— Выходи за меня. Только так я смогу спасти тебя от смерти.

В глухой тишине темницы прозвучали слова, эхом отозвались от мрачных стен и смолкли. Никто не шелохнулся. Дрожало лишь факельное пламя.

Он смотрел на сгорбившуюся в углу фигуру, чьё лицо закрывали спутанные каштановые волосы. В темноте они казались чёрными. Как и глаза, ныне опущенные в пол.

Он терпеливо ждал ответа, едва поворачивая голову в темноту коридора. Не знал, сколько у них времени и как скоро раздадутся шаги палачей? Когда-то он так же ожидал смерти по ту сторону решётки. Но ему явился свет. А теперь судьба перевернула песочные часы, и настал его черёд. Только время утекало.

Наконец она подняла на него взгляд. В глазах мелькнул тусклый, словно свет углей под слоем золы, проблеск. Она скорее медленно моргнула, чем кивнула. Он кивнул в ответ.

— Я скоро вернусь. Подожди ещё немного.

Он тенью скользнул в темноту, надевая на ходу капюшон плаща. Впереди замаячил лениво качающийся факел. Едва успел до последнего обхода. Теперь нужно успеть подготовиться и всё сделать до рассвета.

В ближайшей конюшне беспокойно заржал конь, но увидев хозяина встрепенулся. Конюх ничего не напутал и действительно оставил лошадь на ночь снаружи. Вот только хозяин пролетел мимо и направился вглубь города.

Столичные лавки уже закрыты, но он стучал так настойчиво, что недовольный лавочник всё же отворил и обнаружил под своим носом золотую пластинку. Когда нежданный покупатель заявил, что забирает пару свадебных одеяний, лавочник засомневался, ведь это был чужой заказ. Но в два раза больше золота смягчило его нрав.

Покупатель меж тем двинулся дальше. Кузнец работает допоздна и должен был уже сделать заказ. Как раз вовремя. Дверь кузницы уже почти запирали, когда в неё настойчиво просунули ногу.

— Ох, это вы! Я уж думал, вы сегодня не придёте. Всё готово! Я постарался.

Кузнец поманил посетителя вглубь кузницы, а затем достал из сундука широкое кольцо с тремя ключами.

— Точно по слепку.

Посетитель кивнул. Разумеется, кузнец не знал, что делал дубликат ключей от городской темницы, а не от дома. Но их заказали нарочито небрежно, словно ключи не имели никакой важности, всего лишь нужны побыстрее. Вот только, в отличие от лавочника в полутьме, кузнец своего посетителя узнал, и это грозило разоблачением замысла. К счастью, кузнецу и в голову не пришло никуда докладывать, что столь важная фигура просит дубликат каких-то ключей, мало ли каких.

Конечно, он мог прийти прямо в темницу и открыто потребовать узницу. Вот только в этом вопросе ему бы вряд ли подчинились и уж точно доложили бы наверх. И тогда всё пропало. Его замысел был внезапным и сумасшедшим, но именно поэтому мог сработать, важно лишь всё сделать так, чтобы и комар не подточил носа.

Он уложил свою поклажу на лошадь, и снова пробрался в темницу тем же путём. Когда-то он играл здесь мальчишкой, вот только с тех пор лаз стал куда теснее. Но кто знал, что пригодится детская игра.

Стража уже совершила последний на сегодня обход, и только в боковом коридоре горел свет и слышалась пара голосов. Он проскользнул мимо, словно крадущийся вор. Под плащом покоилась флейта и меч, но он бы предпочёл не пускать их в ход. Это казалось… неправильным.

Он вставил в дверь первый ключ. Проворачивание показалось нестерпимо громким, а последний щелчок прозвучал в ушах как лязг топора на эшафоте. Флейта, уже готовая взметнуться, замерла и осталась в мешочке на поясе. В комнате стражи громко рассмеялись, а потому не услышали шум.

Вторая запертая дверь вела в коридор с особо важными или опасными узниками. Ключ подошёл идеально. Осталась последняя.

Внезапно в душу закрался страх. А вдруг во время последнего обхода её перевели в другое место? А вдруг казнь решили совершить раньше, тайно, сейчас! А вдруг… она не хочет? Не станет спасаться? Не так.

Когда он дошёл до её камеры, она всё так же сидела в углу, уставившись пустым взглядом в пол. Заметив его, глаза на миг расширились. Не верила, что он вернётся?

Щёлкнул ключ. Исчезла последняя преграда. Кандалы спали с посиневших рук.

— Идём. Нужно успеть до рассвета.

Она ничего не ответила. Только позволила ухватить себя за запястье и вести. Он бежал через коридоры быстрый и тихий как ветер. Не тратил время на то, чтобы снова запирать двери и как-то скрывать следы своего проникновения. Если всё получится, будет уже не важно, что он сделал.

Они вышли на улицу. Она закашлялась от свежего холодного воздуха. Он посадил её в седло позади себя и ударил коня по бокам. Одной рукой правил поводьями, другой держал её ладонь.

Звёзды наблюдали за их побегом. Ветер сопровождал в пути. Он просвистел ему три ноты, которые не требовали магии ответа. Лишь означали «спа», «си», «бо».

Позади было тихо и ни единого движения. Если бы он не держал её за руку, то подумал бы, что скачет один. Но когда впереди повеяло холодом, и ветер стал доносить брызги горных водопадов, она поёжилась. Почти прибыли.

Долина Ветров впереди была тиха в поздний час, и это давало надежду. Когда они вот-вот должны были проскакать через белокаменную арку, он освободил обе руки, извлёк флейту и наиграл короткую замысловатую мелодию. Щиты блеснули, пропуская поздних гостей.

Полдела сделано. Можно ненадолго вздохнуть свободно.

— Здесь законы княжества тебя не достанут. Но всё ещё может выдать Хранитель Долины. Поэтому нужно спешить и провести церемонию, — объяснил он и снова не получил ответа.

Если бы только Хранителем Долины был сейчас он, ему бы не пришлось делать ей такое предложение! Но он займёт это место только после смерти нынешнего Хранителя — своего родного дяди. А ждать нельзя.

Он привёз её к небольшому храму, где всегда проходили все церемонии Долины. Своды встретили их слабым мерцанием света. У алтаря горела единственная лампа, которую никогда не гасили. В её свете на потолке сияли нарисованные звёзды, и месяц горел в паре с золотым солнцем.

Он зажигал на алтаре огни один за другим, и храм расцветал красотой узорных колонн и резных барельефов. Лучи бледного света серебрил тусклый месяц, в высокие окна настойчиво стучал ветер, и наконец ему распахнули окно. Залетевший, словно хозяин, тот заиграл глубоким бархатным гулом в отверстиях медных труб и тонким звоном в колокольчиках.

Она вышла в свадебном наряде — синем как предрассветная ночь с солнечным золотом. Сам он оделся в такое же синее с лунным серебром. Месяц и солнце. Он взглянул на свою невесту, но та не шелохнулась. Уголки губ тотчас опустились. Он не знал, каким взглядом из-под вуали она смотрит на него. О чём думает? Спокойна ли, согласна… или же глаза её всё так же пусты?

— «Пусть будет свидетель западный ветер. Звёзды соткут узор венчальных тиар. Пусть знают на земле и на небе — клятву даём, и в этом наш дар», — проговорил он слова церемонии, которая могла проводиться в присутствии людей, но вовсе того не требовала. Достаточно было дать клятву перед всем сущим на земле и на небе.

Клятву на всю жизнь… их дар друг другу.

— «На земле и под небом. Среди гор и ветров. Быть отраженьем, быть эхом. Быть навеки с тобой», — звучали слова.

Они повторяли их вместе, положа руки на ладони друг друга, пока небо и земля, горы и ветер свидетельствовали их союз. Он надел на её запястье обручальный браслет, она — на его. Ещё немного. Осталось чуть-чуть…

Внезапно двери храма с грохотом распахнулись. Дрогнуло пламя алтарных огней. Рваный сквозняк взметнул полы одежд. Резанул песнь ветра беспокойным трезвучием. На пороге стоял Хранитель Долины со стражей.

Он в испуге посмотрел на солдат, а затем на свою невесту. Они не успели сделать последний поклон…

Пять лет назад…

— Мы! Дошли! — торжественно провозгласила Лань на всю округу.

Горная дорога, которая уже несколько часов то петляла, то устремлялась круто вверх, наконец-то оборвалась у природной каменной арки. Впереди просматривалась широкая долина.

Сона закатила глаза и тяжело опустила дорожный мешок на каменистую землю.

С обеих девушек сошло семь потов, пока они поднимались в горы. И хотя дорога широка и объезжена, для пешего неподготовленного путника она казалась испытанием… или наказанием.

Лань кивнула спутнице и с готовностью пошла к арке, как вдруг наткнулась на невидимую преграду. Нос больно ударило, по телу пробежал пробирающий до костей холодок, и словно сам воздух вокруг вдруг загустел и превратился в непроходимый кисель.

— В Долину Ветров не пройти посторонним. Какое у вас дело? — послышался голос.

С той стороны арки вышел юноша в белых одеждах. Его тон не выражал ничего, кроме сухой вежливости, ладонь лежала на рукояти меча. Впрочем, угрозы он не излучал, лишь спокойно смотрел на незваных гостей.

— А почему сюда не пройти? — спросила Лань со всей своей непосредственностью и ткнула в невидимую преграду. Палец снова обожгло как от пореза.

— Потому что это закрытая школа заклинателей ветра. Войти могут только ученики и наставники, которые здесь живут, — объяснил привратник словно детям.

— А я как раз пришла учиться. Стало быть, мне можно? — лучезарно улыбнулась Лань, в то время как Сона со скепсисом потупила взгляд.

— Тогда позвольте рекомендательное письмо от вашей школы. Ваш наставник уведомлял Хранителя Долины?

— Э-э-э, — длинно протянула Лань, пока наконец не призналась: — У меня нет школы и нет наставника. Потому я и пришла к вам. У меня даже есть инструмент!

Лань помахала самодельной бамбуковой флейтой.

— Сожалею, но я не могу вас впустить без рекомендательного письма из вашей школы, одобрения наставника или поручителя.

— Да где ж мне взять школу и наставника, если меня не пускают в школу и к наставнику?! — всплеснула руками Лань. Сона позади обречённо вздохнула.

— Такие правила. Бродячих музыкантов в Долине не обучают.

— Где написано такое правило? Я вот слышала, школы ветра и отличаются от других тем, что смотрят на стремление к знаниям, а не на богатство. Ветер — свободная стихия, его не удержать ни арканом, ни законами, ни магией. Как же так получилось, что столь знаменитая школа ветра нагородила правил и не принимает тех, кто искренне хочет прикоснуться к магии стихии. Это противоречит самому учению ветра.

Лань говорила с такой горячей убеждённостью, будто собиралась вступить в философскую полемику с Хранителем Долины — не меньше. Правда Сона со стыдом прикрыла ладонью глаза. Ведь Лань повторила эту речь и перед воротами предыдущих трёх школ ветра — гораздо менее примечательных, чем эта, и их всё равно погнали с порога. С чего Лань решила, что это сработает здесь — в знаменитой Долине Ветров?

Сона не хотела сюда приходить, да и вообще покидать дом. Но госпожа велела сопровождать и оберегать её неугомонную младшую сестру. Госпожа часто сводила их вместе в надежде, что они подружатся, так как были ровесницами. Но вот им обеим исполнилось по пятнадцать лет, а Сона до сих пор воспринимала эту «дружбу» исключительно как поручение. В отличие от серьёзной Соны, характер Лань так и остался ребяческим, а сама она — ходячим переполохом. И с каждым днём Сона всё больше тяготилась этим поручением. Вот и сейчас она протащилась через два княжества за этой «неугомонной», чтобы та опять получила от ворот поворот. Ну хоть теперь-то можно будет вернуться домой?

— Пф, — послышался сзади смешок.

Стороны так увлеклись спором, что не услышали цокота копыт. К ним приблизился всадник, который возрастом выглядел лишь на пару-тройку лет старше Соны и Лань. Когда привратник его увидел, то взгляд сразу стал более почтительным, но Лань этого не заметила, а только обиделась:

— Что смешного? Разве я не права?

— В каком-то роде права, — уже спокойно ответил всадник. — У нас действительно нет правила, которое бы запрещало обучать музыкантов без школы. — Лань победно обернулась к привратнику, но всадник продолжил: — Но есть правило, что именно Хранитель Долины и в твоём случае главная наставница решают, брать ли кого-то в ученики. Тебе следует поговорить с ними.

— Но для этого мне надо войти!

— Это так, — спокойно подтвердил всадник и глубокомысленно посмотрел на привратника.

Тот мгновение помедлил, затем кивнул, скрылся за стеной, и вскоре оттуда раздалась короткая замысловатая мелодия. Невидимая преграда исчезла, и с Долины подуло свежим влажным ветром.

Лань торжествующе посмотрела на Сону, и та сдержалась, чтобы снова не закатить глаза. Вместо этого сказала:

— Идите. Я спущусь с горы и до утра подожду у подножия. Если вы не вернётесь…

— Значит всё прошло хорошо, — улыбнулась Лань. — У тебя остались припасы на обратный путь? — Сона кивнула. — Тогда возвращайся домой и скажи сестре, что я отправилась учиться.

С этими словами Лань прошла через арку и побежала догонять уже отошедшего на двадцать шагов всадника. За её спиной преграда снова сомкнулась. Сона почувствовала это по загустевшему воздуху. Она в последний раз глянула на беззаботную госпожу, тяжко вздохнула и отправилась вниз.

Лань догнала всадника, который успел спешиться и взять коня под уздцы.

— Спасибо за помощь, — сказала она.

— Не за что. Я лишь указал Ньеру на его излишнее рвение. Вопрос о твоём ученичестве решать не ему и не мне.

Всадник не пытался быть скромным, а лишь озвучил факт. Впрочем, он казался куда приятнее этого «Ньера». Плавные черты лица, которые принадлежали уже не подростку, но ещё не зрелому взрослому, придавали этому человеку некоторое изящество, вкупе с мягкими ладонями и тонкими пальцами музыканта. В белой одежде он был похож на лебедя, а приветливая улыбка и тёплый взгляд синих глаз сразу располагали людей.

Лань последовала за ним и вскоре вышла к краю скального выступа. В лицо ударил ветер, и перед глазами открылась знаменитая Долина Ветров. Почти белые скалы обрамляли её как стенки чаши. Несколько горных пиков копьями втыкались в ясное небо. Вдалеке блестели водопады и маленькие озёра, над которыми витали водяные облака. Река, окружённая зеленеющими полями, холмами и разрозненными пятнами серых крыш, блестела солнечным золотом. Через отходящие от неё многочисленные речки переброшены короткие мосты. Тропинки вели к деревянным домикам и беседкам с изогнутыми крышами. Вдали искрилось бескрайнее Западное море.

Ветер донёс до Лань холодные брызги, а послеобеденное солнце сверкнуло на снеговом пике высокой горы и на миг ослепило.

— Как красиво, — прошептала она.

— И правда, — равнодушно отозвался всадник. Он поправил одежду, которая слегка помялась в пути, и указал направо: — Тебе вон туда. Ищи дом со знаменем трёх спиралей. Хранитель, скорее всего, там. Если его нет, то спросишь дорогу.

— Поняла! Спасибо. Как тебя зовут?

Всадник, казалось, удивился этому вопросу. Но потом его лицо снова приняло спокойный вид, и он с вежливой улыбкой ответил:

— Я Сюн.

Лань кивнула, словно приняла к сведению. Сюн сморгнул в замешательстве.

— Меня — Лань! Спасибо, Сюн. До встречи!

Она отправилась в указанном направлении и на прощание помахала новому знакомому, ничуть не сомневаясь, что встретит его снова. Сюн, впрочем, не был уверен, но из вежливости махнул рукой в ответ.

Лань спустилась с горы и зашагала по вымощенным тропинкам и деревянным настилам, то и дело оглядываясь по сторонам. Она любовалась ажурными беседками, мостами и домиками с большими окнами, ловила звуки музыки вдалеке и шелест тихих разговоров вокруг. Всё здесь казалось ей ярким чудом.

Возле дома Лань нет рек, а окна очень узкие, чтобы защититься от сухого воздуха. И хотя в её родном княжестве в достатке лесов и плодородных полей — стоит только пройти на восток или юг, но Лань редко удавалось отправиться так далеко, а потому чаще всего она довольствовалась довольно пустынным пейзажем возле дома.

Правда музыку Лань слушала много, но она отличалась порывистостью и торжественностью в противовес спокойному течению звуков здесь. И это именно та музыка, какую Лань хотелось играть — музыку ветра.

Лань вертела головой направо и налево. Проходящие мимо люди смотрели на неё с удивлением, но не останавливали. Когда она пришла в себя, то не поняла, где находится, но, на её счастье, флаг с тремя спиралями на белом фоне виднелся издалека. Он венчал шпиль округлого дома, который стоял на сваях среди воды. Лань глянула вниз и с удивлением обнаружила плавающих почти у самой поверхности пятнистых рыб.

Она встала перед раздвижной дверью, отряхнула с одежды дорожную пыль и убрала волосы за уши. А затем громко произнесла:

— Прошу прощения! Можно войти?

— Входи, — раздалось внутри.

Лань кивнула самой себе и через короткий коридор вошла в такую же округлую, как форма дома, комнату. В её центре стоял большой стол, за которым двое людей пили чай.

Женщина имела высокий лоб и тонкие губы, носила высокую причёску и большие серьги с бирюзой в тон её платью. Она выглядела зрелой, но молодой — не больше тридцати пяти лет. Впрочем, по музыкантам-заклинателям всегда трудно угадать их возраст, они сохраняют молодость многие годы и живут дольше обычных людей. Говорят, это потому, что они тесно связаны со стихиями мироздания — первоначалами мира.

Мужчина выглядел старше в основном из-за тонких усов и треугольной аккуратно подстриженной бороды. Весь его вид говорил о строгости и педантичности, которые, впрочем, смягчала улыбка. Чуть прищуренные карие глаза с золотистым оттенком напоминали ястребиные. Нос с широкой переносицей походил на клюв. Руки, несмотря на крупные ладони, выглядели аккуратно и ухоженно, что, наверное, отличало всякого музыканта. Рядом на столе лежала флейта из белого переливчатого нефрита с подвеской из горного хрусталя.

Лань на миг стало стыдно за свою флейту, которую она смастерила из стебля бамбука, и рука непроизвольно затеребила внутренний карман.

Оба собеседника сидели с безупречной осанкой, словно на княжеском приёме, хотя это явно дружеское чаепитие — их позы и взгляды были расслаблены… но тотчас напряглись в замешательстве, стоило им увидеть Лань — в дорожной одежде, в которой под пылью едва угадывался зелёный оттенок, со всклокоченными ветром каштановыми волосами и по-детски горящими глазами цвета дикого мёда. Казалось, она напоминала лесного зверька, который случайно забрёл в человеческое жилище.

— Добрый день, — сказала Лань с улыбкой и поклонилась со всем изяществом, на какое была способна. Впрочем, его было не очень много.

— Кто ты такая, девочка? — приподняла бровь женщина.

— Меня зовут Лань. Я пришла учиться музыке ветра.

Женщина с мужчиной переглянулись.

— Нам не приходило письмо, что прибудут новые ученики, — сказал мужчина.

— О, письма не было. Я пришла сама, — бодро ответила Лань.

— У тебя нет письма, но тебя пропустили через ворота Долины? — с сомнением произнесла женщина.

— Ну да. Меня Сюн впустил. Он сказал, что вопрос о моём ученичестве решает Хранитель Долины и главная наставница. Полагаю, я не обозналась, почтенные учителя?

Лань снова поклонилась, а собеседники переглянулись снова.

— «Сюн» значит… — задумался мужчина.

И раз они не опровергли предположения Лань, то, стало быть, и являются Хранителем и наставницей.

— Он вернулся и привёл её? — осторожно шепнула женщина.

— Из какой ты школы? Где училась? — громче спросил Хранитель.

— Я пыталась научиться сама, но без наставника мои успехи более чем скромны. Поэтому я пришла к вам.

— Стало быть, не умеет ничего, — тихо заключила наставница, — и при этом знакома с Сюном. Очень интересно.

— Прошу прощения, если мои слова покажутся вам неуместными, почтенные учителя, — Лань пыталась вспомнить весь поток вежливых выражений, которым её учила сестра, — но разве что-то мешает взять в ученики человека, искренне стремящемуся получить знания?

«Святая простота», — говорили взгляды учителей, разве что глаза из вежливости не закатили, но Лань, кажется, этого вовсе не заметила.

— Что именно сказал тебе Сюн? — спросил Хранитель.

— Что в Долине Ветров нет правила, которое бы запрещало брать в ученики бродячих музыкантов. Поэтому он провёл меня сюда, чтобы я лично обратилась к почтенным учителям.

— В общем-то он сказал правду, но… — Хранитель с сомнением оглядел Лань с головы до ног.

— Сюн бы не привёл кого попало, — снова шепнула наставница. — Поручите её мне. Я посмотрю, стоит ли тратить на неё время. И если нет, то сама объясню это Сюну.

Лань продолжала улыбаться, всем видом показывая, что не слышала последних слов. Хранитель ещё раз задумался, но в итоге кивнул и обратился к собеседнице уже официально.

— Что ж. Тогда, старшая наставница Дайяна, поручаю эту девушку вам.

На первую ночь Лань определили в гостевой домик на окраине Долины. Завтра после занятий она должна перебраться к остальным ученицам и с нетерпением ждала момента познакомиться со всеми. Всю ночь Лань ворочалась в мягкой постели и смотрела в окно на жемчужные звёзды, пока наконец не встала собираться.

Лань переоделась в белоснежную форму ученицы и долго крутилась перед зеркалом, а потом, несмотря на ещё тёмное небо, побежала в комнату для обучения, потому что терпения уже не хватало… и только благодаря этому, не опоздала на занятие. Оказывается, вставали здесь неприлично рано, как, впрочем, и ложились, но Лань махнула на это рукой как на необязательное правило. Она горела воодушевлением и собиралась научиться всему, что есть в этой школе.

…И оказалась среди детей. Старшая наставница определила её в самую младшую группу девочек, где преподавали основы. Лань хотелось скорее показать, что она не такая начинающая и даже умеет играть по нотам, но не тут-то было.

Едва наставница вошла, девочки тут же вскочили с мест и почтительно сложили ладони перед собой. Лань запоздало последовала их примеру. Дайяна смерила её уничижительным взглядом и разрешила всем сесть.

— Итак, раз у нас появились новые ученицы, то повторим самые основы. Лань, поведай нам, что ты знаешь о магии стихий.

Лань хотела начать говорить, но рядом сидящая девочка толкнула локтем и шепнула, что надо встать. Лань удивилась что надо так много вставать, но всё же поднялась с места.

— В мире существует магия шести стихий: ветра, огня, воды, земли, металла и дерева. Их заклинают с помощью музыкальных инструментов. О, сто двадцать лет назад появилась ещё стихия молнии. Её создали, объединив мелодии огня и воды.

— И? — протянула наставница.

— Ч-что «и»? — растерялась Лань.

Дайяна шумно вздохнула и начала с наводящих вопросов:

— Как музыкант заклинает стихию?

— Он подстраивается под её характер, ритм и настроение с помощью… как бы вибрации музыки и собственного тела. Подобрав нужные ноты, можно приручить стихию и использовать её силу.

— Неверно, — отрезала наставница. — Стихию не «приручают». Это столь могущественная сила, что ни один человек не посмел бы заявить, что он её «приручил». Всё, что музыкант может, это стать стихии собеседником и «говорить» с ней своей музыкой. Как «говорили» древние шаманы, когда отстукивали ритмы в бубны и барабаны.

Лань потупила взгляд. А ведь музыканты, которых она спрашивала на родине, говорили ей другое. И кому теперь верить?

— Что до использования силы, — продолжала наставница, — то через мелодии музыкант повторяет уникальные ритмы каждой стихии и получает видимый результат.

Лань хотела сесть на место, но как бы ни так. Дайяна прочно за неё взялась:

— Имеет ли значение инструмент, который использует музыкант?

— Да, но не слишком… — неуверенно ответила Лань.

— Абсолютно не важен! — снова возразила наставница так, словно топором рубанула — Считается, что ветер удобнее всего заклинать флейтами, так же как железо — барабаном, а огонь — трубами, но это заблуждение предков, которое давно развеяно. Для любой стихии подойдёт любой инструмент.

На этих словах она взяла эрху и сыграла четыре ноты. В комнату ворвался свежий ветерок, обогнул столы учениц, пошелестел страницами книг и так же вылетел в окно.

— Главное — музыкант должен чувствовать свой инструмент и представлять его проводником своего «разговора» со стихией. А что это будет — абсолютно не важно!

Лань бы поспорила хотя бы потому, что носить с собой миниатюрную флейту куда удобней, чем эрху или барабан. Поэтому говорить, что это не важно «абсолютно», несколько неточно с практической точки зрения… но если Лань такое заявит, наставница её точно вышвырнет.

— Лань, может ли человек заклинать две и более стихий?

Лань хотела ответить, но уже не была уверена ни в каких своих знаниях, а потому потупила взгляд и молчала. Дайяна тяжело вздохнула.

— Ксияна, ответь на вопрос.

Поднялась девочка, которая ранее подсказала Лань встать. Её волосы были завязаны в высокий конский хвост, отчего лицо казалось вытянутым и похожим на мордочку куницы. Ксияна, как и все девочки в классе, была младше Лань года на три, но глянула на неё с высокомерием.

— Может, но делать этого не стоит, — просто ответила она.

— Неполный ответ, — обрубила наставница. — Нави?

На этот раз встала девочка с короткой косой цвета пшеницы. На её носу россыпью проявились веснушки, а округлые глаза придавали лицу миловидность.

— Теоретически любой музыкант может разучить ритмы разных стихий, но это будут лишь поверхностные навыки — вскипятить воду, разжечь огонь, удобрить дерево. Но подлинное мастерство возможно лишь с одной, потому что музыкант выбирает стихию по своему духу и годами глубоко её изучает. Чтобы серьёзно заняться другой стихией, человеку пришлось бы полностью перекроить свою личность, стать абсолютно другим человеком и потратить годы на переобучение, — отчеканила Нави, словно цитировала главу из учебника.

— Всё так, — кивнула Дайяна. — Как музыкант выбирает стихию и может ли ошибиться?

— Каждый музыкант по своему характеру и темпераменту предрасположен к одной из стихий. Если он выберет не ту, то всё его естество будет противиться «разговору», и музыкант это почувствует, — снова без запинки ответила Нави.

Дайяна перевела на притихшую Лань снисходительный взгляд, словно говорила: «Смотри, как надо отвечать». Ещё час Лань терпела это унижение. Маленькие девочки знали о мире магии куда больше неё, а ведь Лань была уверена, что получила неплохой запас знаний, приставая к каждому встреченному музыканту на родине. О том, чтобы идти к отцу и просить себе учителя не было и речи. А книги, что читала Лань, описывали процесс магии как победу человека над фундаментальными силами мироздания, венец могущества. Неужели всё, что там описывалось, неправда? Или… неправду говорят здесь?

К концу занятия Лань уже не могла выдержать тяжести сомнений и подала голос:

— Наставница. А правда, что самые могущественные музыканты-заклинатели могут, сыграв несколько нот, сжечь целый город, вызвать потоп, землетрясение или ураган?

— Кто-то начитался мифов о разрушении мира, — покачала головой Дайяна. — Тебе следует отдавать предпочтение более достоверным источникам, а не запоминать всякую ерунду.

— Но…

— Отвечая на твой вопрос, скажу: в мире не существует столь могущественных людей, которые могли бы двигать такими силами. Это дано только самим первозданным стихиям. А музыкант — всего лишь человек. Это надо помнить и принимать, а не стремиться к высокомерию.

Когда Сюн наконец закончил в библиотеке свои, а заодно и чужие задания, вместо ясного неба увидел над головой ненастные сумерки. Тучи готовы были пролить дождь, а деревья в роще шуршали как пчелиный рой. Ветер в такую погоду особенно бушует, и Сюн часто пользовался его силой, чтобы посетить одно место.

Поляну и озеро высоко в горах, где вода настолько кристальная, что кажется, будто отражённое небо и впрямь у тебя под ногами. Трава и цветы вокруг не утоптаны, потому что там никто бывает, а деревья жмутся друг к другу у края скалы, обнажив на обрыве глубокие корни.

Гора Аи… Уже двенадцать лет это место было безлюдным. Воспоминания об Аи давно поблекли, как краски под водой, но Сюн продолжал сюда приходить. Ему нравилось, что здесь его никто не тревожил. Конечно, другие ученики тоже могли обнаружить эту гору, но далеко не всякий стал бы тратить столько усилий, чтобы ненадолго посетить озеро, если в долине есть такие же пониже. Поэтому Сюн всегда был уверен, что найдёт здесь уединение.

Когда первые капли упали на плечо, он встал у подножия горы и заиграл на флейте. Мелодия словно пела об одиноком листке, который оторвало от дерева и взметнуло вверх. Лист летел над лесами и горами и устремлялся на высоту птичьего полёта, где он встретится с парящей сойкой. Так с каждой нотой устремлялся выше и Сюн, а ветер толкал его снизу, будто стремился подбросить до самых облаков.

Сюн приземлился на скалистый выступ как пёрышко. Дальше по тропинке через рощу можно дойти пешком. За его спиной внизу раскинулась Долина Ветров — красиво, как сказала однажды Лань, но Сюна не трогал этот вид. Сюну предстоит смотреть на него всю жизнь.

Он поднялся по тропе через маленькую рощу и вышел к озеру. Перед глазами вдруг мелькнули белые широкие рукава и закачались на ветру подобно парусам. Сюн подумал, что ему мерещится, но впереди, ступая по камням посреди озера, танцевала девушка. Порхала как белая бабочка над водой среди цветущих по берегам эдельвейсов. Ветер метал её каштановые волосы, а накрапывающий дождь слегка утяжелял полы одежд.

Когда тучи ушли, и небо вновь окрасилось белым и голубым, она остановилась. На камне посреди озера она будто стояла среди облаков. Лёгкая и невесомая. Свободная и прекрасная. Сюну отчего-то показалась, что именно так должна выглядеть его мама, хотя он почти не помнил её лица и походки.

Сердце кольнула глупая надежда. Но когда девушка обернулась, Сюн понял, что ошибся, и мимолётное воодушевление исчезло.

— Сюн! Ты тоже здесь?

Лань махнула ему. Можно не спрашивать, как она сюда попала. Все руки Лань были ободраны, а на коленях отпечаталась серая грязь. Ну кто в здравом уме будет карабкаться по скалам в Долине Ветров? Здесь предпочитали летать, а куда долететь не могли, туда и не совались.

Сюн почувствовал раздражение из-за того, что кто-то нарушил его уединение. Глупо, но он считал это место своей личной обителью, скрытой от чужих глаз. Однако он ничем не показал свою злость и приветливо улыбнулся знакомой.

— Не ожидал тут кого-то встретить, — признался он.

— Правда? А я видела, что сюда залетают птицы, и мне захотелось посмотреть.

Когда она сказала это с такой наивной непосредственностью, Сюн почувствовал, что больше не может на неё злиться. Это всё равно что злиться на ребёнка, которому никто не сказал, что сюда нельзя.

А ей и было нельзя. Пусть тут никто не бывал, эта часть гор считалась «мужской половиной». Переходить границу запрещалось, общие места строго делились по часам. И ещё тысяча правил, о существовании которых Лань, похоже, не догадывалась. А ей никто и не сказал, ведь ученики из других школ приходят сюда уже осведомлённые.

Лань в несколько прыжков по камням достигла берега и остановилась перед Сюном.

— Твои ноги зажили? — спросил он чисто из вежливости. Судя по тому, как Лань скакала, ответ был очевиден.

— Да! Спасибо за заклинание, — лучезарно поблагодарила она, но вдруг потупилась. — Ой, ты, наверное, видел, как я танцую?

— Видел.

— Ох, мне так жаль. Я это делаю для себя. У меня ни разу не было зрителей. То есть… я танцевала на людях, но в те моменты танцевали многие, поэтому…

Лань выдавила из себя ещё несколько неловких оправданий. Сюн продолжал ей улыбаться. Что тут можно сказать? Они оба нарушили уединение друг друга и были в расчёте.

— Почему ты всё время улыбаешься? — вдруг серьёзно спросила Лань, наклонив голову в непонимании.

— Потому что это вежливо.

— Меня скорее пугает такая вежливость.

— Пугает? — теперь голову наклонил он.

— Ага. Видела я тех, кто вежлив в лицо, а стоит отвернуться, так у них такой взгляд, словно прибить тебя готовы. Хм… не то чтобы я никогда никого не хотела прибить. Парочку старших братьев точно хотелось.

Сюн невольно прыснул со смеху.

— Вот! — воскликнула она. — Вот теперь ты правда улыбаешься! У тебя тоже есть старший брат?

— Есть. Правда «прибить» мне его хотелось только раз в жизни.

— Всего один раз? Тогда это должен быть святой старший брат, — задумчиво произнесла она, а Сюн снова неслышно рассмеялся.

— Такой он и есть.

— А твои родители?

— А что мои родители? — вдруг нахмурился Сюн. Это не та тема, какую он хотел бы обсуждать, но прямо сказать об этом никогда не мог.

— Мой отец вот всегда дома, но такой недоступный.

— Мой отец живёт у себя дома и тоже недоступный.

— Оу. А мама? Моя просто где-то там есть, и я даже не знаю где. Представляешь?

— И моя тоже где-то там есть, и я не знаю где.

Сюн снова «надел» на себя свою маску-улыбку, и, как ни странно, Лань перестала спрашивать. Она так легко говорила с посторонним о себе, но Сюну было сложно. Лань как будто почувствовала за его фальшивой улыбкой эту границу.

— Как ты собираешься спускаться? — спросил он, меняя тему.

— Так же, как и поднималась, — пожала плечами Лань.

Сюн мысленно вздохнул. Подняться сюда пешком, может, и возможно, но спуск по той же тропе грозил обернуться падением вниз головой. Поэтому ходить сюда мог только умелый заклинатель ветра.

— «В танце над пропастью под звонкую песню, не забывай — под ногами не небо, а бездна».

— Что-что?

— Упадёшь, — устало пояснил Сюн. — И вероятность весьма велика. Мне будет спокойней, если я сам спущу тебя.

К тому же, напугав её, Сюн будет уверен, что Лань больше не вернётся сюда и не нарушит его уединение.

— Да что ты! — замахала она руками. — Какие пустяки. Я умею карабкаться. Смотри.

Лань обогнула озеро и подошла к краю скалы, по которой поднялась. Она заглянула вниз и тотчас изменилась в лице. Спуск выглядел слишком крутым, и даже Лань поняла, в какую переделку угодила бы, не появись здесь Сюн.

— Э-э-э. Я согласна. Пожалуйста, спусти меня вниз, — виновато рассмеялась она.

Сюн кивнул и присел к ней спиной.

— Забирайся. Мне нужны свободные руки, поэтому держись сама. Только не сжимай сильно шею и попробуй на ходу прочувствовать ветер.

Лань неловко обхватила руками плечи Сюна, а ногами — его талию. Сюн легко поднялся, словно не почувствовал веса. Он вдруг разбежался и, оттолкнувшись от края, сиганул с обрыва.

У Лань перехватило дыхание. Она зажмурилась и покрепче вцепилась в Сюна. Но потом услышала спокойную мелодию и открыла глаза. Сюн играл на флейте, и его падение замедлялось. Через несколько мгновений они уже плавно опускались в воздухе, будто весили не больше пера. Спокойная мелодия лилась тягуче и мягко, прохладный ветер окутывал их потоками воздуха, и Сюн порхал по ним как птица, только вместо крыльев его держала магия.

Он опустился на землю так плавно, как листок падает на воду. Лань была под таким впечатлением, что забыла обо всём на свете. Только бы и слушала эти звуки, только бы и порхала вместе с ним.

— Можешь слезать, — голос Сюна вернул её к реальности.

Лань отпустила его и поспешно отошла на шаг.

— Ой, прости. Это…

— Испугалась, наверное.

Сюн посмотрел на неё с сочувствием и виной. Не надо было ему так прыгать со скалы.

— Это было потрясающе! Можно ещё?

— Ч-что «ещё»? — оторопел Сюн.

— Я тоже так хочу! Что это за мелодия?

— Она называется «Парение сойки».

— Ей сложно научиться?

Сюн задумался. Этому заклинанию не учат новичков, оно для них сложное и небезопасное, если те начнут тренироваться, не подготовившись. Перед «Парением» учат «Порханию бабочки», но это в средней группе, а Лань только постигала основы.

Правда шанс был. Сюн многие мелодии переписал под себя, и они звучали иначе — лаконичнее, изящнее. Для них не требовалось фундаментальной подготовки, только поймать нужное внутреннее состояние, поэтому освоить их было с одной стороны проще, с другой сложнее — требовались конкретные образы в голове, другими словами, полный унисон с состоянием Сюна в момент сочинения. Если Лань удастся прочувствовать мелодию так же, как Сюн, то вполне может получиться. Хотя шанс невелик.

Он ещё раз с сомнением глянул на Лань. Её медовые глаза горели таким энтузиазмом, что Сюн решил: «Ладно, помогу ей. Надеюсь, наставница не узнает».

— Ноты я могу тебе дать, но это непростое заклинание. Не расстраивайся, если не получится. — Честно говоря Сюн был почти уверен, что не получится, и поспешил уточнить: — Ты, пожалуйста, не тренируй его сразу на скале. Начни на земле при сильном ветре, а если будет получаться, то постепенно увеличивай высоту.

Лань энергично кивала, словно ребёнок, которому пообещали конфету.

— Когда ты напишешь мне ноты?

Сюн знал это заклинание очень хорошо, и самому написать ноты не проблема, была бы бумага с тушью, сделал бы прямо сейчас. Но до Лань до сих пор не дошло, что их встречи — это очередное нарушение правил. Даже сейчас Сюн приземлился в безлюдном месте, чтобы они могли без лишних проблем разойтись по своим половинам. Но Лань то было невдомёк…

— Когда у меня в следующий раз будет беседа на «женской половине», принесу, — ответил Сюн.

Окажись на этой беседе сама Лань, он бы без проблем передал ей ноты, но просить её нарушить правила только для того, чтобы туда попасть… Впрочем, Сюн допускал, что и просить не придётся. Лань сама по незнанию снова что-нибудь устроит и попадёт за стол провинившихся.

— Спасибо, Сюн!

«И чему так радоваться?»

Они разошлись в разные стороны и не знали, что в тот момент за ними наблюдали зоркие глаза ученицы.

Лань сидела на уроке и с удивлением осознавала, что теперь знает и понимает многие вещи, про которые рассказывает наставница. Её походы в библиотеку давали плоды, да и, в отличие от Дайяны, другие наставницы не наседали на Лань и даже хвалили, и она всё уверенней отвечала на вопросы. Её даже спросили, не простоват ли для неё младший курс?

Но как бы Лань ни хотелось перебраться в группу постарше, практика не давалась ей так же легко, как теория. За три месяца она смогла наверстать те крохи, что умела дома, и даже начала понимать «характер» местного ветра, но этого всё ещё казалось недостаточно.

— Куда тебе торопиться? Старшие девочки учились магии ветра несколько лет, а ты всё хочешь за один присест? — говорила ей Дайяна.

Лань поздно начала. Это все воспринимали как само собой разумеющееся, словно оно всё объясняло и всё оправдывало. Ей так хотелось парить в воздухе так же, как Сюн, или хотя бы прыгать по крышам подобно Мерали.

Мерали… Её наказали. Лань видела её на улице хромающей на обе ноги. Ксияна обвинила в этом саму Лань, но ведь Лань никому не жаловалась. Ей даже в голову не пришло, что сделанное Мерали — приём, разрешённый только для защиты собственной жизни, а никак не средство нападения на других учениц. Но с тех пор отношения между Лань и Ксияной испортились, не говоря уже о её сестре.

Ксияна во всём старалась быть лучше Лань и прилюдно это демонстрировать. Когда они учились заклинаниям, то Ксияна всегда становилась рядом и играла на лире столь громко и с такой отдачей, что заглушала тихую флейту Лань. Впрочем, это иногда оборачивалось против самой Ксияны, потому что нарушало динамику её же музыки. В результате Ксияна только злилась.

— Что за ребячество? — вздыхала перед Ксияной Лань, но её сестру побаивалась. Тут не ветер страшен, а сама Мерали.

Сюна Лань почти не видела. Он только и успел передать ей тетрадь с нотами. Все листы были исписаны его почерком и содержали мелодии самой разной сложности. Лань даже сравнила несколько с версиями из учебника, и они отличались. Сюн сам их изменил? Получается, это его личный сборник? Лань с головой ушла в изучение музыки.

Все мелодии имели длинные поэтичные названия, но ученики часто называли их коротко. Например, «Порхание бабочки над снежным цветком» называли просто «Порханием бабочки». «Чисто небо, отражённое в капле росы» — просто «Чистым небом».

В тетради Сюна нашлись все мелодии из учебников, такие как «Призыв ветра», «Ветер-гонец», «Воздушный щит», «Танец ветра», «Парение сойки». Был даже собственный вариант «Лезвия» с жирной припиской — «для самозащиты». Но все они звучали немного иначе — красивее, лаконичнее, приятнее слуху.

Сюн просил позже вернуть тетрадь, поэтому Лань переписала мелодии себе в добавок к тем, что вычитала в библиотеке. Но толку, если она не может воплотить их в магию? Лишь играет в пустоту, а в ответ молчание.

Снова попросить совета у Сюна? Он больше не беседовал с нарушителями. Говорят, этого добивалась сама старшая наставница. Многие ученицы очень расстроились. Но тогда где его искать?

— Отдай!

Лань услышала крик недалеко от себя. Девочка с веснушками, которую Лань помнила как Нави, пыталась отобрать у старших учениц какую-то металлическую чашу. Лань решительно направилась туда, но остановилась, едва завидев среди обидчиц Мерали. Та морщила нос и вертела чашу как какую-то безделушку, словно вот-вот выбросит куда подальше. Нави почти плакала и, смотря на это, Лань глубоко выдохнула.

С каких это пор она боится постоять за справедливость?! Да если бы её младшего брата так обижали…

— Мерали.

Она обернулась, и при виде Лань её лицо исказилось ещё больше.

— Чего тебе?

— Странная ты, Мерали. За свою сестру стоишь горой, а чужих обижаешь.

— Тебе какое дело? Мало было в прошлый раз?

— А тебе? — Лань кивнула на её пятки, и Мерали невольно дёрнулась. Видно, отхлестали её тогда очень сильно.

— Проваливай. Уж лучше меня накажут, чем я уступлю тебе.

— Уступишь мне что?

Мерали не ответила, а перебросила чашу в руки подруг и вскинула свою миниатюрную лиру. Лань поняла, что сейчас что-то будет. Она заглянула им за спину и с облегчением воскликнула:

— Старшая наставница!

Обидчицы тотчас изменились в лице. Мерали быстро спрятала инструмент, её подруги бросили чашу в руки Нави и обернулись с почтительными лицами… вот только позади никого не было.

— Бежим!

Лань схватила Нави за руку и со всех ног бросилась прочь, не разбирая дороги. Домики один за другим проносились мимо, Лань бежала как само воплощение ветра, и Нави едва за ней успевала. И когда они остановились, вконец запыхавшись, то были уже на окраине территории школы. Во время бега у Нави задрался рукав, и Лань заметила на её предплечье узкий шрам, но не подала виду.

— Фух! Жуть какая. Они всегда такие страшные и злые? Чего они к тебе прицепились?

Нави потупила взгляд.

— Мерали узнала, что я на неё донесла.

— Донесла?

— Ну… когда она на тебе боевую мелодию применила.

— Так это всё из-за меня? — ужаснулась Лань.

— Мерали зашла слишком далеко! Устав школы запрещает жестокость. Мерали всегда была такой.

Взгляд Нави стал таким решительным. Кажется, Лань нашла подругу по духу.

— Знаешь её?

Нави, помедлив, кивнула.

— Мы из одной школы ветров в Мэйяре. Мерали была там первой ученицей и добилась приглашения на временную учёбу в Долине Ветров — для себя и сестры. Вот только она всегда была высокомерной, и быть первой для неё — само собой разумеющееся. Ведь её родители — оба музыканты-заклинатели. Не знаю всей истории, но, кажется, Мерали хочет быть лучше них. А если что-то не получается, то превращается в жуткую демоницу. И сестру за собой тянет. Ксияна ведь на самом деле — обычная плакса. Что не так, так сразу к сестре жаловаться.

— А здесь у Мерали что-то не получается? Чего она так себя ведёт?

— Здесь она всего лишь третья. Первые ученицы — местные. Наверняка, если бы Мерали знала, что так будет, то не высунулась бы за порог нашей провинциальной школы. Слишком гордая, чтобы быть третьей.

— А ты как сюда попала?

— Не только у Мерали хорошие оценки, — проворчала Нави. — Вот ей и «водяная жаба».

— Что-что?

— Она зовёт меня так. Я же из Шуйфена. Просто заклинаю не воду, а ветер, вот и приехала учиться.

— Так эта чаша, — Лань кивнула на предмет давешнего раздора, который Нави сжимала в руках как величайшую драгоценность.

— Угу. Поющая чаша из дома. Хорошо подходит для парочки водных заклинаний.

— Покажешь?

Нави поставила чашу на землю возле воды, и заходящее солнце блеснуло золотой звездой на медных гладких боках. Нави слегка ударила колотушкой по краю, и чаша издала тихий протяжный звук, похожий на эхо в лабиринте пещер, отражённый от неподвижного озера. Затем ударила снова, и в этой «пещере» капнула вода. Капли разной силы и высоты начали одна за другой падать в глубокое озеро, чей внутренний свет отражался на стенах пещеры. И от этого звука стало так спокойно словно от колыбельной во время дождя.

Лань обернулась и поняла, что вода в ручье ведёт себя также — плескается с каждым ударом колотушки, только капли текут не в неё, а из неё и повисают в воздухе водяными шариками, ловя солнечные блики.

Нави прекратила играть, и вся вода вернулась в ручей.

— Красиво… Как называется эта мелодия?

— «Солнечный дождь», — Нави ненадолго замолчала, а потом подняла голову и выпалила как на духу: — Лань… спасибо.

— А?

— Что заступилась. Мерали не просто противостоять, уж я-то знаю. И… ты первая, кто сделал комплимент моей игре на чаше.

— А, пожалуйста, — щёки Лань зарделись счастливым румянцем. — Если понадобится помощь, обращайся.

И улыбнулась от всей души. Теперь у неё есть младшенькая подруга.

Ветер ласково колыхал волосы и полы длинной одежды. Белые стены и серые крыши Долины накрыла мягкая тишина, и только река, окрашенная солнечным золотом, тихо шептала под мостами, унося вдаль свои секреты.

Во время заката, когда до полных сумерек у горизонта оставалось не боле пол-ладони, ученики уже готовились ко сну в своих комнатах. Редко кто гулял снаружи, потому что близок комендантский час. И если нарушать его, то лучше в комнатах, чем попадаться на глаза наставникам. По крайней мере, так действовали те, кто знал о комендантском часе…

Лань сидела в отдалённой беседке и сверлила взглядом разложенные ноты. Местный ветер всё ещё предпочитал игнорировать её музыку, если Лань просила что-то сложнее «появись» или «лети туда». Например, он никак не желал приподнимать её над землёй ни на палец. Сколько бы она ни играла «Порхание», преодолеть земное притяжение никак не удавалось.

«Если нельзя победить притяжение заклинанием ветра, то, может, ослабить его заклинанием земли?», — мелькнула мысль, но Лань её тут же отмела. Можно подумать, противоположная ветру земля станет её слушать.

Лань горестно вздохнула и уткнулась лбом в опорную балку. Голова пухла от звуков, мелодий и листков с нотами.

Раньше в свободное время Лань часто рисовала. Это всегда помогало найти внутренний покой. Из-под её кисти выходили пейзажи, которые были милы сердцу: изумрудные леса и могучие горы цвета киновари в Редауте. Сейчас Лань далеко от дома, но всё равно увидела столько удивительного и прекрасного, что сердце радовалось.

Но сейчас рука Лань вместо кистей не выпускала из рук самодельную флейту. Сколь раз она всматривалась в плавные линии нот, твёрдо намереваясь сдать экзамен по практической музыке и догнать хотя бы среднюю группу подготовки. И в который раз её ждало разочарование. Лань сделала глубокий выдох, хлопнула себя по щекам и попыталась снова.

Сюн любил закаты. В это время он мог спокойно гулять по пустой территории, и никто его не окрикивал, не заводил бесед, ни о чём не просил, и Сюну не приходилось всем улыбаться. Мягкая тишина этого места обладала естественной и нежной красотой. Постороннему трудно поверить, но даже умелый заклинатель уставал от музыки и нуждался в покое.

Мимо пролетали, разве что, бумажные птицы с посланиями. Сюн находил в своей комнате целых ворох бумаг ежедневно. Одни просто белые, другие раскрашенные, третьи со следами губной помады. Сюн сжигал их все, не открывая. Наставники знали, что если Сюну нужно что-то передать, то лучше послать ученика, чем отправлять с посланием ветер.

К счастью, сейчас его никто не искал, и Сюн мог просто гулять по тропинкам среди цветов, пройтись вдоль блестящей от солнца реки, коснуться рукой водопада и прохладного тумана под ним. Живя в Долине долгие годы, он обладал идеальным чувством времени и доходил до двери своей комнаты ровно в момент полного захода солнца, поэтому никого из наставников не беспокоили поздние прогулки Сюна.

Он уже собирался медленно идти назад, как вдруг тишину и покой прорезали звуки, далёкие от гармонии. Кто-то играл на флейте, но музыка была такой, словно сквозняк свистел в щели. «Кто так фальшивит?» — скривился Сюн. Он прошёл вперёд на звук и понял, что музыка раздаётся с «женской половины», которую от «мужской» в этом месте отделял мост.

Сюн остановился перед мостом и разглядел в беседке девушку. Она раз за разом билась над первой частью мелодии «Парение» и каждый раз музыка выходила не «чистой». Когда она отняла от губ флейту, то повернула голову и заметила наблюдателя.

— Сюн! — воскликнула она радостно.

— Здравствуй, Лань, — поздоровался он в ответ.

Она схватила со стола нотную тетрадь, без задней мысли перебежала через мост и встала перед Сюном. Он посмотрел ей под ноги, а затем на неё.

«Так и не знает, что ей сюда нельзя?»

— Спасибо за ноты.

— Рад был помочь, — вежливо отозвался он.

— Слушай, я заметила, что мелодии отличаются от тех, что в учебниках. Это же не ошибка?

— Нет. Просто я переписал эти мелодии под себя. Мне они проще, чем те из учебников.

— Как это?

Сюн неслышно вздохнул. Он же специально вышел погулять, чтобы скрыться от уроков и чужих домашних заданий. Но негласное правило Долины «Сюнлин помогает всем» словно впиталось в местный ветер, камни и воду, въелось в устав наряду с тысячей пятьюдесятью двумя другими правилами.

— Ноты из книг универсальны, как… формы для выплавки. Можно использовать формы, чтобы выковать изделие, но при этом никто не запрещает делать его вручную, если хватает мастерства. С музыкой то же самое. За века музыканты придумали множество мелодий, но ведь первые заклинатели начинали без книг и наставлений. — Лань внимательно слушала, но Сюн видел, что она не понимает. — Я хочу сказать, что магия любой стихии зависит не только от чисто сыгранной мелодии, но и от состояния музыканта. Это ты должна была заметить. И если музыкант по ходу творения магии чувствует, что в этом месте следует сыграть по-другому, «сказать» стихии другое «слово» или с другой «интонацией», то заклинание всё равно получается. Характер местности, погода вокруг, настроение заклинателя — всё влияет на магию. Ты можешь говорить с ветром «универсальным» языком, но он не единственно верный.

Глаза Лань светились как у ребёнка, которому показали чудо.

— Сюн, ты гений!

— Не я. Мне тоже в своё время подсказали. Этот метод не всем подходит, поэтому в школах учат универсальным мелодиям.

— Но ты дал мне изменённые.

— Они проще на практике, ты ведь не изучала годами фундаментальную теорию.

— Спасибо тебе, Сюн. Вот только… — Лань заметно приуныла, — у меня не получается и это. А, вот твои ноты. Я переписала себе.

Лань протянула тетрадь и выглядела настолько несчастной, что Сюну стало её жаль.

— А что не получается? Сыграй что-нибудь.

Лань прильнула нижней губой к дульцу бамбуковой флейты и сыграла первую часть «Порхания». Сюн внимательно следил за движениями пальцев, формой губ и дыханием. Всё это было в порядке. И тут он заметил, что все отверстия инструмента прорезаны на глазок и некоторые сделаны с шероховатостями. Из-за этого флейта местами фальшивила.

Лань закончила играть и, как и ожидалось, ничего не произошло. Её лицо снова стало несчастным.

— Попробуй-ка на моей.

Сюн протянул ей свою флейту из голубого нефрита, окаймлённую серебром, — подарок брата. Лань взяла инструмент в руки с великой осторожностью, будто боялась его повредить и вообще лишний раз прикоснуться. Флейта выглядела необычайно красивой… и дорогой.

— Просто играй, — мягко сказал Сюн.

Лань собралась с духом и начала. В воздухе разлился красивый гармоничный звук, словно птица вспорхнула с ветки. Лань почувствовала, как её стопы на самую малость оторвались от земли. От удивления она прекратила играть, рухнула обратно и покачнулась. Сюн удержал за локоть.

— Получилось… — прошептала Лань и, казалось, вот-вот расплачется от нахлынувших чувств.

— Дело было в инструменте. Тебе не говорили его заменить?

— Наставница сказала, что в младшей группе сойдёт и такой. Ведь простые мелодии получались…

— Простые мелодии не настолько строги, ветер и так тебя понимал, а вот сложные требуют филигранной точности.

— А я-то думала, что сделала хорошую флейту, — вздохнула Лань. — Кто-нибудь здесь их мастерит?

— Здесь — нет, но в столице есть мастера, которые работают специально для музыкантов Долины.

— Столица — это тот ближайший город со стенами?

— Да, он.

— А когда туда можно сходить?

— Это… — Сюн замялся. «Ещё одно правило, о котором она не в курсе?» — Ученикам не разрешают покидать Долину. Они выходят в город только группами в сопровождении одного из наставников. И все такие выходы расписаны на год вперёд.

— Правда? А когда следующий?

Лань снова спрашивала с таким непосредственным видом, что Сюну до сих пор было неловко её расстраивать. Все здешние ученики прекрасно знали местные строгие нравы и принимали их если не с согласием, то с ученическим смирением. Лань же… воистину счастлива в своём неведении. Как сказать ей, что младшие ученики, которой является и она, не покидают Долину как минимум год с начала обучения? Любой бы сказал, что она сама виновата, раз не позаботилась о качестве инструмента заранее.

— Так когда? — переспросила она, потому что Сюн так и не ответил.

— Нескоро, — уклонился он, и Лань приуныла.

От её несчастного выражения лица защемило сердце, будто от вида котёнка под дождём. Сюн сказал:

— У меня есть ещё один инструмент. Подожди меня на мосту, пожалуйста.

Лань послушно ушла с «мужской половины» и остановилась на границе.

До полного захода солнца оставалось совсем мало времени, но Сюн надеялся успеть. Он быстро вернулся в свою комнату и порылся в сундуке с вещами. Деревянная флейта лежала на дне. На одном её конце были вырезаны деревья и летящие птицы, на другом висела подвеска с янтарной бусиной, в которой застыл крошечный парашютик одуванчика с семечком.

Давно Сюн к ней не прикасался. Он взял её в руки и тут же замер. «Зачем я это делаю?» — внезапно подумал он, глядя на инструмент в своих руках. Он так привык обещать помощь, что слова сами слетели с его языка, стоило вспомнить о «лишнем» инструменте в сундуке. Но как он мог так беспечно пообещать эту флейту? Однако он пообещал, и Лань его ждёт.

«Это просто флейта, — убеждал он себя. — Пусть она лучше звучит, чем пылится в сундуке».

Сюн вернулся к мосту и протянул Лань деревянную флейту.

— Можешь использовать её, пока не приобретёшь собственную. Потом верни, пожалуйста, — сказал он и плотно сжал губы.

Лань приняла её как величайшую драгоценность.

— Какая красивая!

Лань радовалась, как ребёнок, которому подарили первый инструмент. Когда-то так же радовался и Сюн. Эта флейта для него не первая, но всё же особенная, и Сюн сам себе удивлялся, с какой лёгкостью отдал её сейчас. Словно она для него никогда ничего не значила. Значит, так тому и быть. Зачем сомневаться, когда уже пообещал? Так он решил, но Лань спросила:

— Ты точно хочешь отдать её мне? Даже на время?

И червячок сомнения снова вгрызся в душу. Сюн качнул головой, отгоняя его.

— Точно.

— А твоё лицо говорит, что нет.

Сюн изумлённо замер и посмотрел на Лань. Она глядела на него долгим внимательным взглядом, а потом протянула флейту обратно.

— Я не могу её взять.

— Почему это?

— Потому что ты не хочешь её мне отдавать.

— Я ведь сказал, что отдаю.

— Но ты не хочешь этого. Я же вижу. Зачем делать то, чего ты не хочешь?

Сюн почувствовал, как в горле застрял комок. Что за странная ситуация? Его часто просили о помощи, и он не отказывал никому. Помочь с домашним заданием? Конечно. Провести урок для младших? Разумеется. Показать заклинание? Без проблем. Кому какое дело до того, устал ли он, хочет ли преподавать или что-то показывать. Он просто тот, кого все любят и от кого многого ожидают. Сюн соответствовал этому образу уже… сколько лет? И пока он это делает, все счастливы…

«Кроме тебя», — словно говорил ему взгляд Лань.

Сюн помотал головой, отгоняя непрошенные мысли.

— Раз я сказал, что отдаю инструмент, значит отдаю. Учись хорошо, а вернёшь потом, — раздражённо бросил он, а затем быстрым шагом ушёл прочь.

В руках у Лань осталась драгоценная флейта с застывшим в янтаре одуванчиком.

С новым инструментом музыка Лань стала лучше. Старшая наставница её даже «почти» похвалила, а потом увидела флейту Сюна и посмотрела на Лань странным взглядом.

С помощью «Порхания» Лань теперь могла запрыгнуть на крышу, но летать по ним, как ученицы из более опытной группы, пока не удавалось. Лань только получала всё новые синяки. Впрочем, один восхищённый зритель у неё всё же был. Нави смотрела на её тренировки и хлопала в ладоши. Пожалуй, из вежливости, но их часто стали видеть вместе, и в глазах окружающих они превратились в сестёр.

Так прошло ещё несколько месяцев. За это время в Долине к Лань привыкли наставницы и другие ученицы. Теперь она до отбоя часто наведывалась в комнаты своих ровесниц и даже приводила с собой Нави. Большой компанией они до самой ночи болтали обо всём на свете. «Сплетничали о мальчиках», как бы сказала о них старшая наставница Дайяна.

Однажды она застала их за распитием «Розовой воды» — сладкого ликёра, который по заверениям продавца делал женщину привлекательной. Ответственная Нави лишь пригубила, а вот непривыкшую к алкоголю Лань после нескольких чарок развезло больше всех, и она смутно помнила, какое лицо было в тот момент у Дайяны. Зато отлично помнила, как их всех хлестали по пяткам.

Вместе с ними Лань запускала бумажных змеев и участвовала в негласном соревновании — удержать контроль над ветром на наибольшей высоте. Но ни разу не выиграла. Зато теперь под музыку деревянной флейты могла резво скакать по крышам и пикировать как лёгкое пёрышко, а также перекидываться с «мужской половиной» бумажными птицами. Несведущей Лань наконец раскрыли страшную тайну, что вообще-то мальчикам и девочкам тут видеться запрещено.

— Да ладно! Я столько раз туда ходила. И с Сюном общалась — и ничего!

Правда ей не поверили, потому что общеизвестно: Сюн никогда не нарушает правила.

От Мерали Лань старалась держаться подальше. Всё равно та делала вид, что Лань не существует. Зато с Ксией пару раз пыталась заговорить, но девочка отвечала в язвительной манере сестры. Наверняка Мерали её науськала.

Близились экзамены. Лань сможет перейти в среднюю группу, если покажет более высокий уровень заклинательства, чем её младшие одногруппницы. И хотя ей жалко бросать Нави, Лань понимала, что у неё мало времени. Как бы дома ни смотрели сквозь пальцы на её отсутствие, рано или поздно Лань придётся вернуться.

Об экзаменах думала не только Лань. Улицы опустели, и все стремились найти уединённое место, чтобы подготовиться. Библиотека была переполнена, а в комнатах для занятий постоянно кто-то упражнялся в музыке. Лань подумала про ту гору с озером, но «Парение сойки», которым пользовался Сюн, всё ещё ей не давалось — Лань просто не сможет оттуда спуститься.

Поэтому она выбрала для практики отдалённую беседку возле моста, на котором так давно виделась с Сюном.

С тех пор они не пересекались, и Лань очень скучала по его обществу. Но по разговорам вокруг поняла, что Сюн — важная птица, и потому очень занят. Хранитель даже посылает его по делам за пределы Долины, что трактовалось как высшая степень доверия. Все здесь говорили о Сюне с тем почтением и уважением, с каким говорят о лучшем ученике всех времён и народов. Наставники отзывались так, будто планировали поставить ему статую. А некоторые ученицы мечтательно вздыхали, отправляя вдаль расцелованных бумажных птиц.

Лань пропускала эти разговоры мимо ушей и не вдавалась в подробности. Зачем ей кого-то слушать, если она сама знакома с Сюном. И при воспоминании о его натужной вежливой улыбке и сухом «рад помочь» становилось жутко и больно.

Лань подняла к глазам флейту и сквозь янтарную бусину задумчиво взглянула на солнце. Пока чья-то рука не вырвала у неё инструмент.

— Мерали, что ты делаешь? Отдай, — нахмурилась Лань.

— Откуда это у тебя? — почти проскрежетала Мерали.

— Если тебе так интересно, могла просто спросить. Сюн мне её одолжил.

— Лгунья! Не мог он! Ты её украла.

— Что за бред ты несёшь? Отдай мне флейту.

— Украла!

— Не крала!

Лицо Мерали исказилось злобой. Она заложила флейту за пояс и угрожающе достала из сумки лиру.

— Признайся, что украла, и тогда я отпущу тебя.

Лань было попятилась назад, но внутренняя обида и возмущение взяли вверх над страхом.

— Мерали, прекрати сейчас же! Отдай мне флейту! Она не твоя.

— И не твоя!

Мерали быстро заиграла на струнах, и Лань ударило потоком воздуха, перекинуло через перила беседки и отшвырнуло назад так, что она пропахала спиной блинную борозду. Солнечное сплетение и поясницу саднило, но Лань быстро поднялась.

— Ты что делаешь? Совсем из ума выжила?! Что не так с этой флейтой? Подумаешь, одолжила.

— «Подумаешь», значит? — совсем рассвирепела Мерали. — Да кто ты такая, чтобы Сюн с тобой возился? Одалживал инструменты? Носил на спине?

«Носил на спине? Ох! Тогда с горы. Значит, Мерали нас видела… и что это меняет?»

— Мерали, чего ты взъелась? Влюбилась в него, что ли?

Лань запоздало поняла, что эти же слова она когда-то сказала Ксияне, и это привело к столкновению с Мерали. Теперь же…

Несколько коротких нот, и Лань почувствовала на щеке влагу. Она стояла и поражённо смотрела, как на пальцы капает кровь, и через миг ударила острая боль.

— Что здесь происходит? — прозвучал настороженный голос.

Мерали готова была провалиться под землю, заползти в самую тёмную нору, раствориться в воздухе, чем услышать этот голос сейчас.

Сюн спустился откуда-то сверху подобно белой птице. Один взгляд на Лань и Мерали, у которой за поясом была флейта, и он всё понял.

— Применять атакующие заклинания против учеников запрещено, — сказал он так холодно и официально.

— Я… я допрашивала её. Она украла твою флейту.

— Что за глупости? Я сам отдал ей флейту. И даже имей место кража, применять «Лезвие» на учениках, более того безоружных, всё ещё запрещено.

Последнюю часть фразы Мерали не услышала, только поражённо смотрела на Сюна.

— Т… ты сам отдал ей эту флейту? Но как же? С-сюн. Ведь ты говорил, что это особенная для тебя флейта, ты никому её не давал. Только мне. Меня зовут Мерали. Помнишь, ты приезжал в нашу школу? И… и помог мне освоить очень сложную мелодию! Я попросила поиграть на твоей флейте, и ты сказал, что дашь, если у меня получится та мелодия. У меня получилось, Сюн! Только из-за твоего обещания я смогла её освоить. Но ты уехал, и я два года изо всех сил училась, чтобы попасть сюда! Ради твоего обещания. П-просто поиграть на твоей флейте и увидеть тебя снова. Ради тебя. Ты помнишь?

— Я не помню.

Слова прозвучали так спокойно и тихо, но сердце Мерали бухнуло вниз, и Лань будто услышала, как разлетаются его осколки.

— Н-не помнишь?

— Мерали, я помогаю с учёбой любому, кто попросит.

— Любому?

Пусть Мерали знала об отзывчивости Сюна, но до последнего надеялась, что она для него особенная. Из-за обещания флейты. А теперь её просто назвали «любой»?

— Любому, — подтвердил Сюн. — И Лань тоже. Ей была нужна помощь с инструментом — я помог. И всё. Ты приняла мои слова о флейте слишком близко к сердцу. Прости, но я не помню того разговора.

По щекам Мерали бежали слёзы. Красивое лицо превратилось в искажённую страданиями гримасу. Она громко разрыдалась, швырнула флейту прочь и убежала. Лань испуганно вздрогнула и бросилась искать инструмент. Нашла его в траве и придирчиво осмотрела — цел. Облегчённый вздох сорвался с губ.

Сюн подошёл к Лань и достал платок. Она помахала ему инструментом.

— Флейта цела! Не волнуйся, — улыбнулась Лань.

«Она о флейте беспокоится?» — удивился Сюн. Учитывая, что пол-лица Лань заливала кровь, выглядела эта улыбка странно. Сюн, игнорируя протянутую флейту, дал платок.

— Прижми к ране. Иди как можно скорее в лазарет. Если протянешь, то может остаться шрам. И… пожалуйста, не говори, что произошло. Скажи, что поранилась во время тренировки.

Сердце Сюна переполняла горечь. Он жалел Мерали и жалел, что стал причиной конфликта. Казалось бы, во всём стал хорош и добродетелен, а проблемы приносить не перестал.

— Сюн…

Он вынырнул из мыслей и сморгнул.

— Болит? Тебе помочь дойти?

— Нет, — покачала головой Лань. — Сюн, скажи, что не так с этой флейтой? Она особенная для тебя? Поэтому Мерали так отреагировала?..

— Нет. Это просто моя старая флейта. Мерали всё не так поняла.

Сюн хмурился и смотрел куда-то вниз.

— Она не сломалась. Смотри, — Лань снова показала ему целую флейту. — Я могу вернуть её сейчас, если ты хочешь.

— Не хочу! Что ты заладила, — резко ответил Сюн, а потом опомнился и снова «надел» на себя улыбку. — Иди скорее в лазарет. Кровью истекаешь.

Как и просил Сюн, Лань ничего не сказала про Мерали. Кровь ей быстро остановили, а с помощью целебной водяной магии за несколько заходов убрали и шрам. Ничто не указывало на драку. Только теперь Мерали сторонилась Лань, словно чумы, и ходила чернее тучи.

Все смотрели на эти изменения с любопытством, но Лань никому ничего не рассказала. Даже Нави. Возможно, это глупо, но разбитое сердце стоит жалеть даже у врага.

До экзаменов оставалось всего ничего, и Лань продолжала оттачивать мастерство исполнения. Она поймала себя на мысли, что приходит в ту же беседку не только играть, но и в надежде снова увидеть Сюна. Что ж… Может, они с Мерали не такие и разные.

Лань начала играть заклинание, которое будет на экзамене, когда её накрыла тень. На миг сердце ёкнуло в надежде, но, когда Лань обернулась, резко упало. Мерали стояла над ней с каменным лицом.

— Мерали? Что ты тут делаешь?

Лань до ужаса испугалась, что Мерали теперь не просто швырнёт в неё «Лезвие», а изобьёт до полусмерти, а потому начала рыскать глазами в поисках хоть какой-то помощи и путей отступления. Ну почему Лань снова выбрала место, куда никто не заходит?

— Не бойся, — сухо сказала ей Мерали. — Я пришла… извиниться.

— Что? — Лань оторопела от такого поворота.

Мерали отвела взгляд и прикрыла губы ладонью, словно стеснялась каждого своего слова.

— Я была не права. На этом всё.

— Что «всё»?

— А что тебе ещё надо? — снова взъелась Мерали.

— Ничего. Я и извинений-то не ждала.

— Ну да, разозлилась! Перестаралась! С кем не бывает… Шрама не осталось?

— Н-нет, — продолжал оторопело отвечать Лань.

— Хорошо. Ты симпатичная. Было бы обидно.

— Мерали?

— Ну что? Музыкой занимаешься? Всё получается, недоучка?

На последнем слова Лань расслабилась. Вот теперь вернулась прежняя Мерали. Хотя она не смотрела на Лань, и её лицо выглядело так, будто Мерали тошнит от собственных слов… но она всё равно извинилась… потому что считала это правильным, несмотря на гордость.

— Не всё, — признала Лань. — Чтобы набрать больше баллов, мне надо сыграть «Спокойный сон».

— Это же не изучают в младшей группе.

— Я хочу в среднюю.

— И как ты тренируешься? Кого в сон погружаешь?

— Мышей.

— Пф! — Мерали рассмеялась. — Так у тебя ничего не выйдет. У меня самой не получалось, но помогла одна тренировка. После неё вообще всё легко давалось.

— Какая тренировка? Расскажи!

У Лань загорелись глаза, и Мерали хмыкнула.

— Ты не была на горе Вейж?

— Нет. А где это? А что там?

— Местная гора, куда ученики ходят тренироваться. Там дует сильный ветер, но если сможешь его понять и успокоить, то «Спокойный сон» освоишь на раз. Или что там тебе ещё надо.

— Нам не рассказывали про эту гору…

— Так детей туда не водят. Но ты, вроде, в среднюю хочешь. Вот как раз подходящий уровень. Я сама там перед экзаменами бываю. Очень помогает. Сдаю легко.

Лань задумалась. На подготовку осталось мало времени, а у неё всё ещё не хватает навыков. Может быть, стоит сходить и попробовать? Она исподлобья посмотрела на Мерали. Та стояла, скрестив руки, и при взгляде Лань отвела свой.

— В общем, совет я тебе дала. Считай, плата за ранение. Как поступать, решай сама.

Мерали зашагала прочь, но Лань окликнула её и улыбнулась:

— Мерали… Спасибо!

Нави нигде не могла найти Лань. Она осмотрела комнаты, библиотеку, музыкальную площадку, но подруги нигде не было. А ведь Нави так хотела показать ей свою игру на лютне и попросить оценить перед экзаменами.

«Что ж. Похоже, Лань тоже где-то готовится», — вздохнула Нави и уже хотела вернуться к себе, как увидела в толпе девочек чрезвычайно довольную собой Мерали. Подозрительно. Ещё день назад над Мерали будто туча нависала, а теперь лучезарна, как солнце. Лань что-то знала, но не рассказывала, и Нави решила выяснить сама. Она притаилась за углом и стала слушать.

— Она правда поверила тебе? — смеялась одна из местных «запевал» Мерали.

— Ещё как поверила! Наивная дура. И впрямь решила, что я перед ней извинялась.

— И что? Ты подсказала ей, как «сдать» экзамены?

— Конечно. И притом даже не соврала. Так действительно можно усилить свою магию.

— Погоди, а что ты ей сказала?

Этот вопрос задала Ксияна, которая часто таскалась за сестрой хвостом ещё в прошлой школе.

— Да ничего такого, — светилась самодовольством Мерали. — Всего лишь рассказала про гору Вейж. И эта недоучка туда и впрямь отправилась. Сама видела.

У Нави заледенела макушка. Уж она-то, в отличие от Лань, выучила все правила Долины перед приездом сюда. И про гору Вейж читала ещё в первой школе.

Гора ледяного ветра. Гора-испытание, которое позволяют пройти только самым умелым музыкантам, потому что дующий во всю силу западный ветер способен убить. Говорят, много лет назад такое уже случалось, хотя это могли быть и слухи. Но сама гора Вейж была настоящей, и ветер, обитавший там, воистину грозен и не подвластен обычной магии.

Кого эта стерва Мелари туда отправила? Погодите. «Недоучка»?

— Что за гора такая? — спросила Ксияна, знания которой явно уступали таковым у Нави.

— А такая, куда недоучкам вход запрещён!

Нави сорвалась с места под смех Мерали. Если эта стерва не соврала, и Лань и впрямь туда пошла, то дело плохо. Очень плохо! Нави пробежала мимо гуляющих учениц и даже не обернулась извиниться. Без стука ворвалась в кабинет старшей наставницы и открыла рот, чтобы выпалить новости, но внутри никого не было.

Какой сегодня день? Ух, забыла! Все наставники и наставницы сейчас на собрании с Хранителем на «мужской половине». Но девочкам нельзя туда! На миг Нави остановилась, но лишь одна мысль «Лань!» заставила её пересилить себя и рвануть прямиком на запрещённую территорию.

Вот только Нави была здесь лишь раз, когда приехала на обучение, и больше не приходила. Куда бежать? Ученики смотрели на неё в замешательстве. Нави кинулась к первому встречному и выпалила на одном дыхании:

— У меня срочное дело! Где старшая наставница и Хранитель?

Ученик так удивился, что не сразу сообразил, что у него спросили. Но только собирался ответить, как позади послышался мягкий голос.

— Что случилось? Девочка, тебе сюда нельзя.

Тот, чьё лицо, улыбку и манеры знали все ученики Долины. Кто безотказно помогал всем и был самим воплощением воспитанности и добродетели. Будущий Хранитель Долины Ветров, а ныне племянник нынешнего.

— Господин Сюнлин! Беда! Я ищу наставницу.

— Какая беда?

— Лань. Она… — Нави тут же забыла все слова, какие заготовила, но через два вдоха взяла себя в руки. — Мерали обманула её и отправила на гору Вейж!

— Гору Вейж? — лицо Сюна потемнело, а улыбка исчезла без следа. — Ты уверена?

— Я сама слышала, как Мерали хвасталась. Она сказала, Лань уже ушла на гору. Я искала, её нигде нет!

Сюн нахмурился и обратился к ученику, который всё ещё стоял рядом:

— Ларс, проводи девочку к Хранителю. У них собрание, но ситуация чрезвычайная: может пострадать ученица. А я на гору.

С этими словами Сюн сорвался с места — только и мелькнул белый рукав. Нави мысленно пожелала Лань вернуться невредимой и пошла за Ларсом. Уж она всё расскажет. Мерали зашла слишком далеко!

Сюн играл «Скорость ветра» и чувствовал, как летит вперёд, почти не касаясь земли.

Ну что за напасть! Кому вообще в голову могло прийти соваться на эту гору? О чём только Лань думала? Сюн мысленно вздохнул. Ни о чём, конечно. Ещё одна вещь, которую она не знала о Долине. Сюн мог бы рассердиться, но ведь он и сам каждый раз молчал, когда Лань по незнанию нарушала правила. Жалел её… или попросту завидовал её блаженному неведению? И вот к чему привело!

На горе Вэйж ветер суровый и жестокий. Пройти там испытание допускались лишь самые умелые из музыкантов. Сюну и самому позволили туда подняться только год назад, а ведь он тренировался с детства, и сейчас имел уровень, сравнимый с мастерством некоторых наставников. И даже так во время испытания на середине склона горы всегда караулил кто-то из старших, поэтому музыкант в любой момент мог послать сигнал о помощи. А неопытная Лань отправилась туда одна, без поддержки.

Ещё один прыжок и «Парение». Сюн уже добрался до конца тропы и взмыл выше. Он изо всех сил надеялся, что Лань не смогла забраться на гору и остановилась где-нибудь на полпути, но чем выше Сюн взлетал, тем меньше оставалось надежды.

Нога поскользнулась на склоне, и Сюн начал падать. Он качнул головой и снова заиграл «Парение». Нельзя отвлекаться. Смятение в душе отражается на музыке.

Сюн почувствовал, что воздух похолодел. На лицо упала первая снежинка. И тут он понял: что-то не так. Слишком тихо. На этой высоте ветер обычно уже беснуется и старается сбросить незваных гостей. Однако Сюна встретил полный штиль.

«Это странно», — подумал он, припустил ещё сильнее и в несколько длинных прыжков добрался до вершины.

Яркие солнечные блики ударили светом в глаза. Сюн на миг заслонился рукавом, а привыкнув, опустил руку. Лань лежала на искрящемся от солнца снеге, подобно раненой птице, и сжимала флейту с янтарной бусиной.

— Лань!

Сюн бросился к ней. Отвёл от лица побелевшие от инея волосы, коснулся щеки, дохнул тёплым воздухом на продрогшие исцарапанные ладони, и её ресницы дрогнули.

Сегодня было на удивление безветренно, но Сюн всё равно отправился на гору с озером, чтобы побродить в одиночестве.

Он плавно приземлился на знакомый козырёк и пошёл вверх по тропинке через рощу. Под ясным солнцем трава здесь светилась сочными зелёными оттенками от изумрудного до салатового. Влажный мох облеплял стволы деревьев. Сквозь кроны лился густой медовый свет.

Вдруг Сюн краем глаза увидел движение. По поваленному стволу пробежало пятнистое животное. Лесной кот? Даже котёнок. Как он сюда попал? Редкость для этой местности. Значит, где-то рядом обустроено кошачье убежище. В Долине нет охотников, и мелкие животные чувствуют себя здесь вольготно и привычно даже рядом с людьми. Котёнок издал низкий мяукающий звук и скрылся в кустах.

Сюн пошёл по тропинке дальше и вышел из рощи, обогнул озеро и остановился у входа в знакомую неглубокую пещеру. Если отсюда посмотреть на запад, то можно увидеть коронованную снегом гору Вейж.

Сюн помнил, как впервые поднялся на неё год назад — единственный из учеников, кому это дозволили. Буран колол его тело будто тысячей иголок. Дыхание срывалось от холодного воздуха. Ничего не помогало, никакие мелодии не могли успокоить метель. И тогда Сюн сделал невообразимое: он выпустил флейту из рук и раскрыл объятия разъярённому ветру.

— Вверяю свою жизнь тебе! — крикнул он и широко улыбнулся.

В тот момент Сюну было всё равно, что с ним будет. Он закрыл глаза и смеялся в лицо боли и холоду как безумный. Пока ноги не подкосились, и он не упал на снег. В беспорядочном гуле Сюн различил отчётливый свист ветра и сам свистнул ему в ответ. Затем схватил флейту и повторил этот звук громче и сильнее.

Ветер отвечал. Завязался «разговор». Сюн музыкой «рассказал» обо всём, что было у него на сердце, и печальнее мелодии здешний ветер не слышал давно. В какой-то момент буран начал стихать. Сюн хотел задать последний вопрос, но ответом уже была звенящая тишина, а над головой светило холодное яркое солнце. Сюн прошёл испытание, но так и не получил ответа.

Скоро годовщина важного события, и он собирался подняться на Вейж снова, чтобы задать ветру тот последний вопрос. На самом деле для горы день не важен, но эмоциональное состояние музыканта напрямую влияет на его музыку, в тот день у Сюна наибольшие шансы «докричаться».

Вот только без поддержки идти на Вейж опасно. Лань это едва не стоило жизни. Но меньше всего Сюн хотел объяснять дяде, зачем ему гора. Потому Сюн решил рискнуть в одиночку. Если есть хоть малейшая надежда, что ветер даст ответ…

Сюн спустился с горы Аи, когда солнце заволокли тяжёлые облака. Наверное, будет дождь. Сюн собирался вернуться в комнату, когда его окликнул знакомый голос:

— Сюнлин. Я уже всю территорию обегал в поисках тебя.

Ларс скрестил на груди руки и недовольно хмурился. Сюн ответил ему своей вежливой улыбкой.

— Прости, пожалуйста. Зачем ты меня искал?

— Хранитель Долины зовёт тебя в свой кабинет.

— Разве у него сейчас не урок? Что он сказал?

— Опять ставил тебя в высокий пример всем ученикам, — отвёл взгляд Ларс, но любый бы понял, что он сейчас мысленно закатил глаза.

Ларс всегда был таким, когда разговаривал с Сюном. Однажды Сюн попробовал выяснить причину, но Ларс так разозлился, что выпалил в сердцах: «Достало твоё высокомерие!» Сюн так удивился, что больше не поднимал эту тему. Ларс после этого некоторое время ходил, озираясь, словно вот-вот ожидал небесной кары за свои слова. Но Сюн и не думал никому жаловаться, и Ларс стал воротить нос ещё больше, а Сюн ему в этом не мешал.

Ларс очень уважал Хранителя, почти боготворил его. Когда Хранитель что-то ему поручал, то Ларс преисполнялся гордости и с рвением исполнял любое задание. Вот только, чтобы Ларс ни сделал, как бы безупречно ни выполнял поручение, перед глазами Хранителя всегда стоял не он, а гордость Долины и первый ученик — Сюнлин.

— Я имел в виду, сказал ли Хранитель, почему зовёт меня? — всё с той же улыбкой уточнил Сюн.

— Откуда я знаю? Со мной он об этом не говорит. Сам у него спроси. Пока я искал тебя, урок давно кончился, так что поторопись.

— Спасибо, что сказал.

Ларс на это фыркнул и ушёл, а Сюн направился к дому с развевающимся знаменем Долины ветров.

Аксон ждал его, а потому быстро ответил на стук. Когда Сюн вошёл, Хранитель сидел за столом с идеальной осанкой и задумчиво смотрел в окно. Он не подал голоса, а потому Сюн заговорил первым:

— Вы звали меня, Хранитель? Что-то случилось?

Аксон как будто встрепенулся и тепло улыбнулся племяннику.

— Ничего серьёзного. Просто собирался поручить тебе кое-что. Я не хотел отрывать тебя от экзаменов, раз ты решил их сдавать со всеми, но скоро ведь выдастся свободное время?

— Для вас я всегда найду время, дядя.

— Знаю, мой мальчик, знаю. — Аксон погладил бороду и поднялся с места. — Один мой друг из Вилмара ждёт от меня новостей. Ты мог бы отвезти ему письмо и подарок?

— Конечно, дядя. Могу поехать прямо сейчас.

— Нет-нет, подарок ещё не готов. Я закончу его через два месяца. В четвёртый или пятый день можешь ехать. Я просто предупредил тебя о поездке заранее. Заодно навестишь отца и брата по дороге, ты давно их не видел.

«Пятый день месяца? И до Вилмара верхом по меньшей мере три дня пути. Но тогда…»

Аксон заметил, что Сюн опустил нахмуренный взгляд.

— В чём дело? Я думал, тебе нравится иногда выезжать отсюда.

Аксон говорил как ни в чём не бывало, но Сюн сразу понял подвох. Он поднял голову и холодно посмотрел Хранителю в глаза.

— Дядя. Вы специально отсылаете меня в этот день?

Аксон тяжело вздохнул и сел на кушетку. Он похлопал рядом с собой.

— Сюн, присядь.

Сюн продолжил стоять, и Аксон не стал настаивать. Он заговорил снова:

— Однажды один человек захотел узнать свою судьбу и обратился к гадателю. Тот заглянул в его будущее и со скорбным видом произнёс: «У меня плохие новости, господин. Тебе предстоит увидеть смерть всех своих родных». Человек очень разозлился, прогнал гадателя и обратился к другому. Тот заглянул в его будущее и весело сказал: «Господин, у меня хорошие новости. Ты проживёшь дольше всех своих родных». Человек очень обрадовался такому пророчеству и щедро наградил гадателя. А на деле же… в чём разница? — Сюн молчал, и Хранитель ответил на свой вопрос сам: — В том, как к этому относиться. Из-за слов первого гадателя человек был зациклен на потерях и скорби. После второго же обратил внимание на то, сколь долгую и полную жизнь проживёт он сам. Понимаешь?

— К чему вы это говорите мне, дядя? — с горечью спросил Сюн, хотя и сам прекрасно всё понял, только не хотел произносить.

Глаза Хранителя наполнились сочувствием.

— Сюн… пора отпустить.

Сюна словно ударило невидимой молнией, но он стерпел, поднял глаза на дядю и ответил:

— Я выполню поручение, Хранитель.

И быстро ушёл. Аксон печально покачал головой вслед закрывшейся двери.

Первые капли дождя упали на плечо. Сюн быстрым шагом ступал по настилам и пересекал мосты, всё ускорялся, пока в конце концов не перешёл на бег. Прохожие ученики даже не успевали удивиться, мимо них будто пролетал ветер. А Сюн всё рвался вперёд.

На ходу он достал флейту и стал играть «Парение». Сердце его и разум рвались вверх, как можно выше, а потому мелодия, хоть и вышла порывистой, но всё равно сработала идеально. Тело оторвалось от земли и под звуки флейты устремилось вдоль горного склона. Подъём казался Сюну невыразимо медленным, и он играл всё быстрее и быстрее, пока с тяжестью не опустился на знакомый козырёк.

Под хмурыми тучами гора Аи утратила свои краски. Птицы затихли, и вместо их пения в листве шептали дождевые капли. Сюн рвался по мокрой тропинке вверх, миновал рощу и обогнул серое под цвет неба озеро с эдельвейсами. И когда промокший добрался до пещеры, её своды огласил надрывный крик.

Слёзы брызнули из глаз. Кулаки стукнули о безжизненный камень стен и били, били до собственной крови, пока не стало невыносимо больно. Тогда Сюн схватился за одежду на груди и дёргал её. Крик то и дело вырывался из горла под небесный гром и замолкал в сводах пещеры, как было не раз. А потом вырывался снова.

— Сюн?

Он вздрогнул и растерянно обернулся на голос. Что? Кто? Невозможно. Кто посмел прийти сюда? Это его место! Кто посмел увидеть…

— Сюн, что с тобой? — повторила Лань и сделала шаг внутрь пещеры.

От этого он дёрнулся как от боли.

— Вон! Убирайся! — вскричал Сюн с искажённым от гнева лицом.

Лань вздрогнула и убежала. Сюн снова закричал и принялся душить горькие как пепел слёзы, швырялся камнями и бил в стены, только на этот раз он не выпускал боль, а давился ею.

Его видели. Его раскрыли.

Прошёл не один час. Когда Сюн наконец успокоился, дождь прекратился. Снаружи не доносилось ни звука. Сюн полностью разбитый побрёл обратно. Надо умыться и привести себя в порядок. Как всегда. Только теперь придётся объясняться с Лань. Сохранит ли она увиденное в секрете? И как теперь смотреть ей в глаза? Как смотреть в глаза другим, подозревая о том, что они могут знать? Сюн столько лет улыбался им и был примером во всём, что будет, если этот образ вдруг рухнет?

С этими мыслями он дошёл до озера, и солнечный луч на миг ослепил его. Тучи рассеивались, а рядом с озером подобно белому эдельвейсу в солнечном золоте сидела Лань. И ждала его. Выходит… она слышала всё?

— Что ты тут делаешь? — устало спросил Сюн.

— Прости, — тихо ответила Лань.

— За что извиняешься?

— Ты просил меня уйти, а я не ушла.

Лань посмотрела в его красные от недавних слёз глаза.

— И почему же ты не ушла? — мрачно спросил Сюн, хоть это и невежливо. Но на этой горе он не хотел никакой напускной вежливости, он желал просто быть собой.

— Хотела сказать тебе: Сюн, будь собой.

— Что? — оторопел он.

— Тебе не нужно улыбаться мне, если ты не хочешь. Ты можешь плакать, если тебе плохо. В этом нет ничего такого.

Она смотрела на него глазами, полными сострадания. Сюн отвёл свои.

— Да что ты знаешь?

«Ты ведь даже не знаешь, кто я, кем я стану. Все вокруг об этом знают! Узнаю́т раньше, чем я узнаю́ их имена. Так смотрят каждый раз и замолкают, стоит подойти близко, отводят взгляд, так выразительно молчат. Все, кроме тебя».

Сюн снова посмотрел на Лань и увидел, что слёзы текут по её щекам.

— Я играла твою музыку. Я всё чувствую, Сюн. И если ты плачешь, грустно и мне. Если тебе больно, то больно и мне.

С этими словами её голос надломился. Лань сжала одежду на груди, а плечи задрожали от всхлипов. Сюн смотрел на неё широко открытыми глазами, и стоял так в удивлении и безмолвии, пока ветер трепал их длинные одежды. И вскоре у Сюна снова потекли слёзы.

Он неуверенно подошёл к Лань, не зная, кого успокаивать — её или себя. От этого почему-то стало так смешно, что с губ невольно сорвался смешок, затем ещё один. И постепенно смех перешёл в несдерживаемые рыдания.

Он зарылся в её волосах на плече и плакал. А она обнимала его. Чем ближе и теплее становилось от этих прикосновений, тем сильнее прижимал её к себе Сюн. В конце концов ноги перестали держать, и он уткнулся ей в колени и так там и пролежал, обессилев от слёз.

Лань гладила его по волосам, как ребёнка. Сюн осознавал, кто сейчас рядом, но позволил мягкой неге воспоминаний ненадолго затопить сознание. Кажется, он задремал и проснулся от звуков деревянной флейты. На миг помутнённое зрение обмануло, и Сюн вздрогнул от неожиданности. Но рядом была Лань. И это тоже было приятно…

Лань играла целебную мелодию воды, которой её когда-то научил Сюн. Он расслабился и почувствовал, как мокрая прохлада обволакивает саднящие кулаки.

— Спасибо, — сказал он, поднимаясь.

— Тебе лучше?

— Намного.

Сюн встал и потянулся как после долгого сна. Подошёл к краю. Долину внизу накрыл жидкий свет пробивающегося сквозь тучи солнца. И Сюн почувствовал, что на его губах без малейших усилий играет расслабленная улыбка. Едва заметная, но всё же улыбка.

Сюн снова потянулся руками вверх и обернулся к Лань.

— Тебя, наверное, спустить надо? Ты поэтому не ушла?

— Нет, я могу сама. Я… освоила «Парение сойки».

Сюн сначала удивился, а потом понял: гора Вейж. Каждый, кто проходит испытание ветром, словно открывает в себе второе дыхание в магии. Кажется, Лань даже прошла в среднюю группу на экзаменах. Тогда неудивительно.

— Правда… — замялась Лань, — на такой высоте я ещё ни разу…

— Попробуй. Я буду рядом, — сказал ей Сюн и протянул руку.

Лань улыбнулась и взялась за ладонь.

— Тогда я спокойна.

Не сговариваясь, они разбежались и вместе прыгнули со скалы. Ветер засвистел в ушах. Волосы разметало. Белые рукава развевались как крылья. Эйфория полёта заполнила всё существо. А потом Лань опомнилась и поняла, что земля приближается очень быстро. Она крепче вцепилась в руку Сюна, но он мягко высвободил и, словно они сейчас и не падали с большой высоты, ласково сказал:

— Играй.

Лань прильнула к флейте и заиграла медленную спокойную мелодию, словно перо качалось в воздухе. Одновременно раздались звуки нефритовой флейты. Они играли синхронно и смотрели друг другу в улыбающиеся глаза, наслаждаясь моментом. И когда они мягко спикировали на землю, магия рассеялась. Оба неловко посмотрели друг на друга и молча пошли каждый в свою сторону. «Магия» рассеялась.

И всё же… кое-что осталось.

— Лань, — позвал Сюн, и она обернулась. — Приходи на гору Аи, когда захочешь. Я там часто бываю.

— Ты словно зовёшь меня в гости, — рассмеялась Лань. — Я приду.

После последнего разговора Аксон наблюдал за племянником с тревожным сердцем, но на удивление Сюнлин был сосредоточен на занятиях и спокоен в свободное время, в беседах с Аксоном не подавал виду, что между ними что-либо случилось.

Аксон уже не знал, что настоящее, а что притворство. Сюн слишком хорошо владел собой, и распознать, что у него на сердце, было трудной задачей. А уж прямо он никогда не скажет. Аксон лишь заметил, что Сюн стал часто пропадать где-то в Долине, и ученики не могли его найти. Хранитель бы заподозрил, что Сюнлин снова летает на место старого дома, однако он всегда возвращался оттуда задумчивым, а сейчас в его душе ощущалась лёгкое спокойствие.

«Вот и хорошо, — кивнул самому себе Хранитель. — Может, мой совет всё же пошёл Сюну на пользу».

— «Когда огонь затопит реки и пепел станет выше облаков, мы снова встретимся — уже навеки. В танце над бездной увидимся вновь».

Сюн сидел у дерева и бормотал слова, пока ветер трепал его волосы из-за спины. Кленовый лист сорвался с ветки и закружился в танце с потоками воздуха. Но вместо того, чтобы упасть вниз с края скалы, лист неожиданно воспарил вверх, подхваченный ветром, и бережно опустился Сюну на колени.

Сюн взял лист за стебелёк и обернулся. Лань с озорной улыбкой отняла губы от флейты.

— Ты разговаривал с ветром?

Сюн расслабленно откинулся на ствол клёна.

— Читал стихи.

— Про пропасть и бездну?

— Ага.

— Я спрашивала наставницу по искусствам, но она не знает таких стихов. Кто их написал?

— Её зовут Аликс.

— Местная поэтесса?

Сюн отвёл взгляд.

— Вроде того. Только она не известна как поэтесса. Если тебе интересно, то в библиотеке должен быть переписанный экземпляр её стихов.

Лань на некоторое время задумалась, а потом украдкой глянула на Сюна. Он бы подумал, что она стесняется что-то спросить, но «стесняться спросить» это явно не про Лань.

— Сюн, я слышала, ты не получаешь бумажных птиц. Это правда?

— А ты мне что-то посылала?

— Да, но ты не ответил. Не получил? Или это я что-то с музыкой напутала?

Сюн неловко откашлялся. Правильней было бы сказать не то, что он не получает бумажных птиц, а то, что он их не читает. Как только заметит такую на горизонте тут же отправляет в полёт в свою комнату, а там, пока никто не видит, сжигает, не глядя. Было время, когда за ним летали целые стаи, особенно с «женской половины». Раздражали как мошкара в лесу. Отмахнуться — физически нельзя, а уничтожить при всех — невежливо.

— Скорее всего, ты всё сделала правильно. Просто ко мне лучше не посылать птиц, а сказать всё лично.

— Хм. — Лань кивнула так, будто приняла к сведению. — Тогда хорошо, что я не отправила птицей это.

Не успел Сюн спросить, о чём речь, как Лань протянула ему рисунок: красный склон, покрытый густым лесом, над которым летали птицы, в кратере горы виднелось небесно-голубое озеро, а у горизонта поднималось солнце.

— Это тебе.

— Мне?

Сюн удивился. Не то чтобы ему раньше не пытались ничего подарить девушки. Сюн всегда вежливо благодарил их, но, когда понял, что за их намерениями скрывалось кокетство, и девушки воспринимали его вежливость превратно, Сюн перестал принимать подарки. С тех пор их больше не дарили.

— Мне хотелось что-нибудь сделать для тебя, но я умею только рисовать — пояснила Лань.

«Ты и так делаешь», — подумал Сюн.

— За всю твою помощь с нотами, флейтой и горой Вейж это, конечно, весьма крошечная благодарность, — Лань показала «крошечность» пальцами. — Но всё-таки…

«Всего лишь благодарность, — вздохнул про себя Сюн. — Лань делает это потому, что чувствует себя обязанной мне?» От этой мысли он почему-то ощутил разочарование. Но тут Лань пояснила:

— И ещё я хотела подбодрить тебя. Ты ведь говорил, что любишь путешествовать?

— Люблю, — в замешательстве кивнул Сюн.

— А мне вот редко удавалось. Сейчас я дальше от дома, чем когда-либо. Но даже так на моей родине есть много красивых видов. И если когда-нибудь ты будешь в Редауте, я обязательно покажу тебе самые волшебные места. Как это, — она кивнула на рисунок.

Сюн посмотрел на чернильные линии незнакомых гор и голубизну неведомого озера и пробормотал:

— Выглядит красиво.

— Я однажды ходила туда с братом и сестрой. Эмину так понравилось, что он нарисовал эту гору и подарил мне рисунок на прощание, когда я уходила учиться. Я подумала, что могла бы показать эту гору и тебе, вот и нарисовала тоже. Она действительно очень красивая. Поэтому считай мой рисунок обещанием… большего.

Сюн подумал и честно ответил:

— Я не знаю, буду ли я когда-нибудь по делам в Редауте. Но если это обещание, то никто не станет со мной спорить, что данное слово надо держать, — улыбнулся он.

— Хорошо!

Лань протянула ему мизинец. Сюн рассмеялся такому ребячеству, но взялся за него своим, и они поклялись.

Так проходили дни. После экзаменов возобновились занятия. В средней группе Лань подружилась с несколькими девочками, и в её жизни появилась не только учёба, но и дружба. И… в её жизни появился Сюн.

— Я научила девочек игре. Арика проиграла жеребьёвку, и ей пришлось раскрыть секрет, — Лань рассказывала, увлечённо жестикулируя. — Ты знал, что наставница Одда и наставник Бернт по ночам тайком попивают вместе ликёр?

— Я не знал.

— Почти целовались! Арика клянётся, что сама видела. Она однажды вышла из комнаты в комендантский час и застукала их в беседке. К счастью, вовремя сбежала, и наставница не знала, кто их заметил. Но ещё дюжину дней Одда с прищуром смотрела на всех учениц. Держу пари, она тайком заклинала ветер, чтобы выдал ей имя.

Сюн рассмеялся:

— Впервые слышу, чтобы у ветра спрашивали подобное. Вряд ли он что-то сказал.

— А ветер и не сказал, но…

Лань замялась.

— Что?

— Арика рассказывала так громко и увлечённо, что… В общем, дверь распахнулась и на пороге стояла разъярённая Одда. Прикинуться ветошью не вышло.

— Неловко получилось, — улыбнулся Сюн.

Он расслабленно лежал на траве, смотрел на мерно плывущие облака и слушал весёлую болтовню Лань о жизни, которую сам, казалось, пропустил. Его репутация настолько кристальна, что его не зовут в компанию нарушителей спокойствия. Напротив, стоит Сюну подойти, как все тут же замолкают и неуклюже делают вид, будто чем-то заняты. А когда Сюн проходит мимо, шёпот за его спиной возобновляется.

— Как прошли твои экзамены? — спросил Сюн.

Единственная тема о Долине, которую он мог бы поддержать в беседе. Но с Лань даже такая скучная тема обретала свои краски.

— О, я показала старшей наставнице своё «Порхание», и она назвала это: «Ловкость кошки, грация картошки», — Лань изобразила строгий голос наставницы. — Пожалуй, это была самая большая похвала из всех, что я от неё слышала. Так что всё прошло хорошо! — лучезарно заключила она.

Сюн рассмеялся и растянулся на траве.

— А что у тебя произошло? — внезапно спросила Лань.

— У меня?

Сюн приподнял голову и задумался. Что он может рассказать?

— Я… практиковал медитацию.

Больше он ничего не вспомнил.

— Разве это «произошло»? — махнула рукой Лань. — Её все практиковали на прошлой неделе. Я думала, я волком завою.

— Почему?

— Скучно же! Сиде-е-еть с закрытыми глазами и молча-а-ать. Даже думать ни о чём нельзя.

— В этом и состоит суть медитации — освободить голову от лишних мыслей и эмоций.

— Но ведь они важны! «Эмоции — это музыка нашей жизни, хор, в котором…»

— «…сливаются голоса нашего внутреннего мира и мира внешнего», — закончил цитату из учебника Сюн. — Всё так. И именно поэтому если ты не контролируешь эмоции, то и контролировать магию не сможешь. Например, тебя занимает давняя обида, но прямо сейчас от тебя требуется сыграть «Спокойный сон». Твои мысли в беспорядке, и такой настрой выливается в «рваные» звуки. Так «сон» спокойным не будет, скорее кошмар нашлёшь.

Сюн безмятежно улыбнулся собственной шутке. Когда он в последний раз шутил?

— Да ладно. Нет у меня никаких обид. Держать в себе такой балласт — это у самой крыша поедет. Так что и медитация мне не нужна, — надулась под конец Лань.

— Говорят, успешно овладев медитацией, можно услышать биение сердца рядом сидящего. И если вы играете, и ваши сердца бьются в унисон, из этого рождается самая сильная музыка.

Лань наклонила голову в задумчивости, словно ребёнок, которому дали новое знание о мире.

— А ты можешь услышать моё сердце?

Вопрос застал Сюна врасплох. На самом деле он лишь слышал о подобном и никогда не пытался воплотить. Он редко играл с кем-то дуэтом, но даже тогда ему хватало музыкального слуха. Сюн посмотрел на Лань — она пристально смотрела на него. В груди застучало чаще.

— Мне кажется, я сейчас слышу твоё, — улыбнулась Лань. — Давай сыграем.

Сюн продолжал молча смотреть на неё, и взгляд Лань стал вопросительным. Затем Сюн улыбнулся и достал флейту.

— Какую мелодию ты хочешь?

— «Порхание бабочки».

Лань подошла почти вплотную, словно давая услышать своё сердце, и прикрыла веки. Сюн смотрел на веер её опущенных ресниц и лёгкую улыбку и почувствовал, как его собственное сердце стучит всё отчётливей.

Когда же их сердца и впрямь зазвучали в унисон, оба это почувствовали и начали играть. Из двух флейт полилась нежная и гармоничная мелодия. Стопы оторвались от земли и воспарили так легко и невесомо как пушистый одуванчик на ветру.

Лань открыла глаза и вдруг прыгнула на ближайший скалистый выступ. Сюн последовал за ней. Она взмыла выше, и он потянулся следом. Так они и скакали по горам друг за другом. Порхали в воздухе бабочками, словно в танце. И в звуки музыки вливался беззаботный смех.

Дайяна направлялась к Хранителю с горой свитков. Наконец-то результаты экзаменов оформлены и написан новый план обучения для всех групп. Дайяна не спала ночь, чтобы всё сделать, и искренне надеялась, что Аксон отметит её скорость и мастерство.

За глаза говорили, что у Долины ветров есть не только Хранитель, но и Хранительница, которая бдит обо всём, чем живёт и дышит школа. Дайяне это нравилось. Формально титул Хозяйки Долины пустовал, потому что Хранитель не женат, но её обязанности никуда не девались. Поэтому Дайяна с готовностью взяла всё на себя как старшая наставница… и как самый приближённый к Аксону человек.

Все его заботы Дайяна считала своими, разделяла всего его беспокойства. Даже к Сюну относилась так, будто это и её племянник. С ней Аксон мог обсудить что угодно. К ней шёл, когда у него бывало тяжело на сердце. И на этот случай Дайяна всегда держала запас его любого чая с кардамоном.

От размышлений Дайяну отвлёк смех. Она остановилась и увидела, как вдалеке на тропу пикируют два ученика.

«Встречи и свидания запрещены уставом! Что это за парочка?!» — возмутилась старшая наставница и сделала несколько грозных шагов в направлении нарушителей… но удивлённо замерла на месте, когда узнала в старшем ученике Сюна.

Было не слышно, о чём они разговаривали, но Сюн улыбался и что-то объяснял с флейтой.

«Всё понятно. Очередная поклонница поймала его и вынудила делать с ней уроки, — вздохнула Дайяна. — Сюна наказывать не за что. Он благовоспитанный мальчик и всегда приходит на помощь ближнему. Но по уставу «женской» и «мужской» половине запрещено пересекаться друг с другом. Девчонка намеренно нарушила устав, когда обратилась к нему. Её и стоит наказать!»

Дайяна внимательнее присмотрелась к ученице, которая не переставала шуметь и размахивать руками: «Лань! Опять эта Лань! Сколько бед от неё!» Старшая наставница кипятилась, как чайник: мало того, что Лань выпросила у Сюна его старую флейту, так ещё и постоянно в его компании оказывается! Бедному мальчику и так прохода не дают, так ещё и она своё присутствие навязывает.

Старшая наставница преисполнилась решительности это пресечь, но ученики в этот момент махнули друг другу руками и разошлись. Что же делать? Если всё же наказать Лань, то в это будет втянут и Сюн. Он больше не младший наставник, и запрет на встречи с другой «половиной» на него снова действует. Если эта Лань начнёт заявлять, что виновата не одна она, и назовёт имя Сюна…

Дайяна покачала головой. Нет. Не стоит впутывать в это мальчика и добавлять забот Хранителю. Пусть только эта Лань снова провинится, старшая наставница лично возьмёт в руки прут и надаёт ей по пяткам так, что та неделю не встанет. И никакие жалобы, что скоро Фестиваль фонарей, не проймут!

«Фестиваль фонарей…» — Дайяна с тоской посмотрела на темнеющие облака. Когда-то и она пускала в небо огонёк, вложив в него самое сокровенное желание. Не сбылось. Всё это глупости и праздное развлечение для молодёжи…

Фестиваль фонарей проводили каждый раз, когда западный ветер разворачивался и начинал дуть в сторону Великого моря. Лань пришла в Долину чуть позже и не застала то время, и следующего Фестиваля пришлось ждать больше года. А меж тем это было самое долгожданное событие среди учеников.

В этот день «женская» и «мужская» половина собирались одновременно на большом холме в сумерках и разрисовывали фонари, мысленно вкладывая в них желания. Затем пускали их в воздух и играли музыку, управляя своими фонарями до тех пор, пока естественный ветер не подхватит их и вконец не унесёт к горизонту.

Поэтому ученики преисполнялись воодушевлением ещё задолго до Фестиваля. Некоторые переживали, что на них не хватит фонарей, а потому в назначенный день бежали за ними первыми. И теперь, едва небо потемнело в близких сумерках, вереница людей в белых одеждах и с инструментами устремилась ручейком по узкой тропе на запад.

Пологий, заросший травой холм располагался на самом краю Долины вдали от огней её обитаемой части. Здесь поблизости не было ни скал, ни деревьев, в прозрачном воздухе пахло пылью и свежей травой. Здесь западный ветер особенно силён и волен. Он летел к сверкающему в закатном солнце морю и уносил огни фонарей высоко и далеко — за все мыслимые человеком пределы. Именно поэтому считалось, что вложенные в фонари желания достигают небес и будут услышаны.

Мальчики и девочки, девушки и юноши расселись на траве и со всем тщанием рисовали кистями свои послания. В основном друзья объединялись с друзьями, но встречались и парочки, что выдавало в них нарушителей устава. Вот только не пойман — не вор, а сегодня никакие запреты не действовали.

— Сколько же свиданий сегодня будет назначено… — усмехнулась Лань, глядя на них.

Она лавировала между сидящими, искала знакомые лица и местечко, где можно опуститься. Затем она услышала своё имя и обернулась. Арика и девочки подзывали её руками. Рядом махала Нави. Неподалёку с младшей группой сидела Ксияна, но на Лань не взглянула.

Лань протиснулась к подругам и заключила Нави в тискающие объятия, словно младшую сестричку.

— Повезло, что удалось увидеться здесь!

— Не «повезло», — хмыкнула Нави. — Я специально отыскала Арику и ждала тебя тут. Знала, что ты будешь поблизости.

— Ты всегда была умненькой, — умилилась Лань, словно и впрямь гордилась младшей сестрой. А то, что эта «сестра» из младшей группы вдвое смышлёней «старшей», Лань не волновало.

Они вместе опустились на траву, разложили чернила и взялись за кисти. Арика нарисовала распустившийся пион. Падма и другие девочки рисовали птиц, животных, луну и звёзды. Нави просто начертала три волнистые линии — символ воды. Кажется, она скучала по дому. Лань же сидела и хмурила лоб.

Стоило подумать о рисунке заранее, а не спешно придумывать сейчас. У неё и желаний-то не было. Год назад Лань мечтала попасть в школу ветра и научиться магии. Она это сделала, даже перешла в среднюю группу. Обрела подруг и… друга. Чего ей ещё желать?

Лань подняла голову, всматриваясь в рисунки других людей. Вдруг что-то наведёт на мысль? И вдалеке увидела одинокую фигуру.

— Послушай, а это не Сюн там?

Нави оторвалась от молитвы и подняла голову в указанном направлении.

— Да, это он. Говорят, он всегда пускает фонарь один.

— А сегодня Ветерок не прячется, — заметила Арика, выводя последние штрихи.

— «Ветерок»?

— Это его прозвище — Весенний Ветерок. Прозвали так в Долине, да и в Ванлинде в целом.

— А Сюн об этом знает?

— Понятия не имею. Никто ж в глаза его так не называет.

— А почему он должен прятаться?

— Ну так многие девчонки его весь Фестиваль разыскивают, чтоб хоть одним глазком взглянуть. Вот его обычно и не видно.

— Пойду поздороваюсь. И спрошу заодно.

Лань поднялась с места, но её тут же потянули за рукава обратно.

— Э, ты чего? Жить надоело? Это же Сюн! — зашикали на неё девочки. — Он-то тебя, может, и не съест — слишком хорошо воспитан. Зато остальные живьём сожрут за то, что претендуешь на «их» сокровище.

— Да-а-а, мне это знакомо, — нервно посмеялась Лань.

Ей показалось, что в этот момент Ксияна повернула голову в её сторону, но тут же молча отвернулась.

— Я всё же поздороваюсь.

Лань освободила рукава и с фонарём в руках направилась к Сюну. Подруги уставились на неё как на сумасшедшую, и Лань расслышала позади что-то про поминальные свечи.

Она подошла со спины и через плечо Сюна разглядела на его фонаре аккуратно выведенные слова: «В танце над бездной увидимся вновь».

— Аликс? — спросила она.

Сюн вздрогнул, но, когда увидел Лань, расслабился. Она кивала на строки.

— Да. А что у тебя?

Сюн взглянул на её фонарь и с удивлением обнаружил пустоту.

— Э-э, я так и не придумала, что нарисовать. И что загадывать тоже не придумала, — Лань виновато почесала затылок. — Может, ты подскажешь что-нибудь?

— Но ведь тогда это будет моё желание, а не твоё.

— А я не против. Точно! — воскликнула Лань. — Я загадаю, чтобы сбылось твоё желание. Так ведь больше вероятность?

Сюн посмотрел на неё широко раскрытыми глазами. Он пошевелил губами, словно хотел что-то сказать, но так и не нашёл слов. Лань, не замечая этого, снова наморщила лоб в размышлениях. Она постучала по носу деревянной флейтой, и её взгляд упал на янтарную бусину с застывшим в смоле парашютиком.

Лань тут же улыбнулась и вдохновенно взялась за дело. Сюн молча наблюдал за движениями её кисти и пытался угадать, что она задумала. Когда Лань закончила, то с гордостью показала: на фонаре красовался качающийся на ветру пушистый одуванчик, а от него открывались маленькие парашютики.

— Красиво получилось, — похвалил Сюн.

В этот момент в небо взлетели первые фонари и раздались первые звуки «Призыва ветра». Огоньки, светившие сквозь белые силуэты бумаги, один за другим заполнили поляну, будто сотня маленьких призраков устремилась вверх.

Воздух наполнила волшебная музыка. Звуки духовых и струнных соединялись в спокойной, но яркой гармонии. Они то звучали в унисон, то подчёркивали отдельные фрагменты мелодии. Как разные нити, сплетались в единый узор.

И ветер им вторил. Он подхватывал фонари и качал их как колыбель, унося всё дальше и выше. И вскоре к морю устремилась воздушная дорога золотого света.

Лань и Сюн посмотрели друг на друга и одновременно запустили фонари. А затем достали флейты и заиграли свою мелодию, вкладывая в неё желание — одно на двоих.

Те, кто был рядом, удивлённо обернулись. Ведь они двое играли не обычный «Призыв ветра», а изменённую Сюном версию. Но она так плавно легла на фон основной мелодии и так отвечала их бьющимся в унисон сердцам, что ветер охотно откликнулся. Он поймал их фонари над обрывом и закружил в танце как двух светлячков.

Стих об ожидании встречи и летящие к новой жизни семена.

Вскрик из-за книжного шкафа привлёк всеобщее внимание. Кто-то встал с места и вытянул шею. Другие выглянули из-за угла. Третьи, самые тактичные, сделали вид, что ничего не слышали. А Лань потирала ушибленную макушку и сидела среди разбросанных книг. Когда она поняла, что на неё смотрят, то неловко улыбнулась. Последняя книга тут же хлопнулась с полки ей на голову, довершив картину позора.

— В уставе ведь нет правила о беспорядке в библиотеке? — пробормотала Лань самой себе. — Ох, небо! А ведь есть. Вот же ж!..

Но стоило ей начать собирать упавшие книги, как под руку попалась та самая, и плохое настроение тут же улетучилось.

— Нашла!

— Что нашла?

Нави вышла из-за угла. Несомненно, она была среди тех, кто ранее тактично не обратил внимания на шум… просто потому, что уже хорошо знала Лань.

— Стихи Аликс. Так и знала, что они где-то здесь.

— И всё это, — Нави обвела взглядом горы разбросанных книг и листков, — ты затеяла ради стихов?

— Конечно. А что не так?

— Я думала, ты с таким усердием ищешь мелодию «Как захватить мир» — не меньше.

— А такая есть?

Нави хлопнула себя ладонью по лбу. Спрашивается, кто из них до сих пор ребёнок? Лань удивительным образом сочетала способность угадывать истинное настроение человека по выражению его лица и потрясающую доверчивость ко всему, что ей говорят. Даже если врут напропалую, и это очевидно всем… только не Лань.

Лань тем временем углубилась в чтение, так и рассевшись среди книг на полу. Причём то вычитывала фрагменты из начала, то листала в конец.

— Хм. А к концу книги настроение у стихов помрачнело, — заметила она. — Тут и боль, и разлука, и ожидание встречи довольно безнадёжное.

— Если это стихи Аликс, то неудивительно.

Лань оторвалась от книги и подалась вперёд.

— Ты знаешь её?

— Про неё тут все знают. Только говорят шёпотом.

— А, местные байки! Почему мне никто не рассказал? — обиделась Лань.

— Ну хочешь, расскажу. А то и правда по незнанию чего ляпнешь. Только не здесь.

Они с Нави быстро прибрали беспорядок, вызванный неуклюжестью Лань, и пошли к ней в комнату. К счастью, другие девочки из средней группы где-то наслаждались свободным временем, и их никто не услышит.

— Во-первых, это и правда байки. То есть основные события — правда, а вот детали могли и переврать.

Лань энергично закивала, явно собираясь принять все слова за чистую монету. Нави вздохнула и по-взрослому покачала головой.

— Так. Ну ты в курсе насчёт прошлой вражды Ванлинда и Долины.

— А?

— …Понятно. Тогда сначала.

Долина ветров на несколько веков старше Ванлинда, а потому всегда имела собственные законы и существовала независимо, хотя сейчас формально и является частью княжества.

Одна — древняя и именитая школа заклинателей ветра. Другое — богатое княжество с собственной армией и развитыми ремёслами. Оба пожинали плоды взаимного сотрудничества и сосуществовали мирно. Многие князья и Хранители были близкими друзьями. Даже столицу Ванлинда перенесли в ближайший к Долине город — так тесны были узы.

Но всё изменилось три поколения назад. У Алиены — дочери тогдашнего Хранителя, бабушки нынешнего — был возлюбленный по имени Давен. Он славился как прекрасный музыкант и умелый фехтовальщик и своими талантами заслужил место в страже князя.

У музыканта была младшая сестра, которой он безмерно дорожил. Однажды племянник княгини заметил эту девушку в саду и потянул руки, а получив отказ, жестоко над ней надругался. Когда обо всём узнал Давен, то в ярости наслал на обидчика ветер такой силы, что племяннику оторвало руки, и он умер, истекая кровью.

Княгиня рыдала в гóре. У неё уже долгое время не было собственных детей, только пасынок князя от первой жены. И она любила сына своей сестры материнской любовью. Княгиня потребовала казни музыканта. Её слово против слова простого стража при дворе. Князь поверил своей жене, да и собственными глазами видел, как изувечено тело племянника.

Судьба Давена была предрешена.

Но Алиена не могла с этим смириться. Она пробралась в столичную темницу, мелодией усыпила охрану, а потом вывела возлюбленного и укрыла его в Долине.

Вот только её видели и обо всём доложили князю. Он явился к воротам Долины Ветров с солдатами и потребовал выдать преступника. Но Хранитель, пусть и осудил дочь за её поступок, преградил князю путь:

— В Долине Ветров не действуют законы Ванлинда. Пока этот человек находится здесь и не совершает преступлений в Долине, у меня нет причин гнать его за ворота или отдавать кому-либо.

Пусть слова Хранителя были правдивы, он всё же мог выдать преступника, если бы захотел. Только не сделал этого из-за слёз любимой дочери. Князь ушёл в гневе и обиды не забыл. По его приказу мастерские столицы перестали брать заказы из Долины Ветров. Всех музыкантов, обученных там, отлучили от двора. Солдаты князя денно и нощно караулили у ворот Долины, ожидая, когда покажется преступник. Но Давен не покидал пределов и так и прожил там всю жизнь со своей возлюбленной, и вырастил их сына.

А обстановка за пределами Долины накалялась как железо в печи. Во всём Ванлинде заклинателям ветра из Долины теперь были не рады. Скрытое презрение переросло в открытые гонения. В школу перестали прибывать ученики, и она постепенно приходила в упадок, а княжество лишилось истинных мастеров ветра. Редаут поглядывал на ослабевший Ванлинд с хищным прищуром орла.

Конец вражде положил уже сын князя после его смерти. Он видел, сколь губительна для обоих вражда между Долиной и Ванлиндом, и тогда он пришёл к воротам Долины и пригласил Хранителя на переговоры.

Хранителем тогда уже был сын Алиены и Давена, и они с князем, несмотря на обиды своих отцов, договорились о перемирии. Но чтобы вражда сошла на нет, мало слов и одной встречи. Правители договорились, что род их будет объединён одной кровью, и узы их потомков станут братскими.

Так было решено, что дочь Хранителя Аликс выйдет замуж за сына князя — Венмина. И их сыновья унаследуют оба трона: старший станет князем Ванлинда, младший примет титул Хранителя Долины. И больше не будет между ними вражды.

Но договор отцов не пришёлся по нраву их детям. И у Венмина, и у Аликс уже были возлюбленные. Венмин даже успел сделать любимой предложение, когда приказ отца разбил ему сердце. Но ради мира Венмин и Аликс отринули любовь и отдали себя долгу.

Вот только счастливы супруги не были. Со временем у них всё же родился сын, а затем ещё один. И казалось, что долг на этом исчерпан. Но любимая Венмина уже была замужем, и даже когда она овдовела Венмин, всё ещё был связан вечной клятвой с Аликс.

Её же возлюбленный ждал долгие годы, но в конце концов и он женился. Говорят, узнав об этом, Аликс впала в уныние, и даже любимые сыновья не стали ей отрадой. И вот однажды она ушла. Просто исчезла из Долины, оставив детей на воспитание брату. Её долгое время искали, но не нашли ни следа. Говорят, Аликс отправилась туда, где жил её давний возлюбленный, и теперь она проводит годы, наблюдая за ним издалека, как он когда-то наблюдал и ждал её…

Нави замолчала. Лань наклонила голову, обдумывая услышанное.

— Но ведь и Аликс с князем, и её возлюбленного с его женой связывают вечные клятвы. Разве они могут быть вместе? — спросила она.

— В том-то и дело, что не могут.

— А! Я поняла!

— Что ты поняла?

— Её стихи! «В танце над бездной». Вечную клятву нельзя нарушить, пока муж и жена ходят по одной земле и существуют под одним небом. Но после смерти всё иначе, и клятва больше не действует. Значит, Аликс надеялась встретиться с возлюбленным над бездной — после смерти.

— Это… имеет смысл, — глубокомысленно заметила Нави.

— Конечно, имеет. Вот только… почему Сюн читал эти стихи?

Лань крепко задумалась. Нави взглянула на Лань и после недолгой паузы переспросила:

— Сюн читал стихи Аликс?

— Ну да. Я сама слышала. Вот и захотела узнать, кто она такая. Сюн только сказал, что она неизвестна как поэтесса — и всё.

— Лань, — Нави посмотрела на неё во все глаза. — Так ведь… Аликс — это мама Сюна.

— Что?

Лань будто окатили ледяной водой. Она уставилась в одну точку и беззвучно шевелила губами, как рыба на берегу. В голове тут же всплыли все слова, что она за месяцы знакомства так неосторожно сказала Сюну.

«— Мой отец вот всегда дома, но такой недоступный.

— Мой отец живёт у себя дома и тоже недоступный.

— Оу. А мама? Моя просто где-то там есть, и я даже не знаю где. Представляешь?

— И моя тоже где-то там есть, и я не знаю где».

С какой вымученной улыбкой Сюн отвечал на её бестактные вопросы. Как он кричал в глубине пещеры и рыдал, уткнувшись в колени. С какой тоской цитировал стихи о встрече после смерти.

— Нави… — бесцветным голосом спросила Лань. — А сколько лет было Сюну, когда ушла его мама?

— Точно не знаю. Около шести.

Лань сорвалась с места и выбежала из комнаты, оставив окрик Нави позади. Она ветром пролетела по деревянным настилам и каменным ступенькам и на ходу начала играть «Парение сойки». Приземлилась на скалистый козырёк и побежала сквозь рощу, с криком «Сюн!» выбежала на поляну с озером.

Но гора Аи встретила её тишиной. В пещере тоже было пусто.

Значит Сюн не здесь. Но тогда он на «мужской половине». Как долго Лань сможет там бегать, пока её не сцапает за шиворот кто-то из наставников? Была ни была!

Лань, уже привыкшая так делать с Сюном, прыгнула со скалы и с мягкой мелодией опустилась на каменистую тропку внизу. Мелькнула мысль послать Сюну бумажную птицу, но Лань вовремя вспомнила, что он их не получает.

Значит придётся нарушать правила — все, какие понадобятся. Потому что увидеться с Сюном сейчас казалось Лань самым важным на свете делом. Увидеться… извиниться… выслушать… утешить.

Лань пересекла мост, отделявший две «половины», когда ей на плечо села бумажная птица. Сердце ёкнуло в груди. Лань быстро развернула бумагу, и надежда угасла. Её звали к воротам Долины. Срочно. Но что могло случиться?

Лань направилась к выходу из Долины. Путь туда лежал как раз через «мужскую половину», поэтому Лань воспользовалась прилетевшим посланием как поводом пройтись по запретной территории. Она оглядывалась по сторонам, но так и не увидела Сюна. Территория Долины огромна, он может быть где угодно. Лань вздохнула и решила сначала разобраться, что там за срочное дело стряслось у ворот, а на обратном пути поспрашивает учеников о Сюне.

Ворота на самом деле таковыми не были. Они представляли собой узкий проход и каменную арку над ним, защищённую магическим щитом. Больше года назад Лань прошла сюда, только благодаря Сюну. Кажется, с тех пор прошло сто лет…

У ворот сегодня караулил незнакомый ученик. Да Лань толком и не знала среди них никого, кроме Сюна. Она с вопросительным взглядом показала бумажную птицу, и ученик так же молча указал на арку. Лань прошла сквозь невидимый барьер и увидела девушку, которую узнала даже со спины.

— Сона?

Служанка её сестры Виеты, которую та отправила сопровождать Лань в пути по школам ветра. Сона была тому не слишком рада, она предпочитала быть подле госпожи, а не опекать её неугомонную младшую сестру, но исполняла наказ беспрекословно.

— Сона, что ты тут делаешь? Сестра прислала тебя навестить меня?

Сона тихо фыркнула, хотя и постаралась это скрыть.

— Не навестить. Забрать.

— К-как это «забрать»? — оторопела Лань.

Она ведь ещё учится, ей ещё предстоит здесь столько узнать, столькому научиться в Долине!

— Ваш отец требует вас к себе.

И эта новость ударила громом ещё большим, чем предыдущая.

— Отец? Сона… ты уверена?

— Уверена. Госпожа послала меня забрать вас домой «незамедлительно», потому что ваш отец срочно требует к себе всех детей, а вас нет дома. Торопитесь, вы уже опаздываете к нему.

— Но почему? Дома что-то случилось?

Лань до последнего надеялась, что это какая-то ошибка, и всё не так. Что б сам отец вспомнил о существовании Лань? Да быть не может!

— Спросите у своей сестры, — теряла терпение Сона. — Я здесь только для того, чтобы забрать вас домой.

Должно быть, Виета велела служанке настаивать во что бы то ни стало. Она бы не стала отрывать Лань от учебы, ведь они же договорились! Получается, дома и впрямь что-то произошло, из-за чего отец всех созывает?

— Я… я поняла, — опустила голову Лань. — Я сейчас соберусь и выйду.

— Поторопитесь. Идти придётся быстро.

Лань вопреки словам Соны медленно поплелась обратно в Долину, и перед её глазами словно рушилось всё. Ей придётся уехать обратно в Редаут? Так скоро! И что если её больше никуда не пустят? Получается… Лань видит Долину Ветров, Нави, Арику… Сюна… в последний раз?

На глаза навернулись слёзы, и Лань, едва сдерживаясь, помчалась к своей комнате. Внутри никого не оказалось. Лань с силой вытерла щёки и подняла голову, чтобы слёзы закатились обратно. Она сняла ученическую белую одежду и бросила комком. Переоделась в свою прежнюю и оглянулась. Из большого зеркала на неё снова глядела бродячая заклинательница.

Лань подняла белую одежду и аккуратно сложила её на кровати. Могла ли она знать, что наденет её сегодня в последний раз, что будет спать здесь в последний раз, что будет разговаривать с подругами в последний раз?

Лань забежала в библиотеку, но Нави там уже не было. Сейчас у младшей группы время занятий. А Арика, Ина и Падма? Лань надеялась, что встретит их по дороге, ведь заклинать птиц и назначать встречу времени не было. Но ни одна из подруг не встретилась.

Сюн… Лань хотела попрощаться хотя бы с ним.

Она понуро поплелась к дому со знаменем, где жил Хранитель. Там она его и застала за чаепитием со старшей наставницей.

— Почтенные учителя, — поприветствовала Лань и рассказала о своём уходе.

Казалось, оба они не испытали никаких чувств по поводу расставания, и Лань даже стало от этого немного обидно. Сколько раз она вызывала гнев Дайяны нарушением правил, сколько раз бывала ей наказана. И пусть их отношения были такими, всё же это больше, чем ничего. Но когда Лань сказала, что уходит и, возможно, навсегда, старшая наставница лишь ответила:

— Что ж. Ничего не поделаешь.

И вернулась к своей чашке.

— Доброго пути, девочка, — сказал Хранитель. — Не забывай, чему ты научилась здесь, и продолжай совершенствоваться.

— Конечно, учитель. Благодарю вас и старшую наставницу за всё, — Лань произнесла положенные вежливости и на миг замолчала, но потом всё же начала: — А…

Аксон и Дайяна повернули к ней головы с немым вопросом «Что ещё?»

— Вы не знаете, где Сюн, — спросила Лань у наставников. Что ей было терять?

Оба изрядно удивились.

— Сюн? Зачем он тебе?

— Я хотела попрощаться.

Хранитель собирался что-то сказать, но Дайяна опередила:

— Сюна здесь нет. Он уехал из Долины по делам.

Хранитель выразительно посмотрел на наставницу, деловито пьющую чай, но промолчал. Перед Лань рухнул очередной кусок мира.

— Он у-уехал?

— Всё так. И вернётся нескоро.

У Лань опустились плечи, к глазам подступила влага, но Лань тут же взяла себя в руки и сделала положенный поклон наставникам.

— В таком случае я прощаюсь с вами, почтенные учителя. Для меня было честью у вас учиться.

И вышла вон. Сона нетерпеливо ждала её у ворот, притопывая ногой. Лань в последний раз оглянулась на Долину Ветров, запоминая каждый её изгиб, каждый дом и камень, гору Вейж и гору Аи. Затем заставила себя отвернуться и ушла. И лишь потом на полпути осознала, что драгоценная флейта с янтарной бусиной всё ещё у неё в руках.

Сюн собрал вещи и перед дорогой по обыкновению навестил Хранителя. Старшая наставница Дайяна тоже была там. Кажется, они что-то обсуждали, когда Сюн постучался. Его пригласили войти.

— Сюн, ты собрался?

— Собрался. Готов ли ваш подарок другу?

— Да-да, он был где-то тут.

Хранитель ушёл в дальние покои и вскоре вернулся с закрытым свёртком. Сюн почтительно принял его двумя руками. Он не сомневался, что этот подарок его дядя закончил давно, просто хотел отослать племянника подальше в день годовщины. Она завтра.

Сюн был вне себя, когда понял, что не сможет «поговорить» с ветром на горе Вейж в этот день, и лишь Лань смогла тогда его успокоить.

Аксон заметил, что Сюн не уходит и спросил:

— Что-то ещё, мой мальчик?

Сюн почтительно обратился к Дайяне:

— Старшая наставница, у меня просьба.

— Конечно, Сюн. Я тебя слушаю, — благожелательно ответила она.

Дайяна всегда вела себя с ним как добрая тётушка, но, по рассказам Лань, на «женской половине» бушевала как демоница, охраняя устав от малейших нарушений. Знала бы она, что Сюн тоже не чтит его так свято, как все думают…

— Я прошу вас отпустить со мной до города одну из ваших учениц.

— Учениц? — удивилась Дайяна.

Сюн просил не за ученика, а именно за ученицу. Вот уж чего не ожидали ни она, ни Хранитель.

— Да. Ей нужно было заменить инструмент. Я одолжил ей свой, пока она не купит новый. Я мог бы проводить её до города и показать мастерскую. Мне по пути.

«Одолжил ей свой инструмент? — подумали оба наставника. — А речь часом не о…»

— Как зовут эту ученицу? — спросил Хранитель.

— Лань.

Дайяна и Аксон переглянулись друг с другом. Наставница отвела глаза, Хранитель смущённо кашлянул.

— Сюн, видишь ли. Сегодня Лань покинула Долину, — начал он.

— Покинула? Сама?

— У неё дома что-то случилось, и она спешно ушла. Скорее всего, навсегда, — подхватила Дайяна.

— Ушла? — переспросил Сюн. Его взгляд застыл, а плечи невольно опустились.

«И не попрощалась?»

Аксон и Дайяна снова переглянулись. Они хотели что-то сказать, но Сюн вдруг выпрямился, а его лицо снова приобрело почтительно-вежливое выражение.

— В таком случае я отправляюсь без задержек. Простите, что обременил вас просьбой.

И вышел из кабинета. Хранитель задумчиво погладил подбородок.

— Да что происходит?

Сюн быстрым шагом направился обратно в свою комнату. Не может быть, что Лань вот так просто ушла. Только не Лань. Она бы непременно… Сюн распахнул кладовку, куда всегда отправлял надоедливых бумажных птиц. Они встрепенулись, зашелестели и снова запорхали вокруг него как стая комаров. Сюн сел на кровать и сделал то, чего давно не делал — начал открывать послания и читать одно за другим. Однако спустя два часа он так и не обнаружил то самое, которое искал.

Сюн с досадой вздохнул: «Конечно. Я же сам сказал ей не отправлять птиц, а говорить лично». Но как бы она нашла его лично в огромной Долине, на запретной для неё «половине», если Сюн не на Аи. Они всегда встречались там, не сговариваясь. Бывало, их визиты не совпадали, но чаще всё же виделись, а теперь…

Мимолётная надежда вспыхнула в груди Сюна, и он поднялся на Аи… но там никого не оказалось. Только ветер шелестел в кронах.

«Теперь эта гора снова пуста».

Сюн больше не видел Лань. Слабая надежда, что она ещё не ушла далеко, растаяла, когда Сюн подъехал к стенам Кины — столицы Ванлинда. Здесь их пути в любом случае бы разошлись окончательно. Он даже не знал, в какую сторону Лань пошла. Но даже если бы знал и догнал, что бы Сюн сказал ей?

«Прощай»? «Увидимся»? Или…

Лань исчезла из жизни Сюна вместе с его флейтой. Но Лань дала слово, что вернёт инструмент, а значит они точно встретятся вновь и, исполняя клятву, отправятся в Редаут, где Лань покажет Сюну свои любимые места.

Они увидятся. Сюн вдруг стал в этом уверен. Неизвестно когда, неизвестно при каких обстоятельствах, но это произойдёт. И тогда Сюн расскажет Лань о себе и своей семье. Перестанет скрывать от неё то, о чём и так знала вся Долина.

Сюн проехал через несколько улиц верхом, спешился у шумного рынка и дальше отправился пешком, ведя лошадь под уздцы. Несколько торговцев поприветствовали его по имени, из окон второго этажа высунулись женщины и махнули ему платками. Многие вежливо склоняли перед Сюном головы, когда он проходил мимо.

— Господин Сюнлин, вы вернулись!

— Давно вас не было!

— У вас всё благополучно?

— У меня как раз новая партия товара. Не хотите зайти посмотреть?

Все здесь его знали, правда сам Сюн едва мог назвать по имени хотя бы половину из тех, кто сейчас с ним заговаривал. Только улыбался им натренированной улыбкой и из вежливости интересовался их делами.

Миновав тесную толкотню рынка, Сюн направился прямиком в резиденцию князя. В прошлый раз он не застал здесь брата, а потому сразу уехал, не дожидаясь, когда о нём доложат отцу. Сейчас Сюн надеялся наверстать те два года, что они с Вэем не виделись.

Он повёл лошадь сразу в княжескую конюшню, и конюх обрадовался ему.

— Господин Сюнлин! Вот уж нежданная радость!

— Здравствуй, Герт. Мой брат дома, не знаешь?

— Конечно, знаю. Вон конь его стоит — значит здесь все. И князь тоже.

— Спасибо. Это я и хотел услышать.

— Господин Сюнлин, как освободитесь, может, зайдёте? Князь закупил превосходных коней, все отборные красавцы. Князь сказал, вы можете выбрать любого, кто вам по нраву. Всех покажу!

— Спасибо, Герт. Не обещаю, но постараюсь зайти, — улыбнулся ему Сюн всё той же улыбкой.

Ему не нужен новый конь. Если не дальняя дорога, Сюн предпочитал ходить пешком. А на дальнюю он брал любую свободную лошадь из конюшни Долины. Но если его визит доставит радость хорошему человеку, то почему нет? В конце концов, чем это отличается от негласного правила Долины: «Сюнлин помогает всем»?

Сюн поднялся по ступеням и вошёл в резиденцию с западных ворот. Он здесь почти не бывал, а потому знал дорогу только к комнате брата, собственной и главному залу. Ещё смутно помнил, в какой части резиденции кухня, потому что лет в пять таскал оттуда пирожные для мамы, которая почти не покидала Долину. Помнил старую кухарку, которая хоть и вздыхала громко, но всегда позволяла маленькому Сюну улизнуть с добычей.

Сейчас, завидев его в коридоре, служащие резиденции и солдаты останавливались и церемониально приветствовали, сложив перед собой руки. Несколько новеньких сначала замешкались, но когда получали локтем от старших, тут же исправлялись. Сюн всем кивал с мягкой улыбкой, но едва ли запоминал лица.

Он спросил о брате, и его проводили в главный зал. Вэйлин сейчас был с отцом и принимал участие в аудиенциях. Сюн тихо проскользнул внутрь и прислонился спиной к дальней колонне.

Князь Венмин сидел на троне и лицом выглядел ещё более постаревшим, чем раньше. Вокруг миндалевидных тёмно-серых глаз сеткой разрослись морщинки. На чёрных волосах прибавилось седины. Но его крепкие руки не теряли хватки, и мозоли от меча всё так же виднелись на загорелых ладонях.

Вэйлин, как и Сюн, имел более мягкие черты лица от матери, но крепким телом и глазами пошёл в отца. Когда он заметил в дальнем конце зала брата, то улыбнулся. Сюн в ответ махнул рукой. Будь воля Вэя, он бы бросил слушать очередной спор двух не поделивших прибыль торговцев, и сразу же подошёл поздороваться, но им обоим пришлось ждать.

Когда последние просители ушли, князь размял шею и только тогда заметил сына.

— Сюнлин? Когда ты приехал?

— Только что, — бесстрастно отозвался Сюн.

Венмин спустился с трона и подошёл к сыну. Он занёс руку, но на миг замер, а затем неуверенно опустил её на плечо Сюна и потрепал. Сюн не пошевелился.

— Устал с дороги?

— Нет. Я ехал из Долины.

— Там всё благополучно?

— Да.

— Хгм… Останешься тут до завтра?

В этом вопросе таилось куда больше, чем простая вежливость, а потому Сюн отвёл глаза.

— Я… не знаю. Дядя поручил мне как можно скорее ехать в Вилмар.

— Пообедай с нами, а там решишь. Голодный, наверное.

Сюн ничего не ответил. Все эти фразы, которые принято говорить заботливому родителю по отношению к сыну, звучали настолько неуклюже, что создавали только неловкость.

— Что ж… — произнёс Венмин и не стал больше навязываться.

Сюн слышал его удаляющиеся шаги и не повернул головы, как вдруг его заключили в крепкие объятия — куда более желанные, чем весь этот нелепый разговор.

— Рад тебя видеть, брат, — хлопнул его по спине Вэй. — А ты подрос.

— Да ладно тебе, — смутился Сюн.

— Мы два года не виделись. А то я не помню, каким ты был. Сейчас уже ростом с меня.

Вэйлин, будучи на пять лет старше, всегда души не чаял в младшем брате. И после ухода матери стал для Сюна спасением — соломинкой, за которую Сюнлин удержался над пропастью. Но когда Вэй подрос, отец забрал его из Долины к себе в столицу, и с каждым годом братья виделись всё реже.

— Я приезжал год назад, но тебя не было, — сказал Сюн.

— Отец часто меня куда-то посылает — в Ванлинде или дальше. И свой, и твой дни рождения я встретил под дождём в седле. Кстати, спасибо за подарок.

Вэй махнул рукой в кожаном наруче, на котором красовалось кленовое дерево со спиралями ветра — гербом их княжества. Вэй что, его и дома не снимает?

Сюн вздохнул:

— Дядя в этом смысле не лучше, чем отец. Нарочно отослал меня накануне годовщины.

Воцарилось неловкое молчание. Годовщина исчезновения матери. Сюн смутно помнил, как тринадцать лет назад вечером он лёг спать в обычное время, а потом его разбудил мамин голос. Ещё было темно, маленький Сюн так хотел спать, а потому сквозь сон даже не понял, что именно она ему говорила.

Наутро Сюн обнаружил, что угли в очаге погасли, ветер громко стучался в приоткрытые ставни, а он совершенно один в пустом холодном доме. Вэй с вечера остался внизу Долины с дядей, но где же мама? Сюн начал звать её — сначала неуверенно и тихо, потом с криком и слезами. Заглянул во все комнаты, за ширмы и занавески, обежал озеро, рощу и пещеру, но мама так и не отозвалась. Вэя очень скоро привёл дядя. А мама не вернулась. Ушла.

В этот же вечер за братьями приехал отец и забрал их к себе, но Сюн рвался домой. Вдруг мама вернётся и не найдёт его там? Будет волноваться. Спустя несколько недель и три побега из резиденции отец всё же уступил и позволил Вэю и Сюну вернуться в Долину под присмотр Аксона.

Сюн тогда ещё не умел играть «Порхание бабочки», а потому бросился забираться по крутому склону сам. Дядя посадил его на спину и поднял на вершину. Сюн спрыгнул, едва стопы коснулись травы, и побежал к дому. Он распахнул дверь с криком «Мама!», но комната смотрела на него холодной пустотой.

Сюн помнил, что заплакал. Его обнял Вэй, а затем их обоих — дядя.

Сюну больше не разрешили там жить. Дядя поселил их у себя внизу Долины. Но Сюн всегда рвался на гору Аи. А вдруг? Вдруг мама вернулась? Приходилось каждый раз уговаривать дядю поднимать его на вершину. И Сюн тогда целый день то бродил по дому, зарывшись в мамины вещи, то собирал эдельвейсы и оставлял в маминой комнате, то сидел у двери и ждал её. Дядя соглашался с каждым разом всё неохотнее. Но к тому времени «Порханию» научился Вэй, и Сюн просил его. Они вместе там сидели.

Но однажды Вэй и дядя сказали «нет». Сюн обиделся и тайком забрался сам по скале, хотя его тысячу раз предупреждали так не делать. Вот только спуститься не мог. А когда начал, то сорвался, прокатился по каменистому склону, и только скалистый выступ, на который Сюн упал, спас его от смерти. Очнулся он уже в лазарете. У его постели сидел Вэй.

Но ни боль, ни раны не могли заставить Сюна перестать ходить к дому и ждать… А потом дом сгорел, и Сюн в гневе и скорби рыдал над пепелищем. Это был последний раз, когда он плакал при ком-то.

С годами пепелище заросло свежей травой, словно там никогда ничего было, словно той жизни никогда не было. Но это неправда. Душевные раны не дадут забыть. Они не зарастают.

— Всё ещё летаешь на гору Аи? — тихо спросил Вэй, и его голос гулко отозвался в пустом зале.

— Иногда, — отвёл глаза Сюн, хоть и знал, что Вэй видит его насквозь.

— Ясно, — глубокомысленно заметил он и добавил уже громче: — Отец прав, оставайся с нами до завтра. Вместе проведём этот день.

В итоге Сюн согласился. В конце концов, с кем ему проводить годовщину, как не с родным братом? Они никогда об этом не говорили, но Сюн знал, что Вэй тоже тяжело перенёс пропажу матери. Повзрослев, он стал много ездить по континенту по делам и наверняка тоже разыскивал её все эти годы. Сюн не был уверен, что идея с западным ветром поможет делу, но дядя отдалил его от ответа на год.

Остаток дня братья провели в разговорах о своих жизнях, но старались не касаться слишком серьёзных тем. Когда придёт время, один будет править Ванлиндом, другой — Долиной. И не будет между землями связи крепче, чем их.

Вечером Сюн лёг спать, не зажигая свечей, а наутро ему в глаза ударил яркий свет больших окон и белизна стен. Сюн поднялся с постели и огляделся. В комнате за прошедшее время ничего не изменилось: тот же столик из красного дерева на треноге, пара стульев, массивный комод, книжный стеллаж, шёлковая ширма и полупрозрачные занавески. Сюн едва ли мог назвать эту комнату своей — просто место, в котором он спал ещё с детства, когда останавливался в резиденции отца.

В окно впорхнула бумажная птица. Вэй звал Сюна перед завтраком поупражняться в фехтовании.

Редаут — самое восточное из княжеств — имел уникальный характер. Шестьсот лет назад он был империей, которая покрывала почти весь континент. Но ход истории перекроил карту, и теперь бывшие провинции являлись самостоятельными княжествами с равноправными князьями во главе. Однако хоть Редаут ныне — лишь одно из княжеств, его правители продолжают зваться императорами, а их дети — принцами и принцессами. Это не давало им преимуществ в статусе перед князьями и имело значение только внутри самого Редаута.

Редаут знали как страну вулканов и музыкантов огня. Его горы имели красноватый оттенок, а восточный ветер был горячим и часто приносил пепел из дальних земель, где ещё сохранялись действующие вулканы. Обширные владения включали в себя как плодородные земли с полями и изумрудными лесами, так и засушливые районы с голыми скалами.

Торговцы любили заходить на восток, чтобы привезти оттуда самые лучшие лимоны, апельсины, груши, виноград, вишню и пряные травы. А самые любопытствующие путешественники могли прийти в столицу и издалека среди красной пустоши увидеть Обсидиановый дворец — высокое чёрное строение, созданное ещё в те времена, когда Редаут был могучей империей.

Обсидиановый дворец был старше нынешней столицы — Аматэ. Во времена империи главным был иной город — огромный и процветающий, чьи стены венчали башни из мрамора. Вокруг цвели поля ликорисов, шумели рощи красных клёнов и золотилась на солнце река. Когда империя раскололась, Редаут надолго увяз в войне, особенно с мятежным княжеством Шуйфен, чьи границы врезались глубоко на восток и подбирались к столице.

И по сей день больше всего войн происходит между ними двумя, но тогда Шуйфен ещё был слаб и грозил утратить едва обретённую независимость. Однако новое княжество спасли сами силы мироздания. Дремлющий вулкан пробудился, а занятые войной заклинатели огня и император упустили момент, когда жидкое пламя подобралось к их столице и стёрло с лица земли процветающий город, а его останки накрыло белёсым пеплом.

Один только Обсидиановый дворец уцелел, поскольку стоял в стороне от города. И с тех пор вокруг него красноватая пустошь, словно ожог самой земли. И хотя ныне склоны гор поросли лесами, а внутри вулкана возникло кристально голубое озеро, на этих землях больше не сеяли урожай и не строили городов, будто тень смерти по сей день над ними. Новая столица возникла позже, в стороне от прежней, но была лишь блёклой тенью своей предшественницы, под стать новому княжеству — осколку былой империи.

Но Обсидиановый дворец, словно непоколебимый остов прежних времён, до сих пор служил домом всем императорам Редаута.

Сейчас там жил и правил император Рэйтан, который прославился двумя делами. Первое: он умел играть на множестве музыкальных инструментов, был талантливым заклинателем огня и, по слухам, мог призвать пламя даже щелчком пальцев. Второе: он никогда не был женат, но имел тридцать признанных детей — восемнадцать принцев и двенадцать принцесс.

Жители Редаута знали, что и первое, и второе — правда. Сам Рэйтан был единственным законным сыном прошлого императора. У него не было ни братьев, ни сестёр, несмотря на любвеобильность отца. Говорят, так хотел сам император, чтобы исключить после смерти борьбу за трон.

Почему Рэйтан после восшествия на престол поступил наоборот, никто не знал. Однако уже в первый год правления он объявил, что в Редауте не будет императрицы, и никакие влиятельные семьи не будут посягать на власть через своих дочерей.

Но продолжать свой род Рэйтан не отказывался, а потому призвал во дворец только тех девушек, что были согласны на два условия. Первое: они проведут с императором всего одну ночь и больше никогда его не увидят. Говорят, так Рэйтан исключил любое влияние на себя и долгоиграющие планы жаждущих власти семей. Если за эту ночь девушка не беременела, то уходила из дворца ни с чем. Если ей удавалось зачать, то она оставалась там до родов. И второе условие: после родов она оставляла ребёнка императорскому дому, а сама получала богатое приданое и выходила замуж где-нибудь подальше от столицы.

Уважаемые семьи, конечно, не соглашались с таким раскладом и считали, что императору с подобными условиями не видать ни богатых любовниц, ни детей. Но Рэйтан задумал хитрость и объявил, что происхождение и богатство потенциальной матери императорских детей не имеет значения. С тех пор в Обсидиановый дворец устремились девушки из простых семей, дочери обедневших торговцев и просто те, кто хотел попытать свою удачу на богатое приданое. Конечно, их проверяли на непорочность и здоровье, самых безобразных отсылали прочь, и дворец долгие годы был полон красавиц всех сословий, а потом и детей.

Рэйтана не волновало, кто рождался. Он не занимался детьми и, говорят, в лицо и по имени знал примерно первых семерых-восьмерых. Остальные существовали по принципу «просто есть». Император строго следил лишь за соблюдением своих двух правил. Если девушка пыталась их нарушить, её казнили. Говорят, так умерла мать одного из принцев, когда хотела оставить себе новорождённого сына.

Без матерей дети росли сами по себе. Старших некоторое время воспитывали кормилицы. Младших — старшие. Всем давали образование, мальчиков обучали музыке огня. Но в целом принцы и принцессы были предоставлены сами себе и занимались, чем хотели — лишь бы не мешали и не позорили имя рода. Так в Обсидиановом дворце вырос целый цветник личностей с самыми разными характерами.

Никто из императорских детей никогда не видел свою мать. Жизнь и имя — единственные дары, которые они получали от той, кто в других обстоятельствах стал бы им самым родным человеком на свете. И то матери дозволялось дать имя ребёнку лишь потому, что император не желал заниматься этим сам. Говорят, он даже не знал точно, сколько у него детей.

Рэйтана волновали совсем другие дела. Он совершенствовался как заклинатель сам и нанимал на службу способных музыкантов огня. Другие стихии в императорской семье и при дворе запрещались испокон веков. «В стране вулканов правит огонь» — это всегда было незыблемым правилом.

Если какой-либо придворный заклинал другую стихию, и об этом становилось известно, его отлучали от двора и выселяли из столицы. Но даже это было милосердно, как если бы музыкант иной стихии появился в императорской семье. Такого на усмотрение правителя либо казнили, либо держали в заточении до конца дней, либо с позором изгоняли из семьи, вычеркнув его имя из семейного древа.

Всё потому, что в императорской семье блюли «чистоту стихии» так же свято, как чистоту крови, и горе принцу или принцессе, что посмеет нарушить негласный закон.

К другим своим подданным императоры Редаута не предъявляли столь строгих требований, и музыкантов других стихий можно встретить в княжестве, пусть и редко. Обычно это были самоучки, так как попасть в школу музыкантов в другом княжестве не так просто.

Школы требовали от потенциального ученика или богатого покровителя, или рекомендацию от уважаемого в этой школе человека, или деньги на взятку, чтобы такую рекомендацию добыть. Таким образом бедняки, даже если в их семье рождался талантливый музыкант, не могли отправить ребёнка на обучение, и он без наставников добивался на поприще заклинательства весьма скромных успехов. Таких называли бродячими музыкантами.

Школы огня Редаута, в отличие от других княжеств, последние два поколения принимали всех, кто демонстрировал хоть какие-то способности к заклинанию огня, независимо от достатка. Особенно почётным считалось получить приглашение в столичную школу, где из учеников делали мастеров пламени, пригодных для службы императору. Говорят, обучение там не обходилось без травм и ожогов, а потому в качестве формы ученики носили закрытую одежду, чтобы скрывать свои ошибки. И всё же с годами такая неизбирательность давала свои плоды — по сравнению с другими княжествами, магическая мощь Редаута была неисчислимо больше.

Страна вулканов и музыкантов огня.

Прибыв в столицу, Лань сразу заметила: что-то не так.

— Почему тут так много людей? Куда все идут?

— Так во дворце пир намечается. Вот все и идут за бесплатной едой, вдруг что перепадёт, — ответила Сона.

В дни больших праздников на улице столицы всегда ставили котлы с супом и раскладывали на столах фруктовые пироги и запечённые овощи. Все желающие могли прийти и поесть, и поток бедняков, которые ни разу в жизни не видели таких блюд, устремлялись в город, чтобы отхватить кусочек. Вот только еда заканчивалась быстрее, чем голодные, а потому драка за еду часто грозила превратиться в побоище.

Сона помнила, как мать впервые взяла её на такой праздник, наказав во что бы то ни стало держаться за её юбку. Когда девочку вели через толпу, а большие взрослые тяжело ударяли своими боками, Сона держалась своей маленькой ладошкой за маму изо всех сил. Она уже чуяла впереди запах свежей выпечки, и у неё текли слюнки.

Но чем ближе становился вожделенный аромат, тем плотнее обступала толпа. Сону прижали со всех сторон так, что стало больно. Она заплакала, но услышала над головой ласковое: «Потерпи, уже скоро». И на миг успокоилась, как вдруг впереди кто-то вскрикнул. Началось беспорядочное движение, бормотание, толкотня. Люди стали кричать всё громче, пихаться всё сильнее. Толпа то валилась вперёд, то резко отходила назад, кто-то падал в грязь, кто-то размахивал кулаками.

Сона в тот момент уже не понимала, где находится. Помнила только, что во что бы то ни стало должна держаться за юбку. И она держалась. Запомнила её красный цвет, каждый стежок и заплатку. Но внезапно её ударили по голове локтем и толкнули назад, маленькие руки не удержались и выпустили спасительную ткань. Сону бросало то в одну сторону, то в другую, как в штормящем море. В какой-то момент она оказалась на земле и свернулась калачиком. Кто-то об неё споткнулся и выругался.

Спустя долгое время, когда всё вокруг стихло, Сона открыла глаза. Кровавый закат золотил дорогу. Впереди валялись перевёрнутые столы с едой, а вокруг сидели и лежали люди. Кто-то держался за раны, другие ползали на четвереньках и пытались достать из грязи заветный кусочек съестного. Третьи выкрикивали имена и переворачивали тела.

Сона тоже звала. Размазывая по грязному лицу слёзы, искала глазами красную юбку с тёмными заплатками. И нашла. Край ткани вместе с сжатой в кулак ладонью выглядывал из-под двух тел. Сона пыталась их сдвинуть, но не смогла. Только бессильно пыхтела и плакала. В конце концов она без сил опустилась рядом с матерью и взяла её за руку. А когда разжала её пальцы, обнаружила в ладони кусочек свежего хлеба.

Сона, не помня себя от голода, тут же его съела. Но с солёными слезами и болью в груди на вкус он казался как пепел.

— Какой ужас, — услышала она тогда голос, полный скорби и сочувствия. — Как такое могло случиться?

— Шестая госпожа, будьте осторожны. Здесь всё ещё может быть опасно.

Вдруг тень накрыла Сону. Она обернулась и увидела белокурые волнистые волосы и протянутую белую ладонь.

— А мне с пира что-нибудь перепадёт? — выдернул её из воспоминаний весёлый голос Лань. — Я скучала по местным булочкам. В Долине они как будто из песка сделаны, хоть выплёвывай!

Сона посмотрела на Лань нечитаемым взглядом, но сказала только:

— Вам перепадёт нечто более серьёзное и несъедобное, если опоздаете.

— Ай, да помню я. Бежим!

С каждым шагом Обсидиановый дворец рос перед ними чёрной громадой и казался высокой природной скалой. И только подойдя ближе, можно было разглядеть выдолбленные ступени, колонны, окна, балкончики и перила.

Лань вприпрыжку пересекла круглую площадь из серого камня, в центре которой стоял обсидиановый гномон. Тень указывала, что близок вечерний час. Поодаль в больших чашах горели огни. Боковая дверь была по обыкновению открыта, и Лань с размаху её распахнула и влетела внутрь. Близость дома подстёгивала её бежать со скоростью ветра даже без музыки.

По пути она встретила нескольких людей, которые с удивлением обернулись на неё, но Лань даже не замедлила ход. Пыль дорожных сапог оседала на гладких начищенных полах, занавески взлетали от быстрого бега, ковровые дорожки сминались от скользящих шагов. Лань стрелой промчалась мимо служанки, которая от этого едва не уронила поднос, и остановилась только в просторном зале с множеством дверей.

Высокие стены были увешаны огромными зеркалами, и возле них, оглядывая себя со всех сторон, крутился мальчик лет семи. Он поворачивал узорный пояс то узлом прямо, то вбок. Маленькие глаза-угольки придирчиво оценивали внешний вид. По-детски пухлые пальцы то и дело проверяли, крепко ли привязан к поясу рожок, а лицо выражало серьёзность маленького взрослого.

— Эмин? — позвала Лань.

— Сестра! — обрадовался мальчик и бросился в объятия, маленькие руки крепко обвились вокруг её талии.

Лань прижала брата к себе и поцеловала в макушку. Наобнимавшись, она взяла его подмышки и покрутила. Они называли эту игру «Вертушка».

— Эмин, как ты вырос! И потяжелел!

Под их дружный смех раздался ещё один голос.

— Конечно, вырос. Тебя не было почти полтора года.

На Лань смотрела стройная и высокая, как осенний тополь, молодая женщина с золотыми волнистыми волосами. Её плотно сжатые губы напоминали два коралловых лепестка, брови выгнулись ровными дугами, под веером пушистых ресниц сияли лучистые глаза. Она старалась сохранить строгий вид, но рвущаяся на лицо улыбка выдавала искреннюю радость.

— Виета!

Лань опустила брата, и теперь уже сама бросилась в объятия своего самого дорогого человека. Виета мягко её обняла и уже не стеснялась своей радости. Улыбка расцвела на её лице подобно тёплой весне.

— Да ты и сама выросла. Вы только на неё поглядите: прямо мастер бродячий музыкант, — сказала она.

— Ах, это, — Лань смахнула пыль со своей дорожной одежды и отряхнула Виету.

Та была одета в изысканное бело-золотое платье, а волосы убраны в сложную причёску, напоминающую диадему. На брате тоже был парадный наряд.

— Виета, что случилось? Сона ничего толком не объяснила. Как отец мог меня позвать? Да отсутствуй я хоть пять лет, никто бы ничего не заметил!

— Никто и не заметил. Но два месяца назад император объявил, что устроит пир, где принцы должны показать мастерство музыкантов. И явиться обязан весь двор — и ты тоже. Я уж думала, ты не успеешь.

— Два месяца? Сона, почему ты шла так долго?

Сона при этих словам попятилась назад и опустила глаза.

— Простите, госпожа. В пути я повредила ногу. Пришлось остановиться и долго её лечить.

— Вот как? Но сейчас-то всё порядке? — наклонила голову Лань.

— В порядке.

— Хорошо. Так когда пир?

— Сейчас! Все уже собираются. Вот-вот начнётся приветствие императора. Поэтому приводи себя в порядок и бегом на площадь.

Лань как будто уже не слушала и играла с Эмином в ладошки.

— Сона, помоги ей, — страдальчески вздохнула Виета.

— Да, госпожа.

Сона схватила Лань за руку и бесцеремонно потащила в комнату.

— А которая площадь? Перед дворцом? — крикнула Лань, высовываясь уже из-за двери.

— Нет, которая за западной стеной.

— А, Площадь Трёхсот Дребеденей.

— Ступеней!

На этих словах Лань окончательно втащили в комнату и закрыли дверь. Внутри загремели вёдра и заплескалась вода. Виета снисходительно улыбнулась. Вырасти-то Лань выросла, но осталась всё таким же весёлым и непосредственным ребёнком.

Будучи на восемь лет старше, Виета практически вырастила Лань вместо матери. Они вдвоём и Эмин держались друг за друга как семья. С остальными братьями и сёстрами отношения были разные — от безразличия и формальной вежливости до неприкрытой неприязни и соперничества. Все они жили, как могли.

Снаружи послышалась труба, оглашая скорое начало церемонии.

Площадь Трёхсот Ступеней напоминала огромную квадратную башню без парапета. Наверх вела длинная лестница. Внизу у её подножия в несколько рядов стояли столы для придворных и членов их семей, играли менестрели, сновали слуги с золотыми подносами блюд и напитками. Мужчины в парадных одеждах чинно восседали в первых рядах и пили вино из местного винограда. Позади сидели их сыновья, ещё дальше жёны и дочери. Сверху их наряды казались пёстрым лоскутным одеялом из лоснящегося шёлка.

На вершине «башни» ближе к западному краю стоял, возвышаясь ещё на двадцать ступеней вверх, обсидиановый, как весь дворец, трон. Император Рэйтан восседал на нём во всём своём грозном величии. Свет факелов очерчивал его узкий гладкий подбородок и острые скулы. Сухой восточный ветер колыхал длинные чёрные волосы. Орлиный профиль выделялся на фоне заката. Гибкие пальцы лениво постукивали по подлокотнику трона, а глаза взирали на подданных внизу со смесью царственной надменности и скуки.

По правую и левую сторону от трона стояло тридцать столов. В центре большая чаша с негасимым огнём, вырезанная из красноватой вулканической породы. На камнях вокруг вырезаны древние руны из тех времён, когда титул императора приравнивался к огненному солнцу в небесах.

Внизу запели трубы. Языки пламени устремились вверх, как гейзеры, и снова рухнули вниз, запорхали огненными птицами над головами придворных и гостей. Все приближённые заклинатели остались у подножия ступеней. Сегодня на этой площади будут только члены императорской крови.

Над ступенями показалось лицо молодого мужчины с такими же чёрными волосами, собранными в высокий хвост, и орлиным профилем, как и у Рэйтана. Сходство настолько бросалось в глаза, что, если бы не разница в возрасте, их можно было бы принять за близнецов. Пришедший преодолел все ступени без капли усталости, остановился перед троном и отточенным движением сложил руки в почтительно-приветственном жесте.

— Первый принц, Айварс, приветствует отца-императора.

Как первый среди принцев Айварс старался быть идеальным наследником — воспитанным и холодным. «Молодой орёл» называли его при дворе. В искусстве заклинания огня и фехтовании Айварс считался одним из лучших в княжестве и вызывал восхищение у всех… кроме отца.

Рэйтан молча кивнул, и Айварс занял место за первым столом. Затем снова запели трубы, огонь замерцал внизу. Спустя короткое время по ступеням поднялся следующий.

— Второй принц, Гален, приветствует отца-императора.

Ненамного младше первого, зато с противоположным характером. Имел некоторое сходство с хищным горностаем. Принц Гален смотрел на мир с хитрым прищуром и озорными огоньками в глазах. Он всегда ходил в ярких одеждах и с торчащими короткими волосами, на концах которых звенели золотые кольца. Он никогда не лез в карман за язвительным словом и не удовлетворялся тем, что мог получить, а потому легко впадал в раздражение.

— Третий принц, Эйсэй, приветствует отца-императора, — прозвучал негромкий голос.

Вся его внешность и манеры говорили о скромном тихом нраве и отсутствии больших амбиций. Тёмно-серые, как речной лёд, глаза часто опущены. Но однажды Эйсэй прославился на всю столицу — он решил жениться. Мало того, что выбирать супругу на всю жизнь в двадцать лет считалось идиотством, так ещё и все прекрасно знали, что император до сих пор не женил и не выдал замуж никого из своих детей. Разумеется, он отказал.

Тогда Эйсэй, решив, что в Редауте и без него достаточно принцев, задумал сбежать с возлюбленной в другое княжество. Вот только перед самым побегом она сама прилюдно порвала с ним отношения и уехала в неизвестном направлении. Эйсэй с детства был смышлёным и подозревал, что император приложил к этому руку. С тех пор принц стал молчалив и больше никогда ни о чём не просил отца, только смотрел на окружающих исподлобья, словно не доверял никому.

Прекрасные в своей стати мужчины, юноши, мальчики продолжали подниматься по ступеням.

— Девятый принц, Кхиан, приветствует отца-императора.

— Одиннадцатый принц, Олмир, приветствует отца-императора.

— Шестнадцатый принц, Айлун, приветствует отца-императора.

— Восемнадцатый принц, Эмин, приветствует отца-императора! — изо всех сил прокричал тонкий голосок мальчика.

Все принцы расселись за своими столами. Пришёл черёд принцесс. Юные и прекрасные, как цветы, они одна за другой выходили на центр площади маленькими шагами и почтительно приседали в поклоне.

— Первая принцесса, Илана, приветствует отца-императора.

Бело-золотые, как солнечный свет, локоны и светлые глаза с аметистовым оттенком. Сдержанность перед власть имущими и королевская надменность перед нижестоящими — такова была первая дочь императора. Илана первую половину своей жизни рассчитывала на блестящее будущее и выгодное замужество, которое сулило ей высокое положение до конца дней. Но её красота уже давно достигла пика, а император и не подумал выдавать её замуж, и прекрасный цветок оставался в родном саду покинутым и невостребованным и постепенно превратился в лёд, находя утешение в музыке. «Зимний Полдень» прозвали её при дворе — за холодность и отстранённость.

— Третья принцесса, Киао, приветствует отца-императора.

Лукавая улыбка, тёмные миндалевидные глаза и чуть смуглая кожа. От принцесс не требовалось заниматься заклинательством, но Киао оказалась способным музыкантом огня и даже превосходила кое-кого из братьев.

— Шестая принцесса, Виета, приветствует отца-императора.

Само изящество и добродетель, как отзывались о ней в столице. В отличие от третьей сестры, Виета могла лишь впустую музицировать, но огонь ей не подчинялся, и она всецело посвятила себя добрым делам. В народе её за это любили и называли Золотой Свечой во тьме.

— Десятая принцесса, Ейлин, приветствует отца-императора.

Тонкая ладонь откинула назад заплетённые в множество кос волосы, при улыбке показался верхний острый клычок. Дерзкая и вольнолюбивая Ейлин прекрасно спелась со вторым принцем. При разнице в возрасте больше десяти лет они всё же были довольно близки, а от их дружеских перебранок приличные люди прикрывали уши. Но как заклинательница Ейлин оказалась довольно посредственной, хоть и не без результата.

Трубы запели для принцесс в десятый раз. Лань бежала со всех ног, придерживая многослойную серо-золотистую юбку. Волосы позади накручены вокруг большой золотой шпильки, которая во время бега билась о спину. Сона так долго возилась! Лань уже опаздывает!

Она пробежала по ковровой дорожке между столами придворных. Они проводили её любопытными взглядами. Впереди триста ступеней, которые иначе как дребеденями Лань сейчас назвать не могла. Только бы успеть, когда трубы запоют в двенадцатый раз.

Одиннадцатый! Ох, если бы Лань могла сейчас наиграть на флейте «Скорость ветра»! Но об её искусстве ветра знали только Виета и Сона. Даже Эмин точно не знал, в какое «путешествие» отправилась сестра.

В стране вулканов, где в правящей семье издревле призывали лишь огонь, заклинание другой стихии почти приравнивалось к измене. А потому на поясе Лань вместо флейты сейчас болтался веер, и без инструмента она чувствовала себя голой.

Двенадцатый раз! Огонь по воле музыкантов взметнулся вверх, расцвёл пламенными цветами над площадью и потух в ожидании… Один миг царила тишина — достаточно, чтобы все переглянулись. В следующий миг Лань соскочила с последней ступени на площадь и встала как вкопанная, сердце бешено стучало. Через мгновение очнулась, прошла на середину, присела в поклоне и отчеканила:

— Двенадцатая принцесса, Аилань, приветствует отца-императора.

Император не изменился в лице и кивнул ей так же безэмоционально, как и остальным. Аилань заняла самый дальний столик на стороне принцесс и только после этого облегчённо выдохнула. Виета выдохнула вместе с ней, только менее заметно. Кто-то из сестёр усмехнулся, одна закатила глаза, другие гордо делали вид, что ничего не заметили. На принцев Аилань даже не решалась взглянуть, только младший Эмин был по-прежнему рад ей и даже помахал рукой.

После этого на площадь вынесли музыкальные инструменты, в основном трубы — от медного карная до костяного шофара. Но были и струнные — цитра и морин хур, и даже один барабан, хотя барабаны считались инструментом стихий земли и железа так же, как флейта считалась инструментом ветра. Но Аилань уже знала, что нет разницы, каким инструментом играть музыку, важно лишь подстроить её ритмы под характер стихии.

Но для чего здесь столько инструментов? Не успела Аилань задаться вопросом, как инструменты почтительно поднесли каждому принцу. Лишь у Эмина рожок уже висел на поясе.

Оказывается, они все должны показать императору своё искусство заклинания огня и готовились к этой церемонии последние два месяца. Аилань ещё раз облегчённо выдохнула. Как хорошо, что от принцесс ничего не требовалось. Но тут же вспомнила про Эмина. Ему же всего семь лет, какого искусства от него требуют?

На глазах Аилань младший брат крепко сжал в ладошках свой рожок и замер в ожидании. Он заметно нервничал и попытался утешиться пирожком со стола. Эмин обожал их с пелёнок и ел почти каждый день. На его пятый день рождения Аилань сама выучилась их печь. Вышло не так хорошо, как у дворцового повара, но Эмин так растрогался, что умял всё за обе щёки. Наверное, и впрямь получилось неплохо. Но теперь даже любимый пирог с вишней не лез ему в горло. Аилань посмотрела на брата с сочувствием и волнением.

Церемония, как и приветствие, началась со старшего из принцев. Айварс заиграл на трубе, чередуя низкие и высокие ноты, прерывистые движения диафрагмы виднелись даже сквозь одежду. Огонь, отвечая ходу музыки, покинул каменную чашу и летучим змеем взвился в воздух, а затем пролетел между столами. Контроль был настолько идеальным, что ни один из подолов принцесс не оказался подпален. Завершилось выступление огненным куполом клетки. Она угрожающе нависла над всей площадью, раскаляя воздух так, что Аилань схватилась за веер. А затем медленно раскрылась, словно цветок, и огонь постепенно сошёл на нет.

Император только кивнул, и Айварс молча вернулся за свой стол. Затем наступила очередь второго принца, потом третьего. Эйсэй, в отличие от братьев, взял не трубу, а цитру. Он положил её себе на колени, и когда ударил по струнам, огонь в чаше разъярился, бешеным всплеском взмыл вверх и тут же распался на множество золотых чешуек. Аилань казалось, что она слышит в музыке гром битвы, будто в небе сцепились два дракона. Даже император краем губ усмехнулся, будто распознал в музыке принца какой-то намёк. Эйсэй меж тем ни разу не изменился в лице и закончил выступление спокойным трезвучием.

За столами пошли переглядывания. Никто не знал, что третий принц настолько искусен в музыке. Впрочем, впечатляюще выступили также пятый, восьмой и десятый принцы. Огонь под их музыку принимал самые разные формы, и в этих звуках как будто слышался рёв диких зверей. Шестой принц играл мелодию, с которой шли в бой прошлые императоры, и её звучные мотивы распаляли сердитое пламя.

А вот младшие старались изо всех сил, но им никак не удавалась достичь ни контроля, ни силы, ни зрелищности огненной магии, которую показали их старшие братья.

Когда пришёл черёд восемнадцатого принца Эмина, он вышел на середину площади на негнущихся ногах. У Аилань сжалось сердце при виде того, как трясётся Эмин, а император с непроницаемым видом смотрит на него сверху вниз. Эмин украдкой глянул на сестру, и Аилань, прикрываясь веером сделала вид, будто за обе щёки уплетает пирожки. Картина тотчас насмешила Эмина, и он расслабился.

Звучание рожка разлилось в воздухе приветствием лета. Незамысловатая весёлая мелодия подначивала огонь пританцовывать ей в такт. Вот только пламя в чаше никак не хотело расти. Напротив — чем сильнее старался и дудел Эмин, тем неохотней огонь ему отвечал и к концу мелодии стал совсем крошечным.

Эмин заканчивал выступление со слезами на глазах, как вдруг пламя перед ним ярко вспыхнуло, вытянулось спиральной колонной и достигло высоты трона, будто огонь подхватила и закружила в танце невидимая сила. От неожиданности все тихо охнули, а огненный столб рухнул обратно в чашу. Эмин закончил играть. Он с восхищением посмотрел на огонь перед собой, а затем с радостным предвкушением оглянулся на отца… и в страхе застыл.

Лицо императора сделалось суровым и будто высеченным из камня. Из-под нахмуренных бровей он оглядел своих детей и, не поворачивая головы к младшему, строго спросил:

— Кто это был?

Вокруг воцарилась каменная тишина. Принцы и принцессы мельком переглядывались друг с другом, боясь пошевелиться.

— По-вашему, я слепой? Его огонь был так слаб. Кто здесь заклинает ветер?

Два года спустя

Дорога к Обсидиановому дворцу была ярко освещена огнями в любое время суток. Пламя в каменных чашах в безветренную погоду горело ровно, а знамёна с изображением красной горы на фоне солнца безвольно висели на шестах. Воздух в такие дни ощущался очень сухим и душным… но с недавних пор это изменилось.

Прохладный ветер налетел внезапно и подхватил поникшие знамёна. Огонь в чашах вдруг встрепенулся, а у караульного сдуло шапку. Воздушный поток пронёсся мимо словно заигравшийся щенок, а следом за ним раздался смех.

— Сестра, так нечестно! Ты заклинаешь!

— Эмин, так ведь ты тоже можешь.

— Огонь не добавляет скорость, а ты явно жульничаешь.

— Правило было «поймать» и ничего о том, что нельзя призывать ветер.

Аилань помахала медно-золотой флейтой и снова припала к дульцу. Короткая мелодия — и она воспарила в воздух как бабочка. Эмин, уже было догнавший сестру, снова упустил победу в игре.

Наблюдавший эту картину караульный лениво зевнул. Сейчас все знали, что в императорской семье появился музыкант ветра, но пару лет назад изрядно удивились. И даже не тому, что кто-то из членов правящей семьи заклинал не огонь, а тому, как благосклонно отнёсся к этому император.

Аилань внезапно стала самой любимой дочерью Рейтана, хотя до этого за всю её жизнь отец едва ли сказал ей несколько слов. Сейчас он называл её по имени, был внимателен, а порой даже ласков. Аилань не нужно было прятаться. Не нужно бояться. Отец отнёсся к её музыке с великим пониманием, подарил красивую флейту и просил играть для него.

Аилань доверилась этой доброте безоговорочно и вприпрыжку, как ребёнок, бежала к отцу по первому зову. Неужели это и есть грозный император, которого боялись все принцы и принцессы? Аилань в это больше не верила. Лишь раз его взгляд был страшен — когда Аилань попросилась поехать в Долину Ветров, чтобы учиться. Она так и не рассказала, что полтора года провела там, а Виета её секрет не выдавала.

Но император резко ответил:

— Не может быть и речи!

Аилань в страхе убежала из тронного зала и просидела в комнате до утра. Но потом император сам её позвал и с прежней лаской сказал, что она может учиться и здесь. Стоит только попросить, и Аилань получит любые, даже самые редки книги по магии ветра. И император сдержал слово: всё, что можно было физически достать — любые ноты, трактаты, письменные наставления — Аилань получала всё.

Спустя два года она уже была довольно умела. В Долине в её возрасте как раз заканчивали учёбу, и Арика, Падма, Ина наверняка вот-вот сдадут последние экзамены. Как же Аилань хотелось снова увидеть их и Нави… и Сюна. Больше всего она скучала по их встречам на горе Аи. Аилань от корки до корки изучила все ноты, что переписала из его тетради. Играла его музыку и вспоминала о нём, отчего мелодии приобретали оттенок прохладной грусти и щемящей сердце тоски.

«Я так и не поговорила с ним. Не вернула флейту», — думала Лань, смотря на запад.

— Сестра?

Эмин уже некоторое время дёргал её за рукав и звал. Аилань тряхнула головой и погладила брата по голове.

— Всё в порядке. Просто думала о друге.

— У тебя есть друзья во дворце? — прозвучал позади голос, и Аилань подпрыгнула от неожиданности.

Рейтан сидел на коне и в сопровождении свиты явно собирался в город.

— Отец-император, — поприветствовала Аилань в поклоне и поджала губы.

Уж не подумал ли император, что его дочь завела роман? Все знали, что он ещё не женил и не выдал замуж никого из своих детей. Впрочем… все также знали, что в императорской семье не может быть музыканта ветра.

— Я собирался сказать тебе позже, но раз уж ты здесь… Аилань, я хочу, чтобы на завтрашнем пиру ты играла музыку вместе с братьями.

— Я? С братьями? Без подготовки?

— Много вопросов, — сухо заметил император. — Просто распаляй их огонь своим ветром. Покажи, на что способна.

Принцессы никогда не были на пирах в центре внимания. Даже если они умели заклинать, то всё равно выполняли лишь роль живого украшения. А сейчас император просит Аилань встать в один ряд с принцами и помогать им творить магию.

— Я всё сделаю, отец. Обязательно! — глаза Аилань светились счастьем.

— Прекрасно, — без улыбки ответил он, ударил коня по бокам и уехал.

Эмину он не сказал ни слова.

— Сестра, ты поможешь мне завтра сделать огонь больше?

— Я сделаю твой огонь самым большим. Обещаю!

Аилань была счастлива.

Нынешний пир отличался от прошлого ещё большим размахом. Перед ступенями площади высадили стройными рядами сотню клёнов, которые в красках осени горели словно янтарные, золотые и алые факелы. Между ними расставили более сотни столов. Ведь в столицу съехались важные люди со всего Редаута, и каждый со своей семьёй и свитой.

В шатрах позади разместили слуг и поваров, от чьих печей разносились аппетитные ароматы. Почётный караул в парадных одеждах стоял вдоль всего пути, устланного коврами. Сотни огней разных цветов — от оранжевого до зелёного — горели словно праздничные гирлянды.

Говорят, император за последние два года пригласил в страну немало музыкантов огня из других княжеств и предложил им службу. Кажется, что на всём континенте их не осталось нигде, кроме Редаута.

Сейчас огненные птицы летали над столами с шёлковыми скатертями. Искры закручивались в спирали и исчезали в воздухе. Столбы пламени вырывались из огромных чаш и затухали. Вино с местных виноградников наполняло многочисленные кубки. Столы уставлены фруктами, пирогами и блюдами из дичи, которую ловили по местным лесам сами принцы.

— Говорят, в негласном соревновании победил первый принц Айварс. Он загнал больше всего дичи, — шептались гости на пиру.

— Что же он покажет сегодня на Площади Трёхсот Ступеней? Отсюда будет видно?

— Раньше не было. Но с тех пор, как двенадцатая принцесса овладела ветром, императорский огонь пылает так ярко, что видно отовсюду.

Приветствие на площади проходило по обыкновению. В лёгких сумерках, когда на западе ещё светило солнце, а на востоке у горизонта уже темнело небо, восемнадцать принцев и двенадцать принцесс взошли на Площадь Трёхсот Ступеней. Каждый удостоился сухого кивка от отца-императора, и только Аилань получила в награду улыбку.

Остальные дети императора восприняли внезапное возвышение младшей принцессы неоднозначно. Некоторые смотрели на неё с загадочным молчанием, и никто не знал, о чём они на самом деле думают. Другие относились с настороженностью, а иные с презрением и открытой завистью. Особенно младшие, которые чувствовали себя обманутыми. С каким бы рвением они не заклинали огонь, никогда не удостаивались улыбки отца. А ведь считалось, что заклинательство — кратчайший путь к его сердцу… если оно у Рейтана было.

Но если кто из всех них и понимал внезапный интерес императора к музыканту ветра, то помалкивал. Аилань же не думала об этом и принимала внимание отца за благословение, и отвечала ему дочерней благодарностью.

Когда на площадь вынесли инструменты и раздали принцам, Аилань уже стояла в центре с драгоценной флейтой в руках. Гордость и радость лучились в её глазах. Когда братья играли огненные мелодии, она вплетала в их музыку свою.

Ветер резвился меж огненных вспышек, распалял костры, раздувал их сияние в воздухе. Маленький огонёк восемнадцатого принца, поддерживаемый ветром, взметнулся башней в небеса, и его видели даже за последним столом внизу.

А Лань танцевала меж огненных потоков как мотылёк. Порхала, почти не касаясь земли, словно ветер выстроил в воздухе ступени и кружил её подобно одному из кленовых листков. Мелодии лились одна за другой, творили красивую магию, созданную исцелять разум и радовать сердце.

Таков был ветер Аилань. И когда последняя нота отзвучала, стопы коснулись земли, а длинные шёлковые рукава опустились подобно сложенным крыльям, император медленно захлопал в ладоши.

— Прекрасно, — сказал он довольно. — Сила ветра может раздуть даже самый слабый огонь. А Редаут отнюдь не слаб.

Аилань улыбнулась, поклонилась отцу и вернулась за свой стол. Обычно с концом представления все принимались за еду и беседы, но император вдруг встал с места. Все остальные поднялись вместе с ним и приготовились слушать.

— Вы и все вокруг воочию видели, сколь силён или слаб каждый из вас. Каждый вносит свой вклад в величие Редаута, однако вас много… и эта страна слишком мала для вас всех.

Император ухмыльнулся, словно заговорщик, и от этой улыбки у всех внутри похолодело. Принцы начали переглядываться, гадая, что всё это значит. Радостное наслаждение пиром сменилось вязкой настороженностью.

— Если вы считаете, что я передам трон старшему, а остальным раздам Редаут по кускам, то вы ошибаетесь. Эти земли не получит ни один из вас.

У принцев напряглись плечи. Они и не думали о престолонаследии, поскольку по меркам заклинателей император был далёк от старости и мог прожить ещё несколько десятков лет… но всё же не бессмертен.

Отец Рейтана допустил рождение лишь одного сына, чтобы после своей смерти избежать борьбы за власть, которая бы разорвала княжество на куски. Никто не понимал, почему Рейтан не женился и издал странный закон для матерей своих будущих детей. Что он собирался делать со столькими наследниками?

Даже принцесс он не выдавал замуж и не строил брачных союзов, хотя многие придворные сватались к его дочерям. Рейтан не допускал роста влияния ни одной из аристократических семей и держал любого вдалеке от трона. Стоило кому-то забрать слишком много власти, как Рейтан сводил их влияние на нет.

Конечно, никто открыто не подозревал правителя в интригах, но те, кто годами следил за ситуацией извне, замечали закономерности.

— Сыновья, если вам нужны земли, то берите их сами. За пределами Редаута полно княжеств, что мнят себя государствами, а по сути остались провинциями. Верните их себе и правьте там как князья, не сгибая колен. А не сможете — катитесь из дворца прочь, пока нищета или казнь не заставит вас преклонить колени перед смертью.

«Казнь? Он имеет в виду, что казнит тех, кто не преуспеет?!»

— Я не запрещаю моим сыновьям и дочерям объединять усилия. Можете действовать, как сочтёте нужным. Преуспеете — обретёте власть. Провалитесь — последствия на вас.

«Воюйте или умрите» — вот что услышали принцы.

Но младшему восемнадцатому исполнилось всего девять лет. Семнадцатому — четырнадцать. Аилань со страхом глянула на Эмина, который сидел с задумчивым видом и ещё не мог во всей полноте понять, о чём говорит отец.

— Отриньте страх. Вы сегодня воочию видели, что даже самый слабый огонь можно распалить.

Все взгляды устремились на Аилань, и у неё внутри всё окаменело.

— Пользуйтесь этим и обретите величие.

После этого император сел обратно за стол и распорядился подать вина. Его дети ещё сидели и некоторое время молча смотрели перед собой. Кто-то пытался поесть, но кусок в горло не лез. Придворные и аристократы внизу пировали и весело проводили время, не догадываясь, что только что случилось на Площади Трёхсот Ступеней. А император, как ни в чём не бывало, закончил трапезу и покинул площадь.

После его ухода напряжение ничуть не спало. Старшие принцы шумно поднялись из-за стола и с мрачными лицами зашагали прочь. Принцессы тоже не стали ждать. Аилань под окрик Виеты спрыгнула с высоты площади, и с «Парением сойки» унеслась оттуда на потоках ветра.

Сюн зашёл под раскидистое дерево и закрыл зонтик. Дождь ещё барабанил по кроне, но показавшееся солнце уже золотило листья. Сюн наиграл на нефритовой флейте мелодию, и брызги воды застыли в воздухе прозрачными жемчужинами. Теперь Сюн мог расположиться на отдых в сухости.

До школы ветра в Данале оставалось немного, но его лошадь потеряла подкову, а потому Сюн оставил её кузнецу в ближайшей деревне, а сам решил пройти остаток пути пешком.

Данал — самый восточный город Ванлинда. Из-за вытянутой северной границы княжества Данал граничил с территорией Редаута узкой полосой на карте. Когда-то там была дозорная крепость, где жило много заклинателей ветра. Со временем крепость превратилась в школу, где до сих пор мирно обучают музыкантов. Если кто-то из жителей Редаута решает изучать музыку ветра, то закономерно идёт в Данал.

Сюн однажды спрашивал Лань, почему она пришла не туда, а в Долину Ветров. Он ожидал услышать что-нибудь о славе Долины как лучшей школе заклинателей, но её ответ был до смешного прост: «А меня туда не пустили». Если подумать, не проезжай мимо Сюн, её бы не пустили и в Долину.

Лань…

Сюн посмотрел вверх сквозь зелёно-жёлтое кружево листьев. Она так и не вернулась в Долину, и два года никаких вестей. Сюн уже сто раз пожалел, что просил её не посылать бумажных птиц. Он бы отправил сам, но не знал куда.

Бумажные птицы не летают на большие расстояния, их нужно постоянно направлять. Обычный человек приносит письмо в почтовый дом и за плату просит музыканта ветра превратить послание в птицу. Почтовые дома расположены точно на расстоянии, куда долетит птица, и когда музыкальная магия слабеет, послание как раз долетает до следующего дома, где его направляют вновь. Способ не самый надёжный — бумага может промокнуть в пути, или её перехватят, или повредят настоящие птицы, но для тех, кто не шлёт военные тайны, а просто справляется о здоровье друзей и родителей, такой способ связи удобен и дешевле обученных голубей.

Недавно в Долину Ветров прилетел такой голубь и опустился на подоконник дома Хранителя. Глава школы в Данале предложил ему на время обменяться учителями, чтобы привнести в обучение новый опыт. Сюн сам вызвался поехать. После выпускных экзаменов два года назад он почти сразу начал преподавать в статусе младшего наставника и теперь был полноправным учителем.

Аксон не возражал, даже надеялся, что поедет именно Сюн, и племянник снова его не разочаровал. А всё из-за их разговора:

— Сюн, ты уже давно не ученик, а всё ещё живёшь в ученической комнате. Хоть она и отдельная, но тебе всё же стоит подумать о собственном доме на территории Долины. Как-никак однажды ты её возглавишь и будешь проводить здесь всё время, — сказал ему дядя.

Дом… Когда-то у Сюна в Долине был дом. Дом, в котором он и Вэй жили с мамой. После её ухода там стало так пусто. Дядя Аксон забрал их с братом к себе, но Сюн частенько возвращался домой и часами валялся в обнимку с мамиными вещами, забывая о времени, еде и сне. Это продолжалось три года, пока Вэй собственными руками не сжёг их дом.

Он не ожидал, что Сюн в этот момент как раз поднимется на гору Аи и всё увидит. В гневе и слезах, Сюн попытался погасить растущее пламя голыми руками, но лишь обжёгся. Хотел вынести из огня хоть что-то, спасти хоть одну мамину вещь, но Вэй удержал.

Сюн кричал, как он его ненавидит. Бил маленькими кулаками по его груди, но Вэй терпел. Только крепко обнимал. В конце концов Сюн обессилел и, ударив в последний раз, в слезах спросил:

— Почему?!

И был ответ:

— Ради тебя.

Сюн, естественно, его не понял и некоторое время не мог простить. Но всё же прошло и это, и братья снова могли разговаривать как раньше. Только надежда не прошла. В глубине души Сюн всё ещё ждал, что они с мамой снова встретятся. Даже если это будет в конце времён, «в танце над бездной».

— Выбери любое место, и я распоряжусь построить для тебя дом, — заключил Аксон. — Пусть это будет мой подарок тебе в честь окончания обучения.

— Тогда… — начал Сюн, — я выбираю гору Аи.

Аксон такого не ожидал, и удивлённый взгляд тотчас превратился в печальный.

— Сюн…

— Вы сказали «любое место». К тому же я давно думал об этом и хотел бы сам построить дом. Могли бы вы пригласить в Долину мастера, который научил бы меня?

Сюн спокойно смотрел Аксону в глаза, и это был взгляд серьёзного и повзрослевшего молодого человека. А потому Аксон всё же уступил, но попросил время, чтобы такого мастера найти. Сюн никуда не торопился, и этот разговор никак не повлиял на его поведение. Во время общения и на занятиях он сохранял на лице неизменную вежливую улыбку, и беспокойство дяди сошло на нет. Но всё же не до конца, а потому Хранитель не упустил возможность отослать племянника из Долины, чтобы тот развеялся.

Сюн возобновил путь, когда дождь окончательно стих. До Данала оставалось пройти всего-ничего. Лесная дорога после дождя сделалась грязной и топкой.

«Нехорошо заявляться на порог хозяев с грязными полами одежд», — подумал Сюн.

На восток как раз задул холодный осенний ветер, и флейта заиграла переливчатый мотив «Парения». Сюн плавно приземлился прямо перед деревянными воротами школы. Заслышав музыку, караульный открыл смотровое окошко. Сюн вежливо улыбнулся:

— Приветствую собрата-музыканта. Я Сюнлин из Долины Ветров, приехал вместо наставника Гандра. Ваш глава меня ожидает.

Караульный округлил глаза и тотчас завозился с засовами. В отличие от Долины Ветров, которая находилась в самом дальнем и безопасном уголке княжества, в Данале полагались не только на магические щиты, но и на обычные ворота. Остались с тех времён, когда здесь был дозорный пункт. Музыканту ветра ворота не помеха, но они могли задержать и более обыденных незваных гостей, вроде воров и диких животных, а магическую защиту здесь выставили вторым рубежом чуть дальше.

— Прошу, господин Сюнлин. Мне было велено встретить нового учителя, но я не знал, что это будете вы.

Сюн продолжал вежливо улыбаться. Если кто в Ванлинде и не знал его в лицо, то точно слышал имя и словесное описание. И все тотчас понимали, что перед ними второй сын княжеской семьи и будущий Хранитель Долины Ветров.

…Только одной Лань его имя ни о чём не сказало. Как бы она себя вела, если бы знала, кто перед ней? И ответ пришёл сам собой — да точно так же. Это же Лань. Искренняя улыбка тронула губы Сюна.

От мыслей его отвлекла мелодия. Привратник провёл Сюна через дворик с хозяйственными постройками и начал музыкой снимать магические щиты с ещё одних ворот. Сюн запомнил «ключ» на слух, но ему наверняка повторят его, когда будут показывать школу.

— Вам нужно пройти через галерею, а потом повернуть направо и дойти до конца. Старший наставник Сумон ожидает вас.

После этих слов привратник закрыл за ним дверь и вернулся на свой пост. Сюн увидел перед собой большой двор с прудом и каменным садом, где гуляли ученики. Он никогда раньше не был в этой школе, но слышал, что таких дворов на её территории семь. И все с разным предназначением: два для обычных прогулок, два использовались для занятий, в одном проводили праздники или делали объявления, ещё в одном разбили огород и фруктовый сад, а в последний могли входить только наставники.

Школа Данала по сравнению с Долиной выглядела совсем крошечной. Все постройки соединяли либо крытые галереи, либо деревянные стены, из-за чего школа походила на крепость-лабиринт. Неудивительно, если учесть, что сотни лет назад заклинатели ветра держали здесь осады.

Сюн прошёл по указанному пути и постучался к старшему наставнику. Сумон имел добродушное лицо с высокими скулами, большим носом и короткой щетиной над верхней губой. А также слегка раздобревшее тело, несмотря на которое, мог порхать на ветру так же легко, как стрекозы. Приятный бархатный голос сразу располагал к нему собеседника, но с точно таким же бархатом Сумон мог отправить провинившегося ученика под удары палкой.

— Господин Сюнлин, рад вас видеть! Честно говоря, даже не рассчитывал, что Хранитель Аксон отправит ко мне именно вас. Я слышал про ваш талант музыканта и прогрессивные методы преподавания. Чрезвычайно хочу на них посмотреть.

— Вы слишком добры, глава Сумон. Я не стою таких похвал, — улыбнулся ему Сюн в своей обычной манере.

На самом деле все «прогрессивные методы» Сюна основывались на том, что он не следовал строго учебному плану, а выносил на обсуждение темы, которые бы иной наставник в лучшем случае задал просто заучить. Ученики же с удовольствием спорили друг с другом до хрипа, а Сюн просто направлял течение их беседы наводящими вопросами, подводя к истине. Конечно, фундаментальную теорию музыки он не предлагал переиначить, но её преподавал другой наставник. Занятия Сюна же носили более свободный характер. Их даже не обязательно было посещать, но отчего-то учебная комната была полна народа каждый раз.

— Стоите или не стоите, это уж позвольте нам судить. Но я уверен, господин Сюнлин, вы нас не разочаруете.

— Благодарю вас, глава. Вам нет нужды быть со мной таким вежливым. Вы — глава школы, а я — лишь один из учителей под вашим началом.

В Долине к Сюну обращались по краткому имени, и даже ученики часто звали его просто «Сюн», а уж наставники тем более. Он рос на их глазах, и они не соблюдали формальности.

Однако сейчас Сюн вырос и больше не ученик, и в чужой школе к нему отнеслись как к почётному гостю из правящей семьи. В ученических комнатах он мгновенно стал темой для обсуждения, и на первое занятие с ним, казалось, собралась вся школа… особенно женская её часть. Одно было хорошо: здесь его никто не просил помогать с домашним заданием.

На следующий день Сюн проснулся во влажном предрассветном сумраке. Дождевые капли барабанили по крышам, и он, ещё лёжа в постели, прислушался к их ритму, а затем попробовал повторить мотив на флейте. Возможно, когда-нибудь эта мелодия сможет сотворить магию. Наставники бы сказали, что Сюн изобретает колесо, но ему нравилось самому находить мелодии в природе, а не вычитывать их в учебниках. Впрочем, одно другому не мешало.

Торопливый топот снаружи заглушил мелодию дождя. Сюн встал с постели, быстро оделся и выглянул из-за двери. Что могло случиться в такой ранний час? Комната главы Сумона находилась дальше по коридору, и в её дверь настойчиво барабанил старший ученик, в котором Сюн узнал вчерашнего привратника.

— Тебе стоит стучаться повежливей, если ты решился беспокоить главу Сумона, — мягко сказал ему Сюн, и ученик чуть не подпрыгнул от неожиданности.

— Простите, господин Сюнлин, но дело срочное! Там… там…

Не успел он выразить мысль, как дверь отворил заспанный Сумон.

— Ну что там у вас случилось? Фэндал, что за веская причина у тебя была, чтобы покидать пост и будить меня?

— Веская, наставник. Вам лучше самому пойти и посмотреть. Там на пороге… гости…

— И какие «гости» могли тебя так взволновать? Мы, кажется, больше никого не ждём.

Фэндал так и не смог объяснить и молил наставника посмотреть самому. Сумону ничего не оставалось, кроме как одеться, и ленивым шагом пройти к воротам. Сюн пошёл следом, наиграв над ними тремя кратковременную защиту от дождя.

Сумон распахнул ворота и удивлённо застыл. Снаружи его ожидало около дюжины человек. Все при мечах и музыкальных инструментах, в дорогих одеждах и явно из богатых семей. Во главе стоял молодой мужчина в дорожном костюме из чёрной кожи. Волосы собраны в высокий хвост и украшены золотой «короной», напоминавшей по форме языки пламени. Лицо его можно было назвать благородным: высокий лоб, острые брови, переносица тонкая и прямая, но тёмные глаза источали холод и смотрели, как пара рифов, скрывающих обломки кораблей.

— Глава Сумон, я полагаю? — заговорил он. — Я надеялся, что вы получили послание о нашем прибытии, но судя по тому, как встретил нас привратник, о нашем появлении его не уведомили. Надеюсь, вы это исправите.

Предводитель говорил учтиво, но тон был сух, как пустыня.

— Прошу прощения, но ваше письмо, видно, промокло в пути и не долетело, — с достоинством ответил Сумон. — С кем имею честь?

Мужчина, несмотря на то что держал зонт, сложил руки в приветственном жесте, и все его спутники сделали то же.

— Айварс, первый принц Редаута.

Сумон озадаченно застыл. Возможно, принц того и добивался. Сюн тоже был удивлён, и вставал закономерный вопрос…

— Сумон, старший наставник и глава этой школы, — представился он. — Простите мне моё удивление, но что делает принц другого княжества у ворот нашей скромной школы?

— Жаль, что вы не получили письмо, и мне приходится повторять его содержание, стоя на пороге под дождём. Если коротко, то я сам и эти музыканты хотели бы получить опыт учёбы в вашей школе.

— Позвольте, но мы не заклинаем огонь!

— Мне это известно. Однако музыка есть музыка. Возможно, вы уже слышали, что моя младшая сестра заклинает стихию ветра.

— Доходили слухи, — признал Сумон.

Сюн ничего об этом не слышал. Разве в императорской семье Редаута не помешаны исключительно на огне? Может, Вэйлин в курсе?

— Мне довелось услышать её музыку, и как музыкант я оказался под большим впечатлением, — продолжал Айварс, но говорил так, словно голос принадлежал каменной статуе. Либо он это делал нарочно, либо никудышный актёр. — Пусть мы заклинаем разные стихии, позвольте поприсутствовать на ваших занятиях. Уверен, я и эти молодые музыканты почерпнём много полезного из вашего опыта. А дабы обмен прошёл равноценно, я получил разрешение от главы огненной школы в столице, чтобы её могли посетить и ваши ученики. Они могут отправиться хоть сегодня. Об этом тоже было в письме.

— Господин Сюнлин, — тихо обратился к нему глава, и Сюн заметил, как у Айварса блеснули глаза. — Не получал ли князь известий о подобной делегации?

— Боюсь, мне об этом неизвестно, глава. Стоит отправить в резиденцию птицу, — так же тихо ответил Сюн.

На самом деле он, когда узнал, что Вэя снова нет в городе, не стал навещать отца и уехал. Возможно, зря?

— Вас что-то смущает? — холодно спросил Айварс.

— Нет, вы преподнесли нам прекрасное предложение, — согласился Сумон, хотя неизвестно, о чём на самом деле подумал. — Но поскольку мы не знали о нём заранее, сейчас было бы неразумно отрывать учеников от текущей учёбы. У нас чёткий план занятий.

Айварс равнодушно пожал плечами.

— Как пожелаете. Предложение остаётся в силе и в будущем. Однако мы уже здесь. Знали вы о нашем прибытии или нет, прогонять нас с порога было бы невежливо.

Сумон задумался. Держать за дверью первого наследника другого княжества — так можно и до дипломатического скандала довести. С другой стороны, поведение Редаута в последнее время трудно назвать обычным: появление музыканта ветра среди принцесс, призыв всех заклинателей огня в Редаут и теперь принц Айварс на пороге.

Сумон ещё раз окинул взглядом спутников принца. Если бы делегация была поменьше… впрочем, в Данале пятьдесят учеников и шесть наставников. Даже если гости задумали недоброе, перевес в силе по-прежнему на их стороне. Только Сумон предпочёл бы не втягивать в возможные разборки учеников, особенно если они грозили объявлением войны.

— Вы намерены впустить нас или же нет? — настаивал на ответе Айварс.

— Ну что вы, что вы. Я лишь обдумывал, где же нам разместить столько гостей, — замахал руками Сумон и добродушно улыбнулся. — Простите мне моё промедление. Разумеется, мы принимаем всех, кто жаждет совершенствования в музыке.

Сюн еле заметно покосился на Сумона. Будь это так, то Лань бы не пришлось идти через весь Ванлинд и стучаться в Долину. Но сейчас ситуация было иной. Прогонять с порога принца Редаута — плохая идея. Впускать его — тоже плохая. Сюн чувствовал это нутром и был уверен, что Сумон, несмотря на добродушную улыбку, думал о том же.

Айварс и его свита прошли через ворота и ступили на территорию Данала.

Музыканты огня и ветра косо смотрели друг на друга три дня, но инцидентов, как ни странно, не было. Ученикам ветра строго-настрого велели не провоцировать гостей из Редаута, а те в свою очередь и впрямь сидели на занятиях с остальными. Они не выглядели детьми, скорее ровесниками Сюна, но по заклинателю всегда трудно понять, сколько ему лет. За исключением принца, его спутники вполне могли ещё учиться в школе огня в старших группах.

Айварс же целыми днями бродил по школе, но пока вёл себя учтиво и соблюдал правила, никто не мог ему ничего запретить. Глава Сумон и учителя приглядывали за ним, и Айварс явно знал, в чём его подозревают. Прийти на территорию Ванлинда с отрядом заклинателей под видом учеников и затеять что-то плохое — вероятность такого исхода отнюдь не нулевая.

Не проходило и поколения, чтобы какое-нибудь княжество не затевало с кем-нибудь стычки. Но границы не двигались уже много лет, а войны лишь уносили жизни и рвали союзы. Говорят, нынешний князь Шуйфена довольно амбициозен, а императора Редаута сравнивают с притаившимся тигром. Про его многочисленных детей вообще ничего неизвестно — лишь слухи, рассказы торговцев, бывших служащих и посланников.

О первом принце другие княжества знают примерно то же, что говорит о нём сам народ Редаута — сдержанный, строгий и жёсткий, и так похожий на своего отца, из-за чего его побаивались. Айварс мог бы оказаться не принцем, а подставным лицом, но аура власти и величия в этом человеке столь сильна, что Сюн склонен поверить: перед ними и впрямь наследник княжества.

— Второй молодой князь Сюнлин, — окликнули его в галерее.

Айварс неторопливо шёл к нему, неся кувшин. Большой палец правой руки заложен за ремень, на котором висел костяной рог с отверстиями.

— Первый принц Айварс.

Разумеется, Айварс знал, кто такой Сюн. Всё понял ещё тогда, когда Сумон впервые назвал его имя. Если бы можно было повернуть всё назад, то Сюн предпочёл бы скрыть свою личность, которую так неосторожно раскрыл глава.

— Я привёз с собой отличное вино с наших виноградников. Не составите компанию? — бесстрастно спросил принц.

Сюн невзначай постучал пальцами по нефритовой флейте и вежливо улыбнулся.

— С удовольствием. В моей комнате как раз прекрасный набор посуды.

Вино — Айварса, территория — Сюна. Всё честно.

Уже скоро они сидели за столом в просторной по меркам школы комнате и пили. Вернее, пил Айварс, а Сюн только слегка касался поверхности вина губами. Он не знал, насколько оно крепкое, а голову сейчас лучше не терять.

— Как вам в школе ветра? — спросил Сюн, чтобы завязать вежливый разговор.

— Все очень любезны.

Сюн ждал продолжения, но Айварс замолчал и налил себе ещё. Его не интересовало, что Сюн почти не пьёт, и в компании принц явно не нуждался. Что задумал Айварс? Не может же быть, что он затеял всё ради скуки. Сюн погрузился в размышления и не сразу заметил, что, выпивая, Айварс всё же не отводит от него взгляда. А когда заметил, то запоздало улыбнулся.

На ветку за окном приземлилась сова и громко ухнула.

— Что молодой князь делает в столь захолустной школе? — вдруг спросил Айварс.

В голосе не слышалось ни намёка на опьянение, только ледяное спокойствие, словно он выпил полкувшина воды, а не алкоголя.

— Разве первый принц не приехал в эту «захолустную школу» учиться? — улыбнулся в ответ Сюн.

— Она была ближайшей. Меня действительно интересует музыка ветра. Наблюдая за сестрой, я проникся любопытством, как ветер способен раздуть в большое пламя даже маленькую свечку.

— Он способен не только раздуть, но и потушить её.

— Для этого придётся дуть намного сильнее, а это не каждому ветру под силу.

— Вам повезло, принц Айварс. В этой школе такие ветра есть, и вы сможете удовлетворить своё любопытство.

Выражение лица Айварса было бесстрастным и безэмоциональным. Сюна — вежливым и улыбчивым. И оба фальшивые.

— Позволите задать вопрос как члену правящий семьи? — сказал Айварс, и в этот момент Сюн будто расслышал ноту искреннего интереса. Ради этого принц затеял компанию с выпивкой?

— Прошу вас.

— Вы княжеского рода и рождены править. И всё же находитесь здесь и растрачиваете свой потенциал на бестолковых молодых людей, которым не достичь и толики ваших способностей.

— Я бы не стал так о них говорить. Каждый делает то, что в его силах, — улыбнулся Сюн ещё шире.

— Я слышал, что в ваших силах куда большее, чем это. Да, вам обещана Долина Ветров, но неужели она вам не тесна?

— К чему вы клоните, принц Айварс?

— Неужели вашу голову не посещают мысли о большей власти?

— А зачем мне большая власть? — спокойно переспросил Сюн, и Айварс на миг сморгнул, выдавая эмоции.

— Она даёт свободу.

— Но также и сковывает.

— Сковывает не власть, а принципы.

— Беспринципная власть опасна.

— Что плохого в опасности?

Настала очередь смутиться Сюну, улыбка впервые за разговор исчезла с его лица. О чём толкует Айварс?

— А что же в ней хорошего? Это постоянное хождение по краю, где каждый день может обернуться падением в бездну.

— Танец над бездной, — тихо произнёс Айварс, и Сюн вздрогнул.

Нет, Айварс никак не мог знать те стихи, просто расхожее выражение.

— Некоторые именно это называют жизнью, — продолжил принц.

— Такая жизнь коротка.

— Необязательно.

— И у неё плохой конец.

— Конец ждёт любую жизнь. Важно, как её прожить. Так почему бы не богато и свободно? Разве это не естественное желание каждого человека?

— Каждый человек имеет право на свободу, — осторожно кивнул Сюн, — и поэтому его свобода должна заканчиваться там, где начинается свобода другого человека.

— Не у тех, кто наделён абсолютной властью. Их свобода безгранична.

— В ущерб другим людям.

— И снова мы упираемся в принципы. А если их отбросить?

— Принц Айварс, кажется, мы ходим по кругу, — торопливо заметил Сюн, этот разговор нравился ему всё меньше.

— Ходим. И постоянно, — согласился Айварс. — Когда стоит вопрос о власти и выживании, человек не так разборчив в средствах. История знает много примеров. Ход по кругу, как вы сказали. Но что бы вы сделали, если бы власть, данная вам от рождения, вдруг начала утекать сквозь пальцы? Кем бы вы были без неё?

— Собой, только без титула.

— Пфха, — безрадостно усмехнулся Айварс, маска бесстрастия дала трещину. — Позволю себе не согласиться. Нынешним собой вы бы уже не были. Вас устраивает тот, кто вы сейчас? Меня устраивает моя личность и моя жизнь, и я намерен сохранить её.

— Вы говорите о борьбе за престол Редаута? У вас много братьев, которые могут думать так же.

— Уверен, что думают.

На некоторое время повисла тишина. Сюн обдумывал услышанное. Почему Айварс решил поговорить с ним о борьбе за власть? Если не случится ничего из ряд вон выходящего, то императору отмерен ещё долгий срок. Или случится? Что-то грядёт, и теперь первый принц ищет союзников за пределами княжества? Ведь если он займёт престол, то ему пригодятся внешние связи, чтобы его удержать.

С другой стороны, Айварс никак не мог знать, что здесь будет Сюн. Их встреча — случайность. Могла ли эта беседа быть просто внезапным порывом, желанием разделить взгляды с таким же членом правящего рода?

Сейчас Сюну остро не хватало сведений о Редауте и о том, что творится в императорской семье. Если бы сейчас на его месте был Вэй, он бы повёл разговор более умело.

Айварс всё это время молча пил и наблюдал. А затем посмотрел Сюну в глаза и сказал:

— «Весенний Ветерок». — Сюн напрягся. — Вы не так хорошо скрываете эмоции, как о вас говорят. Я понял, что власть вас не интересует, но порой власть — это единственный путь к выживанию, и за неё стоит держаться крепко, а не выбрасывать на ветер, как делаете вы. Держитесь крепче, молодой князь, — однажды может разразиться буря. И в такие времена власть способна спасти не только вашу жизнь, но и тех, кто вам дорог. А теперь позвольте откланяться.

Айварс оставил на столе кувшин с недопитым вином и вышел из комнаты. В его взгляде сквозило холодное пламя, от которого бросало в дрожь. Если таков первый принц, то каков император?

Сюн с сожалением ощутил, что упустил возможность. Эта беседа могла бы поведать ему больше, если бы он был умнее и осведомлённее. Вот с чем постоянно имеет дело Вэйлин. Пока Сюн совершенствовался как музыкант, Вэй вникал в иные не менее сложные материи. И сейчас Сюн почувствовал, что стал немного лучше понимать мир брата… и отца.

С сомнением он посмотрел на свой шкалик с вином, которое почти не тронул. Неуверенно протянул руку, осушил его одним глотком и закашлялся. Вино обожгло остротой горло и язык, словно Сюн выпил жидкий огонь.

На следующий день Сюн вёл занятия в саду, и на них пришли не только музыканты огня, но и сам Айварс. Он внимательно слушал, и ни один мускул на лице не выдавал его мысли. Один из учеников Редаута спросил:

— Разве суть не в том, чтобы покорить стихию? Заставить её слушать приказы?

— Стихии — могущественные силы мироздания. Никто не может заставить их изменить своей сути. Природа воды в естественном состоянии — быть мокрой, природа огня — гореть, дерева — поддаваться сгибанию и выпрямлению, железа — изменяться под внешним воздействием и так далее. Ты ведь не можешь приказать огню тебя не обжигать.

— Могу!

— Не совсем так. Ты можешь музыкой договориться с огнём, чтобы он тебя не тронул. Но если огонь коснётся тебя, то обожжёт. Для него это естественно. Стихия беспристрастна. Все заклинания — не приказы, а просьбы временно изменить свою форму, но не суть.

Ученик усмехнулся:

— Если бы это были просьбы, то музыка срабатывала бы не всегда. Ведь просьбы не обязательно исполнять. А приказы — другое дело.

Было видно, что он изо всех сил старается поставить молодого учителя в тупик.

— Для стихии нет разницы между «обязательно» и «необязательно», — ответил Сюн. — Важно то, как попросить. Если сделать это правильно, то она отзовётся, как струны на твоём инструменте.

— Значит, стихия — инструмент?

— Стихия — друг. Её сила — инструмент. Если ты «подружился» со своей стихией, то разве она откажется поделиться силой, когда её просит «друг»?

Спор продолжался ещё некоторое время. Ученики обоих школ внимательно слушали аргументы сторон. Айварс, казалось, задремал, а ученик не унимался:

— Учитель, вы говорите об уважении к стихиям. Но разве я должен кланяться лопате, которой копаю землю, или кресалу, которым зажигаю огонь?

— И снова ты путаешь «инструмент» и «мастера», что его сделал.

— По вашим словам, музыканты вовсе не властвуют над мирозданием, они сами его рабы. Я что, должен признать себя ничтожеством и слёзно молить стихию о силе?

— Не раб. Друг. Такая же часть мироздания. Член большой семьи этого мира. Разве в семье ты не выполнишь просьбу отца, если он попросит? Или ему непременно нужно тебе приказать?

На этих словах Айварс открыл глаза, но ничего не сказал. В Редауте учат воспринимать силу стихий по-другому, и этот спор явно не приведёт к согласию сторон. Сюн это тоже понял и хотел вернуться к основной теме занятий, как заметил в опоясывающей сад галерее движение. В сторону покоев главы Сумона торопился ученик, который должен был сегодня стоять у ворот. В ладонях он держал голубя.

Айварс проследил за взглядом Сюна и выпрямил спину. Ученик исчез за дверью, но вскоре вернулся в поле зрения и явно не знал, куда ему направиться. Должно быть, главы Сумона не оказалось на месте. Он посмотрел на Сюна и хотел подойти, но когда увидел рядом гостей из Редаута передумал. В галерее появились наставники Леян и Терон, и ученик бросился к ним как к спасительной соломинке.

Ему следовало говорить тихо, но от волнения он почти прокричал послание, и налетевший ветер донёс его до всех, кто был в саду:

— Войска из Редаута напали на Элдинг!

Княжество молний? Взгляд Сюна быстро метнулся к Айварсу. Тот среагировал мгновенно и поднёс к губам костяную трубу. Музыканты огня вскочили с мест и схватились за инструменты. Сюн сделал тоже самое, но не успел послать в Айварса «Лезвие», как округу огласил низкий протяжный звук трубы. И это было не заклинание… а условный сигнал.

— Все назад! — крикнул своим ученикам Сюн.

Ветер столкнулся с огнём. Пламя накренилось, но не погасло. Из галереи прибежали Леян и Терон и тоже вступили в бой. Ученики опомнились и начали помогать. Количество заклинателей сравнялось. Воздух прорезали резкие звуки боевых мелодий. Замерцали вспышки огня и отблески воздушных «лезвий».

Музыканты огня были намного сильнее, чем старшие ученики, но слабее наставников… но не принц. Несколько нот — и двор превратился в пылающую бездну. Трава и цветы вмиг почернели и рассыпались пеплом, деревья горели как факелы. Огненная волна дугой мчалась на музыкантов ветра, чтобы сомкнуться вокруг них кольцом, но Сюн и наставник Терон отбили атаку вместе.

Пролилась кровь. Заклинатель огня пал с рассечённым от «Лезвия» горлом. Двое учеников стонали на земле от ожогов, их одежда горела. Сюн наиграл быстрый мотив, и вода из пруда окатила их измученные тела. В него самого летел огненный шар, но Сюн успел увернуться. В воздухе зазвенела какофония разных звуков.

Наставник Леян сотворил сильный воздушный щит, и обе стороны получили передышку. Сюн метнулся к раненым ученикам. Один уже не дышал. С той стороны пали двое.

Вдруг Айварс сотворил большой огненный шар и собирался атаковать щит. Ученик в слепой попытке защититься начал играть первое, что пришло на ум — «Призыв ветра». И раньше, чем Сюн остановил, с флейты сорвалась последняя нота.

Налетевший ветер было накренил огонь в сторону врагов, но в итоге только распалил окружающий пожар. С той стороны щита послышались усмешки. Как вдруг вода в озере вздыбилась и окатила половину двора. Прогорклый дым заполнил пространство. Сюн оглянулся назад и сквозь слезящиеся глаза увидел наставницу Шиеру. Она работала в школе приглашённым целителем и была музыкантом воды.

Когда дым немного рассеялся, и Сюн посмотрел вперёд, то понял, что из живых во дворе остались только заклинатели ветра.

— Мы победили? — робко спросил ученик.

— Вряд ли, — ответил Леян. — Они явно что-то задумали. Мерзавцы! Воспользовались нашим гостеприимством.

— Наши силы были равны. Если бы мы продолжили, то наверняка бы все поубивали друг друга. Принц Айварс это тоже понял. Меня больше беспокоит, кому он послал сигнал перед боем.

— Справедливый вопрос, господин Сюнлин, — задумался Леян. — Шиера, ты не видела главу?

— Видела. Он бежал в сторону ворот. Велел мне идти сюда.

Не успел Сюн ни о чём подумать, как со стороны ворот раздался страшный треск, словно что-то взорвалось. Сквозь шум мелодий отчётливо послышался звон стали.

«Плохо дело. Все музыканты огня прибыли с оружием. Сумон заставил их подчиниться правилам и оставить мечи во внешнем дворе, и Айварс тогда уступил. Но если теперь у них в руках и оружие… В Данале есть умелые музыканты, но нет умелых фехтовальщиков», — размышлял Сюн.

— Щит школы в порядке? — спросил он. — У Айварса осталось всего десять солдат. Они сильны, но нас много. Если он не получит подмогу снаружи…

— То отправим их в бездну, где бы они тут ни спрятались, — заключил Леян. — Господин Сюнлин, оставьте это нам. Старшие ученики могут присоединиться к нам, если желают, а вы соберите и оберегайте младших. Если всё сложится плохо, уходите вместе с ними любой ценой.

— Я понял, — кивнул Сюн.

Единственный выход из школы — через ворота. Если там затянется битва, то придётся придумывать что-то ещё. Сюн изо всех сил надеялся, что до этого не дойдёт и потому не стал пререкаться. Ему поручили защищать младших. Кое-кто из старших тоже пошёл с ним, особенно раненые, другие последовали за наставниками. Никто никого ни в чём не упрекал.

Сюн за четыре дня не успел изучить абсолютно всю крепость, и ученики подсказывали ему, куда бежать. Часть младших сидели по комнатам, других наставники оставили прямо во время занятий. Никто из них не понимал, что происходит, но при виде обгоревших одежд и испачканных пеплом лиц готовы были подчиниться любому слову.

Когда в коридоре налетел враг, все отшатнулись. Вместо трубы он взмахнул мечом, против которого бы никто не успел наиграть защиту. Сюн бросился вперёд и заблокировал удар меча своей флейтой и ударил второй рукой. Пока противник приходил в себя, Сюн наиграл «Удушье змеи», и враг потерял сознание от нехватки воздуха.

Сюн придирчиво осмотрел нефритовую флейту, на ней осталась крошечная царапина. Сюн мысленно поблагодарил брата за подарок. Он хотел забрать трубу, как один из учеников вдруг схватил выпавший меч, и кровавая улыбка расплылась на горле врага.

— Это за Дирэна! — со злостью крикнул он и плюнул на мертвеца.

Сюн ничего не сказал, но внутренне устыдил себя. Он должен был сделать это сам без ненависти, а не оставлять на ученика. В битве не должно быть место сомнениям.

Они собрали всех учеников во дворе, куда раньше могли входить только наставники. Просторный каменный сад с беседкой, чайным столиком и игральной доской. Здесь наставники отдыхали, и никто не думал, что придётся держать здесь осаду. Но этот двор был самой южной точкой школы. За стеной начинался крутой склон серых гор.

Сюн велел всем собраться ближе друг к другу и наиграл «Воздушный щит». Над головой раскинулось прозрачное мерцание. Если прилетит атака, то он успеет среагировать. Вот только как бы Сюн ни прислушивался, не мог расслышать ни звука. Ворота находились совсем в другой стороне. Как проходит битва? Он всей душой рвался туда, но не мог оставить вверенных ему учеников.

— Господин Сюнлин, м-мы будем в порядке. Вы можете отойти, — запинаясь, сказал один из учеников.

Сюн покачал головой. Если, пока он отсутствует, кто-то из учеников пострадает или погибнет, он себе не простит и не сможет смотреть в глаза наставникам.

Но затишье было недолгим. Небо над ними внезапно замерцало, как будто вдалеке сверкали молнии. Сюн подумал, что это его щит слабеет, но всё оказалось хуже — это исчез щит вокруг школы.

— Они разрушили щит! — вскричали ученики.

— Как такое могло случиться?!

«Не разрушили, — подумал Сюн. — По щиту ни разу не ударили. Его просто расколдовали "ключом", словно отворили дверцу. Проклятье. Вот почему Айварс вёл себя так смирно, даже согласился отдать оружие! Всё для того, чтобы подготовить диверсию изнутри. Наверняка кто-то из его солдат с безупречной музыкальной памятью подслушал, как в школу кто-то входит и играет "ключ"! И теперь школа беззащитна для атаки извне».

Сюну показалось, что теперь он слышит далёкий шум сражения. Через ворота хода теперь точно нет. Нет смысла сидеть в ловушке и ждать исхода. Сюн обратился к ученикам.

— Вы знаете «Парение сойки»? — Некоторые кивнули. — Тогда берите на спину младших товарищей и улетайте в горы. Крутой склон задержит врагов.

— В воздухе нас заметят и подстрелят… — робко сказала ученица.

— Я создам вокруг вас щит и прослежу, чтобы вас не преследовали, — ответил Сюн. — Двигайтесь на юг к территории Шуйфена. Попросите помощи и отправьте голубей в Долину Ветров и столицу.

Ученики переглянулись и испуганно посмотрели на Сюна.

— Наставник, вы…

— Конечно, я остаюсь. Глава Сумон и другие учителя ещё сражаются. Мы все вместе догоним вас. А теперь хватит споров — улетайте!

Младшие ученики обвили старших руками и ногами, словно обезьянки. Раненых тоже пришлось взять на спину. Лишний вес задержит, но воздушный щит защитит их от атаки. Знающим «Парение» пришлось сделать три захода, чтобы переправить остальных. Сюн всё это время играл на флейте внизу и держал щит перед удаляющимися учениками, пока они не скрывались из виду. На последнюю пару всё же напали. Огненный шар разбился о щит. Ученик от испуга сбился с нот и начал падать, уцепился за выступ на скале. Сидящий на его спине вцепился в него.

— Не бойся! Играй! — крикнул ему Сюн, но ученик боялся отпустить выступ и положить руки на инструмент. Ведь тогда он начнёт падать, и хватит ли высоты?

Придётся поднимать их обоих самому. Сюн оглянулся в сторону, откуда прилетел огненный шар. Заклинатель огня уже играл следующий, за ним притаился ещё один. Не успеть! И обзор плохой! Сюн бросил в противника меч — тот отвлёкся — и торопливо начал играть «Порхание бабочки». Рывком долетел до учеников, а затем, оказавшись перед ними в воздухе, перешёл на мелодию щита. Не успел пару нот. Грудь болезненно опалило. Одежда задымилась. Сюн начал падать и расслышал окрик учеников.

Сюн зацепился за склон и удачно нашёл опору двумя ногами. Грудь горела болью, но шар оказался не так силён. Противник тоже заклинал в спешке. Сюн быстро сыграл «Лезвие», но его противник увернулся. Ситуация зашла в тупик.

— Джейдип, — мягко обратился Сюн к ученику наверху. — Найди под ногами опору, как я, и играй «Парение». Всё будет в порядке. Верь мне.

Трудно сказать, что подействовало на ученика — успокаивающий голос Сюна, то, что он запомнил его имя, или чёрная опалина у него на груди, — но Джейдип внял голосу разума. Он осторожно нащупал под собой опору, при этом его «всадник» продолжал держаться за выступ, чтобы в случае падения удержать обоих. Так вместе они преодолели страх, и вскоре в воздухе раздалась спокойная мелодия «Парения сойки».

Их враги не собирались упускать добычу, но Сюн закидывал их «Лезвиями», не давая высунуться из укрытия. Снизу из сада в них было не попасть, но теперь оба противника оказались у него как на ладони, и один вскоре пал с рассечённым лицом. Когда последние ученики скрылись из виду, Сюн наиграл мотив и плавно опустился на землю. Теперь они один на один. Противник приготовился к затяжному бою.

— Мне некогда, — подумал вслух Сюн.

Быстрая мелодия «Скорость ветра». У врага за спиной. Простой удар рукой. Подхваченный с пола меч. И короткое движение по горлу.

— Мне жаль, что до этого дошло, но это вы начали, — сказал уже мёртвому врагу Сюн и поспешил к воротам.

Чем ближе он становился, тем громче раздавались треск, грохот, шипение и вспышки. Когда Сюн добежал до внешнего двора, то увидел, что дверь снесена, а двор заполняло соцветие красного и оранжевого. Огненные ленты и спирали летали в разгорячённом воздухе. Среди них мелькали белые одежды заклинателей ветра.

Шиера лежала в стороне без движения. Старшие ученики — валялись кто где, а на их белых одеждах расплывались алые и чёрные пятна. На глазах Сюна огненная лента обвилась вокруг шеи Леяна, и под его душераздирающий крик запахло палёным мясом. Сумон лавировал меж огненных вспышек и холодной стали как белоснежный вихрь, но он остался один, а через распахнутые ворота прибывали новые солдаты.

Взрывная волна отбросила Сумона назад. Сюн поймал его за плечи не дал упасть. Их взгляды встретились.

— Ученики?

— В безопасности.

— Вам следовало уйти с ними, — вздохнул Сумон. — Берегитесь!

Он развеял ветром огненную дугу и снова вступил в бой.

Разум подсказывал Сюну спасать Сумона и бежать, но их тут же нагонят. Стоит только повернуться спиной — и всё кончено. Нужно что-то…

Сюн вдохнул поглубже. В воздухе раздалась пронзительная мелодия нефритовой флейты, и вскоре все почувствовали, как резко изменился ветер. Даже остановились в удивлении. Воздух похолодел, кто-то поёжился, другому на нос упала снежинка. Мелодия угрожающе нарастала, словно призывала буран.

Сюн сам её сочинил, когда проходил испытание на горе Вейж. Он слышал её в завывании метели и прорезающем воздух свисте. И сейчас словно призывал всю мощь западного ветра — ледяного и сердитого.

Айварс с интересом посмотрел на Сюна. Солдаты опомнились и кинулись к Сюну, чтобы его остановить, но на их пути из последних сил встал Сумон. Сюн продолжал играть. Чтобы получить от ветра так много силы, требовалось «попросить» основательно. Потому столь сложная и длинная мелодия требовала много сил и концентрации. Сюн ещё никогда не пробовал сыграть её всю.

Под свистящие звуки флейты ветер преклонил огонь до земли. Флаги стремились сорваться с шестов. Пыль вздымалась плотным облаком. Занималась метель с острым снегом. Враги прикрывали глаза и лица, их шаги тяжелели, оружие покрывалось инеем и жгло им руки. И в центре этого снежного безумия стояла фигура в белом и играла музыку.

Сюн растворился в ней полностью. Красивая и грозная, как горный рассвет, мелодия наполняла его внутренней силой. Пальцы невесомо порхали над флейтой, будто отверстий касались лапки бабочки. Ровное дыхание и лёгкая улыбка на губах…

Всё это разлетелось осколками от острой боли. Мелодия резко оборвалась. Сюн опустил взгляд и увидел, что из его груди торчит стрела. Сумон стоял к нему спиной на коленях и не шевелился. Из него торчало несколько древков с чёрным оперением. Принц Айварс убирал лук.

— Неплохая попытка. Только момент неудачный, — прокомментировал без всякой издёвки Айварс. — Чтобы завершить такое заклинание, вам понадобилась бы защита по меньшей мере отряда. Схватить его.

Последнюю фразу он бросил солдатам. Они окружили Сюна с мечами, кончилось состязание музыкантов — пришёл черёд стали. Сюн вытащил из-за пояса подобранный меч, в левой руке сжал флейту. Сейчас ему не дадут сыграть ни единой ноты.

— Вам лучше сдаться, молодой князь, — посоветовал Айварс.

— И что будет? — оскалился Сюн и глянул на стрелу.

— Бросьте, я стрелял так, чтобы не убить вас, иначе бы вы уже лежали мёртвым. Сдайтесь и перестаньте себя калечить. Пока в мои планы не входит ваша смерть.

«Если не входит смерть, то меня ждёт что-то похуже?» — подумал Сюн и крепче сжал меч в правой ладони, флейту — в левой.

— Как пожелаете, — пожал плечами Айварс.

По его знаку солдаты начали нападать один за другим. Сюн отбивался от них как дикий зверь, даже флейту использовал для блока. Крутился на месте, перемещался, двигался, пока враги старались выбить у него оружие. Если бы им дали приказ на убийство, всё закончилось бы быстро. Но Сюн был ранен и устал, каждый взмах давался ему тяжелее.

Дважды он свистнул, и один раз ветер отозвался на призыв — противников отбросило воздушной волной, но новые прибывали подобно приливу. И вот тяжёлый удар откинул его назад, и Сюн споткнулся о мертвеца. В этот же миг на него навалилось множество тел. Руки вывернули и заломили за спину. Его ладони выпустили оружие. Стрела в груди сломалась от давления, и Сюн чуть не потерял сознание. В отчаянии он попытался свистнуть снова, но получил удар по губам и кляп. В голове зазвенело.

Айварс медленно подошёл к нему. Перед глазами Сюна оказались чистые сапоги. Принц подобрал с земли нефритовую флейту и осмотрел.

— Хороша, — помахал он ей, словно собирался сломать. — Не смотрите на меня так, князь Сюнлин. Я способен оценить хорошее оружие, будь это меч или музыкальный инструмент. Я отошлю флейту вашей семье и даже не стану ломать — из уважения к вам. Если вам очень повезёт, то вы ещё сможете на ней сыграть. Но вот этого я уже не обещаю.

Сюн промычал что-то неопределённое, и Айварс присел к нему на корточки.

— Возможно, вам кажется, что я поступаю бесчестно, но на моём месте император уже обвил бы вас своим огненным хлыстом и сжёг заживо без церемоний, а потом отправил вашу горелую голову в Ванлинд. А мой второй братец превратил бы ваше пленение в балаган на потеху публике, а потом всё равно бы убил вас втихомолку. Но я не стану. Олар, — обратился он к кому-то позади и указал на Сюна: — Раны — обработать, самого — связать.

Сюн от безысходности прикрыл глаза. Страх, на время отброшенный битвой в дальние закоулки сознания, сжал его сердце ледяной хваткой. И когда из его груди выдернули обломок стрелы, наступила спасительная темнота.

После пира в Редауте, казалось, наступило спокойствие, и только над Обсидиановым дворцом сгустились никому не заметные тучи. Первый и второй принц куда-то уехали, остальные бродили по округе в задумчивости. Император снова отгородился от своих детей и делал вид, будто их не существует. Только по-прежнему звал к себе Аилань и расспрашивал о её навыках.

Однажды Аилань даже осмелилась спросить, действительно ли отец приказал принцам вести войны. На что он насмешливо улыбнулся и ответил:

— А было похоже, что я шучу?

— Но как же!..

— Тихо, Аилань. Меньше всего я хочу гневаться на тебя. Поэтому перестань задавать вопросы. Войны принцев не твоя забота. Ты останешься подле меня.

Его голос был ласков, даже слишком, но Аилань не могла отделаться от ощущения, что сквозь его слова дует самум[1]. Она в задумчивости вышла из кабинета императора и брела по коридору, опустив взгляд, пока не столкнулась с кем-то на повороте. В нос ударил запах цветочных духов. Аилань потёрла ушибленный нос и подняла глаза. Сверху вниз на неё смотрела первая принцесса.

— Илана! Прости, что налетела. Я…

Первая принцесса — старшая из детей Рейтана. Говорят, её мать мечтала родить наследника, что будет править Редаутом, и не могла скрыть своего разочарования. Впрочем, о матерях всех принцев и принцесс рассказывают немало цветистых историй, ведь все эти женщины пришли во дворец с одной целью — продать своё чадо за приданое.

Илана очевидно пошла внешностью в мать. Лишь у неё и Виеты оказались золотые волосы и светлые глаза. Илана даже была чем-то похожа на свою шестую сестру, но если красота Виеты мягкая и свежая, как весна, то Илана создавала впечатление ледяной императрицы.

За всю жизнь Илана сказала Аилань не более десятка слов. И первым было слово «мелкая», когда шестилетняя Аилань носилась по этим коридорам и случайно врезалась в эту непреступную красавицу прямо с разбега. Ну и взгляд тогда был у Иланы, когда она заметила на своей юбке следы грязных ладошек. Сейчас Аилань хотя бы не испортила ей платье, да и не мелкая уже, а потому следующие слова заставили её замереть.

— Была у императора? — спросила Илана, и от её тона по спине пробежали мурашки.

— Д-да, только что.

— Похоже, он часто тебя зовёт. Не повезло же тебе.

— А?

Аилань это изрядно удивило. Ей казалось, наоборот, братья и сёстры ей теперь ужасно завидуют, ведь никому из них отец никогда не говорил доброго слова.

— Дам тебе первый и последний совет, мелкая. На правах старшей сестры. Не верь императору. Не рассказывай ему о том, что у тебя на сердце. Не доверяй ему свои сокровенные мысли. Любое твоё слово он способен обратить в оружие против тебя. Он добр с тобой, пока ты ему нужна. Не более.

— П-почему ты так говоришь?

— Может, потому что я знаю? Такие, как он, ставят себя выше других и творят и добро, и зло не из высших принципов, а исключительно по собственным прихотям и предпочтениям, — ответила Илана и гордо прошла мимо.

Аилань смотрела ей вслед. Затем вернулась в свою комнату и застала там Виету. Аилань рассказала ей о разговоре с отцом и Иланой, но та лишь испугалась.

— Не спрашивай его о подобном. Илана права. Она видела, каким отец может быть.

— О чём ты говоришь?

— За малейшее слово поперёк он отправляет принцесс работать в тюрьму. Жуткое место, и это самое малое.

— А не малое? — осторожно спросила Аилань.

— Не важно, — Виета помотала головой, отгоняя непрошенные мысли. — Просто послушайся. Уж я-то знаю, как легко ты открываешься тем, кто проявил хоть каплю доброты и заботы. Но пора уже оставить наивность и научиться видеть. Этому… меня тоже научила Илана. В этом она хороший учитель.

— Виета, тебя ведь растила первая сестра?

— До определённого возраста — да.

— А что случилось потом?

— Мы поругались. И не стоит об этом. Дела прошлых дней. Сейчас важнее настоящее.

«Верно, и в настоящем мы имеем…» Аилань присела на край кровати и уставилась на носки туфель.

— Виета… если принцы нападут на другие княжества, то разве князья не нападут в ответ на нас?

— Нападут, — вздохнула она.

— Но тогда и отцу придётся вести войну и оборонять Редаут сразу от шести армий. Зачем же провоцировать?

— Не знаю, Аилань. Может, император только того и ждёт. Может, ему всё равно, что случится.

— Он как будто забавляется, — заметила Аилань. — Словно было скучно, а теперь весело.

— Не вздумай спрашивать об этом его, — строго наказала Виета и добавила: — Пообещай мне, что не будешь.

— Не буду. Но Виета… — Аилань спрыгнула с кровати и обняла себя руками. — А если никто из принцев не станет нападать на другие княжества, войны же не случится.

— Не случится… — согласилась Виета, — но кто-то точно нападёт.

— Зачем?

— Ты слышала императора. Принцы явно ощутили, что их в спину колет остриё меча. Его не могут не испугаться. Кто-то непременно не выдержит и сделает ход, а потом колесо войны будет уже не остановить. Мы не можем ручаться за наших братьев, но можем отвечать за свои поступки.

— А проку-то в наших поступках? — приуныла Аилань, как вдруг в дверь её комнаты настойчиво постучали.

Аилань открыла и с удивлением обнаружила на пороге младшего брата — семнадцатого принца Анеля. В четырнадцать лет он так и остался невысоким даже по сравнению с сёстрами и очень досадовал по этому поводу. Ему всегда хотелось быть похожим на могучего первого брата, и Анель смотрел на него как на божество, но всегда расстраивался, когда Айварс не отвечал взаимностью на его внимание. Айварс вообще не проявлял интереса ни к кому из семьи. Этим он сильно походил на отца.

— Двенадцатая сестра, — поздоровался Анель, глядя куда-то в сторону с таким лицом, словно проглотил лимон.

— Я Аилань.

— Аилань, — исправился Анель. Сегодня он выглядел на удивление покорным.

— Что случилось? Ты никогда ко мне не приходил.

— Есть дело, сестра. Вернее… просьба

— Чем смогу, помогу, — пожала плечами Аилань.

— Помоги завоевать Нойдорф.

— Чего?!

— Моё пламя слишком слабое. Распали его и помоги завоевать Нойдорф, — уже громче сказал Анель и получил от сестры оплеуху. — Эй! За что?!

Аилань никогда не била Эмина, но Анель!.. Этот мальчишка мог быть невыносимым, огрызаться, показывать язык, ломать чужие вещи и устраивать подлянки — всё, чтобы его заметили. Эмин, по сравнению с ним, кроткий котёнок. Но такое Аилань не ожидала даже от Анеля.

— Дурень! Совсем разум потерял?!

— А в чём дело? Ты же помогала всем на пиру.

— Ты не на пир, а на войну собрался.

— Ты же слышала отца: всем надо на войну! Я всё продумал. Нойдорф — богатый торговый город, он не так уж и далеко от наших границ. И там нет войск. Если его захватить…

— Ни за что! — выкрикнула Аилань.

— Да почему нет?

— Я не стану начинать войну. И тебе не позволю, глупый мальчишка.

Аилань закрыла перед его носом дверь, словно поставила точку. Анель продолжал возмущаться:

— Сама дура. Не тебе мне указывать. Кем ты себя возомнила? Думаешь, раз отец одобрил твой ветер, то можешь командовать? К тому же Айварс и Гален уже всё начали. Только они в другие места пошли. Мне тоже нужно.

Аилань резко распахнула дверь.

— Анель … что ты сейчас сказал?

— Не дошло, что ли? Айварс и Гален уже воюют! Гален напал на Элдинг и провалился. Зато Айварс захватил школу ветра в Ванлинде и даже пленил сына князя. Он вернулся как герой!

— Где сейчас Айварс?

— А? В «генеральской комнате» видел. А что? Эй, ты куда? Ты поможешь или нет?

«Генеральская комната» находилась в другом крыле дворца и представляла собой полукруглое помещение, где стояли большой стол с объёмной картой континента и стеллажи со свитками и военными книгами. Во времена империи там собирались генералы Редаута и планировали военные кампании против непокорных провинций. Даже карта осталась с тех времён, а нынешние границы княжеств нарисованы позже вручную.

Аилань мчалась по коридору. Запоздало она подумала, что могла бы наиграть «Скорость ветра», но оставила флейту в комнате, а свистом такую мелодию не воспроизвести. А потому бежала со всех ног, задевая плечом косяки. Виета звала её позади, но Аилань не останавливалась.

Когда она добежала до нужной комнаты, то заметила, что дверь приоткрыта, а внутри раздаются голоса.

— И на что тебе сын князя? Не проще прибить? — с наигранным легкомыслием сказал Гален.

— Ты идиот, — бесстрастно ответил Айварс. — Именно потому, что он сын князя, он ещё жив. И будет жить, пока полезен. В отличие от нашего отца, у князя Ванлинда не так много детей, чтобы он ими разбрасывался. Жизнь сына удержит его от нападений на Редаут.

— Я смотрю, ты всё продумал.

— В отличие от тебя.

— Да брось. Тебе просто повезло, что молодой князь оказался в том захолустье, на которое ты напал. А я собирался захватить княжество молний.

— И провалился.

— Не по своей вине! Кто ж знал, что водяные жабы вмешаются! Они ж с Элдингом на ножах!

— Ты должен был знать. Думаешь Элдинг просуществовал бы сто двадцать лет, если бы там каждый третий не был заклинателем и не имел сильных союзников? Ты влез в самую трясину и ожидаемо провалился, а теперь скулишь, как побитая собака.

— А ты, верно, уже раздулся от гордости, как павлин. «Первый принц», «идеальный музыкант»! Уже грезишь себя на троне? Пфха! Тебе надо с восемнадцатым братцем объединиться — вот твой уровень. Повоевал с детишками за захолустье и доволен, а людей положил не меньше.

— Это ты помешал мне. Из-за того, что в Данале услышали о твоём нападении, мне пришлось действовать раньше. Из-за тебя погибли мои люди. Они были втрое ценнее, чем весь сброд, который ты повёл на Элдинг.

— Из-за меня? Или из-за «Весеннего Ветерка»? — прищурился Гален.

— Он дрался до последнего. Этого у него не отнять. И в отличие от тебя, не сбежал с поля боя.

— Ты!..

У Аилань закружилась голова, она завалилась назад, но её тут же подхватила под руки Виета и отвела за угол.

«Айварс захватил школу ветра в Ванлинде и даже пленил сына князя»

«Это его прозвище — «Весенний Ветерок». Прозвали так в Долине и в Ванлинде».

«Сюн!»

— Аилань? — трясла её за плечо Виета. — Аилань, да что с тобой?

Аилань вытерла со лба невидимый пот и, качаясь, встала на ноги.

— Прости, Виета. Я просто… чувствую, что меня сейчас стошнит, — ответила она совсем не то, что собиралась, но даже не слишком соврала.

— Переволновалась от новостей, — заключила Виета. — Не мудрено. Если всё так, то теперь начнётся безумие.

В коридоре раздались шаги. Слуга постучался к «генеральскую комнату» и, не открывая дверь, сообщил.

— Принц Гален, император зовёт вас в тронный зал. Принц Айвас может тоже присутствовать, если захочет.

Узкую полоску неба расселиной усыпали звёзды. Вэй с отрядом прокрались к окраине рощи, за которой виднелись огни Данала. Тихая крепость спала, словно не видела бед, будто с рассветом её огласит утренний колокол, и ученики по обыкновению отправятся на занятия. Но запах крови и разложения разбивал сладкую иллюзию. Эта школа полнилась мёртвыми.

— Неужели их даже не похоронили? — пробормотала Мерали, прикрывая нос рукавом.

Джейдип мрачно промолчал. Перед закатом он начертил на земле карту школы. Вэй постарался её запомнить, но ориентироваться на местности ночью всегда сложнее. Если Айварса здесь нет, то самые роскошные покои наверняка занял редаутский командир, его офицеры — комнаты и кабинеты наставников, а солдаты отсыпаются там, где ещё недавно жили ученики.

— Где могли бы держать моего брата? — спросил Вэй.

— Так как это раньше была крепость, там есть подземная темница. Правда, её давно превратили в библиотеку, так что я не уверен. Есть ещё кладовая, её всегда запирали на крепкую дверь, чтобы ученики не таскали продукты.

— Придётся и её проверить. И каждую запертую дверь.

— Господин Вэйлин, каждую мы проверить не сможем. Нас заметят, — поделился соображениями солдат.

— На этот счёт есть идея. Но сначала щит.

— Позвольте мне, — вмешалась Мерали. — Лира играет тише флейты.

Вэй кивнул, и Мерали достала мёртвую птицу, которую они принесли с собой. Изначально Вэй хотел купить в городе чучело, но не успел и слова сказать, как Мерали схватила замешкавшегося на ветке стрижа и свернула ему шею. И только потом спросила, а зачем им мёртвая птица. Сейчас она выложила тельце на траве и начала легонько касаться струн. Поднялся невесомый ветер, зашелестел листвой и понёс птицу в сторону ворот.

Без препятствий она пролетела над стеной, затем через внешний двор, и у внутренних врат натолкнулась на щит. Он замерцал, как потревоженная медуза, и издал пронзительный скрежет, который тут же перебудил всех в округе.

Солдаты Редаута выскочили во внешний двор с факелами. За стеной их было не видно, но множественные голоса, топот и качающиеся отблески пламени говорили, что их там не меньше десятка. Над стеной взвились огненный шары и осветили ночь. Вэй тихо насвистел мотив, и ветер подул в его сторону, донося голоса.

— Тц, это всего лишь птица. Поджарилась на щите.

— Они ж не подлетают близко? Чувствуют опасность и всё такое.

— Ну ты видишь тут ещё кого-то? Проверьте внешний двор, не завалялось ли тут «лишних» трупов. Если нет, то отбой.

— А чего они здесь валяются? Ни сжечь, ни похоронить. Смердят да и только.

— Приказа не было.

Некоторое время отсветы огней метались по двору. Солдаты жаловались на вонь и то, что им не дают поспать. Вскоре было решено возвращаться.

— Все! Сосредоточьтесь! — шикнул Вэй.

До них донеслась мелодия на трубе. Мерали тут же записала ноты на земле, хотя без источников света их было не разглядеть.

— Я запомнила, господин Вэйлин.

— Хорошо. Теперь вперёд.

Они вышли из рощи и заглянули в щель внешних ворот. Во дворе горели факелы, но никого не было, видимо, дозорные рассчитывали на щит. Вэй с досадой цокнул языком. Если бы удалось убить караульных и надеть их одежду, то в темноте это была идеальная маскировка. Значит придётся отлавливать их внутри крепости.

Джейдип настоял на том, чтобы идти с ними и показывать дорогу. И когда они все на ветре перемахнули через внешнюю стену и приземлились во дворе, то поражённо замерли. В свете факелов у стены лежали груды мёртвых тел — все в белых одеждах школы ветра. У одних на груди расплылось кровавым цветком пятно. У других конечности обуглены или покрыты уродливыми чёрными струпьями. Изуродованные огнём лица и шеи при свете блестели белёсой красноватой плёнкой. Над ними летали мухи, а плоть по кусочкам открывали несколько ворон.

От этого зрелища и нестерпимого запаха трупов и смерти тут же стошнило одного из музыкантов. Мерали закрыла лицо ладонями и отвернулась. Джейдип опёрся рукой о стену, давя в груди рыдания. Даже в полутьме он узнал все лица до единого — всех, с кем делил кров и быт, и занятия музыкой.

— Соберись. Ты выжил и помогаешь нам, а значит всё не напрасно, — шепнул ему Вэй и похлопал по плечу, а затем обратился к остальным: — Осторожно с птицами, не спугните, а то поднимут тревогу. Мерали, играй «ключ».

— Я… попробую, — робко произнесла она.

Легко быть храбрым в тылу. Перед лицом опасности уверенность в себе может быстро растаять. Вэй это знал, а потому не винил.

— Всё будет хорошо. Просто играй, как запомнила. Я не Сюн, и из меня музыкант посредственный. Так что сейчас лучший заклинатель тут ты.

При упоминании Сюна Мерали воспряла духом. Она пришла сюда спасти его и не отступит, а потому взялась за второй инструмент. Флейта и труба — оба духовые, а значит повторить мелодию будет проще.

Мерали сыграла двадцать две ноты — щит замерцал лёгкой рябью и отозвался тишиной. Вэй велел приоткрыть дверь и подождать на случай, если они привлекли чьё-то внимание, но внутри по-прежнему была тишина. Вэй оставил снаружи одного музыканта, который бы в случае опасности быстро проложил обратный путь, а сам с отрядом прокрался внутрь.

— Справа кухня, — шептал Джейдип. — А тут комнаты старших учеников, там всего по три кровати.

— Рискнём.

— Не в эту, вон в ту. Она… моя.

Дверь тихо прошелестела, никого не разбудив. На кроватях, как и ожидалась спали солдаты. Вэй и двое его людей занесли над ними мечи и одновременно ударили. Враг даже не успел вскрикнуть. Их верхняя чёрно-красная одежда лежала рядом, и Вэй велел переодеться.

Джейдип сердито сбросил труп с кровати и сорвал пропитавшиеся кровью простыни. Затем засунул руку под матрас, что-то достал и спрятал за пазуху как великую драгоценность.

Они повторили то же самое ещё в трёх комнатах: убивали, укладывали трупы обратно на кровать и закрывали одеялом. С первого взгляда все мертвецы выглядели просто спящими, но никто из них уже не увидит рассвет.

На всём пути Вэй оставлял своих людей, раздельно они привлекали меньше внимания. И в конце концов с ним остались только Джейдип и Мерали, которая собрала волосы, чтобы издалека сойти за мужчину. Ученик вёл их ко входу в подземелье. По пути они дважды встретили караульных, Вэй спокойно прошёл мимо, и его уверенность передалась спутникам. Но третий солдат их всё же окликнул:

— Что за суета? Куда вы идёте?

Мерали закрыла рот ладонями, чтобы не вскрикнуть. Кровь бешено застучала в висках, в коленях чувствовалась слабость. Вэй на миг остановился, но продолжил идти, бросив через плечо таким хриплым голосом, словно у него запершило в горле:

— Ночной патруль. Всё из-за птички.

Солдат позади понимающе усмехнулся. Когда они скрылись за поворотом, Мерали с Джейдипом выдохнули. Джейдип указал на несколько дверей, которые в школе обычно запирали, но сейчас они были распахнуты, а содержимое комнат перевёрнуто. Оставалось проверить бывшие темницы.

«Сюн… хоть бы ты был тут. Жив и здоров», — надеялся про себя Вэй и крепче сжал рукоять меча на поясе.

Вход в подземелье оказался в комнате с опрокинутыми сундуками, сломанными ящиками и разбросанными вещами. По полу рассыпана солома, и среди неё в полутьме виднелся люк с крутой деревянной лестницей.

— Скоро рассвет. Поторопимся, — шепнул Вэй и первый нырнул вниз. Перед его взглядом открылось тёмное подземелье.

Мерали споткнулась на последней ступеньке, и Вэй придержал её за локоть. Следом торопливо спустился Джейдип. Его бил озноб, как будто с каждой секундой его храбрость улетучивалась на глазах. Вэй снова похлопал Джейдипа по плечу — простой жест, который очень помогает почувствовать себя не одиноким. Жаль, что с Сюном этот метод давно не работает.

В подземелье стояла кромешная тьма, и Вэй взял со стены факел. Под ногами он разглядел разбросанные свитки и листки с нотами и медленно двинулся дальше. Джейдип позади попытался их поднять и отряхнуть, но Вэй поторопил.

Когда они поняли, что внизу никого, то уже без осторожности начали метаться от одной комнаты к другой. Вместо стен здесь были решётки, двери распахнуты, а внутри ничего, кроме старых книг и свитков. Просто библиотека… как и говорил Джейдип.

Вэй подошёл к последней комнате, которая, в отличие от остальных, имела обычные стены и массивную дверь. Запертую. Он осторожно постучал — никто не отозвался. А потом позвал:

— Сюн, ты здесь? Это Вэй. Если ты здесь, то прошу, дай знать.

Мерали и Джейдип — с кучей книг за пазухой и в руках — замерли за его спиной в ожидании. Внутри послышался какой-то стук и скрип. Сердце Вэя подскочило в надежде. Он уже думал над тем, что делать с дверью, как она распахнулась и на них в удивлении уставился заспанный офицер.

Вэй на миг замешкался, а потому не успел вытащить меч и бросился на врага с голыми руками. Взяв офицера в захват, он осознал: так даже лучше.

— Ответь на мой вопрос, и я не сломаю тебе шею, — прошипел он.

— Что? Кто? — мгновенно проснулся офицер и в полутьме в непонимании разглядывал красно-чёрные одежды напавших.

— Где молодой князь Сюнлин?

— Чего? Вы кто такие? Сейчас же пустите, а то я вас под трибунал отпра!..

Последнее слово он пробубнил с зажатым ртом.

— Не шуми. Спрошу в последний раз. За неправильный ответ убью. Где. Молодой. Князь. Ванлинда. Сюнлин?

— Его же принц Айварс увёз. Сразу же! Вы!..

Офицер всё понял за миг до своей смерти и мешком повалился на пол.

— Его здесь нет, — с сожалением произнёс Вэй и упёрся ладонями в колени. — Если Сюн где-то в Редауте, то надежды нет.

— Не отчаивайтесь, молодой князь. Мы что-нибудь придумаем.

Ну вот, теперь Вэя на военном задании подбадривает девушка, которая недавно закончила школу. Позорище.

Вэй взял себя в руки и хотел что-то сказать, как снаружи раздался далёкий взрыв.

— Что такое?

Все трое бросились к выходу и устремились по коридору. Джейдип по пути ронял книги. Из комнат выскакивали заспанные солдаты и на ходу одевались. На троицу никто не обращал внимания. На бегу в полутьме и из-за чёрно-красной одежды их всё ещё принимали за редаутцев. Вот только и Вэй не мог в суматохе понять, где его люди, а где враги. И только когда они прошли теми же коридорами и галереями, вблизи узнал нескольких своих в лицо.

Шут битвы доносился впереди. Музыкант, которого Вэй оставил в самом первом коридоре, стрелял потоками ветра в летящие в него огненные шары и дуги. Вэй бросился к нему с мечом, и все решили, что солдат пытается остановить нарушителя, но он схватил музыканта за локоть и побежал вперёд. Мерали, обернувшись на миг, ударила по струнам и пустила врагам пыль в глаза — буквально.

Вэй с отрядом выбежали во внешний двор, где ждали их собственные дозорные. С облегчением они узнали своего князя, пропустили отряд вперёд, захлопнули дверь и подпёрли клином.

— Не останавливаемся! «Скорость ветра»! — бросил на ходу Вэй.

Он специально отобрал воинов, которые могли сыграть эту мелодию. Вэй убедился, что все ускорились, и заиграл на флейте сам. Ему в лицо ударил ночной ветер, деревья замелькали перед глазами с сумасшедшей скоростью, зато ноги почти не касались земли. Так их будет сложнее выследить. Хотя что там выслеживать… и так понятно, кто они такие и зачем явились в Данал.

«Скорость ветра» внезапно сменило «Порхание бабочки». Они почти вернулись в условленное место на небольшую пологую гору. Когда ноги коснулись каменистой земли, Вэй отнял флейту от губ.

— Что случилось? — спросил он у музыканта, который поднял тревогу.

— Один из солдат подошёл слишком близко и разглядел моё лицо. Заорал о чужаках. Простите, не успел убить его раньше.

— Иногда быстрее схватиться за меч, чем играть музыку. Ну да ладно.

— Как всё прошло? Господин Сюнлин не с вами?

У Вэя со вздохом опустились плечи.

— Его не было в Данале. Принц Айварс увёз его в Редаут.

— Значит, всё было зря… — приуныли все.

Мерали закрыла лицо ладонями. Джейдип держался молчаливо. Он растерял по пути все книги, и только одна осталась у него за пазухой вместе с узорной коробочкой, явно расписанной женской рукой.

Вэй не стал больше ничего говорить. Никаких ободряющих речей. Все и так всё понимали. Уже чудо, что они все выбрались живыми. Но скольких Вэй там убил? Только бы не отыгрались на Сюне…

Через пятнадцать дней из тюрьмы во дворец вернулась Ейлин, и признать в этой девушке принцессу смог бы только тот, кто знал её лично. Бледное лицо с оттенком болезненной зелены. Исхудавшая фигура. Ссохшиеся от тяжелой работы руки, которые теперь походили на старушечьи. Что с ней произошло за каких-то пятнадцать дней?

Говорят, её отправили в ту самую Железную крепость, где Ейлин днями, а порою и ночами напролёт руками мыла полы в темницах. Оттирала всю рвоту, нечистоты и кровь под взглядами замученных заключённых. Одни уже ничего перед собой не видели, другие метались в безумии, третьи бредили после пыток, а кто поздоровее глядел на симпатичную девушку с похотью и приманивал поближе сладкими речами. Заключённых даже не выводили из камер по время её работы, а только приковывали к стене, чтобы они не бросились на принцессу. Многие пытались, и теперь Ейлин вздрагивала от резких движений.

Сейчас она выглядела лишь немного лучше тех заключённых — грязная, с осунувшимся лицом и дрожащими руками. Вместо аромата жасмина, который всегда шлейфом следовал за Ейлин, — вонь рвоты и экскрементов.

Когда Гален узнал о её возвращении, то на миг приподнялся, а потом снова упал на постель. Ейлин спустя два дня, когда её привели в порядок, сама пришла к нему. И, увидев еле заживающие серые струпья на плечах и груди брата, сказала тихое:

— Прости.

Гален не ответил. Он был не из тех, кто нуждался в извинениях или приносил их сам.

— Брат…

— Убирайся.

На глаза Ейлин навернулись слёзы, но она вытерла их. Она привыкла не плакать. Второй брат часто грубил ей в плохом настроении, а она обычно огрызалась в ответ, и все были в расчёте. А на следующий день они снова общались как обычно. Но сегодня у Ейлин не нашлось для Галена ни одного ругательства. Она проглотила обиду и сказала то, зачем пришла.

— Брат. Я знаю, где пленник Айварса. Князь Сюнлин в Железной крепости. Если хочешь…

Гален приподнял голову с подушки, в глазах загорелся мстительный огонёк.

— Хочу, — ответил он.

За прикрытой дверью мелькнула тень и поспешно скрылась в глубине коридора.

«Сюн!»

Железная крепость, она же Железная тюрьма, стояла на территории Редаута ещё со времён империи и была построена из зачарованного музыкантами железа и обнесена каменными стенами. Магический щит, окружавший крепость, работал наоборот — впускал внутрь и не выпускал без «ключа» обратно. Зачарованное железо не ржавело ни от влаги, ни от времени. Спустя столетия крепость выглядела так же, как в годы своего строительства, за исключением одной детали.

Все темницы раньше не имели замочных скважин и отпирались музыкой — на каждую дверь своя. Причём строитель крепости держал все мелодии в голове и записывать их запрещал под страхом казни. Ведь это всё равно что держать в одном месте обычные ключи. Правда его преемники не имели такую безупречную память и делили мелодии между дюжиной, а то и больше стражников.

Но всё это оказалось бесполезным, когда из легендарной Железной тюрьмы впервые совершили побег. В ней часто содержали музыкантов и те, конечно, слышали свои «ключи», когда их отводили в камеры. Но считалось, что без инструмента они не способны воспроизвести сложную мелодию. И вот однажды одному заклинателю спустя множество попыток удалось подобрать к своей двери «ключ» с помощью свиста. И вся система защиты рухнула. Тогдашний император повелел сделать в дверях обычные замочные скважины и ключи, чтобы такое не повторилось впредь.

Узники не покидали камер, двери редко отпирались, еда передавалась через небольшие дверцы внизу. Поэтому количество стражей со временем сократилось до одного. Он делал обход, принимал и посылал донесения, исполнял роль палача. Остальные люди, вроде кухарок, приходили из ближайшей деревни утром и уходили до заката.

После разделения империи крепость осталась на территории Редаута недалеко от границы с Шуйфеном и до сих пор считалась мрачным местом, где казнили многих заключённых.

Аилань выбралась из повозки и прикрыла глаза от слепящего солнца. «Если бы в Редауте выпадал снег, как в Долине, эта бы "Железяка" промёрзла», — думала она, глядя на массивную громаду крепости снизу вверх.

Сейчас на Аилань была дорожная одежда и простой плащ, на котором после возвращения из Долины она вышила белый одуванчик, чьи парашютики уносит ветер. Никаких украшений и роскошных атласных платьев. Словно она снова превратилась в ту Лань, которая тайком улизнула из дворца, чтобы попасть в школу ветра.

Но сейчас всё было иначе.

Император сидел на троне и слушал доклад о том, как четвёртый и пятый принцы объединили усилия и захватили поселение княжества Шуйфен, в который свозились большие запасы продовольствия на продажу. Принцы построили там укреплённый лагерь, но теперь сами окружены подошедшей армией Шуйфена и просят императора прислать войска для прорыва осады.

— Ещё чего, — отмахнулся Рейтан. — Сами влезли, пусть сами и выбираются. Надо было думать наперёд. Я выделил всем принцам одинаковое количество войск и дал свободу действий. Если они не сумели воспользоваться силами грамотно, то это проблемы принцев. Так им и передайте.

Самодовольству императора не было предела. Он веселился от новостей о том, как его сыновья пытаются урвать себе кусок владений.

— Глупые дети, — усмехался он. — Разве я воспитывал их в соперничестве? Что мешало им всем объединиться и разорвать клыками одну цель, а после поделить? Вместо этого они наперегонки начали кусать все пироги одновременно и ожидаемо подавились.

«Он их вообще не воспитывал», — пронеслась у придворных одна и та же мысль, но никто не решился озвучить её вслух. Принцы с самого детства предоставлены сами себе, их дружбу и вражду император изначально пустил на самотёк и теперь делает то же с их жизнями. Вернутся с победой подобно первому принцу — он смолчит. Вернутся с провалом подобно второму — накажет. А не вернутся, так и печалиться не станет.

Рейтан запустил смертельную игру и заставил своих детей в неё играть. Стали бы они вести завоевания, если бы им не грозила казнь или изгнание?

— А вот что, — внезапно добавил император. — Им нужна помощь? Хорошо. Я пошлю к ним восемнадцатого принца с его отрядом.

Придворные зашептались: «Восемнадцатому принцу всего девять лет! Что задумал император».

— Отец-император! — послышался возглас, и Рейтан нахмурился.

Вперёд вышла принцесса, чей голос никогда не звучал в стенах тронного зала — лишь музыка, когда того желал император. Аилань семенила маленькими шагами, опустив голову. Затем, оказавшись перед троном, сделала глубокий вдох и выпрямилась.

— Восемнадцатый принц слишком юн, чтобы посылать его на войну. Он там погибнет. Прошу отца-императора проявить милосердие.

— Милосердие? Разве я его наказываю? Мой приказ касался всех принцев, а восемнадцатый до сих пор не показал и носа из дворца. Он юн, но, насколько я помню, у него есть заботливые старшие сёстры, которые достаточно взрослые, чтобы помогать брату в завоеваниях.

Сердце Аилань пропустило удар. Дело не в восемнадцатом принце. Император хочет, чтобы с Эмином пошла она? Хочет проверить её ветер на войне? Ведь Виета не заклинатель.

— Я прошу отца-императора дать восемнадцатому принцу время, чтобы он вырос и смог укрепить свой огонь.

— Огонь либо подчиняется, либо нет. Если принц слаб, это его ошибка.

— Но император! Стихия не «подчиняется». Это столь могущественная сила, что с ней можно только «говорить» своей музыкой. Музыкант — всего лишь слабый человек перед стихией. Следует это помнить и принимать, а не стремиться к высокомерию.

Аилань произнесла это на одном дыхании и зажмурилась. В зале воцарилась могильная тишина. С незапамятных времён императоры Редаута стремились быть подлинными мастерами стихий и, подобно мифическим заклинателям, несколькими нотами решать судьбу народов. Это идея прочно укоренилась во все школы огня, в которых учили, что музыкант — не обитатель мироздания, а его господин.

Говорят, император Рейтан, который может вызывать огонь одним щелчком хлыста, наиболее близко подошёл к легендарному мастерству. И его дочь, которая предпочла родному огню холодный ветер, заявляет такое.

В зале воцарилась пугающая тишина. Аилань боялась взглянуть императору в лицо. Внезапно она рухнула на колени, поклонилась в пол и воскликнула:

— Простите, отец! Тревога за младшего брата затмила мой разум. Я оскорбила ваше мастерство. Принцесса Аилань готова принять наказание…

Она думала, что её сердце выпрыгнет из груди и бросится к подножию трона. Она дрожала, а голова кружилась. Слишком долго… слишком долго молчал император. Аилань ожидала, что вот-вот услышит скрип хлыста, почувствует на своей плоти огонь, но…

— В Железную крепость. На два месяца. Немедленно прочь с моих глаз.

Среди придворных послышались шепотки о «любимой дочери», а Аилань едва сдерживала победную улыбку.

Сюн лежал на мягкой кровати в светлой комнате. Утреннее солнце било в глаза, и Сюн перевернулся на другой бок, чтобы поспать ещё немного.

— Я смотрю, у нас тут соня, — послышался ласковый женский голос. — А Вэй уже собрался. Нам пойти на пикник с ним вдвоём?

При этих словах Сюн мгновенно проснулся и спрыгнул с кровати, показывая, что он тоже готов. Тихий смешок. Мягкая рука поглаживает по волосам.

Вэй прискакал в лагерь с рассветом. С тех пор как отец заключил союз с Шуйфеном против Редаута, он или Вэй постоянно находились в их командной ставке у границы. Нападение на Редаут было делом времени, но пока Сюн находился в руках врагов, Ванлинд был скован в действиях.

Зато Шуйфен вполне свободен. Отряды солдат совместно с музыкантами воды уже отразили атаку на два города и даже убили возглавлявшего её шестого принца. Ещё два принца находятся в осаде. Остальные княжества тоже готовятся к войне.

Сначала все отправляли послания в Редаут с требованием к императору объясниться. Но его ответ был столь же быстрый, сколь и издевательский: «Драконы сорвались с поводка и бушуют. Причём тут я? Я не стану вмешиваться в мелкие перепалки, пока незыблемы мои границы». Это значит, что как только война перейдёт на территорию Редаута, император сделает свой ход — не раньше, даже если при этом погибнут все его сыновья. От такой циничности и бессердечности опешили все.

Человек, породивший тридцать детей и не любивший ни одного из них. Что для него может быть святого?

Князья сходились во мнении, что единственный из Редаута, кого стоило опасаться, помимо императора, был первый принц Айварс. Он вцепился в Ванлинд мёртвой хваткой и уже захватил несколько поселений западнее Данала. Сейчас он остановил продвижение и расположился в небольшом городе Артен.

Вэй разбил лагерь в полудне пути оттуда и получал донесения, что принц убивает только тех, кто сопротивляется. Мирных жителей Айварс не трогает. Почему? Держит в заложниках? Или собирается там остаться, а потому завоёвывает симпатии? И то, и другое вызывало у Вэя презрение, но всё же он рад, что бойня Данала не повторилась.

Сейчас Вэй оставил следить за всем отцовского генерала и дядю Аксона, который верховодил заклинателями, а сам Вэй отправился к отцу доложить о ситуации.

Шуйфен обустроил лагерь у реки с размахом большой войны. Казалось, что частоколом огорожена площадь размером с целый город. Во внешнее кольцо, где жили солдаты и музыканты, союзник мог просто въехать, показавшись караульным. А внутренний частокол с командной ставкой, шатрами офицеров и продовольствием был защищён магическим щитом, «ключ» от которого менялся каждый день, и знал его далеко не каждый.

Вэю нужно было проехать внутрь и повидаться с отцом, поэтому он слез с коня и по всем правилам представился караульным. Они сравнили его внешность с изображением на портрете и учтиво пропустили.

«Шуйфен до предела осторожен. Не хотелось бы враждовать с таким противником», — подумал вскользь Вэй.

Его направили прямо в шатёр шуйфенского главнокомандующего, где они с князем Венмином обсуждали стратегию. Вэй молча ждал в стороне, когда они закончат.

— Сила Рейтана не в солдатах, а в его музыкантах. Он много лет собирал под своим началом талантливых заклинателей, — рассуждал князь.

— Поэтому Шуйфен для него — самый нежелательный противник.

— Чашкой воды не потушить загоревшийся воз дров[1]. Судя по тому, что я вижу, заклинателей в Редауте поболее будет. Или здесь не бóльшая часть ваших музыкантов?

— Бóльшая, — признал генерал. — Вот поэтому здесь вы, князь Венмин. Вместе с заклинателями ветра мы сравняемся в магической силе с Редаутом. По крайней мере с той, которая может напасть на нас с севера.

Князь сделал глубокий выдох.

— Пока мои земли под ударом, я не могу открыто наступать на Редаут.

— Я слыхал о вашем сыне, — с сочувствием сказал генерал. — Примите пожелания лучшего, но мой опыт говорит, что пленники редко возвращаются домой.

Князь ничего не ответил, у Вэя болезненно сжалось сердце. С того дня, как он узнал новость, то каждый глоток воды, каждое дуновение ветра Вэй вспоминал о брате с мыслью: «А что сейчас видит перед глазами Сюн? Я наслаждаюсь свежим воздухом и прохладой осени, а он где-то страдает».

Генерал покинул шатёр, кивнув Вэю в знак приветствия. Ему явно доложили, что прибыл молодой князь Ванлинда. Вэй кивнул в ответ и сразу вошёл в шатёр.

— Отец.

— Ты приехал. Хорошо. Какие новости? — спросил князь.

— Айварс засел в Артене и пока не двигается. Возможно, не хочет слишком углубляться в наши земли. У его братьев дела идут не так хорошо, а Айварс достаточно умный, чтобы понимать, чем это грозит.

— Возможно, контрнаступление на Редаут заставит его ослабить позиции. Он не захочет быть окружённым и отступит.

— Я бы предпочёл не вынуждать его отступать, а захватить в плен и обменять на Сюна.

— Айварс показал, как он опасен. Другие княжества могут потребовать его казни, а не обмена.

— Это не им решать, если принца захватим мы, — нахмурился Вэй.

Вэй не хотел ждать. Айварс в Артене. У них был лишь один шанс на нападение, но если всё удастся, то Сюн вернётся домой… если только император не решит пожертвовать сыном. Эта мысль заставила Вэя прийти в ужас. Что если Рейтану безразлична жизнь наследника, и он бросит его на произвол судьбы так же, как других сыновей? Тогда весь план…

— Вэйлин, — князь внимательно на него посмотрел. — Я запрещаю тебе самовольно нападать на Артен.

— А чего ждать?!

— Подходящего момента. Сейчас ты хочешь ударить наугад. А провал может стоить Сюнлину жизни. Нужно подготовиться и набрать союзников. Я веду переговоры с Шуйфеном.

— Тогда Шуйфен будет иметь право на голову Айварса.

— Нет, если мы уговоримся об условиях заранее.

— Это с князем Шуйфена-то уговориться? — Вэй недоверчиво фыркнул.

— Он пока сомневается. Как я и сказал, он предпочёл бы смерть первого принца его обмену, но я не сдамся. Наша помощь здесь будет достойной ценой.

— Отец, вы здесь делите шкуру неубитого тигра. Сначала нужно схватить Айварса.

— Эта задача не для тебя.

— Я уже провёл разведку в Данале и всех вывел оттуда живыми! Чем я плох, отец?

— Тем, что ослушался приказа. Опять. Разве не ты говорил раньше, что этого больше не повторится?

— Я говорил, что этого не повторится, если дело не касается Сюна. Если касается, то прошу прощения.

В глубине души Вэй понимал, что ситуация отличается от разведки, но скорбящее сердце сопротивлялось.

— Вэйлин… дай слово, что ты не нападёшь на Артен самовольно, — спокойно, но настойчиво повторил князь Венмин.

— А вы, отец, можете дать слово, что не придётся бросить Сюна? Нет ведь.

В шатре повисла тишина. Вэй сказал правильные слова правителю, который понимает: ситуация на поле боя часто вынуждает идти на меньшие жертвы, чтобы спасти большее. Они столько раз играли в настольные игры и знали: холодный ум и безжалостные вычисления — то, что помогает одержать победу. Но как отцу… Вэй сказал жестокие слова.

— Прошу прощения, князь Венмин, молодой князь Вэйлин… — снова заглянул в шатёр генерал, да так вежливо и осторожно, словно это он тут гость.

— Что случилось?

— Разведчики подстрелили голубя, который летел из Редаута. Он нёс послание от принца Галена принцу Айварсу.

— Что-то важное?

Генерал коротко вздохнул. Он протянул клочок бумаги со словами:

— Мне очень жаль, князь, но здесь сказано, что молодого князя Сюнлина казнили в Железной тюрьме.

Сюн открыл глаза и тут же подавился спёртым воздухом. Грудь словно горела огнём. Пальцы болезненно дёргались. Три дня побоев Сюн пережил, лишь благодаря исцеляющему заклинанию воды, но сегодня Гален впустил в тесную камеру пламя.

Собственный надрывный крик до сих пор звенел у Сюна в ушах и царапал горло. Разум застыл в ледяном ужасе, когда ему выдёргивали из суставов пальцы, которыми он когда-то играл на флейте. Шею жгло как в стальной хватке. Сломанные рёбра впивались в грудь острыми кинжалами.

И… пламя. Казалось, Сюну хотели прожечь грудь и вырвать бьющееся в агонии сердце. И эта боль была невыносима.

— Убей, — прошептали тогда кровавые губы.

— Разумеется, убью, — послышался весёлый ответ. — Только завтра. Я отправил братцу голубя, что его драгоценный пленник уже казнён. А когда он явится разбираться, то узнает, что опоздал совсем чуть-чуть. Представляю, как будет кусать локти. Так что, будь добр, доживи до завтрашнего представления.

«Представления? Он будет снова пытать?»

— За что? — глупый вопрос, но измученный болью разум уже не сохранял ни ясность суждения, ни гордость.

Вместо ответа Сюн почувствовал на лице плевок.

— Ты просто трофей братца, которого я презираю. Который всегда презирал меня. С детства с высокомерной миной делал вид, будто он лучше меня во всём. А как я брал его игрушки, так сразу заводился. И с тех пор я их ломаю. Ничего личного, «князь».

— «Игрушки». Люди для тебя — игрушки, — бормотал Сюн, но его уже не слушали.

Люди Галена выволокли его из камеры, протащили по полу и вскоре бросили сюда — дожидаться смерти.

— Завтра всё закончится. Больше не будет больно, — неслышно прошептал себе Сюн и провалился в спасительный сон.

Но вскоре из дремоты его выдернул внезапный звук. Сюн даже разозлился: кто не даёт ему спокойно поспать в последний раз в его жизни и забыть про боль. Но звуки повторялись, и Сюн понял, что слышит насвистываемую мелодию. Она раздавалась то дальше, то ближе, металась из одной стороны в другую и с каждым разом всё выше и звонче, словно отчаянный зов.

Сюн из любопытства прислушался и понимание вспыхнуло в разуме ярким солнцем. Это же мелодия воды, которой он лечил раны. Её упрощённый вариант, который Сюн переписал под свой свист. Кто мог услышать её? Ведь Сюн лечился, когда вокруг никого не должно было быть. Кто её знает и повторяет сейчас?

Сюн прочистил горло, сглотнул и из последних сил засвистел в ответ. Свист снаружи прервался, а потом раздался совсем близко — точно за дверью. Сюн отозвался снова, но силы покинули его, и он снова провалился в беспамятство.

Его разбудили прохладные руки на лбу. Длинные волосы, щекочущие лицо. Капля, упавшая на ресницы. И тихий шёпот на самым ухом:

— Сюн, пожалуйста, очнись. Я здесь. Я рядом. Я пришла!

Он с трудом разлепил веки. В тусклом свете далёкого факела на Сюна смотрели тёплые, как две янтарные бусины, глаза.

— Кто?.. — попытался сказать он, но язык не слушался.

Но лишь от одного его слова на лице перед ним расцвела улыбка. Сюн почувствовал, как его обхватили за талию и подняли. Слух различил тихое:

— Идём. Я выведу тебя отсюда.

Сюн ничего не соображал, лишь переставлял ноги и позволял себя вести. Один коридор, другой. Несколько дверей. Когда над ним оказалось звёздное небо, а лёгкие вдохнули свежий воздух, разум на миг прояснился. После железных застенок осеребрённая луной ночь показалась ярким днём. Уцелевший глаз заслезился, и Сюн посмотрел на ту, что через плечо держала его руку.

— Ла…

— Ш-ш.

«Лань…»

Сюн смотрел на её сосредоточенное лицо и не мог вымолвить ни слова. Перед глазами всё шаталось, в голове опустело, разум отказывался рассуждать здраво, и только одна мысль держала его в яви: «Лань».

Она огляделась по сторонам и вздрогнула. Сюн проследил за её взглядом и рассмотрел эшафот. Лань тряхнула головой, и её шаги ускорились.

Сюн едва мог идти, и она почти тащила его на себе. Затем опустила на землю, снова огляделась и достала флейту. В ночной тиши разлилась короткая мелодия, и Сюн заметил слабое мерцание исчезающего щита. Затем открытый засов и снова путь.

Лань вывела Сюна к западной стене, где начинались деревья, и прислонила к одному из них.

— Твоя одежда… — сказала она уже громче, и Сюн посмотрел на свои обугленные и рваные одеяния, которые из белых превратились в грязно-бурые. На половине плеча и груди вообще не осталось ткани — только прилипшие с кровью клочки.

Лань сняла с себя плащ и накинула Сюну на плечи. Запахнула на груди, словно боялась, что ему холодно.

— Подожди меня здесь. Я сейчас, — пробормотала она.

Сюн вдруг испугался, что Лань уйдёт и не вернётся. Он потянулся за ней, но она уже скрылась в тёмной вуали ночи. Сюн остался один. Минуты тянулись невыразимо долго как ноющая в груди боль. Тишина пугала. В груди неистово билось сердце.

«Где ты, Лань? С тобой же ничего…»

Он услышал приближающийся стук копыт и напрягся, но вскоре узнал худую фигуру, которая вела под уздцы лошадь.

— Седла нет. Ты удержишься? — спросила Лань, но Сюн не отвечал, а просто смотрел на неё, словно на сон. — Сюн? Давай, я помогу тебе.

Она попыталась усадить его на лошадь, но Сюн начал соскальзывать. Лань подхватила, но не удержала, и они вместе упали на землю. Их глаза оказались так близко: медовые, словно закатное солнце, и синие, как сумеречное небо с бликом-полумесяцем. Лань замерла, а Сюн без сил уткнулся лбом в её плечо. Короткие мгновения под звёздной тишиной.

— …Сюн, — мягко сказала она, поглаживая его по волосам. — Ты весь горячий. Тебе нужно домой. Пожалуйста, постарайся встать.

Сюн не ответил. Он не открывал глаза, только чувствовал лицом прохладу её тела. Если это сон перед смертью, то пусть он не заканчивается.

Но затем его всё же подняли и с трудом посадили на лошадь. Сюн почувствовал под щекой жёсткую гриву. Затем его качало. Он открыл один глаз и увидел, что земля движется. Сюн хотел поднять голову, но не смог, и видел только продолговатый мешочек для флейты, покачивающийся на поясе Лань.

Внезапно она остановилась.

— Поедешь по этой дороге и найдёшь лагерь Шуйфена и Ванлинда. Пожалуйста, постарайся добраться. Дальше я не могу тебя провожать.

«Она… уходит? Нет, пожалуйста, не уходи!»

Сюн собрал все накопившиеся силы и схватил её за руку. Вывихнутые пальцы не слушались.

— Лань, пойдём со мной, — прохрипел он с мольбой. — Пожалуйста, идём со мной.

Лань печально улыбнулась и взяла его ладонь в свою.

— Я не могу, у меня здесь семья. Я не смогу их оставить, Сюн.

Сюн смотрел в медовые глаза, пока Лань не отняла руку и не ударила по крупу.

— Скачи!

Лошадь встрепенулась и понеслась рысью вперёд. Сюн схватился уцелевшими пальцами за гриву и шею. Глаза смотрели на удаляющуюся фигуру Лань, пока ночь не скрыла её вдали.

Аилань бегом побежала обратно, не оглядываясь. Прошла через два щита и вернулась в каморку Стража. Тассель всё ещё мирно похрапывал на столе, усыплённый мелодией флейты. Аилань вернула на место ключи, сделала два глубоких выдоха, чтобы восстановить дыхание после бега, а затем потрясла Стража за плечо.

— Тассель. Проснитесь.

Старик вскочил как ошпаренный и растерянно заозирался.

— Что? Где?

— Вы уснули, — снисходительно улыбнулась Аилань.

— Как это я уснул? Когда? — опешил Тассель.

— Да недолго вы и спали. Я только играть закончила, а смотрю — вы спите. Устали, наверное.

— Да-да, вы правы, принцесса. Впервые уснул на посту. Угораздило же меня. Вы только, пожалуйста, не говорите никому. Мне ведь ещё последний обход делать.

— Не скажу, — пообещала Аилань и уже собиралась уйти в свою местную каморку, как её остановил вопрос:

— Принцесса… а где ваш плащ?

В предрассветных сумерках Вэй, сгорбленный и ссутуленный, сидел возле костра и теребил палкой тлеющие угли.

— Сюн, не плачь. Если тебя кто-то обидит, то говори мне. Я им покажу!

— А если меня обидишь ты?

— Эй, когда это я тебя обижал?!

— Вчера.

— Э-э…

Через ворота Аматэ проехала вереница гробов. Ветер рвал пламя факелов. Дождь накрапывал по деревянным крышкам, испещривал лежащие на них знамёна — красная гора на фоне солнца. Прохожие с любопытством и настороженностью провожали похоронную процессию и понимали, что та направляется к Обсидиановому дворцу.

На площади перед дворцом горели огни, и был выставлен почётный караул. Все принцы и принцессы, находящиеся в столице, стояли у подножия лестницы. Не было лишь императора.

Не появился он и тогда, когда процессия сделала круг вокруг площади и остановилась. Четыре гроба со знамёнами вынесли вперёд, остальные поставили поодаль. Затем сняли крышки и выставили над телами зонты, чтобы с покойными могли попрощаться.

Аилань стояла среди молчаливых сестёр и держала за руку Эмина. Перед ними в гробах среди алых ликорисов лежали их братья: четвёртый принц Болин, пятый принц Джен, шестой принц Лейвен и ещё… семнадцатый принц Анель.

Лейвена раньше всех убили в княжестве воды, когда он напал на их города. Болин и Джен захватили город, но зашли слишком далеко во вражеские земли и сами оказались в осаде. Никто не пришёл им на помощь, кроме Анеля, который после отказа Аилань решил действовать сам, чтобы впечатлить равнодушного первого брата. Погибли все трое. Анелю было всего четырнадцать.

Аилань посмотрела на притихшего Эмина и крепче сжала его руку. Зрелище мёртвых тел, один из которых почти ребёнок, леденило душу. Их бледные лица омывал столь редкий здесь редаутский дождь.

— Почему они умерли? — тихо спросил Эмин, и Аилань не сразу его услышала.

— Люди рождаются, стареют, болеют и умирают — таков их удел. Так что смирись, — сухо ответил девятый принц Кхиан.

На его военном счету была всего лишь пара деревень на границе с княжеством металла. Он ужасно злился по этому поводу, но при виде мёртвых братьев его гнев превратился в потухшие угли. Кхиан и сам не верил в свой ответ.

Когда подоспела вражеская армия, седьмой принц Тесай остался в Ирианде прикрывать его отход. И Кхиан не хотел видеть среди гробов пятый. А если увидит, сможет ли он тогда повторить: «Таков удел. Смирись»?

— Где в этом уделе сказано, что смерть приходит раньше болезни и старости? Это неправильный порядок вещей, — тихо пробормотала Аилань.

— Это не порядок. Это хаос, — ответила ей Виета и добавила тихим шёпотом: — Черны души тех, кто его множит.

Но её услышали.

— Так, может, «Золотая Свеча» их осветит? — съязвила десятая принцесса Ейлин.

Из всех принцесс, лишь она отправилась на поле боя за любимым братом и, как и он, понесла своё наказание за провал.

Виета покосилась на неё, но ничего не ответила. Золотой Свечой её прозвали в народе за доброту и сострадание. «Вы наш свет во тьме, госпожа», — говорили ей бедняки с благодарными глазами, когда Виета приходила в их дома с едой и лекарствами, оплачивала лекарей. Даже наведывалась в деревни по ту сторону границы. А теперь что? Её руки, что никогда не держали оружия, будут прокляты наравне с теми, что по локоть в крови.

— Что ты молчишь? — не унималась Ейлин. — Думаешь остаться чистенькой в своём белом платье? А их души зовёшь чёрными?

Ейлин указала на гробы.

— Я говорила не про их души, — ответила Виета.

Могла ли она сказать вслух, как ей жаль, что братья заплутали во тьме и погибли? Могла ли прямо указать, чью единственную душу считает чёрной?

— А про чьи же души ты говорила? Или, может… про чью?

— Хватит, — оборвала всех первая принцесса Илана. — Сегодня мы прощаемся с четырьмя братьями. Как бы мы ни относились к ним и друг другу, сегодня оставьте споры.

Ейлин что-то пробормотала и ушла. Вскоре начали расходиться и все остальные. Рейтан так и не вышел к сыновьям. Он не замечал их жизнь, не заметил и смерть. Лишь в окне его кабинета мелькнула занавеска.

Аилань осталась до конца. Она видела, как принцев, которые за всю жизнь так и не стали ей братьями, но всё же не были чужими людьми, окружают музыканты.

Торжественная и печальная мелодия раздалась под дождём, и мёртвые тела вспыхнули равнодушным жёлтым пламенем, обращаясь в пепел. Аилань тоже сыграла, словно прощалась с их душами. Останки принцев собрали в узорные чаши и отнесли в древнюю усыпальницу в сердце спящего вулкана. Говорят, что в конце мира этот вулкан проснётся и заберёт пепел всех императоров и их потомков, чтобы они возродились огнём.

Пропел боевой рог. Две армии столкнулись как встречные волны, замерли, а затем всколыхнулись и вгрызлись в ряды друг друга. Среди чёрных пятен одежды метались красные. Звон мечей и крики сотрясли небо, и то было лишь начало.

В обороне красно-чёрных воинов появилась брешь, и воины в чёрном устремились туда, словно вода сквозь прорванную плотину. Но не успели они обрадоваться, как вдруг перед ними выросла огненная стена. Воины обернулись, и стена отрезала им путь к отступлению. Ловушка!

Далеко впереди зазвучали зычные трубы, и воины в чёрном различили грозную, как поступь великана, мелодию. Небо над их головами окрасилось в оранжевый — то огненные стрелы летели прямо на них.

Вдруг в центр воинов мягко приземлилась белоснежная фигура, точно лебедь сел на поверхность пруда. В его руках взметнулась флейта, и округу огласила мелодия. Воины почувствовали дуновение ветра и посмотрели вверх. Казалось, ничего не изменилось, но стрелы огня над ними начали затухать тем сильнее, чем ближе подлетали, пока на ладони не оказывалась крошка сажи. И чем больше в небе горело огня, тем громче и увереннее звучала флейта музыканта.

Он не смотрел вверх, глаза его были прикрыты. Он будто растворился в музыке, но чувствовал каждую стрелу, что врезалась в его невидимый щит, пока все стрелы не обратились пеплом. Музыкант отнял флейту от губ и сделал глубокий вдох, восстанавливая естественное дыхание. Он обернулся и спросил куда-то в толпу:

— Вперёд или назад, генерал?

— Вперёд, конечно, — прозвучал ответ, и к нему вышел человек могучего телосложения с большой саблей.

— Слишком мощная стена, но я могу создать брешь.

— Бреши хватит. Действуйте, господин Сюнлин.

Сюн кивнул и заиграл «Призыв ветра». Воины перед ним расступились, но всё равно почувствовали, как мимо них пролетел невидимый вихрь и ударил в огненную преграду. Пламя, горящее сначала ровной стеной, начало уменьшаться и накреняться вперёд, пока совсем не поклонилось в землю.

Воины издали радостный крик и устремились туда. Ближний бой возобновился. Ирианд перехватил инициативу, и Редаут начали теснить.

В Ирианде не практиковали боевые мелодии. Его музыканты заклинали металл, как кузнец закаляет в печи заготовку. И их клинки были самыми прочными, гибкими и острыми на всём континенте. Они не ломались и разили так, будто читали мысли своего владельца, который музыкой закалил их характер.

А потому в Ирианде самыми грозными противниками считались те, кто сам создал себе оружие. Они являлись и музыкантами, и солдатами, и кузнецами и ценились невероятно высоко. Однако хороши были только в ближнем бою. На расстоянии же, когда в них летели огненные шары, ириандцам приходилось туго. Их меч мог разрубить летящий шар, щит — укрыть от магического жара и лобовых атак стихией. Но как быть, когда огонь пробирается к ним по земле, окружает в кольцо и сжимается огненной смертельной ловушкой?

Из-за этого Ирианд редко участвовал в войнах, а когда всё же вступал в них, то заручался поддержкой другого княжества и его музыкантов.

Сюн смотрел на битву из арьергарда с высоты помоста, и под звон мечей и криков его мелодия летала над полем звонким соловьём. Ветер вокруг него танцевал и кружился, но с врагами был безжалостен как холодное лезвие. Правда, Сюну вовсе не требовалось атаковать, Ирианд справлялся с этим сам, а задачей Сюна было противостоять огненной магии. Он ставил воздушные щиты, гасил пламя, сбивал стаи стрел. Но даже так его сил не хватало, чтобы уберечь всех, кто ему вверен.

Когда бой близился к концу, алая заря прочертила у горизонта полоску и расплылась в высоте тёмной синью. Сюн слушал стихающий звон оружия и смотрел на поле боя, которое превратилось в месиво чёрно-красных тел. Вороны уже поджидали на деревьях, предвкушая пир.

— С боевым посвящением, господин Сюнлин! — Сюн вздрогнул от неожиданности, к нему подошёл ириандский генерал. — Или у вас уже было?

На его висках блестели капельки пота, и белки радостных глаз заметно выделялись на почерневшем от грязи и сажи лице.

— Небольшое было. В Данале, — скромно отозвался Сюн.

— Ах да. Слыхал, слыхал! О вашей отваге и побеге из жестокого плена ходят легенды среди бойцов.

«Какие уж там легенды. Меня спасла Лань».

— Вы мне льстите.

— Ничуть. Честно говоря, я был зол, что Ванлинд в обмен на наши мечи прислал всего одного музыканта и горстку солдат. Не будь вы князем, я бы вас погнал взашей за такую наглость!

Сюн неловко кашлянул. Стоит ли говорить, что эта «горстка солдат» здесь не для помощи Ирианду, а для защиты Сюна, так как отец и Вэй не хотели повторения Данала.

Отец завяз в дипломатических переговорах с князьями и попросил у Ирианда зачарованное оружие и щиты, чтобы вернуть захваченные Айварсом земли. Но ириандского князя не интересовало золото. На его территории тоже наступал Редаут, и ценой были назначены заклинатели ветра. Вот только все свободные музыканты сейчас сражались с Айварсом или стерегли границу Редаута. Даже Хранитель Долины уже прислал всех, кого мог.

Переговоры зашли в тупик, как вдруг Сюн предложил отправить в Ирианд себя. Один музыкант — почти насмешка, но он — сын князя и наследник Хранителя Долины, а значит никто не мог обвинить Ванлинд в том, что тот заплатил мало. К тому же Сюн намеревался показать, на что способен на поле боя даже один умелый музыкант. И в итоге:

— Однако я доволен, господин Сюнлин! Вы один стóите целой армии. Маленькой. Но всё же армии. Вот что значит одарённый заклинатель.

— Благодарю вас за столь высокую оценку моих скромных навыков, — отозвался Сюн, но генерал от его скромности поморщился так, будто у него разболелся зуб.

— Вот что. Помогите выставить Редаут с наших земель, и мечи с щитами, как и обещано, ваши. Я расскажу князю, что доволен подарком Ванлинда. Слава о вас разлетится на все княжества.

— Слава хрупка как лёд, — ответил Сюн.

— А может быть надёжной как щит! — возразил генерал, ударив кулаком по ладони. — Поверьте, слава вам пригодится, когда на территории Редаута их солдаты опрометью кинутся бежать, стоит им заслышать вашу флейту.

Сюн отвёл взгляд. Он вдруг вспомнил слова Айварса. Тот говорил ему ценить положение князя и власть, потому что они помогают выжить. И в самом деле, не будь Сюн молодым князем, разве его оставили бы в живых в Данале? Не будь он известен как одарённый музыкант, разве Ирианд проглотил бы обиду? Будь на месте Сюна обычный человек…

— Ожидается наступление на Редаут? — спросил он, чтобы развеять тишину.

— Конечно! Неужто эти сукины дети думают, что весь континент спустит им такую наглость. Уже очень скоро они на своей откормленной свиной шкуре почувствуют, какое лихо разбудили.

— Когда?

— Между нами и Редаутом стоит сейчас седьмой принц Тесай. Когда переступим через его труп, вот тогда дорога на Редаут открыта. Присоединитесь, господин Сюнлин?

— Не могу обещать. Это решит князь Ванлинда.

Наступление на Редаут… Это должно было произойти, и первыми пострадают селения у границ. Сюн в этот момент предпочёл бы быть не здесь, а на границе Редаута и Шуйфена — недалеко от того места, где они расстались с Лань.

«Лань… прошу тебя, будь живой».

Аилань играла на флейте для императора, когда ему доложили:

— Ирианд отбил атаку. Принц Тесай смертельно ранен.

Музыка резко оборвалась на неблагозвучной ноте. Аилань вздрогнула и украдкой взглянула на императора… но ничто не изменилось в его лице.

— Почему остановилась? Разве я велел прекратить играть? — сказал он, по-прежнему глядя вперёд.

Аилань поспешила возобновить игру, но никакие весёлые мелодии не шли на ум, а потому она просто играла музыку своего сердца, как слышала в тот момент. Гонец же застыл у трона в ожидании, что на его сообщение последует реакция, но Рейтан на него даже не смотрел. Он обращался к одной лишь Аилань.

— Хватит. Ты будто на похоронах играешь.

— Но ведь седьмой брат…

— Сам виноват в своей судьбе, раз оказался настолько слаб.

— Отец-император, вы уже потеряли четверых сыновей и почти потеряли пятого…

— И их у меня ещё тринадцать… и двенадцать дочерей.

Аилань снова вздрогнула и больше не смогла сыграть ни одной ноты. Дрожь рук и неровное дыхание выдавали страх. Император отослал её прочь, и, когда Аилань уже была у дверей, ненароком спросил у гонца:

— К слову, и кто ж так смертельно ранил седьмого принца?

Новость о гибели Тесая пришла через несколько дней. Тело ещё не привезли, но дворец уже огласили стенания девятого принца Кхиана. Он крушил всю мебель, что попадалась под руку, наставлял меч на каждого встречного и велел всякому убираться с дороги. И слуги, и придворные в ужасе разбегались от него.

— Тесай… Тесай… — только повторял Кхиан и перед его глазами проносились картины.

Пущенная в заплаканное лицо подушка, которая переросла в весёлую драку. Бросание персиковых косточек с балкона прямо по шляпам придворных. Следы босых ног на земле и сравнение, чьи больше. И последние слова: «Уходи. Я тут разберусь. И больше не станем».

— Ну нет, брат, — шептал Кхиан. — Теперь уже поздно отступать. Теперь я заставлю заплатить твоего убийцу. Все видели. Все слышали кто. Сюнлин, ты умрёшь.

Огромный огненный шар возник в воздухе и неотвратимо приближался. И без того сухой воздух стремительно нагревался. Тела под доспехами миг взмокли от пота и потяжелели. Солдаты чувствовали жар, словно на них падает солнце. Многие прикрыли глаза и головы. Но тут раздалась спокойная текучая мелодия, и над их головами разлилась вода, будто люди внезапно оказались на дне моря. Пламя и вода встретились и с громким шипением обратились горячим паром.

С криком «Шуйфен!» солдаты бросились вперёд. Из-за спин противников на них продолжал лететь огонь в форме огромных птиц и зверей, но солдаты уже не обращали на пламя внимания. Их с тыла надёжно защищали музыканты воды.

Противники наступали друг на друга, как волны на скалы. И пока на земле пела свою песню сталь, в воздухе разливались куда более впечатляющие мелодии. Вода по воле своих заклинателей оборачивалась то мягким щитом, то острым льдом. Поднималась в воздух белыми всполохами и преследовала огненных птиц. Водопадами обрушивалась на врагов и тут же застывала ледяной ловушкой.

Вода могла исцелять, могла и убивать. Сколькие захлебнулись на суше, скольких пронзили ледяные осколки. Не меньше, чем тех, кто заживо сгорел. Вкупе со звоном оружия и предсмертными криками, мелодии музыкантов постепенно превратились в страшную какофонию звуков. Каждый старался переиграть врага, сделать громче, жёстче, мощнее. Война исказила красоту искусства.

Когда войска Редаута стали отступать к роще, их преследовали с радостным кличем. Но стоило шуйфенцам ступить на просеку, как их кличи захлёбывались в крови, а тела падали, пронзённые стрелами. В роще скрывалась засада, и Шуйфен потерял много солдат, прежде чем объявил победу.

Всё стихло, когда небо разгорелось закатом. Битва окончена. Редаут отброшен. Шуйфен ступил за его границу.

Виета шла по тёмному коридору поздно ночью. Голос императора до сих пор отдавался у неё в ушах.

— Завтра скажешь Аилань, что она отправляется на передовую. Настал черёд раздувать настоящее пламя.

— Пламя войны… — прошептала Виета, но гулкое эхо зала донесло её шёпот до трона.

— Тебе не нравится война, «Золотая свеча»? Может, ты думаешь, что страну спасёт твоё милосердие? Скольким беднякам по обеим сторонам границ ты помогла?

— Я… не считала, отец-император.

— Я считал: ни одному из них. Ты можешь тешить своё тщеславие, думая, что изменила их жизни. Но когда закончится хлеб, что ты им дала, они придут просить ещё. И будут вытягивать из тебя все соки. А когда закончат, начнут рыскать глазами в поисках виновных в своих бедах. Как думаешь, на кого падёт их взор? — Виета ничего не ответила, лишь стояла с опущенной головой, император ответил сам: — Ты подашь им миску воды, они обвинят тебя в том, что ты утаила бочку. Ты отдашь им всё, а они скажут, что ты несправедливо богата. Уже сама в поисках помощи ты протянешь к ним руки, а они с презрением плюнут и скажут, что им самим мало. Будешь настаивать — нападут. Не сможешь защитить себя — убьют. Не думаешь ли ты, что тебе изначально не стоило вмешиваться в их жизни?

Виета не ответила. Отчасти она знала, о чём говорит император.

Однажды, проезжая мимо одной из бедных деревень, Виета услышала шум. Толпа окружила женщину и бросала в неё камни. Стражники по приказу принцессы остановили расправу, и, расспросив, Виета узнала, что эта женщина воровала у соседей еду и монеты, чтобы прокормить себя и маленькую дочь. Но девочка в итоге всё равно умерла. А соседская семья, лишившись последних еды и денег погибла от голода. Односельчане, вычислив преступницу, призвали её к ответу.

— Она уже наказана гибелью своего ребёнка. Что ещё вы хотите с неё взять? — спросила их Виета.

Но селяне были неумолимы и стенали о справедливости. Виета отдала им все монеты, что были при ней, для крестьян — почти состояние, и лишь тогда люди замолчали и позволили израненной женщине уйти.

Виета догнала её и хотела дать ей еды и припасов в дорогу, но женщина посмотрела на неё таким пустым взглядом, что у Виеты внутри всё упало.

— Вы думаете, вы спасли меня? — улыбнулась она безумной улыбкой и пошла дальше.

На обратном пути Виета увидела её снова. Женщина повесилась на дереве.

«В этом мире есть дела, совершая которые, не получишь вознаграждения. Но мир в собственной душе — это тоже награда», — подумала Виета. Она сама учила Аилань: когда миру становится худо, надежду приносит милосердие и сострадание… а война сострадание уничтожит.

— Отец-император правда ждёт от меня ответа?

Рейтан холодно рассмеялся.

— Мне-то известен твой ответ. Но хочешь узнать мой?

— Поделитесь со мной своей мудростью, император, — проговорила Виета почтительные слова, но оба знали, что все они фальшь.

— Мой ответ всему миру — пламя. И ты знаешь, кто будет его раздувать. Скажи Аилань, что завтра она едет.

Виета вышла из зала и покачнулась. Рейтан нарочно… провались он в бездну, он нарочно послал к Аилань именно Виету! Он может притворяться, что не помнит имена своих детей, но прекрасно осведомлён об их жизнях. И как Виета скажет ей такое? Разве после своих же слов сможет как в детстве обнять Аилань и ласково прошептать, что всё пройдёт, когда сама в это не верит?

Их детство давно кончилось, только Аилань до последнего не хотела этого замечать. Виета была не против, ей нравился лёгкий и радостный нрав младшей сестры. Виета думала, что если Аилань и предстоит в будущем измениться, то это будет мягко… но война разобьёт её сердце вдребезги.

Виета остановилась посреди коридора и сжала тонкие руки в кулаки. Она не допустит этого. Она убережёт младшую сестру. И единственная, кто может помочь Виете в этом… «И пусть. Даже если придётся встать на колени, я…»

Виета уверенно зашагала по коридору. Она знала, что в нужной комнате всё ещё горят свечи. Виета постучала — два удара, один удар, два удара. Секретный пароль из почти забытых детских игр. Но его помнили и пригласили войти.

Первая принцесса Илана сидела в кресле с книгой. Золотые локоны рассыпаны по спине и плечам. Светлые полуопущенные ресницы отбрасывали тень на белой коже. Нижнее белоснежное платье складками струилось по её талии и бёдрам. Постучись сюда кто другой, то Илана бы непременно выгнала его вон в столь поздний час или хотя бы оставила за дверью до тех пор, пока не оденется как подобает принцессе. Но у Виеты с детства было особое право видеть сестру такой. Право, которое, как она думала, давно утратила, а потому застыла у дверей.

— Что случилось? — спросила Илана, не поднимая от книги глаз.

— Император отправляет Аилань на войну.

— Я слышала.

— Помоги спасти её.

— «Спасти»? Ты преувеличиваешь. Император не допустит, чтобы она погибла. Её будут охранять как зеницу ока. Ей даже не придётся близко подходить к бою. Будет стоять в арьергарде с остальными музыкантами, — медленно произнесла Илана и перевернула страницу.

— Но ей придётся убивать. Она не сможет! Это сломает её!

— Аилань стоило понимать, что император рано или поздно использовал бы её способности в войне. Ей стоило это понять ещё в тот миг, когда он одобрил её ветер. Так чему теперь удивляться? — спокойно заметила Илана.

— Не поняла она этого раньше, и что теперь? Сказать ей: «Сама виновата». И бросить в огонь?

— Что ты хочешь от меня?

— Помоги спасти её.

— Не в моей власти отменять приказы императора. Почему ты не возразила ему?

— Это бесполезно!

— Именно.

— Илана, он не согласится просто оставить Аилань. Нужно что-то предложить взамен. Если бы я умела заклинать, я бы предложила отправить на войну себя. Но я не умею.

«Зато ты умеешь», — повисла в воздухе невысказанная мысль. Илана захлопнула книгу. Все знали, что первая принцесса пыталась учиться музыке. Но лишь Виета знала, сколь хорошо ей это удалось. В отличие от их тщеславной третьей сестры Киао, Илана не показывала свою силу, но Виета видела её огонь. И это пламя по силе уступало лишь пламени Айварса и самого императора.

— Пожалуйста. Замени Аилань.

На этих словах Виета рухнула на колени и поклонилась в пол. Илана резко встала с кресла и в своём струящемся платье стала похожа на мраморную статую с таким же застывшим выражением лица. Она молча смотрела на младшую сестру, которая была на неё похожа, словно родная, с которой они когда-то были так близки, а потом…

Мгновения тишины тянулись невыразимо долго. Виета с опущенной головой слышала только потрескивание свечного огонька и не смела разогнуться. Плевать на гордость, если это спасёт Аилань.

— Нет.

Ответ обрубил её надежды.

— Почему? Что ты хочешь взамен?!

— Взамен? По-твоему, я похожа на нашего отца? — Илана изогнула бровь, и впервые за весь разговор в ней можно было прочесть эмоции.

— Тогда почему нет? Чего ты хочешь?

— Нет потому, что у меня нет ничего столь же ценного для императора, как её ветер… И у тебя нет ничего столь же ценного, каким был для меня Джиан.

Сердце Виеты будто кольнули тупой иглой. Она медленно поднялась и вышла за дверь. Илана осталась стоять посреди комнаты в тишине.

Виета брела по пустым коридорам. Ковры заглушали её шаги. Лунный свет из окон-щелей освещал серебром её фигуру.

«Виета, я сожгу дотла все цветы, что тебя укололи. Не плачь»

Виета плакала.

«У тебя нет ничего столь же ценного, каким был для меня Джиан».

Сколько лет, боли и слёз между этими фразами.

Джиан был первой и единственной любовью Иланы. До его появления Илана всегда проводила с Виетой всё время, но всё чаще стала тайком отлучаться из дворца. Джиан был сыном торговца украшениями, и всегда вместе с отцом посещал дворец, чтобы показать знатным дамам новые товары.

Как они переглядывались… глаза Иланы светились словно два блика на снегу. Она рассказала о своих тайных встречах с Джианом по секрету Виете, и та обещала молчать, хоть, будучи ребёнком, и не понимала почему.

Однажды Виете стало любопытно, и она проследила за старшей сестрой. Та, разумеется, снова пришла к любимому. Они гуляли в лесу и разговаривали, как вдруг Джиан предложил Илане стать его женой. Илана и была счастлива, и испугалась. Но Джиан взял её руки в свои и заверил:

— Я стану самым богатым человеком в Редауте, выложу перед твоим отцом дары, о которых не мечтал и император. И тогда попрошу твоей руки. А если же Рейтан будет столь жесток, что не благословит наш брак, то мы просто убежим в Лердэ».

И Илана согласилась. Она согласилась бежать из дворца, из Редаута, согласилась бросить Виету. На следующий день Виета пошла к императору и рассказала ему о Джиане. Он внимательно послушал и велел идти. Через несколько дней она увидела, как один из доверенных людей императора посадил Илану в закрытую повозку, и они вместе куда-то поехали. Виета даже обиделась, что её не взяли на прогулку. Но по возвращении Илана заливалась слезами.

— Не верю! Не верю! — кричала она и бросалась подушками.

Позже Виета узнала, что по приказу отца Илане показали, как её «жених» развлекается с женщиной из публичного дома. Горе старшей сестры было глубоко как море.

Торговец украшениями во дворец больше не приезжал. Но Илана всегда была умной, и когда эмоции улеглись, она вознамерилась узнать всё наверняка. И узнала. Она заплатила владельцу постоялого двора такой щедрый куш, что он быстро выложил всю правду. О том, как к нему пришли люди и заплатили за то, чтобы он опоил Джиана, а затем перенёс его в комнату и вызвал для него куртизанку. После того как Илана увидела это и ушла, те же самые люди увели Джиана. Больше его никто не видел.

Тогда Илана поняла всё о своём отце. Задавалась лишь одним вопросом: как он узнал? Но вскоре догадалась по случайно брошенной фразе.

— Илана, ты теперь снова всегда рядом. Ура! Я уж думала, ты уйдёшь с Джианом и бросишь меня. Но ты ведь теперь не уйдёшь?

Юная Виета тогда ещё не знала, что натворила. К чему привёл её неосторожный порыв.

— Ты… — проскрежетала Илана сквозь зубы. — Это ты сказала ему, да?! Ради того, чтоб я была только с тобой, ты убила Джиана!

Илана так кричала. Колотила ладонями по Виете, пока та заливалась слезами и не понимала, в чём провинилась. Их разнимали кормилицы. Прекрасное лицо Иланы тогда покраснело от гнева и слёз. Лицо Виеты — от слёз, синяков и обиды. Больше они не были близки.

Принцесса «Золотой Полдень» превратилась в «Зимний Полдень». Виета же с тех пор за одну погубленную жизнь спасала множество.

Но боль от потери сестры не уменьшалась. Через год после тех событий на свет появилась Аилань. Виета заглянула в колыбель и увидела трогательное создание, что улыбалось ей тёплой улыбкой. Виета решила, что станет для неё самой лучшей старшей сестрой на свете, никогда не бросит и не обидит её.

«Аилань. Я скорее обрушу Обсидиановый дворец всем на головы, чем позволю кому-то навредить тебе».

По щекам текли слёзы. Виете не оставалось ничего, кроме как снова идти к императору и умолять на коленях его. Но, как и сказала Илана, всё оказалось бесполезно.

Ещё до того, как бронзовый рассвет озарил всё небо, воины с обеих сторон выстроились в формации. С высоты они напоминали чернильных птиц, выжидающих момент, чтобы вырваться из плена картины и броситься друг на друга в схватке. Синяя форма Шуйфена и красно-чёрная Редаута. Музыканты обеих армий выстроились в арьергарде и в центре.

Обычно битва начиналась с первой ноты, когда боевые трубы пели наступление, а затем замолкали до решающего часа. Цитры и лютни Шуйфена тоже издавали свой «дрынг» и затихали под ладонями музыкантов. Но сегодня обе стороны как будто торопились закончить битву, а потому начали с боевых мелодий, а не клинков.

Водяные драконы столкнулись в воздухе с огненными и пролили горячий дождь. На земле зазмеились пламенные ленты и, шипя, старались пробиться через возникающие на пути ручьи. Волны невидимого моря накатывали на иссушенные огнём берега. Оранжевые искры порхали в воздухе и долетали до передних рядов противника.

Воины Шуйфена кривились от их игольчатых прикосновений, пытались отогнать как назойливых насекомых, но не могли оторвать взгляд от танца воды и огня. Характер этой битвы зададут музыканты, и от исхода зависит боевой дух обеих армий. А потому, когда звуки цитр стали тяжелеть и превращаться в грозные поступи стихии, воины Шуйфена возликовали, ибо на их глазах поднялась большая волна и нависла над авангардом Редаута.

Огненная стена встала у неё на пути, но не доходила и до половины высоты волны. Сквозь толщу воды золотились рассветные блики, и звуки цитры становились всё настойчивее, слаженнее, громче, подавляя протяжные завывания труб.

Как вдруг над полем ласточкой вспорхнула мелодия медно-золотой флейты. Вмиг поднялся ветер — душный как перед грозой. Он дул, слово кузнечные мехи, и огонь креп и рос, пока не встретил волну, и они, гася друг друга, оба сошли на нет.

Музыка с обеих сторон замолкла. Музыканты выдохнули, чтобы перевести дух.

— Что произошло? — негодовали шуйфенские офицеры. — Ведь их почти смыло!

— Это их принцесса. Не слышали? Она заклинает ветер.

— Ветер способен так усилить огонь? Неудивительно, что Рейтан изменил традиции. Держу пари, Редаут решился начать войну из-за появления ветра.

Разговоры пресёк сигнал об атаке. Развернулись «крылья» формаций, и в бой вступили мечи и щиты.

— Гоните их! Они должны были уже израсходовать всю воду. Здесь им не Шуйфен! — распалялся Гален.

Он всецело рассчитывал, что в поле, где нет рек, а воздух сухой и терпкий, Шуйфен не сможет развернуться с той же силой, что и на родине среди рек, озёр и рукотворных каналов. Здесь им куда труднее воззвать к воде, а вечно таскать за собой чаны не смогут.

Так и вышло. Все плодородные земли Редаута лежали в центральной части и на юге княжества. Но его север был негостеприимен.

При распаде империи шестьсот лет назад ни Шуйфен, ни Ванлинд не позарились на эти земли, где воздух, почва и ветер сухие и горячие. Зато Редаут из раза в раз делал их плацдармом столкновений и успешно оборонял огнём. По этой же причине в этой части Редаута была и столица, и никто не пытался перенести её в более живописное место.

Слишком давно княжества не переступали эту границу и забыли, что сама природа здесь предпочитает огонь. Конечно, музыканты и воды, и ветра могли здесь заклинать, но с тем трудом, с которым идёшь против течения или летишь против ветра.

И вот теперь здесь появилась та, для кого горячий восточный ветер был родным. Кто мог развернуть его паруса и показать могучую силу суховея, уже отчаявшегося встретить в этих краях своего музыканта.

Битва подползала всё ближе, всё больше людей вовлекались в сражение, раненые отряды отходили назад, и вот Аилань уже стоит в центре армии, и сражение идёт всего в нескольких рядах впереди неё.

Если после битвы музыкантов Шуйфен и растерял боевой дух, то теперь количества его воинов оказалось достаточно, чтобы согнуть линию обороны. Напор Шуйфена постепенно стал столь силён, что воины Редаута начали отступать к изначальным позициям.

Если бы только их было больше… Но император отправил сюда не всю регулярную армию. Большая часть по-прежнему на подступах к столице. Но другие княжества привели так много сил, что даже без заклинателей начинали теснить противника.

Музыканты огня, что стояли перед сражением рядом с Аилань, оказались раскиданы по полю боя. Лишь один остался поблизости. Он сыграл «Огненный барьер», и пламя отделило сражающиеся ряды от стоящих. Это остановило продвижение врага, но ненадолго.

Рядом с Аилань рухнул солдат с пронзённым стрелой глазом. Аилань вскрикнула. Тут её кто-то больно схватил за локоть, и она в страхе дёрнулась.

— Дура, чего тут стоишь?! Ждёшь, когда тебя выпотрошат, как свинью? — гаркнул на неё Гален и потащил назад в тыл, бормоча под нос: — Если ты тут помрёшь, отец меня на костёр отправит.

Гален был зол, как знойная пустыня. Только он почувствовал перевес в битве, как Шуйфен задавил его грубой силой. Нужен переломный момент, и у Галена уже был план.

Он привёл Аилань к военному штабу, где уже вовсю распоряжалась Ейлин. Музыканты по её команде пускали во врага огненные шары и стрелы. Когда она увидел Аилань, то тихо хмыкнула.

— Когда я отведу солдат, создаём барьер. Ейлин, сосредоточься и играй нормально, а не как в прошлый раз. — Ейлин обиженно закатила глаза. — Ты, — Гален обратился к Аилань. — Дуй своим ветром изо всех сил, если не хочешь, чтобы нас тут всех порешили.

Аилань беспомощно кивнула. Локоть всё ещё болел от железной хватки Галена, но она крепче сжала флейту. Шум и крики вокруг пугали её. Нос щекотал душный воздух, напоенный кровью. Колени подкашивались. Аилань хотелось убежать и забиться в какой-нибудь тёмный уголок, чтобы переждать бурю, но ей не дадут скрыться. Перед Виетой она сдержала слёзы и убеждала её и себя, что всё будет в порядке. Но как это может быть порядком?

Аилань не смотрела на сражение и вместо этого уставилась в землю. Но с холма поле боя просматривалось безупречно, и когда Гален махнул Ейлин, та скомандовала всем остальным. Трубы запели степенный, могучий, как скалы, мотив. Из-за разных инструментов мелодия получилась объёмной и глубокой, словно жерло вулкана.

Аилань даже издалека почувствовала, что под звуки труб впереди поднимается жар. Словно из самой земли выросла огненная стена, разделив поле боя на две половины. Но разве это остановит?

— Твоя очередь, — бросила рядом Ейлин и ткнула Аилань локтем. — Покажи, за что тебя так ценит отец. Или что, слабачка?

— Но разве за той стеной ещё не сражаются наши? Гален отвёл не всех.

— Какая разница! — раздражённо фыркнула Ейлин. — Всё равно они уже по ту сторону стены. Играй!

Аилань поднесла к губам флейту. Раздалась красивая переливчатая мелодия, и уже на четвёртой ноте из-за спины подуло горячим ветром. Огненная стена рывком выросла до небес. В закатном солнце горели облака. Повинуясь сильному ветру, стена начала крениться в сторону Шуйфена, поглощать голую землю, словно сухую траву. Огонь рос, рос, стелился по полю, заполнял собой всё, как лесной пожар — такой же уничтожающий.

Все, кто был с той стороны начали разбегаться. Одиночные струи воды гасли в огненном чудовище. Горела сама земля. Воздух заполнила вонь горящих трупов, а вскоре раздались и крики живых. Они бегали по полю, как факелы, пытались сбить пламя, но быстро падали и затихали.

А Аилань всё играла, играла, зажмурившись. Она звала ветер. И он ей отвечал, распространяя огонь быстрее пожара. Когда она чувствовала, что ветер уже улетел далеко, и его трудно контролировать, Аилань решилась открыть глаза и окаменела.

Перед ней разверзлась огненная бездна, и люди в ней кричали и корчились, а затем падали, воздевая руки. Но вместо голубых небес на них пастью смотрела огненная смерть. Аилань выронила флейту. С широко открытыми глазами она смотрела на ревущее и всепоглощающее пламя, и ей было трудно дышать. Вот как выглядит бездна, и Аилань уже в ней.

Она не сразу услышала, что, кроме предсмертных воплей, раздаются ещё крики — радостные. Воины Редаута смотрели на неё и восклицали: «Принцесса!» На лицах читалось одобрение, восхищение, восторг. Но чему они радуются?

— Эй! Это был мой план вообще-то! — выкрикнул Гален.

— Да-да, братец, ты молодец. — Ейлин скрестила руки на груди. — Пускай себе шумят. Главное, во дворце узнают, что всё это было твоим хитрым планом.

Шуйфен был разгромлен, понёс колоссальные потери и отброшен обратно к границе. Невидимой линией между ними стала безмолвная Железная крепость, где когда-то по вине Аилань впервые пролилась кровь. Теперь же этой крови на ней…

— Какая жалость, что тут был только Шуйфен, — расслабленно потянулся Гален. — Я ждал Сюнлина. Интересно, чего твой ветер стоит против его.

Аилань опустила взгляд и закусила губу. Больше всего она боялась, что увидит на другом конце поля Сюна, что пошлёт смертельный огонь прямо на него, что он пострадает или погибнет. А ещё… она боялась, что Сюн узнает… что увидит на другом конце поля её. О чём подумает? Как посмотрит на неё? Возненавидит? Почувствует себя преданным? Всё, чему Сюн учил её, Аилань сейчас использует, чтобы разжигать пламя войны.

Аилань не хотела больше задерживаться на том поле. При взгляде на почерневшие тела, на которых различались жилы и зубы раскрытых в безмолвном крике ртов, сердце Аилань разрывалось от холодеющей жалости и жгучей вины.

Она отправилась вместе с ранеными в столицу, лишь бы оказаться как можно дальше оттуда, оказаться дома. Но когда они прибыли, и перед ней выросла громада Обсидианового дворца, Аилань поняла, что не хотела возвращаться и сюда. И единственное, что могло её здесь удержать…

— Аилань! — Сестра тут же бросилась к ней и начала осматривать с ног до головы. — Ты не ранена?

— Виета… — Глаза Аилань наполнились слезами. — Я больше не хочу играть музыку. Никогда.

— Отец, я больше не могу распалять огонь! Это слишком жестоко! Больно! Я не могу! Не стану!

Отчаянные слова раздавались в пустом тронном зале и громом возвращались обратно. Тёмные глаза внимательно смотрели на Аилань, и в них не отражалось ничего, кроме непроглядной бездны.

— Не станешь? — повторил спокойный и холодный, как металл, голос.

— Пожалуйста, не заставляйте меня. Если я прогневала вас, то отправьте меня в Железную крепость на месяц, на два, да хоть на год! Только прошу, отец-император, сжальтесь! Я боюсь сражений.

«Я боюсь огня».

В прошлый раз, когда Аилань перечила императору, то делала это нарочно, чтобы оказаться в тюрьме рядом с Сюном. Тогда её поступок казался ей невероятно храбрым, но сейчас Аилань дрожала. Те, кто был хоть немного знаком с императором, знали, что нельзя позволять ему понять свою слабость, своё нежелание что-то делать. Потому как именно это он делать и заставлял. Но сейчас в голове Аилань не было ни хитрости, ни расчёта, ни осторожности. Только отчаянная попытка избежать уготованной ещё тогда, три года назад, участи.

Но вопреки всем ожиданиям, всевозможным ужасам, что Аилань себе в тот момент представила, император лишь бесстрастно обронил:

— Иди к себе, Аилань.

Она кивнула и на негнущихся ногах поплелась в свою комнату. На выходе из зала её нетерпеливо ждал Эмин, но у Аилань даже не хватило сил улыбнуться ему. Эмин неуверенно заглянул в проём закрывающейся двери и ухватил в полутьме только пугающее лицо императора.

Аилань легла рано, но долго не могла уснуть, а когда заснула, картины всепоглощающего огня преследовали её во снах. Пламя ревело подобно дикому зверю и стремилось поглотить всё вокруг. Аилань чувствовала его жар, и, казалось, каждый её вдох только делал его сильнее. В отчаянной попытке она попыталась потушить огонь голыми руками, но вместо собственных ожогов и криков, она услышала посмертные стенания людей. За огненной завесой их тела искривлялись, плоть слезала с костей и обугливалась на глазах. И даже когда от людей оставались почерневшие остовы, они всё ещё продолжали кричать и пустыми глазницами озираться вокруг.

Аилань прижала ладони ко рту и отступила. Это движение выдало её. Все мертвецы вдруг перестали дёргаться и повернули головы к ней, уставившись невидимыми глазами. Протянули костлявые пальцы с ошмётками горелой плоти и указали на неё. А потом одновременно разинули рты и снова закричали.

Аилань проснулась от собственного крика в холодном поту. Она не понимала, где сон, а где явь. Как вдруг её схватили чьи-то руки. Аилань вздрогнула и попыталась вырваться, но её держали крепко с обеих сторон и потащили из постели прочь. Аилань всё кричала.

Когда её босые ноги ступили на холодный обсидиановый пол коридора, она осознала, что это не сон. Её схватили двое одетых в чёрное-красное мужчин и куда-то поспешно вели. Аилань сопротивлялась и уже осознанно звала на помощь, но коридор был пуст, как будто весь дворец вымер.

— Виета! Виета! — звала она.

Аилань в последний раз оглянулась на помещение с зеркалами, откуда расходились пути в комнаты принцев и принцесс, но ни одна из дверей так и не открылась. Её прямо в белой сорочке так и вывели наружу и бросили в закрытую повозку. Громыхнул тяжёлый засов. Аилань продолжала бить о дверь руками и умолять отпустить её, пока не охрипла, а ладони не онемели от боли.

Она не знала, сколько времени прошло, но, когда повозка остановилась, было ещё темно. Стоило двери открыться, притихшая Аилань вздрогнула и сжалась в комок, стараясь стать маленькой как мышь, лишь бы её не заметили. Но её схватили за локоть и потащили наружу. Аилань хваталась за дверцу повозки, оставляла пятками на земле борозду, но все её попытки и мольбы оставались тщетны.

Когда она увидела свет факелов, то подняла голову. Сквозь затуманенные слезами глаза она увидела ещё несколько людей в форме редаутских воинов, а среди них стоял он.

— Отец?

Эта мысль отрезвила, и Аилань поняла, что они находятся на горе где-то далеко от дворца. Здесь было невероятно душно, горная крошка под ногами жгла ноги, как раскалённый на солнце песок. Ветер поднимал пыль и горячил воздух, который пах как камни в печи.

На один миг Аилань показалось, что отец спасёт её, и в глазах отразилось облегчение. На один лишь миг. В следующий же её протащили мимо под его молчаливым взглядом. Аилань почувствовала озноб и посмотрела вперёд. От увиденного у неё округлись глаза.

— Нет! Нет! — взмолилась она в ужасе.

Узкая тропа впереди заканчивалась у обугленного столба с цепями, а под ним горячел вулкан.

— Отец, пожалуйста! — молила Аилань, когда её приковывали цепями к столбу. Глаза опухли от слёз, но быстро высыхали под обжигающим ветром. — Не убивай! Пожалуйста!

Тишину нарушали лишь её крики. Остальные молчали, потупив взгляды. Император сделал несколько шагов вперёд, и Аилань притихла. Он подошёл достаточно близко, чтобы только дочь услышала тихие обронённые слова.

— Всё ещё думаешь, что происходящее тебя не коснётся? Аилань, будь то семья или целая страна, всё всегда происходит одинаково. Заслуги одного считаются заслугами одного. Но стоит ему совершить чудовищное преступление, как в глазах людей чудовищами станут все, кто стоял рядом. Хочешь ты того или нет, ты уже чудовище. Так стоит ли позволять хищным взглядам рвать тебя на части? Или, может, стоит оправдать их убеждения и стать той силой, которую они осуждают и которой боятся?

Рейтан ждал ответа, но губы Аилань дрожали, и с них сорвался только всхлип. Так и не дождавшись, император коротко вздохнул и со спокойным равнодушием самой смерти поднёс к губам медно-золотую флейту. Аилань узнала в ней свою собственную — его же подарок.

С первыми нотами земля в жерле вулкана содрогнулась, как будто что-то ломилось изнутри, стремилось вырваться. Со следующим бухом она покрылась мерцающими трещинами, из которых повалил горячий пар и, переливаясь огнём, плескалась лава. Император будил вулкан.

Аилань задёргалась в своих путах.

— Нет! Отец! Не надо, прошу!

Но её больше не слушали. Мелодичная и грозная музыка флейты нарастала. Повторялся один и тот же чёткий мотив, словно произносимый много раз приказ — с каждым разом всё громче и неистовее как яростный огонь.

Несмотря на то, что с неё сошло семь потов, Аилань била дрожь. Она постоянно оглядывалась то вниз, то на императора, и её паника росла. Кажется, разум от страха покидал её, и душа вот-вот вылетит следом.

Внезапно, Аилань не поняла откуда, огонь возник прямо позади неё. Спину обдало жаром. Следуя музыке, пламя обогнуло столб и замерло перед босыми ступнями Аилань. Она ещё раз взглянула на отца умоляющими глазами, но внутри его глаз ничего не дрогнуло. И огонь скользнул вперёд.

Загорелся подол сорочки. Ночь прорезали леденящие душу крики. Аилань словно оказалась в своё кошмаре. Билась в оковах, пока огонь лизал её стопы, подбирался к запястьям, раскалял цепи. Горящая одежда обжигала голени. Но в один миг огонь внезапно отступил и снова остановился перед Аилань в ожидании.

Она измученно уронила голову на грудь и поняла, что огонь не причинил ей и половину вреда так, как должен был. Ожоги лоснились и болели, но плоть ещё крепко держалась на костях и не чернела, как в кошмаре. Огонь контролировала железная, как кандалы, воля.

Аилань подняла голову на отца, с потрескавшихся от жара губ сорвался слабый стон. Но Рейтан и не собирался прекращать пытку. Он снова поднёс к губам флейту, и огонь, как цепной пёс по команде, опять бросился на свою жертву. И снова боль и крики на грани безумия. Огонь подбирался всё выше, жёг всё сильнее. От белой сорочки остались обугленные ошмётки, прилипшие к повреждённой коже.

Аилань хотелось потерять сознание, но боль каждый раз будила. Не давала провалиться в спасительное небытие. Это повторялось снова и снова, пока на горизонте не начал бледнеть рассвет, и с покрытых кровавыми трещинами губ не упало два слова:

— Убей меня.

Огонь отступил и потух. Мелодия флейты ещё что-то пела, но Аилань не вслушивалась. Смутным сознанием она ощущала, что вулкан позади затихает, огненные трещины в жерле затягиваются, точно раны на человеческом теле. Естественный восточный ветер показался свежим дуновением.

Когда цепи ослабли, Аилань упала вперёд, не открывая глаз. Её подхватили чьи-то руки и бережно, почти нежно, завернули в плащ. Она всё ещё ощущала на обожжённых плечах чужие ладони, когда прохладная вода скользила по её ранам, принося сладостное успокоение.

«Целительная магия воды?» — удивилась Аилань и приоткрыла веки. Рядом с ней сидел незнакомый старый музыкант и тихо играл на цитре. А в руках девушку держал никто иной как император. Она было дёрнулась от испуга, широко раскрыв глаза, но её удержали.

— Ш-ш. Тише Аилань, — сказал отец так ласково, будто успокаивал ребёнка, которому приснился кошмар. — Будь на моём месте мой отец, он бы казнил тебя ещё на пиру. Разве я не более просвещённый правитель? Поддержал твою магию ветра, держу у себя целителя воды, использую меч, закалённый музыкантами железа. Каждая из стихий не просто так заняла место в мироздании, и истинную пользу они приносят только сообща. Так и было во времена империи.

Когда целитель закончил, то спустился вместе со стражниками с горы. Рейтан остался с Аилань наедине. Он покрепче укутал дочь в плащ и так и обнимал её, прижав к своей груди. Аилань не смела шелохнуться.

— Не бойся огня. Это вулкан Хайтана. Здесь проходили испытание многие музыканты. Не все из них прошли. Не все выжили. В первый раз, когда я рассердил отца каким-то пустяком, он среди ночи приковал меня к этому столбу. Сколько лет мне было? Десять? Я так же, как и ты, молил его не убивать меня. Пытался сам подчинить огонь, но все мои попытки были жалки. Отец творил со мной, что хотел, а я не мог ничего сделать. Сначала. На пятнадцатый раз я понял, что он меня не убьёт. Просто знал это. Я его единственный наследник, он может меня покалечить, но не убить. И этими пытками он учил меня не бояться огня, но бояться его. К сорок шестому разу я уже не боялся ничего и никого. Всего я оказывался у этого столба сто пятьдесят восемь раз. Я считал. И в день, когда огонь подчинился моей воле, а не его, кошмар закончился. Теперь он боялся меня. С тех пор каждый день жизни отца и каждый его вздох пропитывались страхом, что я убью его. В конце концов он сам свёл себя в могилу своей паранойей — испугался дракона, которого сам же взрастил. Какая ирония. Аилань, я знаю, что ты не заклинаешь огонь, поэтому нет никакого смысла приводить тебя сюда. Но мне нужен твой ветер. Слышишь? Он нужен мне, поэтому, конечно, я тебя не убью и не покалечу, что бы ты ни сделала. Ты уникальна для меня так же, как я был уникален для своего отца. Но что насчёт Виеты и Эмина? Они не принесут ни мне, ни Редауту никакой пользы. Может быть, мне стоит привезти сюда их, как думаешь?

Аилань в его руках задрожала. Глаза широко раскрылись от ужаса. Губы хотели что-то сказать, но издали лишь хрип.

Рейтан снял с пояса флягу и дал Аилань попить воды. Затем отпустил из объятий и поднялся. Аилань осталась на земле.

— Так ответь мне, Аилань. Ты будешь раздувать пламя?

Дрожащие пальцы впивались в ещё горячую горную крошку. Глаза затуманились от слёз. Сумасшедший озноб бил всё тело.

— Ветер? Понятно… — протянула Виета, отвернулась от Аилань и шумно вздохнула.

— Сестра, не выдавай! Если кто-то узнает, меня вышвырнут из дома по меньшей мере! — воскликнула Аилань и добавила тихо: — А по большей — казнят.

Виета обернулась и посмотрела на сестру.

— Аилань, ты же знаешь… — Плечи Аилань поникли. — Что бы ты ни натворила, я скорее обрушу Обсидиановый дворец всем на головы, чем позволю кому-то навредить тебе. Хватит уже этим пользоваться.

Улыбка Виеты сияла как блик солнца в дождевой капле.

— Сестра! — Аилань бросилась в её объятия.

Сквозь прикрытые веки в мыслях проносились мелодии, лица, голоса, смех и слёзы. Буран сменялся туманом, и тихое эхо музыки долетало сквозь пространство и время… пока ладони не почувствовали тепло.

Сюн открыл глаза и уставился на вложенную в его руки чашку чая.

— Замёрз? — заботливо спросил Вэй. Казалось, у него уже было наготове одеяло, чтобы закутать брата.

— Странно спрашивать меня об этом в такую жару.

— Ну мне-то не рассказывай. Как ты вообще такое сотворил? Я и раньше в тебя верил, но это! Ты сам сочинил?

— Угу.

— Как называется?

— «Испытание ветра в алмазном инее».

Вэй задумался. У музыкантов ветра была мелодия «Серебряный иней». Ею можно охладить воздух настолько, что пойдёт снег, а ближайшие предметы покроются ледяным стеклом. Вэй не видел пользы в такой мелодии, а потому никогда её не разучивал. Кто бы мог подумать, что это направление магии ветра настолько грозное. Но даже так… создать в жару бурю такого масштаба, это поистине…

— «Испытание ветра», говоришь… — задумался Вэй. — Теперь понимаю, как ты прошёл испытание горы Вейж. Значит, этой мелодией ты обуздал ледяной ветер?

— Нет.

— Нет? — удивился Вэй, собственное предположение показалось ему разумным.

— Эту мелодию пел мне сам ветер. Я играл ему другую, — пояснил Сюн, грея руки о чашку.

— Если ветер на горе творил с тобой то же, что и ты сегодня, то не представляю, как ты выжил.

— Я был искренен с ним.

— Мне не понять, — качнул головой Вэй.

Когда он закончил учёбу, то тоже напросился пройти испытание. Вот только ветер не покорился, и понадобилась помощь наставника, чтобы вытащить Вэя с горы невредимым. Сюн же прошёл испытание ещё будучи учеником. Говорят, это лишь отчасти зависит от таланта и навыков. Чтобы успокоить дикий леденящий ветер, требовалось что-то ещё. Была ли это внутренняя сила или предрасположенность к глубокому пониманию стихии, никто даже из прошедших испытание не мог сказать наверняка.

Вэй кивнул самому себе, оставляя эту тему, и достал из-за пазухи письмо, которое ему вручили час назад.

— Отец просит нас с войсками вернуться, — сказал он уже серьёзно.

Сюн, только пригубивший чай, поднял голову.

— Сейчас?

— Боюсь, что да.

Значить это могло только одно — отец не справляется, и ему нужна помощь.

Вэй быстро оценил ситуацию и сказал командованию Шуйфена, что Айварс планирует напасть на них с тыла с захваченной территории Ванлинда. А потому следует выступить навстречу принцу и перехватить атаку. Молодой князь Реншен не возражал, даже из вежливости пожелал удачи в бою, хотя наверняка не поверил, что Вэй старается ради общего дела, а не только своего. Но, по крайней мере, это не выглядело так, будто Ванлинд сбегает.

— Действительно важно, как это выглядит? — спросил Сюн.

— Для истории это капля в море, а вот нам пригодится. Ты не представляешь, как все любят припоминать друг другу малейшие промахи и слабости. И тот, у кого их слишком много, теряет преимущество в переговорах, — ответил Вэй. — Но если мы одолеем Айварса, будет уже неважно, почему мы оставили Шуйфен одних. Это усилит наши позиции.

— Шуйфену и без того здесь нелегко. Если бы Редаут не сражался на два фронта…

— Да, нас спасает то, что он разделил силы. Мощь Редаута в его музыкантах. Соберись они все в одном месте, мы бы и близко не подошли к их границе.

— Неужели Элдинг так и не придёт сюда помочь?

— Элдинг с Шуйфеном на ножах. Княжество молний ведь откусило кусок территории и объявило своим, а Шуйфен в ответ… ну ты знаешь историю. Такое не забывается и через сто двадцать лет. Так что Элдинг предпочёл объединиться с Ириандом, чем с Шуйфеном, и напасть на Редаут с юга. Хотя зря, я считаю. Для Элдинга это была бы отличная возможность показать себя как самостоятельное княжество перед Шуйфеном и как незлопамятный сосед перед всеми остальными. Но дело их. Если Шуйфен действительно сможет прожевать столько, сколько хочет откусить в этой войне, то его влияние возрастёт. А с ним уже сейчас трудно иметь дело.

— Тут война идёт, а мы о чём думаем? — вздохнул Сюн.

— Правители думают об этом постоянно, — снисходительно и горько улыбнулся Вэй. — Когда война закончится, наступит мир, а мир — та же война, только воюем словами.

— И как ты всё это выдерживаешь?

— Ну я-то с детства знал, куда мне предстоит нырнуть, и учился. Ты тоже, Сюн, не забывай: хоть Долина и не участвует в политике и формально независима, но в глазах других княжеств она — часть Ванлинда. Это тоже имеет значение. Не удивляйся этому, когда станешь Хранителем. Что же касается Шуйфена, то надолго один он не останется. Князь Койдена скоро пришлёт кое-какие силы во главе со своим сыном. А пойдёт он — моими стараниями — через Ванлинд, поэтому подсобит и нам.

— Я думал, Койден не станет вмешиваться. Редаут далеко от его границ.

— Отец тоже так думал, поэтому не слишком рассчитывал получить ответ. Но я написал молодому князю. Помнишь, я говорил, что мы знакомы? Кайдан, конечно, ещё не князь, но тоже кое-что может.

— Что же ты пообещал молодому князю за это?

— Ничего. Просто напомнил, что он мне денег должен.

Сюн округлил глаза.

— Сколько ж он тебе задолжал? И за что?

Вэй загадочно улыбнулся.

— А это, дорогой брат, важнейший секрет двух княжеств. Надеюсь, ты его сохранишь.

Сюн не знал, что думать. С таким выражением лица Вэй мог и вершить государственные дела, и нести полную пургу. Поэтому на всякий случай кивнул и перевёл тему:

— А Лердэ? Оно не будет участвовать в войне?

Улыбка на лице Вэя погасла, и он тяжело вздохнул.

— Княгиня Лердэ осторожна. Она вступит, когда почует, что ветер подул в нужную сторону… или наоборот дождётся, когда мы будем на последнем издыхании, и со свежими силами «благородно» придёт нас спасти.

— Вон как…

— На войне нет бескорыстных мотивов, Сюн. Они закончились, когда мы переступили границу Редаута. И нападаем на Редаут мы уже ради других целей.

— Например?

— Увеличить влияние, заработать репутацию, набрать богатств. Куда без этого.

— И тебе это нравится?

— Дело не в том, нравится мне или нет. Так обстоят дела в мире. Моё место в нём определено, и я стараюсь подготовиться к нему как можно лучше.

— Кажется… я начинаю понимать, о чём говорил Айварс.

— Что? — оторопел Вэй.

— Что власть беспринципна, — ответил Сюн и прямо посмотрел на Вэя.

— Не всё так плохо, — пожал плечами он. — Правители бывают разные. Одни, получив власть, сохраняют свои принципы, другие — теряют, третьи проявляют гибкость. На любом месте важно остаться хорошим человеком. Хороший человек, возможно, и не станет хорошим правителем, но плохой человек не станет им точно. Я себя считаю хорошим человеком, Сюн. И отец наш тоже — хороший человек. Разве нет? — Вэй ласково посмотрел на брата.

— Да… конечно.

— Я понял, о чём ты подумал. Вот что: если тебе покажется, что власть меня портит, разрешаю тебе хорошенько мне врезать и напомнить о нашем сегодняшнем разговоре. Так, пожалуй, и мне будет спокойнее…

— Да я… не то чтобы об этом подумал, — только мог протянуть Сюн. И как их разговор дошёл до этого?

— Всё, не забивай сейчас голову. Сосредоточься на защите наших земель и людей. Это дело подходит тебе куда больше, чем все эти подковерные интриги.

Сюн задумчиво всматривался в чашку и грел об неё руки, пока та не остыла. Поверхность чая насыщенного медового цвета напомнила ему о паре глаз, и Сюн передёрнул плечами. Вэй расценил эту реакцию по-своему и всё же накинул брату на плечи тонкий плащ.

— Вэй… я хочу задержаться на несколько дней.

— Зачем?

— Хочу проститься с погибшим генералом Кангом и, возможно, помочь Шуйфену в следующей битве. Если Редаут увидит на другой стороне ветер, то не сразу поймёт, что войска Ванлинда ушли.

Сюн напридумывал ещё пару причин, и Вэй их все внимательно выслушал, но комментировать не стал. Сказал только:

— Надолго не задерживайся.

На этом они расстались. Вэйлин взял с собой все войска, за исключением отряда, который защищал Сюна, и уехал в Ванлинд.

На следующий день Сюн пришёл на похороны генерала Канга и с грустью смотрел, как почётный караул отдаёт прославленному генералу последние почести. Его солдаты стояли с понурыми лицами, но не смели прилюдно выражать чувств. Лишь крепче сжимали рукояти оружия.

— Вам его жалко, молодой князь Сюнлин?

Реншен снова бесшумно подошёл сзади.

— Конечно. Он был хорошим человеком.

— Значит Канга вы жалеете потому, что он хороший человек, а не потому, что он мёртв?

— Вас слишком задело то, что я закрыл глаза редаутскому солдату, молодой князь Реншен, — не отрывая взгляда от процессии, ответил Сюн. — Это был простой жест без умысла. Не думайте об этом слишком много.

— Но вот перед вами мёртвый человек, к которому вы хорошо относились. Неужели вашей жалости хватает даже на его убийц?

— Что же в ней плохого? Жалость безвредна.

— Нет, если из жалости вы отпускаете злодея, а он продолжает творить зло. Тогда все его последующие жертвы на вас.

— Не на мне — на нём. Впрочем, это пустой спор, поскольку я ещё никого не отпустил.

— Но можете, — с нажимом сказал Реншен. — Это делает вас очень ненадёжным союзником. На войне такое не допустимо, потому что может стоить слишком многого.

— Порыв атаковать, когда силы слабы, тоже мог стоить слишком многого. Горячие помыслы иногда лучше остужать метелью.

Рен понял прозрачный намёк и хотел ответить, но тут на его плечо легла тонкая рука в синем рукаве. Сюн заметил девушку с лирой, которую видел перед боем. Она будто смотрела на весь мир со снисходительностью, и каждый обитатель этого мира мог рассмотреть в её глазах высокий звёздный свет вкупе с земной практичностью.

— Младший братик, не приставай к господину Сюнлину, он ещё так молод. И дела тебе предстоит вести не с ним, а с его братом. Вот только до этого ещё далеко. Не думаю, что отец спешит уступить тебе место. Умерь свой пыл.

Рен хотел закатить глаза, но сдержался. Сюн проводил его молчаливым взглядом. Девушка сложила руки в приветственном жесте.

— Амэя, княжна Шуйфена.

— Сюнлин, второй молодой князь Ванлинда.

— Не берите в голову, господин Сюнлин. Мой брат слишком торопится и стремится ухватить и зажать в кулаке все связи, какие видит вокруг. Однако Долина, насколько я знаю, держит нейтралитет?

— Лишь территорий. Замыслами она с Ванлиндом, — ответил Сюн, вспоминая недавние слова Вэя.

— Разве такое положение дел не расшатывает ситуацию внутри княжества? Я слышала, что однажды это послужило причиной конфликта, — намекнула княжна на историю предков Сюна. — А раз был один прецедент, то может случиться и второй.

Все всё знают. Сюну пора бы уже с этим смириться, но он не хотел это обсуждать, а потому быстро перевёл тему.

— Госпожа Амэя. Зачем нам копаться в столь давних историях, когда прямо перед нами творится другая? Я слышал, вы обязаны жизнью генералу Кангу. Так давайте оставим политику и мирно простимся с ним как союзники. А воевать словами будем потом.

Амэя только хмыкнула и перевела взгляд на тело генерала. На миг она почувствовала лёгкий укол вины, но лишь на один миг. Что же… если даже у его собственных правителей не нашлось для него жалости, то сочувствия Сюна хватит на все три армии.

«Хватит ли? — услышал Сюн неприятный шепоток внутри. — А если одна из этих армий убьёт твоего близкого, их мёртвым телам ты тоже посочувствуешь? Или будешь проклинать и колоть, пока не разорвёшь их на части? А если…»

Сюн содрогнулся. Амэя с любопытством покосилась на него. Сюн снова взглянул на восток.

— Княжна Амэя… вы не знаете, когда ваш брат планирует новое наступление?

Аилань понуро сидела в карете на пути в столицу. Её руки тряслись, стоило им коснуться медно-золотой флейты. Летящий с неба огонь до сих пор стоял перед глазами. Её ветер помог ему окрепнуть и придал скорости. Скольких людей он убил? После битвы Аилань отвернулась, не стала смотреть ни на живых, ни на мёртвых. Это казалось ей избеганием ответственности, но Аилань чувствовала, что если снова увидит усеянное мертвецами поле, то больше не сможет сыграть ни одной ноты. А ещё… она боялась увидеть среди тел знакомые черты.

Сейчас Аилань снова воспользовалась обозом с ранеными, чтобы хоть ненадолго вернуться домой. И чем дальше оказывалась от места сражения, тем слабее ощущала дрожь и легче становилось дышать. Но что будет, когда война доберётся до столицы? До дворца?

Очень скоро отец-император снова отправит её на передовую. Может, уже завтра. И что тогда?

Впервые Аилань хотела, чтобы ветер не отвечал ей, но тот почему-то каждый раз откликался. Неужели эти мелодии в её исполнении стали так сильны, что больше не нуждались в искренности? А затем вспомнила, что наставница Дайяна говорила в Долине Ветров, когда учила медитации:

«Мелодия — это разговор. Ноты — это слова. Если сыграть по нотам, то слова будут произнесены. Они могут быть притворством, но всё же произнесены. И от мастерства музыканта зависит, поверит ли ветер. Так тоже можно. Ведь человек не всегда испытывает то, о чём играет. Поэтому мы занимаемся медитацией, чтобы суметь вызвать жизнерадостный ветер даже тогда, когда на душе скребут кошки. И всё же самая сильная музыка всегда рождается из искренности».

Восточный ветер был так силён, даже когда Аилань того не желала. На что же он способен, если она позовёт его от всего сердца?

За окном кареты послышались множественные голоса. Беженцы из приграничных земель пешком шли в столицу, чтобы оказаться подальше от войны.

— Я слыхал, Золотая Свеча помогает беднякам. Может, и нам поможет?

— Я тоже слыхал. Но что-то давно про неё ничего не слышно и не видно. Может, забросила это дело. Прихоть пришла, прихоть ушла. Такие богатеи всегда лицемеры — сначала дадут вкусить сладость и заронят надежду, а потом обрубят её на корню. Лучше б изначально не встревали. Так хоть честнее было бы!

— Да, если помогать, то до конца. От крох пользы нет.

— В общем, не мечтай о помощи. Мы сами по себе.

Аилань сжала губы в тонкую линию. Виета бы точно приехала к ним и оплатила кров и еду, распорядилась бы раздать одеяла, одежду и лекарства, сама бы перевязывала их раны. Но знали бы люди, что их «Золотая Свеча» сейчас в заточении во дворце. А если бы и узнали, то что? Махнули бы рукой.

После пытки огнём Аилань была ни жива, ни мертва. Виету наконец пустили к ней, но сколько бы та ни спрашивала и ни умоляла поговорить с ней, Аилань молчала. Но как только Виета сдёрнула одеяло, то застыла в ужасе. Аилань вялыми руками поспешила снова его натянуть.

— Виета, ты сможешь… — наконец прошептала Аилань, Виете пришлось наклониться к её губам, чтобы расслышать, — взять Эмина и уйти из дворца? Из столицы? Из Редаута?

Виета подняла голову, на ум пришла страшная догадка.

— Аилань… что сказал император? Что он сделал с тобой?

— Ты сможешь?

Виета сделала глубокий выдох.

— Не смогу, — призналась она. — Когда войска других княжеств пересекли границу, принцев и принцесс пускают только на передовую. Больше никак из дворца не выбраться. Даже в столицу нельзя. Я могла бы напроситься помогать раненым, но…

«Император вмиг всё поймёт и не пустит. А Эмина он отправит только в битву, где тот, скорее всего, погибнет».

— Ч-что император приказал тебе?

— Воевать, — без эмоций произнесла Аилань.

— Аилань. Если будет совсем тяжело, не делай этого. Я что-нибудь придумаю. Я уберегу Эмина.

— Как? Ты ведь не смогла уберечь даже меня.

«Я скорее обрушу Обсидиановый дворец всем на головы, чем позволю кому-то навредить тебе».

Виета отвела взгляд. В стороне что-то грохнуло — это Сона поставила на тумбу медный таз с прохладной водой и полотенцами. Она явно слышала последние слова.

По прибытии Аилань не пошла к императору, а он её не звал. Рейтану было достаточно отчёта с поля боя. Проходя мимо тронного зала, Аилань слышала, как генералы докладывают императору ситуацию:

— Мы пока удерживаем их у границы, но вражеская армия медленно продвигается вперёд. Не исключаю, что сражение может дойти и до Тхедаи. Перед ними нет других барьеров, кроме наших войск.

— Да пусть приходят. Посмотрел бы я, что они сделают, — усмехнулся император.

Казалось, Рейтан был в хорошем расположении духа, и никто не мог понять, о чём он думает. Тхедаи называли городом-ключом к столице. Его с Аматэ разделяло только ровное поле. Если сражение доберётся туда…

Аилань тихо прошла мимо. Она бродила по коридорам, пока в голове зрела мысль. Она завернула за угол и вздрогнула. Посреди пустого коридора у окна стояла её старшая сестра — одиннадцатая принцесса Юна.

Она родилась глухой и не умела говорить. Никто во всём дворце не слышал её голоса. Кормилица учила Юну языку жестов, но никто из братьев и сестёр, кроме Виеты, не выучил его, чтобы разговаривать с ней. Так Юна и бродила по дворцу подобно тени. Её так и звали — Тень. В детстве Аилань не понимала, что значит «глухонемая», и пыталась с ней разговаривать, приглашать в игры. Они почти ровесницы, и Аилань казалось это хорошей идеей, но Юна не реагировала. Аилань обижалась и в конце концов перестала к ней подходить. Много позже она всё поняла, но исправлять что-то уже было неловко и поздно.

Юна почувствовала, что на неё смотрят и обернулась. В глазах сквозила пустота равнодушия. Аилань с грустью подумала: «Неужели быть тенью подобно Юне — единственный способ остаться в стороне?»

Аилань дошла до другого крыла дворца и нерешительно остановилась перед дверью. Но прежде, чем успела постучать, дверь распахнулась.

— Илана. Можно с тобой поговорить? — выпалила Аилань.

Первая принцесса приподняла бровь. Никогда двенадцатая сестра к ней не обращалась. Но Илану уже ничто не удивляло в этом дворце, а потому она равнодушно махнула рукой и пригласила в комнату. Что может сказать ей «мелкая» сестра?

— Что тебе нужно? — спросила Илана.

— Виета говорила однажды, что ты очень хорошо знаешь отца. Знаешь… на что он способен.

— Не более того, что видела своими глазами.

— Илана… можешь спасти Виету и Эмина? Пожалуйста!

Аилань бухнулась на колени. Она хотела продолжить, но все слова, что собиралась сказать, испарились. В голову закрались сомнения. А если это ошибка? А если Илана обо всём расскажет отцу? Виета когда-то доверяла ей, но это было много лет назад. С тех пор они в ссоре, и кто знает, вдруг Илана захочет отомстить за давнюю обиду?

Аилань же не знала ничего об их отношениях, она не знала свою старшую сестру — Зимний Полдень… холодную и отстранённую. Илана стояла перед ней подобно ледяной статуе в струящихся шелках, и Аилань чувствовала её подавляющую ауру.

«Да они что, сговорились все?» — нахмурилась Илана. Её всегда устраивало, что младшие братья и сёстры держатся от неё подальше. После Виеты она не желала возиться с детьми. Но дети выросли, и детский страх перешёл в подозрение, презрение и опаску. Должно быть, Аилань пришлось пересилить себя, чтобы прийти.

— Ну? За разговор я тебя не съем. Говори, что собиралась. Отчего их вдруг понадобилось спасать? Это же не Виета с Эмином вляпались в гущу войны.

«В том-то и дело…» Аилань с усилием сделала глубокий выдох и села на полу.

— Илана… ты знаешь про вулкан Хайтана?

— Там проходят испытание музыканты огня. Я там никогда не была.

— Я была.

— Какой смысл? Ты ведь не заклинаешь огонь.

— Отец отправил меня туда, чтобы преподать урок. Сказал, что, если я не соглашусь участвовать в войне, он отправит к столбу Хайтаны Виету и Эмина. Они не выживут там, Илана! Спаси их! Я знаю, что вы с Виетой в ссоре уже много лет. Я не знаю всей истории, но ответь, сестра, ты ведь не желаешь ей смерти? Ты же вырастила её!

— Мелкая… — взгляд Иланы стал ледяным, и она медленно проговорила каждое слово: — Я не люблю, когда мной так нагло манипулируют. Я уже давала тебе совет и вижу, что он прошёл зря. Теперь ты решила, что можешь мной воспользоваться.

— Прости. Я не…

— Нынешнее положение Виеты и Эмина — это только твоя ошибка. Сиди ты тихо со своим ветром, ничего бы этого не было. Может, даже войны бы не было.

У Аилань болезненно сжалось сердце. К горлу подступили слёзы, но она их проглотила.

— Значит, ты не поможешь? Даже ради Виеты?

— И что ты хочешь, чтобы я сделала? Императору никто не может возразить. Ты попыталась и вот что вышло. Неужели ты думаешь, что у меня больше шансов?

— Я знаю. Я прошу… не говорить императору о моей просьбе. Я прошу тебя… вывезти Эмина и Виету из дворца.

Илана на миг замолчала.

— И как же я это сделаю?

— Я не знаю. Я… я могу усыпить стражу. Я знаю мелодию. Но мне нужна помощь.

— Если мелодия длиннее трёх нот, то стража поднимет тревогу раньше, чем ты закончишь. У каждого из солдат во дворце есть сигнальный огонь. Чтобы зажечь его, хватит мгновения. Усыпишь одного, всполошишь всех.

— Я… не знала.

— Разумеется, не знала, глупая малявка.

Илана отвернулась к окну. Качнулись золотые локоны. Аилань неуверенно смотрела в прямую, как струна, спину.

— Но ведь ты знаешь, Илана. Подскажи, как их спасти. Помоги. Только ты сможешь!

— И с чего ты так решила? — вздохнула Илана и потёрла точку у виска. — Я такая же невольница здесь, как и все остальные. Даже если ты сможешь вытащить Виету с Эмином из дворца, даже если они скроются от погони, даже если обогнут линию фронта, куда они пойдут? Думаешь, Виета так легко сможет найти работу и позаботиться об Эмине? Ты сама-то была во внешнем мире? Знаешь, как он опасен? Особенно во время войны. Особенно, когда эта война из-за Редаута. Стоит кому-то заслышать редаутский диалект, их разорвут на части. Здесь, пока ты выполняешь приказы императора, им хотя бы ничего не грозит.

Об этом Аилань не подумала. Каждое княжество имело слабо выраженный говор. Большинство его просто не замечали, а если и замечали, то обычно не обращали внимания. Так было в мирное время… Но теперь, когда Редаут развязал войну против всех …

На лице Аилань отразилось множество противоречивых эмоций, Илана прикрыла веки и начала теребить кольцо на пальце. «Правильно, может, хоть теперь эта мелкая научится думать. Выросла уже, а ума не прибавилось».

— Ну что? Всё ещё хочешь вызволить их из дворца?

— Хочу… — пробормотала Аилань.

— А ты не боишься, что я сейчас пойду к императору и всё ему расскажу?

Аилань покрылась холодным потом. Илана смотрела на неё свысока и жестоким способом учила не доверять никому.

— Боюсь, — призналась она. — Но император приказал мне убивать и ненавидеть. Я не смогу. А значит, Виета и Эмин…

— Сможешь. Любовь к близким всегда перевешивает сострадание к незнакомцам, — жестоко обрубила Илана и, чуть помолчав, добавила еле слышно: — И императору об этом прекрасно известно.

— Но они не все незнакомцы! — воскликнула Аилань, но тут же сомкнула губы и опустила покрасневшие глаза.

«Она знает кого-то на той стороне, — догадалась Илана. — Возможно, даже любит». Илана взглянула на сестру, что в отчаянии стояла перед ней на коленях. Даже если война не переломит её сострадание, в конце концов Аилань всё равно погибнет — от чужой руки или от своей собственной. Можно корить её за глупость и слабость, но войну начала не она, и не она её закончит. Заслуживает ли Аилань того, чтобы отдать этой войне своё сердце, своё милосердие, свой разум и свою жизнь?

Плечи Иланы опустились. Лёд светлых глаз сошёл и обнажил в них печальное море.

— Я что-нибудь придумаю. До тех пор молчи и делай, что говорит император.

Сюн несколько дней оставался в лагере Шуйфена, но новых сражений так и не состоялось. Обе армии застыли на своих позициях и внимательно друг за другом следили. Несколько раз музыканты перекидывались мелодиями, но на этом дело заканчивалось.

Сюн больше не слышал знакомых звуков, не чувствовал с той стороны ветра. Могло ли ему тогда показаться?

В конце концов он попрощался с молодым князем Реншеном и направился в сторону Ванлинда. Переступив границу, Сюн на миг остановился. Он не был на родине с тех пор, как Айварс напал на Данал. Сейчас, подойдя к Даналу с востока, Сюн чувствовал себя странно. Хоть Вэй и прислал птицу, что отвоевал школу и теперь ожидает брата там, после всей пролитой крови и разрушений эта крепость показалась Сюну чужой.

Деревянные ворота. Внутренний двор. Крыши крытых галерей. Сюн помнил, как впервые вошёл сюда… и помнил, как вышел. Помнил, что увидел. Трупы наставников и учеников. Одни умерли от колотых ран, другие от огня. Глава Сумон ещё сражался, а потом умер, стоя на коленях. Стрела в груди. Взгляд Айварса.

— Сюн.

Сюн вздрогнул, когда на плечо легла ладонь. Вэй сам вышел к нему во двор. Он уже снял доспехи и ходил в обычной одежде. Впрочем, меч и флейта всё ещё качались на поясе.

— Мне сказали, что ты приехал. Молодец, что так быстро. На передовой ничего не поменялось?

— Нет… когда я уехал, обе армии стояли на месте.

Сюн произнёс это отстранённо, всё ещё глядя перед собой. Тела… снова тела. После битвы ещё не успели убрать, и во дворе посреди бедлама громоздились сваленные в кучу мертвецы. Вот только на этот раз это были тела в красной-чёрной форме. Их кровь впиталась в землю и пепел. Интересно, те ли это люди, с которыми Сюн сражался тогда? Те ли люди… которых он учил пониманию стихии на уроке?

— Сюн?

— А… ничего.

— Вижу я твоё «ничего».

— Ты всегда всё видишь.

— Тебе тяжело здесь находиться?

— Нет… и да, — тихо ответил Сюн, но продолжил уже более непринуждённо. — Ничего, я быстро привыкну. Уже видел столько полей боя.

— На этом ты впервые сражался насмерть, был ранен, чуть не погиб, попал в плен. Неудивительно, что это место действует на тебя по-особенному.

— Ученикам пришлось хуже. Я не имею права падать духом.

— В моём присутствии падай, сколько влезет. Но раз уж ты завёл речь про учеников, то…

— Господин Сюнлин! — не успел Вэй закончить, как позади раздался голос.

Во двор выбежал худощавый юноша с растрёпанными тёмными волосами, а его глаза горели от радости.

— Джейдип, это ты? — удивился Сюн.

— Вы меня помните? — просиял он.

— Конечно, помню. Рад, что с тобой всё благополучно.

— А я так рад, что вы в порядке! После того как вас ранили из-за меня… а потом вы остались, чтобы помочь наставникам и главе, а потом…

Казалось, ещё немного и Джейдип заплачет. Вэй ободряюще хлопнул его по плечу.

— Он храбрый паренёк. Был нашим проводником на разведке. Теперь вот вступил в отряд заклинателей ветра. Сражался здесь как тигр, — хвастался Вэй, будто это был его собственный ученик.

— Ох, ты вступил в армию? — Сюн, в отличие от Вэя, воспринял это, скорее, с печалью.

— Конечно! Как я мог остаться в стороне, когда на наших землях такое! Однажды я сбежал, но теперь… — решительно говорил Джейдип, но Сюн тут же нахмурился:

— То, что ты сбежал, как тебе велели старшие, спасло тебе жизнь. То, что ты остался с младшими, возможно, спасло жизнь им. Ты бы здесь ничего не сделал, поэтому не вижу ничего такого, чего стоило бы стыдится.

Отповедь Сюна заставила Джейдипа удивлённо замолчать.

— Я говорил ему то же самое, — снисходительно улыбнулся Вэй.

— Господин Сюнлин, — замялся Джейдип — Если позволите, я бы хотел вступить в ваш отряд музыкантов.

Сюн сморгнул и посмотрел на Вэя:

— У меня есть отряд музыкантов?

Казалось, этот вопрос привёл Джейдипа в замешательство. То есть как это такого отряда нет?

— Похоже, у тебя появился повод его создать, — пожал плечами Вэй.

— Нет.

— Нет? — Выражение лица Джейдипа стало таким несчастным, что Сюн тут же изобразил на лице улыбку и мягко пояснил:

— Я уже оказывался в самой гуще боя и никому того не пожелаю. К тому же, если мне придётся думать о том, чтобы защищать…

— Я не буду вам обузой, господин Сюнлин! Больше нет! Я тренировался!

— Как и я, — раздался позади уверенный женский голос.

Едва взглянув на его обладательницу, Сюн тотчас её узнал. Слишком ярки были воспоминания о том инциденте. И всё же сейчас она выглядела взрослее, спокойнее и оттого гораздо красивее, чем в их последнюю встречу.

— Мерали. Здравствуй, — вежливо улыбнулся ей Сюн, как делал в школе.

Вэй неслышно вздохнул и отвёл взгляд. Отчего-то он всегда так делал, когда Сюн пытался быть вежливым с другими.

Однако вопрос с отрядом остался не закрыт, и когда Сюн уже хотел перечислить тысячу пятьдесят две причины, почему не собирался создавать отряд под своим началом, на его плечо снова опустилась братская ладонь.

— Смирись, — прошептал Вэй. — У тебя поклонники. И их больше, чем ты думаешь.

Они покинули Данал на следующий день и выдвинулись на запад. Князь Венмин двигался им навстречу. Он отвоевал у войск Редаута Вилмар, но увяз возле Артена. Айварс засел там крепко и не выпускал город из своих орлиных когтей ещё со времён пленения Сюна.

Жители уже месяцы выживали под властью захватчиков. Вначале Айварс даже позволял городу жить прежней жизнью, но потом, опасаясь шпионов, наглухо закрыл ворота, а всех пролетавших в небе птиц — бумажных и живых — приказывал сбивать. Также он отправил князю послание, что убьёт всех жителей, если на город нападут. Князю Венмину ничего не оставалось, как увести войска обратно в Вилмар и засесть там. Между городами был всего день пути.

— Айварс запер город, но сам как-то оказывается то в Редауте, то снова в Артене. Как ему это удаётся? Если только разведка совсем не рехнулась и не видела его в двух местах одновременно, — ворчал Вэй.

Его действительно волновал этот вопрос. Улизнуть из закрытого города мог разве что музыкант ветра — по воздуху. Но огонь не умеет проходить сквозь стены. А чтобы незамеченным пройти по чужой территории, Айварсу пришлось бы идти чуть ли не в одиночку под маскировкой. Разведка не могла прохлопать отряд, если бы такой вышел или спустился со стен — город окружён невидимыми соглядатаями.

— Может, его снова тут нет, — предположил Сюн.

— Было бы досадно. Но если он не появился на передовой в Редауте, то где ещё он может быть?

Отряды Вэя и Сюна намеревались затаиться близ Артена на безопасном расстоянии и послать весть князю, но разведка вернулась с интересной новостью: ворота города открыты, а внутри ни души.

— Как такое может быть? — нахмурился Вэйлин. — Асу, ты уверен?

Разведчик склонился перед ним в поклоне. Сюн пригляделся и вспомнил, что уже видел этого человека рядом с Вэем. Асун. Когда Вэйлин станет князем, Асун станет одним из его доверенных Стражей.

— Простите, молодой князь, мы не рискнули войти в город и проверить, но ворота ведут на главную улицу, и на ней пусто.

— Он оставил город? Может, он увёл войска, чтобы оборонять границы Редаута, а жителей взял как заложников для безопасного прохода? — предположил Сюн.

— Мы бы встретили его, тут одна дорога. Можно скрыть отряд, но не такую толпу. Здесь было много войск. Если только Айварс не сошёл с ума и не пошёл через Шуйфен.

— А может, пошёл? Например, решил напасть на их города?

— Это имеет смысл, но… Айварс не должен был почувствовать себя в ловушке и сбежать, если только ему не успели донести про Данал. Тц. А я так старался сделать всё быстро и тайно. Мы с отцом собирались взять его в клещи. Но даже если так, то почему в городе пусто? Слишком много заложников для путешествия. Ты уверен, что там никого? Ни живых, ни мёртвых? — обратился он к разведчику Асуну.

— На главной улице никого, молодой князь.

— Тогда нам придётся быть первыми.

Больше всего шансов сбежать в случае опасности было у музыкантов. Сюн хотел войти в город под видом путника, но Вэй категорически запретил:

— Айварс знает тебя в лицо. Не говоря уже о том, чтобы снова посылать тебя одного к этому чудовищу. Я не настолько плохой брат.

Затем на эту роль вызвались Джейдип и Мерали, и тогда возразил Сюн:

— Подвергать смертельному риску детей? Я не настолько плохой наставник.

Джейдип приуныл оттого, что «господин Сюнлин» в него не верит. Мерали особенно обиделась, что Сюн причислил к «детям» и её, ведь между ними была всего пара лет разницы. В итоге решили войти в город под покровом темноты и без музыки.

Ночь оказалась безлунной, и мрак стал им союзником.

Сюн накинул на свои белые одежды тёмный плащ с вышивкой одуванчика и карабкался на стену по верёвке. «Вот уж не думал, что мне когда-нибудь снова придётся делать это руками» — вздыхал он про себя. С тех пор, как Сюн изучил «Парение сойки», любые высоты перестали быть преградой, но тело отвыкло от больших нагрузок. Пусть Сюн и поддерживал форму фехтованием, но на самом деле не слишком усердствовал на этом поприще.

Вэй же, напротив, нечасто прикасался к флейте после окончания школы, а предпочитал укреплять тело и оттачивать мастерство фехтовальщика. Он уже бодро забрался наверх и, нахмурившись, смотрел на город. Сюн хотел спросить, в чём дело, но едва поднялся, как всё понял.

Силуэт города чернел на фоне звёздной ночи. Ни звука вокруг, ни факела, ни единой свечки. Словно Артен вымер. И от этой тишины кровь стыла в жилах.

Вэйлин жестом скомандовал спускаться по внутренней стене. Когда стопы коснулись камней городской улицы, все замерли, но вокруг по-прежнему не раздавалось ни звука. Отряд рискнул зажечь несколько факелов.

В смоляном сумраке они бегали по домам, двери которых были распахнуты. Все вещи жителей были оставлены так, словно хозяева ненадолго отлучились и вот-вот вернутся. В богатом доме Вэй обнаружил котёл с остывшей едой над истлевшими углями. Еда покрылась слоем жира, а вокруг летали мухи. Всё ещё слабо чувствовался запах тушёной говядины.

— Когда Айварс закрыл город, людям всё ещё надо было что-то есть. Это объясняет отсутствие скотины. За месяцы плена жители, должно быть, перебили её всю. Возможно, даже перешли на собак и кошек.

От слов Вэя Джейдип поёжился. У него дома как раз жила старая кошка, которую он с детства любил. На миг он представил, что было бы, окажись на грани такого же голода его семья, и ответ ему не понравился.

— Скотины нет, но люди где? — Мерали нетерпеливо пнула камешек.

— Если их куда-то увели, то должны были остаться следы. Раз в городе пусто, то опасности нет. Днём сможем осмотреться получше.

— Ну и вонь здесь, — Джейдип закрыл нос рукавом. — Прокисшая еда, помои и отхожие места.

— И что-то ещё, — пробормотал Сюн, принюхиваясь.

— Ты о чём? — спросил Вэй.

Но не успел Сюн ответить, как музыкант из отряда Вэя выбежал из-за угла и воскликнул.

— Господин Вэйлин! Масло! Все крыши им пропитаны!

В этот момент небо осветила стая огненных стрел. Вылетевшая из-за городских стен она спикировала на крыши, и пламя тут же принялось пожирать всё вокруг. Артен — многолюдный город, и дома стояли друг к другу очень плотно. Пожар быстро охватил половину города.

— Улетаем отсюда! — скомандовал Вэй.

Музыкант из его отряда среагировал первым, и едва он взлетел под звуки собственной флейты, как мешком рухнул на землю. Из груди торчала стрела. Вэй бросился к нему и положил палец на шею. Мёртв.

— Проклятье. В воздухе мы — удобная мишень на фоне огня. Попробуем через ворота!

Отряд побежал на запад. На центральной улице они хорошо просматривались для невидимого врага, и стрелы накрывали их градом. Сюн замедлился, чтобы наиграть «Воздушный щит». Не бегу мелодия получалась торопливой, но ветер откликался и сбивал с траектории стрелы над их головами.

Вэй справедливо опасался засады у ворот, но они, вопреки предположению, оказались просто заперты снаружи. Мерали начала играть «Парение сойки», как Сюн схватил её за руку.

— Поднимешься, и тебя подстрелят.

— А так не подстрелят? — вскинулась она, но через миг опомнилась, с кем говорит, и растерялась.

— Так они хотя бы стреляют вслепую, — пояснил Сюн, не обратив внимания на её вспышку.

Огонь, как росчерки золотой туши, плясал на тёмном полотне неба. Дым накрывал улицы плотным саваном. Снопы искр щёлкали со всех сторон, пугая настороженный разум. В глазах и носу чувствовалось жжение. Становилось трудно дышать и тяжело думать.

Вэй просчитывал в уме варианты. Он укрыл войска в отдалении, и они вряд ли вмешаются без приказа. Там не осталось ни одного командира с такими полномочиями. Вэй уговорился с офицерами, что в случае опасности пошлёт в небо огонёк, и только тогда они придут на помощь. Но на фоне такого пожара, одинокий огонёк никто не увидит. Должно быть, войска сейчас в смятении из-за ситуации, и сами станут лёгкой добычей, когда враг их найдёт.

Соваться к воротам изначально было сомнительной идеей, и Вэй был готов к бою, как с солдатами, так и с музыкантами огня, но их просто заперли в погибающем городе задыхаться. Оставался только путь по воздуху. Не может же быть, чтобы войска Айварса незаметно обступили плотным кольцом все стены. Судя по количеству стрел, тут пара отрядов — не более. Где-то наверняка есть свободный участок стены. Вот только проверить они могут, лишь попробовав взлететь, а Вэй не собирался больше терять людей.

— Вэй, просто взлетаем. Один играет в воздухе «Парение сойки», другой с земли — «Воздушный щит». Давай скорее, пока ещё играть можем.

Сюн закрыл рукавом нос и откашлялся. Рядом щёлкнул сноп искр и больно кольнул шею. Вэй тоже подумал об этом, но одно не давало покоя:

— Кому-то одному придётся остаться.

— Господин Вэйлин, позвольте мне. Для меня будет честью!..

— Молодой князь! Леир готов отдать за вас свою жизнь!

Все люди Вэя наперебой начали предлагать себя в качестве жертвы. Вэй стиснул зубы, пока рядом не раздался голос.

— Нет нужды. Я буду играть «Воздушный щит».

— Сюн! И речи быть не может! — Вэй чуть не задохнулся от возмущения, глядя на эту спокойную улыбку.

Джейдип в отчаянии схватил Сюна на рукав:

— Господин Сюнлин, прошу вас, только не снова!

Сюн забрал у него свою руку и мягко пояснил:

— Всё будет хорошо, Джейдип. Я не собираюсь умирать здесь. Я предлагаю себя, потому что уверен в силе своего «Щита». Я гарантирую, что он отразит любую стрелу — из металла или огня. Когда все безопасно перелетят через стену, двое последних задержатся на ней и спрячутся за парапет. Один будет играть «Воздушный щит» над собой и товарищем, другой прикрывать оставшегося внизу. Так мы поднимемся все.

Мягкая улыбка Сюна быстро успокоила всех, но на Вэя этот трюк не действовал никогда, ведь он отлично знал природу этой улыбки.

— Трое играют «Парение», трое — «Щит». С последними сделаем так, как ты сказал, но это будешь не ты, Сюнлин, — категорично отрезал он.

Сюн не стал спорить в такой ситуации. Он только наиграл «Чистое небо», чтобы расчистить пространство от дыма. Стало вмиг легче дышать, но действовать надо было быстро.

Джейдип вызвался лететь в первой тройке. Он хотел глубоко вдохнуть, но тут же закашлялся. На висках выступила испарина, и он крепко вцепился в свою флейту.

— Джейдип, — вывел его из паники мягкий голос, — всё будет хорошо. Ситуация Данала не повторится.

Он выдохнул и кивнул. Данал оставил неизгладимый шрам на них обоих, и Сюн всецело понимал, как эта ситуация до ужаса напоминает то нападение. Но Джейдип решил, что больше не повторит свою ошибку. Его «Парение сойки» прозвучало на удивление спокойно и ветер вёл себя покладисто, будто и впрямь подхватил маленькую птичку и нёс её вверх на своих потоках.

Едва музыканты оказались в воздухе, стрелы и впрямь снова полетели в них. Но стоило наконечникам приблизиться на расстояние шага, как стрелы отлетали прочь от невидимой преграды. Вэй определил, что стреляли с юго-западной стороны. Там возле леса зеленели холмы. Если смотреть с них, то хорошо видно любого, кто воспарит над городской стеной. Но стрелять оттуда? У Айварса потрясающие лучники.

Понадобилось чуть меньше часа, чтобы переправить за стену всех. Город к тому времени уже превратился в коронованную огнём пылающую бездну. Наутро от него останутся только безжизненные угли.

Последние из отряда дышали уже с трудом и чудом смогли сыграть «Парение сойки» и «Воздушный щит» без ошибок. К тому времени, как все спустились, уже подоспел отряд вражеских солдат, но среди них не оказалось ни одного музыканта, и бой закончился победой. К рассвету отряд Вэя уже благополучно воссоединился с войсками.

Когда мягкий свет тронул горизонт, Сюн с грустью смотрел на дымящийся город. Если жители живы, им некуда возвращаться. Сюн надеялся, что отец позаботится о них. Но кто знает, чем закончится война.

Сюн вздохнул и пристально посмотрел на восток. Он так стоял некоторое время, не двигаясь, словно силился разглядеть в том направлении что-то важное.

— О чём думаешь? — спросил его Вэй.

— О ком.

Вэй тут же всё понял.

— Лань в порядке. Верь в это.

— Я знаю…

Проходившая мимо Мерали бросила на Сюна нечитаемый взгляд, отвернулась и ускорила шаги.

— Самое главное, что мы избежали ловушки.

Вэй размял плечи и умыл лицо. Сюн успел подремать пару часов, но Вэй со вчерашнего дня не смыкал глаз. Он отдавал распоряжения, слушал доклады и планировал маршрут по картам.

— А войска Айварса?

— Их тут нет. Единственными отрядами были лучники. Вряд ли Айварс рассчитывал, что они одолеют нас. Он оставил их на убой.

— Может, он рассчитывал, что мы всей армией войдём в город, и тогда…

— И тогда бы ему сказочно повезло. Но сдаётся мне, Айварс просто хотел нас задержать. Он явно знает, что мы у него за спиной.

— Он хочет убить нашего отца раньше, чем мы придём на помощь? — содрогнулся Сюн.

— Не бойся. Отец способен о себе позаботиться, да и дядя помогает.

— Разве ты не говорил, что молодой князь Койдена тоже придёт?

— Тут… проблема, — Вэй с досадой скривил губы. — Мне доложили, что армия Койдена уже ушла вперёд через Шуйфен. И командует ими не Кайдан, как я думал, а сам князь собственной персоной. Тут я просчитался. Прости, что вселил надежду, но рассчитывать мы можем только на себя.

— Когда выдвигаемся?

— Немедленно.

Между Вилмаром и Артеном проходит широкая просека, по которой часто ездят путешественники. Перелётные птицы часто пролетали этой дорогой на более тёплый восток, когда воздух приближающейся осени озолотит травы и тронет янтарём древесные кроны.

Дрозд летел вдоль просеки, как вдруг почувствовал, что воздух впереди раскалился. Повинуясь своему птичьему инстинкту, он завис в воздухе как раз вовремя, чтобы не подпалить перья, и с испуганным криком бросился в обратную сторону.

Посреди просеки светилась огненная куполообразная клетка. Воздух вокруг неё подрагивал от жара. А внутри жались друг к другу несколько тысяч людей. Все их одежды, несмотря на холодное утро, взмокли от пота, лица покраснели от огненного жара. То и дело раздавались стенания и плач. Ветер доносил их мольбы о помощи до стен Вилмара, и князь Венмин слушал их с тяжёлым сердцем.

К нему тихо подошёл Хранитель Долины и на немой вопрос покачал головой.

— Ветром такую не сдуть. Вода тоже не поможет. Будь здесь хоть все музыканты Шуйфена и обрушь на эту клетку наводнение, люди скорее задохнутся или сварятся вживую от пара.

Венмин кивнул, словно так и думал, хотя до последнего надеялся, что не придётся играть по правилам Айварса. Что задумал этот вероломный принц? Много месяцев притворялся для жителей Артена милосердным, а теперь поставил их как живой щит между своей армией и войсками Ванлинда.

Ответ долго ждать не пришлось. Гонец принес приглашение на переговоры. Не будь сейчас тысячи его людей в смертельной опасности, князь Венмин не стал бы вести никаких переговоров. Он бы предпочёл воссоединиться с сыновьями и ударить по захватчику изо всех сил. Но от Вэя не прилетало птиц — ни живых, ни бумажных. Говорят, Айварс тщательно следит за небом, чтобы не пролетела и муха. Но это ему ничего не даст. Перевес на этой войне наконец сместился в сторону Ванлинда, и Айварс это знает. Что он захочет выторговать за счёт заложников?

Они встретились посреди открытого поля под красным навесом. Стража осталась в паре десятков шагов. С собой было решено взять лишь двоих, и они замерли безмолвными изваяниями возле своего господина. Венмин доверял Лацуо и Уйнану как самому себе, а потому не опасался за свой тыл. Вокруг Айварса тоже сновали двое, которые скорее выглядели слугами, чем воинами, но Венмин не смел терять бдительность. Принц не выглядел напряжённым. Он сидел в деревянном кресле и держал на коленях костяной рог. Его лицо ничего не выражало, словно его не волновали ни победа, ни поражение.

— Мне нужно всё то же, — ответил на заданный вопрос Айварс, словно был хозяином положения, — чтобы ваша армия не вмешивалась в происходящее. Я ведь уже просил об этом, когда в Редауте гостил второй молодой князь Сюнлин.

— И что бы вы сделали, если бы армия не вмешивалась? Предали бы мои земли огню и мечу?

— Не сравнивайте меня с моим вторым братом, — нахмурился Айварс, в голосе проступили едва заметные эмоции и тут же пропали. — Жителям городов ничего бы не угрожало. На самом деле им всё равно, кто правит, пока это не отражается на их маленьких повседневных жизнях.

— Я вижу, как оно «не отражается», — в раздражении бросил князь, кивнув на огненную клетку, чей купол возвышался даже над верхушками деревьев.

— Я прошу прощения за это, — ответил Айварс таким смиренным тоном, словно и впрямь извинялся. — Обстоятельства вынудили меня действовать радикально. Если они продолжать на меня давить, то не оставят мне выбора и виноваты в трагедии будут исключительно сами.

— Это какие обстоятельства?

— Первое из них — вы. Второе — ваши сыновья.

Венмин нахмурился. Он не получал вестей от сыновей, но это не значит, что их не получал Айварс. Что происходит на востоке?

— Оба ваших сына сейчас на пути сюда, — любезно пояснил принц. — И я вовсе не заинтересован, чтобы меня обступали со всех сторон. Для полководца — это плохая позиция.

— Так забирайте свои войска и уходите. Никто вам в этом не мешает.

Айварс подал знак рукой и ему поднесли вино. Он жестом предложил вино и князю, но тот не ответил. Айварс пожал плечами.

— Это вам так кажется, но я отрезал себе путь назад в тот момент, когда перешёл границу… или он оказался отрезан уже давно — в день, когда я родился в императорской семье? А там либо власть, либо смерть, — сказал он, слизывая красную жидкость с губ. — Видите, как я с вами честен? Всё потому, что я вовсе не монстр. Я правда старался быть справедлив к вашим людям, но теперь на кону моя жизнь. Не вините меня за жестокость.

— Мне вас пожалеть? Вы пытали моего сына.

Взгляд князя стал острее кинжала. Айварс же напротив опустил свой.

— …Я не отдавал такого приказа, — поспешил ответить он.

— Отдавали или нет, в ваших руках его почти замучили до смерти. Он жив не благодаря вам.

— Мы на войне. На войне есть и пленные, и мёртвые.

— Эту войну развязали вы. Вы вошли в мой дом под личиной гостя и нанесли удар в спину.

— В ваших устах это и впрямь звучит так, будто я сделал что-то ужасное. Но знали бы вы, сколько лет я живу в ожидании удара в спину.

— Вы выбрали неудачный момент, чтобы жаловаться на жизнь, принц Айварс. Да и я не подходящий для этого собеседник.

Венмин не собирался это терпеть. Айварс может сколько угодно жонглировать словами, выдавая чёрное за белое, но это не изменит его поступков. Однако принц не обратил внимание на этот выпад и продолжил свою мысль. Намеревался ли он закончить партию или отчаянно хотел быть понятым, никто не мог сказать. В конце концов, учитывая обстоятельства его жизни, что удивительного, что Айварс искал понимание не у собственной семьи, а у врагов.

— Я жив, потому что бью на опережение. Вы ненавидите меня за мои действия, потому что они противоречат вашим принципам. Ваш младший сын мыслил так же, и с ним я, к слову, рад был свести недолгое знакомство. Принципы хороши в малых делах, но в больших они мешают. Из-за их отсутствия я зашёл так далеко в ваши земли. Из-за их наличия вы до сих не можете у меня эти земли забрать. Принципы на войне ведут к поражению. Принципы во власти ведут к гибели. Хороший правитель всегда должен быть готов, что его назовут плохим, и, несмотря на это, действовать. Вам стоило бы научить этому сыновей, потому что ни власть, ни война никому не позволят остаться праведниками. И разочарование будет болезненным… если ваши дети до него доживут.

Венмин подавил желание сжать руки в кулаки. Айварс явно рассчитывал на его гнев, и по этой причине приплёл к своим рассуждениям Сюна и Вэя. Но князь занимал свой трон не один год. Он сам учил Вэя распознавать словесные ловушки.

— Принц, что никогда не правил, учит меня быть правителем. Мужчина, что никогда не имел семьи, учит меня воспитывать детей. Разбойник, что от безысходности держит в заложниках невинных людей, говорит мне о вреде принципов. Не на мои ли принципы вы уповаете в надежде на собственное спасение, принц Айварс?

Айварс не успел ответить, а может, и не собирался. Позади пропела сигнальная труба.

— Ваши сыновья прибыли. Мне пора их встретить. Помните, князь: вмешаетесь — погибнут заложники. Не вмешаетесь… погибнут ваши дети.

— Или мои дети одолеют вас.

— Маловероятно.

Отрядам Ванлинда недолго удалось сохранить свои шаги в тайне. Пара засад, и оба войска уже стояли друг напротив друга на открытой просеке. Авангарды выступили вперёд, фланги скрылись в тени деревьев. Однако даже так было видно, что солдат в светлой униформе Ванлинда на порядок меньше, чем в красной — Редаута.

Вэйлин командовал лишь небольшой частью армии, которая могла бы засвидетельствовать своё присутствие на границе с Редаутом и не сильно ослабить Ванлинд. Они никогда не должны были столкнуться лоб в лоб с войсками Айварса, лишь оказать помощь основной армии. Но вот вражеские войска перед ними, а они одни.

— Где армия отца? Разве мы не должны были ударить одновременно? — спросил Сюн.

Вэй осмотрел ряды противника придирчивым взглядом. Затем наиграл на флейте «Парение сойки» и ненадолго взлетел в воздух. Чья-то нетерпеливая стрела тут же устремилась к нему, но «Воздушный щит» Сюна не оставил ей шанса. Вэй как ни в чём не бывало плавно опустился на землю и покачал головой.

— Возможно, ни отец, ни дядя, ни вообще кто-нибудь с той стороны не поможет.

— Как так? — удивился Сюн.

— Если Айварс забрал всех жителей Артена, то, скорее всего, использует их как заложников. Он не стал бы разворачиваться к нам, если бы не был уверен в защите тылов. Мне не видно, что происходит у стен Вилмара, но сам принц Айварс сейчас перед нами и явно нацелился на нас. Так что не рассчитываем ни на чью помощь, надеемся только на себя, — последнее предложение Вэй сказал для всех своих офицеров и стражей.

Протяжно запели трубы. Низкие и высокие ноты сплелись в единый узор, призывая пламя. Оно прокатилось волной от флангов и перекинулось на лес. Древесные кроны вспыхнули факелами. Справа, слева и позади войск Вэйлина занялся пожар. Резервным отрядам, что скрылись в лесах, пришлось выйти, чтобы не задохнуться.

— Вот гад, — стиснул зубы Вэй. — Джейдип, Мерали, Асу, идите к арьергарду. Постарайтесь потушить пламя и обеспечить нам проход для возможного отступления. Предпочитаю сражаться, не находясь в ловушке. Сюн, ты нужен мне здесь.

— Командуй.

— Надо сбить с них спесь, так что заходим с козырей. Сыграй «Испытание ветра».

Сюн без лишних слов начал длинную мелодию. Здесь она шла легко и приятно. Западный ветер откликался немедленно и не встречал сопротивления. Когда с неба упали первые снежинки, авангарды уже схлестнулись в битве. Когда земля покрылась алмазным инеем, в бой вступили основные силы. Кажется, Вэй и Айварс поставили всё на эту битву и намеревались закончить её до заката.

Ветер Сюна прошёлся по их рядам неистовым бураном. Солдаты Ванлинда почувствовали на спине лишь холодок, но по редаутским воинам разъярённый ветер ударил в полную силу. Их ладони примёрзли к оружию и болели, осколки льда царапали лица, снег бил в глаза, дыхание перехватывало от холода, а ноги едва могли оторваться от промёрзлой земли. Свирепые порывы ветра хлестали, как острые ножи, вонзающиеся глубоко в кости и нутро людей, и вызывали всеобщий ужас.

В сторону Сюна тотчас полетели стрелы с красным оперением, как будто Айварс точно знал, где тот стоит. Музыканты ветра сотворили «Воздушный щит», и только тогда Вэй понял, что совершил ошибку. Защищая изо всех сил брата, он оставил один на один с огнём своих солдат.

Когда Вэй услышал их предсмертные крики, было уже поздно. Буран Сюна подобрался к центру их армии и разбился об огненную воронку. Сотканный из пламени ураган прошёлся по полю боя. Холодный и горячий воздух схлестнулись, образуя туман. Плотная дымка накрыла солдат обеих сторон, и отряды разметало в разные стороны. Никто уже не мог понять, где фронт, а где тыл, где союзники, а где враги и в какую сторону пробиваться. Только вдалеке мерцали странные оранжевые огоньки.

Вэй сжал переносицу. Снова ошибка. Айварс использует против него его же ходы. Вэй мысленно клял себя за самоуверенность. Первый принц буйствует на территории Ванлинда почти год. За это время было неисчислимое множество битв и мелких стычек. Айварс прекрасно научился справляться с ветром. Если князь и Хранитель Долины сообща не могли ничего ему противопоставить столько времени, то что смогут Вэй и Сюн?

— Проклятье! — ругал себя Вэй.

— Брат, я сдую туман.

— Давай… только в нашу сторону. Пусть скроет нас, а их обнажит. Перегруппировка! Временно рассредоточить ряды!

Сюн начал играть длинную версию «Призыва ветра». Когда закончил, то густой туман сдуло с поля боя, как облачко пара над чашкой… и перед всеми предстала ужасающая картина.

Трупы солдат в светлой форме Ванлинда усеяли поле. Всех их безжалостно пронзили стрелы с красным оперением. Солдаты Редаута же почти не пострадали. Они отступили к арьергарду и теперь вновь перестраивались, чтобы атаковать.

— Должно быть, они сразу отошли, когда налетел туман. Они всё знали. И тогда их лучники… Проклятье!

— Господин Вэйлин, позвольте совет, — обратился к нему офицер.

Так вышло, что в небольшом войске Вэя за главного был лишь он, так как все генералы обороняли Ванлинд и находились подле князя.

— Слушаю.

— Поле боя недостаточно велико, чтобы мы могли надолго скрыться в тумане. Нам стоит занять оборонительную позицию и послать за помощью к князю.

— А что путь к отступлению? — нахмурился Вэй.

Над головой засвистели стрелы, и рядом стоящие воины поспешили прикрыть щитами Вэя и Сюна.

— К сожалению, музыканты не смогли сбить пламя. Оно только усилилось, — продолжил офицер.

Сюн выглянул из-за щита и осмотрелся. К сожалению, из-за тумана было не разглядеть леса, но доносящийся дым и жар говорили о том, что всё вокруг полыхает, а эта просека стала для них смертельной ловушкой.

Вэй глянул на притихшего брата. Если бы Сюн мог сбить пламя, то уже бы вызвался. К сожалению, даже талант не всесилен, и чем неистовей они будут пытаться затушить огонь, тем ярче запылает его зарево.

— Если бы князь мог помочь, он бы уже это сделал, — медленно ответил Вэй. — Уйти мы также не можем. Удара в лоб не выдержим. Остаётся одно — найти и убить Айварса. Иначе рано или поздно он убьёт здесь всех нас.

Без магии музыки погода стояла почти безветренная, и серые щупальца дыма вздымались прямо к небесам. Такое пожарище, должно быть, видно из Вилмара. Но Айварс смотрел на густое облако тумана перед собой. Он скомандовал замолчать и прислушался. Тихие шорохи противника тонули в треске пожара. Принц приказал усеивать туман стрелами, но снова ничего не услышал, будто они улетали в пустоту.

Ничего. Жар от огня скоро испарит всю влагу и туман рассеется. Спрятаться негде. Отряд в тылу следит за армией в Вилмаре. Едва та выступит, как огненная ловушка над жителями Артена захлопнется и унесёт тысячи жизней. Пойдёт ли на это князь Венмин? И если пойдёт, то справится ли с ним Айварс?

Наступления принцев на другие княжества давно захлебнулись. Враги уже перешли границу Редаута. Пока их остановили, и едва ли враги пройдут дальше того, что уготовал им император. Однако Айварс остался один на чужой территории и в окружении.

Принц не сомневался, что отцу безразлично его положение. Айварс провалил своё наступление — это всё, что будет иметь значение, если он выживет и доберётся до дома. Рассчитывал ли император на это с самого начала? Использовал ли своих сыновей как пешки, чтобы раззадорить другие княжества и таким провокационным способом «пригласить» их на свою территорию?

Айварс покачал головой. Какая разница?

Его размышления прервала мелодия флейты. Сюнлин снова призывал буран. Возможно, Айварс совершил ошибку, оставив его тогда в живых.

— Цельтесь на звук. Убейте Сюнлина.

Стрелы не достигли цели. На этот раз Сюнлин не один, его защищают, и Айварс приказал воинам атаковать в том направлении. Неважно, что враг невидим, он малочислен, и отступать ему некуда. Однако не успели солдаты добежать до границ тумана, как мелодия внезапно смолкла. Начавший зарождаться буран стих. Айварс заинтересованно приподнял бровь.

Затем мелодия раздалась с противоположной стороны. Айварс прислушался. Мелодия другая, но вступления похожи. Он снова почувствовал, как похолодел воздух, но это ощущение быстро исчезло из-за жара горящих вокруг деревьев. Снова и снова мелодии раздавались с разных сторон, и Айварс понял, что это вовсе не Сюнлин. Он играл первым, а теперь другой мотив подхватили остальные музыканты ветра.

Что они пытаются сделать? Уже должны были понять, что морозом такой пожар не затушить.

Но чем чаще раздавалась мелодия, тем гуще и плотнее становился воздух. Столкновение холодного и горячего порождало водянистый туман, и вскоре всё поле боя снова было покрыто невесомой дымкой. Стоило Айварсу осознать это, как он схватил с пояса костяной рог и просигналил сбор.

Каким бы густым ни был туман, звук рога всегда направлял его людей… только в этот раз вместо союзников к нему подлетели две тени. Айварс успел увернуться, и мимо его щеки острым холодком пролетело воздушное «лезвие». Слух уловил две одинаковые мелодии: одна вдалеке косила его людей, другая раздалась совсем рядом.

Айварс снова протрубил сбор. Слишком много людей он послал вперёд. Слишком далеко в погоне за Сюнлином. Но раньше, чем звук рога смолк, «лезвие» таки настигло. Айварсу отрубило кончик пальца, и он выронил инструмент. Тут же из тумана на него налетел меч. Айварс встретил его своим мечом и легко отбил, и только тогда увидел нападавшего.

— Молодой князь Вэйлин.

Его серебристые доспехи покрывала копоть, а белый плащ и кончики волос подпалены. Значит Вэйлин под прикрытием тумана прошёл через горящий лес и намеревался теперь быстро убить главу армии и скрыться. Опрометчиво.

— Все ко мне! — крикнул принц.

Неважно сколько людей соберётся. Даже без рога принц был лучшим воином Редаута и мастером фехтования. Излишняя самоуверенность и разница в опыте погубит молодого князя.

Из тумана стали появляться его солдаты. Быстро оценив ситуацию, одни схватились за мечи, другие за музыкальные инструменты. Но не успели они сделать и пары движений, как острый порыв ветра отбросил их прочь. Незащищённые руки музыкантов сочились кровью от глубоких порезов, у иных почти отрезало пальцы. Воины в доспехах пришли в себя раньше, но были более медлительны. Штормовой ветер уже теснил их с такой силой, что каждый шаг был похож на то, будто они пытались сдвинуть гору.

А нефритовая флейта всё продолжала играть и плести из тумана узор причудливых мелодий.

— Так вы оба здесь. Прекрасно.

Губы Айварса тронула лёгкая улыбка. Глаза засияли, как обсидиан на ярком свету. Принц почувствовал прилив воодушевления, словно вылетевший на охоту орёл. И больше у него нет причин щадить никого из врагов.

На Вэя обрушился град ударов такой силы, что он ему пришлось крепче сжать рукоять. Он считал себя хорошим фехтовальщиком, но Айварс с первых ударов показал ему, сколь велика между ними разница.

Вэй волновался, смогут ли его ближайшие стражи и Сюн справиться с окружением принца и выиграть время, но вскоре Вэй успевал волноваться только за себя. Он провёл несколько точных выпадов, но все их остановили. Клинок Вэя не мог найти ни одну лазейку, будто бил по сплошно металлической стене, в то время как вражеский меч уже несколько раз оказывался в опасной близости от его глаз, горла и сердца.

Глаза Айварса блестели азартом битвы. Клинок порхал в смертельном танце, будто весил не более крыла бабочки. Вэй старался перехватить инициативу, но раз за разом её упускал.

Сюн видел, что битва брата затянулась. Музыканты ветра снова и снова играли «Серебряный иней», и туман путал направление обоих войск, но вечно так продолжаться не может. Сюн остановился и вытер рукавом горячие капли со лба. Вэй приказал ему не рисковать понапрасну. Если положение станет опасным, Сюн должен отступить и прислать подмогу. Стражи Вэя отвлекают воинов Айварса неподалёку. Сюн слабо различал мелодии их флейт. Но отступить значило оставить брата здесь одного.

Сюн крепче сжал флейту. Даже измазавшись в копоти, среди тумана он был похож на одетого в небесный иней, и заметить его можно, только столкнувшись лоб в лоб. Он сможет.

Красно-чёрная униформа Редаута виднелась куда лучше, и Сюн смог вовремя сориентироваться и остановить их приближение раньше, чем был замечен сам. Однако после этого ему снова и снова приходилось менять позицию. Может, туман и застилал глаза, но не закладывал уши, и враги знали, что среди них нет флейтистов.

Так Сюн продолжал отвлекать внимание от Вэя на себя, но эффект неожиданности быстро испарился. И вот уже они оба не могут скрываться в сердце чужой армии. Сюн прислушался. С другого конца поля боя больше не доносился «Серебряный иней», значит музыканты ветра заняты, и туман скоро рассеется, а звон клинков лишь нарастал.

Тогда Сюн остановился, сделал глубокий вдох и снова поднёс к губам флейту. В воздухе раздался зловещий протяжный звук, будто эхо в безлюдном ущелье. Второй звук — донеслось завывание призраков. Третий — лицо обдало ледяным ветром. Он всё дул и дул, поднимая в воздух каменную крошку и пыль. Дул так громко и нестерпимо, словно срывал с костей плоть. Клокотал, как бурная река в разливе.

Этот ветер вобрал в себя и огонь, и туман, и влагу и закружил в неистовом урагане. Любого, кто рисковал коснуться, ураган поглощал в поток. Любого, кто приближался, затягивал, грозя разорвать на части. И лишь в его сердце по-прежнему царил полный штиль.

— Сюн!

Сюн глубоко погружался сознанием в мелодии, обнажал перед ветром свою душу, а потому эффект выходил мощным и продолжительным. Благодаря этому, он мог призвать буран в пустыню и договориться с разъярённым ветром. Это было его преимуществом… и слабостью.

Сюн отнял от губ флейту и сделал вдох, будто только что вынырнул из глубокой реки. Сознание прояснилось, и Сюн понял, что его заслонил собой Вэй. Айварс тоже стоял недалеко и с любопытством смотрел то на Сюна, то на ураган вокруг.

— Любопытно. «Глаз бури», верно? — спросил принц. — Выглядит грозно, но на самом деле не так смертельно. Хотя вряд ли кто-то рискнёт приблизиться и проверить. Замечательная мелодия, когда не хочешь, чтобы кто-то мешал. Ваш арсенал музыканта поистине выдающийся, молодой князь Сюнлин.

— Премного благодарен за похвалу, принц Айварс, — ответил Сюн, но в душе подумал: «Откуда он знает?»

Не то чтобы эта мелодия была тайной, но игралась редко. Эффект кажется разрушительным, но человека не убьёт. Только помотает и очень далеко отбросит. Притом ураган не различал врагов и союзников. Призывать его посреди боя двух армий неразумно. В схватке же один на один музыкант попросту не успеет закончить. Мелодия требует долгого и точного исполнения, и противник ждать не станет. Она создана, чтобы посеять хаос везде, кроме маленького островка в сердце бури. Как и сказал Айварс: чтобы ничто и никто вокруг не отвлекали.

Сюн и Вэй были одни в рядах вражеской армии, и Сюн рискнул. Теперь он отрезал Айварса от его солдат. Никто не придёт к нему на помощь, пока дует ветер… правда дуть он будет недолго.

— Вэй, поторопись, — шепнул Сюн.

Вэйлин сорвался с места и сделал обманный выпад. Айварс легко считал намерения, и Вэю пришлось отступать. Сколько бы он ни пытался достать противника, первый принц всегда оборачивал его выпады против него. Сюн смотрел на их поединок и поверить не мог, что его брат может так легко уступать в фехтовании. Уже то, что он не получил серьёзных ран, казалось чудом.

Сюн опасливо косился то на ураган, который долго не протянет, то на Вэя, который мог протянуть ещё меньше. Вэй напоминал дикого кота, который раз за разом бросается на волка и не может одолеть. Насколько же самоуверенными они были, чтобы явиться прямо в его когти? Сюн на миг подумал, что если бы Айварс вступил в полноценный бой в Данале, то Сюн не дожил бы до плена.

Айварс замахнулся мечом и прямо в воздухе резко изменил направление. Вэй заблокировал большую часть удара, но его меч вдруг дрогнул, и Вэй с ужасом смотрел, как по лезвию пошла трещина. Мгновение, и клинок разломился пополам, осколки разлетелись в стороны, а плоть встретила холодный металл.

Вэй издал тихий стон. На лице выступили капли пота, а одежду над кирасой окрасила красная полоса. От удара его отбросило назад. Сапоги прочертили на земле колею. Ладонь сжимала рукоять сломанного меча.

— Разве вы не получили от Ирианда зачарованные мечи? Стало быть, оставили свой? — качнул головой Айварс. — Напрасно.

Занесённый клинок блеснул холодным бликом. И когда Айварс собирался опустить его на поверженного противника, он почувствовал у щеки дуновение и шагнул в сторону. Воздушное «лезвие» пролетело мимо и исчезло в потоке урагана. Айварс поднял на Сюна холодный взгляд.

— А я-то думал, что у нас честная дуэль.

Сюн ничего не ответил, а продолжал раз за разом воспроизводить мелодию «Лезвия». Айвар больше не уворачивался, а разрезал их в воздухе мечом. Закалённый музыкантами металла клинок мог рассечь атаки стихийной магии. Сюн понял, что всё бесполезно и остановился. Айварс опустил меч и подобрал обронённый рог.

— Мой черёд, — сказал он.

Костяной рог имел глубокий низкий, почти бархатный звук, а отверстия в корпусе вместе с диафрагмой музыканта могли сотворить немыслимые мелодии. Сюн и подумать не успел о следующем шаге, как почувствовал погорячевший воздух. За спиной Айварса взошло ослепительное солнце размером с тележное колесо. Оно раскрыло лучи подобно огненному вееру и угрожающе засверкало.

Пальцы Сюна судорожно запорхали над флейтой, призывая щит. Лучи отделились от солнца и стрелами метнулись к нему и Вэю. Сюн сотворил «Воздушный щит» над ними обоими и почувствовал, как при множественных ударах у него задрожали руки. Вот это силища. Сюн пригнулся, будто на него давили невидимой тяжестью, и продолжал играть. Из-за яркого света и вспышек заслезились глаза. Огонь пылал вокруг, трава чернела. Уцелел лишь небольшой участок, где Сюн держал щит. Дыхание начало срываться.

В конце концов Сюн не выдержал и закашлялся от сухого воздуха. С закрытыми глазами он почувствовал рядом движение и лишь миг спустя осознал, что это Вэй вытащил из ножен на его поясе меч и рассёк последнюю стрелу. Огонь опалил кончики его волос, ресницы, скулы и брови. Вэй покачнулся и занёс руку для защиты.

Сюн уже очнулся и стал играть «Призыв ветра». Мощные потоки налетели на Айварса, и теперь заслониться пришлось ему. Сюн увлёк Вэя назад за свою спину. Огненное «солнце» исчезло как огонёк задутой свечи.

Снова глубокие торжественные звуки, будто Айварс играл восхваление огненному божеству, но лицо его оставалось безэмоциональным и сосредоточенным, а глаза мерцали как два холодных призрачных факела. И «божество» вскоре явилось. Огонь струился по его жилам, языки пламени играли на перьях. С острого клюва сыпался пепел. Поле огласил охотничий крик золотого орла, и весь огонь вокруг отразил его эхом.

Пламенная птица расправила крылья и заслонила полнеба. Горящие огнём глазницы хищно уставились на Сюна, что плёл свою мелодию. Флейта в руках разгорячилась и выдавала острые, резкие звуки. И пусть Сюн играл точно по нотам, напряжение внутри мешало и утяжеляло мелодию.

Ветер должен быть легче пера. Он может быть мягким, как пух, или острым, как нож, но в его природе быть невесомым и свободным, лёгким и не ведающим преград. Ветер может пролететь в игольное ушко, достигнуть дна любого ущелья и пика самой высокой горы. Птицы крылами парят на его потоках. Корабли следуют его направлению. Ветер может быть горячим, как суховей, и холодным, как бореас. Не имея формы, ветер повсюду, где может дышать человек.

И он ни перед кем не склоняется…

Лицо Сюна превратилось в фарфоровую маску. Грудь вздымалась спокойнее и ровнее, дыхание становилось глубже. Ресницы дрогнули и застыли… пока их не коснулось лёгкое приятное дуновение, будто кто-то закрыл глаза прохладной ладонью. Сюн отчётливо слышал стук своего сердца.

«Если ваши сердца бьются в унисон, из этого рождается самая сильная музыка. Ты можешь услышать моё сердце?»

«Могу», — подумал Сюн.

Айварс приподнял бровь. Только что мелодия Сюнлина наливалась тяжестью, словно летела против ветра, а теперь выровнялась и скользила по воздушным волнам, как парящая птица. Играя последние ноты, Айварс обернулся на своего орла, и глаза расширились. Блеск птицы померк, сочившиеся смертоносной яростью языки пламени уменьшились и едва трепыхались, а взгляд пустых глазниц застыл в немом безразличии, будто прохладный ветер затушил всё её неистовство.

Айварс нахмурился. Пусть он потратил много сил на создание огненной клетки для заложников, его орёл не мог быть так слаб. Принц поспешил направить птицу в атаку.

Вэйлин на миг кинулся к брату, но поостерёгся прерывать его музыку. Что за мелодия? Простая и изящная как «Призыв ветра». Это и есть «Призыв»? Просто «Призыв»? Но звучит по-другому — более глубоко и проникновенно, словно Сюн звал ветер из самых глубин своего сердца. Прохладный и приятный, как родниковая вода в жаркий день. Спокойный и мягкий, как падающий лист.

Ярости огненного орла Сюн противопоставил безмятежность ветра и удержал её до конца. Птица билась о его мягкую силу и не могла ни раскалить воздух, ни пробиться вперёд. Её когти будто увязали в густой звенящей тишине ущелий, крылья не могли взлететь выше горных пиков.

Сюн не сразу заметил, когда музыка с той стороны стихла. Лишь краем уха он уловил тихий стон Вэя и распахнул глаза. Его брат лежал на земле в нескольких шагах позади, а над Сюном навис клинок Айварса.

Сюн широко раскрыл глаза и инстинктивно отклонился назад, подставляя под удар флейту. Губы Айварса тронула ухмылка. Голубой нефрит — крепкий материал, но не чета зачарованному магией металлу. Айварс уже давно пожалел, что не сломал тогда эту флейту. Теперь же всё закончится. Ничего личного.

Как вдруг глаза его метнулись вправо, нацеленный удар отклонился. Звон металла, и в сторону отлетел брошенный кинжал. Все взгляды устремились туда. Воин опустил занесённую в броске руку и сверкнул в сторону Айварса глазами, и этот взгляд светился смертоносной сталью.

— Прочь от моих детей.

Темнота окружала её последние сутки, а потому яркий свет за дверью показался ослепительней солнца. Но лучше бы эта дверь не открывалась…

— Ты в самом деле думала, что умнее меня? А я думал, тебе всё равно, что происходит с твоими сёстрами. Выходит, тот урок прошёл зря? Надо провести ещё один. На этот раз в назидание всем.

Она молчала. Пересохшие губы ещё могли молвить слова, но упрямо не размыкались. Видя, что провокация не удалась, он продолжил уже более серьёзно:

— Что же Аилань сказала тебе, что ты так расстаралась? Выгоды тебе никакой, стало быть, сантименты. Как это по-женски. Может, расскажешь мне ту же историю, что наплела тебе младшая сестра?

Снова молчание.

— Почему ты не хочешь? Расскажи, и я всё забуду. Ты вернёшься к себе и продолжишь жить, как ни в чём не бывало. Неужели секреты Аилань того не стоят?

Он ищет новый «крючок», которым бы смог держать Аилань. Зачем? И прежние прекрасно работают. Если только… он не хочет от прежних избавиться! Она сжала губы в тонкую линию, чтобы ни издать ни звука.

— Ну же, скажи. Чем она проняла такую, как ты? Какой тайной? — продолжал ласково настаивать он. — Может, Аилань рассказала тебе трогательную историю о любви? А иначе что ещё способно поколебать твоё зимнее сердечко?

Он подозревал. Как и она, он подозревал, что Аилань может иметь узы за пределами Редаута. Слишком хорошо Аилань овладела ветром. Кто-то явно наставлял её в основах, а значит она знает кого-то с той стороны поля боя. Он хочет использовать эту связь, а потом жестоко разрубить, как рубил всегда.

Качнулись цепи. С пересохших губ не сорвалось ни звука.

— Как хочешь, — помрачнел он. — Не вини меня за жестокость. А впрочем, можешь винить. Когда смерть придёт за тобой.

Он направился к двери, и лишь тогда позади услышал тихий ответ:

— Иногда свобода и смерть — родные сёстры.

Он остановился на миг. Лишь на один миг. Но не обернулся, вышел и закрыл дверь, вновь погрузив темницу во тьму.

Сюн стоял как громом поражённый. Ураган, что он создал, стих, на поле почти никто не сражался. Все выжившие смотрели на своих правителей, что стояли друг напротив друга.

— Оте…

— Не ранен?

— А… нет.

— Помоги брату.

Венмин бросил в его сторону бурдюк с водой. Сюн быстро его подхватил и плеснул на рану Вэя, тот тихо зашипел. Сюн наиграл на флейте «Исцеление», и лицо Вэя заметно разгладилось. Рана неглубокая. Основной удар на себя приняли доспехи и ныне сломанный меч. Сюн приподнял Вэя за плечи, и они оба в удивлении уставились на отца.

Айварс тоже пристально разглядывал его и размышлял. Ведь принц дал своим людям чёткие приказы: если армия князя выйдет из Вилмара, нужно захлопнуть огненную ловушку и убить заложников. Но если бы огненная клетка сгорела, это бы тотчас все заметили даже отсюда. Так откуда здесь князь? А потом принца осенило.

— Неприметная одежда, простые доспехи. Вы никак прибыли один, князь Венмин?

— Вы говорили: если вмешается армия, вы убьёте заложников. Армия осталась на месте. Но я не позволю вам убить моих сыновей.

— Тогда вам придётся умереть вместо них.

Айварс принял боевую стойку. Отрезанный кончик пальца всё ещё кровоточил, и Айварс играл на инструменте сквозь боль. Однако меч всегда придавал ему больше сил и уверенности. В отличие от музыки, с мечом не нужны ни чувства, ни эмоции, лишь отточенные многочисленными поединками движения.

Венмин не стал ждать. Резким движением он вынул меч из ножен и левой ногой оттолкнулся от земли. Когда между противниками осталась пара шагов, князь сделал молниеносный выпад. Айварс поставил блок, но даже не успел начать контратаку, как на него посыпались ослепительно быстрые атаки. Айварс не отступал ни на шаг, но приходилось защищаться настолько филигранно, что нельзя было ошибиться в движении и на толщину волоса.

Сосредоточенные глаза князя не упускали ничего. Этот человек никогда не владел искусством музыканта и полагался исключительно на силу своего тела и меча. В других княжествах Венмин был известен как человек доброго нрава, как правитель, который плывёт по течению и не более. Ему даже жену навязали, и злые языки удивлялись, как у такой четы вообще могло родиться два сына, и княжеские ли это дети. Но сейчас любой видел, это действительно его дети, которых отец пришёл защищать до последнего.

Первые минуты принц только оборонялся. Он фехтовал с Вэйлином, мерялся силой музыки с Сюнлином, и теперь держал оборону перед противником, прибывшим со свежими силами. Но Айварс не зря славился, как лучший воин Редаута. Постепенно он стал отвечать на атаки. Сначала на одну из трёх, а вскоре каждый выпад князя уже оборачивался умелой контратакой.

Даже если Айварса задевало, удары приходились по телу вскользь, и он не обращал внимания. Это тело закалено огнём, подобно мечу, и мелкие царапины не способны поколебать ни его решимости, ни мастерства.

Теперь настал черёд Венмина защищаться. Он отступил на полшага в сторону, пропуская летящий удар и слегка отводя его вниз. Шаг вперёд и вбок, сокращая расстояние. Короткий кинжал в левой руке. Сильный и острый удар. На землю упал разрубленный надвое костяной рог. Взгляд Айварса потемнел.

Они обменивались ударами столь быстрыми, что даже Вэй, которого обучал фехтовать отец, не успевал реагировать. Князь принимал решения настолько точно и молниеносно, на мягкую силу отвечал мягкой, на грубую — грубой.

Оба противника, казались равными, но Венмин знал, что выйди Айварс против него со свежими силами, перевес был бы уже очевиден. Но бесконечно обмениваться ударами они не могли. Айварс уже отбросил осторожность и позволял себя ранить, и преимущество начинало клониться в его сторону. Венмин тоже должен был рискнуть.

Первую рану он встретил, поморщившись. Вторую стерпел. Тело у него тренированное, но всё же как у обычного человека. Это тела музыкантов — проводники стихий мироздания, а потому крепки и молоды. Венмину же такая сила недоступна, но он никогда не жаловался и не завидовал.

Оба меча замерли перед атакой. Острия смотрели в сердца противников. Между ними пролетел горящий листок и в миг, когда он коснулся земли, мечи со свистом бросились вперёд, сокрушая защиту друг друга. Короткий обоюдный звон, и клинки вошли в плоть…

Айварс и Венмин не выпустили рукоятей. Они отшатнулись друг от друга и вынули мечи, обнажая раны врага… прежде чем упасть на землю и устремить взгляд на облачное небо. Слух обоих различил два окрика: «Отец!» — но предназначались те лишь одному.

Венмина подхватили сзади и оттащили прочь. Сюн плеснул на его рану воды и заиграл «Исцеление». Рана стала кровоточить чуть меньше, но сколько бы Сюн ни играл, лучше не становилось. Он не заклинатель воды и не лекарь. Он умел лечить лишь порезы и ссадины, но что он мог поделать со смертельной раной? Что?!

Одежда князя потемнела от крови. Вэй в панике оглядывался по сторонам и искал лекаря. Сюн с надрывом играл на флейте. Венмин смотрел на них безмятежным взглядом.

Он не имел выдающихся талантов, ничего не смыслил в музыке и стихиях мироздания. Он даже не был хорошим мужем своей жене и хорошим отцом своим детям. Но, видит Небо, он старался. Венмин добросовестно исполнял долг перед княжеством, своими подданными и семьёй, и это сделало его крепким и надёжным, как дерево. Но даже дереву приходит свой срок.

Венмин поднял руку и надавил на пальцы младшего сына, чтобы тот опустил флейту.

— Сюн.

Затем протянул вторую и взял ладонь старшего.

— Вэй.

— Я здесь, отец.

Вэй крепко обхватил его ладонь, словно намеревался не отпускать до последнего, и выражение лица Венмина потеплело.

— Прости, Вэй. Тебе придётся взять всё на себя. Ты уже многому научился, ты справишься.

— Я понял, отец. Я всё сделаю, не волнуйся, — ответил Вэй и сжал его руку ещё крепче.

Венмин повернул голову.

— Сюн.

— Я здесь.

Венмин на миг задумался.

— Будь в порядке… и постарайся прожить свою жизнь так счастливо, как сможешь.

— Отец? — удивился Сюн.

— Я защищу его, отец, — горячо пообещал Вэй, но Венмин вдруг снова посмотрел на него и печально улыбнулся.

— Сынок, а кто защитит тебя?

На это удивлённо замолчал и Вэй. Венмин на миг прикрыл глаза, а потом посмотрел на сияющее в своей вышине и широте небо.

— Дети, берегите друг друга.