Оформление обложки и иллюстрация на обложке Сергея Орехова

Мой автор – тот еще мудак. Будь он сильным писателем, придумал бы харизматичного героя: со стальным характером или там с яркими особенностями. Умные книги бы почитал, перед тем как придумывать. В крайнем случае срисовал бы мой портрет с кого-нибудь из знакомых. Настоящие писатели ведь поголовно так делают, возьмите любого!

Все, чем наградили меня, – нелепое описание внешности в несколько строк. И какое описание-то, ух! Под такое подойдет любой парень моего возраста, с «особенностями», не шибко и особенными.

То ли дело какой-нибудь Эраст Фандорин Бориса Акунина (я, правда, особо не читал, что он написал за последние лет пять). Вот у него фишки так фишки! Не знаете? Да будет вам известно, Эраст Фандорин никогда, слышите, ни-ко-гда не проигрывает в азартные игры!

Я – заурядный, так что мой характер тебе, читатель, придется додумывать самому. Нет, я понимаю, что текст на то и текст, чтобы его как-то интерпретировать, что-то дофантазировать, но хотя бы лицо мое можно было описать в подробностях? У меня, между прочим, глаза зеленые и шрам на верхней губе небольшой, потому что в детстве уж очень хотелось узнать, что будет, если потянуть за провод от телевизора. Почему он об этом не сказал? Хотя… Чем быть персонажем с клишированным описанием внешности, лучше уж оставаться почти без лица и черт характера. Поясню почему.

Повезло вообще, что я главный герой. Знаю, о чем говорю, по той простой причине, что у нас тут, в книжном «зазеркалье», настоящие мученики есть, без жалости смотреть нельзя – придуманы своими авторами-мудаками для эпизодической роли в каком-то постапокалиптичном рассказе, который и не читал-то никто уже лет пять. Который утонул где-то на сто тридцатой странице форума и с каждым днем все глубже опускается. Мода прошла, вот и ходи в своем сталкерском обмундировании, в противогазах, а снять – никак. Потому что под этой тугой резиной и запотевшими стекляшками ничего нет. Появляются в сцене на второй странице, кидают несколько диалоговых фраз, вроде: «Ты бы оружие-то спрятал, мужик», – причем набивается объем их присутствия за счет вот таких комментариев автора после реплик или нудного описания обстановки. Этим молчаливым ребятам не позавидуешь.

А я буду другим. Вы же прекрасно понимаете, что хорошо прописанный персонаж всегда живет по одинаковому скрипту? Читает, например, Вася из Мухосранска книгу о приключениях Д’Артаньяна, и пока на Д’Артаньяна смотрит Вася – Д’Артаньян играет роль. И перед тысячей таких Вась играть ту же самую роль приходится Д’Артаньяну десятки лет. Он уже наизусть выучил все реплики, сам факт существования для него невыносим – ни шага в сторону ведь не сделаешь! Только соберется на выходной, так очередной ораве школьников задают прочесть «Трех мушкетеров». Он тужится – они не слушают. К бутылке начал прикладываться и потом, честное слово, блевать идет, когда с книжных страниц сползает, я сам видел. Все наши с сожалением смотрят, спрашивают, помочь, может, чем. Утром, бледный, снова идет на страницы, как на каторгу. Оставьте его в покое. Дайте старику отдохнуть. Хватит.

А героям гиперреалистичных произведений вообще хуже всех приходится – и шага в сторону не ступить. Любое их действие предрешено, вплоть до похода в туалет.

P. S. Мог бы и локацию придумать поинтереснее. Что вот это такое? Серая периферия, провинциальный городок, который чем-то там славится на всю страну. Чем именно – знают лишь жители этого самого города. Серые панельки, лужи в ямах – ямы в лужах, грязь из которых летит на пешеходов, пока водители, понятия об эмпатии не имеющие, слепо давят на газ. Ладно. С этим я смирился. Хотя было бы лучше, если бы он изучил снимки какого-нибудь Нью-Йорка, вписал бы меня туда. Но ничего, сгодится. Хорошо, хоть не война или ретрофутуризм. Ненавижу всякое такое. Мне классическое фэнтези по душе, а ему, видимо, не особо.

Как это говорится в разных шоу: «А я с вами прощаюсь, передаю микрофон следующему участнику…»

Город безмолвен и пуст. Затяжной дождь будто развесил объявления на всех оконных стеклах: лето мертво. Теперь все это знают, улицы безлюдны, не то что пару недель назад. Всем хочется спать. Осенние будни тянутся. Жвачкой. Резинкой. Если ждешь чего-то запретного, они становятся еще более тягучими. Жвачку выдают как в рекламе – две подушечки. Правда, в рекламе все бутафорское: и жвачка, и йогурты, и машины, и люди. Вкуса у такой резинки нет. И вот ведь странно, поддельное в кадре смотрится очень естественно, а засунешь туда настоящее, так ведь и не похоже на действительность. Сразу кажется выцветшим, скучным.

Водитель старенькой, с проржавевшими порогами, «нивы» затормозил. Костя протянул ему две мятые сотни, влажные, потому что он всю дорогу держал купюры в руках. Хриплым голосом бросил безразличное «сдачи не надо», еще и дверью хлопнул на прощание. Советский автопром. Не хлопнешь – не закроется. Привычка укоренилась настолько, что даже выходя из иномарки – машинально хлопаешь дверью так, что сам вздрагиваешь, в ужасе спешишь удалиться, краснея от стыда. Если машина, разумеется, не твоя. Свою ты будешь любить и лелеять, если когда-нибудь появится. Генетика. Из поколения в поколение передается только изворотливость, нищета, и вот этот громкий хлопок дверью, от которого водитель ежится, опасаясь за свой тарантас. Что ему будет? Сколько лет уже живет.

Андрей тоже выполз из тачки, аккуратно закрыв дверь. Не-а, не вышло. Во вторую попытку им было вложено уже больше сил. Водитель зажмурился и снова вздрогнул. Ребята закурили, дожидаясь, пока автомобиль скроется за поворотом. Только вот шофер не спешил; он копался в телефоне, выискивая очередной заказ. Если хочешь хоть копеечку заработать в такси – высади пассажира и не рыпайся: холостые поездки сжирают и без того мизерную прибыль. Любой таксист это правило знает.

Присутствие постороннего начало нервировать Костю: он стал имитировать попытку дозвониться до кого-то, притворно чертыхаясь и злясь на придуманного собеседника за то, что тот не берет трубку. Они, видите ли, договорились о встрече, приехали, а человек пропал. Долго демонстрировать актерские навыки не пришлось – машина двинулась, и оба с облегчением выдохнули. Страшно. Хочется, чтобы никаких глаз не было, чтобы все они оказались закрыты в ответственный момент.

Чуть не забыл вас познакомить. Андрей – это тот, на кого будет направлена камера в этой истории. Его нарисовал для вас очень крутой художник, Сережа Рыба, тем самым освободив меня от длинных и изнуряющих описаний.

Выглядит Андрей примерно так:

Это, разумеется, не совсем точный портрет, но если бы вы встретили этого парня, вы бы теперь его точно узнали. Иногда он совсем запускает себя, щетина превращается в бороду, неаккуратно торчащую во все стороны, а о волосах и говорить нечего. Так что, вглядывайтесь в прохожих пристальней. Рискуете упустить возможность поздороваться. Шучу, он не любит незнакомцев и быть в центре внимания тоже не любит. Если бы бумажные телефонные книги до сих пор прилагались к каждой будке, напротив его имени обязательно красовалось бы предупреждение: «Не пытайтесь».

Когда автомобиль скрылся, Костя тихо сказал только одно слово, будто на сегодня остальные были растранжирены:

– Пошли.

Идут. Кончилась сигарета – достал новую, еще одну следом. Как в топку паровоза, чтобы двигаться. Когда в напряжении – вроде бы и помогает вернуть себя в равновесие, да только когда гормоны в крови опускаются до привычных значений, от этого гадкого ощущения во рту начинает тошнить, голова болит, дым пропитывает все тело. Это сейчас ветерок дует навстречу, и все эти запахи уносятся прочь. Свойство возвращаться в самый неподходящий момент – их любимое. Если уж он сам чует зловоние, каково окружающим? Когда только начинаешь курить, даже не замечаешь, как запахи отпадают один за другим, как пропадает вкус. Сначала у еды, а потом и у жизни. Но оно того стоит, чтобы в один момент бросить и почувствовать все снова. Будто маску носил, разрастающуюся, закрывающую почти весь обзор, а тут снял – и на все оглянуться хочется, изучить. Как молодому охотничьему псу, впервые за год оказавшемуся в шумном лесу.

Нервы. Всю дорогу руки, не подчиняясь разуму, теребят зажигалку в кармане толстовки, которая до этого пылилась в шкафу черт знает сколько времени. Даже чуть маловата стала. Свежим взглядом посмотришь, так и изношена вся: застежки на одном из карманов нет, рукава ободраны, маленькая прожженная дырка на спине, а логотип марки почти совсем стерся. Когда-то была любимой, а потом враз пропала из гардероба, переместившись на дно ящика. Спустя время и не вспомнишь о вещах, которые казались важными, необходимыми.

– Я водилу этого где-то видел, – вкинул фразу Андрей, чтобы хоть как-то разбавить сгустившееся молчание. Нужные слова – капля чернил в стакан с водой: диалог оживает, приобретает цвет. Пустой треп – капля воды в стакан с чернилами – ничего не происходит. Сказанное тонет, не срезонировав внутри собеседника.

– Так город-то маленький, все друг друга видели. В нашем селе нового кина не показывают, – пожал плечами Костя, затих.

Миновали мертвые девятиэтажки, в окнах которых в столь поздний час не горел свет, прошли мимо пустых скамеек с надломленными спинками и разрисованными перекладинами. Чуть ли не на каждом здании города красуется надпись: «ХЗК». Большие, во всю стену ангара, и маленькие, в самых неожиданных местах, эти буквы преследуют каждого. Вандал метит территорию. Кто он? Зачем он это делает? Хз кто. Хз зачем. Интересное у людей хобби, короче.

Оставили позади и забитые мусорные баки, с лежавшими рядом коробками от телевизоров, с валяющимися пакетами, которым отныне суждено было неприкаянно летать, исполняя странный танец. Парни вышагивали вдоль гаражей. Их будто детские кубики натыкали в три ряда. Старались расставить ровно, а получилось наоборот. За домом Кости гаражи, казалось, существовали уже несколько тысячелетий – обветшалые, ржавые, поросшие мхом, проседающие под землю. Возможно, рядом с ними росло то самое дерево, с которого Ева сорвала яблоко, и появились мы – лгущие и срущие. После ссор Адам уходил в свой гараж, хлестал винище, курил папиросы, подкручивал что-то в своей колеснице, жалуясь Богу на супругу. Ладно. Нет никакого Бога.

О гаражи за домом Кости запинались тираннозавры. Потом быстро пролетело чуть больше чем двести тридцать миллионов лет, и поблизости появились эти двое.

– Привет. Меня Костик зовут.

– А меня Андрюша. Давай в прятки поиграем?

И вот играют карапузы в прятки, так чтобы мама Костика видела, где он ошивается. Не дай бог не услышит ответ, выкрикнув его имя из окна! Андрюша, не зная, куда спрятаться в незнакомом дворе, бежит за дом и столбенеет: вот оно. Не гаражи, а настоящий аттракцион. Похлеще, чем опостылевшая детская площадка в его дворе, где только две скрипучие качели, сломанная горка и турник, до которого еще расти и расти. Пять раз досчитав до десяти, подбегает новый приятель и так же восхищенно пялится на эти несуразные постройки, напрочь забыв про игру. Постепенно подтянулись и другие ребята, толпа разрастается, строй заинтересованных мальчуганов ширится.

Там и прошло практически все детство этих двоих: по гаражам прыгали, нарезали между ними круги, играя в догонялки, курили, затаившись. Там выпили на компанию из восьми человек первую бутылку пива, купленную на деньги от сдачи чермета, раскопанного поблизости. Миша бутылку специально встряхнул, прежде чем открыть. Половина оказалась на земле, облив всех, кто не успел отскочить. Досталось каждому по два глотка, а все равно пьяны были. Ох, получил же тогда.

Среди этих гаражей точно так же проходило чье-то детство. Сейчас уже, конечно, вряд ли: снесут, а на территории построят новый торговый центр. Даже если они и останутся стоять – никто не помнет их крыши дерзким прыжком, никто не будет в панике убегать, услышав крик из окна «э, а ну-ка, свалили!». Дети почти не собираются компаниями, какими играли пятнадцать-двадцать лет назад. Зато, умея выдавить из слюнявого рта только «мама, тетефом. таи тетефом», они уже уверенно тыкают по клавишам и находят нужный мультик в «Ютубе», а став взрослее, проводят вечера в «Майнкрафте». В «Майнкрафте» – целый мир, а гаражи – это просто гаражи.

От глаз тех, кто не спит и может наблюдать из окон за происходящим во дворе, ребят защищали полураздетые деревья. Они как женщины с пониженной социальной ответственностью – очень быстро сбрасывают наряд. Каких-то две недели назад в это же время было совершенно светло: что-то в этом механизме переключения суток тут, на Севере, постоянно ломается, и летом настает бесконечный день. Только в конце августа резко темнеет так, что хоть глаз выколи. Куда ни повернись – всюду панорама знаменитой картины Алле Альфонса. И когда солнце совсем уходит – уличное освещение еще не включают. По всем нормативным актам должно быть светло, видите ли. Город кажется мертвым, заброшенным. Особенно такие окраины, где нет круглосуточных супермаркетов и ресторанов. Максимум – редкие «наливайки», молчаливо дожидающиеся одиноких гуляк.

Перебегающие улицу в неположенном месте крысы служат подтверждением. От одной помойки к другой в поисках лучшей жизни. Надо же, как неожиданно.

Ни одного «человечьего» звука: ни шума машин, ни разговоров, ни музыки – рабочий год пробил в колокол, и теперь с понедельника по пятницу с наступлением темноты город будто бы просто ставят на паузу, отматывают сразу на утро. Через четыре часа он оживет снова: сначала редкие люди побегут на места исполнения обязанностей, залезая в пасти прогнивших маршруток, вечером выныривая оттуда же. В какой-то момент набухнет, вскроется. Жизнь потечет по всем капиллярам. Но давление вновь спадет. Повыползают только такие, как эти двое. Прыщи. И останется лишь неравномерное дыхание ветра в желтеющих кронах. Ни на что не похожий звук. В городе его мало, можно бегать от улицы к улице, силясь поймать, а на природе – от него не спрячешься. Теперь этот звук чужой. Можно было бы и насладиться этими ощущениями, прислушаться к себе, раскрыть, как говорится, чакры, если бы не дело. И не комары, образующие над парнями тучу.

Костя в очередной раз сверился с телефоном, посмотрел на гараж, рядом с которым они остановились. Пришли. Он тихо бубнил себе под нос, что делать дальше: встать «лицом к задней стене», тебе нужен «левый угол», ведь там «под бревенчатым фундаментом», прокопанное на «5 см», лежит то самое, зачем и приехали. Он перечитал текст несколько раз, чтобы вдолбить в свою короткую память хотя бы на пять минут, где стоит искать тайник, а затем, переведя хитрый взор на Андрея, негромко сказал:

– Я поссать.

– Давай-давай. Я тут подожду, – ответил тот, вновь затягиваясь невкусным дымом дешевой сигареты. Дешевой ли? За пять лет цены так выросли, что сейчас самая недорогая пачка стоит дороже, чем тогда самая дорогая.

Одна минута – и парни спешно уходят, чтобы, миновав все гаражи, пройдя пустырь, выйти на другую улицу, а там – опять вызвать такси, чтобы никто ничего не заподозрил. Чувствуют при этом они какую-то неясную смесь радости и тревоги, понимают, что радость эта мимолетна, легко улетучивается. По дороге попалось несколько обрывков рваной изоленты. Кладчик, видимо, не любил далеко ходить. Забомбил весь район и пошел домой, кино смотреть.

«Через две минуты к вам подъедет автомобиль, ВАЗ двадцать один двадцать один, цвет – бордовый, госномер – триста семьдесят пять», – проговаривает в трубке синтетический голос девушки. Вот у робота работа, а! Андрей только и успел выругаться, отрывая динамик от уха, как из-за поворота уже вынырнула та же машина, что и привезла его с подельником сюда. Перевелись, что ли, все таксисты на земле русской? Последний остался?

Со скоростью пули в голову влетела мыслишка, что развернуться и уйти – лучшее решение. Сделать вид, что такси вызывали не они. Через другой висок эта идея тут же покинула: бегство ничем не обосновано и приведет лишь к ненужным подозрениям. Это потому, что в рюкзаке минимум десять лет молодости, вот все и кажется подозрительным. Косте вообще фиолетово – он по-прежнему невозмутим. Скорее, напротив, больше в нем какой-то сокрытой радости, которая появилась, стоило только ощупать сверток. Чуть-чуть – и слюнки потекут, видно, что всеми силами удерживает уголки губ. Для него это не ново. Чего паниковать, если каждый день передвигаешься с весом в кармане? Это для напарника в новинку, а для него – элемент быта, как чистка зубов… для нормального человека.

Весь обратный путь Андрей пытался посмотреть на ситуацию глазами таксиста, который наверняка ежедневно перевозил и более подозрительных людей. Он точно все понимал. Каждую ночь он сначала доставлял по делам отморозков, шлюх, наркоманов, а потом возвращал их домой. Есть и такая работа. Вполне легальная, кстати. А куда деваться? Под сокращение попал. В жизни бы с такими личностями не связывался! Мы обычные парни, ну, гуляем по ночам, да. Может, выходные у нас среди недели?

Мы, может, продавцы? Не на заводе же спину гнуть, потому и выходные не суббота и воскресенье, как у всех адекватных людей. Да нет, дядь, мы тоже нормальные. У продавцов же просто график другой. Андрей улыбнулся этим мыслям, а потом скривил лицо от отвращения, припомнив, как это было. За копейки. Еще и отношение со всех сторон соответствующее: покупатели скандалят и сверлят мозг, а начальство дает нелепые поручения, невыполнимые в реальных условиях, но звучащие как что-то очень дельное в теории.

Мужик в этот раз даже не пытается заговорить с пассажирами. Либо и правда понял причину короткой поездки, либо пришел к выводу, что раз первая попытка разговор завязать не удалась, то и вторая бессмысленна, а думать о чужих делах – не его компетенция. Своих проблем хватает. Собаку завтра в клинику везти, усыплять. Четырнадцать лет членом семьи была, а теперь заболела. Все, что было, на лекарства спустили. Не помогло. Вот и хорошо. Помалкивай, думай о своем.

Машина хоть и старенькая, но любимая. Это сразу бросается в глаза: елочка вонючая висит, чехлы жена шила, музыка спокойная играет, но противная, аж уши режет – попса из девяностых, с ядовитыми синтезаторами и пластмассовыми барабанами. «Машина времени».

Покидали автомобиль точно так, как и в прошлый раз, – молча, протянув две мятые потные бумажки, снова бросив на прощание «сдачи не надо». Сдачи ему не надо, блядь.

Домофон прочирикал, признал своего. Укрылись в Костином подъезде, где он нетерпеливо распотрошил обмотанный черной изолентой сверток и извлек из его кожуры здоровенный гриппер – пакет с застежкой, вмещавший в себя несколько десятков таких же темных комочков.

Содержимое их доподлинно известно не было, но, судя по заданию: два грамма «пластилина», а если точнее, то какао, пропитанного реагентом, и, бонус от барыги, 0,5 грамма мефедрона для каждого покупателя. По-простому, «солей», «скорости», как только не назовут. Да и кто с уверенностью скажет, что там внутри? Та еще дрянь с кучей левых примесей.

– Может, половину я буду закладывать, ты записывать, потом поменяемся?

– Давай, – согласился второй голос в лабиринте лестниц.

Без спешки, но аккуратно и без звука тени движутся от улицы к улице, от здания к зданию, стараясь остаться незамеченными. Абсолютная тишина. Слышно, как в трех километрах поезд прошел. Вблизи только птицы кричат, да подошвы одного из них шаркают по асфальту. У второго же правый ботинок при каждом соприкосновении с дорогой издает чавкающий звук, но это терпимо – хотя бы ритм держится.

Район небольшой, и куда ни пойди – все одно. Вдали исполином возвышается тот самый дом, где, как говорится, родился и вырос. Проходя совсем рядом, Андрей бросил тяжелый взгляд в окна. Не долетел. Чернота, как и во всех остальных. Лишь в паре на весь дом свет горит. Точно бы знать, как они там теперь живут, все ли у них нормально и задаются ли они хоть иногда вопросом, куда он подевался? Э, нет. Встряхнув головой, Андрей эту мысль отогнал и тут же вместо взгляда захотелось бросить в эти окна камень.

Похуй. И им на него, и ему.

Комнату его наверняка уже приспособили под что-то другое, гардеробчик какой-нибудь для женских шмоток организовали.

Он боялся поднять глаза до пятого этажа, боялся и одновременно жаждал почувствовать что-то, чтобы кольнуло, обязательно посильнее. Еще раз взглянув, тут же стыдливо отвел глаза в сторону. Ничего не почувствовал. Ничего там нет, кроме холода. И тут не теплей, чем там, но что-то не отпускает, манит.

Каждая тень выкурила по пачке, к тому времени как двадцать закладок оказались на своих местах: между корнями деревьев, в косяках дверей, под деревянными полами и мостками, в пустых сигаретных пачках, под железобетонными трубами, за батареями и подоконниками, за мусоропроводами, оторванными обоями, в щелях стен, в утеплителе, в сломанном телевизоре, в бутылке из-под пива, в шине, из которой сделали клумбу. За последнее жильцы этих вонючих домов готовы убивать наркоманов, но ничего не поделаешь: нужно разнообразие, нужно включать фантазию, чтобы каждый клад сделать уникальным, заложить так, что ни один черный копатель не найдет. Это вечная война: настоящий, посвященный шкуроход такие закладки лузгает как семечки. Двум этим балбесам до подлинных кладменов еще ой как далеко, но и «чайки», которые зарятся на чужое, пока не грозят: это тихий район на окраине, где раньше особо часто никто не бомбил, а значит, и шкурить тут левый никто не станет. Пока. Сами же покупатели, забрав свое, еще немного порыщут и уедут. Их карман уже будет греть доза, отбивая всякое желание делать что-то еще.

Начало положено, но никакого облегченного выдоха не последовало. Мысль «наконец-то в кармане ничего нет» начала теснить другая, не дающая усидеть спокойно: «А если найдет кто-то не тот, а там отпечатки пальцев».

Главное, что испытание пройдено. Девяносто баллов из ста возможных. Такси вот только вызвать теперь проблема. С одних ебеней в другие за копье ехать ночью никто не жаждет.

* * *

05:03

«Принял. Купи весы и упаковочный материал, деньги скину, киви или биткоин адрес дай».

22:39

«Два ненаход. Пушкина 14 и Магистральная 35, остальное ок. Следующий завтра вечером-послезавтра мб».

* * *

– Сука, – выдавил сквозь зубы раскрасневшийся от злости на такую наглость Андрей, смакуя первый звук в этом злом слове.

– Сам ты сука, – прогундосила в ответ сестра. Этот ее сельский говор раздражал. – Сказала же, что отдам все скоро.

В проеме дверей материализовался синий Сергей Константинович, очень любил он ввязываться в чужие дела. Услышит любой шум и прибежит. Тем более если дочь родную обижают. Вряд ли кому-то удастся предугадать, что же он выберет на распутье: метнется за бутылкой или на звуки ссоры. Постоит, озираясь, голову почешет и…

Бухал он запоями. Специфика работы такая: две недели пашешь как конь, неделю дома сидишь. Пьешь перед телевизором, ругая то Америку, то местных бояр. Дочка приготовит что-нибудь, принесет. Приятелей выдворит, если кто-то задержится или буянить начнет. Выхаживает потом пару дней, уколы ставит, а от этого балбеса – ничего не дождешься.

– Ты как с сестрой разговариваешь, осел? – прорычал Сергей Константинович. Вернее, он попытался прорычать, но сорвался почти до писка, дал, как говорится, петуха.

– Она у меня деньги своровала! Мне платить за учебу через неделю – край! – истерил в ответ Андрей, почти переходя на плач, сопровождая при этом свои слова активной жестикуляцией.

Сестра же отводила взгляд, так ни разу в глаза и не посмотрев с того момента, как Андрей обнаружил пропажу. Она тоже красная, но не потому, что в ней злость или ненависть со стыдом. Сестра «красная» по совсем иным понятиям.

– Да срал я на твою учебу, журналист хренов. Ты вообще. – Что еще за «вообще» – узнать не довелось. Андрей перебил:

– Я у тебя на учебу ни копейки не взял, понял? Когда я у тебя бабки просил, а?

– Ты в моем доме живешь! Скажи спасибо, что вообще из квартиры не выкинул. Захотела и взяла, и че ты сделаешь? А? – Сергей выпучил глаза на Андрея, по его мнению и так уже загостившегося в этом доме. – Что? Да нихуя ты не сделаешь! Отчислят – будешь на заводе хуярить!

– Да пошел ты!

На миг все замолчали, и Андрей тупо и грозно повторил:

– Нахуй иди, понял?

Начиналась привычная сцена бытового насилия, которую чаще слышно за стеной хрупкой панельки, отделяющей от чужих глаз, но вовсе не защищающей от ушей. Отец семейства намеревался ударить сына, замахнулся здоровенной лапой, которой годами то переворачивал доски на заводе, то тыкал на кнопки погрузчика там же. Теперь вот короткими вахтами мотался туда-сюда, еще чуть дальше на север. Конфликт отцов и детей – пустяки по сравнению с тем, какие страсти бушуют в семье, где есть приемный ребенок. Андрей для Сергея Константиновича был именно таким грузом.

«Победила молодость». Ответ на несостоявшийся удар отчима прилетел прямо в челюсть. Сестра взвизгнула, здоровенная туша отчима повалилась на пол с глухим звуком, в падении ударившись о приоткрытую дверцу шкафа, отчего та со скрипом медленно открылась полностью.

Отчим уже либо и вправду подняться не мог, либо все это была симуляция, связанная с вполне разумным нежеланием получить по лицу еще раз. Стыдно, наверное, тоже было – взрослому мужику пасть от руки сопляка. Всю жизнь его сопляком считал, а тут раз – и уже лежишь.

Андрею хотелось ударить снова, но через десяток секунд тяжелое дыхание начало приходить в норму, руки стали слабеть, сердце возвращалось к привычному ритму, устав от джазового. Навалилась усталость, злость поутихла. Алкаш сраный. Настя тут же подскочила к отцу, силясь помочь ему подняться, что-то взволнованно кудахтала. Андрей, выходя из комнаты сестры, услышал его бормотание: «Нормально-нормально, доча».

Хлопнул дверью, уже своей, и полез в комод, поприветствовавший его противным запахом старины. Где-то там пылилась дорожная сумка, куда Андрей и стал судорожно скидывать вещи – одежду первым делом. Небольшой набор электроники сверху. Что тут еще? Пара книг. Больше своего-то и не было ничего. Документы. Усилители.

Когда у тебя есть дом, кажется, что вещей много. Кажется, что нажил добра, которым, в случае переезда, придется либо загрузить целую фуру, либо мотаться туда-обратно раз тридцать, чтобы вывезти все, ничего не оставив на съедение шакалам. Но ты, молодой парень, собираешь сумку, смотришь на нее и задаешься вопросом, тем же, каким когда-то задавался молодой Довлатов: «Неужели это все?» Сам себе же и отвечаешь: «Да, это все».

Читал ты Довлатова, Андрей? Не-а, не читал. Ну, хоть знаешь, кто это, и то хорошо.

Минут через десять все поутихло: сестра сидела у себя в комнате, отчим пялился в громко кричащий телевизор. Как говорят – «инцидент исчерпан». Андрей прозвенел ключами, мягко прикрыл дверь и теперь стоял на лестничной клетке, где неизменно пахло мочой. До рези в глазах, до горечи во рту, до тошноты. Понятия не имея, что дальше делать и куда идти, он зашел в телефонную книгу на своем стареньком андроиде, вдумчиво начал листать, прикидывая, кто может выручить. Не к кому. Оставаться здесь уже физически опасно: нажрется сегодня-завтра, в любой другой день, вспомнит былые обиды, которых накопилось чуть меньше, чем смятых билетиков с автобусов в кармане, и все… Не суждено Андрею будет проснуться. Передернуло. Мурашки пробежали по всему телу. Любая другая смерть показалась более достойной, чем от ножа синебота. Кто знает, что у него в голове? Иногда, когда перепьет, так буянить начинает! Дружки эти у него еще. Алкашня без мозгов, а самыми умными себя считают. «Да ты пойми, ты молодой еще, глупый: Америка хочет захватить наши ресурсы». Привычный быт теперь разрушен.

Костя не брал трубку. Андрей долго выслушивал гудки. Костя – это тот друг, с которым вообще с первого класса вместе (тут бы еще музыку из «Бригады» фоном оформить). Больше ни с кем таких доверительных отношений не было. Не будешь же у того, с кем общался на уровне «привет-привет», недельку погостить проситься? Давно уже намотал себе на ус: ни с кем твои проблемы не совокупляются в активной роли, кроме тебя самого. Стало немного смешно, но он сумел проглотить это: Андрей-то намотал, а вот Костя, которому он первым делом и стал звонить, – нет. За него же все родители решают: машину, учебу, кое-какую одежду, да даже подарок девушке выбирала мать, возбужденно порхая от одного торгового ряда к другому.

– Ах, Костик, какие потрясающие духи!

– Рад, что тебе понравилось, Тань!

Вышел из подъезда пятиэтажки. Не совсем своей, не очень и родной. Прожил тут, конечно, сколько себя помнил – всю сознательную жизнь. До этого жили неподалеку, но мать, повстречав нового мужчину, продала ту крохотную квартирку и сюда вместе с сыном переехала. Появилась еще и дочка, о которой она с детства мечтала. Дочка не настоящая, подсадная. Ну и что? Зато послушная. Подсознание съест и эту, триггеры будут спокойны, гештальт закрыт. Что ее вообще могло в отчиме привлечь? Он ведь животное, самое что ни на есть. Может, не всегда таким был? Может, от полной безысходности? Теперь и не спросишь.

Беда не приходит одна. Делайте ваши ставки, господа! Барабан зажигалки, раз чиркнув, перестал крутиться – кремень вылетел, кремня больше нет. Пришлось стрелять огонь, жестами выпрашивая его у прохожих. Этот жест почему-то все понимают.

Во дворе дети резвятся, противно скрипит ржавая качель. Идти, да, некуда, но сегодня ночь можно провести сносно: сестра увела наличку, но на карте сбережения есть кое-какие. И «сбербанк-онлайн» задорно подмигнул: сегодня можешь бухать. Может, даже на вписку какую-нибудь попадешь, а они всегда заканчиваются непредсказуемо. Не загадывай. Все равно не получится высмотреть, что за поворотом.

Можно строить планы, мечтать, ставить цели, но все обязательно пойдет наперекосяк: карта ляжет поперек, монета упадет ребром. Поэтому в целом Андрей старался никогда не загадывать. Жил как живется, глобальных целей не ставил: ночь простоять да день продержаться. Сегодня пить. Завтра заселиться бы куда-нибудь, где-нибудь перекантоваться. Собрать деньги на универ – дело третье. Вот и все. Проблемы решаются по мере их поступления. Или по мере отчисления, если совсем уж не выгорит. Академический отпуск можно взять в крайнем случае.

Добредя до остановки, он сел в первый попавшийся автобус. Подоспел бы первым другой – пил бы сейчас «Черниговское пиво», а коль уж судьба распорядилась так – пить доведется вишневый «Альтер Баер». Как вкусно звучит, а? На деле же мало того, что не лучшее, так еще и разбавленное. От такого всегда тошно утром и при первых глотках противно до невозможного, а после третьего стакана как-то отступает совсем. В туалет только по малой нужде гоняет.

Легкий ветерок прошибает тонкую куртку. Рановато Андрей ее нацепил, доверившись дневному солнцу. По ночам по-прежнему продолжает морозить. Зима еще держится, храбрится, а вот днем сейчас восхитительно: свет отражается от снега, слепит, ручьи текут, птицы щебечут, дети весело кричат, чувствуя, что до каникул осталось совсем чуть-чуть потерпеть. Настроение хорошее ровно до тех пор, пока тебя какой-нибудь мудила не обольет из лужи, торопясь проскочить на мигающий сигнал светофора. Покричишь что-нибудь вслед, кулачком помашешь – полегчает. Вот такое настроение – ворчать и жаловаться. На отчима. На сестру. На обоссанный подъезд. На скрипучую качель. На пиво и мудаков на дороге.

Давно знакомый бар, где Андрея не будет досматривать охранник, с самого открытия сидящий на стуле статуей. Постоянный посетитель, не дебошир, примелькался уже. Андрей запросто ловит короткий кивок и проходит в маленький, но высокий зал. Владельцы, стремясь увеличить выручку, даже второй этаж пристроили. Правда, лестница к нему загородила весь, и без того небольшой, танцпол. Посетителей, приходящих пошевелить туловищем, стало меньше. Да и какой-нибудь концерт тяжелой музыки от пригородных трубадуров в программу обязательно включает слем и мош. Ну и как его тут теперь устроить? Но пара столов сверху занята, людям нравится. Тем, кто приходит просто побухать, – самое то. Потягиваешь кальян на втором этаже, смотришь на плебеев и почему-то смеешься громче обычного, и напитки кажутся не такими отвратительными.

Бары, ночные клубы и рестораны – это, пожалуй, единственный тип заведений, где охранники хоть изредка становятся настоящими, переставая быть декоративным украшением. Зачем охрана дежурит в супермаркете? Зачем блюстители целый день снуют по торговым центрам в синих пиджаках? Там ведь самое интересное, что случается с ними за день, – возможность приструнить пару школьников словами: «Ты че бегаешь? У нас не бегают. Ты видишь, чтобы кто-то бегал?» Ответ школьника «Ну да. Я бегаю» обычно вызывает у такого охранника когнитивный диссонанс. Зачем сторож обитает ночами в детском саду, если даже ссыт выйти из здания, когда на вверенной ему территории орудует орда безумных подростков? Че, пацаны, АУЕ?

Вот в ночных заведениях охранник – второй человек после бармена. Бармен тебя напоит, забрав твои деньги, а охранник вышвырнет пинком, если тебе что-то не понравится. Иногда можно еще и пару неплохих таких ударов в живот схлопотать. Андрей сморщился – вспомнил, как он с Олей расставался. А еще вспомнил, как два дебила, выпятив грудь, как-то раз громко кричали в этом же баре: «Коктейли смешаны в неправильной пропорции!», «За такие мы платить не будем!», «Да я сам работаю барменом!» – и всякое подобное. На предложение покинуть заведение, оплатив чек, они не отреагировали. Тогда их вывели из здания, отвели за угол и решили проблему другим путем. Приехала Росгвардия, плечами пожала. Не в нашей компетенции, идите домой.

С Олей тогда ругались громко. Посреди лета собрались маленькой и не особо шумной компанией. Чувства уже гасли, а молодые и неопытные пока не знают, как и под каким углом подуть, чтобы вновь разгорелось. Дули, как умели: выяснилось, что Оля с недавнего времени «дружит» с другим парнем, и таким, знаете, качком. Крик, посуда летит со стола, Андрей не платит – денег нет. Поэтому получает от охранника. Друзей попросил не лезть. Да и что он сделать мог? Дрыщ versus здоровенный бык, сутки через сутки разминающий мускулы таким вот образом. С тех пор – в черном списке в том заведении. Да и больно надо. Подвальная пивнуха, где даже закуски нормально приготовить не могут. В меню грибы не указаны в составе, а в действительности – пожалуйста.

Думал, все в прошлом, думал, никаких больше истерик, повзрослел, думал. Ага. Из-за двадцати кусков отчиму вломил и без крыши над головой остался. Жалел? Вряд ли он жалел о чем-то. Не доводилось еще жалеть по-настоящему. С парнем этим, кстати, увиделись. В ту же ночь забили «стрелу». «Эти» своей компанией добрались до нужного места, а «те» подъехали на двух машинах: половина – вмазанные какой-то наркотой, половина – пьяные. Самым адекватным оказался как раз тот, что и «дружил» с Олей. Выглядел он мутным и туповатым. Просто подобных людей в мире Андрея не было, они функционируют по совершенно отличным законам. Возраст – тот же, а манера общения, дела и привычки – совсем иные. На самом деле – нормальным, отнесся с пониманием, и, узнав, что девочка сразу на двух стульях хочет усидеть, подменил хуи на пики. Жестко, конечно, но заслуженно.

Хорошее лето. С тех пор так и не встречались. Ни с качком, ни с Олей, хоть она пару раз и звонила. Андрей не брал трубку, а на плаксивые СМС с мольбами в духе «давай все вернем, я поняла, что ошибалась» никак не отзывался. Предательство сложно простить, но и ему сыскать оправдание возможно. А вот измену… Андрей был уверен, что никогда и ни от кого этого не потерпит.

Интересно, а ему она такое писала? Наверняка.

Виски-кола, сигарета, вииски-кола, сигарета, виииски-кола. Унылая публика с каждым часом все веселее, уже кто-то пляшет на маленьком, оставшемся после кастрации островке, орет что-то на переломанном во всех костях английском, так что и не разобрать, что за жижа из их ртов льется. Другая половина – без умолку трындит, наполняя заведение улыбками и смехом, создавая фоновый шум, из которого лишь изредка можно вычленить отдельные слова. Дружеские споры, признания в уважении. Андрей встретил несколько знакомых, улыбнулся, демонстрируя дружественные намерения:

1) парней, чьих имен не помнил. Так, виделись в этом же баре пару месяцев назад, разговаривали и шутили, выходя покурить. Тут постоянно выходят покурить и кого-то интересного встречают. Лицо помнишь, а имя нет.

2) двух девушек, тоже знакомыми не назовешь.

Стало скучно. Стоит в голове появиться мысли «мне скучно», так эта с(к)ука с каждой песней, с каждым стаканом пива поглощает тебя все сильнее, засасывает в свою пустоту. Она – навязчивый знакомый, который раз в пять минут монотонно бубнит тебе на ухо: «Ну что, поехали домой, скинемся на такси?» – а ты не хочешь, сегодня тебе как раз нужно хорошенько отдохнуть. Ты хочешь бухать. Нет, даже не так.

Тебе не хочется домой. Ты желаешь БУХАТЬ. По-взрослому. Стакан за стаканом, до шума в голове и желтого фонтана из пасти. Только скука эта – она в обратную сторону работает: вкус у напитка омерзительным становится, жжется на языке. Ощущается во рту как моча. Хотя, как ощущается во рту моча, могут рассказать лишь избранные. Говорить со всеми этими гоповатыми парнями и разукрашенными, мило улыбающимися девчонками нет никакого желания. Теперь уже хочется послушно ехать домой. Шлепнуться на постель. Уснуть. Только вот и дома нет, и на такси скидываться не с кем.

Закрыл счет, оставил милой официантке, на смену к которой часто попадал, сотню на чай, запихнув ее, почти последнюю, мятую, переклеенную скотчем, в эту здоровенную папку для чеков, выглядящую солиднее, чем все, кто тут находились. Вышел из бара на свежий морозный воздух, забрав из раздевалки свою сумку. Ух как посвежело!

Посмотрел на часы на дисплейчике. 02:38. Андрей попробовал еще раз набрать Косте. Лехе. Марине, школьной подруге, с которой все общение свелось к редким и уже не таким глубоким перепискам «Вконтакте» и чуть более частым взаимным лайкам в «Инстаграме». Но ведь этот человек всегда поможет. Всегда, ага. Только явно не сегодня.

В голове мелькнула мысль – поехать на дачу. Диван там есть. Пусть старый, пропахший сыростью и плесенью, но диван. На него можно упасть и выспаться. Этого сейчас хватит. Вызвал такси. Притулился на скамейку рядом с почтовым отделением, натянул наушники, дожидаясь. Долго никто не соглашался ехать в такое захолустье. Телефон почти сел, Андрей уже потерял всякую надежду, думал, как бы помягче теперь вернуться домой, сгладить конфликт, но наконец в руках завибрировало.

«Через 8 минут к вам подъедет автомобиль, ВАЗ-2121, цвет…»

* * *

«Дурак! Ты же был предупрежден!!! Я ничем тебе не смогу помочь. Выпутывайся сам…»

Утро, вполне ожидаемо, оказалось серым и похмельным. Всегда знаешь, что оно будет таким, но чтобы настолько сильно от пары бокалов разрывало голову – постоянный сюрприз. Шел дождь. Лило так, что хлипкое окно в деревянной раме не выдерживало и пропускало тонкую любопытную струйку в холодный дом. Внутри было не менее пасмурно: никакого настроения у Андрея не было, только тяжелый затылок и ноющая боль во всем теле. Вот если бы он вчера выпустил из себя все, то сейчас был бы бодр и свеж. Если пьешь дешевое пойло – перед сном нужно опорожнить внутренности, и тогда будет тебе относительно нормальное утро.

Как тут пыльно-то! Внутри этого недостроенного и законсервированного дома. Под всеми этими обносками старых курток и свитеров, которыми Андрей накрыл себя, даже не поинтересовавшись, что это. Голова разрывалась, но только первые минут десять, как разомкнул глаза, – не было сил пошевелиться. Жуткий дубак просачивался сквозь старую ткань. Печь тут не топили уже несколько лет, и сквозняки по праву считали это место своей обителью.

Несмотря на все неудобства, несмотря на приятный соблазн бездействия, постепенно, по капле, в голову стали приходить мысли: ЧТО-ТО НУЖНО ДЕЛАТЬ. Вернее, по букве. Ч. Через двадцать секунд вырисовывалось уже ЧТО-ТО. И так далее. Модные постмодернисты из одного этого предложения уже сумеют сделать роман, на каждую главу по одной закорючке. Оставим же это им. Отлежался.

Нашел канистру с водой, приложился – тут же выплюнул. Ну и вонь.

Делать что-то нужно, но что? Жить. А где? Тут! А что такого? Он является одним из собственников участка, отчим тут практически не появляется, хоть платит исправно, лелея мечту о загородном доме. И в принципе устроиться здесь реально можно, но в порядок привести, конечно, придется… Печь есть, кровля цела. Значит, не все потеряно.

Именно мысль о печи придала сил продрогшему Андрею, заставила подняться с кровати и выйти покурить. Не выйти даже, а просто распахнуть дверь и сидеть на пороге на корточках, поджигая сигарету ломающимися отсыревшими спичками. Предпоследнюю.

Начал собирать хлам в мешок. Зачем вообще тут все это хранится? Разве столько банок могло когда-нибудь пригодиться? «Закатывать». Мама, как и все, рожденные при великом Совке, что-то там «закатывала». Книги писателей, давно канувших в небытие, как и страна, в которой они жили, воевали, смеялись, рожали, пили, мотали сроки, шептались, спали, ломались, чинились, зашивали носки, готовили одинаковые завтраки по утрам, строили, возвращались на трамваях домой и умирали. Их печатали столько, что это были даже не романы, а роман-газеты. Чуете разницу? Полистать и забыть. Все – хлам. Все летит в пиз…у. Но тогда хоть трамваи ходили…

Собрал три мешка, даже просторней стало. Нашел старую, едва волосатую метлу, вымел дерьмо из своего нового жилища, чуть не задохнувшись от поднявшейся пыли. Электричества нет. Ничего. Можно было бы сопли кинуть от соседей, но еще недели две – и начнут стягиваться первые дачники. Так что придется что-нибудь похитрее придумать. А пока сезон не начался, сюда и маршрутка-то доползает всего раза два в неделю.

Дождь кончился часа через два. Андрей еще немного помедлил, а потом начал выносить мусор, и вместе с бесполезным хламом из лачуги – выносил его из себя. Как-то легче становилось внутри, просторнее снаружи. Тем, что было под рукой, печь отсыревшую растопил, поначалу задыхаясь от дыма, не желавшего вылезать в трубу – нравилось ему здесь. Андрею тоже начинало нравиться. И просторнее, чем в квартире, и не бухает никто за стенкой. Не слушает дурацкую музыку из чарта. Не кричит. Уединение – слишком дорогое удовольствие для городского жителя.

Пошел в ближайший магазин, аккуратно обходя лужи, образовавшиеся в нескончаемой колее от колес. Путь не близкий – от самой последней линии дачного товарищества к остановке, к трассе. Там стоит забегаловка с гордым названием «Кафе», красующимся на выцветшей пыльной табличке, где проезжающих мимо доверчивых простаков травят шаурмой с мясом милых котят. Купил сигарет, взял фанту, минералку, пирожков с капустой, пожалев безобидных домашних животных, и отправился назад. Хотелось чего-то горячего, но ничего не было.

За три дня обжился. Познакомился с местной бабкой, которая одна и обитала во всем поселке на постоянной основе. Она попросила дров ей нарубить, с весны начав готовиться к зиме. Оно и понятно – всю жизнь проводишь в страхе оказаться ни с чем. Взамен она приглашала Андрея на обед, и они просто беседовали под звуки из телевизора. Андрей пытался чуть-чуть просветить человека, с большим интересом следящего за новостями из ящика, что же на самом деле происходит в стране. Сначала состоялись жаркие споры и препирательства, но когда в один из вечеров Андрей притащил свой ноутбук и воткнул кабель зарядного в розетку, чтобы показать, какова же настоящая жизнь в стране, пыл, с которым Наталья Владимировна отстаивала честь царя, немного спал. Обращалась она к нему так, как обращалась когда-то мать. Андрюшей звала. Позабылось, что имя может быть таким.

Андрюша сделал рядом со своим недостроенным домом настил под брезентом, куда сложил не особо нужный хлам. «Заизолировал» второй этаж дома, бесполезный и бессмысленный, чтобы лишнее тепло не уходило. По ночам, выходя покурить, плелся к чужим дачным участкам и, укутываясь тьмой, брал по охапке дров у них. И справедливее, чем воровать у одного, и не заметят. Вдруг задержаться придется, вдруг зима еще долго по ночам обороняться будет. Так пусть, на всякий случай, будет запас. Воспринималось это как квест, как игра: «накрафтить» побольше. Ценный стратегический ресурс. Может, жив еще Совок, покуда привычка не умирает?

По вечерам смотрел кино, читал давно умерших литераторов, играл на гитаре, которая нашлась здесь же. Вообще, Андрей предпочитал фэнтези – маги, орки и все такое прочее, – но, за неимением лучшего, достались Агата Кристи, Мопассан и Джек Лондон. От тех писателей, имена которых где-то в голове еще звучали, смешавшись со школьным звонком, почти тошнило. Прикасаться к этим именам можно было лишь от полной безысходности. Уроки литературы в школе были самыми противными: заучивание бессмысленных стихотворений о чем-то абстрактном и регулярные сочинения на темы вроде «Символизм в образе Наташи Ростовой», «Жанровое своеобразие комедии Гоголя». На улице весна, какое сочинение, Лариса Степановна? Вы нормальная? Если Наташа в белом платье – она просто решила явиться на бал в белом платье, а вовсе не потому, что она символ грядущих перемен в застоявшейся царской России. Литература – единственный школьный предмет, на котором должны учить морали и этике, но вместо этого там учили запоминать куски ненужного текста, уже через час выветривающиеся из головы.

Днем даже вырисовывались какие-то дела: нужно было натаскать воды из колодца, дом в порядок приводить, отмывать и придавать внешний вид. Прикола ради, скоро можно будет и посадить что-нибудь. Надо только предварительно посоветоваться с Натальей Владимировной.

Играл на гитаре Андрей не очень хорошо, но в инструментах и музыкальном оборудовании разбирался. Обучаясь в универе, только этим себя и кормил, откладывая стипендию, чтобы за эту самую учебу платить. А вот ползая по барахолкам в социальных сетях и успевая выхватить интересный девайс по низкой цене на «Авито», можно немного заработать. Если этот девайс развинтить, почистить, подклеить и выставить на продажу в той же барахолке, но уже в более респектабельном виде. Таком, что и владелец предыдущий не узнает. Состояние не сколотишь, но оборот кое-какой есть. Сейчас на дне сумки лежит два микрофонных усилителя сигнала, ждущих своего нового хозяина. Если купят по указанной цене – в кармане появится сорок тысяч. Тогда уже можно подумать о будущем. О переезде. Без денег никакого будущего нет. Удивительно, как медленно они уходят, когда их негде тратить. Вонючее «Кафе» на трассе не соблазняет к излишним покупкам.

Когда отец умер, мать хранила его вещи дома. Жизнь продолжается, в нее приходят новые люди, а вещи умерших, ну, не выкидывать же, хоть и требуют того прибывшие. Вот мать и отвезла сюда все то, о существовании чего Андрей и подозревать не мог, и переехала с концами к новому мужчине. Андрей почти не помнил отца, но все равно испытывал необъяснимый трепет теперь, когда перебирал струны его гитары, к которым никто не прикасался без малого полтора десятилетия. Гитара дерьмо, он бы такую никогда не купил.

Радовало, когда в книге находилась аккуратная пометка, сделанная вовсе не маминым почерком, его он помнил отлично – спазматичный, рвется вверх, резко вниз, как кардиограмма молодого сердца. Ускоряется страстно, замедляется в моменты поиска подходящих слов. Этот почерк был иным – целиком вдумчивым, что ли. Хотелось верить, отцовским. А чьим еще он мог оказаться?

Самым увлекательным чтением оказались письма. Разбирая деревянный ящик под кроватью со старыми документами и фотографиями, Андрей наткнулся на целую кипу писем, на диалог этих двух почерков – пожелтевшие от времени и влаги страницы оказались перепиской отца и матери в годы их молодости. Молодость была у них бурная. Андрей открыл для себя множество фактов о своей семье, которую в сознательном возрасте не застал. Открыл, как чужую банку с вкусным вареньем, затерявшуюся на чердаке и не испортившуюся. Не ел все сразу, дозировал.

Они познакомились в Крыму, еще в те времена, когда трава была зеленее, а Черное море – теплей и не было споров, чей же он, этот Крым. Люди друг в друге любили человека, а кому принадлежит полуостров – им было наплевать. Страна была одна. А может, и не так все было, откуда Андрею знать? Отец заканчивал мореходное училище и должен был проходить практику на судне, которое отправлялось откуда-то оттуда. Сам он был местный, из Севастополя. Мать – приехала туда вместе со своим школьным классом, в последние каникулы перед поступлением в университет. Не ясно, как произошла встреча, но начало было положено – переписка завязалась. Через год отец написал ей, что скоро будет в ее городе, как только судно загрузят в Норвегии. Приехав в этот северный порт, где его ждала женщина, которую видел всего один раз в жизни, он остался. Портовый город стал местом рождения Андрея. Море отец не любил, а поступил учиться только по причине незнания, что делать со своей наступающей на пятки взрослой жизнью. Мать же, наоборот, всякий раз старалась выбраться к морю поближе, хоть и наблюдала его только с берега. К любому морю, кроме Белого – холодного и близкого и оттого противного.

Воде отец предпочел сушу и его новым судном стал грузовик. В новой стране город перестал быть портовым: все сначала приватизировали, стали разорять и в итоге закрыли. Быть дальнобойщиком – вряд ли проще, чем механиком на сухогрузе, но платили в то время хорошие деньги, а рейсы были короче. Деньги – за риск.

По пьяным откровениям отчима Андрей знал, что отца убили в девяностые, когда он отправился с грузом в очередной рейс. Фуру разграбили и утопили. Тело нашли глубоко в лесу лишь спустя несколько месяцев после исчезновения. Перед глазами плыли картинки из детства. Сколько Андрею тогда было? Приехали какие-то родственники, некоторое время жили с ними. Единственный раз, когда довелось увидеть дедушку и бабушку со стороны отца. Виделись лишь их мутные силуэты, лица отсутствовали. Грозный мужчина с властным низким голосом, с отвращением смотревший на маму и на самого Андрея. Вот, что запомнилось. Вспомнил, как постоянно спрашивал у мамы: «А скоро приедет папа?» – вспомнил то чувство радостного ожидания и томительной неизвестности, как терялся в догадках, что за подарок привезет из рейса отец. От папы ничего не осталось. Когда Андрей подрос, о нем больше не заводили разговор, и никакие вещи о его существовании уже не напоминали. Раз и навсегда мать поставила точку: был отец, теперь нет, теперь есть Сергей Константинович, дядя Сережа, папой можешь не звать, но держаться будем вместе. Подкупили ребенка еще и тем, что собственную комнату пообещали. Даже обои поклеили, какие пожелал Андрей, – с динозаврами. Повелся. Вот и живи с этими обоями, променяв на них память об отце. Предатель.

Теперь Андрею повезло оказаться в храме, возведенном в честь этого человека, практически целиком состоявшем из вещей, когда-то ему принадлежавших. От писем до рубашек, которые теперь будет стыдно надеть из-за желтизны и нелепых узоров. Намеренно ли мать все это хранила, обращалась ли она к своему прошлому, или все это забытая случайность? Теперь и не спросить. Может, жалела, что связалась? Ей было всего лет двадцать, когда выяснилось, что будет ребенок. Совсем еще девочка. Или любила?

Сам собой напросился мотив, переборы гитары дополнял треск в печи. Сам вылился на желтую бумагу текст:

Надо работу искать. Почти последнее, что было, спустил на бытовые вещи первой необходимости, неспешно прогулявшись до обитаемой окраины города. Месяц можно будет протянуть, если занять пару кусков. Велосипед бы еще, тогда даже на проезд тратиться не придется. Гнать до более-менее обитаемых мест, где хоть какая-то сила требуется, на нем, правда, целый час.

Включил ноутбук, зашел на хедхантер. Трудоустраивайтесь поудобнее, бляха. Везде нужны лишь супервайзеры, разработчики 1С и продавцы. Мать его, продавцы. Пусть так.

Прошел собеседование в федеральную компанию, торгующую телефонами, разукрашенную в желтый цвет. Радостно напевал, возвращаясь домой на велосипеде не по размеру, который одолжил у Марины. В технике вроде всегда шарил, так что работа показалась не особо сложной. Менеджер сорок минут рассказывала ему и еще троим бедолагам, как строится зарплата: оклад – шесть тысяч, остальные деньги – процент с продаж. Пояснила, какие плюсы дает выполнение плана: все твои гроши резко умножаются на 1.2. Магия! Чудо!

Только вот она умолчала, что, если план не выполняется, умножить зарплату придется на 0.8. Заставят. За тебя умножат и поделят. Еще тринадцать процентов из этого вычтут как подоходный налог, а из-за крыс, которые обитают на торговой точке, еще по тридцать будут отбирать после инвентаризации. Воруют, к слову, сами сотрудники. Голодной смертью помирать из-за вычетов никто не желает, вот и крадут по мелочи. Замкнутый круг. Уроборос.

Умолчала она и о том, что оклад – миф похлеще древнегреческих. Нет-нет, он есть, но только до тех пор, пока ты не продал товара столько, чтобы получить с него эти самые шесть тысяч. А вот продал чуть больше, на семь, к примеру, – дадут семь, и никаких тебе тринадцати в сумме. Вот она, система: одни уйдут – найдутся новые. И так ведь дело обстоит не только в сотовых ритейлах. В этой стране так почти во всех сферах деятельности. Почти бесплатная рабочая сила.

Работа не самая приятная, если честно: в кредит инвалиду «напихать» страховок на пятнадцать тысяч? Пожалуйста! Настроить интернет на телефоне за, а-ну, сколько там по прайсу? Триста? За тысячу! Запросто! То, что вы недееспособны, – вовсе не беда, мы вам такую анкету составим, что любой банк кредит одобрит. По-другому тут просто не выжить. Региональный менеджер наседает: страховки, гарантии, настройки, сим-карты, выручка, доля аксессуаров от этой выручки. Андрей старался не жестить, стремился поступать этично.

Сначала он попробовал устроиться в магазин музыкальных инструментов, кропотливо составив скудное резюме. Ответа не получил, поэтому пришлось понизить требования к работе. Железо продать не сложно – это сделает даже дурак, – тяжело впарить воздух.

Отработал так весну. Отработал лето. Отработал даже осень.

Закончился этот цирк зимой, прямо перед новым годом. Люди покупали подарки, а начальство требовало максимально поиметь каждого. Уволили даже без отработки двух недель. Андрей с облегчением выдохнул, еще не представляя, что на смену локальному, местному цирку приезжает другой, международный и всемирно известный. Там совсем другие трюки выделывать придется.

Служить в армии Российской Федерации – великая честь. Хоть кто-то так думает? Андрей не думал точно. Раньше служба нависала как невнятное и очень туманное будущее, когда ты в школе идешь на первую медкомиссию. В универе ощущалось более явно, но казалось, что времени еще уйма. Какой долг? Да я же ничего не брал! Но вот выбора-то особо и не дают. Там одевают, кормят, местом для сна обеспечат, а велят – ответь «есть». Поэтому явился в военкомат сам. Все равно придется когда-нибудь. Неделю отдохнул после двух месяцев работы практически без выходных, явился. Раз проявил желание самостоятельно – какое еще медобследование? Врачи, выполняя свой план, вместо страховок пихали росписи в нужные графы в кредит твоей жизни, за год выплатишь: задавали по одному вопросу, ставили печать в карте, отправляя нашего новообреченного героя дальше по холодному коридору. В небытие.

Когда все росписи были собраны в один длинный столбец, следовало зайти к начальнику военкомата, или как его там. Настоящий майор. Такой, какой и представлялся Андрею, – пухлый веселый мужик в темно-зеленой форме, больше похожей на пиджак. С галстуком и в фуражке. Еще бы, юность у молодых конфисковать, как невеселым быть? По годику от каждого, они и не заметят. Прямо как с соседскими дровами.

– Садись! – бросил он весело, указывая на стул. Оглядел Андрея, зашедшего в кабинет, как только из него вышел предыдущий призывник, бледный и перепуганный.

Андрей уселся напротив, протянул ему карточку, опустив взгляд в пол, искоса поглядывая на военного. Тот полистал бумаги или, быть может, сделал вид, что читает. Может, он и читать-то не умел.

– Здоров как бык, под Питер служить пойдешь! – Он говорил громко, чуть не криком, переводя взгляд то на карту, то на Андрея, ожидавшего вердикта. – Там училище офицерское. Взвод охраны. Куришь? Татуировки есть?

– Курю. Есть, – хрипло ответил Андрей, по-прежнему глядя в пол.

– Плохо! Где?

Андрей поднял руку, дав понять, где татуировка расположена.

– М-да, – кисло заключил майор, странно скривив рот. – Подожди!

Достал дорогой смартфон, принялся кому-то звонить. Долго не брали трубку, затем, услышав на той стороне невидимого провода собеседника, майор, поменявшись в голосе, как-то еще больше собрался, расправился, выгладился и начал диалог:

– Павел Денисыч, здорова, это Абрамов. Слушай, дело какое. У меня тут боец. Здоров, служить хочет. Да. Курит. Есть. Возьмешь же? Понял! Ладно.

Послушал, «поугукал», «поагакал», пообщался, попрощался.

– Ну все! Собирай вещи! Будешь служить! И не абы где!

Через два дня, перед самым отъездом, Андрей договорился с молчаливой Мариной, чтобы она придержала его вещи у себя – заботливо сложила все в шкаф. В опустевшем доме нажрался в одиночестве, а к семи утра с диким похмельем и сушняком поехал в военкомат, где и проходил комиссию. Пришлось загодя вызывать такси, накинув сверху триста рублей. Зачем приезжать к семи утра, было не ясно – целый час он просидел в зале один, потом подоспели еще двое. Троицу погрузили в автобус, чтобы отвезти в пункт сбора новобранцев, уже «боевой». Самое красивое, что доводилось видеть в армии, – этот автобус, в котором Андрей провел не больше четверти часа. С телевизором и мягкими сиденьями, с сонным и неспешным водителем, с еще не совсем живыми улочками за иллюминатором. Едешь, засыпаешь, понимаешь, что жизнь кардинально поменяется. Зима. Дубак.

На входе – шмон. С областных военкоматов тоже люди подоспели, всех построили и отобрали нормальную еду. Скоропортящееся. Нельзя, мол, с таким. Вам запрещено, а у дедушек вечером будет пир.

Двадцать минут в «обезьяннике», где сидят практически две сотни таких же бедолаг, как Андрей, и его имя уже кричит какой-то сержант, забежавший сюда со списком. Двадцать минут. Так быстро. Ребята тут по две недели сидят – успел узнать, встретив пару знакомых. Приходишь в понедельник, до пятницы обитаешь здесь, а на выходные отпускают домой. Кого-то вообще разворачивают: приготовишься, друзья тебя проводят гулянкой, голову побреешь, приедешь в военкомат, а там местный медик скажет «не-а», потому что болезнь какую-то раньше никто из докторов не заметил, а он – внимательный. Такое редко, конечно, случается. Всего один призывник, наверное, на сезон выпадает. Счастливчик.

Лежа на втором ярусе скрипучей кровати, Андрей думал. Думал, что, может, и правда Питер. Хоть раз в большом городе побывать. Воздухом этим подышать. Увольнения же будут… Можно девушку найти, такую, чтобы ждала. Хотя чего тут ждать-то? Год всего. Там и остаться. Жить. Работать. Квартиру с ней снимать. Сознательное существование ведь начинается только.

Размечтался. Эти мысли оборвал тяжелый топот сержанта, ворвавшегося в казарму с криком «гул убили нахуй!!!». Все замолкли, у всех сердце замерло. Новобранцы, кажется, начинали понимать, что здесь они и не люди вовсе. Щелчок – и каждый превратился из глубокого трехмерного человека в унылого, плохо прописанного персонажа, у которого есть лишь фамилия, занесенная в журнал вечерней поверки. Форма есть, щетка зубная и две тетрадки.

Утром по списку вызвали всех, проверили, никто ли за ночь не испарился. Хмурые сержанты и офицеры сверяли свои бумаги с военными билетами новобранцев, задавали безобидные вопросы; не удосуживаясь выслушать ответы, звали следующего. Куда тебя пошлют, кем станешь на ближайший год, – никто раскрывать не спешил. К середине дня выяснили – город Ковров. Одни принялись звонить знакомым, иные – искать в Интернете, что это за загадочное место такое.

Ко всем приходили родственники, друзья, девушки и жены. Здесь был дядька, которому через неделю исполнялось двадцать семь лет – окончание призывного возраста, а он пошел служить! Еще и с таким видом недоумевающим, вроде: «Ну а что? Я бегать, что ли, от них буду всю неделю?» Всем приносили нужные и ненужные вещи, но, главное, их приносили нужные люди. Плевать, что эти вещи отберут, нужные люди – дождутся. Весом только факт – рядом с тобой родные.

К Андрею не пришел никто. Да он, собственно, никого и не ждал, не звал и в известность не ставил. Ни друзья, с которыми он практически перестал видеться, ни отчим, выгнавший его из дома, ни сестра-стерва теперь не в курсе. Да и плевать. Знает только Марина, сказавшая на прощание смущенное «ну ты держись там, удачи»: квартира ее родителей надежно сохранит его пожитки на целый год. Всего-то год. Честно сказать, его немного мысль эта забавила: а вдруг всполошатся, искать ринутся, а концов не найдут, куда Андрей подевался?

– У меня кореш там служил, говорит, «очко». Я ему сейчас телефонировал, он сказал, что надо постараться не попасть в Мулино. Это, говорит, где-то в области. Вот там полная жопа, – рассказывал с видом знатока кто-то сидящий рядом. Андрей молча мотал на ус, подслушивая чужой разговор.

– Да пох, – вальяжно пробурчал в ответ тот, к кому обращались, – у меня дядя майор, добазарится.

Все были напряжены, но каждый старался не подать вида. Столько мужиков в одном помещении, нельзя опростоволоситься. Пох ему, ну-ну. Этим ребятам предстояло путешествие не на край ночи, а в удивительный мир маразма.

Вереницей запускали в кабинет с тусклым освещением, из очереди было не рассмотреть, что там происходит, но когда Андрей попал, то сразу понял: дактилоскопия. Это одно из ключевых событий в жизни, можно сказать. Теперь, стоит совершить какое-нибудь преступление, мигом будешь найден. Можно, конечно, предостерегаться, но ведь чаще все происходит импульсивно. Кто станет планировать преступление? Андрей – не преступник.

На выходе из кабинета молодой лейтенант под роспись выдавал две сим-карты зеленого оператора.

– Тут и тут, – он указал пальцем, где необходимо расписаться, – на карточках специальный тариф для звонков маме, рубль за минуту по всей России.

– У меня нет мамы, – отрезал Андрей.

– И что? – с недоумением посмотрел на него офицер.

Отдать-то даже некому эту сим-карту.

Всех вновь построили, назначили из этой толпы двух ответственных, вручили им машинки для стрижки, очередь стала медленно двигаться из коридора в расположение. Гора волос на полу росла, расползаясь в стороны. Когда подошло время Андрея, машинка успела забиться и теперь рвала волосы, кусала вместе с ними кожу, оставляя кровавые подтеки на лысине, но все это терпимо. Бывают еще механические. С ними еще хуже – шрамы на память о такой стрижке остаются с тобой навсегда.

Построили вновь, стали выдавать обмундирование. Какой-то гражданский мужик кавказской наружности за стойкой на глаз оценивал парней и подбирал комплект одежды не по размеру. Если совсем уж велико оказывалось – можно было поменять, примерив, но не выходя из помещения. Кто-то стеснялся, а потом целый год мучился. Форма выдается единожды. Один комплект одежды на весь год. В здравом уме такое сложно вообразить. Зимой даже трусы не положены – только белое нательное белье, жутко натирающее гениталии.

После завтрака, не плотного, но и не плохого, так что даже могло показаться, что впереди сносная жизнь, отбывали в часть. Солдатам приказали предупредить родственников, что провожать нужно будет не на городском вокзале, а в области. Где-то километрах в пятнадцати от города, на станции, название которой Андрей пропустил мимо ушей. Ему ни к чему. По рядам пробежал гул недовольства, прерванный уже знакомым сержантским «гул убили нахуй!!!». Все желающие предупредили родных – пусть приезжают туда, будет время попрощаться. По итогу же оказалось, что старлей перепутал. Провожать надо со станции в области, да. Только совсем с другой. Такие дела. И ничего ему за такие оплошности не будет. Кто тут над ним командует? Никто. В таких командировках за молодняком – он сам себе король. Жалоба поступит какая? Да всем насрать! Бутылку в комендатуру занесешь – и бумажки потеряются.

Всю дорогу в поезде новобранцы пили – проводник намешал в бутылки с колой дешевую водку и продавал пойло по двести пятьдесят рублей. Неплохо нажился, наверное. Ну ничего, пока есть возможность – пускай пьют. Андрей же читал книгу в допотопной «нокии», которую специально купил для армии у старого знакомого, промышляющего ремонтом техники. Очень хотелось успеть дочитать до прибытия в часть. Не потому, что шибко интересно было, а просто научен был: недочитанные книги будут преследовать тебя всю жизнь. Будут всплывать в разговорах, будут отсылки на них в прочих книгах и фильмах. Любая недочитанная книга висит на душе тяжелым грузом, и чтобы потом скинуть этот груз, взяв книгу в руки вновь, понадобится приложить очень большие усилия. Книга была проходная – какой-то постапокалипсис. Популярная когда-то литературная серия. Собственно, о некоторых похожих персонажах Андрей вам сам уже упомянул в начале, хоть я его и просил помолчать. Но он, наперед зная, что же с ним произойдет, выцыганил у меня право на письмо.

По прибытии распределили свежее мясо по подразделениям, откуда сразу же повели на ужин, не дав даже присесть. В столовой в тарелку скудно навалили ком квашеной капусты. Теперь-то и стало понятно, куда попал. Самое страшное слово для солдата… нет, не «война». Самое страшное – «бикус». Армейский рецепт ничего общего с традиционным украинским блюдом не имеет. Это просто жижа из капусты, без каких-то иных ингредиентов.

Попал в восьмой городок, во вторую мотострелковую роту, где учат на командиров отделения БМП-2 – старой, разваливающейся консервной банки, которая, как оказалось позже, не может пятьдесят километров до полигона проехать, не сломавшись. Какая там война… Кто-то из офицеров сказал, что жить в случае боевых действий солдатам отведено минуты две. Статистика врать не будет. Статистике незачем.

На первом же ужине половина бушлатов новобранцев «ушла». В расположение бежали по морозу, прячась за углами от попадающихся по дороге офицеров. «Дедушки» же не подсказали, что охрану надо оставлять, вот и не оставляли. У всего в армии есть ноги, все спешит «уйти», оставшись без присмотра: бушлаты, бронежилеты, рации, но-но. Это еще не все. Разок у Андрея своровали старую зубную щетку, а на следующий день он лишился четырех листов из тетради. Кому нужна чужая зубная щетка, спросят не служившие в армии читатели? А по уставу должна быть, и не ебет. «Рожай», – солдат слышит от старших по званию едва ли не чаще, чем остальные команды.

Половина новичков осталась без верхней одежды, Андрей оказался среди этих несчастных, но он еще в раздевалке не смог отыскать свой бушлат, поэтому, без тени сомнения на лице, надел чужой, и больше того: вернувшись в расположение, подписал его своим именем с внутренней стороны, под подкладкой, потому что тут уже «дедушки» отчитывали и ругались. Дали приказ – всем свои бушлаты подписать, начертив странную табличку, с номером военника. Роды прошли успешно, без осложнений. И пока еще было стыдно за это, где-то внутри.

Потерянный в раздевалке бушлат тоже, к слову, был подписан. Один приятель, когда вернулся из армии и большая шумная компания сразу с вокзала отправилась к нему на квартиру, рассказывал похожую историю. Тогда лишь посмеялись, заедая водку салатами, но в жизни пригодилось. В жизни вообще никогда не знаешь, что пригодится: можно прочесть десяток книг по медицине, закусив это парой томиков об основных навыках выживания в лесу, но не уметь выбрать одну из двух доступных вакансий. Можно копить деньги в банке и, не читая новостей, потерять их, не успев снять перед тем, как у банка отберут лицензию. Все может произойти с одинаковой вероятностью. Был тут паренек – знал все. Начиная от глубины озера Байкал и калорийности пива, заканчивая населением Эфиопии, а вот шнурки завязывать не умел.

Дальше события в этой эпопее развивались так: сержанты предложили молодым бойцам купить новые бушлаты. Есть, мол, у них каптерщик знакомый: все достанет, все намутит, по разовой суперакции – полторы за штуку. Мотивировали они это тем, что молодняк только из дома приехал, деньги имеются. Родители без купюр дитятко служить не отпустят. Хотите, можете новый в военторге купить – стоит аж в два с половиной раза дороже.

«Погорельцы» собрали деньги. Откуда-то принесли бушлаты. Наступила идиллия. Экипировка есть у всех, охрана на приеме пищи выставлена. Голодные и недовольные срочники спят в своих койках, невыносимо воняет носками, за старыми советскими окнами скулит вьюга, и горит оранжевое освещение в автопарке. Андрею повезло спать у окна, на втором ярусе: отвернувшись к окну, можно было наблюдать город. Пусть военный, но город. Пусть без людей, без машин, но взгляд дотягивался до зданий, смазанных расстоянием рекламных вывесок, освещенных совсем не таким светом, какой был на территории части. Маленький кусочек человечьей, а не собачьей жизни.

P. S.

Андрей потом нашел свой первый бушлат у товарища. Все сводилось к одному: ушлые сержанты собирались наварить денег, украв бушлаты у своих же подопечных и продав им же, думая, что одежда эта не подписана. Три тысячи рублей, которые один из сержантов вручил Андрею, закрыли рот, и пока еще было стыдно за это, где-то внутри. Просто уж очень сильно хотелось сладкого. Сладкое в армии стоит дорого.

P. P. S.

Оказалось, в военкомате веселый майор всем такую сцену разыгрывал, выяснил Андрей у своих сослуживцев-земляков. Все они «должны были» оказаться сейчас под Питером. Но видимо, числились в списке злостных неплательщиков, раз родина отправила их сюда.

Вы когда-нибудь думали, что в армии солдатам приходится учиться? «Ну конечно же, – скажете вы. – Новые навыки всегда пригодятся». Все обстоит совсем не так. Каждый божий день, КАЖДЫЙ, по расписанию с самого утра и до вечера предусмотрены пары. Серьезно. Прямо как в институте, в котором Андрею уже вряд ли придется доучиться. Тут все в десять раз бестолковей: солдаты сидят на своих табуретах в строю и, засыпая, в пятый раз пишут один и тот же конспект, держа тетрадь на коленях. Думаете, страшно писать одно и то же в пятый раз? Да нет, самое страшное – это когда ничего конспектировать не нужно. Взвод просто молча гниет два часа, а офицер, который должен эту орду обучать военному делу, развалившись на стуле, закинув ноги на стол, копается в своем телефоне. Все, что нарушает тишину, – метель за дребезжащими окнами и регулярные звуки типа «пиу» из смартфона лейтенанта, где у него открыта игра с птичками, он там планету от овощей освобождает. Как только кто-нибудь из солдат начнет засыпать, бессильно опустив голову, по шее прилетает хорошая оплеуха от бдящего сержанта, которому некоторые из офицеров тоже разрешают провести время в смартфоне за примерное поведение. И все снова молча сидят.

Именно так проходит каждый день на протяжении чуть меньше чем полугода. Нет ничего скучнее и монотоннее. День сурка. Время в «учебке» из-за этих занятий неимоверно растягивается. Радует только одно: гитара по вечерам, иногда, когда разрешают воспользоваться комнатой досуга, и книга.

Только с книгами тоже есть проблема: они имеют свойство испаряться. Висит у тебя в тумбочке памятка: «Разрешается хранить бритвенные принадлежности, подшивочный материал, письменные принадлежности, еще какую-нибудь чушь, КНИГУ». Хранишь, но через два дня ее как не бывало. По уставу можно, а по факту – нельзя. Поэтому читать приходится быстро, выкраивая на это по минуте, но недочитанных книг появилось много: Чехов, «Сумеречный дозор», хотя две предыдущие части читать не доводилось, Дарио Салас с его «Наукой любви», Достоевский и даже «Искусство пука» Сальвадора Дали. Все это было не по душе Андрею, кроме разве что «Дозора» и Чехова, но любая литература – способ уйти в иную реальность на крохотный кусочек времени, а потом, проснувшись по команде в четыре утра и сонно бредя через спящий город к электричке, везущей на учения, додумывать и представлять. Ой, электричку отменили из-за того, что на улице минус тридцать пять и метель. Ползем назад, в часть.

Если книга, которую у тебя находили, вдруг казалась сержанту или офицеру не патриотичной, ее прятали под замок. Если она вписывалась в стандарты – возвращалась на стеллаж в комнату досуга.

Существовала повинность на посещение библиотеки. Роту строили, командир тыкал пальцем на тех, кому нужно выйти из строя, и по списку читал, кто какую книгу будет в библиотеке брать:

– Ты – Тургенев, «Отцы и дети», ты берешь что-нибудь у Пушкина, – палец перемещался с одного солдата на другого, – ты – Гоголя. – И так далее.

После того как солдаты возвращались в расположение, эти книги собирал какой-нибудь ответственный и относил в канцелярию, где они лежали до следующих выходных. Следующие шли сдавать Пушкина и брали Толстого.

С гитарой было проще. Сержантам тоже было невыносимо скучно коротать дни до дембеля, да что там сержантам, скучно было даже офицерам. Поэтому иногда они просили поиграть. Человек, умеющий обращаться с гитарой, в армии ценится особо. Собрался даже небольшой трудовой коллектив: баян, две гитары, барабан, под звуки которого ходили в столовую, битбокс, кто-то рэп умел читать, кто-то пел. Только за барабан от ротного получили подзатыльник, но и он посмеялся выдумке.

Однажды, уже ближе к концу «учебки», произошел забавный эксцесс: Андрей стоял в наряде. В прямом смысле – стоял. Был дневальным: интересно проводил время на маленькой тумбочке, высотой в десять сантиметров, и кричал «Дежурный по роте на выход, отставить», когда кто-нибудь из офицеров роты заходил в расположение. Вызывая дежурного по роте, даже не задумываешься, что это какое-то обращение. Эта фраза произносится механически, в ней нет никакого смысла. Офицеры всегда, входя в помещение, махали рукой: мол, «не надо никого звать, отбой», но если эту фразу не прокричать, когда офицер входит, – получишь от него порцию дерьма на лицо. Так что же им нужно? Непонятно.

И вот в казарму врывается командир роты, а когда в расположении материализуется он, то кричать уже приходится другую фразу, да так, чтобы даже в самом дальнем углу было слышно: «СМИ-И-ИРН-О!» Это только в том случае, если в помещении нет кого-то старше его по должности. Командира батальона, например. И тут главное не забыть, есть он или нет. Потому что выхода отсюда два, а расстояние между ними – метров сто, ты – один, потому что второй дневальный все где-то бегает и шебуршит. После безразличного «отставить» командир роты направился в свой кабинет, но, передумав, повернулся к Андрею:

– Тищенко, ты же там поешь чего-то?

– Так точно, товарищ старший лейтенант.

– А стихи пишешь?

– Так точно. Ну, иногда.

– Пошли. – Он повернулся к расположению и крикнул: – Дежурный!

Тишина. Никто не бежит его встретить. Спустя секунд десять он уже орал, не жалея связок:

– ДЕЖУРНЫЙ, БЛЯДЬ!!!

Всклокоченный дежурный вывалился из комнаты досуга:

– Я, товарищ старший лейтенант.

– Ты там массу давишь, что ли?

– Никак нет, журналы заполнял, – оправдывался он, поправляя форму.

– А ХУЛИ ЕБАЛО ЗАСПАНО, СУКА! НЕДЕЛЮ БУДЕШЬ СТОЯТЬ, ЕСЛИ ЕЩЕ РАЗ ТАКАЯ ХУЙНЯ БУДЕТ! – Командир повернулся к Андрею. – Этого с наряда снимай и другого ставь какого-нибудь.

– А что случилось-то?

– Ничего, у него другой наряд будет, конфиденциальный. – Он повернулся к Андрею и подмигнул.

Такое отношение было неожиданным, но оно и понятно – ведь в этот раз офицеру что-то нужно лично от тебя, и желательно, чтобы никто больше о подробностях не был в курсе.

– Есть!

Через три минуты солдат из соседнего отделения, скривив рожу, принял у Андрея штык-нож, а Андрей отправился в кабинет командира.

– У меня у бабы день рождения скоро, – начал он, сразу же как-то смутившись. – Надо стих сочинить. Ну там, про любовь, все дела.

– Напишу, – ответил Андрей, слишком деликатной показалась просьба. Сам засмущался. – Только надо историю. Факты какие-то, о чем писать будем.

– Ну… – он всерьез задумался, закурил, отошел к окну, – познакомились два года назад. В ресторане обмывали капитанские Гробовского из пятой роты, а она с подругами была и ебарем своим. И когда выходили покурить, познакомились. Я ее в тот же вечер и снял. Потом в Тайланд летали тем летом. Я ей цветы дарил. Че там еще…

Андрей про себя усмехнулся. Герой-защитник, цветы дарил.

– А, еще это, она аборт делала.

– Товарищ старший лейтенант, о таком, я думаю, лучше умолчать.

– Ну да, ну да… Че-то я это… Не знаю, короче, не было ничего больше. Пиши давай. – Он покраснел. – Воды нальешь, в уши нассышь, про глаза размером с океан, про волшебную любовь до гробовой доски и еще чего-нибудь. За мой стол садись.

Он обратился к своему «писарю», с интересом наблюдавшему за происходящим:

– Иванов, хули уши развесил? Дай ему ручку и бумаги вторичной и съеби ОТСЮДА КУДА-НИБУДЬ НАХУЙ!

Начал он вполне спокойно, но под конец фразы все равно перешел на привычный крик. Есть такая особенность у военных. Интересно, проявляется ли это в быту? «Здравствуйте, вы готовы сделать заказ?» – «Добрый вечер, да. Мне американо, салат греческий, стейк из баранины, и БЫСТРО ЧТОБЫ, СУКА. Пожалуйста».

– Есть! – ответил тот, вытащив пару листов из стопки, одна сторона которых уже была запечатана чем-то ненужным, протянул Андрею, пересел за соседний стол.

Рота уходила на ужин, но Андрея не отпустили: «с дневальным сходишь». Еще полчаса посидев, отправился с дневальным, но уже другим, а не тем, что принял тяжесть его наряда на себя – тот полтора часа всего отстоял, а там другой взвод заступал на сутки. Решили, пока есть возможность, после столовки сходить в «чепок»: добрались, отстояли в здоровенной очереди, закинули в себя вафельных трубочек со сгущенкой, запили шоколадным «чудом», затарились про запас, ведь доводилось побывать в магазине нечасто – в одиночку молодых бойцов не пускали, только с «дедушками», которых нужно было накормить за такое конвоирование.

Немного не рассчитали со временем и возвращались уже тогда, когда шла «вечеруха»: бойцы застыли в два ряда, и когда называли фамилию очередного солдата, он громко и бойко должен был отвечать «Я!». Иногда особо отбитые принимались соревноваться, кто хлеще исковеркает этот звук. Тогда роте приходилось отжиматься, приседать и прыгать, но чаще всего – чередовать данные упражнения.

Заходили через заднюю дверь. Сжав зубы, Андрей ждал тотального разноса. Небывалого. Опаздывать на вечеруху еще не осмеливался никто. За это всему взводу светила небывалая прокачка! А ведь еще куча еды за пазухой! За то, что принес в расположение пожрать, карали просто: виновный ел все всухомятку, находясь перед строем братьев по оружию, которые отжимались под счет сержанта, но иногда они умудрялись придумать «конкурсы» поинтереснее.

Обошлось: командир роты, кабинет которого был прямо напротив этого черного хода, проорал, заметив опаздывающих:

– Тищенко, давай сюда БЫСТРО!

– Есть!

И пока полторы сотни человек молчали и удивленно пялились на Андрея, он незаметно скинул в шкаф бушлат со всеми запасами и ушел в кабинет своего начальника, дописывать стихотворение. Прокачка Андреева взвода, впрочем, в этот вечер все равно состоялась – у кого-то нашли плеер и разбили его молотком. Даже через закрытую дверь просачивались эти ужасные звуки с другого конца помещения, поэтому Андрей не спешил: спустя минут пять после того, как все улеглись, он показал стихотворение ротному и планировал отправиться смотреть свой короткий сон, повернувшись к окну и прилипнув взглядом к осколку города. Ротный попросил перепечатать написанное в заметки своего смартфона, а сам свалил в соседнюю роту. Закончив, Андрей немного покопался в его аппарате, изучил фотографии, но ничего интересного не нашел: галерея забита только фотокарточками с пьянок и какой-то служебной мутью – документы, БМП, запчасти. Ничего человеческого.

Поначалу весь круг общения Андрея замыкался на двух земляках из области, спавших на соседних кроватях. Вместе давали денег дневальному, чтобы он купил чего-нибудь пожрать. Дневальный же взымал за это сладкую, в прямом смысле слова, комиссию. В армии всегда желаешь только две вещи: жрать и спать. Так что вместе съедали купленное после отбоя и, довольные, сытые, вмиг засыпали, смакуя во рту последние крошки.

Единственная женщина в этой военной части, которая за полгода попалась на глаза, – жирная повариха с запекшейся жижей в уголках губ. Сначала все без исключения смотрели на нее с отвращением, но уже через несколько недель взгляды сделались не такими колкими. Позже, уже в войсках, на смотре удалось увидеть и другую женщину – лейтенанта. Красивая, стройная, подтянутая. Весь плац, включая офицеров, женатых на поварихах из столовых, пялился на нее с открытыми ртами и поднятыми вверх членами, но она, казалось, этого не замечала. Настоящий военный человек!

Иногда по вечерам выдавали мобильные телефоны, а в воскресенье разрешали пользоваться ими практически весь день, если кто-то из бойцов не накосячил очень уж сильно за минувшую неделю. Сотовые эти не имели доступа в Интернет. Были у некоторых бойцов, разумеется, и те, что оставались на кармане, не сдавались в общую «копилку», так что по воскресеньям можно было замаскироваться. У Андрея был обычный, с 2G, но иногда он менялся, находил возможность «Вконтакт» зайти. Только ничего интересного там не происходило. Первое время списывался. С Мариной, с Костей… Через два месяца он куда-то пропал, и почти никогда не удавалось застать его в Сети. Заходил еще реже, чем сам Андрей. Ну и ладно, просто новости хоть почитать. Те, что едва ли не насилием заставляли смотреть, – Первый канал. Пропагандонство.

В те же воскресные дни разрешали иногда использовать телевизор. Тогда дневальный смело шел в здание, где располагалась учебная часть, и брал там DVD-диск с фильмом. Только вот на дисках был один-единственный сериал – «Солдаты». «Солдаты-1», «Солдаты-2», «Солдаты-3», «Солдаты-4». Не по порядку: другие роты успевали забрать, а то и хуже – дисков вообще могло не оказаться. Единственный выходной у солдата мог быть испорчен, а отдых очень был нужен после учебных будней и финальной точки в неделе – ПХД. Пенной вечеринки, которая устраивалась каждую субботу. Нужно было драить все, куда только можно дотянуться и заползти, выскребать пыль из всех щелей.

Регулярно выгоняли чистить плац. Командир части, заботясь о своих подопечных, издал приказ: «Хлопцы, в берцах чистить нельзя, околеете, надевайте валенки. В валенках – тепло».

Проблема в том, что солдат – сто пятьдесят человек, валенок – всего сто двадцать пар или около того. Ладно. Кто-то не идет: дневальные, наряды, кто-то просто «проебется». Отметаем их.

Проблема не только в том, что валенок не хватает на всех. Половине достанутся те, что жмут, ибо размеры у большинства из них ужасно малы. Еще и два левых. Или два правых. Половина из них – дырявые. Есть даже такие, у которых дыры по пять сантиметров в диаметре. И вот солдаты, окруженные заботой командиров, чистят плац в «пробитых» и жмущих валенках, оба – левые. Не холодно! Красота! Вероятность того, что тебе достанется нормальная пара, стремится к нулю.

Все почистили, но снег опять повалил после ужина.

– Товарищ старший лейтенант, разрешите теперь в берцах, а то валенки дырявые, маленькие и сырые, еще и оба – левые?

– Командир части сказал в валенках, значит в валенках! Вопросы?

Так и жили.

Настоящий кайф был, когда уходили в наряд. Не по роте, дневальным, а на различные объекты: кто-то на оружейные склады, кто-то в патруль, кто-то на КПП. За учебку удалось побывать в трех, включая наряд по роте. Остальные два – это ДОС-склады и КПП в автопарке.

КПП – это тяжело, особенно в мороз, в какой пришлось стоять Андрею. Ладно, что хоть товарищ по несчастью попался веселый и можно было поговорить. Так день и пролетел. Вернее, опять же, жвачкой протянулся. Как и любой другой, но только этот был разбит на бесконечное стояние на воротах и на редкие минуты, когда можно было погреться у батареи в комнате дежурного. Еще довелось побывать в оцеплении в момент стрельб на полигоне, вместе с башкиром. Нарядом это назвать сложно – просто четыре часа постоять у шлагбаума.

Другой наряд был чудесен, и в него Андрей отправлялся с огромным удовольствием, знать других не желая. Заступали туда вчетвером: два земляка всегда вместе с Андреем, четвертый – кто придется. Это тоже был КПП, но другой – на складе с различными ценностями, не особо ценными. Где вся задача бойцов – по очереди стоять на воротах, записывать кто пришел, кто ушел. Трое ютятся в специальной конуре, рядом. И была у наряда розетка, и был телефон, был кипятильник, была музыка по ночам и громкие разговоры, был Интернет, и не было над ними контроля – никакого начальника, потому что все старшие по наряду хронически проебывались. Сержант-контрактник закрывался в отдельном помещении и целый день смотрел аниме, другой, прапорщик, ушел сразу после развода и вернулся в пять утра, пьяный и с какой-то бабой, которую с рассветом заставил перелезать через забор части и по сугробам топать до трассы, а сам спал весь следующий день. С этим нарядом подобное возникало постоянно.

Утром со складов собирали машину продуктов для санитарной части, и если помочь ее загрузить – гражданские, ответственные за погрузку и склад, угощали пряниками и молоком. Больных, кстати, кормили так, что хоть специально заболевай: и апельсины, и молоко, не разбавленное водой, и сок. Но на обед ты идешь в столовую, где иногда вместо нормальной жратвы просто варят содержимое сухпайков, сваленное в кучу. В «каличке» Андрей не бывал и не хотел: пока многие просто отлеживались там, симулируя болезнь, он раз перенес неделю температуры на ногах, сидя в душной и вонючей сушилке, чтобы пропотеть и быстрее вернуться в строй. Одни стрельбы только пропустил, а в остальном – честно исполнял свои солдатские обязанности, отбывал повинность подлой Р(р)одине.

После учебки отправили служить в Армению. «Деды» рассказывали, что там кубрики – комнаты, рассчитанные на шесть человек, – а не одна располага на полторы сотни срочников, вечно воняющая носками. Рассказывали, что руку из окна протягиваешь, чтобы персик сорвать. Не служба, а сказка.

На деле же оказалось даже лучше, чем обещали. Кубрик давали из расчета на двоих, в связи с нехваткой бойцов в штате. На количестве нарядов это, впрочем, совсем не сказывалось: тут уже были молодые бойцы, отслужившие всего две недели, и Андрей в момент превратился в «дедушку» – в наряды уже почти не ходил. Из окна можно было сорвать не только персик, но и яблоко, а приемы пищи по распорядку почти перестали посещать – проще было заказать пиццу или суши, благо платили здесь срочникам очень хорошо. Через забор заказ забираешь. На эти деньги можно было бы квартиру снимать, с их-то ценами. Но за ворота части выпускали не чаще чем два раза в неделю – увольнения положены только в выходные. Поэтому дни приходилось коротать, уткнувшись в телевизор. Хорошо хоть, что интерактивное интернет-ТВ, а не два армянских канала, где ни слова не понять.

На утреннюю зарядку ходили выборочно: главное, чтобы хоть два-три человека от взвода присутствовало, а то командир ругаться будет. Ну, как ругаться… Упрекнет сержанта, а тот потом перед взводом что-то промямлит невнятно.

Наконец-то можно было ходить в душ каждый вечер, а не только раз в неделю посещать баню. Хотя и она была – настоящая, русская, с парилкой. Но самое кайфовое – офицеры ничего не говорили про телефоны, что сначала казалось очень непривычным: машинально прятали, подрывались, когда кто-то шагал по коридору. Здесь были даже наемные гражданские уборщики, так что поддерживать чистоту и порядок было не сложно.

Одна как-то раз подошла к компании солдат, что-то бурно обсуждавших в курилке, спросила на ломаном русском: «Мальчики, не хотите посексовать?» Мальчики хотели. С тех пор по ночам в часть иногда приводили проститутку, делали дела в каптерке. Андрей воздерживался.

Мест для контрактников почти не было, но Андрей сумел выбить себе, договориться с командиром. Даже без денег, чисто из взаимного уважения. Стал единственным во взводе, кому выпал счастливый билет. Такой желанный контракт на три года пребывания в раю оказался у него в пятерне.

Да шучу я, шучу! Потом он просто проснулся. Плохо стало в самолете, вырубило. Первый перелет в жизни. В ушах еще неделю пищало. Оказалось, все не так радужно, но и сказать нельзя, что сильно плохо.

Только «молодняк» вышел из самолета, в него сразу же загрузили дембелей: в порванной и засаленной форме, выгоревшей под солнцем. Какая уж тут дембелька. Чуть ли не хором они прокричали «добро пожаловать в ад!», или это почудилось от жары…

На распределении перед свежим мясом по обрубку плаца, убитого настолько, что он больше походил на кусок дороги в каком-нибудь провинциальном дворе, расхаживал старший лейтенант выдающихся размеров. Он искал желающих зачислиться в его взвод: я, говорит, у вас один буду, часто в разъездах, не кусаюсь. Кто хочет ко мне – выходите из строя. Андрей вышел и попал в отдельный взвод. Двадцать один человек по штату, один офицер над ними. Жесткий офицер. Приходилось от него получать по лицу за любой проступок или берцем в ногу, чуть ниже колена.

В разъездах он действительно бывал часто: однажды отсутствовал два месяца, оставив за главного сержанта. Такого же срочника, как и Андрей. Когда вся часть рассасывалась на занятия, их взвод спал за казармой, спал в каптерке или в БМП в автопарке. Если же дело происходило на полигоне, то отряд уходил на несколько километров от лагеря, искал какой-нибудь старый, наполовину обвалившийся окоп и проебывался там до приема пищи. Обедал, возвращался назад.

В столовой кормили еще хуже, чем на предыдущем месте службы, но перемещаться по части можно было свободно, а еда в «чепке» стоила не так уж и дорого: на сто рублей, переведенные в местную валюту, можно было купить полкилограмма шашлыка. Если денег не водилось – можно было записать долг на счет, с лимитом в тысячу рублей.

Регулярные тяготы доводилось испытывать по понедельникам: весь военный городок пешком отправлялся в соседнюю часть, что находилась примерно в десяти километрах, чтобы два раза пройтись там по плацу с песней и топать назад. Страшными были строевые смотры – приходилось проделывать такой же маршрут, но в полном обмундировании: с забитым вещмешком, в бронежилете, с автоматом, пулеметом, в каске, еще и помогая товарищам тащить гранатометы и «улитки» к ним. Получать там моральных пиздюлей за неправильные бирки, формат которых регулярно менялся, и топать назад, пришивать новые.

Был тут у Андрея один товарищ. В основном отсиживался в штабе, был писарем их взвода – работал с документами, писал конспекты занятий, – но в свободное время всегда старался оттуда вырваться. Чтобы коротать время по дороге на эти смотры, они рассказывали друг другу по памяти сюжеты фильмов, сериалов и книг. Время так пролетало быстрее. То, что казалось интересным, Андрей заносил в записную книжку, чтобы посмотреть, вернувшись домой.

Крупной проблемой по-прежнему оставались крысы. Только не те, что берут не свое. Здесь это были самые обыкновенные грызуны.

Днем они таились под половицами, опасливо выползая по ночам. Если вдруг кто-то забывал вытащить из кармана что-то съестное прежде, чем лечь спать, утром форма бойца оказывалась дырявой. Они прогрызали одежду даже ради того, чтобы добраться до носового платка и обглодать засохшие сопли.

Хотя воровство тоже процветало. Если заснул с наушниками и телефоном – обязательно проснешься без. Если спрятал мобильный перед отбоем в подушку – его тоже могут украсть, разрезав наволочку.

Однажды каптерку взвода взломали и вынесли из нее около десяти укомплектованных вещмешков – нужно было в срочном порядке рожать новые. Вечереет. Взвод сидит в расположении и думает. Решение пришло неожиданно. С полигона вернулась рота, что жила в соседнем помещении, не отделенном от расположения Андрея даже дверью. Девяносто солдат побросали свои вещи и выбежали на плац – их строил командир, отчитывал за какой-то косяк. Когда вернулись, десяток бойцов своих мешков недосчитался. Хитрые соседи побросали их в окно, что выходило к забору, и обходными путями дотащили до своей каптерки, где максимально быстро пришили новые бирки с именами, перетасовав содержимое мешков. А какие еще были варианты?

В остальном служба проходила спокойно. Опасность представляли разве только тувинцы. Этих молодцев сюда засылали пачками. Русским языком они не владели и вели себя крайне агрессивно. Словарного запаса большинства из них хватало только на то, чтобы выстроить лишь одну фразу: «Ты че, ебана?» Конфликты происходили регулярно, зацепиться можно было за любой безобидный пустяк.

Числились во взводе две «вафли», поддающиеся на провокации и не умеющие дать отпор психологическому натиску. На них обычно сваливали всю скучную и неинтересную работу, а если срочно требовался один солдат для выполнения какой-то задачи – обязательно отправляли кого-то из этих двоих. Даже когда взвод пополнился молодыми бойцами и весь предыдущий состав должен был перейти в категорию «старослужащие», получив при этом набор привилегий. В какой-то момент один из них, деревенский парень, начал артачиться, упираться, но его вновь сломили. Если с самого начала поставил себя так – поменять ситуацию уже не получится. Андрей старался особо с ними не контактировать, но и лишней работой не грузить. Парням и без того жилось не сладко.

Удобств не было. Каждое утро в две ямы, вырытые неподалеку, быстро образовывалась огромная очередь. Приходилось бриться ледяной водой из фляги: бойлер был маленький, горячей воды хватало только бойцов на десять. Совпало так, что всю службу Андрея в Армении санузел закрыли на ремонт, зато к приезду молодняка все было готово. Был даже душ. Предыдущему же призыву приходилось мыться в бане раз в неделю, а нательное белье менять раз в две. Чуете, чем пахнет?

Молодых особо погонять не удалось: их привезли за две недели до того, как отправить стариков назад в Россию, но прок от них был – они могли покормить. Ты для них автоматом становился каким-то авторитетом.

На руки солдат получает две тысячи рублей в месяц, тысяча из которых сразу же отходит «на нужды взвода» прямо на выходе из кабинета, а на остальное – живи, если сумеешь. Маловато будет. В Армении платили лучше, только вот не сразу. Десять тысяч каждый месяц падали на счет в банке. Прежде чем отправиться в Россию, многие поспешили его опорожнить. Хитрый старший лейтенант Зусик отжал у каждого по одной красной купюре. Андрей не спешил. На воле деньги больше пригодятся.

Отправляли в Россию. Почти домой. Андрей попал в Буденновск. Хитрое государство делало это лишь с одной целью – не платить тебе двадцать четыре тысячи рублей, а заплатить всего четыре. На дорогу домой положен двойной оклад. Может быть, эти двадцать кусков падали кому-то в карман, делились между парой полковников. Кто ж знает.

В Буденновске распределили в реактивную батарею, состоящую целиком из дембелей. Целыми днями только и оставалось, что сидеть наконец-то в кубрике. Телефоны приходилось прятать, в «чепок» не отпускали (пару раз доводилось бегать через окно, которое переставало быть простым иллюминатором и становилось запасным ходом). Сутками играли в карты. За две недели они так приелись, что Андрей зарекся никогда больше к ним не притрагиваться. Удивительным было то, что часть была забита молодыми бойцами, которые успели отслужить не больше месяца, и вот им-то и разрешалось все: стоя в очереди к столовой, любой из них мог выудить из кармана смартфон и позвонить маме, сходить в одиночку в магазин, они даже из столовой возвращались не строем, а по одному, вальяжно прогуливаясь по части. Есть такая традиция в Японии: до трех лет ребенку можно все, что он пожелает, и только по достижении им этого возраста на него накладывают все естественные для общества ограничения. Тут происходило нечто похожее: новобранцы казались малышами.

Батарея дембелей была этим недовольна и тоже начала рассасываться после обеда в разные стороны. Командиру об этом быстро доложили, после ужина в тот же день он построил подчиненных на плацу, где стал громко раздавать команды по типу: «Строевым марш!» Никто на них не реагировал. Все продолжали неспешно шагать в обычном ритме, поглядывая друг на друга с какой-то смесью воодушевления, страха и удивления. «А что, так можно было, что ли?» Разгневанный капитан приказал принять упор лежа, но ни один из солдат не выполнил команду. После пятой попытки он отправил всех в расположение, эту команду любой солдат был выполнить рад. Капитан тоже был «вафельным», никто его не боялся. Остерегались лишь прапорщика, закрепленного за батареей, но в тот день он оказался выходной.

Дослужил, дотянул. Какой уж тут контракт. Быстрее бы домой. И не в халупу эту, а в настоящую квартиру. Волшебное чувство, когда выходишь за ворота. Уже утро, но еще весь город спит. Молодые стоят в наряде, а ты свободен. Ты свободен! Не доведется теперь просыпаться от крика дневального, не нужно маршировать, не нужно выслушивать миллион оскорблений и терпеть удары по ногам. Не придется в одной майке выбегать на зарядку в жуткий утренний холод, прятать телефон, бегать по плацу с матрацем, свернутым в трубочку, выравнивать полоски на одеялах по нитке, пущенной через все кровати, отбивать подушки, есть кашу, которая за время, что ты тянешь ложку от тарелки ко рту, прилипает к ней намертво. Носить нижнее белье, которое неизменно не по размеру. Никаких больше дырявых валенок. Ничего этого больше нет. Все это – страшный сон. Ты вытерпел. А за то, что вытерпел, полагается награда, ачивка, приз – карман греет пятьдесят тысяч рублей, честно заработанных за издевательское отношение.

Вывалился из одного года, а ввалился уже в другой.

И что поменялось?

С Петербургом не получилось. Еще бы, никогда ведь не приключается так, как хочется. Пришлось возвращаться в свой, пыльный летом и тонущий в снегах зимой, город, где всем друг на друга наплевать. Дальше поезда не идут. Тупик. Здесь они могут только тысячу лет в депо простоять, пока в пыль не сотрутся.

Выходишь за КПП, на котором в наряде стоит засыпающий молодняк. «Ну че, пацаны, я домой», – кидаешь им напоследок. Всего год разделяет их и Андрея, но проживший его считает себя таким бывалым, таким прошаренным. Время – пять утра. И воздух за воротами совсем не такой, и небо другое.

У Андрея в распоряжении три часа, чтобы добраться до соседнего города и сесть в поезд. Три личных часа, на протяжении которых никто не будет тебя контролировать. Куда идти? Где вокзал? Ходит ли маршрутка? Неизвестно. Ноги сами принесли на какую-то парковку, где усатый таджик-водитель сказал: «Залэзай, брат, я мимо праезжат буду, дакину». Когда в салоне накопилось немного людей, он завел двигатель и покатил по трассе. Монотонная чернота за окном успокаивала, голова болела от недостаточно долгого сна, но закрыть глаза уже не получалось. Организм привык, что его будят ударом по шее, если, находясь в вертикальном положении, позволить себе ненадолго уплыть.

Приехали, когда уже рассвело. Рынок, намертво пришитый к вокзалу, оживал. Тут и там попадалась на глаза пиксельная раскраска военной формы. Андрей задумался, стоит ли прогуляться между рядами, что-то прикупить из одежды, чтобы уже в дороге почувствовать себя полноценным человеком, но не стал, пораскинув мозгами: тут дежурят патрули, и они в курсе, что солдаты едут домой с деньгами за пазухой. Да и сами торгаши кавказской наружности знают. Оказался прав: трое в черной форме щемят посреди рынка двоих бедолаг. Те, бледные и перепуганные, что-то бубнят, не хотят делиться деньгами. Наивные.

Совсем скоро поезд причалит на нужную станцию. Андрей выйдет из вагона, закурит. Совсем скоро он, смяв окурок и бросив его неприцельно мимо урны, дождется нужного автобуса, уже зная, какой он, нужный. Чуть-чуть – и будет ловить на себе взгляды случайных прохожих. Не очень ухоженная и выцветшая форма привлекает внимание. Будто бы мир повидал.

Половина вагона – солдаты. Громко пьют, не жалея денег, матерятся. Водка втридорога, протухший шашлык на остановках. Все счастливы, сияют, кроме их попутчиков. Короткая пересадка в Москве, и от половины вагона остается человек пять. К утру – лишь Андрей и еще один парнишка. Все остальные уже дома, едят мамин борщ и обнимают семейных, планируют вечером пьянку с друзьями. До конечной терпеть только этим двоим.

– Может, в карты?

– Нет, спасибо.

Люди высыпают из поезда в город, неповоротливая очередь медленно движется в направлении выхода, подталкивая друг друга огромными баулами, тележками, мешками и сумками. Попутчик нетерпеливо выглядывает в окно, машет. Его ждут. Орава родственников и друзей встречает его радостным криком. Так рады, будто с войны ждали. Следом выходит Андрей. Пусто.

Прислонившись к замерзшему окну автобуса, он смотрит на искаженные улицы, которых не видел год. По ним он скучал. Все скучают по людям, а Андрей – по улицам и выцветшей наружной рекламе. Если и было в сердце место для тоски по людям, то только по незнакомым лицам. Знакомые казались теперь еще более далекими. Их отделял год молчания.

Уже ждет арендодатель, все схвачено: за двенадцать тысяч вроде бы неплохая однокомнатная квартира. Залог – столько же. Помимо аренды нужно платить коммуналку.

Добрался. Так себе домик. Сверкает разноцветными панелями, красивыми лишь издали, а подойдешь ближе – видишь, что радостное цветовое месиво кусками слезает со стен, сбежать спешит. Не место ему здесь. Хоть лифт есть. Даже два. Пока ждал, огляделся – наскальная живопись времен верхнего палеолита: «Вася лох». Хлам под лестницей. И лишь одно позитивное объявление на доске: «Выбросил мусор в подъезде – хрюкни:)».

Торжественно получил ключи от своего нового жилища, обещая вести себя тихо и спокойно. Вручал их здоровенный мужик, видимо успевший в девяностых «прохавать» многое. Ножевой шрам через все лицо, походка приблатненная. Наверное, стоило поискать и другие варианты, не соглашаться вот так с ходу, прямо на «Авито». Впрочем, видеться с этим персонажем особо часто не придется. Договоренность такова, что оплату Андрей будет переводить на карту.

Закрыл дверь на щеколду и громко выдохнул. Минут десять просто сидел на пуфе в прихожей, слушая мерное тиканье полумертвых механических часов. Тут теперь дом.

Тик-так. Тик-так.

Твоя жизнь идет не так.

Надо в душ. И в магазин. За водкой.

Похрустел в «Пятерочку». Переулки, уже утонувшие во мраке и заполнившиеся противным дешевым желтым светом, казались неузнаваемыми и в то же время такими приевшимися – этот свет превращает все города России в безликую массу, всех людей делает одинаковыми. Гололед. Дороги не чищены. И «Пятерочка» вдалеке светит как маяк.

Вернувшись, спешно, но уже более тщательно осмотрел квартиру. Новостройка, но дешевая. Видимо, сюда переселяли людей из деревянных бараков под снос. Ремонт сделан по ГОСТам, и ни каплей краски больше. Абсолютом стандартизации являлась розетка для радио, какое и не купить уже нигде. За окном – стройка точно такого же здания, по тем же стандартам, копия копии копии копии. И строители, вопреки всем правилам безопасности, спешат возвести новую копию быстрее. Скоро начнутся проверки: и деньги полетят в нужные кошельки, а инспектора будут ловить их с закрытыми глазами.

За стройкой только лес и ЛЭП – шумящий город резко обрывается. Дикая территория, где лишь редкие частные покосившиеся хибары кричат: «Здесь уже занято». Скоро и их крик оборвется, когда город вновь захочет расти, и бульдозер проедется пару раз, сровняв постройки с землей. Ну или просто сожгут, а пожарные будут перекуривать и смотреть, как красиво полыхает. С закрытыми глазами.

Маленький, громко гудящий советский холодильник. Маленький рябящий телевизор над ним. Маленькая электрическая плитка. Маленький чайник и такая же микроволновка. И большие, просто огромные часы. Квартира как квартира. Только больше на музей похожа – жизни тут никакой. Больше походит на коммуналку, только без соседей. Ванная вообще выглядит так, будто каждый день здесь принимают душ десятки людей. Стена отсырела, краска пластами отслаивается прямо под ноги. По мнению Андрея, именно так выглядит ванная, где сначала моются уставшие узбеки, после – зэк, а следующая в очереди мать, которая будет купать троих детей, пока в дверь стучат две деревенские модницы, недавно переехавшие в областной центр, еще не успевшие ни хахаля завести, ни на работу нормальную устроиться. Ну а после всех – студентка, живущая в одиночестве. Знал Андрей такую ванну. И студентку когда-то знал. Двух кавалеров разом заарканила, пока деревенские бабы зевали.

Короткий коридор, где на полу лежит самый дешевый резиновый коврик из «Леруа Мерлен» – гигантского строительного магазина, выросшего на пустыре, пока Андрей был в армии. На стене – вешалка на три куртки и зеркало. Все оттуда же. Кухня с маленьким обеденным столом, комната с диваном в стиле рококо – пышным, с подлокотниками, закручивающимися в спираль по всем правилам золотого сечения, с обивкой, которая когда-то была мягкой.

Прежде чем начать пить, нужно сделать звонок Марине, забрать вещи. Переодеться, человеком себя почувствовать.

Теперь она живет с парнем, теперь она водит маленькую синюю машину, теперь она не работает и ей как раз нечем заняться. Через полчаса Андрей уже сидел на соседнем кресле, они катили к ее родителям. Разговор не клеился. Все как-то за год поменялось в ней. Или в Андрее? Увлечена новыми людьми, горит свежими идеями. Тренировки, йога, благоустройство города. Убедившись, что у нее дела идут хорошо, а она – что у него тоже, попрощались. Можно сходить в душ, переодеться в чистое и добыть из холодильника водку.

В одиночку пить – западло. Тем более после такого большого перерыва. Год ни капли по своей воле – одно, но когда «не положено», то и ощущается иначе. Поговорить с кем-нибудь хотелось, поделиться – во всем теле еще не утихало ощущение личного праздника, вовсе наоборот – нарастало, ширилось. День, которого ты столько ждал, наступил. Ну, пусть не Питер. Зато с деньгами кое-какими, зато с жильем. Зато в родном городе! А ждал-то как сильно! Сильней, чем все свои дни рождения, если сложить, или нет, помножить силу ожидания!

Накидался Андрей один, глотая стопку за стопкой, запивая апельсиновым соком и закусывая колбасой средней паршивости, и уже пьяным попытался дозвониться друзьям. Звонил настойчиво. Звонил, дожидаясь голоса автоответчика, сообщающего, что абонент не может ответить. Его настойчивость не могла пробить стены, построенные за время, как жизни разошлись.

Еле держась на ногах, добрел до пивнухи, торгующей алкоголем по ночам, где втридорога разжился бутылкой виски. Надо аккуратнее с тратами, быстро деньги уйдут. Но сегодня есть большой повод, который с кем-то необходимо разделить.

Решился вызвать такси и лично навестить Костю. Грустно напевал веселую мелодию, дожидаясь, пока девушка-оператор криком заставит кого-нибудь из ленивых водителей взяться за заказ. У них теперь новая мода: пока сверху рублей тридцать-сорок не накинешь, никто не повезет.

Андрей попросил сделать тише музыку и расплылся на заднем сиденье.

– Тут куда? – осведомился водитель, не оборачиваясь к пассажирке.

– Направо, – будет дом Кости. – Ага. Вот тут. Третий подъезд.

Машина затормозила у входа, Андрей расплатился, поблагодарил. Тошнило, но стерпел, а в голове с непривычки вертолеты набирали ход. Песня эта паршивая еще: всю дорогу одна и та же, только в двадцати пяти ремиксах.

Магнит на двери отключен. Дурацкая ситуация: нужно ли звонить в домофон, в таком случае? Не стоит, наверное. Андрей поднялся, устало прошаркав по ступеням до четвертого этажа, и позвонил сразу в дверь. После троекратного чириканья за ней послышались шаги.

– Кто? – проявил интерес женский голос, приглушенный сталью.

– Надежда Юрьевна, это Андрей. А Костю… – Андрей запутался с непривычки, какие человеческие, обыденные по своей структуре фразы приходится строить. – А Костя дома?

Прямо как в детстве. А Костя выйдет? Костя, вынеси попить. Да потом уроки сделаешь, математику утром у меня спишешь! На улице дела поважнее: мы в какашки собачьи втыкаем петарды «Корсар-5» и они на три метра вверх разлетаются! Леркиного брата всего перепачкало! Мы там такую бандуру железную откопали, пошли сдавать!

Дверь чуть приоткрылась после щелчка, в щели показалась Костина мама. Внешне – типичная русская женщина, с теми самыми формами, с тем самым лицом, какое вы сейчас представите. В халате, не менявшемся годами. Вроде и характер-то был такой: и в горящую избу войдет, и коня на скаку остановит.

– Привет. Нет его, – тихо и как-то недоброжелательно сказала она.

– А где? Я ему звоню, он трубку не берет. Поговорить бы надо, я вот только из армии.

– Он у пидора этого, который в соседнем дворе, наверное.

Мысли Андрея слиплись, соображал он с трудом. Повисла тишина, секунд на десять, пока он пытался понять, о ком идет речь. К проему пролез ребенок, отодвигая мать, с интересом спросил: «Мама, кто там?»

– О, Макс, привет. – Андрей протянул ему руку, чтобы все по-взрослому было. Дети любят, когда с ними как с большими.

– Привет, – робко сказал маленький Макс, смущенно улыбаясь и силясь вспомнить имя Костиного собрата, которого когда-то видел, но теперь совершенно не помнил. Мама аккуратно отодвинула малого от двери, недовольно бросив «иди отсюда», не дав эту самую руку пожать. Они снова смотрели друг на друга.

– У Лехи, что ли? – допытывался Андрей, предположив, о ком все-таки идет речь.

– У Лехи, у Лехи. Есть сигарета?

– Да, конечно. – Андрей стал елозить по карманам, в одном из которых утонула пачка. Непривычно. Не так, как на форме. Нашел. Протянул. Она вышла в подъезд, мягко прикрыв дверь. – А за что такое отношение? Случилось чего?

– А ты, можно подумать, не знаешь? – Она с сомнением оглядела Андрея и протянула, повысив голос: – Не пи-и-изди вот только мне.

– Да я еще до армейки ему дозвониться не мог, все увидеться не могли, а там как-то времени не было общаться, – будто бы извиняясь за свое незнание, лепетал Андрюха, потряс пакетом, в силуэте которого можно было распознать бутылку: выпить с ним, мол, хотел.

Надежда Юрьевна сделала демонстративную затяжку, подержала дым в легких и, выдыхая, проговорила:

– Торчат они.

Опять тишина. Только слышно, как по трубам чье-то говно в канализацию спускается.

– В смысле? Как? На чем торчат?

Надежда Юрьевна закатила глаза и изобразила коматозное состояние, в каком ее сына недавно принесли домой два других наркомана.

– Не знаю я на чем, но неадекваты полные временами.

Андрей тупо бросил что-то неразборчивое – о том, что попытается их разыскать. Пошел, шатаясь, вниз по лестнице. Сверху донеслось: «Ты им там отвесь». Обиженно хлопнула металлическая дверь.

Шел быстро. Улицу окончательно съела чернота, фонари горят через один, мороз щекочет. Уже видно его жилище – деревянную двухэтажную конуру, из пары труб дым валит и медленно растекается по округе. Только при жутком морозе такое можно увидеть.

Свет в толчке горит, в комнате – нет. Замедлив шаг, Андрей тишком вошел в подъезд. Так же тихо, стараясь не скрипеть половицами, поднялся на второй этаж. Выдохнул, прислушался: тишину нарушают лишь глухие звуки из телевизора, доносящиеся через несколько стен, непонятно с какой стороны. Казалось, что тихий-тихий бубнеж идет отовсюду. Постучал в дверь, и стук этот, напротив, казался скрежетом, громким и противным, за которым ничего не последовало, и пришлось рвать эту тишину снова. Это как пачку чипсов пытаться открыть в кинотеатре на самой драматичной сцене, и вместо того, чтобы сделать это быстро, рвешь по чуть-чуть. Нет, по чуть-чуть не надо. Дернул дверь – и она, о чудо, распахнулась.

На Андрея вылился мрак. И вонь. Липкий запах какой-то синтетической дряни. Андрей нащупал выключатель в коридоре, вытащив из памяти его примерное место. Было время, когда они пили в этой квартире по выходным, поэтому расположение всех вещей, важных для выживания на протяжении пары суток, Андрей помнил. Знал даже, где искать спички и соль.

Лампочка вспыхнула, открывая взору ад. По всему коридору разбросан мусор: остатки еды, упаковка, бутылки. Вдоль прихожей лежит доска, еще недавно служившая косяком двери. В полумраке, царившем на кухне, можно было лицезреть похожую картину. Квартира Леши превратилась в настоящий притон.

Комнатная дверь со скрипом отворилась, Андрей вошел, нащупал выключатель и там, но лампа не работала. А, так это потому, что ее и нет в люстре – вот она лежит, на табурете, а внутри ее трубочка, что служила корпусом пластиковой ручки. Раньше она была почти прозрачная, теперь – бурая.

В кресле и на диване, в одежде и обуви, лежат два убитых тела. «Кто же их убил? Что искал убийца, если разгромил всю квартиру?» – подумал бы детектив. «Вот это да…» – выдохнул Андрей. Никаких убийств, просто это – прожженные наркоманы, и буквально вчера кто-то заходил к ним в гости, запутался в плохих мыслях и начал буянить, пытаясь выползти из паутины бэд-трипа. Превратить обезьяну в человека смогли только через час. А вы говорите, эволюция невозможна. Правда, это «вчера» случилось неделю назад, но ребята и не заметили, как она пролетела. В их вселенной время течет иначе.

В центре всей этой вакханалии – табурет, на котором стоит эмалированное ведро, а в ведре – бутылка, на бутылке – фольга, а в фольге какая-то желтая и резко пахнущая химия. Смерть Кощеева.

Простояв в недоумении минуты три, Андрей сначала потянулся к форточке, а после предпринял попытку разбудить Костю – Леша был не таким близким другом даже тогда, в безмятежное и подростковое время. На слабые толчки в плечо тело не откликалось, продолжая мирно посапывать на волнах прихода. Размахнулся, влепил пощечину, но даже она не привела к результату. Тогда Андрей попытался разбудить Леху, приподнял хилое тело, стал трясти, но эффект был ровно тот же – то есть никакого. И тогда, уже злясь не только на этих двух слабаков, но и на себя, он просто стянул тяжелого Костю с дивана на пол и… Ни тени недовольства на его блаженном лице не проскользнуло.

ДАНО: два наркомана и пакет с травой.

НАЙТИ: привести в чувство.

РЕШЕНИЕ: выкинуть дерьмо, подождать, пока придут в себя.

Он взял пакетик с табурета, снял «колпак» с бутылки и на ощупь двинулся в туалет. Споткнулся обо что-то, выругался.

Перекошенная оттого, что дом чуть-чуть сошел со свай, яма прямого падения с радостью приняла кулек, и из ее желудка донеслось только тихое «хлюп». Возвратился в комнату. Диван теперь свободен, можно лечь, перешагнув через Костю. Во всем теле напряжение – после почти годового перерыва алкоголь действовал не так, как к тому привыкло сознание. Через полчаса начало клонить в сон. Андрей вызывал такси, и терпеливо дожидался, когда кто-нибудь соизволит его подобрать. Только бы не заснуть.

Проснулся Андрей от звуков. Костя сидел, скрючившись над табуреткой, и насыпал из пакетика в неюзанный, сияющий и еще не знавший огня колпак из фольги. Увидев Андрея, моргнул красными глазами и улыбнулся опухшим лицом. Скучал.

– О, здорова. Ни фига ты лысый, – вяло загоготал он. – Будешь?

Солнце светило прямо в окно, ледяной налет на нем образовывал нечто вроде матовой пленки. Андрей посмотрел на часы в мобильнике. Те показывали 12:34. Перевел взгляд на другие, висевшие на стене, – застыли на 4:20, силясь двинуть секундной стрелкой дальше, но ничего у этого хиленького, но точного механизма не выходило, и стрелка осталась навечно содрогаться в конвульсиях. Шутники.

В армии режим месяц за месяцем неизменен: «РОТА, ПОДЪЕМ» в шесть утра. Говорят, от него потом еще долго отходишь. Видимо, Андрей уникум, раз в первый же день умудрился проспать на шесть с половиной часов.

– Я же выкинул всю эту дрянь, – сказал он спокойно, еще не проморгавшись после вздорного и беспокойного сна. Пока еще без злости. Виной всему – уже подзабытое чувство похмелья.

– Все алмазы в один карман класть опасно, – ответил Костя, вновь растянувшись в улыбке. Следом тупо засмеялся и Леша.

– Че вы ржете, дебилы?

Ему никто уже не ответил: взгляд обоих был прикован к заполняющейся дымом, поднимающейся из пучины ведра с мутной водой, бутылке. Через две минуты приятели вновь сладко спали, а комната наполнилась мерзким запахом. До свидания.

Андрей встал, прихватил с кухни свой пакет и вышел в подъезд, громко, со всей силы, хлопнув входной дверью. Так, что задребезжал весь этот гнилой сарай. Быстрее до продуктового – купить минералку. И домой, на прямом автобусе.

В первую неделю после того, как Андрей сменил зеленый цвет одежды на серый, устраиваться на работу и не думал. Это казалось каким-то необязательным. Открыл разок сайты с вакансиями, поглядел, но вот так, чтобы взять и позвонить – нет. Пока не прижмет – шевелиться не будешь. Но прижимать-то почти сразу начало. Сумма таяла на глазах, а в мире за год с лишним не поменялось ничего: супервайзеры (это кто вообще?), разработчики 1С и продавцы все еще в остром дефиците. Таком, что рекламы с приглашением «трудоустраиваться поудобнее» прибавилось: на остановках, на скамейках, на щитах.

Все, что удалось отыскать на первое время, спустя месяц, так это возможность два-три часа в день раздавать листовки на входе в один из крупных торговых центров. Причем нет, не внутри. Под пока еще хмурым небом, хоть погода и пошла на лад: временами солнце появляется, редкое и не особо теплое в этих широтах. А вот настроение даже не паршивое, нет. Настроение – черное. Настроение – нефть.

До конца очередной смены оставалось минут пятнадцать – Андрей уже умел с точностью определить, когда кончится пачка в руке, сопоставляя количество листовок с потоком людей, заходящих в торговый центр. Он безразлично всовывал бумагу в руки, которые ответно протягивались к нему, даже не вглядываясь в лица. Выбило из этого фиолетового состояние то, что он услышал свое имя и знакомый голос. Андрей поднял голову, узрел Костю, трезвого и соображающего.

– Здорова, – улыбнулся он.

– И тебе привет, – устало и без улыбки ответил Андрей.

– Че, как дела? – задал он риторический вопрос, который и является часто частью приветствия. Смолток. Есть такая привычка у людей, живущих позападнее, чем мы.

– Да все блестяще, – так же риторически ответил Андрей.

Костя не дожидался взаимного вопроса, он сам начал о себе:

– Мне тут денег закинуть надо на кошелек. Подождешь пять минут? Я сейчас вернусь.

– Подожду. Куда я денусь… – ответил Андрей, помахав перед лицом Кости листовками.

Тот спешно удалился внутрь, но вернулся уже через минуту.

Выяснилось, что он хотел закинуть денег барыге, чтобы получить адрес закладки, но терминал в этом ТЦ по каким-то причинам не работал, нужно было искать другой. Ближайший, где имелась возможность приобрести наркотики без комиссии, находился через пару переулков.

Костя сказал, что хочет приобрести гашиш. Андрей не был категорично настроен против «живых» наркотиков: не просто же так во многих странах они считаются вполне легальными и даже используются в медицинских целях. Раскуришь в парке косяк, прямо перед глазами полицейского, а он в твою сторону и не повернется. Поэтому на приглашение Кости пройтись вместе он согласно кивнул. Надо же и отдыхать. В себе он был уверен точно – на синтетику никогда в жизни не сядет. Он и гашиш-то курил раза три.

Сначала все поют песни о том, что «в Европе это вообще легально», потом – «братишка, да ты подожди, и у нас скоро легалайз будет», а кончается все тем, что сидят на зоне свой срок, сопоставимый со сроком за убийство, – за этими мыслями забываешь о реальной угрозе. Угроза не ДЛЯ организма, а ОТ беспощадного государства. И поешь там песни совсем другие: «Мама, закинь денег на номер», на блатной мотив.

– Вжи-и-ик, – протянул Костя, засовывая третью тысячную купюру в изрисованный тегами терминал, расположенный рядом с автобусной остановкой. На терминале можно было увидеть творение все того же автора с трехбуквенным псевдонимом.

– Это за сколько? – поинтересовался Андрей.

– Камень – пять.

– Ого, не много?

– Ну… Нет. Я так-то хотел грамма два взять, но сейчас по городу нет в автошопах. Пришлось скидываться с пацанами.

Андрей не совсем понял, что такое автошопы, но решил не переспрашивать, боясь показаться каким-то отсталым. Костя натыкал по сенсорному табло что-то в графе «примечание» и нажал заветную кнопку.

Пять минут ожидания, и откуда-то выплыл ответ с фотографией, на которой нужное место обведено в красный кружок: «Ул. Советская, д. 15, корп. 2, подъезд 3, щель у первой ступеньки после площадки между первым и вторым этажом, слева».

– Поехали, – сказал Костя.

Забрали без приключений. Натренированные пальцы быстро нащупали необходимый сверток, обмотанный черной лентой, незаметно убрали находку в карман. Андрею оставалось лишь с интересом наблюдать за происходящим.

Еще через два дома Костя остановился, нырнул в подъезд.

– Покашляй, если что, – сказал он, проваливаясь в черноту.

– Покашляю, – пробормотал Андрей, зажигая сигарету, когда Костя уже исчез, не став выслушивать ответ.

Буквально через три минуты послышались спешные шаги по лестнице, но мягкие, чтобы не привлекать излишнего внимания жильцов – тут все звуки разносятся. В первом подъезде чихнут, а из третьего – доброго здоровья пожелают. Костя направился в соседний подъезд. Потом в третий, и из него уже вышел радостным – нашел, что искал.

– Кладмен – мудак. Я еще один фитиль поднял!

– Поздравляю. А какие действия, если ты купил закладку, а ее нет? – Андрею вдруг стало жаль наркоманов, которые потратят последние деньги на этот клад, а последние из последних – на проезд. – Неправильно как-то.

– Кто первый встал, того и валенки! А ваще, чайки – это нормально, это допустимый риск. Они регулярно весь кайф ломают, но, если ты челик без косяков, барыга даст адрес перезаклада. Либо за полцены. Так что все равно все ровно будет. В итоге-то страдает только маркет.

С аргументом насчет валенок Андрей поспорить не мог, не зарубцевались еще раны, оставленные той войной. Костя пустился в рассказ о том, как же тяжело «шкуроходить» зимой. В никого не щадящий мороз, который, между прочим, дает шкуроходу и преимущество: в такую погоду все дома сидят, телевизор смотрят, ищи – не хочу. Кто мимо проходит, так все в шарфы закутались и спешат в тепло. Но руки, конечно, болят, сопли текут рекой. В том случае, когда ты на нуле, это разумная плата, по мнению Кости. Все прошаренными стали, и искать левак теперь гораздо сложнее: кто-то делает нечто вроде искусственных камней из глины и в них прячет клад, кто-то даже на дереве на высоте двух с половиной метров может сделать закладку, и это в центре города, где всегда кругом люди! А зимой – сугробов бессчетное количество, можно прятать в любом. Но наркотиков столько, что обязательно найдешь, если постараешься.

Дождавшись полупустого ржавого автобуса, они отправились в гости к Леше. Андрей раньше жил поблизости – десять минут детским шагом. Костя по дороге отлучился к какой-то компании, поджидающей неподалеку от остановки. Через минуту вернулся назад. Парни, весело хохоча, поспешили удалиться. Дождались, настроение поднялось. Шли. Рассматривал родные места при дневном свете. Ничего тут не поменялось. Это такое болото, где и за сто-то лет ничего не изменится. Даже рожи будут те же. Максимум – покрасят какой-нибудь забор. Пока ждал, стоял у входа в местный магнит, курил. Обрывки разговором доносятся:

– …Так я ему сказала, что брошу, но он истерику закатил, сказал, что он улучшится… – рассказывала одна гоповатая девка другой. Такие дальше района, наверное, раз в месяц выезжают.

Удивительно, но в квартире у Леши оказалось относительно прибрано: ни мусора, ни запаха. Через два дня из очередной командировки возвращался его отец.

Обещан был гашиш, гарик, шоколад, ганжа, чаррос, шан, банг, хеш, ханка, пот, смола, липкий, камень, плюхи, твердый, ямба, коричка, маджон, греча. Оказалось же, что досталось совершенно иное – мягкий пластилин, разваливающийся в руках, пахнущий все той же синтетикой. Вот только понял это Андрей в тот миг, когда тяжелый дым уже оказался в легких и каннабиноиды быстро осели на их стенках. Подстава подстав. Но чего можно ждать от наркоманов? Они-то уже и не помнили, наверное, что такое настоящий гашиш. Это была просто привычка, называть что-то коричневое этим теплым словом, не вдаваясь в подробности.

Андрей первым припал губами к горлышку бутылки. Лучше дуть из пустого аппарата, чем из уже заполненного дымом, – меньше достанется. Много Андрею не надо. Легкие все равно вспыхнули, и дым, вырывавшийся вместе с кашлем, казалось, исходил именно от них, а не от наркотика.

Не было ни намека на веселье. Не пробежала по лицу улыбка, как это было бы под воздействием настоящего продукта. Откуда-то родилось лишь желание высунуть голову в форточку, глотнуть немного чистого холодного воздуха. Костя прилепил взгляд к экрану телевизора. Из наушников Леши доносились шипение и скрежет, – это надрывался какой-то очередной модный рэпер, которого скоро сменит другой. Происходящее вызывало только раздражение. Неугодным теперь казалось все, за что только цеплялся взгляд, но прилип он к Леше. В голове конструировался его образ, раскладывалось по полкам все его бессмысленное существование. В пазле были все детали – все его намерения, все его существо можно было наблюдать, как муравьев на ладони.

Чаще его звали просто – Ёза, что было сокращенным от «китаеза», производным от «китаец». В его корнях прослеживалось что-то азиатское: мать то ли из Узбекистана, то ли из Таджикистана, не разберешь. Работала в школе, сидела на вахте, подавала звонок. Спеша на урок, ребята в шутку просили подать сигнал об окончании урока пораньше, она лишь беззвучно улыбалась в ответ.

Ёза неизменно старался одеваться модно: узкие джинсы с подворотами, белые носки, и чтобы обязательно было видно название бренда, свитер, облегающий тело, или олимпийка. Наличности у него почти никогда не водилось, но он мог похвастаться практически всегда пустующей квартирой. Одеждой он зачастую менялся с такими же небогатыми модниками. Видимо, статус обязывал регулярно обновлять гардероб.

Есть в русском жаргонном языке подходящее слово, которое отлично описывает Лешу, и слово это довольно прозаично – «выебистый». Он, по непонятным причинам, всегда рассчитывал на свои физические силы или мнимый авторитет. Ни того ни другого у него отродясь не бывало. Еще в начальной школе Ёза и Андрей не поделили здоровенную арматуру, которую Андрей нашел и собирался сдать в пункт приема металла. Ёза вдруг объявил ее своей собственностью, но уже спустя десять минут убежал домой, вытирая сопли. После еще и придумал нелепое оправдание своему поражению: рассказывал всем, что в карманах Андрея лежало что-то тяжелое, что тоже предназначалось для того, чтобы выручить за это копейку, и именно эти железки больно ударили по ноге. Ну а спустя несколько лет, когда повзрослевшие дети стали несистематически употреблять алкоголь, во время одной из пьянок он не на шутку завелся – начал необоснованно обвинять в какой-то ерунде общего знакомого, тихого и мирного парня, за которого вступился почти трезвый Андрей. «Так давай выйдем?» Вышли. Ёза вернулся минут через пятнадцать, просидев все это время в своем же подъезде, вытирая сопли и кровь из разбитой губы, слушая как за стеной компания продолжает отдыхать в его квартире. Потом ничего, подошел, извинился, все стало как прежде.

Случаев непробиваемого кретинизма Андрей припомнил сейчас около десятка. Не было у него тормозов. Если он врал, то врал во всем, даже не имея на то веской причины. Если упарывался, то упарывался жестко, и однажды как-то так вышло, что он проехался в автобусе без обуви.

Больше всего остального в Ёзе Андрею не нравился смех. Он будто бы выдавливал его из себя, а после, когда маленькая капля выходила наружу, уже не мог прекратить – безудержно ржал, сузив до размера щелок свои и без того небольшие глаза. Сейчас хотя бы молчит.

За ним числился условный срок. Почти два года назад он с каким-то своим корешем ехал в такси. Приятелей у него, по рассказам, огромное количество, но их почему-то никто никогда не видел. Денег у них не было, поэтому они планировали просто сбежать, не расплатившись. Таксисты люди тоже не самые простые, многое повидавшие. Водитель заблокировал двери во время поездки и выпустить их без оплаты отказался. Парни чуть-чуть попинали его и ограбили, поимев всего около трех тысяч рублей. Нашли их уже на следующие сутки, пару суток ребята отдыхали в СИЗО. Каждому дали по три года условно.

Дважды после этой маленькой оплошности, как считал сам Ёза, он получил административные штрафы. «Молодой человек, нельзя курить на территории школы». «Распиваем, молодой человек?» Если его еще раз схватят за руку на подобной мелочи, могут посадить на срок вполне реальный и осязаемый. Вот только самого Ёзу это никак не останавливает – он упарывается и творит безрассудные поступки, кажется, еще хлеще, чем когда-либо. И в этом бы не было ничего удивительного, но только имелось у Ёзы хобби. Сильно сказано, конечно, про хобби, но Ёза читал законы, не признавая никакой другой литературы. Когда автобус тащил его к очередным неприятностям или на работу, с которой он обычно вылетал, не продержавшись и месяц, он открывал в смартфоне приложение и читал. Видимо, как применить знание на практике – он не догадывался, не доходило. Он будто видел в этом способ скоротать время, не несущий особой пользы.

До своего очередного загула он, имея образование повара, устроился на работу сушистом, но пропустил несколько смен подряд, выпав из реальности и потеряв счет времени. Теперь же он трудился два дня в неделю, сидя в деревянной будке, подкидывая в нее дрова, что-то охранял. Что сторожил – не знал даже сам, но копейку платили, можно было купить еду. Большего ему и не нужно.

Из всех знакомых Андрея только Леша и мог испытывать подлинный голод. У всех ведь найдется хоть пачка переломанных макарон, купленная по красному ценнику три года назад, чтобы этот голод заглушить или хотя бы чуть-чуть успокоить. У всех и всегда, кроме бестолкового Ёзы.

Мир пожелтел. Захотелось скукожиться и уменьшаться в размерах до тех пор, пока не исчезнешь окончательно и бесповоротно. Чудилось, что стоит подумать о чем-то – сразу смыслишь, как оно работает, тут же становится противно от осознания сути вещей. Любое явление представлялось набором винтиков, складывающихся в целостный механизм. Мысли в голове катились кубарем, но объединяло их одно – тошнота. Тошнота и отвращение. Противно от людей, от осознания собственной беспомощности, от тиканья часов. Эмоции казались пластмассовыми, и осмысление этого приносило боль – ты не умеешь чувствовать по-настоящему. Даже боль твоя не подлинна. Ты подделка, общение между людьми – подделка. Нет никакой искренности.

Так на Андрея подействовало соединение, родственное 3-бутаноил-1-метилиндолу, который в изначальном виде применялся с единственной целью – облегчить муки смертельно больных людей. Уже минул почти десяток лет, как вступил в силу закон о запрете изначальной формулы. Ее слегка изменили – эффект оставался ровно тот же. Распространили табу и на эту. Рецепт трансформировался каждый месяц. Цепочка с бесконечным количеством звеньев – знай себе меняй молекулы местами, добавляй примеси. Тогда и начались побочные эффекты. Запреты довели до того, что никакого кайфа не осталось, а вот зависимость становилась сильнее. Употребившим ЭТО нередко сносило голову, начинались приступы эпилепсии, кто-то выходил в окно, думая, что сможет лететь, у кого-то просто не выдерживало сердце. Другие отделывались парой месяцев в психбольнице.

Андрей к сердцу прислушивался. Сейчас оно бешено колотилось, и от ощущения этого темпа было уже не отделаться. Пульс посчитать тоже не получалось: стучит слишком быстро, непослушные подушечки пальцев перестали чувствовать такие тонкие вещи. Будто в такт проминаются внутрь, как только пульс выскакивает наружу. Будто они в сговоре и хотят обмануть мозг. Что ж, получается.

Когда-то давно они курили гашиш для того, чтобы становилось веселее, чтобы склеился разговор, чтобы в голове вихрем начинали крутиться мысли, срочно требующие обсуждения, и из ничего рождались яркие идеи, кажущиеся гениальными и забывающиеся спустя полчаса. Компанией по три-четыре человека зависали в старой «газели», которая давно уже была не на ходу. Лешин отец разрешал, понимая, что пацанам нужен какой-то личный угол. Несколько лет машина простояла во дворе, служила пристанищем для юных психонавтов, переживающих, как бы не спалиться. Состояние автомобиля становилось все хуже: сначала случайно выбили одно из окон, и пространство невозможно стало обогреть зимними вечерами. Проблему решали, зажигая свечи. Неизвестные стащили колеса. Все, что можно было снять по-быстрому, – сдали на металл.

Компания писала глупые рассказы, Андрей иногда приносил гитару, болтали без умолку. То, что довелось попробовать сейчас, – не приносило ровным счетом ничего. Наоборот, оно высасывало из тебя все живое, оставляя только вполне осязаемый вакуум. Ты становился маленькой пылинкой в абсолютно пустой комнате. От одного лишь воспоминания о вкусе дыма во рту еще долго начинало моментально тошнить.

Каннабиоидные рецепторы в организме существуют в двух видах: CB1 и CB2. Первые в основном находятся в центральной нервной системе, а вторые – в клетках, отвечающих за иммунозащиту. Наркотик, попадая в организм, связывается с рецептором, активируя его и вызывая реакцию. Реакции совершенно различны: улучшение настроения, замедление движений, паника, галлюцинации. С высокой вероятностью активация рецептора повлияет на память, на восприятие времени и пространства, изменит температуру тела, может даже появиться вполне реальное чувство боли, паралич. Известны даже случаи проявления аппендицита. JWH-018, являющийся далеким-далеким предком того, что сейчас употребил Андрей, связывается и с первым, и со вторым типом рецепторов. Воздействие – непредсказуемо. Каждый организм индивидуален. У Андрея вот мир потускнел, тоска накатила, чуть не вырвало. Все потому, что синтетика гораздо сильнее по своему действию, чем тетрагидроканнабинол, содержащийся в настоящих коричневых плитках. По сравнению с «гариком» химия связывается с первым рецептором в четыре раза сильней, а со вторым – в десять. Представляете, какие это может вызвать последствия? Даже британские ученые не могут выяснить до конца, а они всякого повидали. Спросили бы у русской провинции, им бы ответили. И даже пару лайфхаков дали, как подготовиться, чтобы последствия были относительно прогнозируемы.

Леша с Костей надолго уснули и теперь громко храпели – их организм реагировал так. Андрей просидел в кресле почти три часа, пока не почувствовал, что чужеродные ощущения начинают отступать. Сам не заметил, как прекратилась пульсация в голове, а рейвовый темп сердца немного замедлился. За все время «трипа» он лишь раз решился войти в кухню и выпить воды, но даже она, основа всего живого, показалась слизью. Не став будить своих товарищей, Андрей привел себя в порядок, сполоснул лицо ледяной водой из умывальника, висевшего в туалете, – классического, с штырем, который необходимо приподнимать, чтобы вода лилась. Вышел, мягко прикрыв за собой дверь. Успевает на автобус.

Спокойной ночи.

* * *

«Понимаю, что тяжко. Да у меня вроде бы все хорошо. приятная новость – я теперь семейный человек:) Неожиданно, да? Мне очень нужно с тобой поговорить. думаю, ты понимаешь о чем. Тогда у меня не было другого выхода. я все расскажу, если у тебя будет время и желание встретиться. Можно прогуляться, в субботу например. Согласен?)»

Лето всегда проходит быстро. Не знаю, как на юге, но на севере – однозначно. Только футболку постирал, погладил, а уже все, надо было раньше. Особенно если ты не то что отпуск на солнышке, ты не можешь позволить себе жить. Когда кончается детство, когда последняя его любопытная ниточка выбивается из полотна и остается только грубая ткань без единого дефекта, начинаешь понимать: чтобы быть человеком – нужны деньги. Когда они перестают казаться тебе приятным бонусом, а становятся нужны для функционирования в обществе – ты стал взрослым.

Настоящий ценник на любую вещь чуть ли не в десятки раз ниже того, какой продавцы по утрам вставляют в топпер, синхронизировав компьютер с центральной базой. Эх, опять подорожало. Опять переклеивать. Почему? Нужно заплатить НДС, заплатить работнику, логисту, таможне, рекламщикам, в пенсионный фонд отдать, страховку и на лапу кому-нибудь важному, чтобы торговать спокойно не мешали или пассивно закрывали глаза на что-то из вышеперечисленного, на что денег жалко. Минута сияния на федеральных телеканалах стоит столько, сколько даже и не унесешь, чтобы передать лично. Только переводом на банковский счет. Навязчивые баннеры на каждом сайте заманивают тебя на один-ха-бет и азино три молотка. ИНТЕГРАЦИЯ В КНИГУ – идеальная, бессмертная бизнес-модель. Ведь шестнадцать экземпляров ее издания точно будут жить, пока не развалится Россия. По закону я должен отправить их в какие-то органы, а они передадут их в какие-то реестры и библиотеки.

Апатия.

Солнце светит в глаза, но жара от него никакого. Только слепит. Солнце слепит, а ты из себя слепить кого хочешь – не можешь. Не получается. Вот есть ты такой, и все, и ничего ты не сделаешь. Не поменяешься, как бы ни старался.

Деньги, которые привез из армии, улетели в мгновение, как Андрей ни силился ограничить себя в расходах: туда, сюда и как-то… пуст кошелек. Дни платежей за аренду квартиры отныне нависают гильотиной.

Музыкальное оборудование продано, и хорошо, что сейчас, а не до армии. Любят люди говорить, что доллар вырос, совсем не подозревая, что это рубль упал. Повезло продать по цене большей, чем это барахло новым стоило пару лет назад.

Скоро захочется рассесться дома, в тепле, или как минимум возвращаться туда, чувствуя пальцы. Повторять то, что прошел этой зимой и весной, – никакого желания.

Кое-что из фриланса Андрею, смыслящему, куда тыкать в фотошопе, подвернулось. Работа заключалась в том, чтобы нарезать gif-картинки для грязных сайтов. Кликбейт, на который нажмет похотливый дурачок, поверив, что за ссылкой его ждет красотка, ну или, на худой конец, отменное порево. Платили регулярно: пять рублей за файл. Долго за этим занятием не просидишь – начинает выворачивать. Смотреть порно – одно. Находить в нем эпичные моменты, вырезать эти фрагменты, кадрировать и лепить глупые грязные надписи – нечто совершенно иное. Особенно с осознанием, зачем это делается. Особенно совсем без денег. Особенно без верящей в тебя женщины в постели.

Нищета. Перспективы светят не в ту сторону: завтра будет хуже. Ботинок порвется – придется нести в мастерскую. Кончится пачка растворимого кофе. Проезд в автобусе подорожает. Какой-нибудь внутренний орган даст о себе знать. О росте цен разговоры по городу уже ползли пауками. Как они появляются? Одна старуха расскажет другой, та – еще парочке, парочка – внукам, внуки кинутся в социальные сети, и на следующее утро весь город галдит об этом, даже не догадываясь, что известие-то всего лишь плод нездоровой фантазии одинокой старой женщины. И люди уже подготовлены, так почему бы и не повысить? Все равно забудут через пару месяцев.

Когда ты живешь в однокомнатной квартире, сердце тоже трансформируется в однокомнатное. Там не поместится галдящая толпа, много вещей не влезет тоже. Одного-двух людей втиснуть можно, но не более того. Однокомнатное сердце – для одного.

Доводилось много передвигаться пешком. От центра города до съемной квартиры – примерно час. Андрею подобные прогулки не доставляли особых неудобств. Воткнешь наушники и улетишь в свои мысли, тайком пялясь на симпатичных девушек, еще не закутавшихся в длинную и теплую одежду, делающую их, будем честны, менее соблазнительными. Лишь немногие из них идут куда-то со своими молодыми людьми, мужьями или друзьями. Больше – либо в гордом одиночестве, либо с такой же подругой, улыбаясь и о чем-то перешептываясь. Подойти? Познакомиться? Зачем? Кому ты нужен, без гроша в кармане? Дай женщине уверенность в безопасности, исполняй ее прихоти – и она даст тебе то, что хочешь ты. Она будет, конечно, отнекиваться – все, мол, не так. Но если ты беден, а ей подвернется вариант интереснее, то, с большей долей вероятности, бедствовать ты продолжишь один. Исключения бывают. Исключение – женщина, верящая в твой будущий успех. Никакого успеха Андрею ждать пока не приходится. Верить в него – некому. Сам в себя-то не веришь. Даже в Деда Мороза верится больше.

Маршрут до дома всегда одинаков не по собственному желанию, просто иначе к жилищу не подобраться: короткая серая набережная, ряд типовых рассыпающихся пятиэтажек, натыканных небрежно каскадом, рестораны и кафе, дома под снос. Жители деревянных гнилых развалин грезят переселиться в хрущевки. Спят и видят, пишут обращения в правительство. Жители хрущевок мечтают переселиться в новостройки, свежие, только-только сданные в эксплуатацию. Высокие, яркие. Корнями вросшие в землю пятиэтажки с тесными комнатами, пахнущими сыростью, их не устраивают. С лужами во внутреннем дворе. С бабками на скамейке у подъезда. О чем мечтают жители новостроек и снятся ли андроидам электроовцы?

Никакого желания возвращаться к себе, а вернее, не к себе даже, а в съем Андрей не имел. Свернуть бы, пройти еще километр-полтора и остановиться там. В трехкомнатных квартирах, пахнущих непросохшей краской, в пентхаусах на верхних этажах, в комнатах с панорамными окнами. Но ноги всегда механически несут на четвертый этаж ультрабюджетного дома, населяемого в большинстве отбросами, которые не щадят свое жилище. Мышцы знают, что тебе отведено всю жизнь вот так барахтаться. Да и странное это чувство – снимать квартиру. Нет в таком жилье ощущения дома, крепости. Как в старинной игре «Симс»: строишь, уют создаешь всеми доступными методами, а персонажи все равно недовольны. А потом случайно смотришь: «Е-мое. Батюшки. Да я же крышу-то забыл поставить!»

Андрей присел на скамейку. По обе стороны бесконечно тянулась самая оживленная улица города, ее бы даже можно было назвать гордым слово «бульвар». Про ее бесконечность я, конечно, загнул – она росла лишь от свежеокрашенного и обшитого сайдингом железнодорожного вокзала, потерявшего теперь хоть какую-то эстетическую ценность, и упиралась в набережную, тоже потихоньку разваливающуюся: плиты проседают год от года. Никто ремонтировать не спешит. Вдоль этой градообразующей улицы теснятся девятиэтажные дома, деловые и торговые центры, разноцветные салоны сотовой связи, кафе с огромными стеклами. Наблюдать в эти окна, покрытые тонким слоем воды, сползающей вниз, оставшейся после только кончившегося дождя, за людьми – спокойно, наступает какое-то необъяснимое умиротворение. Фигуры, искаженные тонкими струйками и паром, превращаются в абстрактные образы. Веет оттуда каким-то недосягаемым теплом.

В какую сторону ни отворачивайся, ветер метит точно в шею, хочет соскользнуть под тонкую ветровку, предназначенную для европейской, а не русской осени. Осень на север приходит раньше, чем положено даже в этой ледяной стране. Только это и доставляет дискомфорт, а то было бы и ничего еще. Жить здесь.

Андрей изучил содержимое своих карманов: два часа простояв у входа в торговый центр и с улыбкой всовывая листовки всем, кто умел проявлять жалость, он не заработал почти ничего. Сам он только искоса взглянул на одну из них лишь тогда, когда в руке осталось всего ничего – реклама какого-то автомобиля по суперакции. Вы экономите до пятисот тысяч рублей! Шанс, что хоть кто-нибудь прочитает то, что написано на листовке, – невероятно мал. Шанс, что хоть кто-то прочитавший отправится в автосалон, – стремится к нулю. Расклад, при котором хотя бы одна машина обретет владельца таким путем, – невозможен. Так к чему все это?

Пятьсот рублей стоит участие человека в борьбе за присутствие бренда в уме случайного прохожего. Две сотни еще оставалось с прошлого раза. Горсть мелочи считать не было желания. Четыре косаря в книге вместо закладки. Вот и все сбережения.

Андрей зашел в торговый павильон на остановке, купил два пирожка с капустой, чай в одноразовом белом стакане из непонятного материала. В этих забегаловках окна в полный рост другие: чтобы все пассажиры автобуса пялились на тебя, чтобы проезжающие мимо автомобили из раза в раз создавали ощущение, что тебя вот-вот обольет грязью из огромной лужи, простирающейся от одного тротуара до другого. Чтобы ты чувствовал себя еще менее комфортно – ешь стоя. Ни столов, ни стульев. Длинный стеллаж, один на всех. И чай в этих забегаловках всегда пахнет одинаково противно.

Бездомный, до этого державший дверь, бросил свое бесполезное занятие и теперь понуро сидел на остановке, вяло копаясь в своих сумках, медленно перебирая что-то в недрах, не обращая никакого внимания на мир. В таком положении он был больше похож на какой-то едва копошащийся мешок, рядом с которым замерли мешки поменьше, в которых он хранил весь свой скарб – дом на колесах (без колес).

Допив чай, Андрей снова прошел к кассе и справился о наличии больших стаканов. Купил двойную порцию чая, отсчитывая мелочь прямо на монетницу, отчего деньги подскакивали с неприятным звуком, а продавец морщилась, выжидая, когда же это закончится. Долго заваривал пакетики. Обжигаясь, нырнул в шум города, чтобы отдать напиток бомжу.

В ответ тот сердечно благодарил Андрея, как-то странно связывая слова, желал ему столько благ, сколько не желали и друзья в день рождения. Голос его был такой же, какой был бы у обычного мешка картошки, если бы тот умел разговаривать. Толстая тетка в фартуке наблюдала через стекло, и во взгляде читалась необъяснимая злость.

Каждый день безделье буквально пожирало – непостоянная работа занимала голову и руки лишь на очень непродолжительный срок. Все остальное время было заполнено пустотой, с которой хоть чуть-чуть помогали справляться книги и фильмы, накопившиеся на ноутбуке. И вот такие маленькие добрые дела никак не могли заглушить совесть, не помогали убедить ее, что все превосходно, что все идет так, как задумано.

Праздный человек – не совсем человек. Первое время себя им ощущаешь, да еще каким! А потом руки чесаться начинают, хочется работать. Без дела мотаешься как юродивый и уже не совсем человек. Только «чело». «Чел», как говорят среди молодежи. Серьезных людей так не назовут, а вот балбеса с района – всегда пожалуйста.

Иногда Андрей придумывал что-то полезное, вроде отжиманий раз в три часа, но подобные начинания заканчивались очень быстро. Хиленькими и трясущимися ручонками отталкивался от пола. А потом просто забывал. Наводил порядок в квартире, но и поддерживать его забывал, и квартира снова обрастала мусором. Как-то он сам по себе появлялся. Следил за людьми, за въезжающими во двор машинами и курил сигареты, которые удавалось настрелять за день. Да, на табаке он теперь экономил, а бросать не хотел. Хоть голодать пока не приходилось, но и рацион разнообразием не блистал – Андрей выискивал продукты с красным или желтым ценником и частенько бродил от магазина к магазину, держа в заметках стоимость одних и тех же товаров. Благо этих супермаркетов на перекрестке неподалеку от дома оказалось целых три. Придумал даже идею для стартапа по этому поводу – приложение-агрегатор скидок и акций в продовольственных магазинах. Покопался в Сети. Оказалось, такое есть. Добрые люди о тебе позаботились. Теперь деньги зарабатывают. Стал пользоваться. Пельмени по тридцать семь рублей за полкилограмма показались не такими уж и отвратительными, а отыскать их теперь стало куда проще.

Конечно, хотелось чего-нибудь вкусного, хотелось зайти в «Макдональдс» и заказать целый поднос фастфуда, который желудок переварил бы уже через час, но Андрей боролся с этим желанием, корча гримасу отвращения, когда взгляд цеплялся за огромную очередь к кассе, которую обслуживал усталый работник, пытающийся замаскировать эту свою усталость под улыбку и трудолюбие, прописанное в корпоративных стандартах. По камерам ведь смотрят. И не дай бог жалобу накатают. Хули не улыбаешься, черт? Без премии остаться хочешь?

Объявления на «Авито» иногда давали результат: Андрей оказал скорую компьютерную помощь деду, починил компьютер какой-то женщине с двумя детьми, просто почистив блок от пыли и переставив провода, установил пиратскую «винду» на ноутбук, который исправно подлагивал, но работал, регулярно напоминая владельцу о необходимости произвести активацию. Всех этих людей можно было развести на деньги, как в многочисленных случаях, частенько описываемых на форумах, но Андрей душил в себе это подлое желание, глядя на небогатую жизнь каждого из этой троицы, и брал не так уж и много – по полторы тысячи рублей за выезд.

Дед жаждал посмотреть порно, но не знал как: порнуху он искал старческую, такую, где ничего особо и не показывают, из суровых восьмидесятых и девяностых. Такая, оказывается, даже на «Ютубе» есть. Эротикой называется. Старик спотыкался о просьбу авторизоваться, так как видеосервис очень уж хотел убедиться в совершеннолетии пользователя. Андрей показал седому старцу «Порнхаб» и удалился, прикрыв дверь, оставив старика с сияющими глазами листать ленту с роликами, которыми на этой неделе больше всего интересуются юзеры из России.

Наслаждение Андрей испытывал в те дни, когда к нему обращались за помощью со смартфоном. Он мог несколько дней проковыряться в телефоне, последовательно выполняя работу: разблокировать загрузчик, прошить рекавери, накатить какую-нибудь авторскую прошивку, откуда вырезано все лишнее, выжать максимум из ее оптимизации, поставить несколько модов. Все клиенты оставались довольны. Жаль, что таких любителей тонкой настройки находилось не много.

От безделья он даже начал изучать азы дизайна, стягивая с торрентов видеокурсы, за которые кто-то заплатил немалые деньги. Но пока никаких материальных плодов это не принесло: так, сделал одну обложку какому-то рэперу за сто пятьдесят рублей, которые даже выводить-то было жалко на карту с электронного платежного сервиса – комиссия сорок. Почти треть заработанного. Поэтому настойчиво продолжал клепать порнобаннеры, потому что там ограничения не было: сколько делаешь – столько и получишь, с выплатой сразу на банковскую карту.

Есть бездельники по своему складу характера, а бывают бездельники поневоле. Они сгорают от жажды действовать, но не могут. Бывают ленивцы за выслугу лет. Бывает, что тунеядцем не был, а очень даже наоборот, но выгорел, стал. Найдешь себя?

Все лето Андрей натыкался на наркоманов: по два-три человека, в узких спортивных штанах, кепках, с сумками через плечо, в солнцезащитных очках, с зажженными сигаретами, вечно копающиеся в своих смартфонах. Худые и длинные, маленькие и толстые. В основном сталкивался он с ними во дворах. Вечно ждущие, рыскающие, когда кажется, что ничей взгляд не прикован к ним, и спешно уходящие, когда закладка найдена.

Один раз Андрей чуть не споткнулся о паренька, который в сумерках жадно раскапывал клумбу, не обращая никакого внимания на происходящее вокруг.

– Ключи потерял?

– Типа того… – ответил тот, не поднимая лица, продолжая рыть яму голыми черными руками.

Отныне подобные стычки не шокируют – потребители оборачиваются частью городской экосистемы: как магазины, открывающиеся в десять, а продуктовые – в восемь, как ждущие автобуса люди, как светофоры, как прибывающие на вокзал поезда. Наркоманы идут утром за дозой, куражат ночью, и когда начинает попускать – выходят за новой. Другие – употребляют по выходным, не считая себя системниками. Третьи – всего лишь раз в месяц. «Наркоманы выходного дня – самая распространенная категория потребителей» – так гласит самый свежий учебник по наркологии.

Среди молодежи почти нет «старой школы» – никаких плантаций в квартирах, никакого ультрафиолета и вялых кустиков с вожделенными шишками, которые медленно тянутся к лампам. Может быть, на юге… Здесь все прозаичнее – результат работы химика-самоучки, снабжающего крупными партиями магазины по всей стране, распространен гораздо сильнее. По полкило зараз, в свертке спрятанном на федеральной трассе. Из половины килограмма можно сделать чуть ли не пятьдесят килограмм конечного продукта, если речь идет о курительных смесях. Тут все зависит лишь от желания и клиентуры магазина. Дешевле. Быстрее. Убойней. Доступней.

Главный из главных кладменов, именуемый чаще всего «складом», разваривает эти полкило, разбивает на закладки по пятьдесят-двести граммов, отправляет адрес оператору, а оператор – рядовым кладменам, которые должны тут же рвануть на место и обнаружить пакет. Чтобы и его разбить на пятнадцать, двадцать, тридцать, пятьдесят закладок, и готовые к потреблению наркотики мог забрать конечный покупатель. Через оператора, естественно.

С Костей Андрей продолжал общаться, хоть и редко: списывались «Вконтакте», пару раз встречались, чтобы накатить по бутылке пива. Было видно, что он продолжает употреблять. Исхудал, хоть ряха и осталась той же. Только былые мышцы сдулись, зубы почернели, черты лица приобрели необъяснимый злой оттенок. Может быть, естественный для него от природы. Может, теперь его тело соответствовало личности, в нем обитающей. Даже волосы, бывшие когда-то белыми, стали желтыми, выцвели. Будто и их теперь можно оторвать, покрошить и выкурить. Настроение у него хронически оставалось безразличным ко всему. Только когда речь заходила о дури, он оживлялся и пускался в длинные монологи, рассказывая истории из собственного опыта. Если раньше он слыл в компании главным юмористом, то теперь, чтобы выдать хохму, ему следовало нормально так поднапрячь извилины, но все равно в большинстве случаев шутки эти оказывались не смешными и сводились к бабам, к наркотикам. Если раньше он был человеком «так себе», то сейчас стал совсем ни на что не годным.

– Что у вас с Таней? – поинтересовался Андрей, когда они вдвоем шли по набережной, в один из последних дней лета. Еще вальяжно прогуливались люди, впитывая солнце, уже переставшее давать тепло, излучавшего только его иллюзию. Почти все бордюры вокруг бессовестно испоганены ссылками на интернет-магазины с наркотиками. Предлагается везде идентичный ассортимент: MIX СК АМФ, а ниже значится ссылка на чат во всем известном мессенджере.

– Расстались.

– Давно?

– Когда я подсел по-серьезному, – честно признался друг.

Говорят, наркоман никогда не признает себя таковым, но это брехня. Когда разговор заходит о дорогих и близких людях – запросто. Правда сама наползает на глаза, осознание несется на тебя поездом. А когда беседа поворачивается в другое русло – поезд, еле достав до тебя потоком ветра, уже умчался прочь, и след простыл. В этот раз повезло. Продолжаешь идти по тем же рельсам. По рельсам всегда удобней, чем по болоту вокруг. Но знающий по этой топи еще и срежет.

В отношениях со своей бывшей пассией Костя провел три года. Андрей видел Таню лишь несколько раз, когда доводилось бывать в общей компании на какой-нибудь тусовке, чаще всего – у Ёзы, или просто слоняться по квадрату района. Костя особо ничего не рассказывал и даже сложно было представить, как они выстраивали отношения. Со стороны смотрелись довольно мило: Костя даже переставал материться, становился каким-то нежным и ласковым. Она же Андрею показалась боевой: если ей что-то не нравилось, она говорила прямо, а в случае конфликта могла и ударить, без предупредительных истерик и совестных перепалок, без пустого многочасового выяснения отношений и подкидывания говна на вентилятор. Ей было у кого научиться.

Андрей Косте даже немного позавидовал, ведь и характер, и мозги, и фигура – все на месте и в нужном количестве у нее имелось. И родословная есть.

Таня все детство занималась гимнастикой, практически не вылезая из зала. В большой спорт не ушла, в старших классах разменявшись на другие интересы. Работала теперь в одном из самых «топовых» салонов красоты – взяли парикмахером сразу после двухгодового обучения. Связи решают все. У кого, как не у нее, связям быть, если отец работает в структурах? И трудится он против Костиного блага, вместо него борется с его слабостью. Победить только все никак не получается. Костя тоже в своем роде боец. Делает так, чтобы этой гадости в мире было меньше.

В то время, когда любовь еще теплилась, он употреблял, делая это с опаской, как по причине близкого знакомства с Таниным отцом, сначала принявшим парня радушно, так и не желая получать по лицу от девушки, которой он как-то, неожиданно для самого себя, успел сделать предложение, на которое получил согласие. Вот только свадьба была назначена на никогда: женитьба для Кости означала выход из-под мамкиного крыла во взрослую жизнь, к которой он был категорически не готов. Мама подводила его за ручку к Тане, и та стальной хваткой брала его за яйца: работай, еби, ешь, работай, еби, ешь, в выходной – в гости к моим родителям. Вот чем бы обернулся их совместный быт. Они даже квартиру снять не стремились, чтобы уединиться, встать на рельсы, ведущие к этой женитьбе. Она хотела сразу, а он вроде бы и не хотел ничего. Ему было комфортно.

Спасло Костю только то, что Таня узнала, что жених-то – наркоман. Запас терпения был большим, до этого парень не косячил. Так что сработало уверение, что делает он это крайне редко, что никакой системы нет и, вообще, употребляет только настоящую марихуану или гашиш, но, увы, одолеть свою слабость он не мог. Наоборот, делал поступательные движения и стал пропадать чаще. После каждого прощания с Таней он ехал кутить. Даже оброс кучей знакомств в том районе, где она жила. Мог спокойно шабить в соседнем доме среди ночи, и ничто его, кажется, не смущало.

Последовали бесконечные уговоры, в которых семья Кости и Таня объединились, угрозы разрыва, в ответ на которые Костя лишь убегал от реальности все дальше и дальше, уже и жалея, что когда-то начал эти отношения, теперь доставлявшие лишь головную боль. Тане надоело, Таня расписала ситуацию своему отцу, и тот, поговорив по-мужски, запретил Косте, недавно такому любимому, приближаться к дочери, которая и сама теперь была в Косте разочарована. Поняла, все его желание «казаться» иссякло, и отныне он просто «был». Принимайте, мол, меня таким. Кредит доверия исчерпан, восполнять его никто не спешил.

С разрыва прошло уже больше года. Таня о бывшем возлюбленном больше не вспоминала, вычеркнув его, будто позорную главу, из своей биографии, и отдалась новой любви, где не было подобной проблемы, но, разумеется, имелась масса других. В частности, у ее нового молодого человека был очень маленький член, который Таня даже не чувствовала в себе. Только тссс. Ну а Костя после освобождения ушел в двухмесячный марафон, из которого его вытащили родители, отвезли в деревню, где из всех развлечений – только алкогольное отравление в компании не самых смышленых парней. Вытащили, чтобы сделал глоток и нырнул опять. О бывшей он вспоминал чаще всего ночью, когда оказывался дома, если совсем голяк был и не находилось денег, чтобы вымутить покурить. Тогда он предавался рукоблудству, вытряхивая из дырявой памяти сцены. В свое время он старался быть в постели отличным любовником – отоварился даже какими-то таблетками с невыговариваемым названием, чтобы Таня была довольна, но не все в жизни сводится к постели.

Временами его по-настоящему размазывало от тоски, посещало просветление: он тратит жизнь впустую, он потерял такую женщину. Помотав с вечерок сопли на кулак, Костя приходил в себя и брался за старое. Он был неисправим.

Помимо Ёзы, с Костей часто употреблял его сосед: парняга метра под два ростом, который всегда таскался со своим лучшим другом – щуплым очкариком, всеми почему-то называемым «Ичей». Ича тоже был прожженным наркоманом: взял пару кредитов общей суммой триста тысяч рублей и все прокутил. Только вот эти двое, в отличие от Кости, совмещали график рабочий с расписанием отправления на аттракционы, умудрялись как-то согласовывать жизнь обычную и ночную.

Соседа все звали Илей. Не Ильей, как это принято среди нормальных людей, а именно Илей. Так и говорили: «Иля, здорова». Хотя по паспорту он был, конечно, Ильей. Дмитриевичем. Как богатырь какой-нибудь. У Или «по-убитке» просыпался настоящий инженерный и дизайнерский талант: он смастерил пару десятков видов бульбуляторов, совершенно разных по конструкции, пуская в ход все, что покоилось поблизости; он сделал «парашют» из четырех бутылок, сплавив одну с другой и отыскав где-то очень необычный пакет, идеально для этих бутылок подходящий. Только днем все эти наклонности дремали где-то внутри: работал он в ангаре, где чинили общественный транспорт, и там решать Иле приходилось типовые проблемы.

Вчетвером компания как-то раз зависала в гараже, за домом, где все и были прописаны. Замыкал квартет Костин младший брат, пяти лет от роду. Старший вывел малого на прогулку, когда упрекнули, что никаких домашних обязанностей у него нет. На улице было знойно и скучно, поэтому, оставив брата в этом мире, Костя решил улететь в иной, решив, что Макс еще ничего не понимает. Улетел, но обещал вернуться.

Реагент с каждым годом становится все убойней, – это знает любой употребляющий миксы. Сначала так происходило потому, что формула попадала в список запрещенных веществ и торговать продуктом было нельзя легально. Умелый химик быстро добавлял один атом углерода, и цепочка менялась. Лабораторных исследований никто, конечно, не проводил. Какие исследования, если все это делается лишь с целью наживы? За пару месяцев новое вещество наводняло всю страну, а когда и новый наркотик попадал в перечень – его модифицировали вновь. Приход усиливался, менялся, появлялись новые эффекты. Вместе с эффектами повышалась и токсичность. Бывали случаи, когда ошибка в несколько мизерных миллиграммов при изготовлении приводила к моментальному отключению дыхательной системы потребителя. Что, жаловаться производителю побежишь? Судиться будешь?

Просто в один момент товар, который ты берешь у анонимного барыги, становился мощнее в два-три раза, но об этом никто, как правило, не предупреждает. Забираешь закладку и видишь абсолютно идентичное предыдущему белое вещество. Ты же знаешь дозировку, ты проделывал это сотню раз! Высыпал в тарелку двадцать граммов сушеной ромашки, продающейся в аптеке, на глаз. Залил муравьиным спиртом, купленным уже в другой. Э-ге-гей, не палиться же так глупо, да? А если спирта нет, но горит и не терпится, то и ацетоном приправить можно. Порошок туда, и все это мешать-мешать-мешать. Остается только полчасика посушить, и можно первую хапку снимать. Первая хапка – самая жадная. Ну еще бы, ты столько ждал! А можно даже не варить, просто послюнявить сигарету и макнуть в порошок.

Зная свою дозировку, такую, чтобы сразу в мясо, но полностью контроль над организмом не терять, ты всасываешь этот густой и вонючий дым, предпочитая про себя называть его сладким – как в песнях русских рэперов, как в фильмах про растаманов. На деле же вдыхаешь через силу, потому что рецепторы при неаккуратной затяжке могут очень быстро кинуть тебе клич, послать команду согнуться пополам, и подавить в себе это ощущение – дело титанических усилий, каждый раз как в первый. К этому невозможно привыкнуть.

Вместо знакомого чувства легкого удара по голове получаешь порцию новых: впадаешь в полный коматоз, настигающий мгновенно, будто выходишь из-за угла, а тебя на полном ходу внедорожник сбивает. Даже бутылку передать не успеваешь, которую обезьяны-приятели уже и сами выхватывают своими лапами, завидуя твоему состоянию. Хорошо, что хоть бокс изнутри закрыт. Догоняйте.

Вдоволь наигравшись в припаркованном внутри «опеле», который Иля кому-то из своих знакомых обязался покрасить, ребенок выполз из автомобиля и начал трясти «прилипшего» к стене старшего брата, который широко раскрытыми глазами таращился на рельефную грязную стену, силясь сообразить хотя бы, кто он такой. В мозгу происходило что-то неописуемое: мир казался квестом с миллионом вариаций выбора, но любой перекресток предлагал лишь несколько исходов, одно из двух, трех, четырех. Вернуться к предыдущей ветке нельзя. И каждый сделанный выбор приведет тебя к следующей уникальной развилке, за которой прячется еще одна и еще.

– Костик, пошли домой. Костик, ну пошли.

И у Кости появилось два варианта ответа: «пошли» и «пока не пойдем». Он выбрал первый, но высказать вслух не смог. Будто недобросовестные локализаторы квеста не стали записывать русскую озвучку при переводе, а предпочли просто вырезать звук оригинальной. Тишину в гараже разрывало только редкое кряхтение кого-то из троих друзей и жалобный голос мальчика. Костян молчал, но и система не сдавалась, выдумывая новые доводы:

– Костик, я писать хочу…

Костик не отвечает. Он думает о том, что его брат – заскриптованный НПС, который ждет реакции игрока, повторяя одни и те же фразы. Смеется этим мыслям, но сам понимает, что выглядит страшно: глаза навыкате, морду перекосило.

Что будет, если ребенок захочет попробовать на вкус эту отвратную бяку? Отравится ли он, если лизнет языком, к которому мигом прилипнет этот опилок? Нет. Макс не попробует. Макс – молодец. Он в свои пять уже понимает, куда лезть не стоит.

Через пятнадцать минут, испуганный и зареванный, мальчик прибежал домой, сумев отодвинуть скрипучую и тугую щеколду на двери гаража, и взволнованно рассказывает родителям, что Костик «завис», как это случается с игрушками на планшете. Никаких других слов, описывающих это состояние, он подобрать не смог. Довольно точная метафора получилась.

Ваши родители когда-нибудь собирались вас убить? Костины бы обязательно это сделали, если бы он попался здесь и сейчас, но к тому времени, как нашлась бейсбольная бита, к тому моменту, как старики доковыляли до бокса, пыл прошел.

Дверь вновь оказалась заперта: пугливый Ича, когда его сознание чуть прояснилось, сразу ринулся запирать ее. Через тонкие стены до родителей Кости доносилось лишь странное бульканье, сменяющееся невнятным бубнежом и мычанием.

Отец Кости стал настойчиво колотить в дверь, но никакой реакции изнутри не последовало. Тогда, выждав еще минуту, он протянул биту жене, а сам решительно отправился в свой гараж по соседству. Надежда Юрьевна осталась сторожить. Вернулся папаша уже с топором, чтобы эту, казавшуюся хлипкой, дверь выломать. Но она была довольно хитрой – зацепиться не за что. Оставалось лишь настойчиво колотить обухом для острастки.

Эффект был. В ответ на первый же сильный удар за дверью что-то пришло в движение. Не понимая, что происходит и откуда доносится звук, три объебыша принялись истошно вопить, а потом и выть почти в унисон. Начал кто-то один, а остальные подхватили, поддавшись животному инстинкту. Только они и остаются в таком состоянии. Налет из всего человеческого, подаренного культурой, смывается.

На шум начали стягиваться любопытные соседи, до этого праздно слонявшиеся по округе. Нечасто в таких районах происходит что-то интересное, особенно средь бела дня. Подтянулась какая-то молодежь, Костины знакомые, которые знали в лицо его предков (а родители, в свою очередь, этих молодых людей не знали совершенно). Эти ребята и вызвались попробовать уговорить его выйти.

– Кость, – припал к двери худой подросток на пару лет младше того, к кому обращался. Учились в одной школе.

Никакого ответа.

Контакт был налажен лишь спустя четверть часа, когда основная масса зевак потеряла интерес к происходящему и как-то незаметно испарилась, вернувшись к своим привычным делам. Следить за развитием событий остались лишь родители Кости, пожилая мать Или, причитавшая лишь одной фразой: «Да что же это творится-то такое?» – и два молодых парня.

– Ну, Костян, ты че, в натуре, как этот… Это Ростик. Заебал.

Молодого человека нисколько не смущало, что рядом находились люди куда более старшие. Мат, он и в Африке мат. Что в этом такого?

– А? – наконец раздался ответ. Выглядело так, будто он исходил от вполне себе сознательного человека, который просто не расслышал направленное к нему обращение из-за толстого слоя металла, разделявшего говоривших.

– Открывай давай, – ласково и дружелюбно просил Ростислав.

– Не.

– Почему?

Молчание.

– Почему не откроешь?

– Батя… Там. – Слова давались Косте с огромным трудом.

– Ну, подожди тогда.

Парень развернулся к родителям Кости, вопросительно на них уставившись: мол, ну, вы сами все слышали, валите домой. Убедил, что приведет сына назад. Костя за прошедшую минуту успел вновь потеряться, поэтому еще полчаса Ростик и его молчаливый приятель провели перед дверью, пытаясь завести относительно конструктивный диалог, но из-за стен вновь раздавалось лишь мычание. Потом звуки стали складываться в слова, никак между собой не связанные. Говорил только Костя, остальные, видимо, были в полном ауте и ловили приход на всю катушку. Наконец катушка начала разматываться, показался конец этой нитки.

– Они ушли. Откроешь?

– Не, – раздался вялый ответ.

– Почему?

– Батя… Там.

– Я же говорю, что они ушли. Тут только я и Вадик.

– Точно?

– Точно.

– Точно?

– Точно, – тяжело вздохнул Ростик.

Диалог зациклился. Костя продолжал переспрашивать, желая убедиться в том, что никакого подвоха нет, но то ли не доверял и каждый ответ должен был добавить ему уверенности в словах Ростика, то ли просто тут же забывал, что ответ уже был дан.

– Ладно.

Наконец что-то в простом механизме щелкнуло, и дверь открылась. Ростислава и Вадика ожидала не самая приятная сцена, но они были к ней морально готовы – сами не брезговали миксами. Изредка. Когда становилось совсем скучно и надоедало пить. И не в таких количествах – они брали уже готовую смесь, самим замешивать продукт как-то не доводилось. Знали, что под их действием случается всякое…

На полу валялись перепачканные Ича и Иля, со вспухшими окулярами, а Костя замер, оперевшись на вторую створку двери. По полу медленно растеклась желтая рвота.

Еще пятнадцать минут ушло у ребят на то, чтобы уговорить Костю идти домой, но он опасался, что там его изобьет отец. Однако убедить его все-таки удалось, да и приход его стал мягче, и, взяв знакомого под руки, приятели потащили его в подъезд, прикрыв дверь гаража, которую Ича снова поспешил за ними запереть.

Отец Кости не совершил никакого акта рукоприкладства. Сказал, что сын теперь под домашним арестом и выходить может только на крыльцо, покурить. Он даже не кричал. Сказал это просто и спокойно. Только вот Костя был неисправим и уже через час, почувствовав, что действие смеси вовсе сходит на нет, начал названивать своим приятелям: «Че, где вы? А, ну я щас подлечу». И он подлетает, и подлечивается, на этот раз уже понимая, что «пыжить» не стоит.

Домашний арест он все-таки «отсидел», сутки напролет тусуясь у подъезда и покуривая совсем понемногу с разными знакомыми, которые то и дело появлялись во дворе. Все соседи знали, чем занимается сын Фокиных из сорок восьмой квартиры.

Однажды только-только раскурились, отойдя в подъезд, – «нарисовался» восьмидесятилетний дед, выбравшийся со своей внучкой на рынок, чтобы купить ей новые сандалии. Он прожил в этом доме половину жизни. Имел право возразить, повысить голос, вызвать полицию. Но не решился. Только тихо проговорил, наклонившись и взяв ребенка за руку: «Катя, нос заткни и пошли». Костя услышал. Костя понимал, что даже такие, свое уже отжившие, как этот дед, его считают отбросом. Сделал вид, что ничего не услышал, а самого-то грызло. Почувствовал давно позабытое ощущение стыда, но уже через полчаса ситуация забылась совершенно.

Жизнь его отныне и состояла из подобных историй: тут он весело упоролся, там словил очень крутой приход. Тут он закладку поднимал, а здесь – на «полку» выменял мобилу. До сих пор ей и пользуется. Время перестало для него существовать: он не знал, какой сегодня день недели, не строил совершенно никаких планов. Жизнь теперь не была разделена на главы, а состояла из неразрывной нити праздности, как он считал. Только вот на лице его веселья не наблюдалось. Лишь в первую минуту после того, как наркотик оказывался внутри, по губам пробегала кривоватая улыбка, которая быстро сменялась угрюмостью, не отступающей до повторного употребления.

Пробовать Косте доводилось разное. В основном это были курительные смеси всех видов и эпох. Соль, которую он тоже предпочитал курить через «лампу», реже – нюхать, но и опыт вколоть ее в вену имелся. Приход от такого был восхитительный, но Костя, в обычные свои дни не считавший себя наркоманом, открестился от такого способа употребления: один раз – не считается. В жизни ведь обязательно нужно попробовать все. Хорошее и действенное оправдание для совершения только глупых поступков.

Если в руки попадало что-то экзотическое, оно тоже летело в пасть: лсд, нбом, мдма, экстази, амфетамин, а вот натуральные продукты он не жаловал – смешной приход от шишек казался слабым, но если и эти вещества появлялись в зоне видимости – не отказывался, конечно. Чего добру пропадать.

Самый первый опыт в его жизни был «аптечным», еще в средних классах – триган-д и лирика. Ватные ноги на уроке литературы, все плывет, паника от того, что спалили, предков вызывают в школу.

Он и сам понимал, что рано или поздно такой безмятежной жизни придет конец, положение пошатнется, для родителей он станет невыносим, что может попасться полиции, что психика или организм не выдержат и он отъедет. Хорошо, если отъезд состоится в больницу, если можно будет с собой личные вещи кое-какие прихватить. Он же видел – люди вокруг взрослеют, мутят дела. Парень, с которым вместе учились в школе и который был младше на год, уже открыл автомастерскую. Для видимости, рассказывал знакомым о планах бросить, планах начать жить. По его словам, завяжет он совсем скоро, уже вот-вот. Мешает только полка, которая каждый вечер появляется в кармане, жжется. Вынуждает проводить ночи в компании Ёзы, выдалбливая все до последней крошки. Не выбрасывать же добро? Оно денег стоит… А деньги Косте добывать непросто. Работа? Нет у него работы. Первая и единственная – кассир в местной сети фастфуда. Продержался полгода, а потом выпнули. Застукали в туалете за употреблением. Леше, кстати, совсем немного нужно было, а вот этот – курил, пока сверток не опустеет, несмотря на больные легкие.

Блондин с голубыми зенками, но принцессы мечтают не о таком, впустую тратил жизнь. На его пухлом лице навсегда застыла маска пупса, с возрастом не менявшаяся. Только морщин стало больше и прыщей. Не прыщей даже, а сыпи, язв, разраставшихся и никак не желающих пропадать. А вот тело то набирало, то скидывало вес, в зависимости от того, на что он налегал сильнее – на желтое или белое вещество. Самореализация? Да ну ее… Как говорили в каком-то известном фильме, самосовершенствование – онанизм, саморазрушение – вот что действительно важно. Прикольный фильм про драки. Ближе к концу только Косте все показалось каким-то непонятным и слишком запутанным.

Может, дело в том, что старики продолжали любить и лелеять свое дитя, откармливая? Уже, конечно, не задаривая дорогими подарками, но ведь из дома не выгнали. «Вырастет, образумится». Размышления о том, что в его возрасте они уже были семьей с собственным жильем, стали неудобны для Кости. Это как пользоваться телефоном с разбитым экраном. Ничего, это только сначала дискомфорт. Зато достался всего за «полку».

В любой незнакомой компании он старался слиться с окружающими, сойти за «своего», а в тусовке хорошо знакомой неизменно корчил из себя вожака – самого взрослого и ответственного. Эта напускная храбрость, как правило, испарялась, если на горизонте маячили настоящие проблемы. Как только приходилось что-то решать, он увиливал от ответственности, покуривая где-то на периферии.

Сам он рассказывал, что от наркоты ему пару раз «ваще конкретно срывало башню»: когда это случилось впервые – разбил машину, подаренную родителями на совершеннолетие. Бита ждала своего часа в багажнике. А как без нее? У любого сурового пацана с района должна быть такая.

Во второй раз это произошло на работе у Или – он тогда трудился ночным сторожем на заводе. Комната отдыха для персонала была вмиг изуродована: пузатый телевизор повалился с тумбочки и разбился, шкафы были содраны со стен, а их содержимое превратилось в килограммы битого стекла. Рассказывая, Костя утаил, что тогда он еще и в штаны обоссался, но мы-то с вами знаем правду… Иля в тот раз даже как-то сумел отмазаться перед начальством, но потом все равно кто-то почуял неладное и застал неделей позже компашку наркоманов посреди ночи. Вот тогда и уволили, но тихо и без лишнего шума. Заводу тоже репутация дорога.

То ли для людей, замечавших, что его сознание всегда замутнено, то ли для самого себя Костя нашел оправдание собственной беспомощности в борьбе с наркотиками: если общество против какого-то явления, нужно настоящее мужество, чтобы продолжать гнуть свою линию! И если это общество сегодня против наркотиков – ты должен употреблять, только так тебя можно считать настоящим мужиком. Ощущал он себя при этом чуть ли не последним нонконформистом на планете, но что-то внутри ерзало, ворочалось. Эти доводы он обычно приводил в таком разговоре, где «завтра брошу» уже не срабатывали. Поддавшись порыву разрушения, он не мог вынырнуть из него.

Приняв, он иногда включал на телефоне какую-нибудь аудиокнигу и засыпал, следуя за голосом рассказчика, но никак не поспевая за мыслью автора, не запоминая часто даже название произведения. Ни одной такой книги он до конца не осилил. Кругозор его был узок, поэтому интересным ему казалось все. Особенно третьесортная фантастика про попаданцев. Он часто представлял себя на их месте и нередко оказывался там. Во снах. Бумажных же книг Костя не читал со школы. Да и в те годы он, признаться, тоже не читал. Тогда компьютерные игры были интереснее, а то, что задавали, – быстренько изучал в кратком изложении на сайте.

Омрачалась его беззаботная жизнь лишь тем, что приходилось носить в кармане ингалятор. Астма – не шутка. Случалось, легкие отказывались работать после скуренного, тогда Костя в панике искал устройство по карманам, после растекаясь в блаженной улыбке. Припадок отступал. Спасательный круг всегда с собой, беспокоиться не о чем, – так он считал.

Тормозов у него, как и у Ёзы, не было. Может, поэтому они и сдружились, сторчались, прилипнув к одному ведру с бутылкой, которое их упарывало. Отличие между ними заключалось в том, что Ёза из себя решалу не корчил – знал, что родился дураком и ничего с этим не поделать, поэтому просто представал в амплуа рассказчика неувлекательных баек. Ему досталась роль болвана, пока Костя лепил из себя серьезного индивида. Серьезность эта – скорлупа. Нет под ней ничего. Пустота. Но и это в Косте сходило на нет – Андрей ведь запомнил Костю не таким, каким он был сейчас. Костя был для него снимком трех-двухгодичной давности. Просроченным, но все равно более адекватным, чем Костя теперешний.

– Что-то их слишком много стало. – Не зная, как продолжить диалог, Андрей увел его в русло, близкое товарищу, указав на очередную надпись с рекламой наркотиков, кем-то наспех намалеванную на стене.

– Спрос рождает предложение, – вывел приятель главный закон розничного рынка. – Ты, кстати, не хочешь?

– Не хочу чего?

– Ну… Это… – смутился такому ответу он. В его привычной шайке всегда секли, о чем идет речь. Два раза приглашать не требовалось.

– Не. Если то, что в прошлый раз, – скривил гримасу отвращения Андрей, – то точно не хочу.

– Не, ну если есть желание, можно и «натур» вырубить, но это по деньгам-то будет дороже.

– Я вообще на нуле.

– Я тоже, – с сожалением ответил Костя, и они потопали дальше.

Над городом погромыхивало. Скоро как ливанет. Самое время разойтись. Костя поедет в дом отчий. Андрей отправится в дом чужой, за месяц проживания в котором нужно было заплатить еще вчера, но мыслей, что же делать дальше, как и денег, – не было совсем. О себе арендодателю Андрей не напоминал, желая еще хоть чуть-чуть оттянуть тот момент, когда придется признаться в своей никчемности, когда нужно будет с позором выезжать, собирая свои скудные пожитки в пару пакетов.

Они шли по пристани – огромной площадке посреди набережной, где регулярно собирается молодежь. Малые нарезают круги по отведенной для картинга зоне, а их родители расселись на скамейках, дожидаются чад, поголовно ковыряясь в смартфонах.

Юноши и девушки, приблизительно одного с Андреем и Костей возраста, – чуть в стороне: из открытых дверей автомобиля доносится музыка, ухо ловит заливистый смех. Все они одеты модно и стильно, и при мысли об этом Андрей поежился и сжался, понимая, что идет сейчас в отцовской рубашке, которую эти модники не наденут, даже если заплатить им за это.

– Как это все вообще устроено?

Костя, казалось, ждал вопроса и без запинки все рассказал.

Город напичкан тайниками с наркотиками. Тех, кто их делает, называют закладчиками или кладменами, иногда бомберами, минерами, курами. Сами тайники – закладками, минами, кладом. Закладчик – низшее звено в цепочке и при этом самый часто встречающийся вид. Так, как рискуют они, не рискует никто другой – даже за 0,05 грамма реагента светит срок от восьми до пятнадцати лет. Как правило, они выходят на работу напичкав карманы свертками, их быстро ловят и садят на бутылку Фемиды. Именно кладменами набиты тюрьмы – двести двадцать восьмая статья, «народная». Помимо них, непосредственно контактируют с наркотиками и другие люди: склад, водитель, химик, но в сравнении с кладменами передвигаться с нагруженным карманом им приходится гораздо реже.

Есть еще и те, кто отвечает за функционирование магазина: операторы, получающие от закладчиков адреса тайников, принимающие платежи от клиентов и выдающие в ответ информацию, полученную ранее. Теперь их работа, правда, немного изменилась: на смену живому общению приходят автошопы – клиент выбирает сам из предложенных кейсов. В крупных торговых сетях есть, помимо прочего, «хакеры», которые отвечают за интернет-безопасность: настраивают оборудование всех участников для анонимного посещения Сети. Есть и организатор, которого никто никогда не видел. Кадровые менеджеры, дизайнеры, SMM-щики. Существуют и те, кто рисует эту рекламу на каждом углу, в конце концов.

В этом бизнесе продуманы любые детали, схема отработана жизнями тысяч людей. Каждый хочет максимально прикрыть свою волчью шкуру шкурой овечьей, чтобы и волоса родного не торчало, поэтому, если жандармы и доберутся до кого-то из цепочки, никто никого сдать не сможет, даже если очень захочется. А как показывает практика, «распедалиться» в итоге хотят все.

То время почти ушло, когда, взяв на примету барыгу, следователи находили наркомана, снабжали его мечеными деньгами и отправляли на контрольную закупку. Не на такси, а в автобусе, забитом операми. Даркнет – рай для всего запрещенного. Хотя говорят, что работорговля сразу пресекается, а это значит, что возможности для слежки есть. Но чаще всего интересных персонажей ловят по нелепейшей ошибке, которую они совершают, уже находясь в Сети.

Да. Они шли по набережной. Через ряды дорогих машин. Мимо красивых и дорого одетых девушек. Оба – без гроша в кармане. Они говорили о том, что вслух обсуждать посреди улицы не принято. О той сфере, где вертятся настоящие деньги, за которые светят реальные сроки. Даже не через самый популярный интернет-магазин веществ в сутки проходит около пятидесяти тысяч рублей. Это конвейер купюр для владельца – так кажется со стороны. Кажется, что само дерьмо ничего не стоит материально и платить нужно людям, которые изготовят, которые привезут, разбросают этот яд в каждый закуток. Парням невдомек, что молодой локальный магазин работает практически в ноль: закупает опт у конкурента, а владелец выполняет всю работу сам, находясь в постоянном поиске надежных людей, которых можно взять в команду. Любой наркоман хочет лишь поживиться за счет честного предпринимателя.

Попытавшись скорчить на лице максимально отстраненный вид, Андрей задал вопрос:

– А как туда на работу вообще устраиваются?

– Ну, оператором ты не устроишься. Если магазин местный – оператор обычно и есть сам владелец, у крупных как – не знаю. Ищут только курьеров. Либо оставляешь залог за первую партию, либо данные паспорта, – повествовал Костя, периодически уменьшая в громкости, когда мимо проходили люди. – Паспорт – это, конечно, ваще для отбитых, но такие отморозки тоже есть. А потом еще шваркают магазин. Их фейс вывешивают где-нибудь на легале либо в городской чат кидают и награду назначают – и все, кранты им.

– А залог сколько обычно?

– Помнишь Славу Губу?

– Ну, – ответил Андрей, на секунду задумавшись, – здоровались, но не общались как-то. Привет, как дела, окей, до связи.

– Он когда устраивался, говорил, что восьмерку оставил залогом. Правда, уже не работает… – грустно протянул Костя. – Приняли. Он под «соляной» ехал на мопеде своем, а в рюкзаке еще граммов пятьдесят было.

– И что светит за такое?

– Да хер его знает, лет десять, может, дадут…

– Жесть, – заключил Андрей.

– Так у него не только эта «соль» была, еще дома всякое дерьмо. Он, кстати, долго не юзал ничего. Года два назад слез, бухал только постоянно. Пару месяцев поработал, а потом его сделали «складом», и башню сорвало конкретно.

– А его как, случайно приняли или следили?

– Кто-то говорил из пацанов, что у него камера стояла в хате или жучок, но я думаю, что гон это все, – он улыбнулся, – местных мусоров за такое самих за жопу возьмут, наверное. Хотя… Склад накрыть – это типа веское основание. А так, он сам спалился по-любому: он же одно время вообще дичь вытворял. Ну, типа пришел ко мне домой весь потрепанный. Я спрашиваю, че случилось. Он ничего объяснить не может. Ему приглючило, что мусора в дверь ломятся, он окно вынес прямо с рамой и со второго этажа выпрыгнул.

Диалог перетек в другое: говорили о чем-то постороннем и никому, собственно, не интересном. Лишь под самый конец, когда уже подошли к автобусной остановке, Андрей решился задать вопрос, который жег язык все это время:

– А ты не думал работать?

– Думал, но это стремная тема. – Костя ответил серьезно, он явно ждал этого вопроса.

– Может, попробуем? Бабки очень нужны, работы нет нихуя.

– Можно. Только это, – он покраснел, засмущался, – я не хочу как Губа, мне сначала отойти немного надо от всего этого.

– Давай. Ну, ты узнай там как и чего…

– Естественно, – ответил Костя, спародировав старый видеомем с человеком, доказывающим, что он впервые пил водку.

Тут подъехал нужный автобус, Костя запрыгнул в него, кинув на прощание что-то вроде: «Я напишу тогда через пару дней, стыканемся». Андрей, развернувшись, пошел домой, воткнув наушники.

Если работать, то только с ним. Ёза в этой «кухне» не особо-то и шарит – в основном дома сидит и ждет, пока приятель вернется с трофеями. Одному гораздо сложнее, если опыта никакого нет. Тем более Костя, кажется, тоже думал об этом. И сейчас, трясясь в вонючем пазике, ползущем с черепашьей скоростью по трассе, возможно, думает, что и идея эта родилась именно в его голове. Если он будет думать так – Андрею самому будет проще. Он как бы ни при чем. Перед законом такая отмазка не прокатит, но вот совесть немного успокоится. Не ты это начал. Тебе предложили, а ты возьми и согласись, и это только потому, что другого выхода нет. Хочешь жить – умей вертеться, гласит народная мудрость. А кто чист перед совестью, перед законом? И что доминирует? Что первичней, если закон противоречит нормам морали, а неписаные нормы морали – бумагам?

* * *

Костя зашел в гости к Андрею через четыре дня, как и обещал. Вроде впервые очутился в его жилище, а сразу разлегся на диване, спеша подключиться к казенному вайфаю, выпросив пароль, который Андрей вспомнил только с четвертой попытки – нечасто приходилось делиться Интернетом с новыми устройствами.

– Короче, я через три магазина брал в основном. У двух в шапке написано, что нанимают курьеров на работу, – он сразу приступил к делу, – но там объемы довольно большие, думаю, будут, потому что это магазины, которые по всей стране работают и у них покупателей – полгорода. Чаю нальешь? По крайней мере, кого я знаю, почти все там берут по большей части.

– Конечно.

Андрей удалился, нажал кнопку на электрочайнике, вернулся слушать. Тот гудел слишком громко, как самолет при взлете. Виной тому – накипь, которую никто никогда не счищал со дна.

– Можно устроиться в магазин меньше, но тут напряг будет, скорее всего.

– В чем?

– Ну… – он ехидно сощурил один глаз, – очень может быть, что не просто так они в городе работают, крыша есть. И возможно, ну, только на секунду представим, что чисто теоретически: они сдают своих закладчиков время от времени мусорам, чтобы им разрешали и дальше торговать. До простых покупателей дела-то никому особо нет, а вот минеры – другой разговор. А, ну и с бабками могут кинуть с большей вероятностью, по той причине, что репутацией мало кто дорожит из мелких, ну, типа захочешь магазин закрыть – можно кинуть и покупателей, и кладменов, и даже покупателя витрины, если такой найдется. У них там аренда места тоже стоит немало. Может быть и так, что магазин вообще мусорской. С конфиската и денег поимеют, и звездочку на погон получат.

– В тюрьму я точно не хочу.

– Во-о-от, – понимающе протянул Константин, подняв указательный палец к потолку, – поэтому безопаснее работать с большими магазинами: для них репутация – дороже денег, да и работа по-любому всегда есть – им тебя сдавать никакого резона нет. Только если сам попадешься. Да и то, слышал историю, как парню магазин помог отмазаться, потому что на хорошем счету был.

– И как начать? – Все тело у Андрея чесалось. От возбуждения, от понимания того, что ты почти прикоснулся к запретному, от денег, которые сулила эта работа.

– Ну, у меня на сайте нормальный рейтинг, больше трехсот сделок. – Костя просиял, демонстрируя что-то на экране. Гордится. Единственный повод в жизни для Костиной гордости – триста шестьдесят четыре сделки на сайте какой-то торговой площадки, которая все равно когда-нибудь сгинет. Вместе с деньгами, с покупателями, с переписками и диспутами, с цифрами, указывающими на то, кто и сколько употребил. – Поэтому, думаю, проблем не будет. Фото паспорта точно никто не будет требовать.

Он перевел взгляд на Андрея, исподлобья глядевшего на друга:

– Нет, ну если хочешь, то твой, конечно, отправить можно…

Он заржал. Андрей предпочел просто сдержанно улыбнуться.

– Большой залог попросят?

– Сейчас и узнаем какой.

Костя принялся копаться в смартфоне, настукивать что-то в чат, нервничая оттого, что в запретной части Интернета очень долго прогружаются страницы. Гораздо дольше, чем в обычном – где котики и розовые пони. В этом – лишь наркотики и розовые порошки.

– Тебе три?

– Угу, – раздался ответ из комнаты.

Пили молча, залипнув в «Камеди-клаб» на ТНТ, давно уже переставший казаться смешным. Тишину разорвал короткий звук уведомления, донесшийся из сотового, лежавшего на кухонном столе, на светлой скатерти в цветочек. Интересно, если бы скатерть довелось выбрать Андрею, а не хозяину квартиры, он обновил бы ее на что-то похожее? Разве бывают другие скатерти? С танками, с машинами, с чайными пакетиками? Кажется, только с цветами.

Сообщение было короткое и однозначное: «Без проблем, 150 за клад на первое время будет, с 5 захода будет 200. первый мастерклад фасованный, дальше сам, 10 000 залог, устраивает?» Костя ответил просто, был готов к этой цифре: «Бро, денег мало сейчас, может хоть 5? я у тебя раньше часто брал, сейчас в завязке, работать хочу, я в движе шарю». Ответа ждать пришлось десять полных оборотов секундной стрелки. Прилетел наконец: «Ок, часик погуляй, можешь закинуть пока залог. первое время тогда будем наращивать твой депозит».

Скинулись по две с половиной тысячи, которые скормили в ближайшем магазине автомату, поблагодарившему чеком. Через час прилетел и адрес: «Пр. космонавтов, д. 235. напротив 5 подъезда – тропинка в парк, идешь до гаражей. проходишь ряд до перекрестка, поворачиваешь направа, через 3 гаража после поворота – красный гараж будет, заходишь за него. лицом к задней стене, левый угол, под бревенчатым фундаментом, прокоп 5 см». К сообщению было прикреплено две одноразовые ссылки на фото: заглянуть можно только одним глазком, обоими – не получится, но скриншот сделать никто не запретит.

– Поехали? – дрогнувшим голосом спросил Костя.

– Может, ночью?

– Давай.

И у первого, и у второго на кончиках пальцев гудело электричество, в висках пульсировало, а в животе были странные ощущения, похожие на судороги. В России это чувство называют некрасиво – «играет очко». Костя смекал, что забирать мастер-клад нужно как можно скорее, но даже ему было не по себе: даже у него, заправлявшегося всем, что попадало в зону видимости, никогда не было такого крупного веса, какой ждал теперь в тайнике под чьим-то машино-местом. И странность в том, что этот вес скоро окажется у него, а пробовать – запрещено. В свертке, прокопанном в землю на пять сантиметров.

Первый рабочий день страшен везде: на заводе, в частной стоматологической клинике, даже в библиотеке. От волнения будет потряхивать, в голове ходы будут рыть черви сомнений: «А мое ли это?» Через неделю-другую привыкаешь, смятение отступает, рабочие процессы становятся рутиной: книги выдай, книги прими, по полочкам расставь, в каталог вбей. Может, и с этой работой будет так? Просто риски выше. Как трейдер ставит миллион с целью поиметь процент, так и ты ставишь годы юности в поисках обходного пути. Читерство в компьютерной игре. Риск, что забанят, да только бонусы искушают. Казалось, конечно, что эти бонусы будут. Надписи на стенах так говорят.

Костя, вернувшись домой, довел описание адресов с закладками до ума, по памяти дополнив их мелкими деталями, но особо не стараясь, отправил оператору. Дополнял он по большей мере не для того, чтобы потребителю было проще поднять закладку, а лишь для объема текста. Все, как и положено в современной литературе. Когда за кладом ездил он – ему почти всегда доставалось в абзац или два, когда пришлось составлять самому – выходило жиденько, в пару предложений.

Оператор принял, сказал, что новую партию стоит ждать послезавтра вечером, приказал быть на связи – прицепил ошейник к цепи. Андрей в этой интернет-схеме не фигурировал: он был призраком, о существовании которого знал только друг. Как правило, если на такую работу хотят подрядиться сразу двое, их не берут: в сговоре вероятность того, что закадычные друзья кинут магазин на вес, возрастает. Разделяй и властвуй. Если одного поймают, так он другого потянет. Зачем шопу двух кладменов терять?

Большинство закладок были однотипными: в каждый зип-лок нужно отсыпать по три грамма ромашки, в другой – 0,5 мефедрона. Бонус от магазина. По инструкции, присланной оператором, следовало свернуть их максимально компактно и сложить в еще один пакет, обмотав изолентой. Как прятать – никто не говорил, но товар, который покупатели не нашли, числился за тобой долгом. Способы игры в прятки были разные, но ключевых три: магнит, прикоп или придумывать что-то более оригинальное, делать тайник.

Прикоп шкуроходам украсть сложнее, чем закладки, спрятанные под наличниками, подоконниками или в трубах перил, или же на магните. Когда дистанционные продажи только начинали развиваться – любой клад мог пролежать спрятанным в общественном месте хоть несколько месяцев, но массовое систематическое употребление дури приводит к обнищанию определенного контингента – у наркоманов денег не водится. Им приходится добывать себе дозу разными способами, и животные, хищные инстинкты обостряются. Все, что плохо лежит, будет найдено и скурено, снюхано, сколото, съедено.

Только вот покупатели, несмотря на повышенную сохранность товара, прикоп не очень жалуют: во-первых, велик риск просто не обнаружить искомое. Спрячет кладмен рядом с деревом в парке, скинет фотку. Пойдешь ночью забирать, и ожидает открытие: ВСЕ ДЕРЕВЬЯ, ОКАЗЫВАЕТСЯ, ТАК ПОХОЖИ! Перекопаешь половину парка, сантиметр в сторону до веса не добрав. Проблема-то и в самих кладменах – хороший, пару раз дав покупателю грамотное описание адреса, это сомнение при дальнейших сделках отметает. Но выбирают эту профессию, как вы понимаете, люди, не отличающиеся высоким интеллектом. Во-вторых, многие покупатели просто недодумываются взять с собой хотя бы перчатки, лопатку или даже нож, а сломя голову несутся за закладкой. Потом добираются до своих вонючих притонов с грязными руками, с землей под ногтями. Палятся. Кладмена ругают.

Андрей ждал звонка Кости – сегодня должна быть первая выплата: за уже выполненную работу плюс некая сумма на расходные материалы – пакеты, скотч, магниты, весы.

День проходил очень неспокойно. Одолевали вопросы: а что, если спрятали плохо? А что, если покупатели не найдут? А что, если найдет кто-то не тот, сдаст находку полиции, а там – отпечатки пальцев? Костиных-то в базе нет, а вот у Андрея пальчики сняли, перед тем как в армию отправить, и теперь он уже не так беззаботно может переходить линии запретов. Это у Бога, когда он двоих из рая изгонял, подозрений быть не могло: пятьдесят на пятьдесят. К тому же в браке. Теперь этих людишек тьма развелась – спешат и бегут по своим делам, делают вид, что простые, но у каждого есть тайны, которые ни перед кем нельзя открыть, а вот вычислить грамотные люди могут, кому какие принадлежат. По пальчикам, по следам потожировым – простой и верный вариант. И камеры, подмигнув единственным глазом, радостно помогут сделать это быстрее.

Андрей никуда за весь день не выходил. Сериал, понимаете ли, интересный попался, час за часом отъедающий время. Знать бы, сколько осталось жить, – может, не думал бы тратить его на такую чушь?

Около шести вечера наконец позвонил Костя.

– Здорова.

– Привет.

– Я тут это, тебе долг хотел отдать.

– Какой долг?

– Ну, я занимал у тебя три тысячи.

– А-а-а, точно. Давай. Когда?

– Давай в центре встретимся где-нибудь?

– Давай. Я тогда собираюсь.

– Окей.

Встретились в центре города – на автобусной остановке у кафе «0», традиционно считающегося чуть ли не сердцем мира. Костя уже вывел деньги с «Киви-кошелька», привязанного к своему номеру телефона, на карту, и Андрей, узнав об этом, сразу подумал: вычислят, если суммы будут большие, а приход будет постоянным. Нужно было придумать что-то иное.

Успев поработать в «Связном», он узнал одну, оказавшуюся теперь полезной вещь: «левые» сим-карты, зарегистрированные на несуществующие или чужие паспортные данные, штампуются в больших количествах. Так сотрудники выполняют план, и достать такие карточки вовсе не проблема, вот только опять же цепочку можно будет раскрутить, взявшись за другой конец. Нужные люди разнюхают, где оформлена эта карта, у сотрудников вычислят, кто ее выкупил, а дальше остается только сесть на хвост. Нужно придумать что-то посерьезнее. Тем более что сим-карт необходимо несколько: пользователю без подтвержденных паспортных данных можно выводить в сутки не более пятнадцати тысяч рублей, и месячное ограничение там тоже имеется, а хранить единовременно разрешено не более пятидесяти тысяч, то есть симок нужно как минимум две. И работать было бы гораздо удобнее: одна у Кости, вторая у Андрея.

Костя, в свою очередь, тоже успел туманно о чем-то подобном задуматься, прежде чем сделать перевод нечистых денег на карту, но мысль засунул в долгий ящик: одна-две транзакции, по его мнению, вопросов ни у кого не вызовут. Да и деньги-то сейчас нужны, сразу.

Они отправились в торговый комплекс, самый крупный во всем этом захолустье: напротив него магазин «АРТ-ПАКЕТ», где можно затариться зип-лок-пакетами, а внутри – большая аптека, где однозначно есть в наличии медицинские электронные весы с точностью в 0,01 грамма.

Забавно, но теперь, когда все начало получаться, говорить стало совершенно не о чем. Не друзья они, а коллеги. Молча шагали, сверля взглядом убитый асфальт, о чем-то вздыхая. От одного магазина к другому, уворачиваясь от назойливой музыки, доносящейся из динамиков под потолком, и наполняя старый рюкзак Андрея. Когда с покупками было покончено, Костя вдруг спросил:

– Слушай, на тусу не хочешь сгонять? Нас с Лешей позвали.

– А что за движ?

– Девочка знакомая сегодня устраивает. Новоселье вроде как. Там соседей нет, всем уже затарились, только нас ждут.

Чего это они ждут Костю с Ёзой и не начинают без них – сначала показалось странным, но Андрей быстро понял причину, которая и отбила все желание.

– Не, я домой, – попытался откреститься он от лишних приключений.

– Да погнали давай, там веселая компания будет, девчонки тоже, отдохнем, а то впереди еще куча нервотрепки! – продолжал уговаривать друг, ободряюще похлопывая по плечу.

Думать о неотвратимо надвигающихся рисках, конечно, не хотелось, но темные мысли множились и плодились, и, чтобы хоть на ночь их отогнать, Андрей согласился на предложение. На автобусе они добрались до его жилища, там сложили весь упаковочный материал в шкаф на кухне, дождались Ёзу, которого всегда заметно издалека – он сияет и всегда выглядит нелепо, – а после двинули на тусовку вместе.

Еще год назад здесь был пустырь, а теперь возвышались три здания. Каждый дом вместил в себя всего один подъезд. В каждом должен заседать консьерж, любопытно спрашивающий «а вы к кому?», если кто-то незнакомый намеревается вызвать лифт. «К Васильеву? Проходите». Вот только пока из трех этих высоток сдали лишь одну, около трех недель назад. Поэтому днем здесь вовсю бушевал ремонт: на всех этажах сверлили, пилили, стучали и резали, а по ночам царила полная тишина. Кроме этой ночи.

Даже лифты здесь инновационные: при остановке и замедлении на нужном этаже, часть электроэнергии возвращается обратно в сеть – двигатель построен по современным немецким технологиям, применение которых стоит огромных денег. Окупится? Не важно. Главное, звучит все это дорого. Театр начинается с вешалки, площадь – с виселицы, дом – с лифта.

Окна светятся всего в нескольких квартирах в хаотичном порядке. Всего лишь четыре лампы на весь тринадцатиэтажный дом. Даже в мраморном холле темно: охранника, который был выставлен на время строительства, уже отправили на другой объект, а консьержа завести не успели. Да и в целом многое здесь еще предстоит довести до ума: прилегающая территория как после падения атомной бомбы, подземный паркинг заливает из лопнувшей трубы, камер видеонаблюдения не хватает для полноценного городского пейзажа. Здесь они точно будут.

Камеры – как основа жизни на земле. Одноглазые и незаметные, они пялятся на мир, не моргая, только с одной целью – подставить тебя. Запоминают абсолютно все. Государственные и частные. Скрытые. Сломанные. Со звуком и без. С инфракрасной подсветкой. Они не пропускают мимо себя ничего.

Обойдя шлагбаум, отгораживающий филиал рая от серо-грязного города, к подъезду приближались три фигуры, о чем-то перешептываясь между собой. Ёза, вечно сплевывавший себе под ноги – да так, что если он задерживался на одном месте, то уже через пять минут рядом образовывалась настоящая лужа, – принес кое-какое настроение и двум остальным. Атмосферу безмозглого аморфного веселья. В пустом холле он завыл, изображая волка – послушал, как долго отражается звук, убегающий куда-то вверх по лестнице, засмеялся. Через несколько минут компашка уже оказалась на нужном этаже. Прокукарекал звонок.

Дверь открыла тоненькая девушка и, улыбнувшись молодым людям, маячившим у входа, пригласила войти. Все трое – промокшие и замерзшие, в декоративных ветровках, не выдержавших дождь. Из приоткрытой двери сразу высыпались звуки: громкая музыка, смех, неразборчивая речь.

Ни Андрею, ни Косте, ни Ёзе не доводилось попадать в такие квартиры: с гигантскими светлыми комнатами, высоченными потолками и огромными окнами, которые транслировали широкую реку с ее мерным течением. Такой вид дорогого стоит. А у кого денег нет, так те любуются тем, что положено: Андрей – разрастающейся вверх стройкой, Костя – гнилыми гаражами, а Ёза – заброшенной жидкой помойкой в выгребной яме, огороженной хлипким бордюром. В ней даже утонул кто-то лет десять назад. Пошел пьяный мусор выносить, споткнулся, упал. Неделю искали. Только не потому, что семья беспокоилась, а потому, что денег должен был.

В этой квартире уже успели закончить все работы, не дешевые и черновые, а настоящий и основательный ремонт.

В покрытой темным ковролином прихожей стояло огромное количество пар обуви. Преимущественно женской, кусающей своим ценником, и дешевой мужской. Андрей бегло попытался сосчитать – тринадцать пар, но это не все – просто Костя, Леша и Яна, хозяйка квартиры, утягивали дальше. Тапочек на новых гостей уже не хватило.

надрывался неизвестный исполнитель. Музыка играла с компьютера, к которому была подведена многоканальная акустическая система, провода которой ветвились, распространяя звук по всей квартире, оплетая ее в паутину.

Яна – стройная девочка, с темными волосами до плеч, забранными в пучок, все лицо усыпано веснушками, но такими, что не режут глаз, такими, что уместны, и в первый раз, бегло осмотрев ее, Андрей даже не заметил этих веснушек, а разглядел гораздо позже. На лице никакой косметики. На тонкой длинной шее – цепочка, на которой болтается какой-то амулет абстрактной формы. Одета во все черное – отсутствуют логотипы, никаких дурашливых принтов. Являясь хозяйкой этого бала, она принимала гостей в туфлях на высоченных каблуках. Она скользила по комнате, будто пританцовывая где-то внутри себя; казалось, еще совсем чуть-чуть – и этот танец выплеснется наружу. Вот только гости какие-то странные – были и те, кто, как эта девушка, одет стильно, и несколько парней в узких спортивных штанах, и какой-то хмырь с зализанными волосами и дурацкой манерой говорить, повышая тональность на последнем слове в предложении. И теперь вот эти трое подключились.

Вдруг Андрей почувствовал себя совершенно неуютно. Не сказать, что здесь было неприятно, вовсе нет. Просто на фоне всех этих людей, сверкающих и увлеченных, он выглядел очень дешево, а ощущал – страх, который отныне должен был стать его вечным спутником. Он сам был фоном. Самые грустные тусовки – это те, где ты никого не знаешь и понятия не имеешь, как подступиться. Несколько бокалов – и это ощущение обычно уходит, но напиваться не очень-то и хотелось.

Яна вела их в кухню, хоть основная часть гостей расположилась в зале, а боковым зрением Андрей уловил и компанию в соседней комнате, бурно о чем-то беседующую, промелькнул силуэт и в темной спальне. Справедливо предположить, что там был не один человек. В кухне тоже были люди. И парней на этой вечеринке явно больше, чем девушек.

Яна заметила, как Андрей бросил взгляд на часы, и тихо сказала, что он может не беспокоиться по этому поводу. Ни на этом, ни на двух соседних этажах никого нет, – она достала из холодильника бутылку вина, – да и звукоизоляцию тут сделали такую, что, даже если здесь будет оргия со всеми вытекающими, никто ничего не заподозрит.

Короткостриженый парень в серой олимпийке, вошедший в кухню и услышавший обрывок разговора, приобнял ее, закинув руку на плечо, во второй при этом сжимая бутылку пива.

– Хорошо бы, – загоготал он, а потом обратился к ребятам, как-то снисходительно на них посмотрев: – Пацаны, вас как зовут-то хоть?

Неприятный. Щеки впалые, на скелет похож.

– Не зовут, сами приходим, – ответил Костя, но все же представился, пожал руку. Следом за ним то же самое проделал Ёза. Пришлось и Андрею. Как дела, «по жизни» чем занимаешься, ясно, увидимся, ага. Есть такой вид знакомств: познакомился и тут же забыл, как зовут.

Оглянулся, а Костя уже в стороне общается с какой-то девушкой и бритоголовым. Андрей поспешил удалиться куда-то поближе к толпе, стеснительно прошмыгнул в комнату и устроился на краю дивана.

Ёза в компанию влился мигом – через пять минут уже болтал с какой-то девчонкой, сидевшей на подоконнике, сумев ее чем-то рассмешить. Вот уж удивительно: он часто рассказывал истории о девушках. Не какие-то любовные перипетии, а вполне прозаичные: как ему в подъезде отсосала Оля с Ленинградского, как он Кристину из двадцать пятого лицея на пару с каким-то парнем распял, – но ни в одну из этих баек не верилось ни капельки. Сейчас уже мосты какие-то строит. Факт. Может, не такой уж он и клоун, может, не стоит делить все его слова на десять. Стоит делить на пять.

Андрею Артур (именно так звали бритоголового) не понравился не только внешне: гоповатый какой-то, высокомерный, понты. Как такой может быть в отношениях с Яной – оставалось загадкой. Она-то произвела впечатление крайне приятное. Хотя все же желают казаться лучше, чем есть. Особенно женщины. Как говорил один великий писатель: «Заарканят парня своей пиздой-удавкой, и все», и будешь продолжать корчить из себя альфу, а стоит ей появиться в зоне видимости – побежишь как миленький.

Кто-то убавил звук, раздался радостный крик бритоголового: «А у меня что-то есть». Ответил на эту новость одобрительный гул. Приготовили лампочку для мефедрона, кто-то соорудил «буль» из полой пивной полторашки.

Несколько человек смотрели на происходящее с нескрываемым отвращением, какой-то парень пробовал эйфоретик впервые: не решался, мялся, засыпал окружающих вопросами. Некоторые продолжали пить, не обратив на новость о появлении наркотиков никакого внимания.

Спустя полчаса квартиру заполнило веселье: играл уже не хип-хоп, колонки теперь разрывало что-то танцевальное. Они сидели и курили, начинался новый день. Общение между людьми потекло живее.

Андрей расположился в гостиной, наблюдая за происходящим абсурдом, потягивал пиво и регулярно отходил на кухню, чтобы наполнить стакан, или отправлялся покурить.

В один из таких перекуров он столкнулся на балконе с Костей и недовольно спросил:

– Ты сказал, что перед делом завяжешь.

– Ну, – весело усмехнулся Костя, – я завязываю. Дай отдохнуть-то немного. Сегодня пляшем.

– Ты обещал. Не забывай.

– Да помню я, помню, – бросил он, сминая окурок в импровизированную пепельницу, сделанную из обрезанной алюминиевой банки. Андрей остался на балконе, слушая приглушенную музыку и наблюдая за рекой.

Первый час действительно все веселились и плясали. Потом даже безмозглым людям стала надоедать безмозглая музыка, и кто-то уже одевался в прихожей, а те, кто надумал ускориться, – вынюхали все оставшееся и начали диалог, к которому с радостью присоединились и захмелевшие. В итоге семь человек просто сели в круг в центре комнаты и о чем-то увлеченно беседовали. И алкоголь, и соль провоцируют на разговор. Хочется самому сказать, а слушать – желания нет.

Андрей так и болтался из комнаты в комнату. Двое на кухне неугомонно играли в «цу-е-фа». Все происходящее начинало надоедать, голова предостерегала: «Парень, еще час такого гомона, и я начну болеть».

Навязчивым знакомым, прерывающим веселье, быть не хотелось. У парней вон праздник в разгаре. Ёза очень остро поставил в компании «соленых» одну дилемму: чтобы накуриться – нужно сделать бульбулятор, а для этого надо выпить всю жидкость из бутылки, но жажда не мучает до тех пор, пока ты не убит. А накуришься – она подступает, а пить – нечего. Все громко смеялись и обсуждали эту философскую концепцию: кто-то в компании был подкован в гуманитарных науках. Разжиться двумя бутылками с водой никому в голову, конечно, не приходило.

Пришли втроем, уходить нужно тоже вместе. Сейчас их чуть-чуть отпустит только.

Андрей вошел в единственную комнату, где не горел свет, прикрыл дверь и забрался на кровать, в сумерках и не заметив, что та уже занята: в комнате спали два парня, тихо храпя и не попадая в ритм друг друга. Видимо, им снились очень добрые, теплые и беззаботные сны, раз на лицах замерли полуулыбки, которые чуть-чуть выхватывал из темноты свет фонарей, попадавший в окно. Там кусок человечьей, а не собачьей жизни. Утром они проснутся, их унесет в очередной рабочий день: один уедет на вечно влажную автомойку, ждать редких посетителей, а второй отправится в техникум, где бойко будет рассказывать на перекуре, как классно провел эту ночь, конечно же привирая о своей значимости в мероприятии.

Андрей стал изучать комнату, видно, что только недавно обжитую: обставлено минималистично. Огромный шкаф с зеркальной дверью, в котором наверняка была просто гора одежды. Три фоторамки на письменном столе, и на всех фото – только Яна. Четыре книги, на корешках которых вся информация на английском. Сэлинджер. Читал. Два кактуса на подоконнике: один – огромный, а второй – с мизинец. Обклеенный стикерами макбук.

Нет, здесь, наедине с чужим храпом, находиться невозможно. Андрей вновь встал, чтобы отправиться искать спокойствия в другом месте, и увидел гитару, прислоненную к столу. По-хорошему нужно бы спросить разрешения у Яны, но, выйдя к остальным и бегло поискав ее по комнатам, он решил взять без спроса. Выволок инструмент на лестничную площадку.

Только и здесь покоя сыскать не удалось: два парня, имен которых Андрей не запомнил, вытащили из прихожей велосипед и катались на нем по длинному коридору, выкрикивая что-то нечленораздельное, громко хохоча. Шум был хотя бы не под ухом, а наличие гитары на коленях – само по себе успокаивало. Что-то в мыслях конструировалось в помятые образы, переселялось в заметки смартфона.

Некоторым не дано развлекаться вот так, в толпе, весело галдящей и забывающей произошедшее утром. Тут неуютно. Тут не по себе.

Наркоманы с велосипедом укатили на два этажа ниже. Свет, не чувствуя присутствия жизни, погас. Так даже уютней.

Дальше никак не шло, поэтому Андрей сидел, протянув ноги вниз по лестнице, слушал тишину. От выпитого в башке немного гудело.

Что будет дальше? Ну, не поймают его. Отработает пару месяцев, поднимет малость монет. Что с ними делать? Они ведь уйдут очень быстро. Нельзя назвать это работой. Никогда. Слишком рискованно.

Андрей сыграл и спел то, что получилось. Для самого себя. Так он и писал обычно, если что-то приходило в голову: не нужно проигрывать уже написанный кусочек десятки раз, нащупывая продолжение. Достаточно было собрать картинку в голове и вытащить на свет только единожды. Записывать свои песни никогда не доводилось: они хранились в мозгу, в сердце, в заметках телефона, очень редко – на бумаге. Терялись, забывались, ситуативно всплывали вновь. Ворошил эти трупы, находил достойные мысли, удивлялся и топил снова.

Парни вернулись с прогулки по этажам, остановились, покорно слушали, и когда Андрей закончил, один из парней возбужденно отреагировал:

– Заебись!

Другой вторил:

– Да, братан, четко…

– Спасибо, пацаны, – смущенно сказал Андрей, отхлебывая пиво из стеклянной бутылки. Неизвестно чье. Нашлось в холодильнике. Незнакомые люди весь вечер там что-то брали, вот и Андрей решился изъять бутыль, хоть и не скидывал денег на покупку. Налить и блаженно расположиться вместе с остальными – это одно, а конфисковать лично для себя и выпивать в одиночестве – совершенно другое. В конце концов, их компашка сделала свой вклад в этот вечер иначе: они убили этиловое веселье, и почти никто против не был, кажется.

В проеме дверей, ведущих к общему для жильцов дома балкону, медленно курила Яна, которую Андрей заметил только сейчас. Она затушила то, что осталось от сигареты, и захлопнула дверь. Сказала, что находит этот набросок красивым, обратившись к Андрею, как бы сделав вид, что других парней здесь нет. Ее взгляд будто проходил сквозь них, не задержавшись и на мгновение.

– Спасибо, Яна. – Андрей первый раз обратился к ней по имени, при этом смущенно съев последнюю букву.

Она в ответ улыбнулась.

– Я собирался спросить, можно ли взять гитару, но тебя нигде не было. Решил, что ты не будешь против. Я аккуратно.

Она села рядом. Ее не было со всеми уже полтора часа, потому что она болтала с подругой по телефону, но никто, кажется, этого и не заметил, кроме Андрея. Подруга сейчас в другой стране, и у нее день в самом разгаре. Так они и созваниваются. И насчет нее – она кивнула в сторону своей гитары, – нет, не против, но только если действительно он будет нежен с ней. Это подарок от родителей на шестнадцатилетие.

Парни, почувствовав себя лишними, немного покраснели и молча удалились дальше по коридору.

– Играешь?

В школе она состояла в клубе бардовской песни, но это оказалось настолько скучно, что вытерпела лишь полгода. С тех пор иногда она играет что-нибудь, если грустно.

– А сейчас?

Сейчас ей не грустно.

– Тогда ладно, – улыбнулся в ответ Андрей, – но мне очень хотелось бы послушать.

Она молча протянула руку, пальцем сделав недвусмысленный жест, и Андрей передал инструмент. Ускоренно напев что-то себе под нос, попробовав аккорды на вкус, она начала, и быстро закончила, исполнив всего один короткий куплет. Для Андрея там почти не существовало слов. Мелодия. Чувство.

– Мне нравится, только я почти ничего не понял, – заключил он, прошептав.

– Что?! – Она наигранно удивилась. – Хочешь сказать, у меня плохое произношение?

– Нет, что ты. Это у меня с английским туговато. Видел у тебя там книги, кстати. Одну читал, но только в переводе.

– «The Catcher in the Rye»? – с намеренно неестественным акцентом спросила она.

– Точно!

Замолчали.

– Это песня о депрессии. О том, как мысли не задерживаются в голове, а будильники не могут тебя разбудить.

– Понимаю. И про будильники понял, кстати.

В школе она учила английский, но те знания, которые давали там, были очень поверхностны. А язык этот она любила. У нее глаза светились. Несколько лет занималась в школе иностранных языков, где в довесок выучила французский и финский.

– И как, пригодилось это все?

Да, ей пригодилось и пригодится еще не раз.

Она полюбопытствовала у Андрея, где учился или учится он.

– Я, – он осекся, раздумывая, не стоит ли соврать, – не учусь сейчас. Закончил два курса журфака, ушел.

Ей стало интересно почему же.

– Не понравилось. – Ой, а здесь уже пришлось. С языка сорвалось.

Журналистика, слово, родной язык – нравились Андрею безумно, но признаться в том, что не смог разыскать двадцать тысяч, чтобы просто заплатить за семестр в университете, он не смог. Струсил. Она на одну эту тусовку спустила денег больше, чем он бы потратил на полгода своего образования. Интересно, отчислили его? На год взял академический отпуск, да так в стенах университета больше и не появлялся. Наверняка.

А она художественное училище закончила в этом году. Режиссер.

– Кино снимаешь?

– Не-а, не снимаю. Больше хореографией занимаюсь.

Выяснилось, что она участвовала в каком-то популярном шоу на телевидении, вместе со своей командой. Телевизор Андрей в то время не смотрел – армия, но это не помешало ему искренне удивиться и порадоваться за единственный коллектив из города, оказавшийся там. Честно сказать, танцы интересным занятием он не считал. Музыка – искусство, литература – искусство, живопись – искусство. Даже скульптура – искусство, а танцы… баловство. Но о личном отношении он предпочел умолчать, рассудив, что высказывать такое в момент первой же встречи просто невежливо. Человек отдает делу всего себя, это считывается даже в коротких движениях.

Снова пауза. Ровно в тот момент, когда Яна положила Андрею голову на ключицы, он проговорил: «Я вот никогда в жизни не танцевал». Это и был ответ на вопрос, почему же ему не нравится. Умозаключение, к которому он пришел, мысленно повертев феномен по всем осям. Не читал, но осуждаешь?

Она не ответила. Так они и молчали, изредка перешептываясь и обсуждая двоих друзей Артура, все еще шарившихся по подъезду. Яна спросила, почему Андрей ничего не потребляет. Он ответил, что синтетические наркотики – зло. Тогда она сказала, что у нее есть кое-что другое, интереснее.

Когда два чудика вдоволь нарезвились с велосипедом и зашли в квартиру, Яна стянула с телефона чехол, под которым оказалось два раздавленных комочка. Сказала подождать, вернулась в квартиру и уже через минуту появилась на лестнице снова. С обыкновенной шариковой ручкой в кулачке, которую тут же раскрутила на детали, корпус отдав Андрею. Где-то в складке пальто нашлась золотая булавка, на которую она аккуратно насадила один из коричневых сгустков, подожгла и, дождавшись, когда смолу охватит пламя, задула, как задувают свечи на праздничном тортике.

Забрав трубку у Андрея, она начала неуверенно втягивать через нее дым, исходивший от «плюшки», будто ей приходилось делать это всего несколько раз. Струйка послушалась, наклонилась в сторону отверстия. Когда дым наполнил легкие, Яна передала ручку Андрею. Так они и менялись, до тех пор пока уголек не осыпался на бетон. Она дунула на него, и пепел исчез. Они кашляли и смеялись.

Кашель – разумная реакция организма на попадание в легкие раздражителя. Он пытается выплюнуть из себя гадость, от которой хорошо становится только сознанию. Организму это приносит лишь дискомфорт. Они стали болтать о ерунде, и диалог обрел необычайную легкость. Яна рассказала, что однажды пробовала кое-что и посерьезнее. Это был ЛСД. Поделилась единственным трипом, который испытала в бескрайнем поле, в деревне. Погружение в остывшую за ночь реку казалось переходом в другой мир, где есть не только длина, высота, ширина и время, но и что-то другое – десятки иных, едва уловимых векторов. Все это чувствовалось очень явно, казалось настоящим. Она перешла на шепот и добавила: «И до сих пор таким кажется». Собственные эмоции и воспоминания не померкли даже спустя несколько лет. Гашиш она курит в третий раз. Больше ничего запретного ей пробовать не доводилось и не хотелось.

В какой-то момент на лестничную площадку вывалился Ёза:

– А, вот ты где. Мы там это, домой двигать собираемся.

– Ладно, меня подождите. Я скоро.

Пришлось собираться.

Во-первых, его сюда вообще не звали. Во-вторых, задержаться не предложили. В-третьих, он тут больше никого не знает – если останется, – кроме Яны. Ну и главное: у нее есть парень. Зачем тогда?

Уже начинало светать, когда ребята, в том же составе, в каком и явились на этот праздник, направились в ближайший торговый центр. Двое были разбитые и помятые, и лишь в Андрея накапало немного сияния.

– Костян, а откуда ты Яну знаешь?

– Да познакомились как-то в клубе. Нормальная девчонка, да?

– Ну да. Интересная.

– Классно сосет, кстати.

Теперь все трое оказались разбиты. Лишь Костя на миг блеснул улыбкой, то ли вспоминая былое, то ли по той причине, что доставил своему приятелю боль. Заработал одно очко в их скрытой войне – кинул в кореша горящий мяч. Ёза плелся сзади, что-то неразборчиво бубня себе под нос – у него в наушниках, перекинутых поверх ушей, шипел очередной молодежный бэнгер.

В один момент сожрали это сияние.

Оказавшись наконец дома, Андрей устало повалился на диван. Из последних сил копался в телефоне – пытался добраться до Яны «Вконтакте». Глаза слипались. В друзьях у Кости ее не оказалось, но увидел в его списке рожу одного из нарков с лестничной клетки – а у него в контактах нашел Артура, а там и до нее добрался. Зачем? Произвел ли он хоть какое-то впечатление? У нее вон фотки с морей и половина Европы на карте с геолокацией. А он? Даже в Питере не побывал. Ковров, насквозь шакалами пропахший, да Армения, которую видел только из-за колючей проволоки. У нее – друзья, а у него? Подельник и наркоман. У нее – перспективы, а у него? Съемный клоповник.

На контрасте с той квартирой, где он провел вечер, его (не его) квартира, которую уже озаряли первые солнечные лучи, казалась настоящим дном, осколком Совка, канувшего в небытие. Подумаешь, банки он не закатывает, как делала это мать. Что меняется? Прозябать в комнатушках, где на лето отключают горячую воду, – судьба. Хорошо, что ее хоть дали на той неделе. Но наверняка ненадолго: «При гидравлических испытаниях выявлен 61 дефект».

Листая фотокарточки, он как-то небрежно коснулся дисплея, телефон принял прикосновение за команду, которую выполнил в тот же миг – влепил лайк на фотографию. Убирать или нет? Вдруг уже увидела. Уведомление-то наверняка пришло. Была в сети семь минут назад.

На снимке Яна, в редкий яркий зимний день, смотрела в стекло так, что сфотографировано было лишь ее слегка искаженное отражение, спрятавшее глаза за солнцезащитными очками. Андрей стал двести тридцать седьмым оценившим это фото. В очередь.

Утро началось с чирикнувшего телефона. Чирикают теперь только они – птицы покидают этот город до следующей весны.

К сообщению была прикреплена фотография: один из вчерашних знакомых, одетый в спортивный костюм, намывал посуду, надев поверх фартук.

Они долго мялись с Костей у соседнего от закладки дома, не решаясь забрать посылку: на площадке резвились дети, а в гараже по соседству мужик ковырялся в вишневой «четвере», пытаясь натереть ржавые детали до блеска. Выезжали и въезжали во двор машины, подпрыгивая на асфальте, испарившемся за годы на отдельных участках дороги, люди с полными пакетами продуктов спешили закрыться на замок в своих норах, а из открытого окна первого этажа играла едкая, выгрызающая мозг музыка. Полчаса ожидания удобного момента переварились в мысль, что лучше бы вернуться сюда, дождавшись темноты. Правда, придется сделать много лишних движений: вес нужно расфасовать, а сделать это можно лишь дома. Сегодня можно и у Кости, отец которого работает в ночную смену, поэтому квартира свободна: мама с младшим братом укатила в Турцию. Костя даже не стал возмущаться: ему в Турции делать нечего. А ведь еще года два назад истерил бы: «А почему едет он, а не я???»

Взвешивали дома у Андрея уже несколько раз, и всегда он впускал в свое жилище друга очень нехотя. Два раза расфасовывал в одиночестве, и каждый раз – с излишней осторожностью. В перчатках работа съедала больше времени, чем фасовка в компании друга, который, кажется, и не задумывался над тем, что оставляет свои отпечатки пальцев на пакетах с отравой. Андрей же старался быть педантом, хоть и не подавал вида: если Костя выходил, он обязательно обтирал готовые свертки тряпкой, а работая с пакетами – натягивал рукава толстовки на большой палец. Опознать можно и по одному, указательному, но тревоги ополовинивались. На авантюру выходил, сложив вес в обыкновенную черную хб-перчатку. В случае чего можно максимально незаметно скинуть, утопить во тьме улицы.

Сообразили план: Костя вечером едет к Андрею, по пути забрав вес. Но ровно в тот миг, когда уже развернулись, чтобы уйти, Костя все-таки обернулся назад и, бросив «да ну в пизду!», сорвался с места, в момент выдернул клад из клумбы и поспешил назад. В следующую минуту ребята скрылись в другом дворе, накинув капюшоны.

И вот они здесь. У каждого в кармане по двадцать черных свертков. Каждый хочет избавиться от них поскорее. Схема, которую они использовали первые несколько раз, в чем-то даже удобна: один прячет, второй записывает. Времени это занимает больше, чем поровну разделенные обязанности, вес и стороны света. Теперь же решили, что каждый со своей половиной уходит в никуда. Избавляются от срока наперегонки и отправляются по домам, а адреса Андрей отправит Косте в мессенджере.

Посреди ночи проснулся от крика за окном. Что-то снилось, но что именно – сразу забылось: картинка разбилась на тысячи осколков. В первую минуту после пробуждения какие-то ее фрагменты еще можно было попытаться собрать, склеить кусочки, но собранное по буквам ЧТО-ТО, по буквам же стиралось и распадалось ЧТ-Т, Т-Т, –. Мелкие стеклышки окончательно растворились через минуту, оставив наедине с ощущением тревоги. Она, появившаяся еще до того, как наркотики прилипли к рукам, теперь прописалась внутри Андрея, кротом прорывала ходы в теле, попадала с кровью в каждый капилляр, вирусом в каждую клетку организма и грызла, грызла, грызла. С каждой вылазкой все хуже. Сегодня они с Костей сделали еще тридцать тайников. Часть из них наверняка уже раздербанили. А остальное? Как оно там? Лежит на другом конце города. Ждет. Прямо сейчас кто-то светит фонариком, копает, шарит рукой в узком проеме.

Достаточно всего один раз, один-единственный раз засветиться – и со свободой можно прощаться надолго. Поймают. Посадят.

Пешка. Такие фигуры не жалует никто, их в ход пускают первыми, ими жертвуют ради удачного хода более значимых. Они не нужны ни работодателям, ни полицейским, и на зоне им тоже несладко живется, несмотря на то что тюрьмы забиты отбывающими по двести двадцать восьмой, называемой не иначе как «народной» статьей. Что же тебя гнетет, друг? Только ли это?

Андрей вспомнил, как листал бесконечную ленту с предложениями от барыг на сайте, копаясь в Костином мобильнике. Любой укромный угол уже занят. Такой нужен не только кладменам и наркоманам. Каждая трещина в бетоне родного района живо всплывала в памяти. Он с самого детства знал все укромные места, а это значит, что таких мест нет.

Где-то вдалеке по главной трассе пронеслась машина «скорой помощи» с включенным сигналом. Перевалив через пик, звук постепенно угасал, лишь эхо долго блуждало от одной бетонной коробки к другой.

Нужно просто быть аккуратнее – бомбить так, чтобы никто посторонний точно не наткнулся. Только адресат, который получит письмо, запертое невидимыми электронными ключами. Очень скоро органы и к этим дверям отмычку подберут: депутаты примут какой-нибудь дурацкий закон, выделят несколько сот миллиардов, и вся переписка враз станет читаемой. Конституция? Так ее можно переписать, внести поправки. Обнулить твои права. Никто ведь и не вспомнит через пару лет, что тайна переписки была неприкосновенной.

Андрей открыл в своем смартфоне список тайников, который они сегодня составили вместе с Костей, выпотрошил из ящика воспоминаний ощущения, что испытывали пальцы, когда прятали товар. Озарило, что такое качество работы никуда не годится. Хороший клад – клад, который можно снять в касание, но его закладку с легкостью может отыскать и посторонний. Нужно менять подход. Нужно почитать об этом. Потренироваться. Еще раз пройтись по всем нюансам.

Андрей вернулся на стартовый экран мобильника, ткнул пальцем в значок, отвечающий за галерею, забитую странными на первый взгляд изображениями. Знающий с ходу поймет, зачем и для чего они сделаны. Подобные фотографии – прямое доказательство вины.

Поговаривают, в некоторых городах в случайном тупике могут остановить вежливые люди в гражданском, показав корочку, и, даже не дав ее разглядеть, попросят предъявить, что там, в смартфоне. Фотографии посмотрят, мессенджеры, заметки. В реальности с таким ни Андрей, ни Костя не сталкивались. Только вот лишними меры предосторожности не будут – техника безопасности. Знай, как свои два пальца.

Он собирался проделать одну хитрую штуку, которую запомнил еще с работы в магазине: открыв через файловый менеджер папку, где располагались фото с камеры, Андрей создал новый файл без названия, но с нужным разрешением: nomedia.

Наличие этого скрытого файла гарантировало, что ни одно приложение не увидит ничего интересного и просто пропустит эту директорию при сканировании. Это не поможет, если тобой заинтересуются, но риск при случайной проверке так будет сведен к минимуму. Только бы эта проверка проходила без собак, потому как даже от пустого рюкзака уже отвратительно попахивает. Завтра нужно постирать. И самому бы в момент такой проверки не налажать, в голосе не дать петуха. Спасись и сохранись.

Остальные фотографии пришлось перепрятать в другое место, чтобы галерея не была совсем уж пустой. Теперь, стоило сделать свежее фото, оно бесследно пропадало и добраться до него можно было лишь через файловый менеджер, спрятанный в самую дальнюю папку. В удобстве ничего не терялось – Андрей делал фото крайне редко: в основном ловил в объектив безжизненные мрачные закаты, изредка в кадр попадали они же, но в другом амплуа – полные розовых красок. Они манили его любыми. Можно и хитрее поступить, если скачать стороннее приложение камеры и настроить путь сохранения в другую папку.

Уверенность в общении с этими – самое важное. Они страх чуют, как псы течку у суки, слетаются на него, а слетевшись, не выпустят, пока не выпотрошат, пока кишки не разбросает по веткам и по проводам. Вместе с формой и самыми мизерными полномочиями выдают оскал и рыщущий взгляд. Ты в этой стране – мешок с деньгами, все хотят тебя опорожнить. Нет, ну можно, конечно, упираться и тыкать статьями Конституции: «Какого хера, товарищ старший лейтенант, я вам должен свой телефон показывать? Тайна связи. Имущество. Тогда протокол хоть составьте. Только ведь так хуже будет» – вот так размышлял Андрей, прилипнув к влажной от пота кровати.

Совесть мучила, тяготила, напоминала о себе, но ее всегда можно уложить в нокаут. Главное, оставаться на свободе. Вырвать любой ценой хоть какую-то сумму, которой хватит на новую, не испачканную жизнь. Она, конечно, очухается, будет стучать своими зубами тебе по черепу, но ведь все это будет потом… Когда-нибудь…

Только вот совесть ли это была? Или просто страх? Раскаяние и стыд обычно приходят лишь тогда, когда тебя ловят с поличным.

Несколько раз Андрей зашел в галерею, используя все приложения, какие были в обойме его старого, тормозящего смарта. Работает. Можно спать. Завтра надо решить что-то с «телегой»: вроде бы был такой любительский мод, в который можно добавить два аккаунта одновременно. Вводишь один пароль – попадаешь в первый, вводишь другой – оказываешься в потайном. Это лишь одна из тысячи мелочей, которая может стать проколом, поломавшим жизнь. Выверять каждый шаг. Теперь нужно выверять каждый шаг. Отработать каждую из этой тысячи и быть готовым к тому, что их может оказаться на одну больше.

Дуэтом с Костей они смотрятся очень подозрительно: одеты ничем не лучше тех, кто приходит забирать эти наркотики, бродят по ночам от дома к дому с серьезными минами, а если начать «пробивать» – оба нигде не работают даже для приличия, имитации нормальной жизни. Ведь пять дней в неделю проводить по половине дня на рабочем месте – социальная норма, а остальное выглядит слишком девиантно.

Его голова начала генерировать десятки вариантов: гуляя с псом, не вызовешь подозрений. Но в объявлении о сдаче квартиры большими буквами было написано: «БЕЗ ДЕТЕЙ И ЖИВОТНЫХ». Да и сам Андрей не шибко любил собак. Поэтому сейчас эти буквы казались не просто большими, а колоссальными, потому что рядом нарисовался и силуэт этого здоровенного дядьки-арендодателя, застрявшего в метафизике конца прошлого тысячелетия. «Ты, бля, че, охуел?»

Гуляя с девушкой – не привлечешь внимания, но тогда ее придется ставить в известность. Такое доверие, настоящее и подлинное, рождается не за один месяц. И не с такими женщинами. А деньги нужны безотлагательно. Нужны сейчас.

Можно устроиться на копеечную работу: расклеивать объявления, например, или в «Ростелеком», чтобы проводить Интернет по квартирам и уже на постоянной основе учить одиноких стариков поиску порно в Сети, но в таком случае стоит проколоться два-три раза, и следователь, усердно конспектировавший в университете лекции по предмету «логика», нащупает схему и запросто выйдет на Андрея. Все, что приходило на ум, казалось проигрышным либо чрезмерно сложным в реализации. Единственное, что было разумным, – часто менять одежду, стараться быть не собой, а кем-то другим. Следить за манерами, походкой, не работать в одном районе города и обходиться без главных улиц, чтобы не светиться перед камерами, минимизировать работу с телефоном. Костя, с заложенным родителями в глубоком детстве зерном халатности, теперь представлялся лишним. Он мешал. От него можно избавиться, если работать поочередно.

Андрей встал с кровати, пятками почуяв колючий и омерзительно холодный пол, в темноте прошлепал босыми ногами в кухню. Гудящий холодильник поприветствовал светом через приоткрытый проем. Сделав два больших глотка из уже початой бутылки с дешевым виски, которая почти год назад досталась втридорога, Андрей сморщился, но не стал перебивать отвратительный вкус ничем другим. Вернулся в комнату, стараясь не шуметь, и упал на кровать, чтоб досмотреть прерванный сон.

Они все узнают. Они найдут его и накажут. Ночь в одиночестве – время для животного страха. Утром его запинывают толпой, и он лежит, отключившись, оживая лишь вечером, прилипнув к подошве ботинка. Расползается по комнате, пока ты спишь. Проползает и в дремоту. Недоглядел, в следующий раз вытирай ноги лучше.

Ночь выбивала окна, заливалась в комнату, заполняя собой все: шкафы, ниши, рот и уши. Сон никак не шел. В последнее время часто так получалось – ворочался в кровати чуть не до самого рассвета.

Знаете это странное чувство, когда все нормальные люди уже начинают ползти по своим будничным делам, выходят на маршрут первые, почти пустые автобусы с работягами, мечтающими хоть на пару минут еще окунуться в сон, прислонившись к окну, а ты только возвращаешься с тусовки? Помятый и измотанный, но в то же время отдохнувший. Полупьяный, ведомый лишь нестерпимым желанием плюхнуться на кровать и заснуть. Так вот, это не то чувство. То чувство – рваная и беспокойная отключка, из которой выныриваешь и возвращаешься десять раз за ночь.

Андрей, никогда не пробовавший из медикаментов ничего серьезней обезболивающего, постепенно склонился к мысли, что стоит прибегнуть к снотворному. Изучив этот вопрос в Интернете, он выбрал несколько потенциальных препаратов. Все они продавались в ближайшей аптеке, и только на получение одного из них требовался рецепт врача.

Как человек, предполагающий, где стоит искать вещи, исключенные из свободного оборота в Российской Федерации, Андрей полез на знакомую торговую площадку. Можно было взять и безрецептурный, но зачем? Запретный плод – слаще. Если креационистские теории верны, то в нас это ощущение лежит на генетическом уровне от самого сотворения человека. То, что доступно каждому, кажется менее действенным, менее серьезным.

Нембутал. Есть в наличии. Купить в два клика.

Экзотику Артур обожал. То, что приходилось употреблять сейчас, когда он связался с местными после переезда на окраину, разнообразием не блистало. В какие только ебеня не заносило, а везде одинаково: молодежь расслабляется, не желая жить. Отныне старое сборище вспоминало о своем приятеле, пропавшем из виду, очень редко, но, случалось, приглашали куражить вместе. Чаще Артур сам набирал нужный номер, чтобы узнать, имеется ли в наличии что-нибудь интересное. Вот и сегодня, после веселой ночи, проведенной у сестры, он решил связаться со старым знакомым.

Сестра вчера отмечала новоселье. Отец подарил ей большую квартиру, а ему – ссылку на окраину, в деревянный дом с протекающей крышей. За что? За брошенную учебу, за наркотики, за хамство и нежелание идти по стопам? Куда идти? Что там делать? Артур искренне не понимал. Не сказать, что он был совсем уж глуп, но вести какой-то там бизнес – занятие беспонтовое, казалось ему. Всю жизнь вот так бегать, жопа в мыле. Прозябание это, а не жизнь. Расслабляться и «висеть» – вот что такое «жить»!

Сейчас, обитая в забытом богами месте, ему было комфортно – никто не трогает. Сестра иногда подкидывает деньги, на существование хватает, а главное – отец и мать не пилят нотациями и наставлениями. Ощущение свободы. Никому ты ничего не должен. Даже Родине – военный билет куплен вовремя за отцовские деньги.

Яна сказала захватить с собой всех желающих, поэтому на тусовку Артур приехал с коллективом из пяти товарищей. Трое свалили среди ночи: им утром по делам – кому в шарагу, кому на работу, – один улизнул, только шары открыв и посмотрев на часы. Остался один лишь Дима, который сейчас вяло помогал Яне приводить в порядок квартиру. Артур с поддержкой не спешил – валялся на огромном диване, пялясь в телевизор и беспрерывно листая каналы, написывая старому приятелю.

Как только тот ответил, что скоро подъедет, Артур и Дима быстро засобирались.

– Займешь пару кэсов?

– Ладно. Сколько?

– Три.

Яна полезла в кошелек, достала деньги. «Займешь». Можно подумать, что когда-нибудь отдаст. Артур коротко обнял сестру, Дима – просто помахал и что-то промямлил, прощаясь с ней. Парни сбежали по лестнице вниз.

Неподалеку от дома, за шлагбаумом, уже ждала какая-то черная китайская иномарка, к которой и поспешили ребята.

– Здорова, – обратился к другу Артур.

– Привет, – медленно, хрипло, не напрягая связки, ответил водитель, разворачиваясь физиономией к пассажирам и протягивая руку товарищу. Во время рукопожатия Артуру в ладонь упал небольшой пакетик с белым веществом внутри. Шесть маленьких кристаллов.

– Это че? – Артур недоуменно разглядывал пакет. – Ты же сказал, марки будут.

– Соррян, братан, марок нет, но это почти то же самое.

– А че это?

– Сибирь.

– Какая еще, на хрен, «Сибирь»? – постучал пальцем по крошкам Артур.

– Не парься, говорю же, почти то же самое.

– Ну ладно, а че так мало?

Водитель выдавил из себя напряженную улыбку:

– Братан, это тебе не соль и не фен, это – психоделика, врубаешься? Вам двоим хватит, чтобы до Марса и назад три раза слетать.

– Без «бэ». Сколько с меня?

– Три.

Артур протянул знакомому только что полученные от сестры, но уже потные три бумажки. Вышли из машины. Вся процедура покупки заняла минуту. Быстрее, чем в магазин сходить.

– Ну и чего делать будем? – спросил Дима, когда авто тронулось и они остались на парковке тет-а-тет.

– Пошли в падик. Там закинем и домой рванем.

– Может, лучше до района доедем сначала?

– Да не ссы ты! – уверенно направился в сторону дома Артур. – Сказали же, как марка, а она крыть начинает через минут сорок только. Как раз к началу доехать успеем и в магаз сходить.

Они вызвали лифт, и Артур надавил на кнопку «13» – последний этаж. Когда поднялись, он выудил из кармана пакет и еще раз сосредоточенно, с нескрываемым скепсисом рассмотрел маленькие кристаллы:

– Ну чего, сразу все?

– Давай, – согласился Дима, хищно глядя на вещество. Не пробовал, не знает, а уже жадничает.

– Бля… – Артур завис. – Как это в себя впитать-то?

Второй рукой он достал из кармана телефон и начал звонить своему знакомому через мессенджер.

– А? – отозвался динамик.

– А че с твоей «Сибирью» делать-то?

– А. Ну так что угодно можно. Хоть нюхать, хоть курить, хоть под язык. Можешь еще в жопу засунуть, – довольно загоготали в трубке.

– Понял. Ладно, давай.

– Только все сразу не надо! По одному кристаллу растолчи.

Артур нажал кнопку отмены вызова и уже потом зло добавил:

– Не учи ученого, бля.

Выпросил у Димы зажигалку, зажал между двумя кристалл, сдавил, получил порошок. Хорошо мнется. Аккуратно протянул Диме понюшку, тот всосал через нос. Сделал такую же для себя.

– Ну че, идем или еще сразу закинем?

– Погнали тогда лучше, раз этот все не советует, в гараже, если что, дозаправимся, – отозвался задумчиво Дмитрий, осекшись на слове «этот» и не зная, как обозначить барыгу на иномарке.

Спешно спустились по лестнице вниз. Артур спросил у друга, как они будут добираться назад – на такси или на автобусе, но ответить тот не успел. По лицу Димы пробежала странная гримаса и сразу стало ясно: его торкнуло. Артур почувствовал изменения и в своем организме. Кажется, поездку домой придется немного отложить. Силясь удержаться за реальность, Дима порубленными на части словами выговорил:

– Пошли. Назад. В подъезд.

Мир в глазах Димы стал приобретать странную форму: он начал заворачиваться в трубочку, улица – скругляться, а не уходить в перспективу.

В ту же секунду и Артур испытал нечто схожее: тело пришло в рассинхрон с разумом. Он стал камерой, свободно парящей в воздухе, и мог наблюдать за своими действиями со стороны: вот они заходят в подъезд, вот поднимаются по лестнице, почему-то пешком, при этом не чувствуя ни тяжести, ни одышки, вот он снова садится на ступени между двумя последними этажами. Он будто чист, будто не пил, не курил, никогда не занимался праздными увеселениями. Чист настолько, что готов умереть.

В подъезде Артуру показалось, что он чуть-чуть пришел в себя. Сложно было сказать, сколько времени минуло с начала трипа: ты просто задумался, отвлекся на что-то внутри своей головы и, пролетая неподалеку от реальности, схватился за выпирающую арматуру, теперь подползаешь, изо всех сил держась, потому что тянет назад. Даже жалеешь, что спортом не занимался. Если расцепишь руки – унесет. Может быть, навсегда. Когда ловишь «бэд» – кажется, что он не закончится. Огромных усилий стоит вбить себе в голову мысль, что это временно, что нужно потерпеть лишь несколько часов.

Так. Подъезд, лестница, окно. Окно неудачное: если у сестры вид открывался на реку, то здесь – на другой дом в пятидесяти метрах от этого. Точно такой же. Артуру почудилось, что здание шевельнулось. Он пристально вгляделся, выпучив глаза, из которых и так уже чуть не сыпались зрачки. Силился понять, не мерещится ли. Точно же, медленно движется. И стоило помыслить, что оно движется именно медленно, мозг подсунул другую картинку: здание в окне резко ускорилось и уже занимало весь обзор, с оглушительным грохотом подползая все ближе.

Артура охватила паника, он осознал, что находится внутри игры в шахматы и сейчас эта фигура выбьет вражескую – ту, в которой он застрял. Он приготовился падать, схватился за перила, уловив медленный и тупой (показалось, что какой-то даже коровий) взгляд товарища, зажмурился что есть сил, но ничего не произошло.

Так. Они в фигуре. Тьфу ты, какая еще фигура. Они в доме. Дом. Под наркотиками. Обыкновенный, грязноватый мир снова проявился. Артур с опаской поднял взгляд до окна. Здание оставалось на месте, не подвинувшись ни на миллиметр. Оглянулся назад: там Дима молча лежал поперек лестничной площадки, широко распахнув глаза и тяжело дыша. Сзади него располагалась дверь. Оставалось надеяться, что никого за ней нет, никто не подглядывает в глазок за этой странной вакханалией. Обычные входные двери, с глазком и замочными скважинами, заставили мозг вновь пошутить: Артур почувствовал себя этим самым отверстием для ключа, о котором только что посмел подумать. Он смотрел на мир его узким глазом, всего лишь маленький кусок подъезда. Кто-то вышел из лифта, обзор вовсе закрылся. Наступил короткий миг тишины и темноты, Артур даже подумал: «Все, отпустило». Но резко раздавшийся громкий звук принес Артуру нестерпимую боль – в него вставляют ключ. Кто-то невидимый делал только первый оборот в замке, в тебе, и органы сминало в одну сторону, плющило их о стенку и начинало крутить по второму кругу, на котором Артур и отключился.

Впервые в жизни он потерял сознание. До этого и наблюдал-то обморок лишь единожды: в школе во время репетиции песни к какому-то празднику однокласснику стало плохо, и тот просто шлепнулся назад, ударившись затылком о сцену. Сразу же очнулся. Никто ничего не понимал, все засуетились. Классный руководитель заставила взять его под руки и отвести в медицинский кабинет.

Пришел в себя Артур оттого, что холодные капли хлестали по лицу, а в уши ворвался оглушительный грохот. Гроза. Давно грозы было не видать.

Вся одежда вымокла, отчего спина стала ледяной, промерзла от контакта с матерью сырой землей. Он с трудом поднялся. Продолжал ощущать необычайную ясность ума, трезвость, но вот тело подводило, не слушалось, окоченело.

Место, в котором он очутился, разительно отличалось от всего того, что Артур видел в своей жизни: длинная живая изгородь, поднимаясь метра на четыре вверх, образовывала тоннель. Ответвления, перекрестки, тупики. Лабиринт. Ровно в тот миг, когда пришло понимание, что необходимо найти выход, – вдалеке показалось что-то живое. Артур вглядывался, стараясь рассмотреть, но расстояние было слишком велико, и неясный силуэт сливался с чернотой.

– Эй, – прокричал Артур, – братан. Как выйти-то отсюда?

Человек вдалеке промолчал, даже не шелохнулся. Спустя секунды томительного напряжения пришелец дрогнул и издал ужасный рык, резко сорвавшись с места и двинувшись в сторону Артура. В ужасе он ринулся в одно из ответвлений тоннеля, умудрившись еще и поскользнуться. Существо стремительно настигало его. Он слышал тяжелое дыхание, хрип за спиной, от топота земля под ногами приходила в движение. Ветви били в лицо, грязь под ногами расползалась, удержать равновесие стоило неимоверных усилий.

Оно настигло, протаранив Артура на полном ходу своим рогом, по ощущениям – каменным, шероховатым. Так, что даже чувствовался рельефом. Оно разрывало плоть мощными лапами, ломало кости. Бурая кровь заливала землю и коротко скошенную траву. Боль была нестерпимой, но Артур не терял сознания. Отключился он лишь в тот момент, когда существо размозжило его череп.

Он пришел в себя оттого, что холодные капли хлестали по лицу, а в уши врывался оглушительный грохот. Молния ударила и на мгновение озарила то, что прятала чернота, – существо. Вся одежда вымокла, а спина стала каменной, промерзнув от контакта с землей.

Он все помнил и ясно понимал, что застрял здесь навечно. Никогда ему не убежать от этого монстра, настигающего за минуту. Тысячу раз он пытался совершить невозможное, но минотавр всегда настигал. Рвал плоть, веселился, злобно смеясь и топчась на его костях.

Нет, ну вот прикинь. Предположим, нанимается на работу промоутера какой-нибудь Биба из десятого «Б» класса средней школы номер тридцать четыре, имени кого-то там. Денег родители дают Бибе совсем чуть-чуть, по его мнению. Хочется ведь и одеваться модно, и телефон покруче, и есть в «Макдональдсе», а не в школьной столовке, где только булки черствые и чай, пахнущий плесенью, который уж двадцать лет заваривают в одном и том же чане. В кальянную ребята иногда зовут. И вообще, взрослый уже. Свой кэш хочется иметь.

Он робко пишет в один из местных магазинов, его берут. Рисовать, шныряя по улицам наедине с самим собой, ему страшно, поэтому он подтягивает к делу Бобу – лучшего друга. Тому ведь тоже деньги нужны. Оба отщепенцами быть не хотят.

Платят – сто пятьдесят рублей за типовую надпись вроде: «tg @hydra_dk MIX СК АМФ». Сто рублей платят за трафаретную формата А4 «@ hydra_dk есть все!» Все расходы магазин великодушно берет на себя. Один баллон краски оценивается в двести рублей, из расчета на пятнадцать надписей. Даже жирновато, ведь его и на большее количество хватит, но барыгам денег не жалко: всегда с запасом. Реклама, как известно, двигатель торговли. Да и сама краска в недавно открывшемся «Леруа Мерлен» стоит дешевле: можно затариться не по двести, а по сто двадцать восемь рублей. Неплохой левак, а? У бати в гараже еще пять штук нашлось, которые Биба незаметно умыкнул. Разноцветные, пестрые.

И вот поздним августовским темным вечером Биба и Боба выходят на дело. Сначала, конечно, скромно: с пререканиями шепотом и совсем уж на задворках, они выводят робким почерком надписи. Почти как мелом на доске. Поначалу кривовато, с подтеками, но после первой десятки пятерня немного привыкает, и пока один спешно рисует, второй держит наготове камеру для фотоотчета. За полтора часа – тридцать две надписи в два баллона. Должны были перевести пять четыреста, но перевели шесть тысяч.

Деньги всадили в тот же день, как получили: пара новых шмоток, жижа для электронной сигареты, ужин фастфудом – вот и все.

Ничего не оставалось, кроме как подрядиться снова, а уж к середине второй «смены» смелости у парней было хоть отбавляй. Деньги уже ощущаются как вполне реальные, а работа – по-прежнему как шутка или игра. Рисовать решились уже не во дворах, где проходимость практически нулевая, а в местах массового скопления людей: напротив школ, почты, торговых центров. За смелость – доплачивали лишним полтинником. Бывают, конечно, случаи, когда магазин строго запрещает размещать рекламу у школ или, к примеру, не делать закладки на детских площадках. Совесть или нежелание лишний раз лезть на рожон? Черт его знает. Ведь, с одной стороны, именно старшеклассники – целевой потребитель, который принесет хорошую прибыль, а с другой – обеспокоенные мамаши быстро накатают в нужные инстанции тысячу заявлений, поднимут вой. И не отстанут ведь от ответственных до тех пор, пока проблему не решат (или сделают вид, что решили). Этому барыге было наплевать на честь, совесть и инстинкт самосохранения: «Рисуйте где хотите, а лучше там, где видно». Всем бы такие технические задания.

Поддавшись озорству, разок Биба и Боба изрисовали всю стену прямо напротив областного суда. Так, чтобы из всех окон было видно: спайсы, соли, обращайтесь.

Поначалу никто не спешил закрашивать их творения. Весь город – это решето из редких проблесков на стенах. Едва ли можно отыскать такую точку обзора, откуда не бросилась бы в глаза чужеродная надпись, криво намалеванная вандалом, желающим оставить след. Чего стоит, например, набережная, с внутренней стороны исписанная так, что вообще нет живого места, за все четыре километра, что она тянется. В таких условиях до конкретных, целевых надписей никому нет дела: мэрия пилит бабки на уборке дворов, полицейские ловят рядовых наркоманов и мелких оптовиков «ради палок», утверждая при этом, что никакой палочной системы нет. Войну с наркотиками они уже проиграли. Остается играть в имитацию. А обыватели давно уж привыкли к эстетическому безобразию.

Только вот спустя пару недель завелись какие-то активисты.

Неизвестные бесцеремонно зачеркивали граффити всех супермаркетов зла: без разбора, парой рваных движений, оставляя лишь черное пятно или значок «собаки» – то ли чтобы привлечь внимание, то ли как трофей. Куда там. В городе уже десять лет билборды с рекламой стоят незаконно, так кто будет обращать внимание на пустяки, вроде этого.

Если закрашивают все – это не конкуренты. Реклама, которую не видят, – не работает. Поэтому нужна новая, и, если исчезает она так же быстро, как и появляется, верным решением будет наращивать ее количество: в двадцать первом веке не спрос рождает предложение, как утверждали бы законы экономики, вовсе наоборот. Рокировочка.

Школьник, выходя с уроков, может купить, чтобы попробовать в первый раз, ведь слышал о «Телеграме», спайсах, закладках от кучи более продвинутых сверстников, слышал по телевизору в новостях и ток-шоу, которые смотрит мама, видел, как эти закладки ищут парни постарше. Быть плохим – круто. Все эти разговоры, которые ведут суровые и глуповатые на вид полицейские, иногда приходя на урок, о том, что с травки можно запросто пересесть на героин, не дают эффекта. Наоборот. Кто станет доверять полицейскому? Папа говорит, что они позор России, что честных уже не осталось.

Какой-нибудь работяга с завода купит себе дозу, потому что впереди день рождения. Нужно угостить друзей, с которыми они соберутся в выходные на даче. Шашлычок, банька и мефчик.

Фен купит студент, у которого впереди жесткая сессия, и стопка книг на столе растет быстрее, чем рвется шнурок: ничто не предвещало беды, ты, как всегда, натянул его, а он хрясь – порвался. Скорость чтения же – неспешный эскалатор.

Спиды нужны и дальнобойщику, чья машина обычно несется в три часа ночи быстрей, чем мысль. Чуть-чуть нюхнешь, и они вроде как догоняют друг друга, идут вровень. Даже хочется еще чуть-чуть педаль в пол вдавить по привычке.

Если ты был соблазнен раз, вероятно, вернешься еще. Не сложно. Просто посмотри на обшарпанную стену.

Среди нагромождения надписей далеко не всему стоит доверять. Точнее, входя в этот супермаркет, не стоит доверять априори, но если нашел хороший магазин – разрешается чуть ослабить эти принципы, особенно если и ты там на хорошем счету.

Бывают подставы. Решишь купить по одному из адресов на стене грамм соли, отдав свою честно заработанную тысячу двести рублей (где-то удивятся таким ценам), а по итогу – найдешь по адресу не один грамм, а пять, каждый – в своем заботливо скрученном свертке из черной изоленты. Покажется соблазнительным вариантом забрать сразу все, только дурак откажется, ведь и место-то такое – просматриваемый из окон вход в подъезд. Рядом никого. Но за поворотом тебя уже ждут, берут под руки, обыскивают и совершенно неожиданно находят пять фитилей, приготовленных к сбыту, а это уже безоговорочное распространение. Плюсик в план: ты в тюрьму на двенадцать лет, а они поедут за следующим.

Бывают мошенники. Решишь купить по одному из адресов на стене грамм соли, отдав свою честно заработанную тысячу двести рублей, а по итогу – не найдешь по адресу ничего. Бывает. Чайки опередили, подумаешь ты. Просишь перезаклад, предлагают за полцены. Оплачиваешь шестьсот, едешь по другому адресу и снова ничего не находишь. Вот невезуха-то. Тебя кинули почти на две тысячи. Сколько таких дураков? Чем больше надписей, тем плотнее поток покупателей.

Вернемся же к нашим баранам. Работают Биба и Боба «рисовальщиками», и все вроде бы хорошо, только рука постоянно болит, а ветер так и норовит сбить струю краски на ладонь. Не палятся, а в случае приемки им пришить можно разве двести четырнадцатую статью – вандализм.

В городе всегда наблюдается нехватка желающих быть слабым звеном – тем самым, что держит в руках опасный наркотик, а не баллон, который в сравнении – игрушка. Чужой опыт, хоть и со скрипом, скрежетом, от этого дела отворачивает тех, у кого мысль о трудоустройстве все же промелькнула. Теперь на это идут либо полные идиоты, либо доведенные до отчаяния люди, но ничего не меняется: из десяти человек, как правило, половина, а то и больше, сидит за наркотики. И пока они будут мотать свои длинные сроки, почти бесконечные, кто-то должен работать. Многие, вернувшись уже постаревшими, устроятся на старое место, потыкавшись в закрытые двери легальных организаций, но только долго не протянут – под колпаком.

Реклама на стенах по типу «80к/неделя» дает свой профит. Правда, и ловят тех, кого наберут по объявлению, гораздо чаще, нежели опытных и прошаренных нарков. Нарки знают хоть что-то о системе, а эти – нет. Но и наркоманы берутся за работу лишь с той целью, чтобы всегда иметь доступ к весу, поэтому часто выходят на заминирование обдолбанными. Это тоже дилетанты, которые долго не живут.

Нашим героям предлагают: либо раскладываете закладки – не много, всего десяток за вылазку, либо ваши услуги отныне не требуются уважаемой фирме. За закладки платить будут, как и остальным, – двести рублей за штуку, но условия чуть проще – все уже расфасовано. Сплошные плюсы! Забираете мастер-клад и бомбите там, где удобно.

Когда даже у опытного человека в кармане материализуется сверток – поведение резко меняется: шаг превращается то в робкую поступь, с постоянным желанием оглянуться посмотреть, не оглянулся ли кто, чтоб посмотреть, не оглянулся ли ты, то в рысцу. Все, что окружает, – кажется подозрительным, мир ощущается враждебно, а полицейские, натасканные на подобное поведение, замечают неладное. Как хищники чуют страх. Как падальщики – скорую кончину другого животного.

В первый же день работы в новой должности этих двоих приняли. Биба и Боба – два долбоеба, гласит народная мудрость.

Обычный патруль ППС, прохлаждающийся на вверенном районе. Два школьника оказавшихся не там, где нужно. Совершеннолетним за организацию в сговоре, за сбыт в крупном размере обычно не дают меньше десяти лет, но по малолетке одному дали три, другому – четыре. Кто-то из них мог соскочить, если бы вес не делили или просто не успели это сделать, но мода такая – быть драгдилером, подержать говно в руках. Смелость эта куда-то, правда, испаряется, когда видишь скользящий взгляд полицейского или зловещую сине-серую машину на горизонте. «Все по чесноку» – тонуть, так вместе.

Отпустили под подписку. В обшарпанном зале суда матери плакали. Отец Бибы послал сына туда, куда обычно не посылают детей, и на суд не явился. Сказал только, что видеть после отсидки не желает в своем доме. Жалеет, что вырастил долбоеба (а нечего было так называть), что теперь Биба – позор семьи. Традиционных ценностей мужик придерживался.

Отец Бобы пытался откупиться, но дело замять не получилось, суммы росли в геометрической прогрессии. К тому же фигуранта в уголовном деле два. На этом этапе ценник космический, недаром в этой стране процент оправдательных приговоров стремится к нулю. Заминаются только громкие дела с участием какого-нибудь чиновника. Пресса – карманная, а память у общества отсутствует.

Но в колонии ему удалось-таки выбить место: сынок попал на кухню и все три года «лепил пирожки». Договорился, занес. Сидел себе Боба и не отсвечивал.

Оба усвоили урок. Каждый четко решил для себя – никогда больше к наркотикам не притронется. Было только немного обидно, что даже попробовать их не довелось, а отсидеть все равно пришлось. Каждый пережил это время, каждую ночь фантазируя во снах, как вернется домой. Жизнь потечет, как текла до этого. Еще и упущенное наверстают.

Только исправительная система не предназначена для исправления. Она лишь переводит тебя в касту неприкасаемых. Выжигает клеймо «228» на всю жизнь. Помнишь, малолетняя гопота лет семь назад носила шапки с этими цифрами? С этой шапкой не берут на работу ни в одну приличную компанию, где есть служба собственной безопасности, с ней не устроиться в бюджетные учреждения, не работать с детьми. Однако стать депутатом это не помешает, если вступить в небезызвестную партию.

Как клеймо работорговца, выжженное на лбу, и, когда его наносят, прикладывая раскаленный металл к черепу, одновременно выжигают и всю оставшуюся жизнь. Есть ключи от всех дверей, но замки поменяны.

Как зарабатывать, как обустраивать существование? Кому-то, как, например, Бобе, помогли – родители подтянули его к своему бизнесу, когда откинулся, и жизнь не то чтоб била ключом, но так, начинала подтекать, брызгала. Запретили, правда, любые контакты с Бибой, пообещав в противном случае всучить пиздюлей и отправить на все четыре стороны. После пережитого он и сам не пылал желанием вновь сближаться со старым знакомым.

Биба, два месяца пошатавшись по городу и не найдя никакого достойного заработка, вернулся к своему прошлому работодателю, решив, что второй раз снаряд в то же место не бьет. Он слышал, разумеется, что все освободившиеся под наблюдением: сидел за наркоту – тебя будут палить фээскаэнщики. Думал, обойдется. Страна, думал, такая, где всем наплевать. Он же честно пытался устроиться на работу, но ничего из этого не вышло – либо копейки, либо молчание после собеседования.

Рвануло прямо в том окопе, где отсиживался. Через три недели работы. Снова наряд ППС. Никто не следил, всем и правда было плевать. Просто удача была не на его стороне. Волю видел так, будто знакомого встретил – пожал руку и дальше пошел, обратно в тюрьму, но уже по-взрослому. Без скидок на возраст и с довеском за рецидив.

Спрашиваешь, кто закрашивал писанину на стенах? Обычный парень, которому просто нравилось прогуляться в одиночестве, оттого что скучно сидеть дома, пялиться в монитор или телевизор, а друзей особо нет. Федор. Он когда-то пробовал и сам то, с чем теперь робко боролся, но жизнь отвернула от подобных развлечений очень быстро. В детстве парень перечитал комиксы «Марвел», любил кино о супергероях, и мнение его, может быть, по этой причине и было простое: когда все движухи происходят в даркнете, закрытых чатах, при личном обсуждении – делайте, что хотите, но сейчас эта грязь без промедления ползет на улицы, и те, для кого наркотики ранее были недоступны, свободно могут их купить. Это как такси заказать, только еще проще. Потому что в такси машин свободных может не отыскаться, водители могут быть ленивы, час пик, а вот закладка с наркотой найдется всегда. Кто-то должен положить этому конец!

Нет, Федор не то чтобы представлял себя Бэтменом и блюстителем порядка на улицах, хотя и такое что-то проскальзывало, когда он закрашивал очередную надпись и уходил в закат. По большей части он молча наслаждался странным чувством, стоя посреди улицы с баллончиком в руке и замазывая фиолетовую писанину. Мимо проходят люди, смотрят и никогда ничего не говорят. Это ощущение будоражило его. Ему ведь очень польстило бы, если б сказали. Простое «спасибо», а он бы ответил пренебрежительно: «Я не ради благодарности это делаю», развернулся бы и ушел прочь, или начать бы какую-нибудь перепалку, если бы его упрекнули: громко бы выдвигал аргументы, которые давно уже придумал. Вы что, хотите, чтобы под вашим окном реклама наркоты была? Ой, да ничего ваши коммунальщики не сделают! А представьте, что дети со школы пойдут… Ваш же ребенок… И что, что воспитываете? Другие не воспитывают, и они влияние на вашего оказывают… Вот бы и до вызова полиции дело дошло, чтобы выяснить, почему никто ничего не предпринимает. Жаль, но разбивались эти жаркие фантазии об один факт: абсолютно всем было наплевать. Никто будто и не замечал проблемы, не знал, куда ведут эти адреса.

Единственный человек, который подошел за все то время, что Федя занимался «чисткой», – парень, который сначала наблюдал издалека, но приблизился, решился завязать диалог:

– Чел, это ваша движуха?

– Какая? – Федор старался сохранить невозмутимый вид: мол, все в пределах нормы, ничего за нее выходящего не происходит.

– Ну с этим, – парень смешался, – с закрашиванием?

– Да нет никакой движухи. Просто бесит. – Федор кивнул в сторону другой надписи, которая красовалась в пяти метрах отсюда (так близко они бывают редко, но тут повезло). – Весь город в этом говне.

– Ясно. Дай покажу кой-че. – Парень протянул руку, Федя недоверчиво покосился, но передал баллончик с краской.

Федор штриховал каждую букву в отдельности. Парень красил не так – он красил всю надпись широким размахом, держа баллон под иным углом.

– Так краски меньше уходит, – пояснил свои действия он.

– Я понял. – Федя протянул расправленную ладонь, дав понять, что здесь дело сделано и задерживаться не стоит.

– Только это, пацаны, – парень почему-то обратился к Феде во множественном числе, – приобретите, пожалуйста, серый хром, а то черную после вас закрашивать неудобно писец.

– Посмотрим, – был ответ странного парня, отходящего к следующему деянию неизвестных промоутеров.

О себе этот парень тоже говорил во множественном числе:

– Мы просто граффити занимаемся.

– Да понял я, понял, – повторил Федор и нажал на распылитель точно так же, как делал до этого. Краски уходит больше, но надпись не просвечивает сквозь свежий слой.

За подобные действия тоже светила административная ответственность – тот же вандализм, но, с другой стороны, за который никто не говорил ни слова. Ни хвалы, ни хулы. Случай с граффитчиком – единственный контакт с обществом, которому оказываешь такую неоценимую помощь.

Надписей, которые предстояло закрасить, не убавлялось. Лишних денег, чтобы купить краску, на банковской карте Феди оставалось все меньше. Были мысли сделать какую-нибудь группу в социальных сетях, составить содержательный пост, но Феде недоставало решимости. Он вообще был парень довольно закрытый. Все ограничилось обращением к знакомому блогеру, который освещал проблемы города в своем живом журнале – сервисе, доживающем последние дни в Рунете. Федя по его просьбе нащелкал фотографий. Вышла статья, особого резонанса не вызвавшая. Три комментария, авторы двух из которых живут даже не здесь, а где-то в области.

Но то ли кого-то заинтересовало, то ли пример заразителен – кто-то еще повадился чистить город от этой напасти. Кто-то другой, помимо Федора, орудовал так же быстро, выходя практически каждый вечер и закрашивая «свежак». Это не могло не радовать, но и неожиданно пробудило в Феде странное чувство ревности. Может быть, Федя даже с кем-то пересекался на этих полупустых улицах вечернего города, выходя на «охоту». Со сторонниками либо с противниками. Как понять, если это скрытая война?

Ты давай это, насыпь еще, а то чего-то попускать начал уже. Надо сегодня добить, чтобы на завтра ничего не осталось, а то опять день насмарку будет.

P. S. Серым хромом, оказалось, закрашивать очень удобно. Не нужно наносить его в несколько слоев.

– Ну реально, надоело бухать уже, – громко ответил на предложение молодой человек, у которого продавцы иногда еще спрашивают паспорт при покупке сигарет или алкоголя. Выглядит он чуть младше своих лет: тощий, одевается тускло – почти всегда в одной и той же серой олимпийке с тремя полосками через грудь, местами уже разорванными, потрескавшимися, потерявшими былую презентабельность, в зауженных спортивных штанах. На район выходит, как на работу, – в униформе. Тут почти все такие. На ногах – убитые кроссовки с рынка, на голове – кепка с непонятным иероглифом. Принято так, и нечего спорить. Некоторые в его годы предпочтут рубашку, пальто, ботинки. Его же от всего этого воротит. В детстве хватило.

– Может, съездим, поднимем? – выкрикнул кто-то из трио, удобно расположившегося на диване.

Вбросивший тему продолжал тыкать по кнопкам джойстика.

В гараж на днях притащили телевизор и приставку. Долго пыхтели, но подключили третий плейстейшн аналоговым способом к старинному кинескопному ящику. Выглядело… своеобразно.

Возводили этот незаконный гараж двое, но тусоваться обычно собиралась большая толпа. Орава. Орда. Каждый из строивших жил в десяти метрах от своего детища, ведь оно находилось аккурат меж домов, если аварийные развалюхи в отдаленном районе города, уже десять лет как не пригодные для проживания, можно назвать этим уютным, теплым и безопасным словом.

– Собираем банк тогда. Я вот пуст, – ответил на предложение отказавшийся пить, показательно вывернув карманы спортивок и привстав на носки.

Через пятнадцать минут на самодельном столе банк был собран – полторы тысячи наличными купюрами и мелочью. На клад, автобус до места и такси обратно. Деньги на дорогу уже как-то автоматически складывались со стоимостью веса: с этой стороны города почти никто не минирует, поэтому постоянно приходится ехать в центр, а если совсем не повезет – на окраину с другой стороны. Ой как не хочется. Ой как долго и далеко.

Дотопали до терминала в ближайшем продуктовом, пополнили «Киви-кошелек», а уже с него перечислили барыге. Повезло – оператор дал адрес неподалеку. Поднимать закладку заводила решил в одиночестве. Все сошлись во мнении, что так выйдет чуть быстрее. Пусть ребята пока приготовятся – купят чего-нибудь перекусить, попить, в аптеку можно еще заскочить. Капли в глаза не помешают – почти у всех ведь родители дома, палиться нельзя. Посмотреть со стороны – сложно представить, как предки вообще не выкупают, что их дети наркоманы? Некоторые не работают, не учатся, пропадают ночами, трясут деньги, тормозят, если им задать элементарный вопрос. Серьезно? От синтетического наркомана не пахнет. Он не ведет себя как пьяный. Он не зависает в текстурах, как какой-нибудь метадонщик. Значит, все в норме.

В автобусе привычная тряска. Ехать – самый ад, смена на заводе как раз кончилась, все спешат в норы, дверь запереть, телевизор включить. Обритый молодой человек (еще и забывший наушники дома) не совсем на этом рейсе уместен. Солнце садится, заливает весь автобус, так что и в окнах ничего не видно. Парень жмурится, расплывается в улыбке. Красота. Пахнет отвратно на остановках, но, как только автобус начинает вновь лететь по трассе, в открытый люк врывается поток свежести. Становится хорошо.

Дым заводов вытесняет воздух, которого и без выбросов совсем немного. Мы все в бульбуляторе. Разбитые дороги противно чавкают грязью под подошвой, будто это копоть и налет с внутренней стороны емкости, густая коричневая смола, которую соскребают на отходах и курят, когда весь кайф скоропостижно скончался. Такой грязью можно на пару дней продлить себе веселье. Свежесть – иллюзия. Ничто не свежо. Любым молекулам миллионы лет. А если это и не так, то утверждение справедливо в отношении атомов или протонов, из которых они состоят. На хрен все эти мысли. Просто – КРА-СО-ТА. Осень наступает. Любимое время русских поэтов, ни одного стихотворения которых бритый парень не помнил.

Наконец он приготовился к выходу, соскочил на нужной остановке, спешно направился к частному сектору через быстро кончившееся некошеное поле, по протоптанной народной тропе, в два движения снял клад, заботливо приклеенный магнитом к трансформаторной будке – надпись «Высокое напряжение» ничуть не испугала. Можно двигать назад, а можно и схитрить. С кентами они точно сегодня всю эту скупую фитюлю скурят, а так хоть что-то еще на кармане останется, с Димой можно будет упороться хоть завтра, когда толпа разбежится и они вдвоем останутся тупить на полупустых улицах.

Артур написал в чат, что клада нет, прикрепив фото на местности. Через пару минут в ответ прилетело короткое «ок» и новый адрес, на другом конце города. Нет, явно не сегодня. Завтра с Димой вместе скататься можно или вообще его отправить одного. Не переломится. Один намутил, другой забрал. Справедливо?

Он впервые обманул барыгу. Раньше до такого не опускался. Хуже стал? Брал у него часто, поэтому перезаклад дали, поверив на слово. Политика компании. На такси ехать передумал. Лучше так же, общественным транспортом. Хотя бы пачку сигарет купить на завтра можно. Именно это он и сделал перед тем, как прыгнуть в автобус, который когда-то был белоснежным, но со временем потемнел до ржавого цвета. Просунул морду в узкое окно киоска и потребовал синий «L&M». Это – последний киоск на Земле. Всем ларькам суждено умереть под гнетом торговых сетей, часть из которых не закрывает ворота даже ночью.

Ребята немного подвыпили, чтобы скоротать ожидание. Поэтому вернулся он уже к шумному коллективу, наперебой что-то обсуждавшему под громкую музыку. Трек-лист весь сплошь из андеграундных хип-хоп-хитов этого лета. Качает.

Дымятся вот только совсем не бошки. Они дороже, да и где их возьмешь сейчас? Одна синтетика. Есть, конечно, выход на одного паренька, который выращивает безродную траву у себя дома, но нынче не сезон у него: все уже продано или скурено им самим. Маякнет, когда снова урожай будет. Забавный, кстати, парень: устроил сад в шкафу, присев на уши пожилым родителям, что у него там лимоны и австралийские приправы какие-то.

Улыбаясь, молодой человек кинул шмоток черной изоленты другу, а себе налил пива из зеленой полторашки в пластиковый стакан. Точнее, в два, вставленных друг в друга. Сейчас парни раскумарятся, пойдет веселуха, и он подтянется тоже. Агрегат уже подготовили. На этот раз пипетка – метод, испытанный десятками тысяч травокуров, который, однако, в последнее время потерял свою популярность.

Один раз пацаны даже провели эксперимент: Дима ввалился в аптеку и попытался купить пипетку, но получил ответ фармацевта: «Извините, кончились». Через десять минут он отправил свою барышню, и, разумеется, аптекарь с улыбкой тут же отыскал требуемую вещь. Лишнее подтверждение тому, что все всё сознают. Но понимают ли они, что это за вещество? Понимают ли, насколько оно сильно бьет в голову?

Компактный аппарат переползает из рук в руки, парни подносят к нему зажигалку и жадно втягивают дым, источаемый задорно трещащей ромашкой, держат в себе, хоть это и не требуется – наркотик впитывается организмом в мгновение. Процедуру повторяют все, кроме двоих. Один даже демонстративно удалился на улицу, не желая соприкасаться с этими ароматами никоим образом, стал кому-то звонить, чтобы скоротать время, а второй – укутал дыхательные пути под одежду, продолжая увлеченно жать по кнопкам джойстика. Но запах проникает через любые фильтры, душит. Тусклый свет и едкий дым. Лампово могло бы быть. Вышло только совсем наоборот – семь тысяч по Кельвину.

Двое уже смеются по-лошадиному, третий – молчаливо залип, сидя на верстаке. Бритоголовый, ездивший за закладкой, и его друг начали наседать на отказавшегося парня, спрятавшего нос.

– Да вы задрали! Не буду я, сказал же! – нервно прокричал он, не отвлекаясь от игры. – Я и не пробовал ни разу.

– Так ты попро-о-о-обуй. – Они глумились, шутливо дергали его за руки, мешая игре.

Парень нажал кнопку в центре пульта, игрушка остановилась, и спустя пять минут уговоров он уже держал в руке пипетку, невинно расспрашивая, много ли вдыхать, сильно ли тянуть. В чисто мужской компании человек лишался наркотической девственности. Был – Человек, а стал – человек. Чуете разницу?

Ромашка, пропитанная реагентом, сгорает быстро, а вместе с ней – испаряется и куча реагента. Быстрее, чем натуральный продукт. Синтетический дым, распространяющийся через интернет-магазины в разделе с гордым названием «каннабиноиды», попадает в легкие, и девственника уже через секунды пробивает судорога. Еще мгновение – и он стоит, уцепившись за спинку дивана железной хваткой, колотится в конвульсиях.

Даже тем двоим, смеющимся в углу, вдруг становится не до шуток. Резко замолкает все: и разговоры, и музыка. Лишь тихий звук из телевизора продолжает резать ухо, выдавая динамичную боевую мелодию.

– Пацаны, может, усадим его хоть? – взволнованно проговаривает Дима, один из владельцев гаража.

Дверь открывается, возвращается тот, кто отлучался. Заподозрил что-то неладное. Его глаза за долю секунды наполняются ужасом:

– Вы че, ебанутые??? – кричит он, взволнованно подбегая к своему лучшему другу. – У него, блядь, с сердцем проблемы!

– Так он же сам, мы-то чего? – мямлит бритоголовый, стыдливо уставившись в пол. Теперь он всем почему-то интересным кажется. Один лишь Дима пытается оправдаться и свалить все именно на Женька, при этом как-то суетливо бегая вокруг парня – он сам вздумал «прикурить». Будто и не было минуту назад никаких «да ты же чуть-чуть!», «да не ссы ты!», «это весело!». Всем страшно как-то. Неуютно. Хотя большинство членов этой шайки и не такое повидали.

Втроем они пытаются уложить выпавшего из реальности Женю на диван, но как только им удается наконец отцепить его руку от спинки и парень делает первый, казалось бы, успешный шаг в нужном направлении, то валится на пол, начиная при этом громко материться. Громко – это не то слово. Он матерится безудержно. Таких матов никто никогда не слышал и представить не мог. Он захлебывается бранью, не успевая высказать, а просто выплевывая, отхаркивая ее из себя:

– ПИДОРАСЫ! УЕБАТОРЫ МММСУКИ ЕБАНАШКИ ХУИЛЫ КОНЧЕНЫЕ. ЕБАНОИДЫ. ТВАРИ. МРАЗИ. ПИЗДАЛИЗЫ ЕБУЧИЕ. МУДИЛА ЗАЕБАНАЯ.

Кто-то пытается отрезвить его, бьет по щекам, Дима льет на него бутылку воды, припасенную на случай сушняка, но все это дает противоположный ожиданиям результат: парень начинает лишь орать громче прежнего.

– ПОШЕЛ НАХУЙ УЕБУ ЧМО ТЫ УЕБОК МУРЛО ХУЙЛО ЕБАНОЕ ЕБАН ПИЗДАРИК. АААААААА. Я ТЕБЯ В РОТ ВЫЕБУ ЧУВЫРЛА!!!

Завоняло говном. Человек продолжал кричать. Кто-то из толпы спросил:

– Так че делать-то?

Дима, стараясь сохранить самообладание, ответил:

– В душе не… Чаю. Сколько курю, такого никогда не видел.

Сергей проснулся от третьего будильника. Поспал всего пять часов. При хроническом недосыпании это будто просто медленно поморгать – желание провалиться в сон никуда не девается. Напротив, только балуешь себя такими огрызками, отчего еще глубже в нем утонуть хочется.

Сейчас вот хотелось дико. Безотлагательно. Без промедления. С кровати встать не успел, а уже клонит. Задержаться на работе позволяется хоть на десять часов, а вот в девять ноль-ноль ты уже обязан как минимум отметиться на проходной. Желательно бы у себя в кабинете сидеть, бумажки ковырять.

А задерживаться сейчас приходится часто и надолго – кучу дел нужно отправить в суд, планы у всех горят, палки нужно делать. Год ведь к концу близится. Сергей пытается хоть как-то нивелировать ту задницу, которая наступит в самом-самом конце года. От стажера пока пользы немного, да и вряд ли будет. Этот годится, только чтоб корешей своих ссучить. Пока кореша есть – будет стажером на должность следователя, а вот кончатся – извините, вы нам не подходите. Можете в оперативной работе себя попробовать. Опер из него нормальный, возможно, выйдет. Он весь – одно большое туловище, а мозгов – с гулькин нос. Кому занес, интересно, чтобы взяли на стажировку? И сколько? Сергей вот в свое время занес двести. Но тогда цены другие были. Рубль стоил о-го-го!

Испытуемый пока обработал троих: видно, что старается. А толку? По глазам видно, зачем пришел. Блестят, когда беда у кого-то. Власти хочет. Денег желает. Может, не дав никаких рекомендаций, Серега вообще доброе дело сделает? Борзеть ведь начнет, сядет или того хуже. Никакой жалости у этого дебила к людям нет. Бывшего одноклассника засадил.

– Бля, братан, у меня друг приехал с Москвы. Есть где вырубить?

– Конечно есть, пойдем.

Вырубили. Он ему, оп, корочку показывает и в отдел везет. Мразь. Фу. Но иных скоро вообще не останется: старики до пенсии дотянуть хотят, а кто почеловечнее – в ужасе бегут. Останется скоро одна шваль с такими начальством и реформами, с такими требованиями, с таким отношением. А начнешь горланить, о справедливости публично заикнешься – выдавят, как прыщик.

Завтрак был спешным: пока принимал душ, чайник закипел, и, закинув в желудок остатки засохшего печенья и два куска холодной пиццы четырех дней от роду, запив это растворимым кофе, Сергей вышел из квартиры. Раньше зарядку каждое утро делал. Разленился. Некогда.

Жил он не богато. Зарплата в сорок тысяч рублей, двушка в новостройке на окраине города, ипотека за которую почти выплачена, «мазда». Тоже кредитная. Отпуск не на сладких островах. За границей-то был всего раз – в Грузии. Обычно не дальше области заносило: в студенчестве не было денег на путешествия, теперь нет еще и времени. Да и бумаг кучу заполнить надо, чтобы уехать.

Серьезными делами Серега не промышлял. Помогал изредка нуждающимся: статью переквалифицировать, например, за круглую сумму, но и такое было всего несколько раз. Хоть и не последний человек, да в случае чего слово замолвить за него некому будет – не из потомственных. Своим трудом, можно сказать. Оплошаешь – сам на зону отправишься. Брал, когда был уверен. Брал, когда нужно было показать, что ты такой же, как остальные, – лояльный. Иначе не приживешься.

Случалось, посещали мысли бросить все и уехать куда-нибудь подальше. Принять пару раз на лапу. Ну, поделиться, а потом все. Останавливало в первую очередь то, что больше ничего не умел. Только ловить преступников и сажать их в тюрьму. Были настоящие преступники, но такие часто уходили от ответственности. Нет, платили они не Сергею, а кому-то, кто повыше да повлиятельней. Другое дело, когда кто-то молодой за «покурить на вечер» прилипает под статью. Помочь можно. Сергей ведь и сам абсурдность закона осознает. Сам «камень» хранит дома, но особо не злоупотребляет – так, плюшку в неделю, не чаще. Поделился товарищ из опергруппы. А что?

Не давало уйти и ощущение собственной нужности: город едва ли становится чище, но когда редкий настоящий барыга сидит в тюрьме – понимаешь, что делаешь благое дело.

Хотелось уже и личной жизни. Не было времени на что-то серьезное, сначала из-за учебы, да и где там. Это же даже не город был, а поселок, где кругом мусора одни. Студентки? Нет уж. Сук, подобных им, еще поискать… Потом командировки начались. Теперь из-за пачки дел, которая разрасталась и громоздилась на столе. Разберется. Появится. Все скоро появится.

Бывало, приводил кого-то домой: возьмешь отпуск, загуляешь по барам да кабакам, снимешь какую-нибудь женщину симпатичную. Покажешь ей дома свой «пистолет». У них ведь образ полицейского другой в башке – который сериалы нарисовали. По факту же – жилище пустое, пыльное и холостяцкое. Не до жилища следователю. Утром женщина и сама с разочарованием вздыхает, уяснив, что и в этот раз ошиблась, пропадает навсегда, о чем, впрочем, Серега раньше и не переживал. Теперь вот гнетет изредка. Часики затикали?

Тик-так.

Тик-так.

Твоя жизнь идет не так.

Сначала Костя отправил депешу в «телеге». От звука ее уведомлений Андрей всегда вздрагивал, предчувствуя нехорошее.

Вернее, написал-то он не совсем так. Если письменная речь Андрея была относительно чиста, то Костя пренебрегал знаками препинания и часто делал нелепейшие грамматические ошибки. Иногда было очень сложно понять, что он вообще имеет в виду, и на расшифровку сообщения требовалось несколько минут, и то окончательно убедиться, что это был вопрос, а не утверждение, помогало нетерпеливое «ну так че», посланное вслед, получив которое Андрей принимался в ответ стучать по цифровой клавиатуре. Сейчас все было более-менее ясно: «подъезд» был «падом», а «здоровенный мужик» превратился в «бугая».

При встрече Костя пояснил подробнее:

– Прикинь, сидел на крыльце, курил, Леху ждал, подъезжает тачка. Выходит мужик, заходит в падик. На меня вообще ноль внимания. – Он возбужденно начал свой рассказ сразу, стоило пожать руку. – Через две минуты вышел, сел в тачку и уехал. Такой типа серьезный весь. Пиджачок и брюки.

– А, так, может, он к кому-нибудь заходил просто?

– Ага, к его соседке. – Он улыбнулся, изобразив руками очки. Единственная соседка по этажу у Ёзы была «не от мира сего». Женщина лет сорока пяти, в гаррипоттерских очках, не решавшаяся сказать и слова в присутствии кого-то из компании. Только лишь завидев кого-то издали, она бросалась в обратную от неприятностей сторону. – Я же потом проверил, после него зашел, а клада уже нет.

Андрей думал, что всю эту химию всасывают в себя только подростки, уже отказавшиеся от молока матери, но пороха не нюхавшие, или конченые нарколыги, у которых денег нет на что-то тяжелое, например. Если честно, то даже как-то отлегло: когда конечный потребитель – это вполне сознательный человек, однозначно он делает выбор сам. Костю подобная ситуация тоже удивила. Он кутил со многими. Случалось, это были стаи по пятнадцать особей, но это в другом районе, который славится безбашенной молодежью, укуривавшейся вхлам и в открытую бродящей по улицам с бульбулятором в руке. Но вот чтобы кто-то старше тридцати, по кому и не скажешь, что он употребляет, ездил поднимать закладку с синтетикой? Это не совсем укладывалось в голове. Был только один случай, когда довелось «оттягиваться» с человеком, успевшим даже в тюрьме отсидеть. Это был первый раз, когда Костя попробовал соль. Вспоминалось то время как нечто очень туманное, спрятанное не просто за дымкой, а за настоящей мглой, сквозь которую и не разглядеть уже ничего.

Собралась постоянная на тот момент компания из шести человек, куда неизменно входили Иля и Ича, и совершенно случайно в нее затесался тезка Кости, только на десяток лет старше. Провел в тюрьме семь лет и лишь пару недель назад освободился. Если верить этому человеку – отсидел он ни за что. Но все так, видимо, говорят. Подставили и закрыли, в УДО отказали. Предала девушка, с которой он был помолвлен. Сама развязала конфликт, в котором парень за нее «вписался», и одно ее «нет», сказанное в зале суда, покорежило человеку жизнь.

По его словам, не отчаивался – планировал наладить дело по ремонту компьютеров. У него получится, пусть и худо-бедно – временами голодая и перебиваясь на квартирах своих знакомых. С судимостью жизнь становится сразу же переломанной в нескольких местах, и приходится ползти, спотыкаться, искать обходные пути и черные ходы, которые тоже очень часто закрыты. На карьерные лестницы можешь даже не засматриваться – не одолеешь.

В ту ночь он до самого рассвета повествовал развесившим уши парням о жизни в тюрьме и вещах, которые не рождаются в башнях глупых и молодых.

«Не разменивайтесь на эту шляпу, – говорил он, показывая на сверток, в котором оставалось еще приблизительно 0,5. – Жалеть потом будете, что столько всего упустили».

«Ты давай это, насыпь еще, а то чего-то попускать начало уже. Надо сегодня добить, чтобы на завтра ничего не осталось, а то опять день насмарку будет».

Всего этого, впрочем, Андрей не застал. Меф он не пробовал. Костя ему эту историю не рассказывал. Каждый удивлялся по отдельности.

Две недели трудились по одной и той же схеме, не меняя ее даже в мелочах: как только незримый оператор отправлял Косте адрес в зашифрованном письме, которое мог прочесть лишь получатель – а в случае, если кто-то иной захотел бы подсмотреть, оно превращалось в бессмысленный набор символов, – он тут же списывался с Андреем, не покидая интерфейс мессенджера, и предлагал место встречи неподалеку от обозначенного адреса. О какой-то дополнительной шифровке с тайными и заранее оговоренными кодами и локациями Костя слышать не хотел – отмахивался и кривил лицо, если Андрей заводил об этом разговор. Немного прогулявшись и осмотрев местность, один из них отправлялся на подъем, когда выдавался удобный момент, второй – вслушивался и вглядывался во все, что творилось вокруг. Вызывали такси, пройдя, хоть какое-то расстояние безопасности ради, мимо нескольких зданий, ехали к Андрею. Три раза ездили и к Косте. Если его отец был на смене, то квартира оказывалась пуста – мама с мелким все еще была в отпуске.

Иногда поднять закладку удавалось не сразу. Чтобы выйти на «прогулку» вечером, нужно было завершить все приготовления днем, поэтому до адреса, который выдавал немногословный менеджер, ребята старались добраться максимально быстро. Иногда это были довольно оживленные дворы, где на площадках резвилась малышня, а обыватели бесконечным потоком сновали по своим делам. Будто их точка респауна находилась прямо за углом, чтобы актор не застал самого момента их появления, и все казалось достоверным, как в жизни. Будто по скрипту кем-то неведомым заложено: каждую минуту кто-то новый, процедурно-сгенерированный, должен пройти мимо, а твоя задача – успеть, выкрав секунду. С первой попытки. Увлекательный геймплей. Думать, что ждет, если эта попытка не удастся, не очень-то хотелось.

Раз оптовый тайник им оставили в гаражном кооперативе, под одним из выцветших бордовых контейнеров, к заднице которого еще нужно было подобраться, пробившись сквозь гору бытового мусора, которым оказались завалены все подступы. По соседству чинил свою колымагу мужик лет пятидесяти, загнав автомобиль на деревянную эстакаду, которую тут соорудили для общего пользования. Ребята сделали вид, что проходят дальше, и ретировались с намерением вернуться сюда через полчаса. Полчаса ничего не изменили. Через час и даже через два старинный «опель» не желал подчиняться своему хозяину, кокетничая и привередничая, но и владелец отступать не собирался. Больше никого, казалось, в кооперативе не было – кому оно надо, в середине рабочей недели? Это в выходные тут все оживает: одни пьют, другие чинятся, кто-то катер готовит. Подобные гаражные городки – целый мир, со своими обычаями и традициями, по которым можно не одну диссертацию написать о досуге или субкультурах.

В животе уже начало просяще урчать, и в тот момент, когда они в очередной раз проходили по соседней линии, мимолетно взглянув на мужика, нервничая и злясь, в ту минуту, когда Костя уже в шутку предложил ударить его чем-то тяжелым по голове, у мужчины запел телефон, который он спешно выудил из нагрудного кармана жилетки, и после короткого разговора быстро сложил весь инструмент в контейнер, хлопнул капотом и уехал.

Наконец большой сверток оказался в рюкзаке Андрея, и друзья отправились домой. В первые дни они передвигались на автобусах, пока не пришла выплата за три рабочих дня.

Если дорога вела к Косте, Андрея по пути ожидал психологический барьер. В одном месте трасса была прорезана рельсами, и, когда приближался какой-нибудь состав, вывозящий недра нашей великой страны в страну поменьше, но помогущественней, – шлагбаум опускался, преграждая гражданскому автотранспорту движение на несколько долгих минут. Наши могут и подождать.

Два года назад Андрей возвращался домой из университета – тогда они с Костей были еще практически соседями. Автобус остановился на этом переезде, хлипкие красные шлагбаумы расчистили дорогу для поезда, которого еще даже не было видно на горизонте. Впрочем, долго ждать не пришлось: что-то замельтешило под окнами, тени прошмыгнули к водительскому месту, распахнулась задняя дверь автобуса, через которую в салон стремительно влетели фигуры в бронежилетах и масках, вооруженные автоматами. Женские крики перемешались с громкими приказами. Осмотрев пассажиров, с интересом пялившихся на них в ответ, бойцы вмиг выцепили нужного человека и вывели его из салона, нежно положив лицом в асфальт. В этом же автобусе нашлись понятые, а оставшихся забрала следующая маршрутка.

Новости расходятся быстро, да и местное телевидение, охотящееся за локальными сенсациями в сером и скупом на события городе, подключилось моментом: парня приняли с наркотиками – он перевозил в своем портфеле такую же оптовую партию, какие теперь возит в старом сером рюкзаке Андрей. И отныне всякий раз, когда автобус приближался к железнодорожному полотну, Андрей закрывал глаза и старался ничего не слышать, выгнать плохие мысли. Хорошо, что пока ни разу не довелось остановиться, пропуская вагоны. Удача была благосклонна. А может, все, что можно было вывезти с Русского Севера, – вывезли.

– А на кого мы работаем? – решил уточнить у друга Андрей. – Ну, в смысле, что вообще о нем известно?

– Магазин называется «Гагарин».

– Это я видел, – кивнул Андрей.

– Никто не знает ничего об организаторе и владельце. В том и плюсы, что все движухи эти теперь в даркнете. Схема, вообще, может без его участия происходить. Магаз-то давно работает. Сидит себе этот Гагарин где-нибудь на Луне, коктейли на пляже лакает. Анонимные платежи и всякие другие прелести прилетают к нему раз в неделю. И все. И никогда его уже не найдут. Биткоины, анонимность и все такое.

– Не совсем так, – Андрей перебил, – отследить можно, кто, кому и что перевел, но узнать, кто владелец, – это да, уже проблема. Получается, если сам где-то проколется только.

– Да, вроде того… – растерялся Костя, который привык, что уж в этом-то «темном мире» он знает все, что именно он выступает гидом, ведущим несмышленого товарища. Именно он ведет игру, он во всем и всегда главный в их небольшой команде. – Плюс шифрование. Никто не прочтет переписку магазина с покупателем, ну и лично никто никого не видит. Думаешь, кто делал нам этот клад?

Он достал из кармана сверток и одним движением прилепил его под лестницу, ведущую к трансформаторной будке. Андрей принялся строчить описание в смартфон. Они задержались на месте лишь на пару секунд.

– Такой же, как мы, только поопытней, – предположил Андрей.

– А вот ни фига! Вполне возможно, что он. – Костя ткнул пальцем в высокого мужчину, медленно шедшего по противоположной стороне пустыря с животным, имевшим когда-то общего предка с волками, на поводке. Казалось, что наоборот, это собака тащит вперед безучастного своего владельца. – Он, может, делал. Тут, ваще, кто только не замешан.

Андрей задумался.

И правда, ведь это просто стереотип, что в России наркотики употребляет молодежь: репортажи по телевизору, мемы «Вконтакте», сленг тоже кажется подростковым. Есть же и те, кто еще в восьмидесятых несистематически употреблял, а значит, хорошо знаком с этой сферой. А если такой человек был в теме всегда? Застал всю историю развития наркобизнеса на собственном опыте? Такие люди знают гораздо больше, чем сопляки, обитающие в даркнете. Да и вообще, в стране кризис, обложили гады со всех сторон санкциями, деньги каждому необходимы. Вспомнился и мужик, о котором рассказывал Костя, – тот, что вес забирал в подъезде Ёзы, а вот Костя припомнил другое.

– Помню, был случай, мы тогда ваще малыми были, – неспешно начал он, – в районе деревни жил мужик. Его вроде как смотрящим поставили, и все нормально было, но он начал спустя какое-то время борзеть: деньги с людей тряс, бегунков отправлял, когда кто-нибудь звонил и хотел вырубить. Полный сервис, короче. Коттедж здоровый построил, ездил на темно-синей «бэхе», а потом на «гелике», помнишь?

– Не-а. – Андрей помотал головой. В детстве все крутыми машинами восхищались, а его как-то обошло стороной.

– Участковый типа в доле был. Жалобы если какие-то поступали – заявления терялись. А потом кому-то, видать, сильно надоело это все, и он решил достучаться куда надо. Сразу приехали ФСКН, или как их тогда называли, не знаю, – пожал плечами, – ОМОН, милиция. Половина поселка сбежалась посмотреть. Мы с Лехой тоже на великах прикатили позырить, когда услышали, но там такой забор, что ни хрена не видно. Ну а потом начали рассказывать. Короче, они приехали, скрутили мужика, стали обыск делать. Коттедж – на тещу записан, машины нет, во дворе только «Волга» ржавая. Они уже думали, что ошиблись, но в сарай заглянули, а там погреб. И говорят, охуели просто. – Костя замолчал, нагнетая и ожидая реакции Андрея.

– Ну?

– У него там пять двадцатилитровых бутылей было бошкой под завязку забитых. И все по науке: своя оранжерея, кустики, лампы, обогреватели. Я ваще не понимаю, зачем он выращивал, если у него такой вес был – это явно не из его урожая. – Он чуть ли не облизывался от зависти. – На это весь город можно было накуривать неделю.

– И что стало-то?

– Ну, говорят, ствол еще нашли. Его закрыли, но он уже вышел. Лет восемь, может, прошло. В доме, кстати, теперь какой-то мусор живет, ы-ы-ы, – загоготал Костя.

– Как в сериале энтэвэшном.

– Да-а-а, а сейчас на районе вообще строго все, – погрустнел вмиг он.

– В смысле? – Бандитские разборки Андрея никогда не интересовали.

– Ну, есть такой мужик, Никелем зовут, слышал? У них вроде как банда. – Он замялся, выбирая подходящее слово. Слишком уж оно старомодное, выдранное из фильмов про итальянскую мафию. – Они у киоска все время трутся, это кого-то из них. И они типа крышуют всю наркоту.

– В смысле, сами барыжат?

– Ну… Не совсем. Ты когда в армии был, тут вообще жесть началась: в любой подъезд заходишь, а там на этаже «буль» лежит забитый, прямо на батарее или за мусоропроводом, кури не хочу. И им предъявили те, кто постарше, что так нельзя. Раз район ваш, вот и держите его в порядке. Они и взялись.

– Как?

– Ну, увидят тебя ушлепанного – заплатишь десятку, второй раз на глаза попадешься – сломают руку и пятнадцать. Увидят третий… Третьего пока не было ни у кого.

– Убивать же не будут, – закончил за Костю Андрей.

– Да не, гонишь, что ли. Не отморозки же. Сами, кстати, они курят. Я как-то раз с двумя из них в бане у кореша праздновал день рождения, так они паровоз за паровозом пускали, но только натур.

Андрей не знал, что ответить на все это, поэтому просто продолжал идти молча, разглядывая землю, и тоже на минуту метнулся в сторону, чтобы оставить посылочку. Опасаться стоит не только полиции и добропорядочных граждан, которым делать нехуй. Остерегаться нужно вот таких местных царьков, которые за двойные стандарты обеими руками.

Два календаря на кухне поменять, и порядки в этой банде тоже переменятся: кто-то подсядет на меф, затянет второго, и употреблять несистематически начнут почти все. Только двое окажутся в стороне. За каких-то полгода наркотики станут обыденностью в их строю, вся эта братия превратится в рядовых потребителей, на которых очень многие продолжат таить обиду. Выместят. Достанется каждому. Залезут в долги, потому что в большой компании кристаллы кончаются быстро. Один сдохнет, начав загонять в вену. Другой опустится до общения с самыми темными маргиналами, за пару месяцев сам превратится в одного из них. Остальные еще останутся похожими на людей. Последний киоск на районе закроется, будет изрисован, обоссан, а затем и сожжен холодной октябрьской ночью ради шутки местной детворой.

Когда работали вместе, то фасовка проходила быстро: сначала взвешивали россыпь, ложкой заталкивая ее в зип-лок, затем меф. Два пакетика укладывались в один, и уже его обматывали черной изолентой. Если оператор давал задание сделать разные по весу закладки, цвет оболочки менялся на другой. Все это тонуло в карманах.

Курить Костя не переставал. Андрей подозревал, что каждый раз после того, как работа была закончена, он держал курс на квартиру к Ёзе и упарывался там вместе с ним. Лишний вес имелся всегда – с каждой партии как минимум несколько грамм миксов и совсем немного порошка. Андрею все это было нисколечко не нужно, хоть друг всегда честно предлагал поделить. Огрызков им наверняка хватало, чтобы устраивать себе отдых, а иногда и подключать еще кого-то к таким посиделкам. Но чаще всего они кутили только вдвоем, жадничая драгоценностью: в темной комнате что-то транслировал маленький рябящий телевизор, и два тела перед ним были погружены в сон. Всю ночь передачи сменяли друг друга, актеры тужились, но не добивались внимания спящих зрителей. Квартира еще сильнее промерзала. Ёза немного отходил, разжигал огонь в печи. Становилось малость теплее, но сквозняки быстро возвращали все на свои места, и тогда он укрывался грязным одеялом, не снимая верхней одежды и обуви.

В том, чтобы выходить на работу, в паре имелись свои плюсы: пока один делал клад, второй присматривал за прилегающей территорией, стуча по кнопкам клавиатуры и занося описание в заметки. Контроль над окружением упускать нельзя ни на минуту: улицы извилисты, из окон могут торчать любопытные глаза, камеры следят со стен. Несколько раз наблюдающему приходилось давать команду «отбой» и спешно удаляться с места, потому что в момент заклада в зоне видимости проявлялась подозрительная активность. Значит, не зря.

Костю окружающее беспокоило гораздо меньше – он слепо выполнял работу, спешил быстрее закончить начатое и вернуться к Ёзе в квартиру, чтобы довольствоваться объедками. Для него происходящее – привычно и повседневно.

Андрей придерживался иного мнения: если ты на поводке, не забегай вперед. Он ни в чем не был уверен, он продумывал безопасность. Вот только на его неопределенный план действий друг махал рукой, продолжая делать по-своему, что раздражало и выводило из себя. Андрей смотрел вперед, зная, что у счастливых лиц обычно много нулей, в то время как его товарища деньги совершенно не заботили. Он транжирил их на бездумные развлечения: покупал еду, готовясь к убойным вечерам с Ёзой, рассказал Андрею, как съездил в сауну прошлой ночью в компании Леши и каких-то мутных ребят, которых Андрей с детства предпочитал обходить стороной. Деньги, конечно же, отщелкивал за эту поездку Костя.

Как-то раз, когда Костя отлучился домой по звонку отца, Ёза рассказал, как это было: перенюхав, Костя предлагал вызвать проститутку и оттрахать ее толпой, Леша привел довод против – далеко не каждая эскортница согласится на «тройничок», и это немного остудило Костин пыл. Он был большим ребенком, а все дети те еще эгоисты.

На третьей неделе Андрей предложил Косте работать «посменно», тот согласился. В его голове эта мысль тоже начинала зреть: мама вернулась из отпуска, он принялся изображать какие-то телодвижения, направленные на имитацию полноценной жизни. Получалось, что сутки работал Костя, второй день должен быть выходным, третий – смена Андрея, а четвертый – тоже свободен. В идеале. С таким раскладом выходил сладкий график – один через три, но случалось, что оператор скидывал адрес закладки на следующий же день после выполненной работы, не давая продыху. Тогда выходной приходилось отменять и срываться за кладом. Ненормированный график.

В целом так было гораздо удобней. Дело не только в том, что от ежедневного напряжения устаешь и за пару недель в подобном ритме просто забываешь, что такое спокойствие, не можешь вырвать из головы мысли о работе. Забываешь, как это – не оглядываться и без всякого усилия держать ровный шаг, казаться нормальным, как все. Дело было и в Яне.

Общение в социальных сетях быстро перетекло в живое: они встретились в кафе, поужинали, выпили бутылку вина (которое Андрей не очень любил). К этой встрече он даже оделся серьезнее, чем обычно: прикупил рубашку и куртку, чтобы хоть каплю соответствовать ее стилю. Ему было неуютно в подобных местах: официант, меню, тихая музыка. Говорили в основном о какой-то чепухе, громко смеялись. Так, что люди за соседними столиками недовольно косились и пошикивали. Эти ее взгляды, которые она бросала в ответ тихо злящимся, лишь раззадоривали и побуждали к еще большим глупостям.

Потом речь зашла о работе, Яна рассказала, что работает в студии танца, преподает что-то эротическое, но что именно – не запомнилось. Слово «стрип» в названии явно намекало на верные ассоциации. Когда Яна спросила Андрея о его работе, пришлось соврать. Начал издалека и сказал, что раньше работал в сотовом ритейле, приправив свое повествование парочкой смешных историй, связанных с клиентами. Надеялся, что удастся увести разговор подальше от нежелательной темы, но, просмеявшись, она спросила: «А сейчас?» – и Андрей, уже готовый к ответу, моментально бросил: «Теперь на складе в промзоне – принимаю, считаю и отправляю алкоголь по всему городу». Он любил работать в промзоне. Только вот травил людей совсем не пойлом. Обошел, так сказать, острые углы.

Ответ Яну удовлетворил – она покосилась на вино и, видимо, хотела что-то спросить о нем, но Андрей, абсолютно в вине не разбирающийся, опередил: «Может, двинем на улицу?» И они, закрыв счет, ушли. Бродили по городу. Яна постоянно что-то щелкала на свой старый пленочный фотоаппарат.

Все предыдущие опыты с вином оставили лишь негативные впечатления. Дни рождения на кухнях и в подъездах. Дешевое, из коробки. Лезет назад. Голова болит наутро так, что ЧТО-ТО и не думает собираться из отдельных букв в нечто целостное. Это же оказалось вкусным. Еще бы. Двушка за бутылку. Или просто кажется, потому что заплатил? Никогда ведь не признаешься, что отдал деньги за дрянь.

Когда прощались, очень хотелось выведать, откуда же она знает Костю. Вопрос в голове был подвешен на крюки, подобраться к нему оказалось сложно. Андрей уже выбрал интонацию, мысленно построил предложение, готовясь вызволить его на свет, но, прощаясь, она сама сказала: «Косте привет», засмеялась. Андрей, попытавшись изобразить безразличие, ответил: «А ты, кстати, откуда его знаешь?» Потом расскажет, в другой раз. Сказала и нырнула в уже знакомый подъезд, оставив его наедине с подозрительными мыслями.

У Кости, к слову, были свои дела: родители иногда оставляли его нянчить братюню, уезжая на дачу, изредка он навещал бабушку и, пожалуй, больше ничего людского не делал. Все это происходило достаточно редко – в нормального человека он играл урывками, понарошку. Андрей начинал понимать, что так долго продолжаться не может. Он осознавал, что иметь дело с ним небезопасно, но и если уйти сейчас – денег практически не будет. Стоило ли так рисковать ради ничего? Особенно теперь, когда что-то начинает складываться.

Можно слиться с работы на этого оператора и начать все самому – Косте это явно не понравится, он посчитает это предательством, а значит, растрындит кому-нибудь еще, пойдет слушок. Слухи могут привести к неприятным последствиям. Можно и не говорить о своем решении. Сообщить, что все, завязал с этим, что струсил. Пусть он там думает что хочет. Еще чуть-чуть опыта набраться – стартовать самому.

Если делить работу – можно даже не встречаться: какая разница, чем занимается Костя, если Андрей получает деньги за каждую свою закладку? С оператором общается только друг, Андрей не фигурирует нигде, но работу выполняют поровну: прагматичный и аккуратный мальчик, думающий лишь о себе, и заядлый наркоман, полгода назад заложивший в ломбард золотую цепочку матери. Он, конечно же, собирался выкупить ее обратно, да просто запамятовал.

Когда на первые три выходных ушел Андрей – было радостно и спокойно, напряжение спало, он даже почти не курил весь день. За те несколько суток подряд, что он провел вместе с другом, когда оператор не давал им спокойно выдохнуть, легкие пропитались смолой, отсырели и напоминали хозяину, что пора бы притормозить с вонючими сигаретами. Казалось, и Костю подобная проблема должна посетить, но его легкие, прокуренные реагентами, никак о себе не напоминали. Законсервировались. А ведь все школьные годы ходил с ингалятором, на случай внезапного приступа! Поглядите, что делают спайсы животворящие!

Весь световой день Андрей провел в квартире, прибираясь и пританцовывая под музыку, перемешавшуюся в плейлисте. Яна была чем-то занята, поэтому практически не отвечала на его телеграммы, изредка мелькая в Сети и стреляя в своего ухажера короткими «ха-хах». Он пытался казаться не пасмурным. В эти сообщения он соскребал все оставшиеся крохи чувства юмора, убитого юдолью, сметал остатки эрудиции, заодно опустошая и запас мемов. Ближе к полуночи зашел Костя, принес весы и упаковочный материал, закончив с работой.

– Можешь у себя оставить, я завтра новые куплю.

– Лады, – ответил Андрей, довольствуясь первой сигаретой за сутки. Парни стояли на лестничной клетке. Свет постоянно гас, и приходилось притоптывать.

– А то таскать каждый раз – заебет.

– Ну да… – задумчиво протянул Андрей, сминая окурок о жестяную банку.

Разговор не клеился, тут только один верный вариант – пожать друг другу руки и разойтись.

– Мне кажется, теперь он нам отдохнуть вряд ли даст, и завтра будет пятый день подряд. Так что не планируй ничего особо. Напишу, когда скинут адрес.

Такси подъехало. Приложение напомнило об этом навязчивым уведомлением. Костя спускался по лестнице. Тоже его, что ли, параноило? На лице дребезжала кривая улыбка – на этот раз пронесло.

Вспомнилась школьная игра, в которой несколько участников носятся под музыку вокруг стульев, количество которых на один меньше, чем игроков, и когда ноты прерываются – выбывает тот, на кого стула не хватило. Теперь в этой игре осталось двое, а ведь когда-то каждый занимал места для обоих, играя не по правилам. Лишь бы вытащить товарища. Стул остается один. И что делать? Не было ничего такого. Привираешь.

На следующий день, когда стрелки часов уже подбирались к шести вечера, продзинькал мобильник, – это Костя переслал сообщение в «Телеграме»: «Ленина 3, второй подъезд, на третьем этаже, за мусоропроводом, черный пакет на уровне метра от пола, магнит. Делай 20 по 2 рос + 0.5 ск и 10 по 1 ск».

Вот теперь-то, когда предстояло выползти из своей теплой конуры, пришло осознание: все придется делать самому. Одному. Без всякой помощи. Револьвер с единственным патроном в твоих руках – очередь стрелять себе в висок. Гиря с ответственностью – на твоей шее. Сразу комната показалась такой уютной, а погода за окном – мрачной, холодной. Захотелось слиться, притормозить. Ни Андрей, ни Костя, знавший все нюансы куда лучше, не думали, что придется работать ежедневно, – такой большой спрос на наркотики было сложно даже вообразить. Неужели торчей настолько много? Они курят без перерыва, как пылесосы втягивают дорожки, полными шприцами вгоняют в себя раствор? Даже такое количество магазинов, работающих в городе, не покрывает дефицит?

Почему-то изначально казалось, что вся работа заключается в том, чтобы раз в неделю просто выходить «погулять» и получать за это хорошие деньги, но невидимый хозяин, стремясь загрести побольше хрустящих бумажек, загонял тех, кто помогал ему в развитии «бизнеса», чтобы у глупых и наивных молодых людей не было возможности отдышаться. Обессилят они, исчерпав долю везенья, – придут другие. Или это только поначалу так и, стоит заслужить доверие, ситуация переломится?

К половине восьмого Андрей уже вышел из обозначенного ранее подъезда. «Загруженный». Старался двигаться расслабленно и ничем не выделяться из толпы (этим и выделялся). Именно особое усердие и выдает всех, кто держит что-то запрещенное в кармане, беспокойно вертя в намокшей руке.

То еще чувство: едешь в забитом автобусе, понимая, что от тебя воняет. И без этого как в банке тушенки. Кажется, что уже все – ни одна живая душа не влезет, каждый пассажир выдохнул, – но на следующей остановке еще пяток людей втиснется, чуть-чуть примяв остальных. От одного воняет потом, от другого – дешевым табаком. Обязательно найдется и тот, от кого смердит омерзительными духами. Но тебя никто не переплюнет – твой запах самый противный.

Секунда на то, чтобы оглядеться по сторонам, изучить окна подъезда. Никого. Андрей подобрался ближе и просунул руку в щель между ступенями, ведущими к двери. Идеально. Вот такой клад можно снять в касание.

Два шажка назад. Зажатая клавиша громкости на телефоне. Он развернулся, пошел дальше, вдоль девятиэтажного дома. Прилип глазами к сотовому, конспектируя дорогу к тайнику. Так все же привычнее, чем что-то бубнить.

– Э, бля! – возмущенно донеслось откуда-то сзади.

Прокричавший допустил серьезную ошибку – дал о себе знать. Мозг не думал. Он в этот момент вообще отключился – мышцы сработали вместо него. Андрей рванул вперед, даже не удосужившись обернуться на зов. Когда за тобой гонится пес, громко и зло лая, незачем выяснять, какой он породы.

Мимо проносились заблюренные окна, мелькал смазанный свет качающихся в такт шагам фонарей. Рядом проплыла растянувшаяся от удивления морда мужичка в очках, проводившего взглядом процессию. Собака щемится из-за угла, за ней – на поводке какой-то баран.

– Блядь, – раздраженно донеслось откуда-то сзади. Преследователь споткнулся, на миг остановился, чтобы удержать равновесие, но шаги не отстали. Ритм задвоился.

Сбивчивый топот вновь слипся в единый ритм. Споткнувшийся заметно отстал. Не сбавляя на повороте, Андрей на миг все же обернулся: примерно двадцать метров разделяло его и раскрасневшегося, но ничуть не запыхавшегося от такой погони парня, решительно продолжавшего преследование. Чуть поодаль трусцой бежал и другой – хилее и ниже своего приятеля. Оба в спортивных костюмах, с сумками-барсетками.

За поворотом поджидал мрак: столбы кончились. Лишь вдалеке дребезжал желтый свет в окошках. Андрей просто нырнул в этот океан. Не ясно, куда плыть. Асфальт под ногами внезапно оборвался. Сначала камни задребезжали, через половину минуты лишь хлюпала грязь, забрызгивая джинсы и куртку. Огромные траншеи, продавленные автомобилями, вынудили замедлиться. Сделав еще пару шагов, Андрей влетел в лужу по щиколотку, ноги залило. Похуй.

Нащупал тропу. Преследователь двигался аккуратнее. Он знал, что ждет его впереди, Андрей же слепо улепетывал.

Развилка. Слева – вытоптанная тропа, тающая в парке, справа – деревянные мостки, ведущие к частным домам, большинство из которых не подают признаков жизни. Андрей рванул влево. Именно темнота представлялась сейчас спасением, что было не совсем логично.

Какая-никакая дорога под ногами оборвалась вовсе, отныне предстояло вышагивать только по бесконечной грязи, по одной нескончаемой луже, больше походящей на болото. Затаился, вслушиваясь. Никаких признаков погони не наблюдалось.

В ушах запищало, сердце силилось покинуть свою клетку. Хотелось выплюнуть легкие, настолько им было не по себе от неожиданной физической нагрузки – огонь внутри пылал, доставая языками до самого горла. Смачно отхаркнул три раза. Согнулся пополам, отдышался, встав на какую-то доску, моментально скрывшуюся в жиже.

Неспешно побрел дальше. От промокших ног стужа растеклась по всему телу, начинало знобить. Жар погони в момент сошел на нет. Наоборот, потная куртка теперь служила отличным проводником. Через несколько минут показалось на горизонте какое-то здание. Школа. Андрей не решался выйти на свет, оставаясь в тени деревьев. Ну и что дальше?

За углом школы на мгновение загорелся экран сотового, заиграла веселая мелодия. Долетели обрывки разговора, кто-то сплюнул на асфальт, загоготал, перекинувшись с собеседником парой фраз.

Они продолжают пасти его. Зная район, они не полезли в болото, не нащупывали там сухие места. Эта парочка, срисовавшая Андрея в момент заклада, знавшая местность и решившая поживиться (или наказать) кладмена-неудачника, просто обошла темный парк стороной и поджидала у другого выхода.

Стараясь не шуметь и не вляпаться в дерьмо еще сильней, Андрей двинулся в противоположную сторону – через кусты и держась в нескольких метрах от проезжей части. Отодвинувшись наконец на безопасное расстояние, он вновь обратился в легкий бег вглубь незнакомого района. Оглянулся – кругом бараки. Такие же, как Лешин, только чуть пободрее. Держатся.

Пружина мерзко скрипнула, когда Андрей нырнул в подъезд. Непослушными руками он сжимал смартфон, спешил вызвать такси. Избавил жильцов от необходимости чистить почтовые ящики от спама, которым стал обтирать обувь и джинсы. Выглядел он скверно.

Вышел из подъезда перекурить и заприметил колонку – умылся, напился, подставив пересохший рот под ледяную струю, аж зубы свело, стал оттирать одежду.

Через восемь мучительно долгих минут наконец запрыгнул на заднее сиденье. Вонючий, мокрый и грязный. Водитель сморщился, окинув его взглядом в зеркало. Хорошо, что полумрак и он тщательнее вглядеться не может.

Выехали на ту самую дорогу, вдоль которой совсем недавно пробегал Андрей. Водитель рулил как-то нехотя – неспешно объезжал многочисленные ямы. Эти двое шли навстречу. В тот миг, когда машина почти поравнялась с ними, Андрей столкнулся глазами с парнем, который чуть не настиг его полчаса назад. Он оскалился, обнажив кривые желтые зубы, нагло пялясь. Андрей же показал ему средний палец, прижав руку к стеклу. Водитель лишь недоуменно наблюдал за происходящим.

Так вот он какой – целевой потребитель.

Дни катились. Один спотыкался о другой. С этого вечера что-то в броне Андрея проломилось, защитные пластины уперлись осколками в грудь. Когда только начинало затягивать в водоворот – он противился, цеплялся, боясь разоблачения так, что с трудом спал ночами. Втянуло – думал лишь о безопасности, о том, как бы быстрее заработать достаточную сумму, чтобы выйти из дела, в которое и наступил-то только одной ногой. Теперь вот, столкнувшись лицом к лицу с угрозой, тревог стало меньше. Ополовинились. Удалось улизнуть. Выжил. Он собирался закончить, вот-вот, но уже неделю откладывал это решение, понимая при этом, что кладмены долго не гуляют на воле. Понимая, что вырванный кусок всегда будет казаться недостаточным, когда можно ухватить больший, ведь он же – совсем рядом. Отстраненно наблюдал, как сама собой растет сумма на счете. Кем он будет, когда закончит? Он ничего не умеет, ни к чему не стремится. Такие, как Андрей, не имеют никаких жизненных приоритетов и целей, не готовятся к будущему с детства, жертвуя развлечениями ради чего-то высшего. Таких, как он, – большинство. Жуков. Мух. Насекомых. Никто не знает, кем он будет. Только теперь начало что-то хрустеть, проламывать скорлупу, и ломало оно не само по себе. Помогала еще и Яна. И тошно от этого становилось.

Ей, разумеется, Андрей ничего не сказал. Все ведь только-только начиналось. Они виделись раз в несколько дней, и всегда встречи эти не походили одна на другую: посещали кинотеатр, кафе, кормили голубей. Из птиц в этом городе прижились только они и вороны – важничая, гордой походкой эти птицы бродили по пустым улицам, трусливо убегая при приближении человека. Голуби были другими: вечно путающиеся под ногами, они имели наглость подбираться совсем близко, виляли между ожидающими транспорта людьми. Еще пара тысяч лет эволюции – начнут в ногу клевать. Опускаешь взгляд, а он такой: «Братишка, у тебя семечек не найдется? Ну, семечек. Семян подсолнуха, а?»

Что, если все они – это идеальные дроны, следящие за гражданами? Вы только присмотритесь к их движениям: резкие, механические повороты маленькой головки, всегда на равный угол. Вглядитесь в эти глаза по бокам, обзор которых – триста шестьдесят градусов. Лучше любой камеры наружного наблюдения. Внешне тоже почти неотличимы друг от друга – с конвейера, созданные по одному лекалу. Только окраску производители изредка меняют в целях маскировки, чтобы не вызывать излишних подозрений. Кто-нибудь видел маленького голубя? Старого голубя? Нет! Их не существует! Только картинки в «Гугле», нарисованные 3D-художниками. Поговаривают, что в жопу им вкручена табличка с серийным номером. Восьмая и девятая цифра – год производства, десятая – месяц.

Сегодня Андрей планировал встретиться с Яной. Они идут в бар. Он будет петь, смотря ей прямо в глаза. Выскажет все песней. Цены там, конечно, кусаются, но теперь это мало волнует. Больше по привычке о них думать продолжаешь.

Если до знакомства с ней Андрей почти перестал следить за собой и, честно сказать, даже зубы чистил раз в несколько дней, а пятна высохшей спермы иногда прятал под футболкой, то теперь же он основательно готовился к каждой такой встрече, по полчаса проводя перед зеркалом – маленьким и неудобным, предназначенным для умывания, а не для самолюбования. Говорят, что всякое желание следить за мелочами у большинства мужчин проходит, когда они побывают ТАМ, и ко всему дальнейшему они подступаются с неохотой и вялостью. С Андреем же случилось ровно противоположное: он горел. Они не выясняли отношения, не определяли формальный статус и не ходили по улицам, держась за руки, – голова отключалась, сомнения таяли, как случайно выпавший раньше времени снег. ТАМ Андрей уже побывал.

В тот первый вечер наедине, в огромной квартире, он сконфуженно сидел у нее на кухне, Яна расположилась напротив – они выпили бутылку хорошего вина, которая внезапно нашлась в холодильнике, приправляя его негромким разговором. Мысли Андрея поначалу были заняты совсем другим: кто написал?

Когда открыли вторую, то сидели они уже гораздо ближе друг к другу, расстояние таяло, и уже через полчаса что-то произошло. Магия никогда не происходит при зрителях. Она любит лишь двоих, которым, безусловно, крупно везет, раз они не только встретили друг друга, а встретили еще и магию.

Парочка переместилась из кухни в комнату, нежно сцепившись руками. Цифро-аналоговый преобразователь размеренно выполнял свою работу, превращая нули и единицы в звук. Музыка заставляла Яну быть пластичней, сексуальней. Андрея же она только глубже вводила в наступающий спокойный транс.

Как нормальные писатели описывают секс? И как это сделать так, чтобы вдруг это стало уместно в моем романе? Я читал разное: секс у Буковски – смешной, у Гессе – урок любви к жизни, у Селина – быстрый секс наивного подростка и взрослой женщины, использующей глупость и желание молодого человека в корыстных целях.

Знаю, что этот секс, конечно же, не был первым ни у нее, ни у него. Но в такие тайны они друг друга не посвящали. Вопрос «а сколько у тебя было до меня?» очень эгоистичен, но в то же время очень важен. По крайней мере, для Андрея. Значимость он обретет завтра или в какой-нибудь другой день, а вот в сам момент – наплевать. Сердце бешено колотится от прикосновений. Губы у нее мягкие. Ладони. Или это природа тебе нашептывает «продолжай свой род, она красивая, значит здоровая, значит дети будут хорошие», меняет восприятие? Ты без денег, жилья, перспектив – какие, к черту, дети? Эволюция сказала «надо!», ты ответил «есть!».

Нет.

Вы вот представляете, что человек – единственное существо на этом шарике, которое способно получать сексуальное удовольствие круглосуточно? Можно наглотаться виагры, сиалиса, дапоксетина, левитры, зидены, импазы, силденафила, тадалафила, варденафила, энантатов тестостерона, йохимбина – и кайфовать. Сексуальные игрушки будут лежать в шкафу, дожидаясь своего часа, как и извращенные видео на жестком диске, надежно спрятанные в скрытую папку. Нижнее белье. Куклы. Существуют даже мастурбаторы для разлученных безжалостным расстоянием пар: надрачиваете друг другу, синхронизировав устройства через Интернет. Прикольно, да?

Нет.

Этот секс совсем не такой. Он, скорее, пиковая точка в игре, где геймплей и без того увлекателен. Этот секс – пятитысячная в заднем кармане, когда в кошельке таких двадцать. И без нее было бы хорошо, но раз случилось – так лучше. И мурашки. По всему телу бегут мурашки, не уместные в этой ситуации.

Она гадала, зачем он соврал ей про работу. От женщины такого не утаишь: заметив смятение в глазах, появляющееся лишь на долю секунды, женщины сразу все понимают. И ты понимаешь, что они понимают. И они понимают, что ты понимаешь, что они понимают. Отводишь взгляд, что-то мямлишь, разговор переводишь на другие темы. Смешной. Ничего ты не понимаешь.

Кого она видела в тот момент? Закрытого мальчика. Нет у этого мальчика никого и ничего своего. Знала, что не особо приятна ему компания, с которой он связан, по непонятным причинам. Ей же всегда доставалось все, о чем она только думала, а с мужиками обстояло еще проще: кого она хотела, еще больше желали ее. Но в чем-то они были похожи.

По себе знала: каждая влюбленность кажется самой сильной, а потом раз – и очарование выветривается, интерес рассыпается прямо по дороге на очередную встречу. Пока все не так: искры, рассыпавшиеся ранее, наоборот, подбираешь. К дому подходишь, уже набив карманы, падаешь на кровать.

В подростковые годы на грабли с обещаниями и пустыми словами уже наступала: заведешь отношения, влюбишься, а парень в ответ говорит и говорит, но только для того, чтобы пользоваться. Тобой. Статусом каким-то, который ему мерещится за именем и отчеством. В конце концов понимает, что никакого статуса и нет, что «приколюх» не будет. Начинает забивать болт, мяться, что-то скрывать. И ни уговоры, ни показные страдания не помогут. С каждым разом, конечно, переживать это становится все проще, а периоды уныния сокращаются. Самые сильные они лишь тогда, когда ты сам собирался бросить человека, но тебя опередили и сделали это раньше. Вот тут и топиться можно, камень на шею накинув.

Пусть прозвучит это довольно избито, но чему-то жизнь ее научить успела, несмотря на все еще присущий инфантилизм и желание быть не такой, как остальные. Не скучной и заурядной, а яркой и немного таинственной. Она вывела для себя простое правило, которого и старалась придерживаться: никаких планов, никаких обещаний, ничего серьезного. Предыдущее «ничего серьезного», правда, затянулось на два года, но в этот раз точно будет иначе. А хоть и завяжется – пускай.

Высказав все это движениями и надеясь, что Андрей уловил их суть, она пристроилась на кровать, а он сел рядом. Они о чем-то весело болтали, утром совершенно не помня сути разговора. Что-то про космос, карму и вселенскую большую любовь. Речь зашла о книгах. Яна призналась, что очень любит аудиокниги. Андрей начал читать ей, засыпающей, вслух.

Там окно показывало смазанные ели – белый шум ноябрьской пурги, и телеграфные столбы мельтешили, как поползшие рамки кадра в черно-белом кино. Там показывали в окне Россию, которая вся-вся такая была. Там поезд ехал из Соликамска в Москву, пока они занимались ЭТИМ.

– Так Костю-то ты откуда знаешь? – промурчал Андрей, когда глаза слиплись окончательно и прикладывать усилия для того, чтобы их открыть, стало невозможно.

– Который темненький?

– Не, темненький – это Леша.

– А, – обрывисто пробормотала Яна, – мы как-то работали в клубе, танцевали и, когда уже собирались домой, увидели этих двоих. Они стояли у входа и, видимо, надеялись кого-то подцепить. Почти перед каждой выходящей девушкой одно и то же кричали, наверное: «Я же говорил тебе, что все самые красивые уже уходят». Или что-то в этом духе, – наигранно опустив брови, пробасила она.

Андрей хмыкнул. Дурацки. Глупо. В их стиле.

– Подруга посмеялась над ними, поболтали, они и познакомились. Она у меня такая… Спокойно не сидится: тусоваться и плясать. Осталась с ними в клубе, а я домой поехала. Так что, считай, мы и не знакомы.

– Тогда странно, что ты его на новоселье позвала.

– Не-а, подруга и позвала, – прошептала Яна, отворачиваясь к стене. Привыкла спать только на этом боку. Андрей приобнял ее. Вот так оно и случилось. В один вечер все поменялось. – Ну, не совсем подруга.

Утром, за легким завтраком, Андрей расспросил Яну и об Артуре.

– Это брат! – рассмеялась она, когда он подшутил по поводу не очень красивого бывшего. – А что, не похож?

– Только если на троюродного, – улыбнулся Андрей.

– Просто он дурак. Техникум бросил после первого курса. Как-то пришел домой совершенно невменяемый. Папа у нас строгий. Выгнал его.

– И чем он сейчас занимается?

– Снял на окраине однушку за копейки. Ничем не занимается. Бесполезно прожигает жизнь. Я не лезу. Пусть решает сам. Помогаю иногда деньгами, конечно.

Яна немного рассказала об отце. Именно его продуктовые магазины давили более мелких конкурентов в начале нового тысячелетия в нескольких районах города, до прихода в город федеральных сетей. Сейчас, будто какой-то рудимент прошлого, жали уже его. Рынок продолжал монополизироваться. Еще он являлся совладельцем довольно крупного торгового центра, когда-то самого яркого в этом захолустье, но теперь конкуренты поджимали и здесь. Эти оазисы с витринами теперь как грибы. Как гробы. Москва и тут строит. Мало места в столице. Плевать даже, что спроса нет. Столько людей в этом городе не живет, сколько магазинов бликует вывесками.

Человек, владеющий многим, но так и не создавший империю, был строг во всем и со всеми, но руку на семейных никогда не поднимал. Решал вопросы стратегически. Только все его тактические изыски не работали в отношении сына: что бы он ни делал, тот просто свыкался, адаптировался к лишениям и ни шага от него было не дождаться. Дочь же нашла подход к отцу, с детства пользуясь разными женскими хитростями, переняв их от матери.

Все это происходило несколько недель назад. Сегодня же Андрей позавтракал яичницей, которую всегда готовил по одинаковому рецепту: два яйца, помидоры, сыр, кусок хлеба покрошить. Колбасу не добавлял. Ее он не ел, по каким-то причинам, которые сам себе не мог объяснить. Психологическая травма из детства, вероятно. Только у кого теперь разузнаешь, верные ли память картинки подкидывает или врет?

Утро часто давалось тяжело, потому что он постоянно до поздней ночи засиживался за книгой, фильмом или, что нелепей, за компьютерной игрой. Отныне еще и потому, что переписывался с ней. Они долго не отпускали друг друга спать, обмениваясь длинными голосовыми сообщениями.

К тому же он по-прежнему предпочитал возвращаться домой пешком, если где-то задерживался. Не сказать, что было комфортно под желтым светом прожекторов, под которыми у нормальных людей едет, медленно сползая набок, крыша. Приятен был сам процесс: ветер убаюкивал монотонной песней, под чеканным ритмом, который задавался ходьбой, мысли исчезали или хотя бы упорядочивались, будто каждый шаг их слегка встряхивал, заставлял ползти к местам, за которыми они закреплены.

Сегодня он готовился к встрече, уже за завтраком устав ждать. Ел и писал своей любимой: «как ты? как спалось?»

На другом конце городка Костя тоже ел, и ему утро так же давалось непросто: он сначала забивал брюхо, а уже потом просыпался. Мама разве только ложку в раскрытую челюсть не засунула – оставила кашу, блинчики, пускай и покупные, в микроволновке, когда уходила на работу. «Дорогой сына, каша на плите. Газ я уже включила. Тебе надо только зажечь».

БУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУ УУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУМ

Косте сегодня тоже трудиться, уподобляясь взрослым. Он ел и медленно тыкал по маленькому дисплею сообщение своему работодателю, промахиваясь мимо крохотных кнопок: «привет бро сегодня будет?»

Сегодня – будет. Дождь все утро противно стучит по металлической облицовке балкона, осень окончательно взяла свое. Кто-то умрет, не дожив до весны, ни одного солнечного дня уже не застанет. Главное, следи за собой. Главное, будь осторожен.

В каждом доме с балкона свисает по одному любопытствующему с сигаретой. Эти люди бдят и стоят на страже двора. Локальные супермены. Они – вместо камер, в тех закутках, куда технику еще не успели установить, где провода не протянули. Где голуби не летают.

«Сегодня играем?» – написала Яна.

«точно)», – отозвался Андрей.

Выходило, что день свободен и можно заняться делом, которое Андрей всеми силами откладывал уже долгое время. Он промотал список диалогов в смартфоне вниз и, вычленив в коротком разговоре сообщение «может встретимся, поговорим?», сделал свайп в сторону, добавив: «может сегодня?» Оставалось дождаться ответа. В Сети раз в пару дней появляется, но вдруг.

Откладывал Андрей и другое приключение. Поход по ненавистным торговым центрам, где жужжит на ухо музыка, где «вамчтонибудьподсказать» в крохотных отделах с пугающими ценами. Хотя последнее теперь страшило куда меньше, чем пару месяцев назад. Такого ощущения никогда прежде не возникало – ты можешь купить нужную (а нужную ли?) вещь в любой момент. Родилась даже некая ложная уверенность в завтрашнем дне. У этого дня двойное дно.

В школе мама выдавала пятьдесят рублей в сутки, чего хватало на чай и две черствые булки, начинка которых будила где-то в недрах организма лишь чувство брезгливости. В универе, когда матери не стало, приходилось довольствоваться тем, что получалось достать самостоятельно.

Через час Андрей скользил вдоль ярких витрин, издалека разглядывая то, что представлено на полках. Деньги, на которые он сделает покупку, – были нечестными, грязными. Это были деньги, вырученные с продажи в ломбард телевизора. Несколько сотен – из зарплаты классного руководителя девятого «Б», сын которой не тратился на обед, а приберег довольствие. Еще пара – с украденной пенсии. Были там и не запачканные: кто-то заработал сам и всадил на дурь. А как разделить? Как отмыть?

Взгляд зацепился. Андрей вошел в отдел, чтобы примерить кроссовки, предназначенные не для северной русской, а для лайтово-европейской зимы. Примерил наскоро, в спешке, не желая отнимать много времени у продавца, пригвожденного рядом. «9990». Никогда не доводилось носить такую обувь. Может, поэтому ноги всегда либо мерзли, либо мокли. А может быть, все дело в логотипе.

Минуту посомневавшись, он решился на покупку, расплатившись наличными, снятыми в банкомате с карты, номинально принадлежавшей кому-то другому. Не стоило, наверное, так безрассудно поступать: в банкомат вмонтирована камера. Этот глаз пялится прямо в тебя, запоминая каждую секунду. И не важно, что со снятия прошло уже две недели. Память у этих камер хорошая.

Нелепое ощущение, когда ты держишь покупку в руках, сгорая от желания наконец надеть эту вещь, но делать это в магазине – глупо, стыдно. Откуда оно берется? Добираешься до своей квартиры, примеряешь по-хорошему: прогуливаешься из комнаты в кухню, выходишь покурить на балкон. Хорошо сидят, удобно.

Написал Костя: «здаров. сапорт скинул адрес на трассе, мне одному не доехать, надо че-то решать». Андрей взглянул на часы. Только полпервого. Можно и день скоротать. «Ну, подгребай», – ответил он.

Уже через час друг отхлебывал горячий чай из кружки, на которой давно уже выцвел незамысловатый узор. Золотистый ободок рвался в нескольких местах, а нарисованный цветочек, бывший сердцем композиции, поблек и осыпался.

– Ну и как добираться будем?

– Надо подумать, – ответил Костя и начал листать список своих друзей «Вконтакте».

Из раза в раз он вставлял скопированный текст в окно для набора сообщения, искренне веря в то, что ему повезет, – это именно то ощущение, которое испытывают зараженные азартом люди, спускающие квартиры в подпольных казино. И когда рулетка вертится – глаза горят, а если не получается – они пробуют снова, и снова, и снова. Только в момент вращения ты свободен. Синдром игрока. Вот и он горел в минуты ожидания и, получая отказ, чертыхался и пытал удачу вновь, не утруждая себя тем, чтобы ответить собеседнику хотя бы фразой «понял, спасибо». Он просто переходил к следующему знакомому, используя их как расходный материал.

Он ошибся одной буквой, промазав пальцем по стеклу, и подлая автокоррекция исправила слово не совсем так, как он задумывал. Утруждать себя коррекцией Костя не стал – суть ясна, почти одно и то же.

Через минуту соединение было установлено. По обрывкам разговора Андрей понял, что собеседник на том конце провода – из тех, кто «сечет». Сразу смекнул, куда нужно будет ехать и зачем – на магистраль, ведущую в столицу из этой маленькой колонии, за пост ГАИ, маршировать в лес и потрошить тайник по GPS-координатам.

– Давай, братан, жду. Нас двое, если что, будет, – Костя вел диалог сдержанно, уставившись в окно, – я напишу сейчас, куда подъехать. Ага, давай.

Закончив разговор, он отстучал по коленям простой ритм и с улыбкой протянул: «Йес».

Через полчаса к подъезду медленно подкатила черная «четверка» с тонированными стеклами, из которой доносился низкочастотный гул, – это характерно для подобных машин в отдаленных регионах. Слышно этот бас было и на девятом этаже. Стеклопакет-то наверняка ничего не пропускал, а вот стены обладали очень хорошей звукопроницаемостью: бухающие снизу соседи иногда не давали Андрею уснуть, а за стеной каждый будний вечер разыгрывалась настоящая трагедия: мать возвращалась с работы и делала уроки вместе с сыном, который неизменно кричал одну и ту же фразу, захлебываясь слезами: «Я не знаю!» Заново шуметь они начинали рано утром: крикливо-плаксивому «мама, я никуда не пойду! я не пойду в школу!» противостояло мощное «вставай, сука!». Отмазаться от этой повинности у молокососа никогда еще не получалось, но попыток он не оставлял.

Ребята спешно оделись. Андрей на мгновение задумался – в новой обуви ли выходить, – но, рассудив, что путешествие будет не самым чистым, выбрал привычные старые кроссовки. Парни сбежали по лестнице вниз: Костя успел нажать кнопку вызова, пока Андрей запирал квартиру. Новый лифт был очень медлителен, спуск на нем занял бы в три раза больше времени, поэтому поездок Андрей старался избегать.

Запрыгнули в машину. Костя – вперед, Андрей – на задние места. Костя и незнакомый парень пожали руки. Совсем не так, как принято во всем мире. Так пожимают суровые дворовые пацаны. Так, как было принято в детстве. В мире взрослых подобное рукопожатие смешно и нелепо – лишь сильное и крепкое, оно может говорить о чем-то настоящем. Смотри, я безоружен, я тебе друг, отношусь к тебе серьезно, жду взаимности.

– Это Эндрю, – как-то небрежно представил Костя своего попутчика.

– Макс, – обернулся парень и пожал руку Эндрю, немного смутившемуся такому представлению, уже по-нормальному, а затем снова посмотрел на Костю: – Ну, куда едем?

– Тридцать второй кэмэ по трассе.

– Понял!

Макс – высокий и худощавый, лет двадцати пяти, с темными длинными волосами, собранными в пучок, с недельной щетиной на лице. Одет в светлые джинсы и черное худи, с надписью «kcuf». В зеркале она читалась так, как задумано.

Он сделал музыку тише и первое время вел разговор с Костей о каких-то общих знакомых, постукивая по рулю в такт простейшей барабанной партии.

После недолгого молчания Костя воскликнул:

– Так а че, Никитос говорил, что вас приняли?

– Ага, – отозвался Максим и стал возбужденно описывать события, приключившиеся неделю назад. В повествование он пустился улыбаясь и задорно смеясь: то ли оттого, что теперь-то осознал всю нелепость своих поступков, то ли просто был таким – безмозглым весельчаком, не унывающим даже тогда, когда точно знал, что проведет ближайшие несколько лет в тюрьме. Он вообще из другой глины слеплен. Ему на работу вставать в семь, а он пьет и танцует, как в последний раз, до самого закрытия заведения. Ему завтра бабушку в деревню везти, а он фенюжит всю ночь.

Э, нет. Стоп. Получается, Костя в курсе, что парня приняли буквально на днях, что он сейчас под подпиской. Понимает, чем это чревато, но все равно просит у него помощи? Да ведь это почти то же самое, что самому с этим весом, который скоро окажется в рюкзаке, в отдел полиции прийти! Почти то же, что голодному и вовсе не дрессированному льву класть в пасть голову. Кость, ты дурак?

Пару недель назад у Макса и двух его приятелей, с одним из которых Костя тоже был знаком, кончился вес. Как люди, по-настоящему знающие толк в курительных смесях, они не покупали их готовыми к употреблению, а обходились реагентом. Причин тому было две: во-первых, на ту же сумму реагента можно взять куда больше, чем готового продукта. Э – экономия. А во-вторых, когда ты варишь сам, можешь точно контролировать убойность. Таким, как Макс, как Костя и их общие знакомые, – убойность нужна хорошая, иначе уже просто не пробивало, после стольких-то лет. А магазины иногда продавали продукт не самого лучшего качества. Что холостой патрон против толстой брони?

И вот, провозившись весь вечер, к часу ночи они наконец забрали заветный сверток «реги». Завариться решено было прямо в машине. С этим намерением и завернули в какой-то гаражный кооператив по дороге к родному району. Приготовили смесь в пластиковой миске, заботливо прихваченной из дома одним из пассажиров. Десять минут постояли, послушали музыку, выкурили по сигарете, и вроде как все просохло. Никита сказал «поехали» и махнул рукой.

Максим быстро соорудил бульбулятор и аккуратно сделал большой иглой десяток дырок в фольге. Увлекся. Отверстий получилось больше, чем обычно, из-за отвратительного качества фольги, но хуже от этого точно не станет – не забьются смолой после пары хапок.

Почти как в американских фильмах: салон автомобиля заполнил густой дым. Только этот смог – вонючий, он как облако газа, источаемого заводами, которое скомкали, чтобы уместить в тачку. Настоящая газовая камера в Освенциме, для неподготовленных людей.

Опомнившись, Максим вдавил кнопку стеклоподъемника, в салон живительной струей стал втекать свежий ночной воздух. Что происходило дальше – вспомнить оказалось непросто, но мы с вами, как сторонние наблюдатели, можем видеть картинку целиком. Хорошим ходом было бы переключиться на другого персонажа, вывести кого-то из тени и показать сцену его глазами. Какого-нибудь дворника, охранника или автомеханика, задержавшегося здесь из-за того, что пришлось весь день «колхозить» из детали для ВАЗа что-то, что подошло бы к старой BMW. Но проблема в том, что нет тут ни дворников, ни охранников, ни кулибиных. Все спят. Место-то не единожды уже проверено парнями. Поэтому мы с вами включаем режим хождения сквозь стены и парим в воздухе, как в компьютерных играх, где можно вызвать консоль и ввести команду «tcl». Боже, какая графика. Господи, какой цветокор. Все такое серое, восхитительно унылое! Выглядит-то как натурально!

Никита так и уснул с оранжевой миской на коленях на заднем сиденье. Толстовка такого же цвета совсем не по размеру – мала. В сочетании с плошкой смотрится по-особому стильно. Как в ирландских фильмах. Эти-то умеют цвет подобрать идеально. Харя его, постоянно бледная от ежедневного употребления наркотиков, сейчас казалась мертвенно-белой. Второй пассажир вышел из машины и согнулся пополам, исторгая при этом очень странные звуки, походящие одновременно и на рычание, и на бульканье кипящей воды. Простояв так несколько минут, он вдруг сорвался с места и начал бегать вокруг авто, неугомонно что-то бормоча себе под нос.

Спустя десяток минут, которые Макс и Никита провели не шелохнувшись, парень выдохся, свалился на землю и предпринял попытку заползти под машину, переключившись с бормотания на истерический крик. Вся одежда его была перепачкана липкой грязью. Этот пассажир был в ужасе, на его лице застыл перекосившийся рот – он силился отыскать в своей голове ответ на один извечный вопрос, которым задавался Платон, которым задаются и современные постмодернисты: «КТО Я ТАКОЙ?» Я – человек? Человек. Но ведь и Макс человек. Следовательно, я – Макс? Нет. Где грань? Где кончается общее и начинается частное? Как обозначить это частное?

Максим сидел за рулем. Изредка по всему его телу пробегала конвульсия. Вновь отступала и настигала волна паники, и он начинал извиваться, но спустя несколько секунд снова застывал в прежней позе. Через пятнадцать минут он уже начал приходить в себя, собрал все силы и вышел из тачки, чтобы поискать пропавшего товарища и перекурить. Он ведь прекрасно помнил, что их было трое, и не то чтобы он удивился, обнаружив приятеля под машиной, – подобные выходки почти стали обыденностью. За столько-то лет всякого насмотришься. За сколько точно, уже и не помнилось, вывалилось из памяти. Жизнь превратилась в один большой марафон, в длинный «замут».

Втягивало постепенно: сначала раз в месяц, потом на выходных, а потом компания поменялась, и как-то так получалось, что вес у кого-нибудь был практически всегда. С ним же веселее!

– Слышь, Стасян, ты чего? – Он стал пробовать вытащить брыкающегося друга из-под машины, не с первой попытки ухватив его за ногу.

– А? – откликнулся он, вернувшись в реальность. – Макс?

– Поехали назад!

– Да. Погнали отсюда… – вывалил что-то членораздельное изо рта приятель, неловко выползая из-под машины и поднимаясь на ноги. Будто и не он только что вытворял все это безумство. – Она чего-то вообще жесткая.

– Угу, – пробубнил Максим, чтобы поддержать товарища. Для Стаса любой химарь казался жестким. Его с одной-двух хапок всегда убивало до вот такого состояния.

Максим помог приятелю привести себя в относительно опрятный вид: стянул с него куртку и кинул в багажник, отыскав там какой-то не совсем чистый пакет, помог обтереться влажными салфетками, усадил в машину. Не хватало, чтобы еще весь салон перепачкал.

Двигатель зарычал, загорелись фары, тихо заиграла музыка, стартовав там, где в прошлый раз оборвалась. Она успокаивала, могло даже показаться, что все в норме, что никакого измененного состояния сознания нет. Каждый просто улетел в свои мысли. Музыка начала усыплять. Первоначальный взрыв в голове сменился залипанием, размазанностью реальности. Машина неспешно покатила по трассе, притормаживая на светофорах, и остановилась лишь на набережной, с которой открывался вид на реку, пересекающую почти всю Россию. Здесь едва ли не самое ее устье.

Когда машины нет, кто-то постоянно включает музыку на телефоне, на планшете, запускает плеер на компьютере во время посиделок. Приходится слушать то, что не хочешь, а вот стоит появиться автомобилю, роль диджея всегда внезапно выпадает тебе. Потому что и тусовки все превращаются в покатушки. Макса это очень радовало: по вечерам он искал подборки с треками, выкачивал понравившееся и закидывал на флешку, а потом демонстрировал находки своим знакомым. Часто они поддерживали его словами «да, бас – огонь», «ни хрена чел читает!» и подобными короткими восклицаниями, а под действием веществ все эти удивленные вдохи достигали пика. Такое у человека хобби, других за четверть века не обрел.

Большинство же автолюбителей-наркоманов годами не обновляет свой плейлист. Вот так идешь по улице и слышишь из машины треки, которые играли еще десять лет назад. Десять лет он гоняет одну и ту же музыку! Невообразимо!

Как только ключ в замке зажигания повернулся снова и машина остановилась, Максима вновь передернуло, будто он только очнулся ото сна, и он почти шепотом произнес: «Пацаны», в ответ на что раздалось чье-то усталое «м?». Спустя пару секунд напряженного мыслительного процесса он спросил: «А кто за рулем-то был?» – «Ты», – ответил Никита, не открывая глаз, и громко загоготал. Засмеялся и сам Максим. Выдавил смешок и Стас, который до сих пор оставался самым нетрезвым. Истерический смех заполнил тачку минут на пять и вдруг резко заглох. Тишина, так заметная на фоне тихой музыки, стала невыносимой, и, когда молчание затянулось до неприличного, Никита, смекнув, чего все ждут, вновь начал насыпать из миски в колпак. На этот раз без особого энтузиазма.

После того как бульбулятор сделал два круга по рукам, присутствующие сладко уснули, миновав фазу эйфории. Никита – все в той же позе: в капюшоне и с миской в руках, задрав макушку вверх. Максим – сложив руки на руль, Стас – свернувшись комочком на своей половине сиденья.

Макс проснулся от звука – кто-то монотонно стучал по стеклу. Повернув голову в сторону, он увидел серую полицейскую форму. Правоохранитель настойчиво колотил в окно, глядя куда-то в сторону и беседуя со своим напарником, – видимо, пытался разбудить водителя он довольно долго и сам заскучал за этим занятием. Увидев, что тот наконец очнулся, он посмотрел Максиму прямо в глаза и спокойно сказал:

– Дверь открой. – Звучало это так, будто сотрудник полиции был уверен, что дверь непременно отопрут и ничто этому помешать не может. Будто он не просил, а всего лишь прокомментировал то, что сейчас произойдет.

– Ага, щас! – ответил заметно приободрившийся Макс и принялся расталкивать спящих товарищей, сопровождая свои действия матерщиной. Те наконец протерли глаза, сонно и недовольно посмотрели на Макса. Объяснять ситуацию не пришлось – они сами разглядели двух полицейских, а когда обернулись – срисовали и патрульную машину, перерезавшую путь к отступлению.

– И че делать? – чуть не плача выпалил Стас, осознавая, что вся их троица сейчас очень серьезно прилипнет.

– Есть.

– Чего у тебя есть? – недоумевая, спросил Никита.

В ответ на это Максим развернулся к товарищам. На миг посмотрел на них стеклянным, отрешенным взглядом и, схватив из миски щепотку травы, больше похожей на опилки, засунул ее в рот. Остальные, глядя на это, сморщились, но уговаривать их не пришлось. Хорошо, что хоть полуторалитровая бутылка колы до настоящего момента оставалась почти нетронутой. Обидно лишь, что опилок этот всплывал во рту вверх, прилипал к небу. Все трое по очереди запускали грязные руки в емкость, выхватывали щепотку дурно пахнущей субстанции и с отвращением заталкивали ее в пасть. От мерзкого вкуса тянуло блевать, от запаха тошнило еще сильнее, но все секли – другого выхода нет. Сейчас, наверное, торкнет небывало – жрать миксы никто не пробовал. Никто из них даже не слышал о подобном. Такое и самым отбитым в голову не придет. Гашиш вот можно есть – это один из основных способов его употребления в некоторых странах, когда его много, а это…

Пока стадо занималось поеданием сена, подъехала еще одна машина с полицейскими. Содержимое желудка просилось наружу, а прибывший отряд готовился выбивать водительское стекло. Пришлось ребятам ускоряться.

Избавиться от улик они не успели: стекло выбили, всех троих выволокли из машины, ткнули носом в землю, туго заковали в наручники. Свежий воздух ударил в нос, и на контрасте запахов Макс начал блевать прямо под себя, через мгновение упав в эту лужу мордой, обессилев и отключившись. Да, что-то снилось. Странные видения посетили его в ту ночь: он был первобытным человеком и разговаривал с соплеменниками на неизвестном ему до этого языке. Знал только, что они выслеживают оленя.

А потом очнулся: выволокли из машины, жестко толкая, куда-то повели. Оказалось, всех троих привезли в больницу, взяли кровь, а потом уже направили в отдел. Пока оформляли, кому-то стало плохо. Никите или Стасу – Макс так и не понял: их сразу же разделили. Приехала «скорая», кого-то снова отвезли туда, откуда только что прибыли. Оказалось потом, что Стас. До сих пор валяется с острым пищевым отравлением.

Странная штука. Если у тебя в кармане лежит двадцать граммов миксов, то тебе светит срок, отъедающий огромнейший кусок жизни, а если эти двадцать граммов ползут по твоему желудочно-кишечному тракту – тебе по закону выпишут административный штраф в пятьсот рублей и поставят на учет в наркологичку.

Никита и Максим находились под подпиской. И то, что сейчас Макс, рассказывая эту историю, все дальше и дальше уезжал от города, оставив позади даже самую окраину, его, казалось, ничуть не смущало.

– И когда суд? – спросил Костян, впервые прервав повествование водителя. До этого он лишь кивал и делал удивленные глаза.

– Завтра, в одиннадцать.

Дальше ехали молча, будто наступила минута траура, будто провожали Максима в последний путь. Сколько ему дадут? Девять. Как за убийство. Может, и не выйдет уже никогда. А может, вернется уже совсем не тот Максим, который плясал до закрытия бара, когда ему утром надо было на работу.

Свернули с трассы на проселочную дорогу. Автомобиль начал подпрыгивать на ухабах и кочках, тонуть в наезженной колее, цепляя днищем землю. Костя открыл приложение навигатора и следил за медленным приближением к конечной точке путешествия.

– Тормози, – наконец сказал он, – дальше пешком прогуляемся.

Костя и Андрей вылезли на воздух, направились в лес. Действительно свежо. Андрей уже и отвык как-то.

Приятно пахло сырой травой, но сама она – вмиг промочила обувь. С веток высоченных елей падали капли, когда ветер начинал с ними играть. Противное ощущение, похоже на то, что испытал Андрей, оказавшись в строю солдат, перед которым бродит из стороны в сторону священник и, окуная кисточку в святую воду, разбрызгивает все это прямо в харю. На войне – вы русские, с вами Бог.

Птицы щебечут. Метрах в пятидесяти от дороги лежит спиленное дерево. Побродив вокруг него, Костя выдернул из земли двухлитровую пластиковую бутылку, в которой и был сделан клад. На этот раз по объему даже чуть больше, чем во все другие ходки. Как его поместили в эту емкость, не разрезав, – оставалось большой загадкой. И почему вес такой крупный – тоже казалось странностью. Их депозита, который хранился у маркета как гарантия верности хозяину, было явно недостаточно.

Из кармана Костя выудил маленький складной ножик и с противным звуком распилил пластик, вытянув из бутылки посылку. Вскрыв черный пакет и осмотрев вес, он передал его Андрею:

– В портфель убери.

Тяжелый. Только вот рюкзак остался в машине. Андрей просто засунул сверток под куртку, и друзья поспешили обратно. Тишина. Благодать. Казалось, вокруг годами ничего не происходит, но как же это впечатление обманчиво…

Двери авто вновь захлопнулись, но Макс не спешил заводить машину, и спустя минуту молчания нетерпеливо предложил:

– Ну так че, прикурим?

Костя достал из внутреннего кармана куртки зип-лок, сделав вид, что именно его они сейчас и забирали, потряс им перед приятелем. Дать знать о большом весе Максиму – рискованно. Он сразу поймет, что такой вес при себе парни держат неспроста. Где же вы раньше гуляли, ребята? Пока дело лежало на столе у следователя, за такое можно было бы и полную свободу выторговать. Это не просто наркомана с полкой на кармане слить. Тут уж глаза у любого загорятся, кому тюрьма не дом родной.

Не такой уж Костя и дурак, раз какой-то план состряпал в голове. Хотя подключать к авантюре человека, у которого завтра суд за наркотики, идея не лучшая в любом случае.

– Прикурим-прикурим, только давай сначала до города доедем.

– Ой, да че такого-то?

– Сперва – доберемся, – продолжал настаивать на своем Костя.

– Окей, – недовольно фыркнул водитель, поворачивая ключ в замке зажигания. Костя уверенным движением спрятал наркотик обратно в карман.

Назад ехали уже в молчаливом напряжении. Когда впереди показался пост ГАИ, сердце Андрея застучало быстрее: только бы не тормознули, только бы, только бы.

В миг, когда машина проезжала уже в десяти метрах от дежурившего полицейского, стоявшего на трассе в зеленом жилете, сердце замедлило ход. Невидимый выключатель кто-то дернул вниз, включив слоумо-режим, и расположившийся между сиденьями Андрей поймал на себе его взгляд – холодный и безразличный, говорящий «я все знаю». Никто не поднял свою полосатую палку, чтобы остановить автомобиль, никто не пустился в погоню. Все это – лишь плод разыгравшегося воображения и расшатанных нервов. Надо бы таблеток попить каких-нибудь. Афобазол Марина рекомендовала когда-то, чтобы вычеркнуть из жизни «тревожность», преследовавшую Андрея, стоило вступить в отношения с дамой.

Когда пост остался позади, вновь оживился развязанный ранее разговор. Выдохнули все трое, обратно приклеили на лица улыбки. Может, просто песня другая играть начала в магнитоле?

Но вновь случилось неладное: у самого въезда в город покоились две полицейские машины, беззвучно мерцая синими лампами, и от этого заметные еще издали. Они выбивались из общего монотонного пейзажа, неминуемо встречающего каждого, кто въезжал в город: дорожный разъезд, гниющие, на четверть ушедшие под землю частные дома, которым почти по сто лет, поля, частые столбы, редкие деревья, побитые люди, копошащиеся в дерьме, которое подсовывает им жизнь, и две чистые, блестящие полицейские машины, пришвартованные к пяточку на дорожном разъезде.

Шоссе в это время практически пустое: кто-то утром уехал в областные города на работу, работяги из пригорода уже добрались до центра. Мало кто въезжает из огромного мира в крохотный, карманный ад.

Патрульный заприметил авто с компанией еще издали и заранее приготовился помахать этой своей палкой, и иного выхода, кроме как плавно сбавить ход и затормозить, у Максима не было.

Полицейский спокойно приложил руку к голове, попросил документы, напрочь забыв о своих должностных обязанностях: не представился, не назвал причину остановки. Макс же покорно полез в бардачок, потеснив недовольного Костю.

– Пройдемте в машину, оба, – сказал полицейский, взглянув и на Костю.

Костя намеренно медлил, копошился с ремнем, дожидаясь момента, когда первым автомобиль покинет Максим. Шепотом проговорил, глядя куда-то перед собой:

– Спрячь в тачке где-нибудь.

Андрей оцепенел. Если это какая-то операция по наводке – точно найдут, куда бы ни схоронил. Сейчас их досмотрят и достанут из Костиного кармана наркотики, начнут обыскивать тачку и найдут вес в десятки раз больший. Что делать? Что делать? Что делать? С другой стороны, винтить бы начали сразу. Для чего им прелюдии?

Когда фигуры удалились на порядочное расстояние, Андрей достал из внутреннего кармана увесистый пакет и начал хаотично искать, куда бы его пристроить, но для такого места нигде не находилось, и судорожно пометавшись по салону несколько минут, он просто затолкал посылку в щель между задним сиденьем и спинкой, натянув рукава на кисти и протерев от своих отпечатков. Стал ждать, практически не шевелясь.

Костя решил подставить Максима в случае, если обыск все-таки будут проводить. Не решил даже, а разрешил. Андрей вытащил телефон, судорожно стал удалять все, что имело отношение к работе: фотографии, заметки, приложения. Так прошло примерно полчаса, паяльником выжигающих нервную систему. Он перебирал в мыслях какие-то отмазки, придумывал себе алиби, сам же пытаясь проверить свою версию на прочность и соответствие фактам, и все аргументы казались детскими и абсурдными, рассыпались. Будто разбив любимую мамину вазу, сваливаешь все на собаку, увлекаешься, сыплешь деталями, приправляешь убедительными тезисами, а потом вдруг вспоминаешь – собаки-то у тебя нет. Почему сказали только двоим? Не заметили третьего? Может, просто открыть дверь машины и рвануть в лесополосу?

Наконец на горизонте замаячили силуэты. Макс и Костя спешно вернулись в салон, о чем-то переговариваясь и улыбаясь.

– Пиздец, – заключил Костя.

– Ага, – весело подтвердил Максим, заводя двигатель.

– Что было-то? – Андрей попытался нагнать на себя невозмутимый вид, но получалось слабо.

– Приняли парня с оптовым кладом, мы понятыми были.

– А…

Кто знает, возможно, этот парень работал на тот же магазин: забрал свой мастер-клад в ста метрах от их закладки и, счастливый, отправился домой. Не доехал.

Оставшийся отрезок пути миновали без происшествий. Максим вел мерно, периодически о чем-то перекидываясь с Костей, а Андрей тем временем пытался незаметно вытащить спрятанный сверток из щели, чтобы не спалиться перед Костиным другом, но тот регулярно поглядывал в зеркало заднего вида, что-то неладное в нервных движениях Андрея заподозрив. Оставшись незамеченным, пакет было не извлечь.

Гоп-мобиль вновь въехал в черту города, завернул в какой-то тихий тупик, оказался в окружении деревянных покосившихся сараев и ржавых гаражей.

– Ну-у-у, прикурим? – Максим сказал это с еще большим нетерпением.

Костя молча выудил из внутреннего кармана пакет и пипетку, которую тут же наполнил, всосав наркотик через маленькое отверстие в колпачке, сплавленном со стеклянной частью.

Они по очереди сделали несколько затяжек, Максим протянул аппарат Андрею и на его отказ подозрительно сморщился.

– Я не курю.

Впрочем, уже через несколько минут он забыл обо всем на свете, прилип лбом к стеклу и буравил взглядом небо. Теперь-то Андрей беспрепятственно смог забрать клад из своей же нычки. Ему показалось, что дым все же чуть покосил его сознание, едва-едва сдвинул крышу.

Минут через двадцать Костя немного отошел и предложил Максу двинуться в сторону дома, но тот перепугался и запаниковал – ответил, что никуда в таком состоянии не поедет. В себя он приходил только тогда, когда к нему обращались по имени, в тишине же уплывая куда-то в свои мысли. Костя забил ему полную пипетку, оставил на приборной панели. Завтра этот парень отправится в тюрьму. Наверняка они видятся последний раз в жизни. Он такой: ему завтра на суд, так пусть в последнюю ночь на свободе урвет немного кутежа. Хотя странно называть этим словом состояние немого анабиоза.

Холодный осенний воздух ударил Андрея по лицу. На пару с Костей они отправились к ближайшему жилому дому, спрятались в покосившемся подъезде, вызвали такси, оставив человека в одиночестве. Пусть он простится с обычной жизнью, в последний раз побудет наедине со своей музыкальной коллекцией, которую так долго собирал. Ритуал.

Единственная проблема Макса, которая осталась нерешенной, – куда пристроить кота. Все, у кого он спрашивал, отвечали отрицательно.

Доехав до центра, они разойдутся: Костя, приготовив продукт к сбыту, пойдет знакомыми тропами, суетливо рассовывая закладки в случайные отверстия, какие заприметит глаз. Его метод до безобразия прост: видишь укромное место – сунь туда фитиль, а потом отправляйся домой доедать крошки со стола.

На восьмом этаже ничем не примечательной панельки жил соляной. Можем и вовсе принять это за имя собственное и писать с большой буквы – Соляной. Настоящего имени его, кажется, никто и не знал, кроме управляющей компании, которой он исправно не платил, при этом злоупотребляя ее услугами. Соляному же важнее всех было, чтобы в подъезде поддерживалась чистота, а во дворе было прибрано, ага.

Отношения с семьей у него сложились странные: почти всю жизнь он прожил с матерью, которая позволяла себе пропасть и на неделю, и на месяц. Отправлялась на вечер в какой-нибудь кабак в сопровождении сомнительных мужчин и просто терялась на неопределенный срок. Неподалеку бабушка живет – не пропадет мальчик. Все привыкшие.

Бабушка свою дочь не очень любила. Называла шлюхой, а иногда доходило до открытого конфликта с рукоприкладством. Не жаловала она и самого Соляного – могла ударить за невинный озорной проступок, но когда остывала, то всегда пыталась загладить вину. Нагуляла, бросила. А ей теперь воспитывать?

Когда Соляному было шестнадцать, мать основательно начала пить. Поэтому мальчик окончательно перебрался к бабке. Не ясно, из каких побуждений, но она прописала парня в своей комнате в коммуналке. Прописала и умерла. Через два года жилье признали аварийным, предоставили другое – новое, но сделанное сердито. В двадцать лет у Соляного, считай, была собственная (почти) квартира – не каждый таким похвастается, а? Не своим трудом заработанная, но все же. О том, что он «переселенец», можно и умолчать.

Несколько лет жизни в одиночестве превратили его из тихого парнишки в настоящего забитого хиккана-наркомана. Жилье начало терять первоначальный внешний вид: сначала кран в кухне перестал работать, дверца шкафа отвалилась, у одного из табуретов сломалась ножка, на полу появились несмываемые даже злобной химией пятна.

Но не стоит принимать его квартиру за настоящий притон, где по углам бегают тараканы, толпа параноиков не может найти укромный угол, на полу валяются объедки, где стены разрисованы, нет обоев и почти отсутствует свет, так как все лампы выкручены. Нет.

Просто быт его скуден – Соляной неприхотлив. Вместо мусорного ведра он всегда использует обычный пакет из ближайшего продуктового, а когда тот заполняется обертками, этикетками и прочими остатками дешевой жратвы, выносит его в коридор и ставит на лестничной площадке. Дожидаться ночи, полчаса всматриваться в глазок было для Соляного куда проще, чем спуститься на лифте вниз и пробежаться до зеленого контейнера. Под веществами парню всегда мерещилось разное: услышат, увидят, поймают. А своя, СВОЯ, квартира казалась крепостью, отрезанной от мира.

Надолго покидать жилище ему почти не приходилось – только затариться продуктами и съездить за закладкой. Обычно он выбирал в автошопах самое ближайшее место, не отдавая предпочтения какому-то определенному продавцу. Главное, чтобы близко.

При этом жил он совершенно незаметно для остальных – самый замечательный сосед. Настоящий антипод образу наркомана. Никаких гостей, никакой музыки, женских стонов ночами. Никакого запаха. Кто бы подумал, что он – виновник того бардака, что появляется по ночам в подъезде?

Когда денег не было совсем, по ночам он пробегался по этажам, опорожняя банки с окурками прямо на бетонный пол, выискивая в куче черного пепла, смешанного со слюной, те, что поцелее, и, радостный, возвращался домой, сжимая драгоценные находки в слабом кулаке.

Расшатанная психика давала о себе знать – постоянно казалось, что о его зависимости в курсе абсолютно все. Сверлят глазами, называют мразью и какой-нибудь ночью поймают за руку, дадут увесистых пиздюлей.

Кто-то даже написал объявление и вывесил его на доску, что на первом этаже: «Бросил мусор в подъезде – хрюкни:)»

Курящий человек знает, что умрет от болезни, связанной с курением, или как минимум сократит этим свою жизнь. Онкологи всерьез и не берутся лечить рак легких – сам виноват, вот и страдай. Только кого это останавливает? Никого, и хорошо. Ведь пока курильщик тушит окурки в банку на площадке между этажами, кто-то будет искать там кусочек радости. Что значит пачка сигарет для курильщика? Разве хоть какое-то счастье она принесет? А вот у некоторых глаза загораются, когда, разгребая руками пепел, они находят целую половину сигареты.

Способ добыть деньги у Соляного на протяжении уже очень долгого времени оставался неизменен: отыскать какого-нибудь старого знакомого в социальных сетях и жалостливо разводить его на бабло одним и тем же способом: «Мать заболела, я скорую вызвал. выписали лекарств на пять тысяч. займи косарь, пожалуйста. я 16 числа получу зп, сразу отдам. 1200 отдам». После того как деньги падали на карту, он обычно просто закрывал диалог, с улыбкой сливал эти копейки на соль. Хорошо, что наркотика ему нужно было совсем немного – одного такого фитиля хватало почти на неделю. Уносило быстро, держало долго. Вот же не везет тем, кого почти не торкает. Им приходится спускать в разы больше денег. А нашему Соляному – хоть бы хны. Никакой толер за годы не выработался.

Никто не знал, о чем думает Соляной. Он и сам не был уверен в своей способности мыслить. Это были скорее инстинкты. Загоралась в голове лампочка «жрать» – и Соляной как зверь начинал метаться в поисках денег на еду или самой еды. Потом подсвечивалась лампа «соль», а под ее действием – «сигареты». Внешне – еще человек, а внутри – крыса. Сердце крысиное.

– Я заплачу, – улыбнулся Яне Андрей и вытащил из кармана тысячную купюру. Никогда у него не водилось кошелька. Девушка отсчитала четыреста рублей сдачи, неаккуратно влепила каждому печать на правую руку. От этой неаккуратности они получились смазанные, нечитаемые.

Гардероба нет. Тусклый свет. Половина столов уже занята разношерстными сборищами: рокеры, обтянутые кожей, громко смеются, поглощая за башней башню, студенты тихо сидят в уголке. Компания людей постарше тихо о чем-то трындит, сдержанно хихикая и потягивая вино из высоких бокалов. Вторая половина столов занята немыми табличками. Парень и розововолосая мисс упрямо пялятся в свои смартфоны, не обращая друг на друга никакого внимания. Одинокий мужик сидит за барной стойкой в наушниках, активно покачиваясь под свои ритмы. Жена подарила на днях. На день рождения. Желает оттянуть хоть ненадолго возвращение в нелюбимый дом.

– Здравствуйте! – Другая девушка подстерегала сразу у входа в зал.

– Вы бронировали?

– Бронировали… – спокойно повторил за ней Андрей. Представился. Она указала на стол, который на вечер теперь принадлежал им с Яной.

Андрей помог своей женщине снять пальто и пристроил его на вешалку. Какой галантный. Никогда раньше замечен за этим не был.

Только они сели, появилась официантка, оставила меню и испарилась. Ребята принялись изучать.

– Что будешь?

– Не знаю, – грустно ответила она.

– Что-то не так?

– Все нормально.

За этот вечер они даже ни разу, кажется, еще не столкнулись взглядами. Несколько минут полистав книгу, Яна нажала кнопку вызова официанта.

– Ты ее так током убьешь, – попытался пошутить Андрей.

Она промолчала. Заказала стейк, вино. Андрей предпочел хлебать пиво, закусывая картошкой.

Люди стали стягиваться в зал, но табличек, заполняющих пустые столы, оставалось еще довольно много. Какого-то ажиотажа не наблюдалось – мероприятие не казалось городским жителям интересным. Друзья выступающих, друзья друзей. Одни и те же лица. Все знают организаторов. Все знают друг друга. Кроме них.

Андрей рассматривает рекламу напитков, которой заставлен стол. Не соблазняет. Настроение Яны быстро перекинулось и на него. Он тянет руку к ней, ожидая взаимного действия, но она делает вид, что не видит, что не понимает его жестов. В прошлый раз в кафе было по-другому: они только и делали, что рассматривали руки друг друга, играли. Будто именно пальцы заменили на вечер язык.

Ведущий наконец взобрался на невысокую сцену и сделал объявление: желающих выступить просят записаться вон в том углу. В указанном месте быстро собралась очередь. Половина зрителей – сами выступающие.

– Я пойду запишу нас. – Андрей уже приготовился вставать, но после Яниных слов осел. Вышло неловкое и неестественное движение.

– Я не хочу.

– Да почему? Что случилось?

– Просто не хочу. Настроение сегодня совсем никакое.

– Тогда я тоже не буду.

– Почему?

– Просто не хочу, настроение сегодня совсем никакое, – передразнил Андрей.

Принесли еду. Просидели пятнадцать минут. К вилке Яна не притронулась.

– Может, пойдем тогда?

– Ладно.

– Все равно музыка говно.

Они вышли из заведения. Яна сказала, что провожать ее не нужно. Сама доберется, на такси. Она попросила сигарету. Вместе покурили, молча стоя в стороне от шумной компании. Подъехала машина. Андрей протянул Яне ее гитару, попытался поцеловать – не вышло. Обменялись «пока», и он, погрустневший, поплелся к остановке. Удивить ее сегодня не получится. Что происходит? Неужели все?

Утром Лена отвела дочь в детский сад и, вернувшись домой, занялась делами бытовыми: сегодня она запланировала стирку. Конечно, когда у тебя есть водопровод и стиральная машина, такое мероприятие займет десять минут, но, увы, ничего подобного в ее квартире не предусмотрено. Муж вчера весь вечер таскал воду в ведрах, заполнив в квартире абсолютно все емкости, – пять раз сбегал. Все это сопровождалось монотонным покачиванием головы в такт музыке в больших наушниках. Музыку он любил. В юности даже подрабатывал диджеем на дискотеках в местном клубе. Наушники Лена подарила ему неделю назад, на день рождения. Долго мучилась с выбором. Пришлось даже изучить, что такое частотный диапазон, импеданс и звуковое давление. Супруг расплылся в улыбке. Значит, все сделала правильно.

Для каких-нибудь москвичей это вообще может быть открытием. Поясню: далеко не во всех квартирах есть водопровод. Дай бог в половине жилья. Деньги стекаются туда, к вам, – поближе к лапам мордастых чиновников, знать не знающих, что же такое Россия. А Россия – вот она. Сходить за водой на ближайшую колонку пять раз, наполнив до краев даже чайник, стоящий на газовой плите. В настоящей России дети гниют с детской кроватки, изучая любопытным взглядом плесневелый потолок, а в конце – гниют в земле, но и это временно. Бульдозер по приказу местных правителей «подвинет» могилки чуть плотней друг к дружке, а там уж поди разбери, где сундучок с костями окажется. Тогда ты совсем перестаешь существовать.

Скоро, конечно, эта семья переедет: дом признан аварийным, суд обязал администрацию города выплатить компенсацию, но они затягивают, надеясь успеть построить новый шалаш по самым современным стандартам – высотой в девять этажей, из панелек, которые за копейку льют из бетона зэки. В этих домах не то что вода, в них даже розетка для радио имеется. Успеют, построят. Но ни Лена, ни Толик, ни маленькая Таня об этом еще не знают.

Дожидаясь комфорта, Лена стирает одежду в тазике, слушая гомон соседей-алкоголиков за стеной, засыпает на плече мужа, уткнувшись взглядом в плесневелый потолок. Она понимает, что уже где-то посередине. Про плесневелый я, конечно, чуть-чуть приврал: в их квартире всегда чисто и светло. А еще тепло, потому что дрова запасены. Не во всех квартирах есть централизованное отопление.

Со стиркой она закончила быстро, развесила белье в коротком коридоре, резко кончавшемся туалетом прямого падения. Включив телевизор и щелкнув по кнопке «5», принялась за полы. Так и прошел почти весь день. Все, что осталось сделать сегодня, – забрать дочь из детского сада, когда приготовит ужин.

На улице противно моросит – через неделю уже подморозит и чуть не до самого конца весны не отпустит. Лишний раз выходить в такую погоду на улицу желанием не горишь. Вот через два часа уже за дочкой идти, тогда и заглянут в магазин вместе.

Когда часы показали 17:30, она вышла из квартиры. Спускаясь по лестнице, Лена в сумерках чуть не споткнулась о тело, лежащее на ступенях. Испугавшись, она отскочила назад, но, пристально вглядевшись и распознав в этом мешке что-то людское, склонилась над ним, чтобы изучить пристальней. Может, помощь нужна.

Этой бесформенной кучей оказался молодой парень невысокого роста, пухлый, бледный и тихо посапывающий. В правой руке он сжимал обыкновенную пластиковую бутылку, просмоленную и покрытую толстым слоем копоти. Сначала подумалось что-то вроде «ух, хорошо, что живой», но мысль быстро сменилась иной – ничего, кроме отвращения, к таким людям Лена не испытывала.

Что такое бульбулятор, Лена представляла: в студенческие годы их университетская группа часто собиралась вместе, чтобы оттянуться, не только после сессии, но и во время. Самый дружный коллектив во всем университете был. Среди студентов числились и два парня, регулярно куривших травку, до выпуска они так и не дотянули. Ладно, там все свои вроде как, но чтобы в открытую… Да еще и спать… По ее представлениям каннабис действовал совершенно противоположно: хотелось прыгать и веселиться, смеяться и кричать. Сама она наркотики, конечно, не пробовала.

Было это очень давно. С тех пор жизнь поменялась. Таня появилась. Про спайсы она слышала только по телевизору и в городских группах «Вконтакте» несколько раз натыкалась на обсуждение этой темы. Хорошо запомнился большой пост какого-то парня о рекламе всех этих веществ на улицах города. Говорят, что нынче употребление подобного приобрело масштабы эпидемии. И вот инфицированный прямо у порога.

Она аккуратно обошла тело и, выходя из подъезда, хлопнула дверью, надеясь, что громкий звук разбудит парня и даст понять, что ему тут не рады. Хотелось, чтобы он исчез к тому времени, как они с дочерью вернутся домой.

В шумном детском саду, где родители укутывали своих малышей, толкаясь в узких проходах между шкафчиками, мысль об увиденном испарилась. В магазине, где нужно складывать в уме стоимость продуктов, тоже было совершенно не до того. Вспомнила она лишь тогда, когда поднималась по ступеням на крыльцо.

Стараясь не шуметь, вошла в подъезд и прислушалась. Сверху доносилось какое-то шебуршание, которое заметно усилилось, когда расположившийся в проходе на второй этаж услышал приближающиеся шаги. Взяв дочь за руку, Лена начала решительно подниматься по лестнице. В нос ей врезался отвратительный запах, а через секунду она столкнулась взглядом с молодым человеком: теперь он сидел, покачиваясь из стороны в сторону, и в его глазах читалось сожаление за доставленные неудобства. Извините, мол, но выхода у меня нет. Или показалось… Ускорив шаг, она протиснулась мимо, прижав к себе дочь, спешно открыла дверь в квартиру, которую тут же захлопнула, впустив девочку, оглядывающуюся назад, проявившую интерес к наркоману.

– Мама, а чего дядя сидит? – допытывалась Таня, с которой мать стягивала куртку.

– Не знаю, Танюш. Грустно ему – вот и сидит, – ответила на вопрос маленького чуда она, пряча взгляд от дочери.

– А почему грустно?

– Не знаю, я же не спрашивала.

– А давай спросим?

– Нет, Таня. Иди руки мой, можешь мультики смотреть, пока я готовлю кушать.

Через пару минут девочка забыла о странном пришельце, но мать, посмотрев в глазок и убедившись, что молодой человек никуда не ушел, позвонила в полицию.

Делать это ей приходилось с незавидной регулярностью – соседи любили пошуметь по ночам, приправив свои крики отборной матерщиной. Кто-нибудь перепьет – и начинается концерт на всю ночь.

– Здравствуйте. Я хочу сообщить, что у меня в подъезде наркоман… Нет, просто сидит… Пушкина, семнадцать… Второй… Нет, он тут уже пару часов точно… Да… Да… Хорошо, спасибо.

В этот вечер Костя никуда не пошел. Он, конечно, планировал быстро сделать работу, а уже потом пыхнуть на пару с Лешей, но пока первый, наплевав на элементарные меры безопасности, запаковывал грязными руками вес по отдельным пакетикам, второй танцевал и приговаривал:

– Да давай припарим, ну дававай прикурим, давававай пошабим, давай, давай, ДАВАЙ, Кость, давай чуть-чуть, хапнем давай, хапанем, а? Ну может, теперь? Че там тебе осталось-то?

Сначала на все это душное жужжание разносился один и тот же уверенный ответ: «Нет», вскоре сменившийся более мягкими фразами: «Да заебал ты уже!», «Сначала надо работу закончить», и наконец пришло смиренное: «Ладно, давай». Отодвинул весы в сторону, намереваясь сразу вернуться к процессу, развернул деревянный стул в сторону ведра, приступил к делу.

С одного колпака через «водный» их обоих выстегнуло так, что просто выключило на пару часов. Совсем. Только тихое дыхание и слабый пульс сигнализировали о том, что дух еще в телах, что не отправились ребята к праотцам. Не сказать, что это стало неожиданностью, но так сильно упарываться Костя не планировал. Он ведь правда намеревался сначала расквитаться с обязанностями.

Очнулся Костя лишь в третьем часу ночи. Оттого, что по телу пробежал тик. Успокоившись и убедившись, что все части тела на месте, растолкал Ёзу и вновь кинул жмень в колпак. О трудовой повинности мысли даже не промелькнуло. Догнаться среди ночи – такая же естественная необходимость, как для кого-то другого проснуться и направиться в туалет. Уже набирая дым в легкие, он ненароком бросил взгляд на стол, где все еще ждал брошенный инвентарь. Черт с ней, с работой. Потом.

То же самое произошло в половине десятого утра, но через час уже сам Ёза стал будить Костю и что-то мямлить. Сначала его голос вообще не пробивался в Костины сны, но вскоре туда вклинилось это надоедливое мычание, гул, который все не утихал. Пересилив себя, Костя разлепил глаза, готовый либо ударить, либо насыпать ему еще, лишь бы только он заткнулся и дал нормально покемарить.

Только вот Леша больше не хотел, он суматошно прибрался в комнате, будто не зная, за что взяться в первую очередь, – это был не просто бардак, а истинный хаос, – и теперь недвусмысленно намекал, что пора бы и честь знать:

– Отец звякнул, сказал, что с командировки приедет через час-два.

Костя тяжело поднялся, далеко не с первой попытки. Вот уж точно: утро придумали пидоры.

– Давай прикурим, и пойду.

– Не, я больше не буду.

– Окей. Есть сига?

– На кухне, – ответил Ёза, поправляя за Костей постель.

Медленно переставляя ноги, Костя сначала прихватил собственность магазина со стола, засунув куда-то за пазуху, потом подобрал с пола бульбулятор, поволочился в кухню, где нагло отпил из закопченного чайника, покоящегося на газовой плите. Его боковину когда-то украшал нарисованный красный цветок, который теперь был наполовину сожжен. Костя вытянул из пачки, валявшейся на замызганном столе, сразу несколько сигарет, умудрившись уронить еще две на пол. Сложил в карман. Те, что повалялись на полу, – вернул в пачку, покосившись на проем, ведущий в комнату. Вытащил еще одну, закурил прямо в квартире и медленно поковылял к выходу. Он не прощался, не просил запереть за собой. Он просто вывалился на улицу и направился в сторону своего дома, все еще находясь под легким опьянением тяжелой дури, движимый желанием добраться до укромного места, чуть-чуть поправиться.

Через четверть часа он оказался-таки у подъезда, но вот войти не решался – во дворе припаркована машина матери. Даже и не подумал, что она сегодня во вторую смену. Значит, снова будет скандал, если домой заявиться прямо сейчас. Он представил ее крики, упреки – все это гудящим поездом пронеслось в голове так, что она тут же заболела, аж физиономия скривилась. Возвращению домой он предпочел альтернативу отправиться в гараж своего соседа, который наверняка согласился бы провести время вместе. Обошел дом, стараясь особо не светиться в окнах. Закрыто. Трубку не берет. И что делать? В осенней куртке, у которой даже не было капюшона и под которой не было ничего, кроме тоненькой хлопковой футболки – мама привезла из Турции как гостинец, – было очень холодно. Дождь моросил, противно стуча прямо по затылку. Костя даже сопливеть начал.

Вот был бы кайф, если бы мамка свалила. Покурил бы на балконе и сразу плюхнулся на свой любимый мягкий диван. В приставку бы поиграл, в «Ютуб» на большом телевизоре залип. Лепота. Костя не думал, конечно, что жить совсем без родителей хорошо. Смотрел в детстве мультфильм про Джимми Нейтрона, вынес урок, но вот сейчас – лучше бы их и не было вовсе. Ёза вот, можно сказать, один живет. Кайфово ему. Или нет… Вечный дубак, неизменный бардак, постоянно без денег, еще и квартира-то какая: дрова надо рубить и воду в ведрах с колонки носить. Передумал завидовать приятелю.

За небольшим парком виднелся кусочек деревянного дома. Почти такой же, как и дом Ёзы, – двенадцатиквартирная трущоба со скрипучими ступенями, тонкими стенами и поломанной мостовой, ведущей к подъездам. С бездонной ямой чуть в стороне, куда сваливают отходы. В такой помойке можно утонуть. Захлебнуться упаковками от прокладок, картофельной кожурой и рыбной чешуей.

Ноги понесли к этому зданию. Если стоит одиноко – значит меньше глаз. Ботинком зачерпнул лужу, он в мгновение заполнился осенней жижей, ржавой на вид. Костя доковылял до одного из подъездов, прокрался по ступеням на второй этаж и уселся на последнюю из них. Под его весом она негромко скрипнула, и Костя замер в ожидании какой-то реакции. Тишина. Все, должно быть, на работе – трудодень бьет в колокол. Такой ритм жизни стал для него естественным: у всех дела, днем район почти пуст. Только Костя и слоняется туда-сюда. О том, чтобы жить по общим правилам, он не думал. Вот когда вырастет, тогда и посмотрим…

Освещение не горело, но через большое застекленное отверстие проходило достаточно света, источаемого пустым небом, чтобы осмотреться. Пыль кружит в воздухе. Клевое место. Надо взять на примету на тот случай, если Ёза временно не сможет принимать гостей. Да и делиться не придется с ним.

Здание слабо походит на обитаемое: в первом этаже вон два окна выбито, заткнуто какими-то тряпками и фанерой. Контингент тут, вероятно, живет специфический, и это Косте играет на руку: им до наркоманов дела точно нет. Как показывает практика, все, у кого мозг в черепной коробке имеется, из подобного жилья стремятся свалить. Нет водопровода, отсутствует отопление. Ничего нет. А кто остается, так тот вряд ли куда-то звонить станет и жаловаться. Принял свою участь и все последствия из этого вытекающие.

Стараясь не переборщить, Костя привычно стал всасывать в себя дым и все равно хапнул лишнего, поэтому вновь уснул. Предыдущая чудовищная доза еще не растворилась в организме окончательно, а уже новую подсовывают.

Снилось что-то теплое, но что – не запомнил. Очухался, когда смеркаться начало. Подпалил остатки того, что было в колпаке. Забеспокоился о времени – достал из кармана телефон, на котором осталось всего девять процентов заряда. Дисплей показал не только часы, но и сообщение в «Телеграме», зависшее на экране блокировки на четыре часа: «Ну так чего, скоро там?» Е-мое. Совсем из головы вылетело.

Пытаясь не мазать по буквам, набрал ответ: «Ес, скора будет». Вот и его работа зовет, когда всем уже свет в кабинетах тушить пора. Надо решать что-то. В таком состоянии по городу не поскачешь, тридцать кладов не сделаешь. Помятый, на ногах не стоит, и запашок этот. Костя сам чувствовал, как от него несет. Химией, потом и мочой. Не выполнишь работу – уволят. Где тогда миксы брать? Снова «шкурить», деньги занимать, красть? Ну уж нет, таким он не промышляет. Больше. Вертелось у него на языке это «больше», но признавать, что когда-то было именно так, он не хотел. Несмываемый признак того, что ты конченый.

Сам себе он соврет, но мы-то видим все. Один раз приходилось и красть. Какой-то промежуток жизни он зависал в компании двоих знакомых. Вскладчину купить наркотик было легче, да и у одного из них пустовала комната в коммуналке. Ездил за закладкой обычно Костя, пока остальные дожидались. Чаще всего он успевал употребить еще по дороге – поднимал клад, совался в первый попавшийся подъезд перед тем, как прыгнуть в такси. Однажды угандошило та-а-ак сильно, что он случайно забыл вес в машине. Пока ругались и пытались порешать, как же поступить в такой ситуации, шофер вернулся. Опустил стекло и протянул одному из ребят пакетик со словами: «Ваш друг вещи забыл».

Парни минут пять разруливали вопрос с водилой, оставив Костю в комнате одного. Он заприметил на кровати бесхозный телефон и не упустил возможность его умыкнуть, а после постарался быстро удалиться, сославшись на плохое самочувствие. Только вот совесть все равно загрызла, и трубку он вернул владельцу через пару суток, выдумав историю, что один его знакомый нашел этот телефон в совершенно другом районе, а Костя, узнавший в нем вещь своего чуть ли не самого лучшего друга, мобилу отжал и вот великодушно возвращает! Костя – герой! Совесть давила не на факт того, что телефон ценен, а на то больше, что у парня в заметках хранился мильон рэп-текстов, из которых тот планировал составить будущие микстейпы и альбомы, ныл, сожалея об утрате.

После этого случая в компанию его больше не приглашали. Никто в сказочную историю не поверил. Костя запомнил такое предательство со стороны приятелей и недавно вот отомстил: столкнулись случайно, ребята спросили, можно ли вырубить, но Костя отрицательно помотал, скорчив максимально грустное лицо, где-то внутри себя улыбаясь тому, что в кармане спрятан бодрый пакет, который он накопил с излишков. Компашка принюхалась, но не почуяла неладного.

Был и другой случай, когда Косте довелось украсть, совсем уж в детстве, о нем Костя и сам не помнил – настолько тогда было стыдно. Все об этом случае узнали. Психика это воспоминание отрезала. Добычей в том случае стала фигурка розового пауэр-рейнджера, которую он стащил, впервые очутившись в гостях у приятеля из детского сада.

Выудив из телефонной книги номер Андрея, он начал названивать ему. Тот взял трубку мгновенно. Ждал звонка. Только Костиного ли?

– Да?

– Здорова.

– Привет, Костян.

– Ты занят?

– Ну-у-у, – задумался тот. – Нет пока, но скоро поеду по делам, а чего?

– Сможешь на район пригнать?

– Не, сейчас не вариант уже. Случилось чего?

– Не, – запнувшись выдавил Костя, – но очень срочно надо перетереть.

– А по телефону?

– Да по телефону не получится. – Он сделал акцент на слове «да», что придало фразе окрас того, что Андрей дебил, раз до сих пор не понял, о чем будет этот разговор.

– Давай тогда в «телеге».

– И не в «телеге». Приедь, пожалуйста.

– Да я сказал же, не могу. Я к девочке поеду скоро, там тоже серьезный разговор будет.

– Андрюха, пожалуйста, – растянув последнее слово, молил Костя. Как-то ему даже обидно стало: с девочкой значительный, а с ним маловажный, что ли?

– Ладно, куда? – цокнул неодобрительно.

– Синий дом деревянный, который справа от моего. За парком там.

– Лады, одеваюсь, – недовольно пробурчала трубка.

Ну вот. Теперь еще часик подождать придется. Можно и колпак забить. Спасибо надо было сказать? Ну да, ну да…

Телефон, держась из последних миллиампер, старался выручить своего владельца, насвистывая веселую мелодию – одну из стандартных, вшитых в память еще на заводе. Очнувшись, Костя не сразу сообразил, что происходит: подъезд, «булик» в руке, темно, в ушах пищит.

– Але?

– Ну так чего, ты где?

– Я? – Вопрос поставил Костю в тупик, но, проморгавшись, через несколько секунд он вспомнил: – А, второй подъезд, тот, который к гаражам ближе. Я на втором этаже.

– Давай, подхожу.

Спустя пару минут снизу раздались быстрые шаги, кто-то резво взбежал по скрипучим ступеням. Андрей.

– Здорова.

– Привет, братан. – Костя старался выглядеть бодрым, но получалось плохо – все вело куда-то в сторону стены, хотелось облокотиться, отдохнуть. Устал.

– Ну ты и уебанный, – с ходу, зло заключил Андрей, не дождавшись крепкого рукопожатия, на которое Костя сейчас едва ли был способен.

– Ага, – сказал он, еще и притворно тяжело закрыв глаза, якобы в полном бессилии, но вдруг заржал, чтобы так же внезапно успокоиться.

– Сможешь отработать сегодня?

– В смысле? – насупился Андрей.

– Ну, за меня.

– Блядь. Серьезно? Костян, я же сказал, что занят сегодня. Че непонятно-то? Я, блядь, почти час сюда ехал, чтобы ты мне сообщил, что не можешь работу сделать, потому что объебашился в слюни?

– Братан…

Андрей взбесился. Взбесился по-настоящему. Тон поменялся:

– Меня это все вконец задрало.

– Братан, пожалуйста…

Он не слушал.

– Мы с самого начала договаривались, что ты слезаешь. Че ты там говорил? «Щас я подзавяжу, и начнем», – язвительно наступал Андрей, не обращая на робкие попытки Кости прекратить нарастающий конфликт никакого внимания. – Ты сам сказал, я тебя за язык не тянул! По графику мы тоже договорились. Я вчера даже вместе с тобой съездил, почти весь день на это потратили. Работы на пару часов было, но вместо этого ты с Лешей опять торчал, и ладно бы вчера вечером, ночью, но ты и сегодня, сука, весь день курил. И вместо того, чтобы протрезветь и хотя бы сейчас побегать, ты снова, сука, в слюни!

– Братан, сделай, пожалуйста…

– Делай сам. Я пошел, у меня дела сегодня, – попытался закрыть тему Андрей и развернулся в сторону выхода. – Все. Разговор окончен.

– Братан, он уже написал… Надо было сегодня ночью уже адреса отправить…

– И что??? – заорал Андрей так, что зазвенели стекла в хлипкой раме.

– Сделай, пожалуй…

– Я не буду больше делать ничего, – оборвал его Андрей. – Я вообще больше не буду работать, достало. Я сливаюсь.

– Братан, пожалуйста, раскинь…

– Ты вообще чем вчера думал? Ты же знал, что этот чел под подпиской за наркоту, и попросил его съездить за кладом? Ты ебнутый, что ли? Ты серьезно? Ты вообще не вдупляешь?

– Я не ебнутый, – пробубнил Костя, обиженно глядя в стену.

– Ему сейчас светит тюрьма минимум так на десять лет, а если он сдаст кого-нибудь, то «десяточка» может до «пятерочки» скоститься. Как думаешь, сдаст, а?

– Макс – нормальный пацан, не гони. Че ты кипишишь? – Костя тоже повысил голос.

Болтовня начинала ему надоедать, выводила из состояния спокойного бессилия. Жужжит, гудит, пыхтит. Взял бы и сделал все. Дел-то меньше чем на два часа, но не-е-ет. Будет тут целое представление разыгрывать.

– Нормальный-то, может, и нормальный, но только и соблазн велик, а? Десять лет тюрьмы, Костян, это как от первого класса и до конца школы. Это, блядь, вообще в бесконечность растягивается за забором.

Костя задумался, тускло припоминая, как это – вся школьная жизнь. Долго было. Уже собрался улететь в эти воспоминания окончательно: туристические слеты, контрольные, походы в музеи, уроки английского, где дурака валяли всем классом, но стряхнул эти мысли, вернулся в действительность. Андрей же про себя вспомнил армию. Жалкий год там в пять растянулся. Сейчас уже так и не кажется. А как в тюрьме?

– И че? Поймали бы – я бы сам сел.

– Ага. Сел и меня не сдал, да? Ну не чеши, а! Ты бы, сука, как миленький побежал заявление писать: «Это не мое, я вообще не в курсе», – попытался изобразить обычную в подобных случаях интонацию Кости Андрей.

– Не гони, – рявкнул в ответ друг.

– Ага. Все вы такие пацанские, правильные, пока в проблемы не влипнете.

Они молчали. Андрей достал пачку, чиркнул зажигалкой. Вспомнились былые обиды.

– Есть сига?

Да что, вообще, было между Костей и Андреем? Недодружба. В памяти живо всплыл коллаж, выложенный картинками из прошлого: диск с игрой, который Костя взял у Андрея в пятом классе и не вернул, а игра-то была интересная и без диска не работала – защита. Солгал своей маме, что Андрей необоснованно на него гонит. Драка на одной пьянке. Молчание Андрея, когда общение с наркоманом не пахло личной выгодой. Было и что-то другое, сидевшее внутри. Такое, что к горлу подкатывало, а попытаешься высказать – тут же трусливо уползало, убирало все лестницы в глотке, и слова застревали, скатывались назад – злость за то, что Косте всегда доставалось все. Прощение родителей за любые проколы, доставалась машина на совершеннолетие, младший брат, оплачиваемое из кармана предков образование, которое он бросил, и даже хуже – был отчислен с позором. Порицание его самого не особо и пугало, не заставляло краснеть.

Вспомнилось, мама Кости застукала их, когда, избавившись от всех свидетелей в виде пацанов, классе в пятом, что ли, они курили за гаражами. Растрепала все отчиму. Не поленилась. Даже домой к ним заявилась, раскрасневшаяся от негодования. Андрею тогда крепко влетело, а вот Костю Надежда Юрьевна простила, как прощала до и после этого случая. Все для него, для сынишки любимого. Свой ребенок может и оступиться, а другим это непозволительно. Это друзья у него мудаки и наркоманы, а сам-то он хороший, только они его в болото тянут. Мама досталась Косте. Папа.

Семья.

А может, и правда утягивают? Костя просто курил бы и дальше, влезая в долги, если бы Андрей САМ не предложил ему устроиться на работу, выкрадывая место потеплее для СЕБЯ. Он не пытался вытащить своих друзей из этого дня сурка, сломать их привычный образ жизни. Один раз спустить пакет в туалет недостаточно. Юлишь ты, Андрюша.

Обоим приходилось неоднократно уже прокручивать в голове этот разговор, в котором каждый бы сказал: «Если нас поймают, отвечать будем вместе, а если попадусь я – тебя не сдам». Каждый, где-то внутри, улыбался в те моменты и думал: «Я свалю всю вину на него». Вот он и состоялся. Андрей вывел друга на чистую воду, умолчав про себя.

Их отношения – игра в горячий мяч. Когда шар передается от одного участника другому – орет музыка, которая резко обрывается. Выбывает тот, у кого мяч остается в руках. Только здесь у тебя тридцать мячей в кармане, и если хоть один скинуть не успеешь – ты уже проиграл. Не было споров, кто будет нести этот мяч, кто будет наполнять его содержимым, но игра шла. Партии длились долго, и когда последний фитиль из числа лежавших в кармане, оказывался на нужном месте – каждый выдыхал с облегчением, пряча настоящую эмоцию и выдавая лишь сдержанную улыбку. Теперь твоя очередь.

– Братан… – продолжал давить на жалость Костя.

– Отработай, пожалуйста.

– Нет.

– Братан…

– Нахуя ты сказал, что Яна классно сосет?

– Чего?

– Нахуя ты сказал, что Яна классно сосет? – почти по слогам повторил Андрей.

Костя хорошо помнил, что когда-то выпалил именно это, но теперь, в невыгодном положении, ему было удобней сослаться на наркотики, сделать вид, что и самому Андрею что-то померещилось в ту веселую ночь. Чтобы свалить все сказанное на вещество, обладать мужеством не нужно. Я в домике, не считается? Считается. Андрей продолжал упорно пялиться на расплывшегося Костю, который не мог собраться назад в полноценного человека. Тому же вдруг показалось, что лицо Андрея вообще уже никогда не вернется в привычное состояние. Порвалось, как целлофановый пакет. Последовала череда препирательств. Каждый настаивал на своем.

Снова умолкли, вслушались в глухие звуки за стенами. На этот раз тишину разбил Костя – сказал, что заплатит. В три раза больше, чем платил за такую ходку барыга. Выбора-то у него все равно не было – уволят. Знал, куда еще надавить: сказал, что выходить из дела вот так, не предупредив напарника, – тоже «не по-пацански». Скажет, что плевать, а сам все равно за справедливость топит.

– Мне насрать, по-пацански или нет. Последний раз.

Андрей принял пакет, заметно полегчавший со вчерашнего дня.

– Там половина расфасована уже, – бросил ему вслед Костя. Друг никак не откликнулся. Развернулся и стал спускаться по лестнице.

Добившись наконец уединения и отделавшись от работы, Костя планировал расслабиться. Ощущение, будто решил самую крупную в жизни проблему! Логическую задачу! Так устал, такое нервное напряжение! А это повод дунуть. Вынул из потайного кармана другой пакетик, который заслуженно считал своим, насыпал из него в колпачок на бутылке. Скоро надо будет новый делать. Этот уже рассыпаться начал, что немудрено, учитывая, через что ему пришлось пройти.

Сейчас – всегда есть заначка, а вот раньше, на голяках, с совершенно вроде бы пустого колпака можно раскуриться было. Уж если смолу со всех бульбуляторов соскрести – то вообще пару дней еще продолжать гудеть получится. «Гудеть» – сильное слово, в действительности же это больше похоже на беззвучную кому, отступающую через пару часов.

Завтра утром он обязательно бросит, постирает штаны, возьмется за голову. Утонет в работе, чтобы ко дну не пойти, – это ведь теперь его прерогатива. Он, конечно, возьмет в напарники Ёзу (а кого еще?) или, что лучше, будет поручать всю работу ему, забирая процент себе. Этот даже при оплате в полтинник с клада радостно побежит по дворам. Еще и гордиться собой будет, что теперь причастен к обороту наркотиков. Он вам не какой-то там рядовой потребитель! Дебил. А потом можно вообще свой маркет открыть! Это же так просто: купи-продай, ага.

Костя думал, что вот тут и начнется книга – история личностного роста, подъем с глубины. Как в модном сериале про Уолтера Уайта, который Костя досмотрел только до второго сезона: какие-то скучные эти американские наркобароны. Я его обманул, внушив мысль, что он будет персонажем исключительной важности. Иначе он бы не согласился. Спрятался бы в свой кокон, бычил.

Костя не был умен, но до одного неглупого суждения дошел сам: в основе любого богатства лежит преступление. В фундаменте всякого состояния – взгляд сверху на нормы общества. Правовой нигилизм. Что такое «нигилизм» – он тоже не знал. Эхом звучало похожее слово в голове, со школьных уроков литературы, кажется, тянулось. Гоголь? Тварь дрожащая или право имеешь?

Теперь он будет на одно звено выше, а Ёза – мальчиком на побегушках. Курой. Обидно как звучит, а. Андрей этот пусть катится куда хочет – возомнил себя прошаренным. Костя – вот кто настоящий кладмен, вот он-то всю тему прохавал. Надо только утром бросить наркотики.

Он оценивающе взглянул на зип-пакет. Нет, за ночь столько точно не осилить.

«…сем доброго вечера. Вы слушаете…сское радио, с вами Юли…ченко, восемь часов вечера по московскому времени», – громко кричал канцеляризмами диктор, голос которого силился разлететься по полупустому автобусу. Шумно работающий двигатель съедал чуть ли не половину слов. Светофор показал зеленый, машина тронулась. За ревом механизмов голос стало и вовсе не разобрать. В трясущемся автобусе смартфоны прилипали к культям пассажиров, и те со скучающим видом листали «Ленту», складывали три кристалла в ряд и сохраняли картинки. Провода ветвями прорастали в уши, делая человека и его гаджет единым целым. «Человек и его гаджет». Отличное название для (ни)чего-нибуд(ь\ет).

Яна сама написала: «Так что, заедешь?» – и Андрей, возбужденный мыслью, что до выхода из преступного мира, в который и ступил-то одной ногой, нужно сделать всего несколько остановок, настрочил: «У меня тут дела образовались срочные. я приеду, как разберусь, лады?» – «Ладно».

Добрался до квартиры, быстро и неаккуратно рассыпал остатки по пакетам, почти на глаз, умудрившись еще и смахнуть рукавом половину грамма на пол. Через четверть часа вырвался из подъезда, вечно пахнущего ремонтом. Будто даже не он сам из него вылетел, а именно подъезд выплюнул неугодного ему человека.

Андрей планомерно двигался в сторону центра. Попадались живые островки: клубы, пабы, рестораны, откуда доносилась приглушенная задорная музыка. Там оживленно беседовали люди, там бликовали яркие лампы, как маяки в Черном море, не имеющем края. Магазины. Остановки. Пока слонялся по окраине, укромный угол отыскать было не сложно: темных трупных пятен гораздо больше, – но сейчас необходимо двигаться именно в эту сторону – прямиком к Яне. Все это скоро закончится. Чем ближе он подбирался, тем меньше попадалось так необходимых сейчас неосвещенных мест, где на нет сведен шанс попасться кому-нибудь на глаза. Город засыпает, просыпается мафия. Не нарваться бы такой «мафии» на волков, выцепляющих желтыми глазами-фарами заблудших овец.

Андрюха пересчитал пальцами свертки в кармане – три. Остальные уже не его, они теперь лишь буквы в смартфоне, которые скоро парой ловких свайпов отправятся в телегу, а затем вообще будут стерты из памяти. Этот раз точно последний. Останется дождаться выплаты и выйти, снести все эти приложения клоунские, никогда больше не вспоминать о произошедшем. Не держать в руках эту пакость. Отныне не нужно будет оборачиваться, чувствуя липкий чужой взгляд на затылке. Это скоро пройдет. Чертовски неудобно жить с пониманием, что в любой момент можешь сломать свою жизнь пополам. Принюхиваться, пытаясь понять, ясно ли посторонним что-то по запаху. Три закладки – и больше ничто и никогда не свяжет его с наркотиками. Ради чего весь этот риск? На отложенные без малого сто тысяч новую жизнь не начнешь, хоть это уже что-то… Обещали деньги. И где они? Все ушло на квартиру, на еду, на новые ботинки и рубашку.

Вросшие в асфальт машины, выдаваемые моргающими лампами сигнализации, следят за редкими прохожими. Высматривают, кому отомстить. Один из автомобилей потерял целостность – водительское окно черного джипа щерится впадиной, зияет дыра. Миллион кубиков блестящего мелкого стекла рассыпался рядом. Из салона выдернули все ценное, что можно было снять быстро.

Единственным глазом тысяча камер пялится на прохожих, запоминая каждое их движение, и нельзя прошмыгнуть незамеченным – линза не спит и не моргает. Заметив субъект, она щурится, фокусируя взгляд. Допустимо и то, что большинство камер – муляжи. Фантик без содержимого, с мигающей диодной лампой. Убедиться в обратном возможности нет, поэтому, проходя мимо муляжа, ты приложишь все усилия, чтобы казаться заурядным, чтобы смешаться с толпой, закопаться. Потому и создается видимость приличия, общества. Бодрийяр называл это явление апотропией.

Светофоры норовят тебя подставить. Собирают пробки из ничего, насмехаясь над бедолагами, спешащими отбыть свои трудовые повинности, или пропускают тебя на остановку на противоположной стороне улицы только тогда, когда необходимая маршрутка от павильона отчалит. Этот подлец весело и задорно подмигнет зеленым. Кажется, они питаются не электричеством, а потерянным человеческим временем. Так и сейчас – ни одной машины, но ты стоишь и ждешь сигнал. Перебежать? Можно. Но ведь по закону подлости обязательно в последний момент вынырнет из черноты машина ДПС, придется ползти к ним в автомобиль, ждать протокола. А в кармане жжется. А в кармане плохо пахнет.

Бездомные животные ведут свое противостояние, превращаясь из милых созданий для детских игр в хищников. Они дербанят мусорные контейнеры, но не прочь обглодать обессилевшего бомжа, во сне свалившегося с горячей батареи теплотрассы. Пока дышит. Встал, обратно залез. Реклама эта на трубах. Работа. Ну-ну.

Город всегда противостоит человеку. Человек не создан для жизни в городе, а планета не предназначена для городов.

Андрей на пару секунд пропал за темно-зелеными мусорными баками и сразу двинул дальше по безлюдной и практически неосвещенной дороге. Шваль ебаная. Из мусорки достанете, если упороться захотите.

2.

Вынырнув из-за угла девятиэтажки, сразу же заприметил удобное место – щель у входа в мусорокамеру, которая для спешащего по утренним делам точно оставалась незаметна. Но наткнуться, конечно, кто-то не тот может. Шкуроход такие тайники лузгает как семечки. Да плевать! Подумаешь! Двести рублей за кладку потеряет! Тьфу! Наверняка сегодня же ночью нарколыги все адреса распотрошат. Если оператор торопит с тайниками, значит запасы пусты, а этим хочется, этим нужно.

1.

Андрей дернул ручку двери того же подъезда. Кажется, шатается. Вложил силу в рывок, к которому мышцы были не готовы. Открылась, запищала. В следующее мгновение он уже утонул в проеме, резво взобрался по ступеням до пятого этажа, обшарпанного, вонючего, прокуренного несколькими поколениями обывателей – гражданами трех стран. За вторую секцию батареи. Голоса какие-то на самом верху, смех. Да и пускай.

0.

Пусто.

Ничего в карманах нет.

Побежал вниз, перепрыгивая через две ступеньки за шаг, заставляя лампы загораться вслед. Ускорившись, уткнулся в смартфон, чтобы отделаться от ненавистных адресов, отправить их Косте.

Нырнул в уютную переписку с Яной и настрочил: «Эй, ты там хоть не грустишь? я уже иду!» – впервые за долгое время вдохнув полной грудью. Запахи появились, мир раскрасился в цвета худо-бедно. Не нужно больше горбиться, стараясь стать меньше (иногда это доходило до того, что хотелось превратиться в точку, в пиксель, в знак, закорючку и, с каким-нибудь глупым звуком вроде «пук» совсем исчезнуть, но нет, только не теперь). Впереди – все, что захочется.

– Дружище, – донеслось откуда-то сбоку. Андрей оставил окликнувшего без внимания. Сделал вид, что не слышит, что не к нему обращаются. – Дружище, – вновь повторил неизвестный, протянув как-то жалобно звук «у», легко тронув Андрея за рукав. – Не угостишь сигаретой?

– Не курю, – бросил в ответ Андрей, не сбавляя темпа. Оторвал глаза от телефона – парень лет тридцати. Пальто приличное. Не бедствует. Свои надо иметь.

Пролетел мимо подъездов, завернул. Из всего возможного, что могло скрываться за поворотом – оказалось самое худшее.

По разъехавшейся дороге – настолько, что справедливей будет сказать, по черной жиже, – к невзрачному деревянному дому подъехал автомобиль. Полицейский «бобик» всегда выделяется из пейзажа. Вырежьте его в фотошопе и вставьте на любую другую картинку, и, я уверен, она заиграет совсем иными красками. Полицейский «бобик» в непосредственной близости – всегда сигнализирует о неприятностях, которые либо уже случились, либо о тех, что скоро разыщут своего владельца? обидчика? кого могут искать неприятности?

Автомобиль остановился у второго подъезда, и двое мрачных мужчин вышли из него, неторопливо осмотрелись, стали взбираться по ступенькам. Они знали, что их ждет.

На лестнице, ведущей на второй этаж, без всякого стеснения расположился молодой человек, опустивший голову на колени. В начале своего дня он сидел на самой верхней ступени, теперь же оказался почти на нижней. Все, как дежурный сообщал.

На звук приближающихся шагов парень никак не отреагировал. Офицер кивнул сержанту, тот жест понял: пару раз легко пнул тяжелым ботинком по грязной и истертой кроссовке парня.

Костя приподнял голову, сонно осмотрелся по сторонам, что-то неразборчивое промычав. Наткнувшись взглядом на странного вида брюки и берцы, он в мгновение приободрился.

– Документы, – проговорил офицер, не отводя глаза от парня. Он не спросил, а просто констатировал факт: документы. В потухшем взгляде читалось лишь нескрываемое отвращение.

– Н-нету с собой, – заикнулся Костя.

– Серия, номер.

– Не помню. – Он сжался. То ли оттого, что гражданам надлежит высечь на подкорке эти десять цифр, удостоверяющих личность, то ли по другой причине – сообразил, что рядом покоится бутылка, недвусмысленно намекающая на то, как он проводит свое свободное время. Самое страшное он осознал спустя еще несколько минут: в кармане лежит вес. По его меркам – немного, хоть такой за сутки и не осилить. По меркам закона – особо крупный. Несоответствие какое-то.

– Имя, дата рождения?

– Фокин Константин Сергеевич. Третье февраля тысяча девятьсот девяносто шестого.

Сержант нажал кнопку на рации и бросил туда: «Дима, пробей человечка». Что-то прошипело в ответ. Пробивали. Тишина. Слышно, что за стеной проявили интерес и попытались аккуратно прошуршать к двери, чтобы подсмотреть в глазок, но скрипящие половицы выдали любопытствующего. Сержант быстро обошел Костю, чтобы закрыть обзор. Кожа на его ботинках противно скрипела. Ветер подвывал, раскачивая дверь на первом этаже и ударяя ею по стене.

«Есть такой, чистый», – наконец ответил голос из рации.

– Вставай, поехали, – сказал старший по званию.

– Куда?

– В смысле, куда, блядь? – удивился такой тупости и наглости полицейский.

Костя не стал переспрашивать, а тут же послушался, тяжело и медленно поднялся, ноги затекли. Кололо так, что до машины придется ковылять.

Замешкался, глядя на бульбулятор. Решил, что не стоит его трогать, сделал шаг, но сержант выдавил из себя осуждающее «тю-тю-тю», и Костя привычным движением спрятал аппарат под куртку, начал спускаться вниз, зажатый в конвой офицером спереди и молодым полицейским за спиной.

Усадили в машину. Сержант завел двигатель, лейтенант сел рядом. Окинул взглядом окна – жители двух квартир припали к стеклу, следили. Полицейская машина – всегда событие.

– Блядь, – тихо выматерился старший.

Задним ходом «бобик» проехал по кочкам, окончательно разворотив дорогу и превратив ее в дерьмо. Автомобиль покатился совсем не туда, куда ожидал Костя. Везут не в сторону центра, где отдел, а наоборот – в самую задницу. Значит, хорошо. Значит, будут сначала разговаривать.

И правда, спустя пять минут водитель сбросил скорость и свернул на дорогу, выложенную бетонными плитами через пустырь. Костя эту дорогу хорошо знал. Она ведет к реке. Летом тут всегда тьма людей – какой-никакой пляж (официально не существующий). С самого детства тут все каникулы проводил. И Андрей тоже. Все местные собирались, от мала до велика. Осенью да в такую погоду – никого. И времена нынче такие: нет уже той общности, что была раньше, на пляж не ходят табунами, на новогоднюю елку не собирается толпа зевак. Каждый в своей квартире, каждый хочет отгородиться. «Пусто, хоть из пистолета стреляй…» – ни к месту мелькнула в голове Кости мысль.

Наконец машина остановилась. Офицер, даже не посмотрев в сторону парня, с ходу задал интересовавший его вопрос:

– Из карманов все доставай.

Костя послушался. Трясущимися руками стал рыться по карманам, извлекая скудные пожитки: зажигалка, ключи, телефон, какая-то мелочь, ингалятор и – пальцы стали трястись еще сильнее – в последнюю очередь пакет.

– О-о-о, – протянул оскалившийся сержант, ощупывая сверток, – все?

Костя запустил руки в карманы штанов. Карточка.

– Все.

– Деньги есть? – вступил в разговор офицер. Костя соображал, что двух тысяч, которые лежат под чехлом телефона, конечно же, не хватит. Это даже не деньги. На кошельке есть еще. Чуть меньше сорока тысяч.

– На счету есть, – промямлил Костя. – Сорок где-то.

– Тогда так: тут в ста метрах магазин, там банкомат. Ты идешь и снимаешь все, что есть на карте, несешь в машину, уебываешь нахуй, чтобы я тебя никогда больше не видел, и в тот дом больше не суешься.

– У меня… Там больше пятнадцати тысяч в день не снять…

Офицер в мгновение посерьезнел:

– Телефон.

Костя протянул мобильник, сухо проговорив:

– Батарейка села.

В горле кошки нассали. Пересохло все, воняет.

Полицейский попробовал включить устройство. Не получалось. Передал сержанту. Тот, поковырявшись в клубке проводов, извлек нужный и воткнул его в смартфон.

– Думаешь, я долбоеб? – сказал главный.

Костя нахмурился, как бы показывая, что желает узнать, что не так?

– Бабло на «Киви», значит. А почему оно у тебя там, а?

– Так я… Это… – Идеи для отмазки не было никакой. Почему сорок тысяч может лежать на «Киви-кошельке» у наркомана? Только по одной причине.

– «Я… Это…» – передразнил офицер, презрительно скривив морду. – Сейчас, сука, узнаем, что ты это…

Через несколько длинных минут экран телефона загорелся, операционная система начала загружаться. Казалось, что устройство зависло и больше не включится никогда, – так растянулось для Кости время. Хорошо бы, если так.

Сержант попробовал разблокировать трубку, проведя пальцем по экрану, не снимая с зарядного устройства, но споткнулся о пароль.

– Какой?

Костя заглох.

– Код какой? – раздраженно повторил за сержанта офицер.

Костя продолжал молчать. Сидевший рядом неуклюже развернулся, врезал Косте в живот. Места для размаха было немного, но удар получился сильным. На мгновение у Кости перехватило дыхание, закружилась голова, но, увидев, что офицер не собирается останавливаться на достигнутом эффекте, он поторопился сказать:

– Один четыре восемь восемь!

– Тоже мне… – сквозь зубы, не скрывая все растущее отвращение, проскрежетал офицер. У него все-таки деды воевали.

Сержант так и ввел. Показался рабочий стол. Где искать – вопрос риторический. В «Телеграме» все лица, в «Галерее» все фотографии.

– Есть, – воскликнул сержант, обращаясь к старшему по званию.

– Ну, теперь ты своим «соракетом» не отделаешься.

– А сколько. Надо? – выдавил из себя побледневший, в момент осыпавшийся Костя.

– Живешь где?

– С родителями.

– Родители кто? – раздраженно пробасил лейтенант, как бы демонстрируя, что жить с родителями для такого дауна, как он, – само собой разумеющееся.

– М-мама – в детском саду, воспитатель… Папа – в порту механик какой-то… Брат – маленький еще…

Сдулся. Ни следа не осталось от напыщенности, от образа, от крутости. Даже бить почти не пришлось. Сержант, все еще копавшийся в разбитом Костином «леново», вдруг вмешался, обращаясь к напарнику:

– Он не один.

– В смысле? – не понял тот.

– Ну, не один он работал. Тут переписка с кем-то, они посменно, что ли, бомбили, но номер у второго в «Телеге» куплен левый – не наш регион.

– Ну, давай трави, – вновь обратился к Косте офицер.

Костя молчал. Опять бить будут, но не сильно.

Еще раз прилетало в живот. Стерпел. Снова. Стерпел. Сам лейтенант как-то неловко ударил парня, больно отдало в руку.

– Сука.

Он вышел из машины, громко хлопнув дверью. Начал кому-то звонить, возбужденно наматывая круги по пятачку. В салон автомобиля проникала приглушенная речь:

– Серега, здорова. Слушай, дело есть… Приезжай, а?

Сержант продолжал изучать содержимое смартфона. Перед глазами – быстро бегущая река, остатки лета в виде мусора кружат по пустому берегу. Птицы улетают на юг, кричат. Просят помощи.

Если ловят на месте, отвертеться не получится. Будешь отстаивать свои права – будет хуже. Врать станешь – будет хуже, но может и повезти. Если на руках только один фитиль – возможно, что отмазаться даже без денег выгорит. Все зависит лишь от удачи и настроения полицейских. Поговаривают, есть свои стабильные расценки, которые сильно разнятся в зависимости от региона.

Двери машины резко распахнулись, когда она и затормозить-то не успела окончательно. Свет фар, направленный прямо в лицо, ослеплял, но можно было рассмотреть, что пряталось за этими маленькими прожекторами: высокий белый капот, синие полосы по бокам, выключенные проблесковые маяки, ухмыляющийся молодой полицейский за рулем.

Дверь распахнулась, кто-то вышел из машины, приказал Андрею стоять смирно, и Андрей повиновался, чувствуя полную беспомощность. Игра подошла к концу, все сохранения стерты? You died. О чем надо думать в такие моменты? В голове крутился лишь образ девочки, в которую даже не успел толком влюбиться, которую теперь, выходит, опоздал влюбить в себя. С которой, вот прямо сейчас, нужно увидеться.

Андрей получил тычок в спину и невольно шагнул в сторону автомобиля. Оглянулся робко – это тот мужик, что пару минут назад попросил закурить. Он буквально схватил Андрея за шиворот и затолкал на заднее сиденье автомобиля, захлопнув дверь, сел рядом.

Спереди – еще двое. Один – в гражданском. На весь экипаж одна «сучка» – АК-74У, какой был и у Андрея в армии. В отражении зеркала Андрей мельком успел взглянуть на сержанта, сидевшего на водительском месте, но, заметив этот взгляд, полицейский чуть поправил стекло и сам отвернулся к окну. Он уловил в этом лице какие-то смутно знакомые черты. Порулили куда-то, где потемнее и побезлюдней. Остановились в каком-то тупике – метрах в ста от места задержания.

– Ну? – рявкнул тот, что сидел рядом с Андреем, старший по званию. И непонятно, к кому это «ну» было обращено. Андрей ничего не мог выдавить из себя, чтобы ответить, поэтому тот заговорил снова. – Догоняешь?

– Да, – все же нашел слово Андрей.

– Чем грозит, в курсе?

– У меня ничего нет.

– Ну давай рассказывай.

Он вырвал из рук Андрея потертый рюкзак, который тот запоздало попытался удержать, начал жестко обыскивать его нутро, механически зачитывая закон:

– Статья двести двадцать восемь уголовного кодекса, часть четвертая, незаконное производство и сбыт наркотических средств, совершенный группой лиц по предварительному сговору, в крупном размере наказывается лишением свободы на срок до двадцати лет. Прилипли вы.

Андрей все это знал и сам, но не слушал: в голове пульсировало, там билась о стенки черепа догадка, что это подстава. Что это все сделал Костя. Выцепили его слишком уж методично. Они знали, кого ищут. Это не случайный патруль.

В его сумке ничего интересного для полицейских не оказалось: капли от насморка, книга, паспорт, мелочь, скидочные карты в продуктовые магазины, дезодорант, пустой блокнот, где изрисованы лишь первые три страницы. Запах есть, а веществ нет – как так? Офицер потребовал мобильник, Андрей покорно протянул, но офицер кивнул в сторону сержанта, сидевшего за рулем, и Андрей отдал телефон ему.

– Код?

– Забыл, – огрызнулся Андрей.

– Я тебе забуду, сука. – Офицер замахнулся, попал в скулу. – По-людски с вами, мразями, хотят, а вы ерепенитесь.

– Да дай сюда. – Тот, что в гражданском, наконец подал голос, неодобрительно покачав головой, осуждая действия офицера. Вырвал из рук водителя мобильник, без спешки достал из сумки небольшой ноутбук и подключил аппарат к нему. Открыл какой-то софт, реализованный крайне просто: командная строка. Вручную ввел какие-то указания, в ответ на которые по экрану поползли строчки английского текста. Через несколько секунд пароля на телефоне не стало – он сдал владельца, предъявил все снимки из скрытых папок полицейскому ноутбуку. Об оптимизации смартфона ради быстродействия Андрей позаботился, а ради безопасности – ничего не сделаешь. Тут спасет только яблочный огрызок. Чувствуешь себя голым.

– Да, ты прилип, парень, – заключил этот мужик в гражданке, листая фотоальбом с помощью неудобного тачпада.

– И че ты теперь делать будешь, а? – подхватил сидевший рядом.

Андрей злился, щека ныла, вздумал прошипеть «сяду», но не сумел. Не получалось. Застряло это слово в горле и душило, не давая ни набрать в легкие воздуха, ни выдохнуть из себя. Подобное чувство только при долгих и игривых поцелуях доводилось испытывать, когда вроде и дышишь, но не по-настоящему, стеснительно, боясь как бы лишнее выдохнуть, растопить этот миг, нарушить.

– Молчать не надо. Язык проглотил? – Старший выходил из равновесия, срывался на рык. – Возможность уйти у тебя есть только сейчас, дальше – никак. Твой дружок, допустим, откупится, будет баб трахать, пока ты сидеть будешь. У него дети школу закончат, к тому времени как ты выйдешь. Если вообще выйдешь. И если он не загнется от этой шляпы. Двести двадцать восьмая – дело такое. Дальше все в геометрической прогрессии: сумма будет расти. Захочешь дать, когда уже дело заведут, – уважаемый следователь будет с нами делиться и со своим начальством, захочешь дать прокурору – денег не хватит. – По лицам всех троих мусоров пробежала едва заметная улыбка. – Судье не дашь: из-за такой мелочи он вообще подставляться не станет. Возможность уйти у тебя есть только сейчас.

– Сколько? – прошептал Андрей, не узнав собственного голоса: наперед знал – такой суммы у него нет.

– Шестьсот.

– С каждого? – на всякий случай уточнил Андрей. Была еще надежда, что собрать шестьсот тысяч пополам с Костей получится. Точно получится, выгорит, удастся, и ничто этому помешать не сможет. Офицер первый раз посмотрел Андрею прямо в глаза, сказав по-злому:

– Ты, блядь, смеешься? С каждого. И с тебя, и с остальных долбоебов двух.

– В смысле, двух? – Откуда-то появилась смелость. – Мы же вдвоем были.

– Не лечи меня, сука. Ты, Фокин и китаец этот ебучий. С каждого по шестьсот кусков.

Андрей сглотнул накопившуюся слюну. Почему они пришили к этому Ёзу – было не совсем понятно, но вникать незачем. В голове вертелись цифры, лежащие на счете. Это даже не треть того, что нужно добыть для одного лишь себя. Кто выручит, если все, с кем ты связан, в таком же положении?

– Завтра вечером будет звонок, попробуй, сука, загаситься. Вам всем пизда будет. И бабе твоей тоже. Николай Геннадьевич не очень обрадуется, узнав, с кем его дочурка связалась. – Он кивнул на монитор, где было открыта единственная совместная фотография с Яной.

Кто такой Николай Геннадьевич – Андрей не знал, но спрашивать было незачем. Отчество Яны он прекрасно помнил.

Офицер вытащил из рюкзака паспорт: отфотографировал страницы, перевел камеру на самого Андрея – ослепил вспышкой.

– Все, пиздуй. Где живешь, уже знаем.

Протянули телефон. Кинули в руки рюкзак. Не успел дверь захлопнуть – машина тронулась. Самому бы теперь не тронуться. Умом.

Домой Андрей ковылял пешком. О том, чтобы идти куда-то, не могло быть и речи: голова закружилась. Эффект транстрава съедал всю перспективу кадра, как в самом известном фильме Гая Ричи.

Ливень, вымочивший насквозь, его совсем не тревожил. Телефон-предатель сел, стоило вылезти из машины полицейских. Жгло желание бежать, но совершенно не было сил: ноги подкашивались, спотыкался на ровном месте. Появиться в Сети. Выйти с кем-нибудь на связь, чтобы убедиться, что ты не во сне. Пятно жалости к себе, родившееся где-то в груди, с каждым шагом разрасталось, превращалось в огромную маслянистую лужу и уже наполнило все тело. Накатывали приступы паники, но успевали раствориться. Оглянулся – никого.

Лифты стоят на девятом. Ждать дольше, чем бежать. Наконец-то. Со злобой хлопнул входной. Телефон воткнул на зарядку, руками, которые небывало колотило. Приложился к бутылке отвратительного коньяка, пока ждал включения.

Долго печатал, стирал, печатал снова, решая, выдать, вывалить ли на нее все произошедшее, но не хватило смелости. Вместо этого отправил только:

– и была в Сети пятнадцать минут назад.

Евстафееву Саше – двадцать семь. Он окончил вуз еще четыре года назад, а вот работы по специальности разыскать не сумел – инженер-конструктор буровых установок по добыче нефти планировал из надоевшей громкой Москвы, где он провел пять студенческих лет, рвануть куда-нибудь на Север, пристроиться в теплый промышленный сектор. На хорошую должность по специальности он не рассчитывал – связей никаких. Без знакомств там не обойтись. Только дослужиться, мучительно отщелкивая год за годом, испытывая тяготы и лишения. И все равно – не такие копейки, как в остальных отсталых регионах. Даже этим планам сбыться не суждено было: звонок матери за два дня до начала преддипломной практики все перекорежил. Выяснилось, что мама серьезно больна, жить осталось всего ничего, поэтому Евстафеев захватил диплом и выбрал возвращение в родной Воронеж, больше мать поддержать было некому. Россия – страна неполных семей. Кому-то везет больше, кому-то меньше.

Евстафееву – кот, маме Евстафеева – рак.

Работы на месте не было совершенно. На лето удалось прибиться к какой-то строительной бригаде и, слоняясь от объекта к объекту, немного заработать, тут же тратя все эти средства на импортное лекарство, которые государство, попавшее под санкции из-за пары высокопоставленных чиновников, желающих оказаться в школьном учебнике истории, даже не могло ничем заменить и уж тем более поделиться им с нуждающимся безвозмездно.

Сезон строительства кончился, бригадир помахал белым платочком и отчалил в отпуск на Кубу, а перед Сашей вновь остро встал финансовый вопрос, и тогда Евстафеев решился искать работу в другом месте, но даже там нужны были рядовые кладмены. Пообщавшись с оператором, он устроился в крупную сеть, закинувшую свою жадную лапу во множество крупных городов нашей необъятной.

Через три месяца практически идеально чистой работы кладменом (о которой теперь так легко говорить, но тогда это казалось иголкой, воткнутой прямо в задницу, не дававшей покоя) предложили повышение – склад. На это Саня утвердительно кивнул, а еще через квартал сам заявил своему оператору, что хочет пообщаться с кем-то повыше. В ответ получил контакт старшего, курировавшего всех остальных. Обнаружилось, что в штате тех, кто не прикасается к дури лично, имеется вакантная должность. Сразу предупредили: работы много, и она выматывает психологически, – но желание отказаться от риска угодить в тюрьму сподвигло на смену рода деятельности. Дома – безопаснее. Как работа в Интернете может изматывать сильнее, чем пахота «в поле»?

Жизнь из постоянных перебежек по утреннему городу (закладки Саша делал по утрам, посчитав это время оптимальным) превратилась в рутину: сбыв весь товар, что оставался в распоряжении, Евстафеев получил доставку с ноутбуком и модемом. Оборудование было настроено на максимальную анонимность. На рабочем столе имелась только виртуальная машина, браузер, мессенджер и текстовый документ с перечислением обязанностей и кейсами, которые могли пригодиться в работе, с описанием всех возможных мер безопасности. vpn + tor + vpn. Имитация «винды» в «линуксе», а в ней – еще одна, коряво изображающая андроид.

Дни покатились. Из своей двухкомнатной выходить он стал все реже. Даже не заметил, как мать умерла. Похоронил. Не забыл. Наоборот, заперся еще сильнее, на все замки. Утонул в темноте пустых комнат.

Сегодня смена Саши начиналась в десять утра и заканчивалась в шесть вечера. Все это время он должен был провести за компьютером, принимая от склада адреса оптовых закладок, скидывая их рядовым курьерам, получая в ответ спустя некоторое время список тайников, которые были готовы к реализации. Методично заносил эти данные в специально написанный софт со своей базой данных, хранящейся на каких-то надежных серверах. Заботливое руководство значительно упростило деятельность тем, что отвалило компьютерщикам за написание программы, которая помогала вести учет и статистику на каждого парня из обоймы, структурировать адреса по городам, ограничивая доступ от лишних операторов, в чьем ведении поселение не находилось. Все как в крупных компаниях, следующих современным IT-тенденциям.

Раз в неделю кладменам нужно было делать выплаты. Раз в месяц заказывать товар на вверенные зоны. На свое усмотрение решать проблемы клиентов, вечно желающих наебать и кричащих о ненаходе и кидалове на всю торговую площадку, решения о диспутах принимать.

Нестандартные ситуации, когда требовалось по-настоящему включить мозги, возникали нечасто. А посему работа эта расслабляла: принятый полицейскими кладмен никого сдать не мог, особой проблемой не считался. Он просто стирался из базы, и тогда быстро приходилось искать ему замену, что тоже особых трудностей не вызывало: объявление в шапке или нанятые «граффитчики» быстро закрывали этот вопрос. В последнее время сложнее стало, конечно. Нехватка минеров наблюдалась всегда. Да такая, что кадровый аврал должны были решить настоящие менеджеры: искали желающего, получали за него тысячу рублей, после прохождения новобранцем стажировки – еще три. А если кладмен отрабатывал два месяца – хозяин отслюнявливал целых тридцать.

Вот если полицейские принимали склад (а такое было при Саше всего два раза), тогда заминки выходили, и в срочном порядке нужно было везти новую партию, повышая в должности ответственного и не совершавшего ошибок курьера, разумеется докладывая обо всем начальнику. Либо же выкупить опт у конкурентного магазина. Дороже выходит, но прибыль для предприятия все равно остается огромной.

Все эти проблемы приходилось решать ему – он был старшим на вверенной территории, приглядывал за своими сменщиками, которые не переставали высасывать Сашин мозг своей неуемностью, а иногда и откровенной глупостью.

Поначалу магазин нередко пытались кинуть с товаром, но, посовещавшись всем коллективом, группа пришла к общему выводу – бить. Обмануть пытались, как правило, личности подозрительные, денег на залог у которых не водилось, поэтому при устройстве они любезно делились приватными паспортными данными и выстегнуть их особого труда не составляло. За двадцать тысяч рублей два-три здоровых быка быстро находили нужного бедолагу в черте города, фиксируя на камеру избиение и предшествующий этому разговор, либо развешивали по всему городу объявления с распечатанной фотографией гражданина и копией его документа. Фантазии на разного рода наказания – хоть отбавляй, любой каприз за ваши деревянные. Желающих безвестно сгинуть, прихватив чужое, после нескольких подобных актов резко поубавилось, но нет-нет да и палке случается выстрелить, приходится показательно повторять карательную процедуру. Профилактика – лучше любого лечения.

Саша позавтракал яичницей с беконом и оделся, чтобы добежать до магазина. Дождь. Сраный. До начала смены последний час отщелкивал минуты – нужно купить сигарет и чего-нибудь перекусить. Холостяцкий холодильник почти всегда был пуст.

Смены эти, откровенно говоря, сводились к просмотру фильмов, лежа на диване, с раскрытым ноутбуком под боком. Каждые пять-десять минут кто-нибудь писал сообщение, и тогда, переключаясь между окнами, Саша находил готовые адреса в запрашиваемом городе и делился тайником, дождавшись оплаты. Иногда можно было на часик потеряться, а потом разом ответить на кипу писем. Не возбранялось. Бесило просто, когда какой-нибудь нетерпеливый нарк строчит сотню сообщений на панике – все лишь бы получить дозу скорей.

Вернувшись, он включил компьютер и запустил необходимый софт.

Поначалу испытывал сильную паранойю: привычка оглядываться появилась во времена работы кладменом и растворилась только спустя полгода нахождения в новой должности. Домашняя обстановка успокаивает. Да и по характеру дядька он тихий и спокойный. Занудные авторские фильмы вон с торрента качает: Гец Шпильман и Фолькер Шлендорф.

В случае неожиданного стука в дверь людей в серой форме или космических шлемах следовало вырвать из ноутбука SSD-диск, который предусмотрительно не имел твердой фиксации с корпусом, и затолкать его в специальное устройство, похожее на блендер, которое одним нажатием кнопки превратило бы его в миллион обломков. Это уж Саня придумал сам. Ни на телефоне, ни на стационарном пэка не имелось никаких данных о его деятельности – только рабочий ноутбук.

Заработанное Саша хранил в криптовалюте, тоже пропуская ее через «блендер» – сервис, который за процент разбивал твою крупную сумму на сотни копеечных, – и высыпал на твой счет уже чистые, не запачканные веществами сатошики. Как человек, следящий за современными тенденциями, Саша понимал, что не прогорит. Даже несколько приумножал свой капитал, изредка приторговывая. Саша знал, как это работает. Саша мыслил рационально, но лишь по той причине, что никаких поводов для необдуманной импульсивности не имелось: никто не любил его, не ждал с ним свиданий и встреч. Он мог позволить себе много и долго думать, позволить быть некрасиво бородатым, а не просто суточную помятость лица, дозволял себе легкий бардак в квартире, который постоянно наводил кот, любящий растаскивать опилки из лотка по всему жилищу.

Все остальное, включая пачку наличных, безналичный пластик, заведенный на дропов, пару сим-карт и, что неожиданно для самого себя, пистолет, он спрятал в надежном тайнике, в десятке километров от города. На случай, если придется отступать. На случай, если в стране что-то в целом пойдет не так.

Под крылом Евстафеева было три города и прилегающие к ним окрестности. Север. Не удалось уехать жить, но поработать – пожалуйста. Родной Воронеж не дали. Не гадь там, где живешь, – правило, сформулированное в сериале об американских наркобаронах, актуально и в российских реалиях. Хотя в своем городе работать было бы проще и удобнее, но, ни разу лично не побывав на подконтрольных территориях, Саша за время выполнения своих обязанностей, казалось, выучил все улицы и дворы, постоянно сверяясь с гугл-картами. На этих виртуальных копиях кварталов он бывал чаще, чем на переулках города, в котором обитал.

Ничего выходящего из ряда вон не происходило: одни искали, другие прятали, силясь разбогатеть.

Был, правда, сегодня курьез, который Сашу выбил из колеи, но совсем ненадолго.

Он в ответ отправил смайлик с поднятой вверх пятерней. Собеседник что-то очень долго и вдумчиво царапал, и «печатает…» постоянно сменялось статусом «в сети». Наконец прокукарекал мессенджер.

Саша усмехнулся, но статистику вышеупомянутого кладмена открыл, сделал снимок экрана, обрезав края. Переслал.

Тот задумался, наколупал:

Саша посчитал. Действительно. Статистика была странной. Те ненаходы, что случались в указанное время, можно списать на чаек, – в этом он с парнем согласен. Зачем же этому минеру нужны деньги, было тоже вполне ясно:

Саша переслал сообщения следующему звену. Тот ответил сухо:

Санек уточнил у ожидающего и снова метнулся к своему начальнику, уже сомневаясь, стоит ли ему сообщать. Точно откажет, да еще и за такую доброту Сашу самого станет держать на карандаше.

«Нет.», – ответил он, выждав минуту. Ну что ж.

Если по-человечески, то жаль парня, но другого варианта у Саши не было. Или был? Можно одолжить ему свои деньги, напустив всю серьезность, что имелась в запасах: давай, мол, фото, с паспортом, с пропиской. Не отработаешь – приедем, убьем.

Саша был человеком мягким и не особо жадным, но голодные студенческие годы в общаге, когда приходилось считать (и еще раз пересчитывать для надежности) каждую монету, научили деньги беречь, а занятость в даркнете, где на каждой странице тебя хотят обмануть, лишь укрепила в нем эту черту. Перелопатив в уме суммы, лежащие на кошельках, от промелькнувшей было мысли помочь лично он запросто открестился и тоже написал сухое «нет», решив не разводить излишние нежности и прелюдии, поставив для себя в этом вопросе точку.

Ответом было короткое «ясно, спасибо.», после которого побеспокоивший исчез из Сети. Ну вот, нового кладмена искать.

День пролетел быстро. Смена кончилась, а остаток вечера Саша провел весело, что случалось довольно редко, – в баре, куда его вытащили два приятеля. И даже они не знали, чем на самом деле занимается Евстафеев.

Первым делом,

первым делом

конфиденциальность.

Имран не вписывался в стереотипный образ кавказца. Бороду он подчистую сбривал, не был мускулистым, не ездил на «приоре», громко включая сомнительные с эстетической точки зрения композиции. Не хвастался, не кричал. Драться тоже особо не доводилось. Его семья уже давно осела здесь, пытаясь построить порядочный бизнес – выращивать картофель в поселке и продавать его в областном центре. Имран к земледелию, да и к традиционным ценностям тоже, относился скептически. В крови у них, что ли? Поэтому, окончив школу, настаивал на своем: он будет учиться на психолога. Хотел на клинического, но не дотянул по баллам ЕГЭ. Стал психологом обычным.

Отец был против, мать была инертна и во всем вечно соглашалась с супругом, но когда после долгих уговоров отец понял, что сын непреклонен, то даже немного обрадовался его настойчивости, принял: отстоял свое мнение, значит заслужил выбирать сам.

Только вот спустя четыре года обучения Имран и сам осознал: на психологов денег у нищего населения сырьевой колонии нет и в ближайшие годы не появится, да и кавказская наружность идет не на пользу и клиентов не привлекает, а чтобы открыть частную практику – лет пять придется за копейки впахивать (а впахивать он априори не желал по причине скепсиса к земледелию) в бюджетных организациях, приползая туда сонным к восьми утра и нетерпеливо закрывая кабинет ровно в восемнадцать, весь день при этом бездельничая. Или работая с алкоголиками, беспризорниками и юродивыми. Осознал-то он это еще посреди первого курса, но признаться в ошибке родителям не посмел, делал вид, что все идет по плану. Теперь же Имрану ничего не оставалось, кроме как пойти работать в банк. После заполнения резюме на «хедхантере» только они и начали разрывать указанный телефон.

Можно бы податься в сотовый ритейл, но продавать китайские гаджеты показалось еще менее солидным занятием. Если его в этой желтой рубашке увидит кто-нибудь из своих – на смех поднимут, а вот банк – другое дело. Рубашка уже голубая, ботинки начищены, брюки выглажены. О своих терзаниях он, правда, не рассказывал никому из своих многочисленных друзей.

После короткой стажировки командировали выполнять служебные обязанности кредитного специалиста в сотовом ритейле. Спустя полгода подвернулся вариант получше: посадили в окошко номер пять. Нажимаешь кнопочку – подходит гражданин, который за полчаса до этого ткнул в терминале на слово «кредиты». Имран заполняет анкету, сканирует документы и, если заем одобрен, распечатывает договор, отдает его на подпись, сканирует и отправляет неведомо куда. И так – девять часов в день, с получасовым перерывом на обед в тесной каморке.

Все как и везде: внешне отделение красивое, сверкает, сияет, внушает доверие, а вот внутренняя кухня – убогая. Разваливается, а по весне так и вовсе потолок течет. В уголке потребителя с мая никто информацию не менял, а ведь скоро уже опять снег выпадет. Руководителю насрать, а Имрану что, больше всех надо?

Бывают дни отличные, когда почти каждую заявку одобряют. Сегодня же отвратный выдался: мало того что дождь льет весь день с самого утра и даже покурить надолго не выйти, чтобы хоть чуть-чуть отвлечься от монотонной деятельности, так и положительно отработано лишь три заявки. Еще бы один кредит, может, и одобрили, но Имран сам забраковал клиента: когда молодой парень с уставшим лицом, на котором красовался кровоподтек, нервно сидел напротив, кредитный специалист выбрал в специальной графе «подозрение в мошенничестве», и в заявке было автоматически отказано, хоть анкету он и заполнил как надо, чтобы клиенту не выдать самого себя. Знали мы таких. Видели. Выпросил справку небось у ипэшника знакомого.

Помрачнев еще сильней, парень бросил в ответ на отказ только «ясно, спасибо», удалился. После солидного банка он попробовал оформить заем у рыбы помельче – в микрофинансовой организации, но и там ему отказали.

Все подобные предприятия связаны – они сливают друг другу информацию, формируя единый банк данных. Как только Имран заподозрил парня в нечестности – на анкете того появилось красное пятно, которое видели и остальные. Отказывали, не рискуя связываться с подобным клиентом. Пятно отмоется, сотрется, но на это требуется время, а его у Андрея нет.

Но (только никому не говорите) причина была не только в этом. Она покоилась гораздо глубже, как и фоторобот этого человека. Сколько лет прошло, даже не припомнить, а вот увидел его – узнал сразу. Тот самый парень, у которого был конфликт с Ромой. Из-за девушки. Как ее там звали-то? Оля, кажется. Ситуация-то вроде и решилась тогда, а осадочек остался, и парень не понравился с самого начала. Рома даром что верзила, а тоже на рожон лезть не любит, как и сам Имран. Вот и отомстил. Кто виноват тогда был – и не припомнишь уже, но раз терки были – значит было за что, а Рома – почти всегда прав оказывается.

Имран, может бы, и заполнил анкету нормально, прощелкав все дополнительные услуги, чтобы чуть-чуть пареньку это аукнулось, но слишком уж он нервный какой-то. Больно нужно было. Пусть помучается.

Если бы камера видеонаблюдения, следящая за входом в банк, обладала достаточным разрешением, то смогла бы подсмотреть, что парень, только что вышедший из отделения и курящий чуть в стороне от двери, набирает в своем смартфоне. Она бы увидела и сам текст, который он отправил человеку, с которым не виделся почти два года, но такие камеры пока стоят лишь в аэропорту – можно кадрировать изображение настолько, что будет видно, как тлеет уголек на сигарете, название на фильтре прочитать.

Человеком по ту сторону экрана была сестра. Пусть и сводная, но сестра. Для такого письма, вероятно, должны быть веские причины?

Когда весь день скачешь по городу, до этого толком и не вздремнув, день пролетает пулей. Вечереет, солнце садится, демонстрируя тебе ярко-красную залупу на стыке с горизонтом, а ты ничего с этим сделать не можешь. Неизбежна только ночь. Часы отнимают минуту за минутой. Времени до назначенного остается все меньше. Что делать? Куда идти? Сбежать? Так ведь найдут. Щупальца раскинут, раскопают, где бы ни схоронился. На дачу? Сколько им времени понадобится, чтобы там его отрыть? День? Несколько часов? Свалить в далекое село? Отрезать все связи? А Яна? Про нее они знают. Про отца даже в курсе.

Ответа на сообщение, отправленное сестре, не последовало. Не совсем осознавая свои действия, Андрей механически забрался в маршрутку, которая когда-то была привычной. Раньше она везла его в направлении дома. Замученного после невыносимо скучных пар в университете. Измотанного после шумной ночи в баре, когда доводилось пробыть там до самого закрытия. Возбужденного после прогулки с дамой, милой сердцу, по набережной тихим вечером. Машинально добрел до дома, поднялся на нужный этаж. Вдавил кнопку звонка.

Ничего тут не изменилось. Все та же лавочка перед подъездом, что и пару лет назад. Все в тот же цвет окрашены стены. Все тот же затхлый запах, резко бьющий в дыхательные пути, стоит только дверь в подъезд приоткрыть. Попробовал вставить ключ, но замок отказался принимать его, будто вход не был согласован с жильцами. Поменяли. Видеть не хотят. Спустился назад, посмотрел в проемы окон – не горит, никто не подглядывает.

В голове не проворачивалось никаких мыслей. Пустота. Будто заржавело все. Так же, на полном автопилоте, он добрался до дома Кости и поднялся на крыльцо, стал дожидаться, пока кто-нибудь выйдет из подъезда. Шатаясь, пять минут провел на лестничной клетке. Глупое ощущение. Звонить или нет? Позвонил.

Дверь открыли практически сразу.

– Здрасте – приехали! – с неподдельным удивлением воскликнула Надежда Юрьевна, увидев Андрея. – Ты совсем дурак?

Андрей пытался что-то ответить, но слова застряли в горле, их не выплюнуть было, не выковырять. Он даже в глаза посмотреть не мог. Наконец выдавил скромно и скомканно:

– Я… Не знаю, что делать.

– И-и-и? – протянула Костина мама, подняв брови. – Ты решил прийти сюда и помощи попросить?

– Да.

– Пошел нахуй.

– Ладно, – смирно пробормотал Андрей.

– Если я тебя еще раз увижу – задушу, сука! Ты его в это втянул!

На слове «сука» она подступила к Андрею, отвесила ему по лицу сильную пощечину, звук от хлесткого удара улетел куда-то вниз. Убежал на улицу. Андрей не шелохнулся. Вот такая она – первая пощечина в жизни. Не от подруги, не от сестры и даже не от собственной матери.

Из квартиры вышел супруг, почуяв неладную суматоху на клетке. Не отрывая взгляда, он зло смотрел на Андрея, при этом пытаясь успокоить расплакавшуюся жену.

– Уйди, – спокойно попросил он.

– Ладно, – глухо повторил Андрей.

– Нет, пусть заходит. Чаем его напоим, денег дадим, да? Он же все вернет? Продаст наркотиков Косте, вернет, да? – Слезы лились из ее глаз. Будто дозатор внутренний поломался и теперь вот прямо сейчас хлынет все, что копилось годами.

– Я ему ничего не продавал.

– Да коне-е-е-ечно, не продавал.

Андрей думал, как бы оправдать себя. Щупал слова, искал те, которые помягче, собирал их в кучу.

– Не знаю, что Костя вам там наплел, но мы с ним сообща работали. Его приняли первым, и он меня сдал, понимаете? Если бы он язык держал за зубами – ничего бы не произошло. Так что как бы… – верное слово все не находилось, вырвалось лишь невежественное, – он у меня в долгу.

– В долгу?! В долгу, сука?! – Надежда Юрьевна вновь порывалась приблизиться к Андрею, но муж одернул ее, обнял, силой удерживал.

– Нахуй пошел, – снова выпалила она.

Андрей развернулся и быстро спустился по лестнице вниз, слушая громкие всхлипы и из раза в раз повторяющееся «нахуй пошел», становящееся все тише и беспомощнее.

Он стоял у входа, привалившись спиной к двери. Время перестало существовать. В какой-то момент раздался омерзительный писк домофона – кто-то собирался выйти на свежий воздух, – это и вернуло Андрея к реальности: он резко отскочил, выпустив какую-то немолодую даму, вышедшую в поздний час выгуливать своего декоративного пса. Пса? Собачку.

Достал телефон. 21:49. Осталось совсем чуть-чуть.

Замолкла, затаила обиду. Нельзя ей рассказывать.

Может, договориться? Вдруг они поймут. Скостят сумму, дадут отсрочку. Всю жизнь казалось, что безвыходных ситуаций не существует, а ведь есть, оказывается. Всегда спорил на пьяных вечеринках, неуемно доказывал обратное.

«Отец в детстве бросил, а сейчас вернулся, просит приютить, на работу устроиться не может, он – бомж, и что мне с ним делать? Ну скажи, раз такой умный? Простить? Приютить? Алиментов не платил никогда. Все детство мамка на трех работах работала», – вопрошал едва знакомый парень, упившись до состояния соплей. «Не прощать. Сними ему квартиру в бараке на месяц, работу ему найти помоги. Выпрут – сам виноват». – «Да куда его возьмут? Ему шестьдесят пять, он инвалид…» – «Возьмут хоть сторожем за десять кусков. Безвыходных ситуаций не бывает». Безвыходных – не бывает. Не бывает. Безвыходных. Выходных. Выход. Вы – ход. Холод.

Андрей выклянчил такси, нырнул на заднее сиденье, попросил шофера совсем выключить надоедающую и мешающую сосредоточиться музыку. Ехал, закрыв глаза, слушал дыхание – свое и водителя, ловил пульсацию в голове, но все средоточие тут же рассыпалось, мысли не прилипали одна к другой.

Нет. Не дадут они никакой отсрочки. Это не просто пэпээсники, решившие поживиться при удобном случае. Третий, который в гражданском, серьезный дядька какой-то. Он свою жопу знает, как прикрыть, а старший в звании – знает серьезных людей. Не простой он коп. Они ведь тоже уже повязаны. Андрей может, при желании, и их самих сдать. По этой причине и не дадут никаких поблажек: отсрочка для них рискованна, потому что тогда «принимать» могут уже самих полицейских. Какие-нибудь фээсбэшники снабдят Андрея микрофоном, отправят на сделку. Кто, как не они, знают, как эти дела решаются. А может, и не снабдят. Еще больше денег затребуют.

Может, дела нет никому, все они, может, повязаны? Доят таких, как Андрей. Сла-ба-ков. Червей.

Неподалеку от дома Андрей попросил водителя остановить машину, рассчитался. Вдохнул похолодевший воздух. Не бодрит. Зашаркал в сторону универсама, неприятно ослеплявшего люминесцентными лампами. Чего там? Схватил палку колбасы. Через пять минут был уже дома. Там было тепло, но почему-то все равно знобило, до костей пробирало, дергало из стороны в сторону.

Стопка виски согреет. Покупал почти год назад, чтобы с друзьями отметить. И как, отметил?

Через полчаса они подрулят к его дому. Он должен спуститься к ним, сесть в машину и передать пачку денег, но даже после этого – едва ли они оставят его в покое. Ведь если ты покажешь им свою слабость, будут трясти до последнего. И плевать, что тебя самого трясет. Стопка виски успокоит.

Не выйдет. Не спустится. Будет, как дохлая крыса, валяться на своей постели лицом вниз и вслушиваться в каждый шорох на клетке, ловить движение лифта. Они аккуратно постучат, чтобы не привлекать чужого внимания. Он не откроет. Что они сделают? Будут ждать? Выкуривать его? Оформят и посадят? Вероятно, просто вынесут эту хлипкую дверь. Изобьют. Что дальше? Заберут все деньги, что есть? Есть не так уж и много. Что потом? Искать его никто не станет. Убьют? Может, и убьют, запугав и Костю, и его родителей, приказав им пасть закрыть. Или посадят. Посадят. Сколько? Десять лет? Пятнадцать? Двадцать? Хочется кричать. Стопка виски заткнет.

Выкупили уже Костину жизнь, интересно? Или он второй в очереди, после Андрея? А Ёза? Они ведь и его на бабки поставили. Он, выходит, тоже работал, с Костей на пару? Скорее всего, тот и не делал ничего сам, просто переложив обязанности на Ёзу, отстегивая тому копейку. Леша. Телефон выключен. Не выяснить у него ничего. Он ведь не откупится. С мамой-вахтером и отцом-дальнобоем. Сядет. А если вдвоем сядут, больше дадут. Сговор потому что. ОПэГэ.

Дешевый виски. Невкусный, и колбаса не спасает от этого тошнотворного жжения.

Прочирикала мобила. Андрей схватил ее. Не важно, кто это – Яна или сестра. Обе сейчас одинаково важны. Одна мучается, вторая – его самого из этого страдания может вытащить. Или не может. Как у нее там дела вообще? Хахаля нашла? Вдруг. Случается же всякое.

Яна. Андрей пытался вникнуть в нацарапанный ею текст, но буквы уже плыли перед глазами. Мир стал мутным, пластмассовым. Все казалось каким-то игрушечным. Мерещилось, что происходит это все не с ним. А просто глупый и плохо срежиссированный фильм показывают, в который ты включился, щелкая каналы среди ночи, не понимая толком, что к чему.

Накатили слезы. Дочитав и осознав произошедшее, Андрей истерично начал стучать по клавиатуре ответ, дробя свою мысль на мелкие сообщения:

Минута молчания.

Рядом с последним отправленным появился красный восклицательный знак, а окно набора текста сменилось надписью о том, что Андрей больше не может отправлять сообщения собеседнику. Черный список.

В отчаянии он закричал, принялся хаотично бегать по короткому коридору. Попытался дозвониться, но робот на том конце провода отвечал, что аппарат абонента занят. Поздно спохватился – номер она тоже оперативно добавила в черный список, отрезав все контакты после оскорбления. Не сюсюкается. Подобного обращения не прощает. Не слушает.

Еще стопка.

С улицы донесся короткий автомобильный сигнал. Андрей выглянул в окно, стараясь особо не светиться. У входа была припаркована заведенная черная «мазда».

Ну вот и все. Сколько они там прождут? Если водитель один, он может подождать полчаса-час, нервничая и трезвоня своим, с вопросом «че делать?». А если они там все вместе, как скоро решат они проведать своего должника? Должника. Разве он что-то занимал у них? Чем они лучше?

Ничем. Сильный ест слабого. Их тоже когда-нибудь съедят, но отсидеться, дожидаясь, не выйдет.

Стопка, но она ничего не решит. Переборщил, через краешек полилось. И еще одну давай. Ай, выпала из трясущихся рук, разбилась о пол.

Ничего. Другая где-то была. Андрей стал суматошно открывать дверцы кухонных ящиков, ища стопку. В одном из них стояла почти полная стеклянная бутылка нембутала, который он приобрел, чтобы лучше и комфортнее засыпать, чтобы барьер выставить между собой и суматохой в голове, вот только так и не опробовал – смелости не хватило.

«Передозировка вызывает замедление сердцебиения, остановку дыхания и, как следствие, смерть», – вспомнилась предупреждающая надпись в описании товара на сайте.

Дело было еще в том тысячелетии, но уже в этой, только родившейся новой стране. Сейчас понимаешь – было плохо, хоть тогда казалось, что вроде и ничего еще, терпимо. Присутствовало в то время необъяснимое предвкушение перемен: вот-вот и из тех старых руин, эксплуатируемых десятки лет, вдруг появится что-то новое, яркое. Сейчас тоже нехорошо, но совсем по-другому, и от запаха перемен не осталось ничего. Выветрился. Никаких надежд. Слово лишнее не скажешь.

Маленький мальчик, одетый в грязно-синий потертый комбинезон и короткие резиновые сапоги, усердно раскачивался на качелях, поддерживая заданный ритм и амплитуду, смеясь новому дню, пусть и пасмурному. Каждое его движение сопровождалось протяжным металлическим скрипом, разносящимся по округе, заставляющим людей в своих коробках с открытыми форточками фыркать. Ребенок на этот звук не обращал никакого внимания. Осенний такой, родной.

Вверху пустое небо, с которого изъяли все облака, под ногами – огромные лужи. Туда-сюда. Туда-сюда. Если знать, где искать, можно наткнуться на целый лужный океан во дворах. Скоро плот построят! Заприметили уже в небольшом огороженном дворе за магазином. Стащат, напихают в него пластиковых бутылок, надутых воздухом, и рванут в плаванье, палкой отталкиваясь! Можно даже попробовать не в луже, а на реку пойти: есть там безлюдное местечко, где искать никто из взрослых не станет.

Под козырьком подъезда, прямо напротив детской площадки, ошивалась пара дядек. Одеты они были просто, почти как и все остальные в то неспокойное время: куртки из холодной ткани, протертые джинсы у одного, широкие спортивные штаны у другого. Такие, у которых подкладка постоянно изнутри рвется и когда ногу суешь – она в этой ткани путается. Разве только обувь у одного из них, у старого, была в очень уж плачевном состоянии и требовала ремонта. Сейчас-то ботинки никто не чинит. Появилась дыра – беги выбирать новые, можешь сразу две пары, а если при покупке трех еще и четвертую протянут даром – счастье.

Из соседнего крыльца выбежал на улицу Мишка и, что-то сказав Андрею, уселся на качель, пустовавшую рядом с Андрюшей, принялся спешно раскачиваться, желая догнать друга. На таких качелях можно было сделать «солнышко». Таких качелей отныне не сыскать – сделано все, чтобы современный ребенок чувствовал себя ограниченным.

Что Миша сказал – Андрей не понял. Он постоянно говорил как-то невнятно, пропуская некоторые буквы и комкая слова. Случалось, что совсем ничего в его речи было не разобрать, и тогда Андрей предпочитал неторопливо кивать, когда тот делал паузы, или сдержанно смеяться в ответ, подозрительно косясь на приятеля – уместна ли подобная реакция. Иногда случались конфузы: Мишка повествовал о чем-то серьезном, а Андрей лыбился. Тогда друг останавливался и проговаривал, странно высунув язык: «Фе фмефмова?»

Скрип удвоился, разросся.

Окружающий мир жил своей жизнью. К двум мужчинам спустилась женщина. Очень худая и страшная. Про себя Андрей называл ее бабой-ягой, потому что точно такая же тетка была на иллюстрации в томике со сказками, который перед сном раскрывала мама и читала оттуда ему и Насте. Оглядевшись по сторонам и убедившись, что никого, кроме двоих детей, поблизости нет, яга забрала у мужиков мятые купюры, которые ей протягивал тот, что помоложе, взамен отдав им черный кулек. Затем она немедля развернулась и утонула в подъезде. Всю эту процедуру она повторяла точь-в-точь несколько раз за день. Андрею было очень интересно узнать, что же находится в этих пакетах, но страх пока побеждал – он даже смотреть в их сторону боялся.

– Спорим, я знаю, куда они пойдут? – с какой-то гордостью сказал Миша, когда эти двое скрылись за поворотом.

– Куда? – с любопытством спросил Андрюша.

– А на что спорим? – подхватил друг, прекрасно зная, на что хочет поспорить. На фишки, сто штук которых прямо сейчас лежат в кармане Андрея: отборных, редких, честно выигранных и почти «нулевых».

– Не буду я спорить.

– Ну и ладно. Пойдем посмотрим? – пригласил приятель, тормозя качели, упираясь ногами в щебень. Мальчуганы почесали за дом, оказались в соседнем дворе, а оттуда свернули на тропу, ведущую к деревянным сараям. Безмолвно сделав Андрею знак «тихо», Миша беззвучно прошмыгнул к углу и аккуратно заглянул, после чего подозвал друга.

Андрей подкрался ближе, присмотрелся. Дядьки теперь сидели на деревянных ящиках. Тот, что старый, – завалился на бок и уже рисковал свалиться, но почему-то не спешил вернуться в нормальное положение. Второй сидел с закрытыми глазами, привалившись к стене сарая, его слегка подергивало.

Миша выбрался из своего укрытия и открыто подошел к ним, мягко шагая по опилкам и коре, рукой подзывая к себе Андрея, которому не очень-то хотелось приближаться к этим странным и, кажется, совсем не добродушным людям. Прослыть перед товарищем трусом он тоже не желал, а поэтому собрался с духом и медленно подошел, встал рядом, в одну линию с Мишей, ни на миллиметр больше не желая пододвигаться.

Лица мужчин побелели. У того, что рисковал свалиться, нога дергалась. Казалось, они даже не дышали. Лишь через минуту один с шипением выпустил воздух сквозь сомкнутые зубы, сменил позу на более подходящую, даже не раскрыв при этом глаз. Ребята было отступили назад, но все вновь замолкло. Только ворона каркала, с любопытством кружа над сценой.

Андрей увидел, что на земле валяется несколько шприцев. Не таких, каких он боялся, когда заболевал и даже, наоборот (а не как все ребята), притворялся здоровым, лишь бы мама не колола или не вызывала доктора. Эти шприцы были совсем маленькими, с совсем тоненькой иголкой. Андрей дернул Мишку за рукав, как бы давая понять, что все увидел, что пора назад возвращаться, но приятель, напротив, опасливо двинулся вперед и, подобравшись вплотную к наркоманам, стал собирать с земли шприцы, внимательно следя, чтобы никто из них не пришел в сознание. Когда обе руки оказались заняты, он вернулся к Андрею.

– Ты зачем украл? – поинтересовался взволнованно тот.

– Так я не крал, они же сами их выбросили! Что упало, то пропало.

– Все равно. На фига они тебе?

– Играть, – сказал он и спустя несколько секунд задумчиво и таинственно уточнил: – В наркотики…

Андрей не представлял, как играть в такую игру, но Мишка продемонстрировал примерный процесс, вместе додумали простые правила: прикладываешь шприц к руке и делаешь вид, что втыкаешь его, а потом начинаешь бегать и беситься, пока не устанешь или не закружится голова, садишься на землю, закрываешь глаза, медленно сползая куда-то вниз. Будто спишь. Не очень интересная игра, в такую можно, только если совсем скучно. Но попробовать стоило.

Носились, истошно орали и скакали, задорно смеясь, совсем позабыв, что всего в сотне метров от них ловят приход два маргинала. В момент игры чувствуешь себя тем, кого придумал.

Измотавшись и запыхавшись, мальчики сложили шприцы в пакет из-под чипсов, который летал по округе, и спрятали его под бревна, сложенные у одной из сараек. Условились никому об этом не рассказывать и разошлись по домам.

Время от времени приятели навещали свой тайник, выплескивали бурлящую энергию в эту глупость и прятали шприцы вновь. Так продолжалось до тех пор, пока во процессе игры их не застал Тема, мальчик из соседнего дома, который был всего на год младше Андрея и на два – Мишки. С Темой они не дружили, считая его малышней, но теперь было не отвертеться. Он, видимо услышав озорные голоса, пришел сюда и сразу задал вопрос: «А можно с вами поиграть?» Мишка, как старший, сначала пытался настоять, что с ним они дел иметь не хотят, но Тема не отставал, а потом и вовсе заявил, что расскажет маме. Что именно расскажет – сам не понимал, но раз ребята занимаются этим с некой скрытностью, значит что-то нехорошее в этом есть. Миша сдался – коротко объяснил ему правила и ответственно выдал шприц, но тот не спешил вступать в игру. Тогда Миша и Андрей начали дуэтом: приложили баяны к рукам и принялись вальсировать, глядя в небо. Все такое же безжизненное, и от обилия этой мертвечины в нем начинала голова кружиться. Остановило их короткое «ой», прозвучавшее где-то в стороне.

Тема воткнул шприц в руку не понарошку.

– Но ты же сказал, что надо в руку! – плакал Артем. Миша подошел к нему и стал смотреть, как из маленького отверстия выливалась струйка крови. Он стал ждать, не отрывая глаз. Ему казалось, что сейчас Тема тоже, как и те наркоманы, скрючится и упадет.

– Я сказал, что надо понарошку.

– Ты просто сказал, что надо сюда тыкать! – не унимался мальчик. – Я все маме расскажу!

Тут запаниковал и Андрей. Он понимал, что, играя подобным образом, они делают что-то темное и если его мама об этом узнает – она не обрадуется таким новостям.

– Темыч, хватит ныть. Сейчас пройдет все, – вступился Миша, видимо боявшийся того же, что и Андрюша. – Успокоишься – будешь дальше с нами играть.

– В другую игру, – добавил предусмотрительно Андрюша.

Миша достал из кармана грязный носовой платок, встряхнул, протянул товарищу. Спустя пять минут младший успокоился и пообещал никому ничего не рассказывать, лишь бы ребята и дальше разрешали проводить время с ними. Сложив мединструмент назад, парни отправились ползать по заброшенной стройке.

После этой прогулки Тема куда-то потерялся, вывалился из детской дворовой жизни. Об этом случае, как и о нем самом, больше разговор не заводили, а тот закоулок, где проходила игра в торчей, Андрей старался обходить, исподлобья косясь в ту сторону, даже когда от места отделяло расстояние в полкилометра.

Однажды, когда он привычно в одиночестве сидел на качелях, он увидел, как Артем идет с мамой в направлении дома, покорно держа ее за ручку. С автобусной остановки. Тема как-то мельком и совсем уж грустно и обиженно посмотрел на Андрея, на что тот быстро отвел глаза, пытаясь сделать вид, что и не заметил, что не было этого неуютного соприкосновения взглядами.

Секрет он не выдал. Кто-то из ребят потом сказал, что Тема болеет и болезнь эта называется «генотип», но объяснить, что это за синдром такой, никто не сумел, а спрашивать у мамы Артему было по необъяснимой причине стыдно. Хорошие мальчики таких слов не знают. Что-то подсказывало, что не должны знать, что рано. Начнет еще засыпать ненужными вопросами: откуда это взял, от кого, когда, больше с ними гулять не пущу и все такое прочее. Любят мамы переживать из-за пустяка.

А бабу-ягу забрала милиция, и вот ведь в чем совпадение: произошло это через несколько недель после того, как мама взволнованно смотрела выступление старого, разваливающегося на куски, набухшего, как утопленник, мужика по рябящему телевизору в новогоднюю ночь. Сказала, что скоро все поменяется.

Не поменялось ничего. Только лица. Была баба-яга в Андреевом подъезде и толстый дяденька-полицейский в соседнем. Вместе куда-то пропали. Вакансию яги занял смуглый мужчина, так же спускаясь к подозрительным людям у крыльца и меняя купюры на черный пакет, а полицейского в форме Андрей больше никогда не видел: он теперь ходил в обычной одежде, свойственной всем остальным, и постоянно опасливо оглядывался по сторонам.

– Ма, я дома, – крикнул Костя, громко (но попытавшись мягко) хлопнув дверью в прихожей, на ходу стягивая вонючие кроссовки. – Есть что покушать?

– Руки мой, – отозвался резкий голос из кухни, смешавшийся со звуками громко галдящего телевизора. Транслировали очередное ток-шоу, куда пригласили транссексуала и его родственников, дабы рассказать, как же плохо быть таким. Выяснить, как же непросто живется в нашей прекрасной гомофобной стране.

– Ща!

Костя юркнул в свою комнату, прикрыв хлипкую дверцу, и упал на кровать, чтобы было удобнее на десяток минут утонуть в смартфоне.

Подредактировав, хоть корректор из Кости по-прежнему был никудышный, коротенький список с адресами и описаниями, он скачал из маркета браузер, на пиктограмме которого изображена луковица, запустил. Какие-то строчки побежали по экрану его нового «самсунга», сменяя одна другую, и наконец страницы стали прогружаться, хоть и досадно медленно. По памяти Костя набрал адрес сайта, ловко ввел логин и пароль, получил доступ к панели, которая есть далеко не у каждого пользователя. Его схема отлажена: в нужные графы поочередно вставить текст и заполнить всю сервисную информацию – район города, вес, содержимое, выставить ценник. Не в новинку. Закрыв приложение, он нажал на крест, чтобы стереть его насовсем.

Через неделю-другую, конечно, придется скачать снова – вывести деньги, купить еще один опт, чтобы разбить на десяток закладок поменьше, загрузить в автошоп. Чуть-чуть заработать, чтобы было на что вкусно поесть или сводить свою пассию в кино, в конце концов.

– Иду, – буркнул он себе под нос, поднимаясь с кровати, как бы запоздало отвечая на мамин приказ помыть руки. Открыл в телефоне «Ватсап» и, зажав кнопку с нарисованным микрофоном, максимально весело проговорил: – Тань, я дома. Сейчас покушаю и заеду. Заправиться еще надо.

P. S.

Спустя семь лет Ёза погиб на СВО, желая вернуться домой раньше.

Город безмолвен, безлюден, будто жителей всех выпотрошили куда-то в другую банку. Затяжная гроза развесила по всему городу объявления: лето мертво, поминок не состоится, идите нахуй, вас никто никуда не зовет. А никто и не собирался: все отныне стремились лишь выспаться. Осенние дни тянутся. Жвачкой. Резинкой. И если ты ждешь чего-то запретного, то жвачку дают как в рекламе – две.

Обратного пути нет. Если ты вошел в болото, то придется его пройти, несмело нащупывая кочки и с опаской обходя трясины.

Водитель старенькой и точечно проржавевшей «Нивы» затормозил. Дима протянул ему заранее отсчитанные три сотни и нагло бросил: «Сдачи не надо». Такой уж он был, этот Дима. Весь из себя. Еще и хлопнул дверью демонстративно – молодой, властелином мира через десяток лет себя мнит. А машина вот старая, того и гляди развалится, но пока не хлопнешь – не закроется. Привычка укоренилась настолько, что, даже выползая из иномарки, дверцей механически ударяешь так, что вздрагиваешь сам, в ужасе спешишь удалиться, краснея. Генетика. Из поколения в поколение передается только изворотливость, нищета и вот этот громкий хлопок дверью.

Лучший друг Димы, Ванек, тоже выполз из тачки, аккуратно закрыв дверь. Не удалось. Во вторую попытку им было вложено уже больше сил. Закурили, дожидаясь момента, когда машина скроется за поворотом. Только вот водитель никуда не опаздывал – ковырял телефон, выискивая новый заказ пожирнее. Дима даже не пытался имитировать попытку дозвониться до кого-то, не придумывал никакой маскировки. Город засыпает, просыпается мафия.

Город жует и глотает.

– А это ты где?

– Тут. – Она показала пальцем вверх, на крышу.

– Блин, круто. Я и не знал, что ты играешь.

– Только если грустно, – прошептала Яна, положив голову на грудь молодому человеку, листающему фотографии в ее телефоне. Фото сделал давно забытый мальчик, с которым они пили вино на крыше дома, захватив гитару, когда она только переехала.

– А это кто? – возмущенно сказал парень спустя минуту, показывая ей дисплей: на фотографии Яна весело улыбалась, сидя на коленях у парня. На снимок попало только отражение всего этого в окне, так что получались лишь смазанные силуэты.

– Никто.

Она выхватила телефон из рук молодого человека и демонстративно нажала на пиктограмму корзины.

– Нет, ну объясни, – просил очередной кавалер, твердо намеревавшийся выяснить, почему его девушка хранит фотографии с бывшим в телефоне. Всю маскулинность взъерошил.

– Саша. Ну успокойся. Это – никто. Видишь? Все. Я… просто удалить забыла.

– Ну-ну.

– Ну-ну, – забавно сморщилась, передразнивая, она. Засмеялась. Наигранно. Неискренне.