогичные услуги женщинам-клиенткам.

Разновидность гостиниц, куда люди приходят вместе со своими партнёрами и арендуют номера для секса.

Традиционная форма организованной преступности в Японии.

Игровой автомат, в котором соединены отдельные конструктивные элементы и механики денежных игровых автоматов и вертикального пинбола.

Имеется в виду японская пословица «Утка прилетает с зеленым луком на спине», означающая очень удачный, но крайне маловероятный поворот событий. Приготовленная с луком-пореем утка – популярное японское блюдо.

Плетенные из тростника маты, набиваемые рисовой соломой, которыми в Японии застилают полы домов.

Тип японского неформального питейного заведения, в котором посетители выпивают после рабочего дня.