Серия «Военная боевая фантастика»

Выпуск 67

Выпуск произведения без разрешения издательства считается противоправным и преследуется по закону

© Даниил Калинин, 2025

© Сергей Воронин, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Темно… Пока глаза не привыкнут к ночному мраку, не видно ни зги. Потом, конечно, уже можно ориентироваться… Изредка кричат птицы, перелетая среди ветвей. Летняя ночь неприветлива и мрачна… Теперь понятно, чем вдохновлялись братья Гримм со своими сказками.

Я нетерпеливо кусаю губы. Вроде не первый и даже не сотый раз. Но каждый раз как первый. Особенно когда война уже закончилась.

На задание нас подрядили мгновенно, объяснили быстро, куда и зачем, – и в путь. Стимул был значительный.

– Вась… Думаешь, сегодня накроем? – шепотом спросил меня Андрюха. Дюжий тип с Орловщины с двумя звездами на погонах и одним просветом.

Разведгруппа у нас вообще примечательная – сборная солянка умений и навыков. Я, Андрюха пулеметчик, чукча-снайпер Володя с настоящим именем Выргыргылеле, которое никто даже не пытается выговорить. Леха – медик, попавший в середине войны в разведку, и Серега – связист с усиками, как у американского актера Кларка Гейбла (удивительно, но говорят, он был на фронте). К слову, последние, к нашему удивлению, могут проложить путь к любой женской компании, а сам Сергей обладает поразительной способностью находить общий язык не только с прекрасным полом, но и с интендантами. От СМЕРШа с нами еще трое спецов с абсолютно бесстрастными лицами: младший лейтенант и двое сержантов.

– Есть чуйка, что возьмем сегодня гадов! – еще тише ответил пулеметчику я, продолжая продираться через бурелом.

Да, немцы были разбиты чуть больше двух месяцев назад, но с подписанием капитуляции ничего не закончилось. Дениц оказался не таким уж и авторитетом для тех, кого десятилетиями накачивали пропагандой! Остатки недобитых эсэсовцев и зольдат «славного» вермахта, идейные нацисты из фольксштурма и даже сосунки из гитлерюгенда с промытыми гитлеровской пропагандой мозгами – все они не смогли или не захотели сдаться ни нам, ни союзникам, после чего ушли в леса, слившись с партизанами «вервольфа».

А при воспоминании о последних я весь аж скривился!

Твари из Вервольфа были созданы как немецкое ополчение для ведения партизанской войны в тылу наступающих войск противника. Утром оборотень должен быть благочестивым бюргером или учтивой фрау, улыбаться проходящим солдатам противника, а ночью наносить удар в спину оккупантам, во славу рейха! Не зря их клятва звучит как: бей врага, где бы ты его не встретил! Будь хитрым! Воруй у врага оружие, боеприпасы и продовольствие!

Н-да… Оборотней создали под стаканчик шнапса, когда наши войска уже шагали по Германии, а задумывались они как поддержка фольксштурма при обороне городов. Еще год назад такая идея была бы сравни измене и пораженчеству! Но теперь старики из числа ветеранов империалистической, дети и женщины, беглые части СС готовятся стать большой проблемой для наших – да и для союзных солдат. В то же время оборотни, как кажется, просто не осознают, что сами исключают себя из списка комбатантов… А значит, честь плена для них в большинстве случаев недоступна.

На наших фронтах войска НКВД и СМЕРШ очень быстро угомонили дедов с берданками и прочих уверовавших, что величие рейха еще можно вернуть в обнимку с однозарядным фаустпатроном. Однако же эти твари гадят то тут, то там. Те же спецы из СС и прочие фальширмегеря, кто не ушел крысиными норами, значительно усилили «лесных братьев». Ну не давала покоя вервольфам слава героев произведений Ленса – хотелось им погулять, поиграть, подобно партизанам Люнебургской пустоши. Вот она, сила литературы!

Главным центром подготовки стал средневековый замок в Вестфалии. И стоит признать, что для подготовки личного состава там собрали отличные кадры. Сам Отто Скорцени приложил руку к обучению вервольфов азам превращения спичек и шишек в оружие для диверсий! Население же Германии накачивалось информацией, что у оборотней длинные лапы и острые клыки – особенно для тех, кто устал от войны и готов сдаться… Аж целую радиостанцию с одноименным названием запустили в эфир, чередуя информацию о том, что союзники убивают мирных жителей, а большевики так и вовсе младенцев живьем едят! Ну словно казаки в Империалистическую… И ведь пропаганда работает.

Ну и потом – простые бюргеры верят, что если они будут сотрудничать с красноармейцами, то местные мстители все равно не оставят их в живых.

А вера эта не беспочвенна – ибо вервольфы подкрепляют свои слова действиями. Так, назначенный американцами мэр Ахена отправился к праотцам благодаря шпренггруппе этих волков, а мосты в Вестфалии стали мишенями, как и колонны наших и союзных войск…

Любимой тактикой оборотней стала крысиная война: спрятавшись в руинах зданий или используя сложный рельеф местности, они пропускают вперед себя колонну проходящих войск, после чего выстрелами из фаустпатронов стараются подбить первую и последнюю машины колонны… Если это удается, вервольфы тут же принимаются расстреливать из машинегеверов грузовики с бойцами, лишившимися возможности совершить быстрый маневр. А снайперы выбивают командиров, пытающихся вывести колонну из-под удара или организовать отпор врагу… При этом нацисты рассчитывали, что подобные акции будут единичными для засадной группы, потому как уйти от возмездия не представлялось возможным.

Но, как мы смогли убедиться, у некоторых везунчиков все же получалось и отступить…

Неделю назад Николай Эрастович Берзарин, наш любимый командир, под началом которого мы первыми вошли в правительственный квартал Берлина, был убит этими тварями. Хотя по официальной версии к гибели прославленного генерала привело дорожно-транспортное происшествие, мы-то знаем, кто причастен к гибели героя…

Но наша задача заключается не только в мести оборотням. По данным агентуры СМЕРШа, в банде, за которой мы уже неделю следуем по пятам, находится человек из мельдунгенгруппы с пофамильным списком большинства оборотней на нашей стороне границы… Плюсом к этому человечек может обладать и информацией, и документами о готовящемся восстании в Восточной Пруссии. Подобные инсурггруппы буквально накачаны оружием в схронах и деньгами на подкуп поддержки! Такой подарок мы просто не можем упустить, ведь цена этих бумажек – спасенные жизни наших бойцов, освободивших мир от «коричневой чумы».

Цена нашего риска – порядок…

Впереди раздался отчетливый шорох. Я поднял руку, группа замерла на месте. И тут же сквозь ветки промелькнул тусклый огонек – не то от обычного фонарика, не то от керосиновой горелки… А секунду спустя из-за ближайшего дерева показался Володя, отправленный мной в разведку:

– Они, товарищ капитан, – тихо произнес сержант-чукча. – Слева и справа у них дозоры, по два человека в каждом. Ближе двухсот метров незамеченными не подойти.

Наш опытный охотник очень хорошо ориентируется в ночном лесу. Ну и не лишним оказался трофейный автомат StG 44 с активным ночным прицелом «Vampir». Очень ценный трофей для ночной охоты Володи на небольших расстояниях… Впрочем, и от родной трехлинейки с базовым 3,5-кратным прицелом ПУ чукча не отказался – хотя, конечно, на разведку он ее не брал.

– Двести так двести. Сможешь часовых снять, как начнется?

Снайпер уверенно кивнул, а я задал еще один уточняющий вопрос:

– Что у них по путям отхода? Во все стороны побегут или есть тропа?

– Есть, товарищ капитан. Как раз со стороны второго дозора есть петляющая тропка.

Я обернулся к младшему лейтенанту:

– Ну что, Витя, отрежете путь отхода волчарам? Володя вас проведет, только старайтесь не шуметь… А как начнется, старайтесь бить по ногам. Сам знаешь, есть среди фрицев важный человечек, которого хорошо бы живьем допросить!

Лейтенант коротко кивнул, шепотом задав лишь один вопрос:

– Свет дадите?

– Дадим, еще как дадим! Володя, проведешь наших товарищей до удобной лежки? А как снимешь дозор, мы «люстру» подвесим. Ну и сам понял задачу: стараемся ранить, но не убить.

– Есть, товарищ капитан.

Закинув ремень трофейного автомата на плечо, чукча протянул руку, и я подал ему «мосинку». Снайпер тотчас бесшумно двинулся вперед, обтекая обнаруженный лагерь оборотней по широкой дуге, за ним двинулись волкодавы из СМЕРШа…

Володя ступает по-охотничьи, очень аккуратно перенося вес тела с пятки на носок, и в то же время делает это совершенно естественно. Уверен, что минуту назад снайпер обнаружил себя шорохом лишь для того, чтобы я без лишнего шума остановил движение группы… Волкодавы хоть и пытаются честно копировать движения прирожденного охотника, выросшего в обнимку с ружьем, но, конечно, дается им все это с большим трудом. Ну хотя бы стараются.

Вслед товарищам двинулись и мы, аккуратно приближаясь к мерцающему огоньку…

К слову сказать, немецкие трофеи смершевцы также не обошли стороной: если оба сержанта вооружены легкими, ладными ППС-43 с коробчатым магазином на тридцать пять патронов (идеальное оружие разведчика, у меня практически вся группа с ним), то младший лейтенант где-то оторвал FG-42! Мощная машинка для десантников, элиты люфтваффе! Зимой в Арденнах этот автомат проявил себя с лучшей стороны. Имеет снайперский прицел для точного огня на дистанцию в полкилометра и сошки для более кучной стрельбы, если бить очередями, словно из пулемета… Но очевидно дорог и крайне сложен в производстве, чем фатально проигрывает, к примеру, тому же ППС.

Такая вот логика войны: каким бы совершенным ни был отдельно взятый образец дорогого оружия, снабженная им армия однозначно проиграет армии с более слабым, но зато дешевым аналогом. Так дорогостоящие «тигры» в свое время разорили Германию, втрое ослабив панцерваффе нацистов. Ведь выпуск одного Т-6 был вдвое, а то и втрое выше стоимости довольно универсального и сильного панцера Т-4! И именно выпуск «тигров» и «пантер» стал одной из причин доминирования советской бронетехники на полях сражений. В конце концов, ее оказалось просто больше, причем значительно больше…

Спустя пару минут осторожного движения волкодавы и снайпер скрылись за деревьями. Замерли и мы, подобравшись к врагу на дистанцию в двести метров. На пару мгновений установилась глухая такая, вязкая тишина, прерванная мной:

– Ну что, братцы, готовы? Давайте-ка зарядим гранатометы – не зря же таскали «мосинки» с собой…

Лишний вес для разведчика или диверсанта всегда усложняет задачу. Снайперская винтовка, пистолет, нож, или же ППС[1], пара гранат, нож, или же легкий ручной пулемет с парой-тройкой запасных дисков… Оружия и патронов не должно быть очень много, в задачу разведчиков не входит бой с войсковой частью – его мы все равно проиграем. Нет, обнаружить противника, выявить численность да вскрыть линию его обороны, заодно запомнив положение огневых точек и стоянку техники, взять языка – и бесшумно с ним уйти…

Ибо если с шумом, то уже не с пленным, а и сам живым не уйдешь!

Да, обнаружение разведгруппы зачастую заканчивается ее гибелью на нейтральной полосе. Однажды мне пришлось лежать под огнем дежурного немецкого пулеметчика, просто заметившего какое-то движение и полоснувшего в нашу сторону парой очередей. Лежавшего рядом со мной бойца прошило насквозь, он умер мгновенно, а я молился, чтобы никто больше не дернулся, не шелохнулся в свете уже гаснущей «люстры»…

И в то же время костяк разведгруппы, состоящий из опытных бойцов, живет куда дольше простых пехотинцев. Да, те не рискуют собой на зачастую заминированных нейтралках и на позициях врага в очередном поиске, но от лобовых атак опытные командиры разведчиков берегут. Так что при прочих равных выжить легче именно в разведке, как бы странно это ни звучало…

Но ведь у нас сегодня не совсем разведка – требуется обнаружить диверсионную группу врага, возможно причастную к гибели генерала Берзарина, и обезвредить ее. И, если получится, взять молодчика мельдунгенгруппы живьем, что, впрочем, маловероятно, но все же… Так что и оружия мы взяли с собой с запасом – на все случаи жизни, как говорится!

Вот и сейчас Андрюха и Сергей при неясном свете трофейного фонаря, направленного исключительно в землю, возятся с гранатами от мортирки Дьяконова. Да-да, тот самый ружейный гранатомет, разработка Империалистической для траншейных боев, что совсем никак не зарекомендовал себя в новой войне… Хотя все же спорно. Если хорошенько подготовить, натаскать бойца, он получает в руки мобильное оружие, способное вести навесной огонь по укрытым целям, вроде пулеметного расчета. А с использованием кумулятивной гранаты ВКГ-40 боец также получает возможность противостоять легкой вражеской бронетехнике на дистанции куда большей, чем бросок обычной гранаты. Да, заявленная бронепробиваемость в пятьдесят миллиметров в реальности, конечно, ниже – не каждый ведь попадет по броне под углом в девяносто градусов. Но если вспомнить, сколько бед натворили в начале войны вражеские бронеавтомобили и даже бронетранспортеры, участвующие в немецких атаках на фоне нехватки наших орудий… И да, винтовка с ружейным гранатометом куда легче и мобильнее противотанкового ружья!

– На двести взрыватели ставьте, не промахнитесь.

Еще одно достоинство гранат от дьяконовской мортирки – возможность выставить время горения дистанционной трубки на то расстояние, что снаряд пролетит до цели. Понятно, что простому бойцу определить это расстояние крайне сложно, приходится использовать штатный угломер-квадрант… Но ведь у меня непростые бойцы. А значит, гранаты долетят до цели и взорвутся на стоянке вервольфов на высоте метров так пять – самой идеальной высоте для подрыва данного боеприпаса. Никаких проблем со взрывателями ударного типа, что могли бы сдетонировать при столкновении с древесным стволом, и никаких проблем с ручными гранатами, которые могут взорваться через секунду-другую после того, как упали на землю, дав врагу время не только спрятаться за укрытием, но и отбросить ту же «колотушку» назад.

Наконец, даже не особо высокая эффективность поражения ружейной гранатой сейчас играет нам на руку. Задача ведь не перебить всех фрицев разом, а нанести как можно больше ранений и спровоцировать панику, погнав вервольфов в заранее подготовленный капкан!

– Готово, командир.

Серега, отойдя чуть в сторону, опустился на колено, уперев приклад трехлинейки в землю и нацелив ее практически под прямым углом в просвет между деревьями. Ну не под прямым, конечно… Но ближе к нему. Так граната взлетит вверх едва ли не вертикально, а вниз полетит уже на головы вервольфам, не встречая на пути преград в виде древесных стволов. Молодец Серега, опытный воин! За внешностью красавчика из синематеки скрывается битый волк! Наш штатный радист может ужом проползти едва ли не под ногами противника и бесшумно устранить любого с помощью своего ножа. А еще у него потрясающе крепкие нервы: год назад, пробравшись на немецкие позиции, он лоб в лоб столкнулся с часовым за изгибом траншеи. И прежде чем тот успел хоть что-то понять, Сергей дружелюбно улыбнулся и очень чисто – совершенно без акцента (моя школа!) – попросил его закурить. А когда ганс рефлекторно потянулся именно за сигаретами (а не за оружием), разведчик молниеносно вонзил финку в солнечное сплетение фрица. Укол вышел виртуозно точным – часовой не смог издать ни единого звука… Еще бы: даже от легкого удара в «солнышко» перехватывает дыхание, чего уж говорить, когда в тело вошел клинок НР-40 по самую рукоять?!

Конечно, мне пришлось немало повозиться с группой, чтобы поставить бойцам нормальное произношение и выучить с ними десяток-другой ходовых солдатских фраз. Хорошо, что парни все смышленые, в основном городские. Володя – исключение. А вот сам я… Сам я из неблагонадежных. Да, отец – гусарский поручик, перешел на сторону трудового народа еще в 1918-м. Да, служил военспецом. Да, пережил гостей на черном воронке и сейчас находится с мамой в Казани в эвакуации… Но с детства на меня смотрели косо. Еще бы – голубая кровь. Так и закрепилось прозвище: Барчонок.

Я старался не обращать внимания на детские подначки, к тому же с детства меня больше интересовали книги, в нашей семье их было предостаточно. А еще отец всегда заставлял меня учить языки. Ибо «язык – это свобода, это возможность знать то, что недоступно многим»… Он тщательно тренировал со мной баварский акцент, чтобы мой голос звучал, как у настоящего германского юнге:

– Немцы не простят поражения, сынок. Не тот это народ. Не дай бог, чтобы тебе пришлось пережить то, что я пережил на фронтах германской… Нет, пусть вашему поколению повезет познать лишь мир!

Увы, нам не повезло…

Незаконченный до войны факультет иностранных языков все одно сыграл мне хорошую службу. Я успел повоевать в простом разведвзводе рядовым бойцом, там заметили мое отличное произношение. Потом глупое осколочное ранение уже в тылу, госпиталь, ускоренные командирские курсы, где меня догнала медаль «За боевые заслуги» – и вот я командир собственного разведвзвода. Несколько успешных вылазок – и заметили наверху, наградили «Красной звездой», переманили в дивизионную разведроту. Правда, со штабным начальством дивизии у меня как-то не сложилось – невзлюбили за независимый характер. Так что уже к концу войны был переведен из первого отделения войсковой разведки в третье, диверсионных действий, где меня догнали капитанские погоны. А вот пару представлений на награды в штабе завернули… Но плевать! Не за ордена ведь воюем – Гитлера победили, Берлин взяли, осталось только добить оставшуюся грязь и вернуться домой…

– Готово, командир.

Крепкий, мускулистый и немногословный пулеметчик протянул мне трехлинейку с закрепленным на стволе гранатометом, после чего сам залег за толстой корягой с трофейной «зброевкой». Как будто готовое пулеметное гнездо – отличная позиция! Почему же именно «зброевка»? Так потому что мобильная, надежная и легкая: всего десять с половиной килограммов – практически на полтора килограмма легче «дегтярева». О фрицевских же машинегеверах и говорить не приходится – больно чувствительные. 34-й самый тяжелый из ручных пулеметов, 42-й – самый длинный, да и с лентой по лесу не набегаешься. А «улитки» и прочие барабаны к ним надежностью в бою не отличаются…

– Алексей, готов?

Штатный медик поспешно присел чуть в стороне от нас, нацелив в небо ствол гранатомета с заряженной в нем осветительной гранатой:

– Да, товарищ капитан, готов.

– Ну, все, бойцы, ждем…

Впрочем, особо долго ждать не пришлось. Спустя всего пару минут слева, метрах в ста от нас, раздался первый хлопок трофейного штурмгевера, пронзивший ночь неожиданно громким, хлестким звуком выстрела. И тут же второй…

В лагере вервольфов послышались встревоженные крики, затем кто-то истошно заорал:

– Alarm!!!

– Огонь!

Все три гранатомета бахнули разом, посылая мортирки в небо. Практически сразу над нашими головами ярко-белой звездой засияла осветительная ракета, а со стороны лагеря послышались взрывы осколочных гранат. И отчаянный крик раненого вдогонку…

– Перезаряжай! Еще по одной бахнем, чтобы выкурить фрицев!

Мой голос заглушил рокот ударившей вблизи «зброевки»: Андрюха хладнокровно опустошал тридцатипатронный магазин, высаживая расчетливые, короткие очереди по мелькающим среди деревьев нацистам, – в свете «люстры» они как на ладони… А слева стучат уже куда более родные, такие милые русскому сердцу выстрелы трехлинейки! Пока я насчитал только два: ну как же, две пули – две жизни… Володя не подводит.

– Готовы?

Осветительная ракета гаснет очень быстро – куда быстрее, чем Андрей успел бы опустошить магазин. Всего 6–7 секунд… Впрочем, перезарядить гранатометы мы уже успели – благо бойцы подготовили к выстрелу на двести метров сразу несколько мортирок.

– Да!

– Огонь!

И вновь над головами немцев повисает «люстра», а в кронах деревьев взрываются осколочные гранаты. Думаю, этого достаточно, чтобы оборотни решились отступить!

– Все, бойцы, сейчас на рывок! Андрей, прикрываешь?

– Сейчас, коман…

Звук одиночного выстрела маузера со стороны лагеря вервольфов оборвал ответ пулеметчика на полуслове. Рефлекторно прыгнув на живот, я тотчас поспешно крикнул:

– Наземь! Снайпер работает!

После чего, возвысив голос, заорал уже на пределе голосовых связок:

– Володя! Володя, у них снайпер!!!

Предупредив чукчу, я прополз к пулеметному гнезду, мимоходом осмотрев товарищей: слава богу, оба бойца целы, лишь глазами зло сверкают. А вот Андрей безвольно опустился на приклад пулемета, словно прилег поспать с ним в обнимку… Только огромное кровавое пятно на затылке не дает поверить в этот мирный сон.

Очередной выстрел «мосинки» пронзил ночь, а следом в небо взвилась сигнальная ракета и разом ударили два ППС. Секунду спустя к дружному рокоту пистолетов-пулеметов добавился рев трофейного автомата, сквозь который я едва расслышал ответ чукчи:

– Все, снайпера нет!

Эх, Володя, как же ты раньше его не заметил…

– Все, братцы, теперь только вперед!

Мы втроем ринулись сквозь бурелом под грохот гранат, рвущихся на тропе. Очередной выстрел трехлинейки заглушили очереди пистолетов-пулеметов, бьющих уже с обеих сторон. Похоже, немцы очухались, осознав, что попали в ловушку. Теперь уцелевшие постараются или пробиться, или продать свои жизни подороже…

Сколько же их всего было? Взвод, что ли!

Когда до вражеского лагеря осталось буквально метров двадцать, что-то с шуршанием пролетело сквозь ветки, рухнув в паре шагов справа. Время для меня словно замерло – «колотушка»! Универсальная противопехотная граната врага на все случаи жизни – в оборонительной «рубашке» дает больше осколков, но популярна в атаке из-за длинной деревянной ручки, благодаря которой гранату очень удобно кидать, и летит она довольно далеко и точно… Разве что есть один недостаток – долгое время горения запала.

Мгновение оцепенения было коротким. Словно футболист «Сталинца», я от души пнул «колотушку», отшвырнув ее в сторону на добрый десяток метров, после чего прыгнул наземь, прикрыв голову руками:

– Граната!!!

Мой крик опередил взрыв всего на доли секунды, но Сергей и Леха держались левее меня, к тому же опытные разведчики среагировали на мое резкое движение и тоже прыгнули наземь… Глухо грохнула немецкая М-24, чуть контузив меня на правое ухо. И совершенно взбешенный растущим сопротивлением вервольфов, я буквально прорычал:

– Эргэшками работаем!

Гладкий цилиндр РГ-42 сам собой лег в мою ладонь. «Рубашки» с насечками на гранаты мы не цепляли – лишний вес, да и обороняться не собирались… В атаке же действовать оборонительными гранатами есть великая глупость: свои же осколки и достанут! Доли секунды уходят у меня на то, чтобы привычным движением разжать усики, дернуть кольцо, вырвав предохранительную чеку, – и вот уже моя эргэшка взмывает в воздух и летит в сторону вражеского лагеря… Следом за ней гранаты бойцов, а спустя еще три секунды один за другим, каскадом, раздаются сразу три взрыва.

И тотчас очередной приглушенный вскрик боли…

– Все, вперед! Стреляем на движение!

Ничего, документы важны сами по себе, так что можно и без языка справиться… А вот жизни моих бойцов мне куда дороже!

Несколько кратких мгновений бега – и мы вылетаем на зачищенную от кустарника и бурелома площадку, заставленную ящиками и засыпанную посеченными ветками. На земле я успел насчитать семь неподвижных тел… Успел, прежде чем заметил движение среди деревьев впереди нас!

– Schweinehund![3]

– К бою! Возвращаются немцы!

Действительно, перестрелка на тропе практически затихла, и с нашей стороны я различаю голоса лишь одного ППС и FG-42… Но потери будем считать после, а сейчас я буквально прыгнул к ближнему дереву, рассчитывая спрятать за ним левую половину туловища при стрельбе. Моему примеру следуют и опытные бойцы-разведчики… Вдогонку ударил фрицевский штурмгевер. Веер пуль вспорол воздух за спиной, но сам я уже укрылся за деревом! И, нажав на спуск, высадил в дернувшегося в сторону фрица короткую очередь в три патрона.

За тебя, Андрюха…

Слева застрекотали очереди ППС, перехлестнув еще одного нациста, показавшегося среди деревьев. В ответ одиноко грохнул маузеровский карабин и скупо пророкотал МП-40. Что ж, можно попробовать…

– Вы окружены! Сдавайтесь, зачем умирать за мертвого фюрера?! А за человека с документами положена награда!

Возникла короткая пауза, после чего в ответ раздался приглушенный голос:

– Reine aussprache… Welche garantien haben wir?[4]

Хах, так ты еще гарантий хочешь, тварина…

Я не успел ответить, заметив движение справа, и рефлекторно распластался на земле, тотчас полоснув очередью по мелькнувшей среди деревьев тени.

Непонятно, попал – не попал…

– Уродцы, зубы заговаривали, а сами обходят нас! Леха, давай световую!

Медик выстрелил из ракетницы спустя всего пару секунд. И в ярко-белом свете «люстры» я разглядел рванувшего ко мне эсэсовца в добротном камуфляже «дубовый лист», сжимающего в руках трофейный ППШ! Фриц уже ранен в ногу осколком и перемещается куда медленнее, чем ему хотелось бы, но это никак не мешает ему целиться в меня на бегу!

– Умри!

– Schweinehund!

Очереди ударили практически одновременно, но я успел вжать складной приклад ППС в плечо и поймать ганса на мушку, мягко и коротко потянув спуск на долю секунды раньше противника. Две пули ударили фрица в живот, отбросив его наземь и сбив прицел, так что ответный веер пуль ППШ прошел над моей головой! Пусть и в считанных сантиметрах прошел, обдав макушку горячим воздухом…

– А-а-а! – из деревьев с тропы выскочил дед в форме горных стрелков со штыком наперевес, завывая на одной ноте. Видать, не выдержали нервы… Впрочем, этот забег был недолог – «эдельвейса» перехлестнула очередь Сергея, прошившая его насквозь. Похоже, немец даже не понял, что уже убит.

– Не стреляйте… Я сдаюсь! И я знаю, где документы!

Оставшийся фриц заговорил со мной на ломаном русском, и я решил ответить ему на родном языке:

– Выходи вперед с поднятыми руками, без оружия!

Не прошло и тридцати секунд, как среди деревьев показался дюжий мужик, держащий руки над головой. Вот только осветительная ракета уже погасла, так что рассмотреть немца я толком не смог…

– Алексей, давай еще раз осветительную! И оставайтесь на местах: мало ли еще кто-то остался… Вдруг снова уловка?

Медик и радист согласно кивнули, после чего в воздух взвилась очередная «люстра», в свете которой я наконец-то разглядел рослого белобрысого мужика. На заросшем светлой щетиной лице видны шрамы, а в петлице на воротнике четыре куба – штурмбанфюрер.

Ничего себе птица…

Впрочем, МП-40 при нем уже нет, пустая пистолетная кобура демонстративно открыта, а пальцы поднятых над головой рук аж растопырены для убедительности. Ну что же, поверим… Такие «свинские собаки», как сами нацисты любят нас называть, очень любят свою жизнь. Может, этот действительно рискнул сдаться?

Я неспешно выпрямился, все еще прикрываясь древесным стволом, после чего сделал короткий приглашающий жест:

– Сюда иди.

– Иду…

– Есть еще живые?

– Нет…

Мутный какой-то тип. Но вроде бы безоружен…

– Повернись спиной!

– Слушаюсь.

Немец действительно развернулся, и в свете гаснущей ракеты я смог убедиться в том, что сзади за ремнем у него нет ни пистолета, ни гранаты с уже сорванным колпачком.

– Подходи ко мне.

Немец молча преодолел последние метры, все так же держа руки над головой, но когда между нами осталась всего пара шагов, эсэсовец вдруг рванулся вперед! Я попытался вскинуть направленный к земле ППС (гад, как же ловко провел! Ведь я в последний момент расслабился и направил ствол в землю!), но рослый, тяжелый мужик уже врезался в меня в прыжке, сбив наземь… ППС полетел в сторону.

– Jetzt wirst du sterben, Schwein![5]

Толстые пальцы сомкнулись на моей шее. Выродок бешено оскалился гнилыми зубами – видать, жизнь в лесу не столь прекрасна, как в книгах про Люнебургскую пустошь!

– Хрен ты угадал, saukerl![6]

Я пробил короткий, резкий удар раскрытой ладонью в горло, свалив врага на бок. Можно было бы и убить, но наверняка ведь старший среди вервольфов! А значит, все знает про нужного мне человечка…

– Не лезть! Держим лагерь, мало ли еще есть живые?!

Я остановил бросившихся было мне на помощь бойцов, а штурмбанфюрер, вновь бесновато оскалившись, потянул из-за голенища сапога почетный кинжал СС с широким, длинным клинком:

– Слышишь, последний шанс тебе. Сдавайся!

Но немец только хрипло хохотнул:

– Большевики не берут офицеров СС в плен! За дурака меня держишь?

– Да какой ты офицер, выродок… Каратель!

Я шагнул назад, выхватив собственную финку и нацелив острие клинка в живот немца вытянутой вперед правой рукой. Майор скривился, отзеркалив мою стойку, и тотчас сделал первый выпад! Но я заученно встретил его режущим ударом от себя, зацепив предплечье нациста наточенным лезвием и заставив его отшатнуться, держась за глубокий порез. Меж пальцами противника засочилась кровь…

Меня настоящий кубанский пластун учил ножевому бою, дурень. На что тебе рассчитывать?!

– Последний шанс! Сдавайся!

– Gleiches Angebot[7].

Штурмбанфюрер вновь безумно оскалился и прыгнул вперед, попытавшись продать свою жизнь подороже…

Под перветином, что ли!

Я без труда отклонился в сторону, уйдя с линии атаки немца, но тотчас догнал его на развороте, от души полоснув финкой по открытой шее. Вышел практически рубящий удар! Нацист тонко взвыл на одной ноте, но все же попытался развернуться, широко махнув правой рукой с зажатым в ней кинжалом… От удара врага я ушел совершенно боксерским нырком, а распрямившись, с подшагом навстречу всадил финку точно в живот эсэсовца.

Всадил по самую рукоять с проворотом клинка в ране!

– Ну так сдохни!

Немец захрипел, забился, осев на землю… Но тут со стороны тропы вновь послышалось движение, и я рывком бросился к ППС. Секунда – сменить заканчивающийся магазин и…

– Лермонтов! – послышался из темноты голос младшего лейтенанта.

– Пушкин! – отозвался я условным паролем, после чего встревоженно уточнил: – Все живы?

– Нет. Сержанта Колбина насмерть…

Я тяжело выдохнул – ведь так и понял, что кого-то из контрразведчиков зацепило… Но тут же заметил, что на тропе три человека.

– Неужто взяли гаденыша?

– Взяли скотину! – голос подал второй сержант, Александр. Он толкнул перед собой мужчину средних лет с повязкой фольксштурма, но в форме горных егерей.

– Как его живьем-то удалось взять?!

Виктор махнул рукой:

– Да он при первых звуках выстрелов рухнул наземь и в кусты. Остальные отбивались до последнего, часть фрицев откатилась назад, в лагерь, где вы их и положили… Говорит, у него журнальчик заветный. Но отдаст только при гарантиях жизни и свободы. Припрятал, собака нацистская!

– Вон оно как! Ничего, сейчас решим вопрос, как задачку на физмате…

– Лермонтов! – раздалось слева.

– Пушкин! – ответил я подошедшему снайперу и закашлялся, в то время как лейтенант зло сплюнул себе под ноги:

– Давай сюда свой журнал, уродина! Иначе кончим тебя прямо здесь, вот тебе мое слово! Утром все равно все перероем, ты ведь с началом боя толком ничего спрятать не мог… Последний твой шанс!

Лейтенант весьма решительно и красноречиво передернул затвор автомата, и трясущийся как банный лист немец спешно направился к одному из ящиков, стоящих в стороне. Но, наученный горьким опытом, я тотчас рванул ему наперерез – мало ли играет в труса, а сам сейчас пару гранат подорвет?! И себя, и нас заодно…

Но нет – в ящике, помимо россыпи патронов, я обнаружил лишь пухлую кожаную папку, в которой толстой кипой покоились листы со списками, а в них указаны имена, фамилии, адреса… Вот и цель нашего задания, аж от сердца отлегло! Не зря, значит, сгинуло два хороших бойца… Так, а это что?

Я бегло пролистал практически все списки, прежде чем натолкнулся на непонятные документы с необычными письменами, и, лишь подсветив себе трофейной зажигалкой zippo, узнал иероглифы. Японский? Ладно, не моего ума дела…

– Все, документы у нас.

Сергей, устало опустившись на корточки, бросил короткий взгляд на чуть посеревшее небо – рассвет летом всегда приходит неожиданно, – после чего кивнул в сторону пленного:

– Повезло тебе, выродок. Такие парни погибли, чтобы тебя живьем взять, а на тебе ни царапины! Может, ногу ему прострелить, чтобы помнил?

– Успокойся… Он теперь всецело принадлежит товарищу младшему лейтенанту, ему за ценного языка головой отвечать. Пойдем лучше, свяжешься с нашими, запросим эвакуацию…

Слава богу, очередное задание выполнено. И как бы это цинично ни звучало, но я рад, что мы сумели захватить цель, а сам я в очередной раз разминулся с костлявой… А ведь когда эсэсовец палил из ППШ – думал все, срежет меня в упор под конец войны, сколько уже было таких историй! И если бы не наш язык и его документы, было бы еще больше жертв как среди наших бойцов, так и среди местных гражданских, все одно попавших бы под раздачу.

Нет, как бы то ни было – парни погибли не зря.

Мой путь лежал в Карлхорст – вскоре после успешно выполненного задания по уничтожению вервольфов я получил приказ явиться в бывшее саперное училище вермахта. Правда, теперь оно уже как два месяца занято нашими войсками, став штабом 5-й ударной армии. И именно здесь в ночь с восьмого на девятое мая генерал-фельдмаршал Кейтель, генерал-адмирал фон Фридебург и генерал-полковник Штумпф (те еще сволочи!) подписали Акт о безоговорочной капитуляции германских вооруженных сил. Акт, положивший официальный конец Великой Отечественной войне в Европе… От нашего командования капитуляцию принял маршал Жуков, от союзников – маршал британских ВВС Теддер. В качестве свидетелей Акт подписали также американский генерал Спаатс и французский генерал Латр де Тассиньи (да-да, и французы тоже). Позже рассказывали, что Кейтель, подписывая капитуляцию, аж монокль уронил, увидев Тассиньи, и в недоумении спросил у Георгия Константиновича: «Что, эти тоже нас победили?».

Я улыбнулся своим мыслям.

Да, изумление Кейтеля понятно, но стоит признать, что среди французов тоже были свои герои и смельчаки. Один не сдавшийся де Голль, возглавивший сопротивление, чего стоит! А эскадрилья Нормандия-Неман, воевавшая на Восточном фронте? Хотя, конечно, в основной своей массе французы довольно легко покорились немцам, хоть и говорят, что в первые дни летней кампании сорокового они дрались крепко.

Ладно, пусть будут в числе победителей, нам не жалко. Особенно, когда наверняка знаешь, что лощеный немецкий фельдмаршал уже ждет справедливого суда! И суд этот будет не только справедлив, но и суров – воздастся нацистам за все, что эти сволочи творили на советской земле…

Настроение тут же испортилось. Вспомнились разоренные немцами деревни и хутора, от которых остались лишь черные, все в саже, печи да развалины городов… Аж зубы заскрипели!

– Здравия желаю, товарищ капитан!

От неожиданно раздавшегося справа оклика я непроизвольно дернулся, а рука сама собой легла на кобуру.

– Да ты меня еще пристрели, Василий, для полной радости, – развел руками майор с черным ромбом со скрещенными золотыми пушками выше локтя. С ним следовали трое таких же молодцев.

– Димка! – я с радостью обнял боевого товарища.

С этим двухметровым блондином с голубыми глазами (мечта геббельсовской пропаганды) мы познакомились при штурмах Кюстринского плацдарма. Это было сильно… Переправы на левый берег Одера под непрекращающимся огнем. Постоянные атаки с Горгаста, Альт-Тухебанда, Хатенова, Подельцига. Димка виртуозно жег немецкие панцеры из «зверобоев» БС-3 калибра 100 миллиметров! Да-да, «зверобои» это не только наши прославленные в боях с «тиграми» и «пантерами» самоходки СУ-152 и ИСУ-152, но и БС-3, хотя в войсках про них известно не столь и много… Но «кошек» Дима гасил на моих глазах, едва ли не на предельной дальности досягаемости – хваленые немецкие панцеры Т-5 и Т-6 не успевали даже выстрелить в сторону батареи! Потом, правда, уже мы выручили славных иптаповцев – тогда на батарею неожиданно вышли фальширмегеря, но, по счастливой случайности, моя группа оказалась рядом и встретила врага фланкирующим огнем… Ну а потом был Берлин.

– Ты как, разведка?! – хлопал меня по спине товарищ. – Так, вы идите, я догоню! – кивнул майор своим людям. Те, улыбаясь, козырнули, все понимая.

– Слышал про Эрастовича?

Улыбка сошла с лица майора.

– Кто ж не слышал.

– Ну вот, считай, поквитались за командира.

Товарищ молча кивнул и крепко сжал руку:

– Поклон тебе от всего сердца, Василий… Уж не в штаб ли на награждение собрался? Первый раз тебя в чистом вижу – в аккурат твой радист-сердцеед! Неужто, героя дадут? Или с Любовью Орловой познакомят? – снова улыбнулся истребитель танков.

– Да жди у моря погоды, – отмахнулся я. – Кто ж мне сирому да убогому такую честь-то окажет? А Орлова не в моем вкусе. Я больше по брюнеткам… Друг мой, даже не знаю, зачем иду. Приказ дан – приказ будет исполнен. Прибыть – значит прибыть.

Друг понимающе улыбнулся.

– Твоя-то гвардейская как?

4-я гвардейская истребительно-противотанковая артиллерийская Речицко-Радомская Краснознаменная орденов Суворова, Кутузова и Богдана Хмельницкого бригада пусть и была создана в середине войны, но успела овеять себя неувядаемой славой. Бойцы бригады прошли тяжелые бои на самых сложных участках фронта от Курска до Берлина.

– Жива родимая. Вот недавно второе Красное знамя повесили.

– Чего ж тебе-то не повесили? – хохотнул я.

– А у меня та же болезнь, что и у тебя. Далеко не всем в штабе нравятся самостоятельные и независимые командиры, берегущие жизни бойцов в ущерб скорости выполнения приказов. Так что представления легли под сукно, и всех наград – «Красная звезда», как у тебя, да «Отвага». Ну а что, синий мне к лицу! И на том спасибо, – широко улыбался майор. – Хотя и обещают еще награды…

– Да мне тоже обещают! – уже в голос расхохотался я. – Но лучше бы домой отпустили. Устал я, Дима.

– Вот уж правда-истина, Вася. Но покой нам только снится… Может, выпьем немного за встречу? У нас трофеи м-м-м… Закачаешься!

Майор улыбнулся еще шире, но я отрицательно мотнул головой:

– Да куда там! В штаб с запахом? Это уж слишком.

– Так не сейчас же. Как отделаешься. – Дима настроен решительно. – Вспомним дорожки боевые, за товарищей поднимем. У меня и коньячок французский припрятан для такого момента и консервированные сардины, и сыр с плесенью. Гадость, конечно, редкостная, но под коньяк как милая заходит! Да, буржуйство, но чуток побаловать себя можно, когда еще доведется попробовать?

– Ну, смотри. Зачем и насколько меня вызывают, не знаю. Может, лучше я сам к тебе заскочу?

– А давай, – легко согласился товарищ. – Я тут недалеко совсем расквартировался на Хохвальдштрассе. Домов там немного, узнаешь. И хозяйка у меня. Ба-а-а! Закачаешься… Короче, найдешь. С твоим-то немецким ты тут как рыба в воде! А мне пока в ту сторону. – Он показал прямо.

Майор изучал английский, потому как при маме, учительнице английского языка, вариантов у него было немного. Впрочем, эти знания, совершенно бесполезные на фронте, оказались весьма кстати при встрече с союзниками.

Я посмотрел на часы. 13:45.

– Тогда увидимся, Дмитрий, – я протянул ему руку.

Тот заключил меня в медвежьи объятья.

– Не соглашайся на штабную работу, Василий. Все они там… – он многозначительно покачал головой.

– Ни в коем случае. Если что – дам весточку, ударишь прямой наводкой в стену, через нее и утеку! – засмеялся я.

– Так и сделаю, – махнул рукой уходящий товарищ.

Настроение стремительно улучшилось, я весело козырнул приближающемуся патрулю.

– Ваши документы! – улыбнулся капитан с красной повязкой.

Я протянул бумаги. Порядок есть порядок.

Нужно обязательно наведаться к другу. Не так много их осталось к сорок пятому…

Вокруг зеленеют деревья, оставшийся после боев строительный мусор уже практически разобран, не говоря уже о телах погибших, подбитой технике и оружии. Наши бойцы помогают жителям Берлина в восстановлении города, который совсем недавно скалил клыки, а теперь распластался побитой собакой. Вот и со стен уже исчезла последняя мантра рейха, надпись: «Берлин останется немецким»…

Общее снабжение продовольствием налажено весьма неплохо – уверен, что куда лучше, чем в разграбленном нацистами советском тылу! На жителя Берлина в неделю выделяется до трех килограммов хлеба, пятьсот граммов мяса, почти полтора килограмма сахара, триста пятьдесят граммов натурального кофе, а также овощи и молочные продукты. В отличие от союзников у нас нет разделения по тяжести труда, продовольствием обеспечиваются самые разные категории берлинцев: рабочие, служащие, дети, деятели науки, медицины, культуры, врачи, учителя, больные и иждивенцы… Детям даже молоко выдается…

И, наоборот, из надежных источников я слышал, что дружелюбные «союзнички» получили приказ, согласно которому запрещается оказывать помощь голодным немцам, особенно продовольствием. Американским солдатам в оккупированной Германии приказано ни в коем случае не оставлять остатки еды жителям городов и деревень, а также немецкой домашней прислуге, где были расквартированы янки. Все остатки продовольствия должны быть уничтожены или приведены в несъедобное состояние! Вот она, философия капиталистического наказания… А немцев еще пугали коммунистами – мол, едят детей и стариков! Только вышло совсем иначе.

Я улыбнулся своим мыслям.

Благодаря Берзарину, царство ему небесное, Берлин ожил. Начали работу и Народный оперный театр, и симфонический оркестр филармонии. Открыл свои двери драматический театр… Очень радуют наших бойцов десятки кабаре и варьете, в отличие от командования, которое крайне критически относится к откровенности некоторых номеров. Понятное дело, что только благодаря изящным женским ножкам наши солдаты и идут на представления в тесные, прокуренные помещения!

Впрочем, скорее всего командование больше беспокоит, что делать с беременными немками и их будущими детками, кои обязательно появятся после чуть более «тесного» общения местных женщин с советскими бойцами… Нет, насчет изнасилований строго, личный состав предупрежден о трибунале. И хотя отдельные случаи имеют место быть, но именно что отдельные. В основном же немки вполне себе охотно вступают в близость с нашими парнями. Причины у всех свои: от искренней симпатии до страха, взвинченного германской пропагандой, а также женской благодарности за помощь и лишнюю пайку… Я и сам заглядывался на парочку молоденьких фрау, даривших мне свои улыбки, но как-то пока не до амурных приключений. Хотя с моим знанием немецкого вполне можно договориться сходить вместе в кино, а уж там…

Кстати, кинотеатры работают уже вовсю. К моему удивлению, сегодня чуть ли не на каждой улице висят плакаты и афиши с художественными и документальными фильмами. Есть актуальные и печальные: «Знамя Победы водружено над Берлином», «Первомайский парад в Москве», «Вена снова свободна», «Майданек», «Освенцим». Но люди устали от войны так, что и среди наших солдат и местных жителей большой популярностью пользуются советские кинокомедии «Волга-Волга», «Сердца четырех», «Музыкальная история», а также немецкий фильм «Шведский соловей».

Засмотревшись на очередную фрау – высокую статную брюнетку, баварку, судя по внешности, – я и не заметил, как оказался у КПП перед резиденцией маршала Жукова.

– Здравия желаю, товарищ капитан. Ваш пропуск! – четко отрапортовал сержант в наглаженной форме.

Я хотел уж было сказать, что пропуска мне так и не выписали, но тут позади раздался знакомый голос:

– Товарищу капитану не сюда.

Я обернулся. Позади меня замер подполковник Фролов, всего неделю назад поставивший мне задачу ликвидировать банду оборотней и захватить документы.

– Прошу прощения! – козырнул я.

– Хорошего дня, товарищи офицеры! – браво козырнул сержант.

Метров сто мы шли молча. В голове роились мысли. Все они были мрачными. Явно не награждать будут. Зря только парадку надевал.

– Ты ведь знаешь, что грядет война с Японией? – начал подполковник.

В желудке противно закрутило. Приехали.

– Догадываюсь, Леонид Михайлович.

– Что скажешь об этом?

– Мы обязаны помочь союзникам. Разбить японских империалистов, – выдал я дежурные фразы.

– По политической подготовке пятерка. А сам-то что думаешь?

– При всем уважении, товарищ полковник, я думаю, что вам нужно говорить прямо. – Похоже, я не смог скрыть своего раздражения. Язык мой – враг мой…

– А говорить нечего, капитан. Тебя с твоими бойцами перебрасывают в ведение Приморского фронта.

К горлу подкатил ком. И вот как это сказать ребятам, которые уже одной ногой себя дома представляют?

– Молчишь? Недоволен? – заглянул мне в глаза Фролов.

– Простите за дерзость, товарищ полковник, а местных сил недостаточно?

– Нет, капитан. На наших восточных границах сейчас сосредоточена почти миллионная группировка японцев – отборные, лучшие войска. Сам понимаешь, что после Хасана и Халхин-Гола терпеть у себя под боком такую угрозу товарищ Сталин не намерен… Но о больших планах пусть на месте разбираются, сам все увидишь и узнаешь. У вас же будет особая задача.

– Так я же простой разведчик!

– Нет, – раздраженно отмахнулся подполковник. – Далеко не простой, мой дорогой. Без малого два года на фронте: рядовым бойцом разведвзвода, затем его командиром, затем дивизионная разведрота и диверсионное отделение… Сколько у тебя переходов за линию фронта, поди и счет потерял? Нет, капитан, у меня на людей чуйка! Вот и журнальчики вы добыли очень-очень важные. Да и сам ведь видел в них японские иероглифы, верно?

Я промолчал.

А что говорить? Ни для кого не секрет, что в сороковом году Япония заключила пакт с Германией и Италией, после чего расчехлила все свои милитаристские ресурсы и вторглась во французский Индокитай. Вишисты, уже подмахнувшие немцам, попытались рыпнуться, но их быстро угомонили, и поставки через Индокитай в Китай прекратились. Китай же оказался совершено беззащитен и изолирован со всех направлений, кроме Бирмы… Но это официально, а неофициально там уже три года шла Японо-китайская война, по своей жестокости даже превосходящая германское вторжение в СССР! По отношению к местному населению японцами применялась тактика тотального террора. Эти нелюди совершали массовые убийства гражданского населения, не говоря уже про изнасилования и мародерства… Мало того, японцы еще и имели совесть отрицать подобное, хотя, к примеру, тот же Нанкин стал нарицательным понятием вроде Бабьего Яра. Но на Хасане и на Халхин-Голе самураям вломили так крепко, что, выбирая направление очередного удара, японцы так и не решились напасть на СССР даже зимой 1941-го, когда РККА была на пределе… А потом удар по Перл-Харбор и сравнительно вялая (относительно боев на Восточном фронте) война на Тихом океане.

Зато «союзнички» наконец-то проснулись и оторвались от увлекательной схватки большевиков и нацистов, по результатам которой, как по мне, они готовились добить победителя! Ну, правильно, мы для них были чумой – неважно, красной или коричневой…

– Ты же знаешь, что наши военспецы там с тридцать седьмого. Про Хасан и Халхин-Гол напоминать, думаю, вовсе не стоит. Так вот, Китай – это область наших интересов. Коммунистическая партия там очень сильна. Потсдам ни при чем. Мы должны стать для Китая спасителями и хорошими товарищами. Раньше мандарины в рот Западу заглядывали, а теперь вон оно как повернулось…. Американцы до сих пор самураев додавить не могут на островах! Что уж говорить про саму Японию и оккупированный Китай. Тут наш выход. Это сыграет и здесь, – подполковник указал себе под ноги.

Про Хасан действительно напоминать не стоило, Серега-связист как раз тогда и принял боевое крещение… Правда, все его рассказы сводятся к тому, что японцы смелы, жестоки и отчаянны, но бить их можно. А вот про Китай это что-то новенькое. Значит, местные коммунисты набирают силу? Но мы-то тут при чем?

– А конкретно мы там зачем? – я озвучил свои мысли.

– При том, что у вас опыта сейчас больше, чем у любых разведгрупп во Владивостоке и Хабаровске вместе взятых. Люди-то у них есть, но вот имеющих богатый боевой опыт, подобно твоему, – уже нет. Так что именно твоя группа, капитан, как по мне, как раз и подходит для задания… Задания, к слову, весьма деликатного.

Мы остановились у черной командирской «эмки» ГАЗ М-1.

– Садитесь, товарищ капитан. Теперь поедем конкретно разговаривать.

Я опасливо оглянулся. Как-то это все не по мне… Но делать нечего.

– Есть! – козырнул я, садясь на заднее сиденье «воронка», прямо-таки физически ощущая, как отпуск и демобилизация проходят мимо…

– Да ты это оставь. Давай теперь по-свойски, в неформальной обстановке.

«Эмка» начала движение. Мимо проплывают остовы разрушенных зданий, в которых еще совсем недавно готовили засады штурмовые группы СС с фаустами и пулеметами или держали оборону ополченцы из фольксштурма… Теперь же женщины в красивых платьях по цепочке передают друг другу ведра с битым кирпичом и деревяшками. Старики набирают воду из колонок, неподалеку играют дети.

– Диспозиция такая… – начал Леонид Михайлович.

Ему действительно идет это имя. Подполковник, скорее, похож на университетского профессора, чем на разведчика: усы и бородка клинышком, круглые очки. Как брат Ковпака – ни дать ни взять!

– Вы будете прикомандированы к разведке Первой армии Дальневосточного фронта. Там все уже в курсе. Да и твой связист успел повоевать с самураями в ее составе, – улыбнулся Фролов. – Ваша задача помочь разведке в начале наступления, но это лишь приведет вас к настоящей задаче. Наши агенты в Муданьцзяне и Харбине сообщают о том, что у японцев на территории Китая есть лаборатория, где разрабатывают химическое оружие. Недалеко от Харбина есть целая крепость, где специальный отряд японских вооруженных сил до сих пор занимается исследованиями в области биологического оружия. Опыты эти твари производят на живых людях: в основном китайцах, но есть и русские из пленных и бывших, что в Харбине.

Я глубоко вздохнул, обратив внимание, что едем мы по кругу. Еще в глаза бросилось, что на уцелевших деревьях наливаются соком вишни. Вот скоро детворе будет раздолье…

Между тем Леонид Михайлович продолжил:

– По нашей информации, подтвержденной захваченными тобой документами, в этом отряде также проводятся бесчеловечные опыты с бактериологическим оружием. И это самое опасное. И это и есть ваша цель. Сейчас, в преддверии советского наступления, японцы наверняка сворачивают свою деятельность и уничтожают все возможные улики. Но из донесений наших агентов четко ясно, что часть архивов будет спрятана для торга в случае быстрого прорыва Красной армии. А сомневаться в этом не приходится. Ваша задача взять хотя бы одного языка из этого отряда, по возможности – с документами. Работать будете с местными агентами, вас сведут с ними через местную резидентуру… Ну а потом и лично, как возьмем Харбин.

По тону подполковника понятно, что взятие Харбина вопрос решенный. Но я-то по своему опыту знаю, что как только заговорят о гарантированном успехе предстоящей боевой операции, то жди осложнений!

– И самое главное, – помрачнел Леонид Михайлович. – Эти крысы, скорее всего, захотят сдаться именно американцам. Этого вы допустить не должны, даже ценой уничтожения как цели, так и документов. Более подробно все объясню завтра. Пока все ясно?

– Неясно только, зачем вы меня в Карлхорст пригласили, – я потер свежевыбритый по случаю подбородок.

– Ничего, прошелся по городу при параде, глядишь, еще с какой-нибудь прехорошенькой фрау познакомишься, – улыбнулся подполковник.

Шутит, что ли? Или считает, что возможна утечка? Тогда многое становится понятным насчет разведгруппы, переводимой из Берлина аж на Дальний Восток. Если есть «крот», действующий в интересах американцев, желающих завладеть японскими архивами, многое становится понятным. Тогда неизвестная никому разведгруппа, одна из многих куда более достойных и очевидных кандидатов на выполнение ответственного задания, может действительно проскользнуть мимо «крота»…

– Ну вот мы и приехали. До завтра полностью свободны, товарищ капитан.

«Эмка» остановилась там же, откуда выезжала.

– Леонид Михайлович, а можно просьбу? – улыбнулся я.

– Конечно, – слегка удивленно ответил подполковник.

– До Хохвальдштрассе не подбросите?

С Димкой я все-таки попрощаюсь.

… – Сам видишь, Миша. Окопались, гаденыши, замаскировались! И вломили нам по самое не могу, когда по дамбе пошли в атаку!

Вижу, еще как вижу. Насыпная плотина, скорее даже гать шириной всего метров семь, разделяющая заболоченный участок суши и сильно заросший то ли пруд, то ли озеро… Тянется она метров на шестьсот, упираясь в немецкие траншеи. И еще двести метров отделяют ее от опушки леса, где мы и ведем разведку с молодым комбатом Петром Кругликовым, лишь недавно получившим майора. Он с такой искренней болью смотрит на замерший поперек гати танк Т-70 с сорванной с погон башней и на тела бойцов десанта, лежащих вокруг брони, что меня невольно пробирает…

За войну мне довелось повстречаться с разными командирами. Многие везунчики, пережив свои первые бои и неплохо показав себя в качестве взводных «Ванек», двинулись после на роту, а кто и в комбаты. Но если летеха взводный вынужденно делит со своими бойцами все риски боевых действий и трудный фронтовой быт, то ротный чувствует себя куда вольготнее, а комбат так и вовсе – фигура! Последнему уже нет нужды лично участвовать в боях, его манит дальнейшее продвижение по службе, он получает доступ ко всем возможным привилегиям командирской должности. А это и куда лучшая еда, включая отборные американские консервы и алкоголь, и возможность выбрать себя походно-полевую жену посмазливее из тех девушек, которые, сполна глотнув ужасов войны в качестве санинструкторов или связисток, были готовы на столь унизительную для женщины роль, лишь бы выжить…

Последних я никогда не винил – как по мне, места женщине на войне быть не должно. Гибель товарищей-парней тяжело пережить, но когда гибнут девчонки, тяжелее вдвойне – не уберегли, не защитили… Лидия Литвяк, Белая лилия Сталинграда – всего двадцать один год, а какая красавица! Была… Ей бы деток рожать, а не фрицев сбивать за штурвалом истребителя. А снайпер Роза Шанина? Господи, да я когда увидел статью про нее с фотографией, аж сердце защемило! И всего двадцать лет жизни, погибла в Пруссии… Да, Роза уничтожила 59 зольдат и офицеров – и это только подтвержденные цели, а Белая Лилия сбила около десяти вражеских самолетов, включая лично сбитый ей «мессершмитт».

И да, в отличие от германских «асов», что летчиков, что танкистов или снайперов, им в зачет шли все победы – хоть в группе, хоть личные, хоть подтвержденные, хоть нет. «Джентльменам верят на слово», ага… У нас же многие победы снайперов, летчиков и танкистов зачастую не шли в заслугу, как «неподтвержденные», так что результативность девушек могла быть значительно выше.

Но если даже так, менять жизнь одной русской женщины на десяток, а то и десятки вражеских зольдат – для меня все равно неприемлемо. И если кто-то из тех девчонок, по зову сердца пришедших на фронт, но сломавшихся, столкнувшись с ужасами войны (а ломаются здесь далеко не только девчушки!)… Если кто-то из них спасся в объятьях старших по званию офицеров, то я им точно не судья.

Что же касается самих комбатов, то, оторвавшись от подчиненных, многие из них слишком быстро начали смотреть на своих бойцов глазами полковых командиров и выше. То есть как на средство достижения цели, успешно выполненной задачи, очередной славной победы… И неважно, сколько жизней оборвется, добывая ее! Бойцов еще пришлют, много пришлют в пополнениях маршевых рот! И очень быстро те, кто недавно сам шел в лобовые атаки, матеря под нос комбата, даже не попытавшегося организовать обходной маневр или отвлекающий удар, теперь начинали гнать бойцов вперед с извечным «давай-давай», «любой ценой», «только вперед!». Большие потери не смущают штабы полков и дивизий, ибо большие потери есть свидетельство упорных, жестоких боев и железной воли командира…

Так вот, Кругликов – точно не из таких комбатов, хотя и опыта ему явно недостает. Но все же, все же рывок десанта автоматчиков через гать на весьма шустром Т-70 вполне мог обернуться успехом… Все равно никакого варианта обхода здесь нет, просто негде и не на чем обходить болото и озеро. А рывок на быстром танке, на скорости – и сразу залить окопы морем свинца из скорострельных ППШ с емкими дисками, закидать врага эргэшками! Н-да… Увы, разведка не сумела вскрыть замаскированные панцеры Т-4, зарытые в землю по самую башню за позициями зольдат. Так называемые средние танки… Ну как, средние… Я хорошо помню, что в начале войны «четверка» почиталась тяжелым немецким танком. А за последние четыре года она прошла кучу модернизаций, нарастила броню, и короткая пушка-окурок сменилась вполне себе мощным 75-миллиметровым орудием с длиной ствола в 48 калибров! У этой пушки бронепробиваемость за километр – 85 миллиметров брони! Калиберным боеприпасом…

Шансов не было не только у экипажа легкого командирского Т-70, что по замыслу комбата должен был доставить десант из отделения автоматчиков прямо на позиции фрицев. Их не было и у обеих самоходок Су-76, поддерживающих атаку десанта с опушки да замерших теперь неподвижными, обугленными памятниками павшим экипажам… «Голожопый Фердинанд» хоть и вооружен мощной пушкой ЗИС-3, вполне способной уделать вражеские панцеры, но бронирование самоходки, построенной на базе все того же Т-70, не оставило самоходчикам ни единого шанса… Хорошо немцы замаскировались, ничего не скажешь!

… – Они вначале по самоходкам открыли огонь – с одного выстрела каждую, разом! А потом и танк – тот успел сделать всего один выстрел с ходу. Видать хотел хоть как-то отвлечь… Только десант и успел с брони посыпаться, прежде чем тэшку подбили! Думал, хотя бы бойцы сумеют отойти – да куда там… Сразу два станкача у фрицев заработали, до того они только из винтовок постреливали… Смели десант разом. А там панцеры врезали осколочными по опушке, где мы минометную батарею развернули… Нет у меня теперь и батареи…

Н-да, горечи в голосе комбата выше крыши. Доверился разведчикам, сумевшим проверить лишь часть гати на предмет минирования еще ночью, но не обнаруживших ни панцеров, ни позиций станковых пулеметов. Но, с другой стороны, хоть для Курляндского котла и характерно использование танков в качестве неподвижных огневых точек, вкопанных в землю по самую башню, здесь, на гати через болото, никто не ожидал встретить сразу две «четверки»!

Пехотный батальон Кругликова, усиленный парой уцелевших в батарее самоходок, по плану командования должен был нанести фланговый удар, обойдя позиции упорно сопротивляющихся нацистов по лесистой, заболоченной местности. Идейные сволочи, среди которых много эсэсовцев, все еще держатся – даже спустя пару месяцев после официальной капитуляции Германии! Но каратели из СС совершили столько военных преступлений, что поставили себя вне закона. И если их и берут в плен, то суд над ними скор и суров. Обратная сторона медали – эсэсовцы ясно осознают, что им нечего терять. При этом они неплохо обучены и вооружены, а потому держатся здесь, в западной Латвии, последним напряжением сил… И ведь выродкам есть на что рассчитывать! Катера с сумевшими вырваться из западни беглецами регулярно уходят в сторону шведского Готланда. Швеция у нас ведь нейтральна! Ага, как же! Только нейтралитет шведы держали в пользу Гитлера всю войну… И ведь германские военные преступники действительно могут получить там шанс на вторую жизнь, уйдя от правосудия.

При мыслях об этом перед глазами тотчас встают сожженные карателями деревни и рвы, заваленные телами заложников, расстрелянных эсэсовцами. Простых граждан казнили каждый раз после наших успешных диверсий, настраивая крестьян против партизан… Нет, выродки, вы от меня точно никуда не уйдете!

Но эмоции – на втором месте. На первом у комбатра должен быть здравый смысл:

– Слышишь, Петр, а разведка тебя точно не провела с этой гатью? А ну как сунемся на нее, а немцы ее тотчас подорвут и смоют вместе с наступающими бойчинами… Подумай, ведь разведчикам по болоту проползти было нереально, не говоря уже про озеро. Вдруг они и дамбу до конца не проверили? Есть ли тогда вообще смысл сейчас рисковать?!

Однако молодой комбат, при знакомстве сразу перешедший на «ты» и попросивший называть его просто по имени, только отрицательно покачал головой:

– Было бы чем взрывать – давно бы взорвали и не держали здесь танки. Да и Степан, старшина разведчиков, дополз по грязи практически до самых немецких окопов. Он надежный мужик, не соврет. Просто проникнуть дальше не было возможности даже ночью, и станкачи немцы прятали до последнего…

Станкачи, ага. У немцев «единый» пулемет, точнее пулеметы – МГ-34 и МГ-42. Оба скорострельные, дают высокую плотность огня. В атаке пулеметчики тянут их с собой, как ручные, и стреляют с сошек, а вот в обороне ставят на станок, позволяющий вести огонь с куда большей кучностью и точностью. Ведь станок, помимо всего прочего, оснащен оптическим прицелом, что сегодня даст гансам возможность выбивать нас на предельной дистанции боя…

Плохо.

Очень плохо. У меня всего четыре орудия – в бесчисленных попытках продавить оборону группы армий «Север» (пусть и ее остатков) мы несли немалые потери. Всего было организовано целых пять мощных ударов по врагу, скопившемуся на Курземском полуострове, но ни одна из попыток наступления не дала положительного результата. Сказалась и плотность немецких войск на полуострове, и глубина эшелонированной обороны, и регулярная связь блокированной группировки с материковой Германией по морю… В сущности, окруженная группировка немцев находилась не в «котле», лишенная подвоза боеприпасов, продовольствия и медикаментов, а на плацдарме, имея возможность пополнять стратегически важные ресурсы. И зарытые в землю танки тут цементировали оборону сплошь и рядом, причем, чтобы уничтожить их, зачастую требовалась или поддержка с воздуха, или удары дальнобойных орудий большого калибра.

Здесь и сейчас, увы, отсутствует и то и другое. Погода нелетная – на удивление пасмурная погода, небо затянуто свинцовыми тучами, нависшими над самой головой, периодически накрапывает дождь. А тяжелые орудия в здешнюю глухомань не протащить, да и снарядов к ним вечно не хватает… Танки – нормальные танки, Т-34-85 с мощной дальнобойной пушкой или тяжелые ИС здесь также не пройдут, не говоря уже о «зверобоях». Получается, отдуваться придется моей батарее – батарее «сорокапяток» М-42, известных в войсках как «Прощай, Родина»!

– Петр, задача сложная, сам понимаешь. Без вашей помощи моим пушкарям с панцерами не сдюжить.

Комбат напряженно кивнул.

– Значит, смотри. Мне нужно как минимум четыре пулеметных расчета ручных «дегтяревых» с самыми опытными, точными стрелками и хотя бы пара расчетов ПТР. Ну, сам понимаешь, также нужны лучшие, самые меткие бойцы… Если есть сейчас в батальоне снайперская пара – то необходима и она.

Молодой, вряд ли даже перешагнувший двадцатипятилетний рубеж майор, удивленно вскинул брови, когда я заговорил про бронебойщиков, но потом, кажется, до него начало доходить:

– Ты пулеметы хочешь заткнуть?

Я согласно кивнул:

– Верно. Иначе, пока я буду возиться с панцерами, нас фрицевские пулеметчики как куропаток перещелкают, словно на охоте… Так что, подберешь мне группу прикрытия?

Петр уверенно кивнул:

– Подберу. И бронебойщиков, и пулеметчиков, и снайперы найдутся… Что думаешь, есть у вас шансы?

Последний вопрос прозвучал очень неуверенно, даже робко – видно, сам комбат оценивает ситуацию как патовую и в наши возможности не шибко верит. Но я лишь согласно кивнул:

– Не было бы шансов, я бы не позволил батарею угробить за здорово живешь. Только подготовиться нужно хорошенько, иначе результата нам не видать…

За подготовкой к бою – я бы даже сказал, к авантюрной вылазке – прошло не менее полутора часов. Но, наконец, все готово: расчет Ильи Грушко (самого молодого командира орудия с наименее подготовленным расчетом) развернул свое орудие на узком пролеске, задрав ствол «сорокапятки» для навесной стрельбы. Остальные пушки, прицепленные к орудийным передкам, приведены в транспортное положение у самого выхода на лесную опушку. Ездовые оседлали лошадей и нервно ожидают моего сигнала… Группа прикрытия точно в том составе, что я запросил подготовить, сосредоточилась у опушки, в лесу дожидается своего часа батальон… И именно мне выпала честь привести в движение всю эту массу людей, сжавшуюся перед атакой, словно пружина!

Ладно, чего там тянуть… Картинно потянув шашку из ножен – надо же, пригодилась! – я отвесно рубанул ей по воздуху, подав знак сержанту Грушко. Последний махнул головой в ответ – и пару секунд спустя стоящее в трехстах метрах позади от нас орудие выстрелило в первый раз. Послав в воздух дымовую гранату 53-Д-240…

– Давай, братцы, вперед!!!

– Н-н-о-о!

– Пошла, родимая!!!

Все, батарея вылетает из леса рысями, устремившись к берегу на пределе лошадиных сил! Покуда фрицы не опомнились… Следом за повозками скачут мои артиллеристы – кто на офицерских конях, добровольно-принудительно сданных нам в аренду, а кто гонит и на трофейном цундаппе, принадлежащем майору! Главное, что все три расчета в полном составе следуют за повозками, кое-где уже и обгоняя их.

Позади грохнул второй выстрел «сорокапятки» Грушко: ему всего-то и требовалось довести ствол орудия по горизонтали да быстро ее перезарядить, благо М-42 у нас пушка скорострельная. А следом за второй дымовой гранатой в сторону гати летит и третья, и четвертая, и пятая, и, наконец, шестая… Все. Еще минута – и дымная завеса полностью закроет и лесную опушку, и твердый берег перед самой дамбой от глаз немецких наводчиков.

А вот и они! На том берегу гулко грохнули танковые орудия – и тотчас позади нас с заметным перелетом рванули осколочные снаряды немцев… Те спохватились довольно быстро, но теперь уже вынуждены бить наугад, и гранаты их легли ближе к опушке леса за нашими спинами. Слава богу, успели вырваться вперед, никого осколками не задело!

Только теперь нужно поторопиться, чтобы успеть изготовить пушки к бою…

«Сорокапятка», она же «Прощай, Родина!» далеко не так бессильна в бою с вражеской бронетехникой, хотя, конечно, с появлением на поле боя «тигров», «пантер» и прочих «элефантов» ее возможности сильно ограничились. Да и ту же «четверку», точнее, последнюю ее модель «Ausf H» с толщиной лобовой брони 80 миллиметров наши М-42 не возьмут… По крайней мере, в руках не очень опытного расчета с таким же неопытным командиром.

Но я встретил войну еще со старой «сорокапяткой» 53-К, а в партизанах успел повоевать даже с трофейной Pak 36. И могу точно сказать, что М-42 с удлиненным стволом отнюдь не слабое орудие. Доводилось бить и «тройки» в лоб, и «четверки» в борта, и даже в поединке с «тигром» часть моей батареи уцелела! Пусть и били мы из засады в борт с трехсот метров да подкалиберными снарядами, предварительно разув Т-6 осколочно-фугасной гранатой… Но тем и хороша «сорокапятка», что невысокая, мобильная, легко маскируется – и бьет очень точно, справедливо заслужив звание «снайперской винтовки на колесах».

Так что опыта мне не занимать, опыта-то мне как раз хватает, как и понимания сильных и слабых сторон своего оружия.

– Все, тормозим! Отцепляйте от передков, разворачивайте! Снарядные, приготовить шрапнель!!!

Шрапнель вообще ни разу не бронебойный снаряд, но в начале войны, когда штатных бронебойных снарядов не хватало, поставленную на удар шрапнель нередко использовали для борьбы с легкой бронетехникой. А учитывая, что в 1941-м примерно половину фрицевских танков составляли легкие танкетки Pz.I и Pz.II, а также чешские Т-35 и Т-38 с противопульной броней на бортах, то целей хватало и для шрапнели. Конечно, сейчас нам предстоит отнюдь не легкобронированная цель – башня фрицевских танков в лобовой проекции защищена 50-миллиметровой броневой плитой. Так ведь фрицы еще и гусеничных траков сверху навешали, плюс дополнительные бронированные экраны по бортам! Вот только последние именно что по бортам башню и прикрывают, не лобовую проекцию… Ведь оптику нужно держать открытой.

Но именно оптика, точнее телескопические и перископические прицелы танков и являются моими основными целями. Ослепить танк одним ударом, повредить, разбить оптику – или хотя бы выбить ее из креплений, чтобы затруднить наводку орудий неподвижных машин! Если удастся, то после мы расстреляем панцеры, как живые мишени… Нет, от вставшей на открытом месте батареи не останется и следа… В любом случае, придется рискнуть!

– Разводи станины!!!

Счет идет на секунды. Дымовая завеса пока еще держится, не позволяя немцам открыть прицельный огонь из танковых орудий и пулеметов. Но догадаться, что мы развернули батарею у самой кромки берега, как раз напротив панцеров, отнюдь не сложно… И гансы тотчас подтвердили мои опасения: два осколочных снаряда ухнули в болотную жижу метрах в тридцати от моих «сорокапяток», подняв в воздух фонтан мутной водой и вонючей грязи! Та щедро плеснула на щитки орудий и самих бойцов, увесистый шматок грязи нехило так ударил и по моей правой ноге, заставив зашипеть от боли… Но в то же время густая жижа отлично погасила разлет осколков снарядов, успевших погрузиться в вязкую топь. А без точной наводки пристреляться танкистам будет сложновато…

Зато первые, также пристрелочные очереди вражеских пулеметчиков вспороли землю на берегу в опасной близости от батареи.

– Протереть прицелы! Заряжай!!!

Станины разведены, орудия приведены в боевое положение, а снарядные спешно подают заряжающим шрапнельные гранаты 53-Щ-240. Дистанционные трубки разрыва заранее выставлены на восемьсот метров – расстояние от точки развертывания батареи на берегу до фрицевских панцеров, определенное мной во время разведки с помощью трофейного бинокля с отличной цейсовской оптикой…

Да, дымовая завеса также не позволит нам бить прицельно, пока не развеется. А когда она развеется… Тогда мы с немцами будем палить друг в друга не хуже, чем в американских вестернах: кто первым успеет сделать точный выстрел! Впрочем, враг-то будет бить осколочными, ему точное попадание и необязательно. В то время как мы должны закатить бронебойную болванку в лобовую проекцию башни аж за восемьсот метров при максимальной дальности прямого выстрела в девятьсот пятьдесят! Это серьезный вызов… И единственный наш шанс – ударить прямо сейчас сквозь дымную пелену, ударить шрапнелью, что взорвется на малой высоте вблизи панцеров. А там картечины сами достанут до вражеской брони, заодно хлестнув и по смотровым щелям, и по оптике!

– Орудие Глуханкина, ориентир один, цель – восемьсот метров, угол вертикальной наводки семь градусов… Орудия Федулова и Денисова, ориентир два, восемьсот метров, УВН семь!

Все, стоящие справа от орудий заряжающие едва ли не синхронно загнали шрапнельные снаряды в казенники, поглотившие артиллерийские гранаты с таким знакомым и приятным моему слуху металлическим лязгом… Теперь настал черед наводчиков, спешно доворачивающих маховики вертикальной и горизонтальной наводки, сверяя их с обоими ориентирами. Ориентиры на местности я выбрал поближе к берегу – так, чтобы дым их не закрыл, но строго по направлению стоящих вдали танков! Да уж, по кустам у опушки я полазил немало, намечая как точку развертывания батареи, так и расстояние до панцеров… Благо ширина и высота башен «четверок» мне хорошо известны. Но теперь одинокое, невысокое дерево и густо растущий правее кустарник служат моим наводчикам надежными ориентирами. А УВН (угол вертикальной наводки) я рассчитывал сам, с учетом минимальной высоты подрыва шрапнели над танками.

– Огонь!!!

Все три «сорокапятки» бахнули слитным залпом – и тут же впереди грохнули разрывы шрапнельных гранат, скрытых от нас дымной пеленой. Одновременно с тем открылись замки, словно вытолкнув дымящиеся гильзы стреляных снарядов.

– Откат нормальный!

– Шрапнель заряжай!

У «сорокапятки» относительно малый расчет по сравнению с полковыми и дивизионными трехдюймовками, а также Грабинской ЗИС-3, состоящей на вооружении ИПТАПов. Заряжающий также выполняет роль замкового и следит за откатом, а снарядный «играет» за установщика, снимая колпачки с головки снарядов и выставляя дистанционную трубку разрыва гранат. Впрочем, на шрапнели она была выставлена заранее, еще перед вылазкой… Дымовая завеса пока держится, и еще как минимум два выстрела из скорострельных «сорокапяток» мы должны успеть сделать, прежде чем она начнет рассеиваться. Между тем панцеры как-то подозрительно молчат с ответными выстрелами…

А вот очередная пулеметная очередь вспорола землю всего в пяти шагах от орудия Виталия Глуханкина, лучшего моего командира с лучшим заряжающим Димой Вавиловым. Зараза, как бы вас, выродков, уже заткнуть!

– Орудие Федулова, ориентир один, цель шестьсот, УВН пять! Радин, сменить положение трубки на шестьсот! Остальные – огонь по танкам по готовности!

Снарядный Женя Радин принялся лихорадочно менять положение дистанционной трубки снаряда, в то время как вновь ударившая пулеметная очередь словно огромным зубилом приложилась о щиток пушки Денисова, заставив наводчика отпрянуть! Но уже грохнул выстрел «сорокапятки» Глуханкина, а следом, спустя пару секунд, огрызнулось шрапнелью и орудие Федулова.

Картечная шрапнель наиболее эффективна против вражеских зольдат, расположенных на открытой местности. А вот земляные укрытия уже неплохо защищают от картечин, так что в условиях позиционной Империалистической от шрапнели если не отказались, то стали использовать ее куда реже… Но все же отдельные пули вполне могут залететь в окопы, особенно если снаряд взорвался на малой высоте прямо над траншеей! А заодно они могут жестко стегнуть по стволу торчащего из окопа пулемета и, собственно, по самому станку… И действительно, огонь машинегеверов стих. Видимо, близкий разрыв гранаты напугал расчеты, заставив поостеречься от азартного нащупывания батареи!

С небольшой задержкой огрызнулась шрапнельной гранатой и «сорокапятка» Денисова, а в ответ вдали глухо бахнули танковые пушки. Но звук выстрела долетел до нас вместе с увесистыми осколочными снарядами, пролетевшими над головами! Хорошо хоть, достаточно высоко – иначе динамический удар не только скинул бы фуражку с моей головы, но мог и оглушить…

Оба осколочно-фугасных снаряда весом под шесть килограммов рванули позади нас метрах в пятидесяти. И тут же рицепс левой руки словно обожгло! А затем пришла и жгучая боль… Рухнуть наземь никто из членов расчетов не успел, но полетевшие в нашу сторону осколки каким-то чудом никого не убили и даже не ранили, по крайней мере серьезно. Меня острый как бритва осколок только задел по касательной, про остальных – не знаю, но вроде бы все на ногах… Повезло и группе прикрытия стрелкового батальона, только-только поравнявшейся с батареей и едва успевшей залечь на землю. Чуть-чуть припоздали бы, и тогда наверняка бы накрыло…

Но расслабляться рано. Немцы стреляют пусть и медленно – причем не факт, что именно вследствие нашей картечи, быть может, все дело в дыму, – но даже вслепую довольно успешно нащупывают батарею. Им всего на градус ниже довести пушки по вертикали – и все, пиши пропало… Да и дымовая завеса уже не столь густая – еще чуть-чуть и прояснеет, а там враг сможет взять точный прицел.

– Орудие Глуханкина, ориентир один, цель – восемьсот метров, угол вертикальной наводки пять градусов… Бронебойные! Орудия Федулова и Денисова, ориентир два, восемьсот метров, УВН пять!

Не будем рисковать с третьим зарядом шрапнели, завеса уже рассеивается…

– Подкалиберные?

– С ума сошел, Радин?! Калиберные!

Женя вроде уже бывалый боец, но в горячке боя иногда теряется. Нет, подкалиберные снаряды имеют куда лучшую бронепробиваемость на ближней дистанции, «тигра» мы именно подкалиберными из засады уделали в борт… Но только на ближней. На дистанции в полкилометра показатели штатных бронебойных выстрелов к М-42 уже равны, а на восемьсот метров преимущество имеет именно калиберная бронебойная болванка, что должна осилить 52–53 миллиметра вражеской брони (штатно лоб башни «четверки» 50 миллиметров). Но это при встрече под углом 90 градусов…

Все. Остается надеяться, что шрапнель хоть что-то повредила в оптике вражеских панцеров. Теперь нас ждет дуэль. Наше преимущество – это невысокий щиток и малый размер приземистых «сорокапяток», а также готовые ориентиры и уже выставленный градус вертикальной наводки. По горизонтали наводчикам придется доводить самостоятельно… Все одно первый выстрел должен остаться за моими расчетами, должен! Вот только одного выстрела может не хватить… Звонко лязгнул металл казенников, поглотивших очередные снаряды, оторвав меня от краткого мига раздумий:

– Расчеты! Бьем по готовности, бронебойные на смену приготовить! Группа прикрытия – огонь по пулеметчикам, не дайте им накрыть батарею!

– Есть, товарищ капитан!

– Есть!

Ну все, осталось только ждать…

Хорошо бы залечь, но батарея воюет, и командир ее должен стоять – как иначе? Времени приготовить ровики для снарядов и отдельные щели позади орудий для артиллеристов у нас не было. А раз бойцы будут воевать стоя, как я могу распластаться на земле, пытаясь подарить себе лишний шанс на выживание?!

Нет, на войне у каждого своя судьба. Даже когда сама война официально закончилась…

Господи, помоги!

– Целься!!!

Сквозь прерывающиеся, истончившиеся клубы дыма уже различимы башни далеких панцеров, загнанных в капониры. Скорее всего, топлива в их баках уже нет, а экипажам отведена роль смертников, чья цель продержаться как можно дольше. Вот только эти смертники постараются продать свои жизни подороже…

Выстрел «сорокапятки» Глуханкина ударил как-то неожиданно – и ведь снайпер Вавилов не промахнулся! Но, прижав к глазам бинокль, вначале я увидел лишь брызнувшую во все стороны окалину и осколки, а после – оставленную болванкой вмятину в маске орудия, прикрывающей собой башенную броню.

Явно не сквозное пробитие…

Пушки Федулова и Денисова выстрелили разом, но одновременно прилетел и осколочно-фугасный снаряд второго танка… Он рванул всего в пяти метрах от орудия Денисова, повредив крупными осколками казенник, продырявил откатник и наповал срезал снарядного с заряжающим. Тут же по батарее прицельно хлестнули очереди оживших машинегеверов – и Женя Радин со вскриком рухнул наземь, поймав пулю в бедро.

– Да давите их, чего молчите?!

Напряжение неравного боя мешает объективно оценивать ситуацию. Группа прикрытия начала работать в ответ, как только враг себя обозначил. Хлестко ударили снайперские трехлинейки, заработали ручные «дегтяревы», посылая во врага пока еще короткие, пристрелочные очереди. Следом нестройным залпом грохнули обе ПТРД… Я же вновь прижал бинокль к глазам, рассматривая второй танк.

Промазали. Оба орудия второго взвода промазали – одна болванка пролетела над панцером, вторая врезалась в бруствер капонира, снесла его и ударила под башню. Это, конечно, тоже неплохо, но спресованная земля наверняка погасила удар болванки. И потом, даже если она и ударила по броне, то наверняка по 80-миллиметровой плите в лобовой проекции корпуса.

Хотя брызги земли все же могли заляпать оптику…

И еще один выстрел Вавилова – лучшего наводчика самого подготовленного расчета батареи! Бойцы сумели оперативно приготовить полуавтоматическое орудие к новому выстрелу… Чуть подведя рычаг горизонтальной наводки, Дима нажал на рычаг спуска – и разогнавшаяся до малинового свечения болванка тотчас ударила в лоб башни! Вновь во все стороны брызнули осколки брони, но в этот раз болванка, прошедшая по нарезам удлиненного ствола М-42, ударила левее маски орудия. Есть сквозное пробитие! Я замер, напряженно ожидая, что внутри панцера сдетонируют боеприпасы… Не дождался – возможно, потому что осколочно-фугасных снарядов в башне «четверки» осталось совсем чуть-чуть. Но пробитие задней стенки исключено. А значит, деформированная болванка срикошетила внутри танка, разрывая эсэсовских танкистов буквально на куски! Настоящий ад в узком пространстве башни…

Туда им и дорога.

– Старшина Глуханкин, ориентир два, дистанция восемьсот, пятнадцать градусов вправо! Бьем второй танк!

Очередной вражеский выстрел опередил расчет Федулова, оглушенный близким разрывом предыдущего снаряда. Но фугас вновь рванул в болоте, причем метрах в сорока от нас! То ли картечь все-таки повредила оптику, то ли предыдущий удар по броне разболтал крепеж орудийных прицелов, то ли просто комья земли прилипли к внешним линзам, мешая целиться… Из танка их ведь так просто не сотрешь, особенно во время боя!

Так или иначе, очередной выстрел немцев не навредил батарее, а наводчик Федулова влупил свою болванку в маску вражеской пушки. Но ведь и такие попадания могут вывести орудие из строя или выбить прицел из креплений! И еще один выстрел… Теперь по панцеру долбанул Глуханкин, расчет которого умудрился довернуть орудие в считаные секунды… Правда, Вавилов не попал в прикрытый защитным экраном борт башни. Но, присмотревшись в бинокль, я не поверил своим глазам: болванка задела сам ствол пушки, насквозь продырявив его в верхней части! Ай да Дима, ай да молодец! Теперь танковое орудие непригодно к бою…

– Добиваем панцеры – и переносим огонь на пулеметы!

Впрочем, со стороны немецких траншей бьет лишь один станкач. Расчет второго, по всей видимости, «приземлили» снайперы и пулеметчики. А может, машинегевер пострадал от крупнокалиберной пули такого надежного и простого ПТРД… Как бы то ни было, шансов у фрицев больше нет – это понял и комбат Кругликов, зычно, азартно закричавший у самой опушки, поднимая батальон в атаку:

– За Родину! За Сталина! Ура-а-а!!!

– УРА-А-А!!!

…В землянке командира дивизиона непривычно душно. Да и встречают меня здесь не очень приветливо… Капитан Боев, Семен Николаевич, воюет с сорок третьего года и неплохо растет. Но, получив под начало чересчур самостоятельного, кадрового командира с хорошими результатами (да в одном с ним звании!), он стал излишне волноваться, что его подсидят… Ну а как же не волноваться вчерашнему рядовому артиллеристу, окончившему краткие командирские курсы после ранения, когда под его началом оказался такой «красивый» я с полноценным артиллерийским училищем за плечами? К тому же воюющий с 1941-го года! Пусть два самых тяжелых года этой войны и пришлись на партизанщину, но все же…

– Здравия желаю, товарищ капитан.

Я сухо поприветствовал командира дивизиона – неприязнь у нас вполне взаимная. Ну а как еще мне реагировать на тот факт, что опасающийся за должность командир ставит моей батарее самые тяжелые, опасные задания?!

Лишь сухо кивнув в ответ и даже не предложив присесть, Боев официальным тоном произнес:

– Товарищ капитан, поступил приказ о вашем новом назначении.

Мне осталось только хмыкнуть:

– Он поступил до того, как моя батарея получила задачу подавить два закопанных в землю панцера, или уже после?

Капитан пропустил мою подковырку мимо ушей, положив на стол завизированный подписью командира полка приказ. И прежде чем я успел с ним ознакомиться, Боев уточнил:

– Вас переводят в часть, направляемую из Германии на Дальний Восток. Предстоит новая война с милитаристической Японией, а там такие опытные командиры «сорокапяток» на вес золота. Поздравляю с назначением.

Я стиснул зубы от ярости, едва удержавшись от того, чтобы не втащить капитану по морде. Как же, поздравляет он! Наверняка ведь сам подсуетился насчет перевода, мудак! Хотя интонации были совершенно нейтральные, издевка в последних словах Боева читалась легко… Словно почуяв мое настроение, командир дивизиона быстро заговорил:

– Это не просто перевод, это перевод с повышением для вас, товарищ капитан. Обещают должность не ниже командира дивизиона! Кроме того, война с Японией сложной не будет, а для «сорокапяток» там целая прорва целей. В конце концов, у японцев нет сильных танков с крепкой броней! Глядишь, успеете обзавестись заслуженными наградами…

Опять издевается, гад. У меня из всех наград только медаль «Партизану Отечественной войны» второй степени. Ну а как? В 1941-м успел побывать только в одном бою под Смоленском – хоть и в жарком бою. Затем ранение, окружение, партизанский отряд… С начальством отряда все было тоже не очень ладно. На наши диверсии немцы отвечали казнями заложников, и, в конце концов, я начал уклоняться от участия в акциях партизан по любому поводу. Но медаль получил заслуженно: когда немецкие егеря вывели батальон карателей на отряд, мое орудие и хорошо натасканный расчет сумели прикрыть отход партизан.

Потом еще много чего было. Фильтрационный лагерь по выходе к своим, понижение в звании. Едва в штрафбат не загремел! Спасло осколочное ранение в последнем бою, оставленное миной «восьмидесяткой»… Новые бои, восстановление в звании, повышение до комбатра. Но на дивизион уже не поставили – клеймо окруженца… Зря только Боев волновался.

Были и представления к наградам, но их неизменно заворачивали. Явно не без участия непосредственного командира! Вот бы прямо сейчас съездить ему по морде! Нельзя. Подсудное дело, и в случае с Боевым не замнут – капитан наверняка поднимет шум.

С другой стороны, может, оно и к лучшему? После войны все домой хотели вернуться – только вот меня мысли о доме откровенно пугали. Ибо нет дома, точно знаю, что нет – сгорел после бомбежки. Семья? Так женой и детьми обзавестись не успел, родители же на письма не отвечают, как и братья… Что ждет дома – неведомо, а так хоть какая-то надежда, что живы родные.

Пусть и наивная надежда.

Может и прав Боев, и мне действительно лучше схлестнуться с японцами? У них до недавней поры танков с противоснарядной броней не было, М-42 такие за километр выбьет без всяких проблем, даже старая 53-К справится! А так будем участвовать в боях в качестве мобильного орудия поддержки пехоты, подавляя огневые точки врага. «Сорокапятка» – это ведь снайперская винтовка на колесах, и в этом качестве воюет всю войну…

– Есть перевод в новую часть!

Переброска советских войск с запада на восток через всю страну только набирает обороты, но моей группе обеспечили все возможные условия: самолетами, в несколько пересадок, доставили до аэропорта Омска, оттуда спецвагоном до Читы, а уже там пересадили на поезд во Владивосток. Да не просто пересадили, а путешествуем мы словно какие министры! Чистое, представительное купе с мягкими полками, теплый свет абажура, белые накрахмаленные простыни и крепкий чай с лимоном от проводника по первому требованию. А за окном – глухая, дремучая тайга с ее разлапистыми елями, прохладой сосновых боров и быстрыми реками, полными рыбы. Отойдешь от железки метров на сто, и потеряешься, коли непривычен… А на станциях продают местные таежные вкусности: кедровые орехи, вяленую дичь и рыбу.

А уж что творилось, когда проезжали мимо Байкала! Я его впервые увидел – и, видимо, не только я, потому как весь вагон прилип к окнам. Настоящее море, спрятанное в таежных лесах, – берега не видать! Разве что далекие сопки на закате тонут в багровом мареве… Говорят, что вода в этом озере чистейшая, питьевая – на несколько метров в глубину все видно, словно на ладони.

Мы с бойцами заняли четырехместное купе, а соседями едут шишки из штаба. Даже граммофон из предпоследнего купе звучит! Видимо, трофейный. Смотрели товарищи полковники на нас с неодобрением, но лишних вопросов не задавали, понимая, что группа из двух офицеров и сержантов соседствует с ними неспроста.

– Всегда бы так, Вася! Настоящий курорт! – мечтательно протянул Сергей, оккупировавший верхнюю полку. – Не то что в Восточной Пруссии…

Меня аж передернуло.

По замыслу высокого командования, план Восточно-Прусской операции был прост и гениален: прорвать оборону противника ударами 3-го Белорусского фронта на Кенигсбергском и 2-го Белорусского фронта на Мариенбургском направлении и, развивая наступление, отрезать восточно-прусскую группировку немцев от основных районов Германии. Рассечь ее на части и последовательно уничтожить в нескольких котлах!

Но, как обычно, гладко было на бумаге, да забыли про овраги…

Немецкая группа армий «Центр» закопалась в завоеванную тевтонцами землю по шею и готова была лечь костьми за сердце Германии! Ведь Второй рейх был объединен под властью прусского короля, и военная элита что кайзеровской армии Вильгельма, что вермахта состояла именно из прусских юнкеров. Среди озер, болот, рек, каналов и лесных массивов были подготовлены капканы для наших войск. Немцы сделали все возможное, чтобы вписать ландшафт Восточной Пруссии в их оборонительные линии, используя все преимущества местности в инженерной фортификации! Уже на излете войны наши бойцы проложили путь к Берлину сквозь Пруссию – увы, неся далеко не малые потери. Достаточно сказать, что за время боев в Восточной Пруссии личный состав моей группы целиком обновился с учетом погибших, раненых и вновь вернувшихся в строй после ранений…

Факелами пылали наши и немецкие танки и САУ. Лицом к лицу сходились красноармейцы и зольдаты вермахта в яростных рукопашных. Немцам же хорошенько промыли мозги, и за свой дом они бились остервенело, ожидая, в общем-то, вполне справедливой расплаты!

Вообще-то за все то, что они сделали на советской земле, за убитых и изнасилованных жен и матерей, за погибших и казненных карателями детей, за разбомбленные до основания города и мертвые деревни, от которых остались лишь обугленные печи… За расстрельные рвы и ужасы концлагерей – за все это мы имели моральное право оставить после себя безжизненную пустошь на месте Германии! Иногда даже жаль, что советские воины столь непохожи на чудищ из геббельсовской пропаганды… Но, с другой стороны, расправы над мирняком превращают воинов в палачей, быстро разлагающихся и стремительно теряющих боеспособность.

Пусть живут простые немцы – и пусть помнят нашу милость и великодушие. Может быть, это когда-нибудь на что-то и повлияет…

– Да, не дай бог еще раз такое пережить!

– А может, лучше сходим послушаем граммофон? – поспешил перевести тему Леха. Его лучшего друга изрешетило из пулемета во время боев за Кенигсберг. – Только в коридоре. Не особо хочется лезть к полканам на глаза…

– Нет лучшей музыки, чем тишина, друг, – улыбнулся чукча.

– Ну и сидите как сычи, а я пойду.

Медик спрыгнул с верхней полки и скрылся за дверью. А Володя прищурил и так небольшие глаза:

– Думаешь, японцев разобьем легче, чем немцев, командир?

– А как же, – улыбнулся я. – Ты же с нами.

– Да-а-а… – протянул снайпер. – Повезло вам, конечно.

Мы дружно засмеялись.

– Чай, товарищи? – донеслось из-за двери.

– Спасибо, чуть позже, – отсмеявшись, ответил Володя.

– Легче или не легче, разобьем! Нет у нас других вариантов, дружище, – похлопал я товарища по плечу. – Да и можно самураев бить. Спроси вон Серегу.

Связист нехотя отозвался:

– Командир, ну что ты меня вечно спрашиваешь про японцев? Я дрался на Хасане, а там масштаб был… Вначале одна, потом две дивизии с обеих сторон в самые напряженные дни. Хотя поначалу-то вступали в бой отдельными ротами и батальонами… При этом у врага не было ни танков, ни авиации – по крайней мере, японцы ее особо не использовали. Вот год спустя на Халхин-Голе было куда тяжелее! Там развернулось сражение уже полноценных армий со всеми средствами усиления. Конечно, под началом Георгия Константиновича наши дали самураям по зубам, но и крови за то пролили немало…

Сергей сделал короткую паузу, после чего продолжил:

– Когда воины императора Хирохито захватили плоскогорье Баин-Цаган у монголов – наши тогда откровенно зевнули, – отбивать стратегические высоты Жуков бросил Одиннадцатую танковую бригаду, бросил с колес. А заодно монгольский бронедивизион и еще одну, уже нашу мотоброневую бригаду… Атаковали танки и броники без поддержки пехоты, потерявшейся в степи и подоспевшей ко второй половине боя. Понимаете? Там в основном «бэтэшки» были, БТ-5 и БТ-7, про броневики вообще молчу! Представляете, какие потери несли танкисты, и так очумевшие от двухсуточного марша по дикой монгольской жаре, летом? Броня же противопульная на «бэтэшках»! А у самураев хватало противотанковых орудий калибра тридцать семь миллиметров – собственная разработка, не немецкая. Полевые орудия по танкам работали, а там уже серьезный калибр, практически три дюйма. И лицензионные крупповские орудия, и разработанные на основе французской пушки Шнайдера, но с лучшей горизонтальной наводкой. Зенитные орудия опять же, противотанковые ружья – все по танкам! А простые солдаты кидались к бронемашинам с минами на шестах, бутылками с горючкой и даже взрывпакетами. И ведь удавалось им подбить наши «коробочки»… Хотя зачастую сами противотанкисты были обречены.

Сергей горестно вздохнул:

– Половину машин бригада потеряла в тот день! А потери наших и монгольских броневиков даже приблизительно неизвестны. Но главное, Георгий Константинович врага победил, добился стратегического успеха… Обильно заплатив за головотяпство штаба кровью танкистов. Были потом разбирательства – но смысл? Высоту нужно было брать, она господствовала над местностью и давала врагу возможность нанести сильный фланговый удар. И ее нужно было брать как можно скорее, пока японцы успели возвести только полевые укрепления, а не долговременные огневые точки с бетонными капонирами и дотами…

Мы со снайпером замолчали, отчетливо представив, что творилось летом 1939-го на плоскогорье Баин-Цаган. Но спустя некоторое время я решился прервать угрюмую тишину:

– Что же, выходит, японцы еще отчаяннее и страшнее, чем немцы? Еще сложнее с ними будет?!

Радист устало отозвался:

– Не думаю. Немцы все же выучкой брали, отработанным взаимодействием родов войск, лучшим оружием на первых этапах войны, тактикой… Да, японцы стойки в драке, у них развит фанатизм, готовность умереть за императора и столетиями выпестованное презрение к плену. Но выучкой они фрицам сильно уступают, это бесспорно… Хотя японские солдаты неплохо дерутся в штыковой, метко стреляют. Также у них хватает снайперов – у немцев ведь снайперинг был не особо развит в начале Отечественной, а у самураев много крепких стрелков с оптикой. Вот автоматов было мало – в основном только у лучших штурмовых рот. Пулеметы – станковые «гочкисы» по французской лицензии на треноге, вполне себе хорошая машинка. Хотя не особо мобильная, да и обойма к ним всего на тридцать патронов… Зато неплохая оптика. Ручные пулеметы – «Тип 11», сильно устаревший и ненадежный, заряжался в открытый магазин обоймами по пять патронов, его в войсках не шибко уважали. Но более современный «Тип 96» уже вполне ничего, внешне похож на чешскую «зброевку».

– А с танками и самолетами у япошек как?

– С танками и самолетами… На Халхин-Голе воевал легкий танк «Ха-Го» с противопульной броней и легкой пушкой тридцать семь миллиметров, да средний «Оцу», «второй». У него пушка была чуть посильнее, пятьдесят семь миллиметров, так что и осколочный снаряд мощнее. Но броня, даже лобовая, все равно слабая… В принципе, нашим «бэтэшкам» противник соразмерный, только наши танки были быстрее и маневреннее. Конечно, в Союзе сейчас Т-34-76 самый массовый танк, да Т-34-85 в войсках уже хватает, «ИС» обеих моделей предостаточно, «зверобои» опять же. А у самураев все еще «Ха-Го» воюют… Но, понятное дело, нам даже с ним лучше не встречаться.

Сергей взял короткую паузу, после чего продолжил:

– Что касается авиации… У японцев на Халхин-Голе поначалу перевес в небе был, они наших «ястребков» в воздухе крепко громили. Их основной истребитель «накадзима» был одной из лучших разработок тридцатых, он давал опытным пилотам сильное преимущество в воздушных боях. Но, повторюсь, японцы не немцы – пока у них превосходство в воздухе было, активных боевых действий не вели… Не пытались наступать, подобно фрицам, подавляя любую оборону на пути танковых групп массированными ударами бомбардировщиков. А когда самураи опомнились, из Союза в качестве военспецов уже прибыла группа опытных пилотов, повоевавших с японцами в Китае и с немцами в Испании. И они летали уже не на стареньких И-15, а на «ишачках» последних моделей и «чайках», и все воздушное превосходство японцев пошло прахом… Так что, когда Жуков громил Шестую армию самураев, наши бомбардировщики и истребители вовсю штурмовали позиции врага!

– Короче говоря, можно бить японцев?

– Еще как!

– Понятно… Ну что, может, тогда чайку, Сергей?

– Не, командир. Спать… Я спать.

– Понял. Ну тогда и мы потише.

…Сергей Ушаков так и не смог уснуть. Навеянное разговорами о боях с японцами, ему вспоминалось былое, и картины прошлого встали перед глазами, словно наяву.

Вот он, счастливый, что поступил на физико-математический факультет Белорусского университета в Минске. Рубаха расстегнута, туфли новые. Девчонки, улыбаясь, смотрят видному парню вслед.

Отца перевели в Минск на завод главным инженером, так что всей семье из четырех человек пришлось уезжать из родного Воронежа. Благо переезд совпал с выпускным Сергея, так что поступал уже в Белоруссии. Сестренка больше всех была расстроена переездом, но новые куклы в цветастых сарафанах смогли ее успокоить.

Увы, блестящее начало новой жизни вскоре пошло прахом – драка за понравившуюся девушку в университете закончилась отчислением. Проигравший драчун оказался родственником декана… Потом армия – как раз был отменен территориальный принцип формирования воинских частей – ведь национальные части зачастую показывали очень слабую военную подготовку. Так что Сергею пришлось служить не в Белорусской ССР, а на дальневосточной границе… В 40-й стрелковой дивизии имени Серго Орджоникидзе.

Изнурительный курс молодого бойца запомнился тяжелыми физическими нагрузками, что поначалу давалось очень нелегко, упорным обучением штыковому бою и финальными стрельбами перед присягой. А потом:

– Я, сын трудового народа, гражданин Советской Республики, принимаю на себя звание воина рабочей и крестьянской армии…

Остальное как в тумане: наряды по кухне и в казарме, редкие стрельбы и теоретическое изучение гранат, метание макетов. Проводить учебу с боевыми РГД-33 и уж тем более с «лимонками» командиры побаивались из-за высокого риска травматизма. Упор же делался на штыковой бой – «пуля – дура, штык – молодец», как же! Старые, даже ветхие традиции царской армии из РККА тогда еще не ушли, несмотря на стремительно возросшую роль и точность стрелкового оружия.

Уделялось внимание и японской императорской армии. Бойцы тщательно зубрили цвета родов войск, обозначавшихся нашивкой в виде буквы «М» над правым нагрудным карманом. А также звания, не особо-то и похожие на советские, скорее на царские.

– Нам рано или поздно придется вступить в бой с японскими милитаристами! – вещал политрук. – Запоминайте все!

И снова учеба, редкие стрельбы да штыковой бой…

А потом началась война.

Точнее боевые действия у озера Хасан, где японские милитаристы атаковали посты советских пограничников на сопках между рекой Туманной и самим озером. И, несмотря на пройденную после Отечественную войну со всеми ее опасностями, потерями и напряжением, именно свой первый бой старший лейтенант Сергей Ушаков запомнил во всех подробностях.

… – Лихо бьют!

Пулеметчик Паша Воронин прижимал родной ДП-27 к груди, словно ребенка, с опаской поглядывая на высоту, содрогающуюся от мощных артиллерийских ударов. Тогда еще ни он, ни сам Сергей не смогли бы назвать калибр рвущихся наверху боеприпасов, но теперь-то старший лейтенант Ушаков с уверенностью определил их как 75-миллиметровые выстрелы крупповских орудий! А батареи японцы разместили прямо на реке, на островах Туманной.

– Как там хоть погранцы?

Лев Бойков, второй номер пулеметного расчета, такой же рослый и крепкий, как Паша Воронин, с искренним сочувствием смотрел на вершину каменистой сопки, где рвались осколочно-фугасные и шрапнельные гранаты…

Однако артналет был сколь интенсивен, столь и недолог – уже вскоре разрывы на высоте стихли. А следом сверху раздались родные выстрелы трехлинеек и басовитые очереди станкового «максима». Также послышалась частая пальба с южной стороны, а затем до бойцов 3-го батальона 118-го полка 40-й сд, расположившихся у подножия сопки Заозерная, донесся пока еще далекий, но полный яростного исступления крик: «Банзай!».

– Ро-о-о-та-а! К бою!!!

Вечером 30 июля переброшенный к озеру Хасан третий батальон пришлось разделить для поддержки погранцов, обороняющих сопки-соседи – Заозерную и Безымянную. Но если действующие наособицу пограничники подготовили какие-никакие оборонительные позиции – окопы и проволочные заграждения, – то стрелковые части уже не окапывались. Штаб командующего, маршала Блюхера, счел, что оборона на пересеченной болотистой местности нецелесообразна… Это был просчет, который уже на следующий день приведет к локальному поражению советских подразделений на высотах Заозерная и Безымянная и последующему их отходу. Возвращать сопки придется ценой большой крови, выбивая японцев из окопов полного профиля, уже хорошо подготовленных к обороне…

Но все это было на следующие сутки, а вечером 30-го числа рота Сергея Ушакова, тогда еще рядового красноармейца, принялась спешно подниматься по северному склону Заозерной. Бойцы спешили к вершине высоты – туда, где японцы атаковали сильную погранзаставу, поддержанную огнем станкового «максима»…

Японцы бросили в атаку усиленную роту – не менее полутора сотен солдат при поддержке сразу нескольких станковых пулеметов. И хотя в первые мгновения боя длинные очереди «максима» заставили врага залечь, на крупном щитке станкового пулемета тотчас скрестились очереди сразу трех «гочкисов»! Был ранен второй номер, а первый, сержант Фадеев, отпустил гашетку, заметно растерявшись после серии жестких ударов по защитному щитку… Однако уже и сам «максим» пришел в негодность. Пули «гочкисов» продырявили кожух, из которого с шипением потек кипяток…

Станковый пулемет удалось укрыть на время артобстрела, и командир пограничников, старший лейтенант Сидоренко, крепко на него полагался. Все же массивный «максим» хорошо держит кучность и точность боя за счет значительного веса и способен вести плотный огонь длинными очередями за счет водяного охлаждения. А длинные очереди в обороне заставляют противника залечь, сбавить темп атаки… Что же касается моральной устарелости «максима», так ведь японские «гочкисы» тоже воевали под Порт-Артуром!

Но враг сумел сблизиться с окопами пограничников под прикрытием своего артобстрела, следуя к позициям советских воинов буквально за разрывами осколочных снарядов. Самураи успели срезать колючую проволоку и беспрепятственно развернуть треноги своих станкачей, а когда «максим» крепко приложился по атакующей цепи, заставив японцев залечь, вражеские пулеметчики тотчас заткнули расчет Фадеева…

В отряде Сидоренко еще остались ручные пулеметы ДП-27 в количестве двух штук (расчет третьего разметал разрыв трехдюймового фугаса, угодившего прямо в окоп пулеметчиков). Сам же старший лейтенант принялся выбивать врагов из ППД-34 с коробчатым магазином на 25 патронов. Срезав вырвавшегося вперед японца экономной очередью в три патрона, Сидоренко закричал:

– Фролов, выбивай офицеров! Они с мечами в атаку идут!

Штатный снайпер, заслышав крик старлейта, согласно кивнул, припав к четырехкратному прицелу ПЕ родной «мосинки». Он действительно разглядел в японской цепи офицера, поднявшего людей в атаку и сжимающего в руках кривой самурайский меч, больше похожий на саблю. После чего, тщательно прицелившись в живот противника, мягко потянул спуск… Выстрел, знакомый толчок в плечо (опытный стрелок, Фролов очень плотно прижал приклад) – и тяжелораненый японский офицер, размахивающий дедовским мечом для поднятия боевого духа своих воинов, упал на спину, корчась от жгучей боли в животе. Его тотчас подхватили санитары, но свой выстрел сделал и вражеский снайпер…

К японским винтовкам «Арисака» в советских войсках относились довольно пренебрежительно – калибр всего 6,5 миллиметра, мелкашка! Но у этой мелкашки, благодаря меньшей отдаче, весьма хорошая точность боя. И пусть она с трудом достает противника за самыми простыми укрытиями, все же для снайперского огня «Арисака» вполне подходит… Вражеский снайпер попал точно в выбранную им цель – лицо первого номера пулеметного расчета ДП-27. Именно в лица учили бить японских снайперов, невольно ужасая соратников убитых ими врагов страшными ранами павших…

Пограничников неплохо учат стрелковому бою, но когда замолчал уже второй пулемет, неопытные бойцы растерялись, видя, что атакующий враг упрямо рвется вперед, не считаясь с потерями! Свою роль сыграл и беглый огонь вражеского снайпера, успевшего достать еще пару бойцов, и огонь станковых пулеметов…

Между тем самураи сблизились с окопами метров на тридцать пять–сорок, и наиболее опытные, физически развитые японцы принялись метать в траншеи пограничников гранаты. Это были трофейные китайские «Тип 23», копия германской «колотушки», весьма удобные для броска за счет длинной деревянной ручки… Большинство из них не долетело до цели и рвануло за бруствером окопов, оглушая бойцов и внося дополнительную сумятицу. Но некоторые взорвались и в ходах сообщений, ранив осколками человек семь.

Казалось бы, уже ничто не мешает японцам сделать последний рывок, чтобы ворваться в окопы и вступить в яростный рукопашный бой с русскими! Но когда враг уже рванул вперед, на высоту поднялись первые бойцы третьего батальона…

Сергею казалось, что продолжительный подъем и боязнь неизвестности отняли у него последние физические и духовные силы. Товарищи-пулеметчики так и вовсе отстали на скатах сопки! Но когда он увидел цепи японцев, накатывающих на окопы погранцов, и встающих к ним навстречу бойцов погранотряда, усталость ушла. Животный страх разом накатил на Ушакова, щедро плеснуло в кровь адреналином, заставляя дрожать от возбуждения, выбирая между «бей» или «беги»… И Сергей побежал – побежал, чтобы бить, раззявив рот в беззвучном крике, как ему тогда самому казалось. Он не кричал «За Родину», «За Сталина» или даже бравое «Ура!». Он выл на протяжной ноте, как выли все те, кто бежал впереди него или рядом с ним, извергая истошное:

– А-а-а-а-а!!!

Впрочем, этот крик не казался японцам криком отчаяния или трусости. Для них он звучал грозно, обозленно – он стал предвестником смерти, застывшей на граненых штыках русских…

Врага временно заслонили спины погранцов. Впрочем, будучи честным с собой, Ушаков понимал: он бы и не смог выстрелить в те страстные, яростные мгновения штыковой атаки. Тогда ложе винтовки словно слилось с его руками в одно целое, а инстинкты заставляли одурело рваться вперед. Чтобы выстрелить, нужно было полностью овладеть собой, замереть, а лучше и вовсе залечь! Но в первом бою мало кто из бойцов способен собой владеть – уж тем более, когда грозит встречная штыковая… А потому Сергей бежал, молча бежал, сберегая дыхание и уже досланный в казенник патрон.

Он бежал, покуда на него не вылетел японский солдат, перепрыгнувший через ход сообщения в стремлении сразить рослого русского парня…

Японец успел выстрелить, но ему не хватило времени дослать в казенник очередной патрон – азарт боя погнал его вперед на показавшегося вблизи противника! Воин императора Хирохито был неплохо подготовлен. А блики вечернего солнца на длинном ножевом штыке (40 сантиметров!), косо заточенном, словно самурайский меч, ослепили Сергея на краткий миг…

Враг ударил снизу-вверх, целя наточенным до бритвенной остроты клинком в солнечное сплетение красноармейца. Этот удар бывший крестьянин неплохо натренировал на китайских заложниках, не жалея даже годовалых младенцев… Но Ушаков, до автоматизма оттачивавший приемы русского штыкового, уверенно парировал вражеский выпад цевьем винтовки вправо вниз, с силой ударив по стволу «Арисаки». После чего – короткий выпад, как на учениях! И тотчас отдернуть оружие назад, не позволив четырехгранному русскому штыку застрять в теле врага…

Штыковой бой, коему исступленно учили Сергея в армии, и приемы, вбитые в молодого бойца до уровня рефлексов, спасли Ушакова в рукопашной. Включились во время схватки, когда разум бойца был затуманен от шока, страха, возбуждения и выброса адреналина, и сработали сами собой.

За что старшине Тимофееву низкий поклон до пояса!

Японец завалился спиной наземь, с ужасом взирая на окровавленный русский штык, испачканный именно в его крови. Сами собой вспомнились разговоры старых солдат, воевавших с русскими в начале века. Они говорили, что раны от граненых штыков заживают чуть ли не годами, если вообще заживают… Ему было невдомек, что пропоровший брюхо штык вскрыл кишечник, содержимое которого выплеснулось в брюшную полость. Японец еще не понял, что обречен, хотя силы уже стремительно покидали его… Отчего-то вспомнилась замученная китайская девушка – совсем еще молодая, с гибким, стройным телом и небольшой, но изумительно тугой грудью. Ее насиловали всем отделением, так что под конец она потеряла сознание, а после солдату приказали ее добить. Девушку было даже немного жаль, но ослушаться капрала солдат не мыслил, так что он дисциплинированно вонзил штык в живот вздрогнувшей жертвы. Мучимая острой болью, она раскрыла глаза, подарив своему убийце полный муки и отчаяния взгляд…

А теперь солдат императора Хирохито отчего-то вспомнил именно этот взгляд – в последние мгновения своей жизни.

Ударивший вблизи выстрел ожег предплечье, вырвав клок гимнастерки и царапнув кожу. Но набегающий на Сергея японец – товарищ убитого – выстрелил слишком поспешно, на бегу. Да и руки его дрожали от возбуждения и щедро хлынувшего в кровь адреналина… Ушаков шагнул навстречу невысокому, с виду щуплому парню и заученно, стремительно уколол, целя в грудь! Но японец умело парировал длинный выпад красноармейца ложем винтовки… Тогда Сергей, дернув трехлинейку на себя, изловчился поддеть ствол «Арисаки» креплением собственного штыка. Рывок! И более физически развитый, сильный красноармеец обезоружил противника!

Сергей не мог знать, что творили японские каратели в китайских селениях, а потому не имел должной ненависти к выродкам, запятнавшим себя кровью гражданских. Красноармеец пощадил бы противника, если бы тот поднял руки, сдался, но трясущийся от страха и ярости японец схватился за торчащую из-за пояса гранату… В это мгновение он не понимал, что если ему и удастся взорвать «колотушку», то смерть заберет обоих. Не понимал, что пострадают и его товарищи… Нет, солдат императора Хирохито очень хотел убить русского, и вся его жизнь свелась к одной простой цели.

Ушаков не стал рисковать и столь же точным, коротким уколом оборвал жизнь врага, всадив штык ему в «солнышко»…

Ошалевший от боли в раненой руке, от первой пролитой им крови и напряжения ближнего боя, Сергей полностью поддался инстинктам, бросившим его вперед, в самую гущу схватки. Он перепрыгнул через узкую траншею, ринувшись к замершему слева японскому офицеру.

Сухой и жилистый, уже немолодой самурай действовал хладнокровно, опустошая магазин табельного пистолета «Намбу», внешне сильно смахивающего на немецкий парабеллум. Он израсходовал пять из восьми патронов, попав как минимум тремя, и теперь целился в русского лейтенанта, стреляющего в его солдат из пистолета-пулемета ППД… Старший обер-офицер успел почуять опасность и резким движением направил пистолет в сторону набегающего на него русского, но не успел выстрелить! Сжимающие рукоять пальцы ожгло острой болью, и табельное оружие полетело в сторону…

Граненый штык перебил безымянный палец левой руки, повисший на полоске кожи, но в правой японский офицер сжимал армейский меч син-гунто. Традиции владения холодным оружием в семье потомственного самурая были очень сильны, он и сам в значительной степени овладел искусством кэндзюцу. А потому повторный, слишком прямолинейный укол русского с легкостью парировал влево, поддев ствол винтовки ударом снизу вверх! После чего копия древнего самурайского меча тати описала короткую стремительную дугу над головой старшего обер-офицера, перехватившего рукоять клинка обеими руками и рубанувшего наискосок, справа налево, по нисходящей!

Резкий диагональный удар перерубил ключицу отшатнувшегося было Сергея, вспоров грудные мышцы над его сердцем, и скользнул по ребрам наточенным лезвием…

Красноармеец упал на спину, отчаянно крича от боли и страха и с ужасом глядя на японского офицера. А последний каким-то картинным, отточенным движением развернул меч острием вниз для добивающего удара… Но отчаяние придало Ушакову сил! И, уперев приклад трехлинейки в землю, Сергей поспешно направил ее на врага правой рукой, суетливо потянув за спуск.

Выстрел!

Ушаков выстрелил навскидку, но выстрелил в упор, промахнуться было сложно. И сбереженная до поры пуля, досланная в казенник еще на подъеме, ударила оступившегося офицера в живот. Разгоряченный боем самурай отчаянным волевым усилием все же устоял на ногах, желая, пусть и в падении, но добить русского!

Очередь ППД Сидоренко срезала старшего обер-офицера, а заодно и двух японских солдат, бросившихся на помощь командиру роты… Гибель последнего стала переломным моментом боя. Оставшиеся без командиров японцы медленно попятились, теснимые погранцами и красноармейцами третьего батальона, уже поднявшимися на высоту…

Этот бой стал первым для Сергея Ушакова – и последним его участием в сражении на озере Хасан. Непростое ранение надолго выбило красноармейца из строя, и тяжелую схватку 31 июля, когда крупные силы японцев в количестве двух полков атаковали сопки, он уже пропустил.

Как, впрочем, и советское контрнаступление 6 августа, когда сменивший маршала Блюхера Григорий Штерн бросил в атаку 40-ю и 32-ю стрелковые дивизии (последней командовал Берзарин). А также 2-ю отдельную механизированную бригаду, воевавшую на стареньких тихоходных Т-26 с противопульной броней… Тяжелые бои длились три дня, советским частям приходилось взламывать уже хорошо подготовленную оборону японцев (на Пулеметной высоте враг развернул до 40 пулеметов!). А последние кидались в частые яростные контратаки… Очень большие потери понесли танкисты – 72 машины с частью экипажей. Но, тем не менее, при довольно сильной поддержке авиации и корпусной артиллерии высоты удалось отбить, после чего начались мирные переговоры.

Сергей долго лежал в госпитале, много общался с «пополнением», поступившим на излечение с 7 до 10 августа. После успел дослужиться до сержанта и демобилизоваться в 1939-м, до начала боев на Халхин-Голе, коими, конечно, живо интересовался на гражданке. Награды обошли раненого красноармейца стороной, хотя его участие в схватке с вражеским офицером помогло переломить ход боя 30 августа. Но на фоне закипевшего после сражения это была лишь легкая «разминочная» схватка… После службы Сергей заинтересовался только-только начавшей развиваться в СССР борьбой самбо, точнее ее гражданским вариантом. Ведь до Ушакова дошел слух, что в основу ее легла японская борьба, творчески обработанная Василием Ощепковым в «борьбу вольного стиля Дзюу-до»!

А вскоре началась и Великая Отечественная.

Многое пришлось пережить за последние четыре года. Но свой первый бой Сергей Ушаков запомнил на всю жизнь… Как и японского офицера, с какой-то поразительной легкостью расправившегося с подготовленным красноармейцем! Практически расправившегося… Не самые приятные воспоминания, и делиться ими с командиром и сослуживцами Ушакову не особенно хотелось по вполне понятным причинам.

Наконец, утомленный воспоминаниями Сергей действительно заснул под мирный перестук колес и негромкий разговор товарищей, не желающих беспокоить его сон.

…Легкий танк «Ха-Го», «Тип 95». Лобовая броня 12 миллиметров, борта 12, корма от 10 до 12 на башне… Калибр орудия 37 миллиметров, два пулемета под патрон 6,5 миллиметра. Серийное производство свернуто в 1943 году, но танк используется по сей день, в частности и в Квантунской армии. Одна из самых массовых японских машин… Внешне похожа на «Рено FT-17», хотя у семнадцатого броня все-таки 16 миллиметров.

Средний танк «Чи-Ха», «Тип 97» – второй по массовости японский танк. Этот больше похож на отечественный Т-26. Но по всем показателем «Чи-Ха» все-таки покрепче, посовременнее: двигатель мощнее на целых 73 лошадиные силы, лобовая броня 27 миллиметров против 15, орудие 57 миллиметров – правда, короткоствол. В реалиях Отечественной этот танк, конечно, что-то из себя представлял лишь в 1941-м… Но недооценивать противника нельзя. Из засады или в подготовленной обороне «Чи-Ха» нам не соперник, но предстоит наступать, возможны встречные бои. И пара пулеметов у него, кстати, калибра уже 7,7 миллиметра…

Я ненадолго оторвался от справочных материалов, отпив крепкого сладкого чая из стакана в красивом мельхиоровом подстаканнике. Красота! Особенно учитывая, что к месту новой службы я добираюсь пассажирским поездом и в настоящий момент мое купе абсолютно свободно, посторонних нет, никто не мешает знакомиться со справочными материалами по вражеским боевым машинам, предоставленным в том числе и «союзничками», чтоб их…

К союзникам у меня отношение двоякое. Достаточно сказать, что до 1944-го года бойцы называли «вторым фронтом» американскую тушенку… Да, часть немецких и итальянских сил были отвлечены на Африку еще в 1941-м, где англичан до поры громил талантливый немецкий генерал Роммель. Кстати, по слухам, только со стороны подчиненных Роммеля не зафиксировано военных преступлений… Но когда немцам крепко врезали под Сталинградом, танки в песочном камуфляже воевали уже в танковой группе Гота, прорывающейся к блокированному Паулюсу, Роммель не получил подкреплений. Так что, в сущности, это мы оказали британцам, защищающим стратегически важный для них Суэцкий канал, неоценимую помощь, а вовсе не наоборот…

Да, в 1943-м союзники также высадились в Италии, заставив макаронников выйти из войны. Было? Было. Но наступление в Италии вскоре тормознуло, немцы без особого труда удержали новый для себя фронт южнее Рима – благо его протяженность была не шибко велика. И в целом итальянские события никоим образом не сказались на нашем Восточном фронте. Ибо все те же итальянские дивизии, сосредоточенные на флангах Паулюса, были вдрызг разбиты РККА еще до падения режима Муссолини. А тяжелейшая Курская битва, где РККА похоронила последнюю попытку масштабного наступления вермахта, развернулась до того, как немцы были вынуждены ввести силы в Италию…

И там же, в 1943-м – тяжелейшее форсирование Днепра, битва за Киев… Нет, масштабы военного участия совершенно несопоставимы.

В 1944-м стало окончательно ясно, что Германия терпит тяжелейшее поражение на Восточном фронте и уже неспособна переломить ход боевых действий, как, например, зимой 1942-го, когда выдохлось советское контрнаступление под Москвой. Или весной 1943-го, когда Манштейн сумел нанести сильный контрудар под Харьковом… Причем Гитлер был вынужден держать на Восточном фронте вдвое больше своих дивизий, чем во Франции и Италии вместе взятых! 26 – в Италии, 59 – во Франции, Бельгии и Нидерландах против 157 дивизий, действующих на территории Союза!

Кроме того, стоит вспомнить и о составе этих дивизий. К 1944-му нацисты перевели на запад не менее полумиллиона коллаборационистов из числа власовцев, белоэмигрантов, карателей из полицейских батальонов, довольно успешно действующих против партизан… А заодно поддавшихся немецкой пропаганде казаков и прочих национальных частей из кавказцев, крымских татар и иже с ними.

Немцы называли весь этот сброд – «хиви» и зачастую вязали их кровью еще при вербовке. Так, бывшие узники концлагерей принимали участие в казнях заложников, нередко даже своих бывших товарищей по заключению. И это работало: решившиеся спасти свою жизнь во что бы то ни стало, повязанные кровью предатели не видели для себя иного пути, кроме как верно служить немцам… Они упорно сражались с партизанами в составе подразделений полицаев и карательных батальонов, неплохо проявили себя на фронте. Ведь коллаборационисты не видели для себя спасения в плену, да и в плен их зачастую не брали. Так что дрались стойко – порой более стойко, чем кадровые части вермахта!

Но Гитлер допустил крупный просчет, переведя «хиви» на запад. Конечно, на него крайне мрачное впечатление произвел переход к партизанам 1-й русской национальной бригады СС «Дружина» в августе 1943-го… Крупный успех советской контрпропаганды и вербовки сотрудниками НКВД ее командира, Владимира Гиля. «Дружинники» неплохо повоевали с нацистами, но были уничтожены в ходе «Весеннего праздника» – полноценной войсковой операции фашистов.

Однако мне известен лишь единственный случай крупного перехода советских коллаборационистов на сторону РККА и партизан, а отряд Гиля составил менее одного процента от общего числа «хиви»… В то же время на западе не было широкого партизанского движения, в коем власовцы и иже с ними могли отличиться. Зато там были французы, относившиеся к русским – пусть даже и предателям – вполне радушно, куда лучше, чем к завоевателям-немцам! Видимо, не забыли жертву армии Самсонова в 1914-м, спасшую Париж, не забыли и воинов русского экспедиционного корпуса во Франции… Там, кстати, в Империалистическую воевал и маршал Малиновский!

С «хиви» дружили, их приглашали в гости, кормили сытными французскими яствами, с ними заигрывали молодые женщины… А заодно вели аккуратную пропаганду члены французского Сопротивления. Впрочем, это было необязательно – особо не рассчитывая на снисхождение строгой к предателям советской власти, коллаборационисты с охоткой сдавались союзникам, не видя для себя причин умирать за Гитлера!

Открытым остается лишь вопрос по насыщенности западной группировки вермахта танками. Ведь союзники заявляют, что им противостояло две тысячи немецких панцеров с опытными экипажами! Верится, конечно, с трудом, но даже если это и так… В 1944-м высадке в Нормандии предшествовала крупнейшая наступательная операция Красной армии на Украине – здесь немцы также располагали двумя тысячами бронемашин. И я уверен, что прошлогодней зимой самые современные танки с лучшими экипажами воевали именно на Восточном фронте. В то же время была проведена и Ленинградско-Новгородская боевая операция, на Русском Севере немцы имели примерно четыре сотни боевых машин… И еще около двухсот панцеров дрались в Крыму весной, когда советские войска освобождали полуостров.

При этом большая часть наличного парка немецкой техники была потеряна именно во время зимне-весенних боев – как раз две тысячи танков.

Да, операция «Багратион» началась во второй половине июня, уже после высадки в Нормандии, и до того немцы могли перебросить часть сил во Францию, где их дела обстояли не слишком радужно. Но с первыми успехами советских войск в Белоруссии Гитлер был вынужден спешно усиливать группу армий «Центр», к концу операции она насчитывала уже до 900 танков! Думается мне, с запада были переброшены не только недавние подкрепления, но и техника, предназначенная для боев с союзниками…

Вот и выходит, что реальное участие британцев, американцев, ну и французов (на последнем этапе войны) в боевых действиях не идет ни в какое сравнение с тем напряжением боев, что пришлись на долю СССР. И ладно бы «союзнички» просто обошлись вступлением в войну в тот период, когда им это было выгодно, – так нет же! Куда без провокаций!

Один из таких эпизодов – воздушный бой над югославским Нишем, которому не предавали особой огласки. Я узнал про этот инцидент случайно, от знакомого летчика… С его слов выходило, что американцы дважды (!) летали на штурмовку советских колонн, и когда в воздух поднялись советские истребители, американцы первыми их обстреляли, приземлив один из наших «яков». После чего завязался воздушный бой, в коем было сбито семь американских самолетов и еще три советских. Наконец, американцы вдруг «осознали», что ведут бой с союзниками, и отступили… Но затем последовала вторая штурмовка советской колонны.

Этот же летчик, Григорий Аносов, поведал мне и собственную историю знакомства с американцами, когда его самолет, ведущий воздушную разведку у Дрездена, был атакован воздушной армадой союзников (свыше 700 самолетов!), летящей бомбить город. Григорий чудом сумел посадить свой самолет, а вот Дрезден, крупный центр немецкой гражданской эвакуации, по всем договоренностям отнесенный к советской зоне влияния, был буквально уничтожен чудовищной бомбардировкой! Союзники использовали не только фугасные, но и зажигательные бомбы – и город охватил не просто пожар. Над ним бушевали огненные смерчи, уничтожившие десятки тысяч гражданских, беженцев, а также пленных. В том числе и англо-американских пленных… И все это только для того, чтобы продемонстрировать руководству СССР разрушительную мощь авиации союзников.

Зато прошедшей зимой, когда немцы крепко ударили по британцам и американцам в Арденнах, Черчилль сразу побежал к Верховному с просьбой о помощи! И Иосиф Виссарионыч откликнулся – начал планируемое наступление РККА на несколько дней раньше, не завершив необходимые приготовления… Зато теперь ходят слухи, что «союзнички» не разоружают сдавшиеся им части вермахта, готовя их к возможному конфликту с СССР. Звучит бредово! Но ведь во время боев за Крит в мае, когда греческие коммунисты отказались сложить оружие и покориться новым оккупантам, англичане привлекли уже сдавшиеся им немецкие части для борьбы с партизанами…

Конечно, поступки сгнившей политической верхушки британцев и американцев не отменяют стойкости и честной службы моряков, водивших морские конвои в Мурманск без авиационного прикрытия, и летчиков, перегонявших самолеты с Аляски. Не отменяет подвигов простых солдат, честно сражавшихся с немцами в тех же Арденнах, в Бельгии и Голландии, во Франции… Но даже если говорить о поставках военной техники – из танков единственным нормальным был М4 «Шерман». Однако пик его поставок пришелся на 1944 и 1945 годы, когда у нас уже наладили выпуск Т-34-85, с куда более сильным орудием, и линейку «тяжей» ИС-1 и ИС-2. Остальные союзные танки горели как свечки в боях 1942-го и 1943-го, и воевали на них по большой нужде.

Самолеты? Хваленая «Аэрокобра» была поставлена американцами как сильно раскритикованный их летчиками истребитель, что неожиданно понравился нашим пилотам. Тут, как говорится, вопреки. «Харрикейн» – неплохая боевая машина, особенно на фоне устаревших в 41-м «ишачков», но «мессершмиттам» он все одно уступал, особенно последним моделям. Да и первая партия пришла с браком – пришлось перевооружать… Зато более сильных «Спитфайров», неплохо так навалявших «худым» еще в 1940-м, в Битве за Британию, мы допросились аж в 1943-м! Когда советская промышленность наладила выпуск собственных истребителей, превосходящих «мессеры» в воздушном бою, – Як-9 и Ла-5.

Да, на фронте крепко выручали американские грузовики «Студебеккеры», бойцы очень высоко оценили полугусеничные бронетранспортеры М16 и М17 со счетверенной зенитной установкой. Для сопровождения колонн – замечательная вещь! Да и при штурме городов по верхним этажам огонь вести – неслучайно ведь «мясорубкой» прозвали… Разведчикам же весьма глянулся колесный БТР «Скаут» с парой пулеметов, включая крупнокалиберный «браунинг».

Ленд-лиз обеспечивал нас не только техникой и оружием, но и стратегическим сырьем для промышленного производства, и станками, и значительными продовольственными поставками. С учетом того, что в 1942-м немцы заняли большую часть наиболее плодородных районов страны, американские консервы реально выручали… Но за эти консервы наши бойцы обильно заплатили своей и чужой кровью! Да и все эти поставки не имели решающей роли – они просто до поры до времени поддерживали нашу обороноспособность, выигрывая время для «союзничков»…

А теперь уже мне самому приходится ехать открывать второй фронт против японцев – хотя вторым фронтом это никак нельзя назвать! Американцы завязли на островах Тихого океана, крепко завязли, а вот в Маньчжурии, Корее и в Китае их войск нет.

Ладно, чего уж там… Есть боевой приказ, и его нужно выполнить. Так что посмотрим справку «союзничков» по японским танкам…

Так, а вот это уже довольно грустно. «Чи-Хе» – вполне себе современный средний танк, маска орудия 40 миллиметров, лоб корпуса 50, борта по 25. Не «тигр» и даже не «четверка», но можно сравнить с «тройкой», в 1941-м самым опасным противником для артиллеристов. Орудие, кстати, схоже по калибру – 47 миллиметров.

«Чи-Ну». Какие же у них странные названия! Вся лобовая броня 50 миллиметров, борта 25, корма 20… И довольно сильная пушка калибра 75 миллиметров повышенной бронебойности – не короткоствол. Вполне себе конкурент нашему Т-34-76… Но мы не танкисты, мы артиллеристы.

Нам, впрочем, тоже очень опасный конкурент.

Так, плавающие танки можно пролистать – у них броня противопульная. Ого! В случае десантных операций могут оснащаться дополнительным оборудованием для использования торпед… Надо же, как японцы заморочились!

Так… А вот это уже интереснее. Самоходки «Хо-Ни». Броня рубки у всех трех видов 50 миллиметров, весьма неплохо. У наших СУ-76 она куда слабее. База же идет от легкого танка «Чи-Ха», но орудия ставят разные. Есть и 75 миллиметров, и 105-миллиметровая гаубица, и даже разновидность с гаубицей калибра 150 миллиметров, хотя последняя называется «Хо-Ро»…

Да, запомнить будет непросто!

Очевидно одно: легкой прогулки, как описывал мне Боев грядущие боевые действия, не предвидится. Придется наступать, возможно, в порядках атакующей пехоты, ну или непосредственно за ней. И хотя чем меньше дистанция, тем выше наши шансы поразить даже средний танк, но развернуться к врагу, развести станины и изготовить к бою пусть и столь легкое, мобильное орудие, как «сорокапятка», тоже требуется время. Танкисты с подобными задачами справляются, как правило, куда быстрее.

Следовательно, придется отстаивать батарею перед будущим командиром, не позволяя использовать ее как штурмовое орудие на конной (а где и людской) тяге.

В обороне, а уж тем более в засаде, было бы куда проще…

Я невольно усмехнулся своим мыслям – ага, проще! Больше шансов поразить цель в первые секунды боя, это да. Но потом, когда враг обнаружит батарею и откроет по ней огонь, всякое преимущество внезапности теряется. Так было в 1941-м, так было и в 1945-м… В моем первом бою нам противостояли именно «тройки» – уже модернизированные «Ausf. G» с лобовой броней в 50 миллиметров и пушкой-пятидесяткой. Впрочем, ударным кампфгруппам немцы всегда старались давать лучшие танки…

Первый бой. Его сложно забыть, даже если очень захочешь… Томительное ожидание перед схваткой, сильнейший выброс адреналина при появлении противника, короткая пауза, прежде чем сделать первый выстрел, поймав вражескую машину на прицел… Мне не особенно повезло в первом бою, несмотря на хорошо подготовленную позицию и тот факт, что немцы «зевнули», проглядели нашу засаду. Увы, никакого расстрела вражеской колонны не случилось, как и точных залпов по относительно слабым бортам немецких машин. Все пошло наперекосяк с первых же секунд боя…

Боя, что я так и не смог заставить себя забыть.

– …Фролов… Алексей – готов?

– Так точно, товарищ старший лейтенант.

В голосе младшего сержанта, пять часов назад ставшего командиром орудия, нет прежних бравурных ноток, что обычно слышались в голосе лучшего наводчика моего артиллерийского взвода. «Есть!», «Так точно!», «Слушаюсь, товарищ командир!» – он всегда отвечал громко и молодцевато, поедая начальство в моем лице глазами. Все по заветам первого русского императора: подчиненный в присутствии начальства должен иметь вид лихой и придурковатый, чтобы разумением своим это самое начальство не смущать…

Пожалуй, в армии мирного времени это вполне работало. Да, нас на совесть готовили в училище, а за пару лет предвоенной службы в полку прошло несколько интенсивных учений. Опять же, артиллеристами изучался опыт боев в Испании, на озере Хасан и реке Халхин-Гол, разбирались ошибки «зимней войны»… Учебу, как правило, проводили реальные участники тех событий, кто-то из ветеранов служил с нами, да и в командирской верхушке полка хватало ветеранов Гражданской и Империалистической. До начала войны казалось, что наш полк – крепкая боевая часть, и при случае мы вломим немцам по самое не могу!

Увы, реальность оказалась куда как сложнее… И страшнее.

Стремительное наступление немцев в Белоруссии и разгром целого ряда соединений Красной армии в образованных фрицами котлах произвел ошеломляющий, угнетающий эффект на всю страну. Пожалуй, темп германского наступления в СССР даже превосходит темп наступления во Франции – ну как же! Война началась 22 июня, 28 июня немцы уже вошли в Минск, а 10 июля германские танковые части вышли на подступы к Смоленску. Причем с фронта доходят разрозненные, зачастую панические новости…

Немцы прорываются вдоль шоссе, едва ли не на последних каплях бензина спешат занять транспортные развязки, железнодорожные мосты, важные ж/д станции, стремясь парализовать транспортную логистику противостоящих им частей Красной армии. И в этом есть смысл: лишенные подвоза боеприпасов и продовольствия, бойцы не смогут воевать; крайне необходимы медикаменты и топливо. А как их доставить, если немцы уже перерезали пути снабжения?!

При этом, судя по рассказам очевидцев, – тех, кто реально воевал, а не бежал при первом крике «немцы!» – ничем особенным фрицы на поле боя не отличаются. Танки у них явно не сильнее наших, за пятьсот метров броню практически всех их машин «сорокапятка» уверенно пробивает. И наша родная пушка 53-К образца 1937-го года, и танковые орудия Т-26, и «бэтэшки»… Калибр собственно немецких противотанковых пушек и того меньше – всего 37 миллиметров! Да и пехота воюет с простыми карабинами «маузер», разве что пулеметы сильные… Столкнувшись с упорной, хорошо организованной обороной, фрицы несут большие потери, даже когда пытаются наступать развернутыми внутрь танковыми клиньями, вводя в бой до пятидесяти машин на узком участке фронта.

Но, натолкнувшись на крепкую оборону и понеся хотя бы процентов десять потерь, фрицы вызывают поддержку с воздуха, после чего отходят, выжидая налета авиации. Взаимодействие родов войск и связь у них, конечно, на самом высоком уровне – враг может запросить помощь в любой момент, а летчики выполняют задачи в интересах ударных групп врага. У нас же летуны выполняют зачастую собственные задачи, а согласование действий между высокими командирами занимает столько времени, что необходимая помощь (даже если ее выделят!) опаздывает безнадежно…

При этом враг небо реально завоевал – и самолеты у немцев действительно лучше. По крайней мере, их истребители – «мессеры», «худые» зачастую выходят победителями из схваток с «ишачками» и «чайками». А пикирующие бомбардировщики, именуемые у нас «лаптежниками» из-за крупных, не убираемых шасси (или «ревунами» из-за дикого воя сирен!), невероятно точно укладывают бомбы в пикировании, поражая даже одиночные движущиеся цели, вроде грузовых машин…

Так вот, сегодня наш батальон впервые «познал» войну, угодив под удар группы «мессеров» еще во время разгрузки состава… Наверное, нам даже повезло, что это была группа самолетов, возвращавшихся с задания, а не посланных именно на нас «лаптежников»; повезло, что у немецких истребителей в этот раз не было бомбовой нагрузки. Иначе потери бестолково разбегающихся во все стороны красноармейцев, позабывших все, чему их учили, были бы еще выше – их просто накрыли бы летящие во все стороны осколки…

Но помимо бомб пятидесяток (равны по мощи удару 152-миллиметровой гаубицы!) «худые» вооружены пулеметами винтовочного калибра, а также 20-миллиметровыми автоматическими пушками. Вот под очереди этих пушек наша батарея и попала при разгрузке, когда двойка «мессеров» снизилась к замершим на месте вагонам и хорошенько врезала из пулеметов и авиационных орудий… Батарея уполовинилась разом – 20-миллиметровый снаряд разрывает человека пополам и запросто дырявит казенники «сорокапяток», разрывая щитки в клочья.

Но основной удар врага пришелся по пехотному батальону. Немцы дважды пронеслись над разбегающимися во все стороны красноармейцами, азартно высаживая в них очереди спаренных пулеметов и пушек. Враг словно наслаждался убийством, словно забавлялся потехой, в то время как зенитные установки счетверенных «максимов», приданных составу, не смогли ничего сделать: слишком высока скорость немецких самолетов! Их просто невозможно было поймать на прицел… И вновь нам повезло! Как видно, после летного задания у фрицев уже заканчивался боекомплект, так что, сделав над станцией два круга, «худые» благополучно улетели, оставив на земле десятки тяжелораненых, не считая убитых…

В общем, нет у младшего сержанта Алексея Фролова, неожиданно для себя ставшего командиром орудия, прежней лихости в голосе. Да и у всех уцелевших бойцов настроение подавленное – ведь впервые столкнулись со смертью… А это очень страшно – видеть, как твоих товарищей, с кем ты служил не один месяц, с кем ел из одного котла и спал на соседних койках… Видеть, как их рвут на куски 20-миллиметровые снаряды, превращая живого человека в бесформенный, окровавленный кусок мяса. В коем и человека-то опознать тяжело…

Впрочем, смерть от обычных пулеметов не шибко пригляднее. Очереди насквозь прошивают грудь или живот несчастного, вырывая со спины окровавленные клочья гимнастерок, после чего боец стремительно отходит. Но он еще не верит в свой конец, пытается зажать раны, зовет на помощь, тянет к тебе руки!

Нет, смерть – страшная штука… Нет в ней ничего красивого и возвышенного – все это просто страшно. Даже не так… Жутко. Ошеломляюще жутко – ведь на месте погибшего мог быть ты сам, и из тебя самого жизнь уходила бы с каждой каплей вытекающей крови…

После такого зрелища пропадает всякое желание воевать, но воевать нужно, у нас есть боевая задача. Пусть от батальона, что должен был прикрыть станцию, осталась разве что усиленная рота, а от приданной к нему батареи лишь два орудия из четырех – задачу нужно выполнить…

Прорыв фронта, как обычно, случился внезапно – немецкая боевая группа (кампфгруппа) нащупала брешь в советской обороне и нанесла удар. Эти кампфгруппы – несколько боевых машин и бронетранспортеров с пехотой, изредка тянущих за собой легкие орудия на прицепах, – всегда бьют там, где слабее, дырявя фронт, словно граненое шило. Их численность редко превышает размер танкового взвода и взвода приданной мотопехоты. Но даже этих сил оказывается вполне достаточно, чтобы пробиться сквозь ослабленный участок обороны советских войск и рвануть вперед, к очередной транспортной развязке…

По иронии судьбы, в этот раз ей стала наша станция – конечная на пути из далекого Энгельса. И майор Черных, комбат первого батальона, прибывшего головным эшелоном, получил боевую задачу: организовать оборону и остановить продвижение кампфгруппы, прикрыв разгрузку следующих эшелонов полка вплоть до полного его развертывания.

Черных – мужик дельный, хоть и молодой. Закончил стрелково-пулеметное училище, с лучшей стороны показал себя на Халхин-Голе, где не растерялся и принял роту после ранения командира… Удержал позиции в упорном бою. Комбат оставил его на роте, а по результатам боев Черных стал орденоносцем («Красная звезда»!) и получил внеочередное звание старшего лейтенанта…

И в довесок к нему ранение.

После госпиталя Черных был переведен в нашу часть, причем первым кандидатом на повышение в батальоне. Он его и получил в мае, с очередным званием… А в июне крепкий командир первым отбыл на фронт, чтобы вот так вот, еще на разгрузке, потерять едва ли не половину людей!

Впрочем, Роман Анатольевич хоть и заметно почернел с лица после налета, но действовал энергично, решительно. Раненым была оказана первая помощь, в городскую больницу был отправлен делегат с требованием эвакуировать всех, кто уже не может участвовать в боях. С ними также остались контуженые и легкораненые, в помощь…

Имеющиеся боеприпасы были сразу же выданы бойцам по двойной норме, также Черных спешно сформировал внештатные расчеты для «освободившихся» пулеметов. В уставные жестяные и алюминиевые фляги красноармейцы налили воды под горлышко. А всю имеющуюся стеклотару наполнили смесью бензина и керосина, соорудив к импровизированным коктейлям Молотова тряпочные, пропитанные бензином фитили… Наиболее крепкие, физически развитые бойцы по одному на отделение были назначены в истребители танков – им выдали связки гранат РГД-33 и бутыли с зажигательной смесью.

Конечно, связку гранат вряд ли возможно метнуть далее, чем на десять, самое большое пятнадцать метров, а на такую дистанцию фрицы наших ребят не подпустят… Но лучше иметь хоть какое-то оружие против бронетехники, пусть даже и для пущей уверенности в себе.

Вообще, комбат постарался сделать все возможное, чтобы растормошить людей и привести их в чувство, поставив конкретные задачи. Он заставил нас действовать, подобно единому армейскому организму, коим в идеале и является любая воинская часть. Это во многом сработало – пока бойцы выдвинулись навстречу врагу, пока спешно копали стрелковые ячейки, кое-где даже успев связать их узкими ходами сообщения, у них просто не осталось времени на рефлексию.

Пока не появились немцы…

Я прилип к панораме, внимательно рассматривая показавшуюся на дороге бронетехнику и воскрешая в памяти тактико-технические характеристики врага. Первым бодро катит по наезженной грунтовке легкий бронеавтомобиль «хорьх» – броня тонкая, противопульная, но сложена под рациональными углами наклона, так что и бронебойные пули трехлинеек наверняка будут рикошетить. И вооружен немецкий броневик очень опасной автоматической пушкой – подобной тем, что ставят на «мессеры»…

За «хорьхом» следует легкий немецкий танк, точнее панцер – «двойка». Бронирование у него такое же слабое, как и у броневика, и вооружен панцер такой же скорострельной автоматической пушкой… Обе «коробочки» бодро катят в сторону наспех вырытых окопов впереди кампфгруппы. Их цель очевидна – вызвать огонь на себя и посмотреть, есть ли у большевиков хоть какое-то артиллерийское прикрытие.

Оно-то есть, но по приказу Черных разведчиков мы трогать не должны…

Вообще, план майора на бой показался мне довольно разумным, грамотным. Имея лишь горстку людей и всего две пушки, он не стал растягивать пехоту тонкой цепочкой у станции, а развернул роту на дороге, оборудовав два опорных пункта с обеих сторон от грунтовки. Жаль, противотанковых мин у нас нет, но майор приказал разрыхлить землю на дороге так, словно мы их заложили! Так что – хочешь не хочешь – опорники фрицам придется атаковать…

Черных сумел собрать оставшихся бойцов в единый кулак, сохранив для себя возможность непосредственно ими командовать. А артиллерийскую батарею – точнее мой уцелевший взвод – майор разместил в засаде в густых посадках, растущих в двухстах метрах справа от дороги. «Сорокапятка» – пушка легкая, маневренная, приземистая, благодаря низкому щитку. Для засады орудия лучше не найти! Да и с двухсот метров мы способны взять броню любых немецких танков…

При этом от позиции батареи до пехотных окопов остается еще около трехсот метров – это на случай, если немецкие панцеры прорвутся к окопам. Тогда мы сможем бить их в корму – наименее бронированную часть танков. На случай же столкновения с вражеской пехотой, Черных выделил нам в прикрытие отделение бойцов при ручном пулемете и еще один спешно сформированный расчет с ДП-27.

Ну что сказать? Грамотно, толково и приказ – не трогать вражескую разведку – мне вполне ясен. Две легкие «коробочки» с противопульным бронированием мы, конечно, возьмем, да только позади их по дороге неспешно катят две средние «тройки». Причем, судя по внешнему виду, уже модернизированные, а это пятьдесят миллиметров лобовой брони и уже более сильное орудие калибра пятьдесят миллиметров. Самый грозный немецкий танк… И наконец, замыкают колонну кампфгруппы четыре бронетранспортера с десантом.

Бронетранспортер, пожалуй, это самая уязвимая немецкая техника, к тому же хуже всего вооруженная. Вот только БТР не должен участвовать в атаке! Бронирование у него противопульное, вооружение скорее защитное – «единый» пулемет МГ-34… Но в советских войсках нет и таких. А наша пехота, приданная в сопровождение танкам, перемещается на грузовых машинах, в любом случае уступающих немецким БТР «Ганомаг». Его борта прикрывают десант хотя бы от пуль и осколков, а машинегевер (или машинегеверы) вполне может врезать по засаде веером горячего свинца… А то и по атакующим самолетам! Так что «Ганомаги» нельзя уж совсем списывать со счетов, но главный наш противник – это, конечно, «тройки».

Хорошо хоть никаких пушек на прицепах немцы за собой не тянут…

– Леха, в сторону легких коробочек даже не смотри, с ними бойцы сами справятся. Наводим орудия на средние танки и ждем! Как только поравняются с засадой, открываем огонь по бортам – не раньше! Себя выдать раньше времени никак нельзя… На батарее не шевелимся, немцы нас разглядывают!

Действительно, обе «тройки» замерли метрах в шестистах от окопов наших стрелков, встав параллельно друг другу, а из командирской башенки ближнего к нам панцера показался офицер, пристально рассматривающий посадки в цейсовский бинокль с отличной оптикой.

Лишь бы нас не заметил… Вроде бы дополнительно замаскировали щитки «сорокапяток» срезанными с деревьев ветками, но ведь всякое возможно.

Между тем оба легких разведчика бодро проколесили по дороге, стремительно миновав позицию взвода, но хоть бы так, не заворачивая в нашу сторону! Скорострельные автоматические пушки уже показали себя в бою – и повторно попасть под их очереди нет никакого желания… Броневик вырвался чуть вперед, заворачивая вправо, танк же двинулся левее от грунтовки. И, не доезжая ста метров до ячеек красноармейцев, обе машины открыли ураганный огонь…

Автоматические пушки работают с каким-то лающим, гулким звуком, снося брустверы стрелковых ячеек и находя цели среди красноармейцев, не успевших нырнуть на дно окопов… Несколько секунд оба автомата поливают позиции опорников очередями осколочных снарядов, изредка залетающих внутрь ячеек, после чего экипажи принимаются перезаряжать пушки… Но немцы не дают ни единого шанса приблизиться к «коробочкам» во время перезарядки – огонь тотчас открыли спаренные с орудиями скорострельные машинегеверы.

– Нашим даже головы не поднять!

Возглас раздался из стрелковой ячейки, вынесенной на полтора десятка метров перед батареей. Действительно, под таким огнем головы не поднять… Броневик проехал чуть вперед, подарив надежду на чудо, но нет, – немецкий экипаж даже не помышляет приблизиться к окопам, где можно угодить под разрыв гранат. Да и зачем? Они успешно действуют на дистанции…

Перезарядка 20-миллиметровых автоматов у опытных экипажей занимает считаные секунды. Мы не успели даже опомниться, как очереди осколочных снарядов вновь принялись равнять брустверы стрелковых ячеек! А поскольку немцы стреляют сверху вниз, им удается закатить очереди в задние стенки окопов, где осколочные снаряды взрываются, калеча и убивая бойцов…

Сразу у нескольких красноармейцев сдали нервы, и, как только лай автоматических пушек стих, они бросились бежать, покинув позиции… Это они зря – бегущих тотчас настигли очереди спаренных МГ-34, ровной строчкой пуль перехлестнув очумевших от ужаса бойцов.

– Командир, бронетранспортеры вперед покатили, не танки!

Фролов говорит негромко, напряженно. Действительно, вперед пошли два БТР с десантом. Похоже, немцы уверились, что артиллерии у большевиков нет… А значит, под прикрытием огня двух автоматических пушек и четырех скорострельных пулеметов фрицы высадят десант «Ганомагов». И опытные штурмовики поползут к стрелковым ячейкам, сближаясь на бросок гранаты…

Дюже хороши германские «колотушки» на бросок, длинная ручка позволяет их метать далеко и точно, дальше штатной советской РГД-33. А метать их будут опытные фрицевские штурмовики, имеющие несколько пистолетов-пулеметов на отделение – оружие малоэффективное на дальней дистанции, но незаменимое в ближнем бою…

Немцам не потребуются танки, чтобы уничтожить опорники поредевшего батальона, – десант зачистит их гранатами под прикрытием огня легких коробочек.

Я заметил движение со стороны наших окопов. Как только стихли очереди «собак», к немецким броневикам поползли сразу несколько бойцов, сжимающих в руках связки гранат и бутылки с горючей смесью. Но спустя пару секунд «истребителей танков» заметили и фрицы, тотчас заревели спаренные машинегеверы… Густые очереди скорострельных пулеметов в считаные секунды прошили ползущих бойцов. Кто-то совсем отчаянный вскочил на ноги и ринулся к танку, держа в руке гранатную связку, но очередь МГ-34 тотчас перехлестнула смельчака.

А между тем БТРы с десантом уже поравнялись с позицией батареи…

– Командир, может, вломим им прямо сейчас?!

– Отставить, Фролов! С десантом пусть пехота разбирается! Обнаружим себя – и немцы нас с двух сторон приложат! А скорострельные орудия разведки помножат нас на ноль даже быстрее, чем пятидесятки «троек»…

Я еще раз с надеждой посмотрел на средние панцеры, все так же неподвижно замершие на дороге. После чего перевел взгляд на расстреливаемые врагом окопы и, наконец, принял решение:

– Алексей, аккуратно разворачивай орудие, попробуй навести сразу на корму танка. «Двойка» сейчас вроде неподвижно стоит… Заряжай бронебойный, но огонь по команде.

– Есть!

Надо же… Вновь прорезались молодцеватые нотки в голосе подчиненного!

– Артем, заряжай осколочный – и сразу готовь бронебойный. Колпачок со взрывателя снять не забудь!

– Товарищ старший лейтенант, бронебойный уже дослали в казенник…

– Понятно.

Да, я действительно приказал зарядить болванку заранее… Забыл. Напряжение такое, что руки трясутся, приходится прятать их от расчета, чтобы не видели. Немудрено, что вылетело из головы… Да больно подвижен «хорьх» – словно чует экипаж опасность, пытаясь сбить прицел наводчика большевиков!

С уполовиненным после налета «худых» расчетом (погибли командир орудия и штатный наводчик) мы очень аккуратно развернули «сорокапятку» в сторону бронемашин разведки. После чего я припал к маховикам горизонтальной и вертикальной наводки, ловя в перекрестие прицела корму броневика. Вот очередное нервное движение «хорьха», сейчас затормозит на пару секунд… Еще один градус доводки.

– Леха, вы готовы?!

– Готовы!

– Выстрел!!!

Болванка устремилась к броневику с огромной скоростью, наливаясь малиновым свечением на лету. Но водитель, словно нутром опасность чует! Дав газу, он рванул на метр вперед именно в момент моего выстрела. И бронебойная болванка пролетела рядом, разминувшись с кормой броневика… Казенник полуавтоматической пушки тотчас раскрылся, выплюнув дымящуюся гильзу:

– Откат нормальный!

– Осколочный!!!

Мгновение спустя чавкнул смазкой осколочно-фугасный снаряд, загнанный в казенник заряжающим Артемом Ивановым, а я вновь навел орудие на броневик, попутно отметив, что Фролов первым же выстрелом попал в моторное отделение густо чадящей «двойки»…

Все, правое заднее колесо «хорьха» попало в перекрестие прицела, и, стараясь не терять ни секунды, я спешно нажал на спусковой рычаг.

Выстрел!

Есть! Броник вновь дернулся в сторону, но мой снаряд, рванув в метре от заднего колеса, просто оторвал его фугасным разрывом! Да и осколки, хлестнув по тонкой кормовой броне, продырявили ее, что-то загорелось…

«Хорьха» добил второй выстрел Фролова, вложившего болванку точно в корму. Бронеавтомобиль оглушительно взорвался, полыхнув ярким пламенным цветком… Но мы окончательно себя раскрыли. И два первых осколочных снаряда «пятидесятки» рванули с небольшим недолетом, снеся бруствер окопа бойцов прикрытия.

– Разворачивай! Наводим на «тройки»! Тема, бронебойный давай!

Расчет в составе трех человек – меня, заряжающего и снарядного Сереги Шитюка – спешно разворачивает относительно легкую «сорокапятку» к нашему основному врагу. Между тем оба средних панцера уже покатили в нашу сторону, развернувшись к батарее усиленной лобовой броней…

Лишь краем глаза я успел отметить, что экипаж «двойки» попытался было потушить огонь в моторном отсеке. Но высунувшегося с огнетушителем танкиста обстреляли из скорострельных, самозарядных «светок» обозленные красноармейцы… Смелый танкист погиб на моих глазах, поймав в грудь сразу две пули.

А оба «Ганомага» замерли у дороги, так и не добравшись до позиций роты. Стараясь прижать наших бойцов, пулеметчики открыли плотный огонь длинными очередями, в то время как пехота принялась покидать десантные отделения. Но фрицы тут же попали под перекрестный огонь сразу четырех пулеметов! Двух ручных «дегтяревых» бойцов прикрытия батареи и еще двух станковых «максимов», чьи расчеты комбат также спрятал в посадках, но уже поближе к окопам. Понеся первые потери, немцы залегли…

– Короткая у них… Огонь!!!

Ни наши, ни немецкие танки не умеют стрелять на ходу. Они могут выстрелить, но должно случиться настоящее чудо, чтобы экипаж умудрился при этом попасть по цели! Нет, зарядив орудие, танкисты останавливают машину, чтобы наводчик навел пушку и сделал быстрый выстрел… Короткая остановка – или просто «короткая» – означает, что враг вот-вот откроет огонь.

Прямо как сейчас… Но, прежде чем фрицевские «пятидесятки» успели ударить по батарее, я поспешно нажал на рычаг спуска.

Выстрел!

– Откат нормальный!

– Заряжай бронебойный, Тема!

– Готово!

Доверившись обострившейся чуйке, я ударил слишком поспешно, не успев довести орудие на цель. А точнее на курсовой пулемет, шаровая установка которого имеет более слабую броню… Вместо нее болванка долбанула по правому переднему катку, тряхнув танк и сорвав гусеницу. Но теперь, если мехвод попытается проехать вперед, гусеница скрутится и танк развернет на месте, подставив мне борт!

Поспешный или нет, мой выстрел опередил врага на долю секунды, и, возможно, именно удар по катку сбил прицел немецкого наводчика. По крайней мере ответный выстрел, ударивший с секундным опозданием, не нашел цели. Осколочный снаряд «тройки» пролетел в двух метрах слева от щитка, бросив меня на казенник упругим толчком динамического удара. Вражеский снаряд взорвался с перелетом, метрах в двадцати за спиной, но одновременно с тем я понял, что очередным выстрелом враг попадет.

– Все в ровик, в укрытие! Исполнять!!!

Артиллеристы тоже копают окопы – особенно расчеты противотанковых пушек. Длинную узкую щель для расчета, прямо позади пушки, и отдельную ячейку для снарядов. Когда есть время, можно выкопать и полноценный капонир с пологой передней стенкой, чтобы закатить орудие вниз, пережидая вражеский обстрел, а после вновь выкатить его на огневой рубеж… Но сегодня подготовить капонир никто не успел, а снарядный и заряжающий, заслышав мой сорвавшийся на визг крик, поспешно выполнили приказ.

Я же прилип к панораме, схватившись за маховики наводки откровенно дрожащими руками, последним волевым усилием наводя орудие на цель – курсовую пулеметную установку…

Господи, помоги!!!

Я успеваю нажать на рычаг спуска, прежде чем орудие вдруг резко подало назад и панорама встретилась с моим лицом… После чего в глазах вдруг стремительно потемнело.

…Да, это был мой первый бой. Бой, что пошел не по плану комбата Черных… И все же первое столкновение с врагом мы выиграли. Кампфгруппа в тот день не дошла до железнодорожной станции, а в следующие пару дней наш полк выгрузился целиком.

Под Смоленском тогда только разворачивалось упорное сражение, длившееся два месяца. Но для меня оно кончилось одним днем, одной короткой схваткой, в ходе которой, впрочем, мне все же удалось подбить один броневик и поразить средний панцер: моя болванка проломила броню шаровой установки, убив водителя, и врезалась в тонкую перегородку моторного отделения. Танк чадно задымил, и экипаж был вынужден покинуть подбитый панцер…

Этим, собственно, и окончилась схватка: Фролов закатил первую же болванку прямиком в маску пушки второй «тройки», не сумев пробить броню, но явно повредив прицельные приспособления. Однако добить танк Алексею уже не удалось: близкий разрыв осколочно-фугасного снаряда, бросившего «сорокапятку» прямо на меня, оглушил и его расчет, ранив заряжающего… А когда бойцы чуток пришли в себя, неисправный танк отступил под прикрытием густого черного дыма, идущего от второй машины.

Зато Леха точно вложил осколочно-фугасный снаряд в открытую рубку отступающего «Ганомага», превратив БТР в братскую могилу фрицев! Да, в 1941-м, несмотря на регулярные победы немцев, мы огрызались очень жестко, отчаянно. Заставляя врага платить кровью за захваченную им землю – обильно платить! Жаль, конечно, что остановить немцев под Смоленском нам так и не удалось. Жаль, что Верховный не дал добро на отвод частей Юго-Западного фронта из-под Киева, где войска генерала Кирпоноса попали в жуткий котел…

Тогда я получил перелом левой руки и ребер, левую ногу тоже крепко зацепило осколком – хорошо хоть с внешней стороны бедра! А то запросто истек бы кровью… Майор Черных подал представление на орден «Красной звезды», но разве тогда, в июле 1941-го, было до наград? Тем более что в хаосе тяжелых августовских боев мой госпиталь оказался на самом передке, а после и в тылу рвущихся вперед немцев. Кто успел оклематься, выходили на своих ногах – эвакуацию же смогли организовать только для тяжелых… К своим выйти я уже не успел, но смог податься в партизаны.

Впрочем, это уже совсем иная глава моей жизни, и вспоминать ее совсем не хочется…

А еще первый настоящий бой запомнился мне одним необычным, но важным событием. Тогда, в момент наивысшего напряжения, когда вся моя жизнь свелась к прицелу «сорокапятки», наведенной на вражеский танк… В тот миг я впервые обратился к Господу с мольбой о помощи. И он меня услышал – и помог. И после помогал не единожды…

Иначе как еще я смог бы пройти всю войну?!

– Ну здоров ты спать!

Я дружески хлопнул товарища по плечу, а Серега, даже не реагируя на толчок, лишь осоловело обвел купе взглядом. Словно там, во сне, прожил другую жизнь… С груди его упала книга «Порт-Артур» Александра Степанова, которую мы все успели зачитать до дыр.

– Отстань, Вась, – недовольно пробурчал связист. – Ночь на дворе. Пока есть возможность спать, советский воин ни в коем случае не должен ею пренебрегать. Армейская мудрость, понял? Я ей следую неукоснительно.

Я улыбнулся.

– Сколько там осталось, товарищ командир? Долго еще? – чукча Володя, больше всех радовавшийся комфорту, заметно нервничал, хоть мы и были близки к его родным местам.

– К утру доедем, – вздохнул я.

– Эх… – отвернулся к окну, за которым была непроглядная тьма, чукча. – А мне бы вот так ехать и ехать…

Действительно, неплохо едем – со всеми удобствами! Ни тебе боев, ни риска, ни свистящих вокруг пуль… Но долг есть долг. Хотя как же хочется просто вернуться домой!

Вот только что теперь с домом? На одной из станций пересекся с земляком, оборонявшим родной Воронеж под командованием Голикова. Тот мне и рассказал, как костьми ложились наши бойцы, защищая город, как его ровняли с землей, как зверствовали венгры и бежали итальянцы… Мадьяры дрались яростно, ожесточенно, являясь, пожалуй, самыми стойкими союзниками немцев в бою. Итальянцы были куда слабее и не особо стремились умирать за Гитлера, зато переплюнули венгров в плане зверств – в Россоши фашисты даже концлагерь организовать умудрились. А что они творили в городе – это будет трибунал разбираться… Двести двенадцать дней наши бились за Воронеж – и ведь смогли его отстоять у фашистского зверья! Не дали врагу полностью овладеть моим домом, ставшим неприступной крепостью…

– Не поверишь, кто нам подсобил. Алтайцы! Смелый народ, и стрелки хорошие. Гибли без страха… – осекся товарищ. – И Лизюков погиб, светлая память.

Я только молча скрипел зубами. Война перевернула жизни у всех.

– Нет больше твоего правого берега, земляк. Только руины и остались. Уходя, нацисты взорвали все, что уцелело во время артобстрелов и бомбежек. Университет наш на воздух, а? И как после такого Гете читать? А Маркса? – завершил риторическим вопросом свою речь земляк-лейтенант. – Но я не расстраиваюсь, в «Правде» написали, что уже заново отстраивают город. Авось, как вернемся домой, уже и у нас будет по своему углу, а?

В горле стоял ком. Я молча протянул руку и обнял товарища.

– Забайкальский? – с надеждой спросил лейтенант.

– Нет, Владивосток.

– Ну, бывай, земеля. Береги себя, авось дома встретимся. Вспомним…

– Обязательно встретимся…

Странно было в этой бескрайней степи, по которой когда-то скакали всадники Чингисхана, встретить человека с родных донских берегов.

Нашим раздали небольшие брошюры: «Милитаристская Япония» и «Вооружение и униформа Императорской Японии». А в моем планшете было письмо с пломбами, адресованное командующему фронтом. «Лично в руки». Честно сказать, у меня было непонятное ощущение нереальности происходящего. Ну вот же, уже победили! Но снова в бой… Эти мысли сменялись злостью на японцев. Неужели не понимают, что без Германии их просто раздавят?! Не могут капитулировать – или не хотят? Или верят, что сумеют отбиться и отстоять хотя бы часть ими завоеванного? Значит, плохо их бьют на островах американцы… Значит, хроника боев на Тихом не говорит всей правды.

– Японцы очень сильны в обороне, упорны и стойки, – веско говорил Сергей. – Если сразу не опрокинем, увязнем.

– Ну командующие-то не глупее нас, как думаешь? В Генштабе прекрасно это понимают. Да и маршал Жуков явно поделился опытом, он япошек крепко разгромил у Халхин-Гола, несмотря на всю крепость их обороны, всю стойкость и фанатизм! Осталось только повторить, пусть и в большем масштабе… Но и мы ведь теперь куда сильнее, чем в тридцать девятом! А как победим, тогда уже с чистой совестью домой, ребята! – Леха был самым веселым из нас. Он искренне верил, что новая война закончится быстро, и мы наконец-то окажемся дома.

«Навалимся с американцами с двух сторон и раздавим милитаристов».

– Шесть лет прошло… – мрачно возражал ему Серега. – А они ведь там тоже не в бирюльки играли.

Наш связист прав. Императорская армия с тридцать седьмого года воевала в Китае, успела попробовать советскую оборону на зуб, но по зубам получила крепко. Дважды. А в сорок втором флот Японии внезапно напал на Перл-Харбор, Оаху, Гавайи. Ударив по главным морским базам янки на Тихом океане, японцы рассчитывали исключить Соединенные Штаты из строя на достаточно долгое время… Времени должно было хватить, чтобы создать огромную империю в Юго-Восточной Азии и защищаемые буферные зоны для дальнейшей защиты от любой агрессии.

Однако, по не совсем ясной мне причине, японцы не потопили американские авианосцы – главную ударную мощь США на океане. Внезапная и, казалось бы, успешная атака на Перл-Харбор не нанесла серьезного ущерба ВМС США, а только разъярила янки. Народ, голосовавший против вступления в войну с Германией, в одночасье сплотился в едином порыве покарать самураев. Соединенные Штаты вошли в Европейский театр и Тихоокеанский театр военных действий в полном составе и с большим пылом!

Но и японцы сразу же после нападения на Перл-Харбор начали масштабное наступление на англичан и янки в Восточной и Юго-Восточной Азии, одновременно ударив на Британский Гонконг, Таиланд, Британскую Малайю, Голландскую Ост-Индию, Гуам, остров Уэйк, острова Гилберта, Борнео и Филиппины… Их успех был просто ошеломляющим! Пожалуй, его вполне можно сравнить с успехами вермахта в 1941-м. Победы в Новой Гвинее, Сингапуре и Бирме чередовались с победами в Юньнани и Индии, на Соломоновых островах, Тиморе, Острове Рождества и Андаманских островах… В Сингапуре в плен японцам с позором сдались более восьмидесяти тысяч солдат Британского содружества! А на Филиппинах – около ста тысяч американцев.

Лучше бы они дрались до последнего. Батаанский марш смерти унес жизни до десяти тысяч солдат – такое ощущение, что японцы желали перещеголять немцев в жестокости.

Как ни странно, первое поражение армии императора Хирохито нанесли австралийцы под командованием генерала Клауза. Чуть позже стряхнула с себя пыль и Америка, чья авиация медленно, но верно переломила ход воздушной войны, а там и боевых действий на море. Последовали регулярные бомбардировки Японии и Филиппинская операция, но сломать дух самураев оказалось не так-то просто. Они вгрызались в свои острова клыками, а в Китае на направлении нашего удара сосредоточилось до миллиона солдат. Совсем не шутки!

– Товарищи, – негромкий голос проводника оторвал меня от раздумий. – Следующая станция Владивосток. Больше остановок не будет.

– Подъем в пять тридцать, – скомандовал я. – Спасибо, товарищ.

– Чайку, сынки? – предложил проводник.

– Нет, спасибо, достаточно, – улыбнулся я.

…У вагона нас никто не встретил.

На путях Владивостока замерло целое море воинских эшелонов с людьми и техникой, везде царило шумное оживление. Словно мы снова оказались в майском Берлине.

Жара душит, воздух горяч и влажен. Китель сразу же стал мокрым на спине. Но больше всех, как видно, страдает Леха – медик у нас из Архангельска, а там про такую жару даже не слышали!

Звучат гудки, близкие и далекие. Рядовые бойцы, сержанты и старшины небольшими группами теснятся меж составов, дымят самокрутками. На перроне гомонят, бегают с котелками и фляжками. Едва не праздничная суета! И сразу видно, что пополнение прибыло с Западного фронта, – на застиранных гимнастерках хватает и нашивок за ранения, и сверкающих медалей. Танкисты в черных комбинезонах, со шлемофонами в руках, артиллеристы, пехота… Есть даже летчики, держащиеся наособицу. Офицеры собрались отдельными кучками и о чем-то весело разговаривают.

– Простите, товарищ капитан, – лучезарно улыбнулся молодой сержант с медалью «За отвагу», пролив суп из котелка, – ведь чуть не снес меня с ног!

– Беги, беги! – отошел я в сторону.

Красноармейцы в бывших когда-то белыми фартуках несут тару с едой и питьем. Под палящим солнцем обедают, играют на гармошке, а кто-то даже пляшет!

Губы сами собой расплываются в улыбке.

– Товарищи красноармейцы, соблюдайте порядок! – голос командиров звучит приглушенно в звуке двигателей техники, готовящейся к разгрузке.

Нос щекочет запах свежего дерева, дыма, топлива и ГСМ. Наши уже нагнали техники, идет торопливая разгрузка, но на платформах стоит еще много прикрытых брезентом танков и самоходок. Тесно, одна к одной затянуты маскировочными сетями длинноствольные пушки и бронемашины – даже «катюши»! Хорошо хоть, что японцы сейчас вряд ли рискнут ударить с воздуха на опережение. Иначе торопливая разгрузка такой массы пехоты и техники обернулась бы всем нам боком…

Впрочем, станцию неплохо так прикрывает ПВО – судя по всему, не один и даже не два дивизиона. Я сумел разглядеть и тонкоствольные автоматические пушки калибра 37 миллиметров, и более солидные трехдюймовки. Да и эшелоны прикрыты платформами с зенитными пулеметами – крупнокалиберными ДШК, способными крошить бронеплиты бомбардировщиков и штурмовиков! Царящий на станции гомон и шум зенитчиков не волнует. У них своя служба…

А прямо перед нами матросик с развевающимися лентами бескозырки малюет белой краской на капоте студебеккера: «Смерть японским самураям!».

– Смотри! – указал вперед Сергей.

У состава под звуки гармошки, скрипки и лихой свист вытанцовывает примечательная троица: сержант лет пятидесяти с нашивкой ИПТАП на локте и орденом на груди, молодой, лет двадцати, морячок в чуть ли не наглаженной форме и лихо заломленной бескозырке и лейтенант – сухой, в пехотном кителе с гвардейским значком и двумя нашивками за ранение да полоской медалей.

– Аааах! – артиллерист пустился вприсядку под радостные выкрики зевак.

Вот она бесшабашная удаль русского человека. Этих бойцов сейчас совсем не занимают мысли о возможной смерти и затяжных боях. Миллион самураев? Да раз плюнуть!

Всей этой силе – видавшим смерть и славу гвардейцам, маршевым ротам с необстрелянным пополнением, новой и старой технике – предстоит переломить хребет последнему змею. Змею, который обвил Китай и грозит ядовитыми клыками нашему тылу. Не бывать этому!

Забил чечетку матрос. Его группа поддержки взорвалась криками. Скрипка заиграла еще пронзительнее.

Не иначе танцором был на гражданке…

Над станцией пролетели самолеты, заставив меня невольно задрать голову. Наши, «ястребки»… Боевое дежурство никто не отменял! Выходит, от японцев ждут попыток нанести превентивные удары по скоплениям советских войск. Почему-то сразу же вспомнились кадры хроники, где камикадзе императора Хирохито таранили корабли союзников…

Впрочем, в РККА таким не удивить. У нас летчики таранили немецкие самолеты и направляли свои, подбитые, на вражеские колонны с первых дней войны. Иванов Иван протаранил «Хейнкель-111» на И-16 еще утром 22 июня, Николай Гастелло уже 26 июня направил подбитый фрицами бомбардировщик ДБ-3 на скопление немецкой бронетехники… Да и морские тараны у нас тоже были – без всякой идеологической накачки для камикадзе. Из тех заранее готовят смертников, а у нас летчики принимали решение пожертвовать собой по ходу боя…

Отчего-то вспомнилась древняя церковная формула – нет большей доблести (или добродетели, любви?), чем положить живот свой за други своя. Может, не совсем так звучит, но очень близко… И очень правильно.

И как-то сразу вспомнилось, что наши летчики прославились не только таранами. Лейтенант с какой-то совсем не бравой фамилией Мамкин совершил подвиг, как кажется, стоящий выше всех воздушных, морских и танковых таранов… Тогда, в 1944-м, немцы готовили войсковую операцию против белорусских партизан, и летчик Мамкин был в числе тех, кого командование направило для эвакуации детей и раненых. Он совершил восемь ночных рейсов на стареньком Р-5, прежде чем был подбит: двигатель горел, сам пилот был ранен. Он мог попытаться спастись с парашютом, но вел горящий, плохо слушающийся самолет к своим, спасая десять детских жизней и три взрослых… И спас их. Ценой своей жизни спас, сумев посадить самолет с уже вплавленными в лицо очками…

Танцы закончились резко. Пронзительно прозвенел звонок, запел горн. Вдоль эшелонов громкими голосами раскатилась команда: «Строиться!» Резко оборвалась песня скрипки, а за ней замолкла и гармошка.

Старый артиллерист бросил плясать и, сделав гармонисту рукой, быстро подбежал к матросу и лейтенанту, уже засобиравшимся уходить:

– Ну… спасибо, сынки! Бог даст, свидимся и так же попляшем!

– Добро, отец! – лихо гаркнул матрос. – Рассчитаемся с японскими милитаристами, и я вас чечетке научу! Главное – победить! А победим мы быстро, не сомневайтесь!

Лейтенант молча посмотрел на сержанта ИПТАП – мол, юнец здесь, на востоке, войны не видел, не знает, о чем говорит, – но замечания делать не стал. Все трое обнялись – и пошли каждый в свою сторону. Словно птицы разлетелись по своим гнездам.

Зрители неспешно расходятся, прежняя сутолока сходит на нет. Между тем Сергей, внимательно всмотревшись вперед, легонько ткнул меня в плечо:

– Кажись, за нами.

Действительно, к нам решительно приближаются двое офицеров в потрепанной общевойсковой форме и весьма колоритный гражданин в гражданском. На командирах явно не новое, но чистое обмундирование, свежие подворотнички, а вот третий словно сошел с обложки американского фильма: двубортный серый костюм, шляпа, усики а-ля Серега – но выправка явно военная.

– Капитан Панин, – то ли спрашивая, то ли констатируя факт обратился ко мне старший из командиров.

– Здравия желаю! – козырнула вся наша компания.

– Старший лейтенант Карпов, лейтенант Игнатьев и товарищ Павлов, – представил всех старлей.

Товарищ, значит, Павлов. Интересно.

Я протянул ему руку. Рука словно в капкан попала. Не то чтобы я попадал в капкан, но, думаю, мишка, угодивший в него, чувствовал что-то подобное.

– Ну что, товарищи офицеры и сержанты, прокатимся? Надеюсь, не возражаете?

– Неужто в оперу? – повторил я пароль.

– Травиату не обещаю, но духовые будут солировать, – абсолютно верно ответил товарищ Павлов, закуривая. – На экскурсию по городу не приглашаю, чуть позже сами посмотрите. Один день у вас будет свободен.

Серега расцвел как василек на поляне.

– Но сейчас, – продолжил наш сопровождающий, – заедем в отдел.

Ну, конечно, сперва работа, а уж там…

– Как обстановка, товарищ Павлов? Японцы свои щупальца сильно раскинули, досаждают?

Встречающий только усмехнулся:

– Вопрос не по адресу, вопрос к контрразведке, – Павлов выдохнул дым сквозь ноздри, будто паровоз. – Впрочем, сами смершевцы в основном с «союзничками» разбираются.

Вот и привет.

– В каком смысле?

Слово взял невесело усмехнувшийся старлей:

– Да у нас тут настоящий цирк. Контрразведка уже не раз предотвращала поставку некачественной техники и оружия. Например, на предназначенные нам суда американцы ставят устаревшие, уже бывшие в употреблении радиолокационные установки. А у пушек их порой забитые стволы… Еще и сочувствующие нацистам находятся! Смерш дважды пресек диверсионные акции по выводу из строя подготовленных к приемке кораблей. Но при этом – не наша юрисдикция. Американцы своих решили судить сами – результат, надеюсь, понятен?

Выходит, просто отмазали, пожурив для вида? Дела…

– Да еще агенты ФБР у нас активизировались. Пытаются наших офицеров вербовать, матросиками не брезгуют… По рукам ударили, скандал пока замяли. Ибо все еще союзники и дружить нам выгоднее. Пока что… Американцы и британцы ведь на островах плотно завязли, японцы дерутся отчаянно. А в сторону Квантунской армии даже смотреть бояться! Ну как же, миллионная группировка, две тысячи самолетов, несколько сотен танков… Хотя японцы вынуждены перебазировать на острова свою лучшую технику, они сильны в обороне. Так что союзники уверены, что император Хирохито продержится как минимум еще год…

– А японские агенты – это в основном наши бывшие. Из Харбина и прочих мест. Редко когда на сотрудничество соглашаются. Уверены, что в случае победы СССР – им конец, вот и помогают врагу, твари, – с отвращением бросил Павлов.

Я раздраженно повел плечами. Бывшие – то есть беляки и перешедшие на сторону врага уже в тридцатые. Кто-то спасался от репрессий, кто-то бежал, осознавая, что рыльце в пушку… Вроде комиссара Люшкова. Из беляков же с японцами сотрудничают особо яростные, непримиримые, вроде атамана Семенова. Такие – хоть с чертом, но против коммунистов! Ага… Только у самих руки в крови по локоть еще с гражданской.

– Но самое поганое, что японцы сливают дезу. У контрразведки уже несколько десятков дел по поводу распространения панических и пораженческих настроений! В том числе среди рабочих заводов. Недавно взяли работницу, а та от знакомого, которому брат снохи рассказал, услышала, что товарищ Сталин решил отдать Хабаровский край Японии. Мол, это уже вопрос решенный. Смешно? Смешно, а завод на сутки встал!

Я удивленно присвистнул, а Павлов продолжил:

– Но сейчас агитация на уровне. Объясняют жителям Приморья, что остался последний недобитый гад. Пусть будет трудно, но мы обязаны его уничтожить так, чтобы даже духу его у наших границ не было! Объясняют, что среди китайцев много наших товарищей, нуждающихся в помощи… Ну вот и наши авто.

…Город за окном «эмки» показался мне необычайно красивым и светлым – пожалуй, как и любой другой город, что не затронула большая война. Причем Владивосток кипит так же, как и его вокзал! Проносятся «виллисы» и «доджи», отдельными колоннами двигаются танки и самоходки, стараясь не заезжать на асфальт. Стройными шеренгами печатают шаг бойцы, поднимая тучи пыли… Как пить дать, японцы будут готовы встретить наши войска – подобные приготовления просто не могут пройти незамеченными!

Разве что демонстративное развертывание крупных войсковых масс во Владивостоке отвлекает разведку врага от куда более важных и скрытых маневров…

– Скоро дожди, – мимоходом заметил товарищ Павлов, отвлекая меня от созерцания и неспешных размышлений. Я посмотрел на безоблачное летнее небо и не поверил, а вот чукча понимающе покачал головой. Значит, точно будут.

Дожди – это ограниченное действие авиации, это затрудненный проезд колонн с техникой. Но разведке дождь может и подсобить: проще миновать посты часовых и уйти от погони за пеленой скрывающего тебя дождя…

Спустя минут сорок езды обе «эмки» подъехали к старинному зданию с большими окнами третьего этажа. У входа дежурят бойцы в простой войсковой форме.

– Здравия желаем! – козырнули они Павлову и сопровождающим нас офицерам. Старлей коротко кивнул в сторону моей группы:

– Эти с нами.

Внутри тоже караул. С капитаном – начальником. Тут все чин по чину. Документы. Досмотр. Бдят…

– Хорошего дня, товарищи! – кивнул начальник караула.

– И вам, – ответил за всех нас Серега. – Тихого дежурства.

– Нам наверх. – Павлов указал на ажурную лестницу с витыми металлическими поручнями.

– Что здесь было раньше? – спросил я, оглядываясь по сторонам.

– Коммерческое училище, – коротко ответил разведчик.

Встречающие нас офицеры спешно попрощались, направившись по своим делам, а вот товарищ Павлов уверенно провел нас по местному управлению разведки, в котором кипит работа: спешат по коридору люди с папками, из-за дверей закрытых кабинетов доносится стрекот печатных машинок и писк раций, негромкие голоса беседующих по телефону людей.

Кабинетная, штабная работа. Вещь нужная, но вот я ее на дух не переношу.

– Пришли, – остановился перед массивной дубовой дверью товарищ Павлов.

У двери нас уже дожидаются двое офицеров: капитан СМЕРШа и лейтенант в темно-синей форме с серебряными погонами береговой службы.

– Здравия желаю.

Я бегло козырнул незнакомцам, после чего коротко приказал своей группе:

– Оправиться.

Ребята зашевелились, но тут неожиданно вмешался Павлов:

– Необязательно. Идем только мы. А вы, товарищи, пока можете присесть и передохнуть.

Ну, точно – вдоль стен рядком стоят венские стулья. Богато живут в управлении…

– Есть, – кивнул связист. – Садитесь, братцы.

– Сергей? – удивленно воззрился на старшего лейтенанта контрразведчик, услышавший, как видно, знакомый голос и внимательно присмотревшийся к моему помощнику. Мгновение спустя он уже уверенно, обрадованно воскликнул:

– Серега!!!

– Пашка! – мой старлей радостно сверкнул глазами, распахнув руки для объятий и шагнув навстречу капитану. – Ты как тут?

Ответа я уже не услышал. Павлов постучал и почти сразу же вошел, уводя меня за собой:

– Разрешите?

– Входи, майор, – прозвучало из глубины кабинета.

Значит майор… Будем иметь в виду.

Кабинет показался мне довольно большим. За Т-образным столом, покрытым зеленым сукном, сидит довольно приятный мужчина чуть старше средних лет с погонами генерал-майора. Я тотчас вытянулся в струнку:

– Товарищ генерал-майор, капитан Панин прибыл с группой в ваше распоряжение!

Хозяин кабинета только махнул рукой:

– Давай без всей этой уставщины, Василий. Присаживайся… И ты, Николай, садись – в ногах правды нет!

Мы с майором послушно отодвинули стулья и сели.

– Василий… Сразу скажу, ситуация непростая. Японцы не знают наверняка, сколько у нас всего сил и где именно будут нанесены главные удары. Но! Они отдают себе полный отчет в том, что не остановят наступление советских войск обычным оружием. Так что их командование всерьез размышляет использовать против нас оружие бактериологическое и химическое. Вот, полюбуйтесь! – Генерал прокатил по сукну картонную папку.

Я развязал веревки.

Нечеткие фотографии людей с ужасными язвами. Чумные. Отчеты об опытах с холерным вибрионом…

– Военно-воздушные силы Японии уже не раз использовали оба типа оружия в Китае. Они сбросили неизвестное число керамических бомб с блохами, зараженными бубонной чумой, на город Нинбо в Китае. А при нападении на населенный пункт Воцой сбросили около тысячи химических авиабомб… При сражении под Динсяном уже две с половиной тысячи химснарядов. Во время уханьских боев – применено сорок восемь тысяч химических снарядов.

Генерал-майор на мгновение замолчал, дав мне осмыслить полученную информацию и масштаб опасности, нависшей над тем же Владивостоком, после чего продолжил:

– Столь массивное применение химического оружия в сочетании с практическим отсутствием средств химзащиты у китайцев приводило к огромным потерям. Естественно, страдала не только армия, но и гражданское население. Последствия понятны… По данным нашей агентуры, в случае наступления советских войск японским офицерам дан приказ заражать, отравлять колодцы и реки. Специалисты уверяют, что с реками это мало осуществимо, а вот колодцы, озера и пруды другое дело. Итак, капитан, – генерал посмотрел мне прямо в глаза: – внимание на карту. В семи километрах от границы, на китайской стороне у японцев имеется подземный склад со снарядами. Это последняя оперативная информация, полученная только вчера!

Я внимательно слежу за указкой, отметившей точку на карте.

– Ровно за сутки до нашего наступления вы с группой, совместно с ОСНАЗом СМЕРШа и силами особого отдела разведки Тихоокеанского флота, должны захватить данный склад и продержаться до прихода основных сил. Если ситуация обострится – приказываю завалить вход на склад, чтобы до боеприпасов было невозможно добраться. В крайнем случае – уничтожить их…

Я только открыл рот, но генерал-майор остановил меня движением руки.

– Знаю, изначально у вас другое задание. Смежное, но другое. Можешь не переживать, сегодня все согласовано с центром. Но ваша помощь как подготовленных фронтовых разведчиков с опытом специальных операций и штурма Берлина, вкупе с тем, что твоя группа не засвечена и однозначно выпадает из поля зрения японской разведки… Ваша помощь очень нужна.

– Да я не прекословлю, товарищ генерал-майор. Я только хотел уточнить, когда будет знакомство с другими группами и на кого возлагается командование операцией? – вывернул я.

– Знакомиться будете сегодня же. Смежники ждут вас за дверью, а командовать будете вы, товарищ капитан, – серьезно посмотрел на меня генерал.

Так вот кто караулил у дверей! Уже плюс… Товарищи Сергея – мои товарищи. Будет проще.

– Опыт? – коротко спросил я.

– Молодец, что не интересничаешь, а сразу к делу переходишь. Хасан, Халхин-Гол. Агентурная работа. Неплохие сотрудники, опытные – пусть и не лучшие из лучших… Лучших-то давно перевели на фронт. Но проблем не будет, точно говорю, – уверил командир.

По моей спине пробежали мурашки. Начинается большая работа…

Общее наступление было назначено на четверг. Цель нашего отряда – занять склад с химическими боеприпасами за шесть часов до начала наступления. Планируется масштабная артиллерийская подготовка, а под ее прикрытием мы должны занять или уничтожить объект с минимальным шумом. Задача непростая… Какой-никакой опыт командования сводными группами у меня есть, но не в таких масштабах. Впрочем, оказавшиеся в моем подчинении офицеры люди ответственные и бывалые.

Товарищ Сергея – капитан СМЕРШа, Павел Гольтяев. После краткого знакомства он сразу же повез нас на место дислокации, не прекращая травить анекдоты на ходу. Как оказалось, они с Сергеем были знакомы еще до Хасана, но последующие бои раскидали товарищей. Ну а там уже и демобилизация, а вскоре новая, большая война… Впрочем, несмотря на образ веселого балагура, умные глаза Гольтяева иногда выдают контрразведчика пронзительным, испытывающим взглядом.

Лейтенант Дмитрий Шапранов больше молчит и очень внимательно слушает. Флотская разведка, как же!

Все три группы были размещены в старых пехотных казармах еще царской постройки. Девять человек под началом Паши и столько же у Дмитрия – вместе с нами двадцать четыре бойца, практически полноценный взвод. К тренировке и слаживанию групп приступили сразу же – благо агентурная разведка сумела добыть план склада с химическим оружием и примерную схему его охраны. Так что практиковались и с вариантами захвата, и последующей обороны, заранее наметив позиции огневых точек. Ну ровно как Суворов перед штурмом Измаила! Или же Брусилов перед знаменитым прорывом…

По моему указанию Володя как наш лучший, прирожденный снайпер, отобрал под свое начало пятерых наиболее подготовленных стрелков из числа смершевцев и флотских разведчиков. При этом снайперскую группу из трех «двоек» по требованию чукчи перевооружили самозарядками СВТ-40, все еще стоящими на вооружении флотских. Володя и бойцы сшили защитные холщовые чехлы для уязвимого к грязи и песку затвору «светки», а также нагрудные «корсеты» с подсумками – два в ряд, всего три ряда. Таким образом, число переносимых поясных подсумков (на два магазина каждый) выросло до восьми, а число патронов в заранее снаряженных магазинах с сорока до ста шестидесяти.

Так что, надеюсь, в бою снаряжать магазины из винтовочных обойм не потребуется…

СВТ-40 отнюдь не самое лучшее снайперское оружие, порой деревянное ложе плоховато держит ствол. Да и скорострельность полуавтоматической винтовки порой мешает взять точный прицел, но все это справедливо для долгой, терпеливой и порой даже нудной снайперской охоты на больших дистанциях. Стремительный захват склада и его удержание охоты не предполагает, зато нам позарез будут нужны опытные стрелки с оптикой, чтобы быстро поражать в скоротечном бою самые важные цели: командиров, пулеметчиков, наземных камикадзе…

О существовании последних я узнал только утром, во время небольшого спора с Сергеем.

… – Да не может быть, чтобы с японцами было сложнее, чем с немцами! Сам же говорил – у фрицев лучшая тактика, лучшее оружие…

Сергей энергично кивнул, но глаза его зло сверкнули:

– Говорил. Но не только мы изменились за шесть последних лет, японцы тоже сложа руки не сидели и повоевали крепко. Пусть сейчас они не верят в империю, раскинувшуюся на всю Юго-Восточную Азию, но верят, что упорным сопротивлением сумеют остановить врага, измотать в упорной обороне, заставив англичан, американцев и Советский Союз искать компромисс. Ну как в Русско-японскую войну, когда разбить Куропаткина в поле они так и не смогли, понеся колоссальные потери в каждом из крупных сражений от Ляояна до Мукдена, но сумели заключить мир на выгодных для себя условиях!

Я только покачал головой:

– Ну, вообще-то, там и Цусима была, и Порт-Артур сдали…

Старлей только рукой махнул:

– Как только появились дредноуты, все флоты мира начали спешное перевооружение, так что потери эскадры Рожественского критичными не стали. А чтобы потопить наши корабли в Порт-Артуре, японцы со своей стороны закопали в землю полнокровную армию! В конечном итоге война ведь шла на суше Маньчжурии, а не на море или островах, и наши корабли были опасны лишь морским коммуникациям врага… Но после Мукдена у желтолицых так и так не осталось резервов! В то время как Куропаткин, сумев сохранить армию в ряде тяжелых боев, наконец-то добился стратегического преимущества. Он ведь мог начать контрнаступление, если бы не…

Тут Сергей оборвал свою речь, сердито посмотрев мне в глаза – мол, что, командир, будешь отчитывать за политическую недалекость? Но я обошелся без нравоучений, лишь негромко попросив:

– Ты некоторые свои мысли держи при себе. А то знаешь, друзья друзьями, но контрразведка свой отпечаток на характер откладывает.

После чего, оглядевшись по сторонам и убедившись, что рядом никого нет, коротко хохотнул:

– Догадался тоже – обвинять первую пролетарскую революцию в победе японцев!

Сергей смущенно покачал головой, но затем тихо добавил:

– Оно ведь и под Цусимой наши снаряды не детонировали…

– Так, товарищ старший лейтенант, хватит. Лучше про японцев говори!

Верный, надежный друг согласно кивнул, после чего продолжил по существу:

– Им есть, на что надеяться и за что сражаться. Так что биться будут до последнего и контратаковать склад яростно, остервенело. Не сомневайся. Вон Паша говорит, что сейчас всех японцев натаскивают на самурайскую философию одного воина. И если немцы были сильны в подразделении, этих сейчас обучают так, что и один японец должен быть эффективной боевой единицей. Плюс они создали отряды камикадзе на земле.

– Ну танков-то у нас не будет, особо не взорвешь, – улыбнулся я.

– Рано радуешься, командир, – покачал головой старлей. – Противопехотная мина в руках и мешочек с болтами. И при определенном везении камикадзе наш взвод уполовинится. Хорошо, что снайперов «светками» вооружили – глядишь, камикадзе до нас уже не добегут!

…Наблюдая за тем, как Володя гоняет снайперскую группу, на бегу выщелкивающую хаотично выставленные мишени, я погрузился в раздумья, вспоминая последний разговор со старлеем. Но тут слева за спиной раздался негромкий голос Чэнь Гэншэна, говорящего на русском лишь с небольшим акцентом:

– Товарищ капитан!

– Слушаю, товарищ сержант.

Н-да… Помимо сводных групп флотских и ОСНАЗа, к нашему отряду буквально позавчера прикрепили бойца Китайской народно-революционной армии, совсем недавно прибывшего из зоны оккупации. Бойцы зовут его попросту Чаном. К слову, последний провел детство в Харбине, бывшем столицей русской эмиграции на Дальнем Востоке, – отсюда и знание языка.

Впрочем, японский Чан знал еще лучше, чем русский, так что сержант весьма полезен нам в качестве переводчика. При этом Гэншэн является идейным коммунистом, преданным сторонником идей Маркса и люто ненавидит японцев…

Есть за что.

Семья Чана переехала в печально известный Нанкин в тридцать шестом. А уже спустя год столица Китая попала под удар японцев… Китайцы упорно, долго оборонялись, но в предшествующих сражениях, в частности за Шанхай, была потеряна большая часть боеспособных подразделений. Нанкин в основной своей массе защищали новобранцы, в число которых попал и отец нашего переводчика.

Результат сражения был предопределен, но настоящий кошмар начался уже после падения Нанкина! Японцы сорвались с цепи, пренебрегая любыми нормами морали, этики, права. Говорить про изнасилования и рядовые убийства бессмысленно, но они даже младенцев кололи штыками… Точное число жертв никто не знает, тысячи (а то и десятки тысяч) тел были сожжены, выброшены в реку Янцзы или закопаны в братских могилах. Треть города сгорела просто потому, что самураи развлекались поджогами, попутно грабя всех – и богатых и бедных… Да что говорить, если японские газеты писали о состязании двух офицеров в том, кто больше убьет пленных именно мечом, освещая это как спортивное состязание! Одно животное (людьми я их даже в мыслях не называю) убило больше сотни, второе подбиралось к этой цифре.

И я очень надеюсь, что если эти выродки еще живы, нам удастся встретиться с ними в бою…

Как в свое время удалось встретиться с хорватскими усташами, так же на спор зарезавшими «серборезами» несколько сотен узников, не делая разницы между мужчинами, женщинами и детьми. Тогда, осенью 1944-го, колонну прорывающихся на запад военных преступников мы встретили у безымянного моста через горную реку. Их было несколько десятков, а под моей рукой неполное отделение бойцов и два сербских партизана. Но когда те рассказали нам про усташей и их зверства, мы приняли бой, подбив из трофейного панцершрека головной броневик, а после расстреляв застрявшую на мосту и противоположном берегу реки колонну грузовиков… Били до перегрева стволов, покойный Андрюха израсходовал все ленты к МГ-42, а я весь запас кумулятивных гранат к панцершреку.

Как же знатно тогда горела колонна усташей…

Достанется за свершенные злодеяния и японцам, обязательно достанется! На что очень рассчитывает и сам Чан… Отряд его отца был оставлен в прикрытии, выиграть время отступающим частям Гоминьдана. Конечно, силы были неравны, и сопротивление деморализованных ополченцев и новобранцев вскоре было сломлено. Часть их японцы загнали в Янцзы и расстреляли из пулеметов. Но отца нашего переводчика и часть его соратников взяли в плен… Надтреснутым голосом Чан рассказал бойцам, что сотни пленных, включая и его отца, отвели к городским воротам и взорвали минами. Погибли не все, но для выживших ничего не кончилось. Их облили горючим и сожгли под смех японцев… Тяжелораненых добили штыками.

– Фашисты! Настоящие фашисты!

– Зверье поганое…

– Нелюди! Правильно товарищ Сталин нас развернул на японцев! Теперь сама земля будет гореть под ногами самураев!

Бойцы очень близко приняли рассказ Чана – зверства нацистов на родной земле были схожи с тем, что творили японцы в Китае. Разве что японцы, как кажется, сумели развернуться даже с большим масштабом…

В хаосе творившегося в Нанкине беззакония, грабежей, убийств, пожаров и логистического коллапса отступления беженцев Чан буквально чудом сумел выйти из города вместе с матерью. Разочаровавшись в Гоминьдане, Чан ушел к революционерам Мао Цзэдуна, сочтя, что коммунисты воюют успешнее и смелее. Последние навязали японцам неудобную партизанскую войну, довольно успешно действуя в тылу врага (не без помощи наших специалистов). Хотя справедливости ради стоит отметить, что основные удары японской военной машины принимала на себя армия Чан Кайши – лучше вооруженная и воспринимаемая японцами как основной и более опасный противник.

Большая ошибка! Все общественные институты Гоминьдана, включая армию, находятся на крайней стадии разложения. Повсеместно процветает неслыханная коррупция, произвол, насилие; экономика и финансовая система страны фактически атрофированы. И в немалой степени благодаря накачке «союзничков»! Мао же держит сторонников коммунистической идеи в стальных рукавицах порядка… Сейчас все китайцы выступают единым патриотическим фронтом против японцев, но, когда все закончится, новый виток гражданской войны в Китае неизбежен.

Чана отправили в Приморье как ценного кадра, но наш переводчик сразу настоял на том, что он в первую очередь военный. Я, конечно, согласился, но ребятам строго-настрого приказал беречь смелого китайца. Без языка мы долго не протянем… Да, Павел сносно знает японский и китайский, но вот сойти за местного он не сможет даже при большом желании. Да еще и произношение такое, что Чан с большим трудом сдерживает улыбку…

– Товарищ капитан, разрешите присоединиться к тренировкам снайперов? Я неплохой стрелок, если мне дадут самозарядку, я мог бы… – вытянувшись в струнку, переводчик замялся, не закончив свою мысль, но я лишь утвердительно кивнул:

– Разрешаю. Стрелковая практика необходима для всех бойцов, но раз уж у нас сложились тактические двойки, еще один свободный снайпер будет полезен. Вот только СВТ с оптикой у нас пока нет, попроси у Володи обычную самозарядку, а с прицелом мы что-нибудь придумаем.

– Есть! – обрадованный китаец кинулся к стрелковому рубежу, вызвав у меня мимолетную улыбку, а также легкое сожаление о том, что «штурмгевер» оказался бесполезен в снайперском варианте, по крайней мере, со штатным ZF4. После первого же ночного боя прицельная сетка сбилась напрочь, и говорить о какой-то точности стрельбы уже не представлялось возможным. Жаль – по сравнению с СВТ это было бы уже тридцать патронов в магазине, а не десять…

– Командир!

– Да?

Я обернулся к встревоженному и явно запыхавшемуся Алексею.

– Командир, приказ закончить все занятия и прибыть на сборный пункт! С оружием и амуницией! Да подготовить запрос на конечное число боеприпасов!

– Уже?

Легкий такой холодок коснулся лопаток, пополз вниз по спине. Заброска же должна была состояться перед рассветом, незадолго до начала артиллерийской подготовки!

Медик согласно кивнул, отлично понимая мои мысли и чувства, но глаза его промеж тем зажглись восторженным огоньком:

– Они уже пригнали нам самолет!

– Понятно… Предупреди Володю, пусть закругляется с занятиями.

…Раскрашенный в камуфляж Ли-2 раскинул крылья на аэродроме. В густеющих после захода солнца сумерках он почти незаметен – и будет незаметен на фоне ночного неба. Тусклым светом выделяется лишь кабина пилота.

– Я как-то не рассчитывал на ночной десант… – почесал лоб Серега.

– Все лучше, чем через укрепрайон японцев просачиваться! – как всегда воодушевленный, возразил Леха, поправляя медицинскую сумку. Ну этот-то обожает воздух и прыжки, ему чем скорее, тем лучше…

Н-да, человек предполагает, бог располагает. Учитывая поступившие метеосводки и вероятность грядущей сильной грозы, командование решило перенести заброс с предрассветных часов на первую треть ночи. От артиллерийской подготовки, возможно, так и вовсе откажутся…

Маршрут движения десантного самолета разработан так, чтобы пройти районами, минимально прикрытыми зенитной артиллерией японцев, и там, где возможность встречи с патрульными истребителями стремится к нулю. Спасибо агентуре! Теперь главное дело за пилотами, чтобы пролетели как надо, не ошибившись в темноте, и не скинули взвод на головы японцам, засевшим в глубине укрепрайона…

Наконец, в зоне высадки нас должен встретить агент «Конюх». Значит, поставленная еще в Берлине задача действительно пересекается с задачей командования Дальневосточного фронта. Причем агент должен остаться с нами до конца операции.

– Ничего, ребята. Все пройдет быстро, – подбодрил я заметно волнующихся флотских. – Полторы минуты орлами, а там придется стать волками!

– Не ждут нас япошки, – вместе со мной подбодрил своих Шапранов. – Упадем как снег на голову. Да, братцы?

Моряки ответили дружным гулом.

– Еще как упадем. Размажем вражину! – рассек ладонью воздух Паша. Он, словно гончая перед охотой, находится в бодром таком нетерпении.

Я же больше переживаю не за высадку, а за время, что придется удерживать склад до прихода наших. Да и охраняет его явно не желторотая молодежь – одна ставка на внезапность…

Со стороны КП аэродрома показался знакомый силуэт – к нам быстро приближался товарищ майор Павлов!

– Василий, здравствуй, – быстро протянув руку, начал он. – По приземлению в эфир не выходим, сохраняем радиомолчание. Японцы могут пеленговать и засечь работу вашей радиостанции, а это заставит их усилить бдительность. Но, как только займете склад, – сразу доложите! Ребята будут прорываться к вам на всех парах, но сам понимаешь…

– Понимаю, – кивнул я, после чего все же уточнил. – А может, сразу подорвать эти боеприпасы, а? Чего держаться-то за склад, теряя обороняющихся и тех, кто следует нам на выручку?

– Нельзя, – майор отрицательно покачал головой. – Во-первых, мы наверняка не знаем, сколько там снарядов. Вполне возможно, что после подрыва погибнет вся твоя группа – не от взрыва, так от яда, что распространится после него. Во-вторых, будет заражена местность в полосе наступления. Химия рассеется, но не сразу, а следовательно, выпадем из сроков движения вперед, дадим японцам время опомниться и нанести контрудар… Ну а подрывать только вход, сам понимаешь – ненадежно. Так что уничтожение склада – только в самом крайнем случае. Крайнем, понимаешь?

Отчего не понимать? Понимаю. Если японцы сомнут оборону группы и загонят нас на этот склад, тогда и подрывать. Конечно, если уцелевшие смогут подорвать вход на территорию складских помещений и задержать противника до подхода советских войск… А если нет – то как раз крайний случай и настанет.

– Ну, не прощаемся, товарищ майор.

– Не прощаемся, Василий. Все будет! Зря не рискуй, действуй обдуманно!

– Есть действовать обдуманно!

Мой голос утонул в гуле заработавших винтов. Пора.

– С богом! – прокричал мне на ухо Павлов.

Неожиданно.

– Спасибо! – проорал я в ответ и повернулся к своим. – На посадку!!!

…За иллюминатором сверкнула молния. Еще не хватало. Совсем не хочется возвращаться назад из-за грозы!

– Границу прошли, приближаемся к точке высадки! – бортмеханик прокричал нам из открытой кабины.

Это хорошо. Значит, агентура сработала как надо, и летуны не ошиблись – разминулись мы с зенитной артиллерией и авиацией японцев… Отчего-то сразу вспомнился советский Днепровский десант 1943-го года – вместе с Вяземской операцией это самые масштабные десанты в тыл врага. Вон немцы после Крита своих десантников использовали как элитные пехотные части, а на Восточном фронте высаживали лишь небольшие диверсионные группы. Наши же действовали более смело, но и потери были… Соответствующими. Попав под сильный зенитный огонь немцев, летуны осенью 1943-го сбросили группы с ошибкой района высадки на куда большей, чем требовалось, высоте, из-за чего бойцы в самом начале действовали поодиночке и с трудом находили друг друга. Ну а часть десантников приземлились прямо на головы немцам, в районе оборонительных позиций врага или же в Днепр… Верная смерть.

Слава богу, что наша операция имеет куда меньший масштаб и пилоты нам достались подготовленные, рискнули лететь перед грядущей бурей… Только живот подводит, но это как всегда. Вон сидящие напротив разведчики-тихоокеанцы так и вовсе побелели как снег! Ну, конечно, одно дело пара-тройка тренировочных прыжков (вряд ли у них было больше) и еще пара за время слаживания групп, а боевой – это уже совсем другое дело!

Зато Серега сидит с закрытыми глазами, запрокинув голову с умиротворенным лицом. Мне бы его спокойствие…

Вспыхнула белая лампочка. Сигнал штурмана – приготовиться. Все поднялись со скамеек. Я прошел вперед и открыл бортовую дверь. За ней проносятся потоки ветра…

Три. Два. Один. Загорелась красная лампочка.

– Пошел! Пошел! Пошел!

На короткое мгновение я останавливаю бойцов перед выходом, проверяя парашют, и тотчас отправляю их в полет. Фигуры в камуфляже исчезают в темном небе. А чуть позади, за хвостом самолета уже видны раскрывшиеся купола…

– Не стой! Пошел! – я почти вытолкнул последнего зазевавшегося морячка.

Пора и мне…

Ноги оттолкнулись от борта. Дух перехватило! Поток ветра сразу же понес от самолета. Хорошо, что не кувыркает… Просчитав положенные три секунды, я дернул кольцо. Рывок при раскрытии порядочный, дернуло крепко! Смотрю наверх. Купол раскрылся. Стропы в порядке. Оглядываюсь по сторонам. Своих вижу. А вот внизу темно, как в чернильнице. Разве что единственный огонек в зоне высадки одиноко сверкает…

Не залететь бы в дерево!

Тишина. Только ветер. Штиля мы не дождались, чуть относит. Но молний нет. На наше счастье. Проскочим…

А вот и земля.

Все ближе…

Я вытянулся в струнку. Пятки вместе. Три. Два. Раз.

Удар!

Ветер у земли сильный. Меня протащило метров пять, прежде чем я погасил купол стропами.

Щебечут ночные птицы. Чуть справа кто-то «щебечет» особенно громко. Володя! Отлично. Я двинулся на звук. Мы уговорились собраться рядом со снайпером, чтобы не выдавать себя посторонними звуками.

– Все на месте? – я размял шею.

– Все. Вон последние морячки подходят, – отрапортовал подоспевший Паша. – Готовы к выполнению задачи, товарищ командир.

– Молодцы! – похвалил я. – Двигаем на встречу с агентом.

Впрочем, Конюх уже затушил костер, обозначавший пилотам точку высадки, а из ближнего к нам подлеска раздался похожий на Володин свист. Все мгновенно припали на колено, изготовившись к стрельбе, но это уже перестраховка.

– Один, – произнес неплохо видящий в темноте Володя, не опуская самозарядку. – В руках оружия нет. Руки подняты.

Я согласно кивнул, а вскоре впереди уже послышался негромкий певучий голос:

– Прекрасное поле, не правда ли?

– Цветов маловато, – ответил я на пароль и махнул рукой. – Свои.

Чан что-то быстро произнес на китайском. Ответили ему уже на родном языке.

– Японцы вас, как это говорится, проворонили, – улыбнулся наш агент и протянул руку: – Конюх.

На вид ему лет пятьдесят, может, чуть больше. Лицо, я бы сказал, классическое русское. Но заниматься физиогномикой времени абсолютно нет.

– Василий Панин, – ответил я на крепкое рукопожатие. – Что со складом, сколько сейчас охраны?

Агент легонько покачал головой:

– Я прибыл только вчера. За это время никто не въезжал и не выезжал с объекта. Охраны человек пятьдесят-шестьдесят, три бронемашины – средний танк «Чи-Ха» и два броневика «Сумида». Танк и расчет крупнокалиберного «гочкиса» держат подъезд под прицелом, но пулемет в основном в небо смотрит, он прежде всего зенитный. Броневики также играют роль подвижных зениток, но на них стоят пулеметы винтовочного калибра… Выучку солдат определить трудно, но службу несут серьезно. Прожекторы работают. Колючка под напряжением. Здесь и здесь участки минных полей, проходы в них контролируют пулеметчики. – Конюх уверенно чертит на земле вполне знакомый группе план объекта с расположением прожекторов и техники.

– Уже неплохо, – кивнул я новому товарищу. – Выдвигаемся. Брать надо с наскока. Сколько прожекторов?

– Пять.

– Володя, – подозвал я. – Свет на твоих молодцах, нужно ударить разом, чтобы вывести из строя все прожекторы… После давите зенитчиков и пулеметчиков, их нужно заткнуть обязательно! Паша, на твоих осназовцах бронемашины и расчет зенитки. Готовьте гранатометы Дьяконова, ВКГ к ним пробивает пятьдесят миллиметров брони за полторы сотни метров. Расчет крупнокалиберного пулемета попробуйте достать осколочной гранатой… Распредели людей, пусть подползут насколько возможно близко. Когда же погаснет свет и у япошек начнется паника, экипажи первым делом побегут к броне, наверняка кто-то дежурит прямо в машинах. Необходимо подбить «коробочки» до того, как они начнут движение! Танк на тебе лично.

Гольтяев только напряженно кивнул, понимая всю важность стоящей перед ним задачи.

– Дмитрий, мы с тобой делим остаток бойцов, по пять человек каждому, подползем насколько возможно близко до залпа снайперов, а как только загорится бронетехника, идем на рывок. Володя со стрелками прикрывают, но если японцы прижмут – залегаем, подбираемся короткими перебежками. Подходим на бросок гранаты – и глушим эргэшками всех, кого можем! А там ко входу на склад… Сергей, Конюх и Чан остаются в тылу, вас терять нельзя, даже если ранеными. Алексей, ты держишься с моей группой, но чуть позади – будешь оказывать помощь, коли она потребуется… Вопросы?

– Никак нет, – синхронно вполголоса ответили офицеры. Агент только кивнул, а Чан обиженно насупился.

Я решил чуть приободрить китайского «народного мстителя»:

– Чэнь, разрешаю стрелять по пулеметчикам, они нам более всего опасны. Но шибко не высовывайся, стреляй лежа, меняй позиции! Это и прочих бойцов касается… Выдвигаемся.

С запада подул холодный ветер. Вдалеке сверкнула молния, затем прогремел гром, заморосил легкий дождик. Как видно, предвестник обещанного метеорологами тропического ливня… Вроде и не сильно докучает, но маскхалаты постепенно набирают влагу, а значит, и вес. Десант наш, к слову, не очень сильно вооружен – в основном ППС и СВТ у снайперов и четыре винтовки Мосина для использования мортирок. Десантироваться с трофейными фаустпатронами мы не могли, как и прихватить с собой ручные пулеметы, а запас гранат перераспределили уже на земле в пользу штурмовых групп – изначально у каждого было по две-три РГ-42.

Добираться до склада пришлось пару часов – десантироваться ближе было опасно, японцы могли заметить. Сам объект располагается чуть в низине, окруженный кукурузным полем, позади него редкий лесок. Здание добротное, бетонное и с трех сторон окружено земляным валом да неглубоким рвом: стандартная практика размещения складов с бомбами и артиллерийскими снарядами. Если ухнет, землю-то, конечно, снесет, но взрыв все одно получится направленным вверх…

Вход в складское помещение также прикрыт насыпью, но она вынесена вперед и не соединена с другими земляными стенками. Таким образом, к воротам склада от площадки разгрузки ведут два прохода.

Витки спирали Бруно вынесены вперед японских окопов и блиндажей, они окружают бетонный замок и земляной вал в три ряда и находятся под напряжением. Впрочем, приблизиться к ним все равно невозможно из-за не очень широкого, но непреодолимого для нас минного поля. Иными словами, вход только через «парадные» ворота по накатанной грунтовке, которую держат под прицелом вполне себе серьезный для японцев «средний» танк (ага, лобовая броня аж 30 миллиметров!) и крупнокалиберный пулемет.

Настоящая крепость! Одно хорошо – японцы не показывают признаков тревоги или озабоченности. Их не тренировали, подобно фрицам, бить из машинегеверов на любой шорох и по любой, даже мерещащейся дежурным пулеметчикам тени! Свет прожекторов освещает подходы к складу равномерно, в определенной последовательности, часовые позволяют себе открыто курить, не держа сигарету в кулаке. Готовые мишени для снайперов… Страшновато, но бывало и похуже.

Плюс затихший было легкий, моросящий дождь неожиданно резко усилился, начав хлестать по земле сильными, косыми струями! В такую погоду внимание и настороженность невольно притупляются…

– Ну что, братцы! У всех часы, время мы подвели. Начинаем ровно в три. За пятнадцать минут, думаю, подползем к своим целям на максимум… Уничтоженные прожекторы – сигнал к атаке.

После короткой запинки я неожиданно для самого себя повторил слова Павлова:

– С богом, товарищи.

Ливень бьет все сильнее. Такого потока с неба я даже представить себе не мог! Так что приходится ползти по мгновенно раскисающей земле, по уши в грязи… Зато свет прожекторов отражается от дождевых капель, скрадывая наше приближение.

Я замер метров за сто пятьдесят до полосы колючей проволоки. Это хорошо, гранатометчики сумеют подобраться на дистанцию прямого выстрела… А вот стрелки часов будто замерли. Я даже поднес их к уху. Нет, работают. Просто в момент напряжения минуты превращаются в часы, буквально.

За рядами проволоки ютятся все три бронемашины. Танкисты решили не лениться и выкопали своему «Чи-Ха» полноценный капонир, из которого торчит теперь только башня. Вот это плохо, по башне нужно еще умудриться попасть… А вот оба «Сумида» стоят на открытой местности, опустив к земле дула зенитных пулеметов. Увы, направили вниз ствол крупнокалиберного «гочкиса» и дежурные зенитчики…

Да, «Сумида», конечно, интересное такое решение японских инженеров. Противопульная броня, три оси и экипаж из семи человек. Пулемет в башне и еще один курсовой да семь бойниц в бортах и корме корпуса для стрельбы экипажа из винтовок. Но самое главное – это возможность поставить броневик на рельсы и использовать его в качестве патрульной бронедрезины! До такого не додумались ни советские, ни германские конструкторы. Уверен, что и у союзников ничего подобного не имеется…

Минутная стрелка приближается к отметке «12». Скоро. Я стер набежавшие на брови дождевые капли, мешающие смотреть, и обернулся. Обе группы залегли рядом, а замерший в пяти шагах справа Паша Гольтяев уже целится в башню танка.

– Приготовились, – прошипел я.

Густой ливень скрыл хлесткий звук выстрелов «светок», а вот звон разбитого стекла я расслышал уже отчетливо! Прожекторы погасли разом, а со стороны японских часовых раздались испуганные, отчаянные крики.

Но их перекрыл грохот взрыва замершего в капонире танка! Кумулятивная граната, выпущенная капитаном-осназовцем, попала в цель, прожгла в броне башни небольшое отверстие направленной струей жуткого пламени и вызвала детонацию хранящихся в танке 57-миллиметровых снарядов, сорвав башню «Чи-Ха» с погон и отбросив ее в сторону!

– Вперед! Паша – красавец!

Подрыв горящего жарким факелом танка перебудил спящих японцев и заглушил звуки других, менее слабых взрывов. Однако оба «Сумида» тоже весело горят, несмотря на косые струи дождя, причем теперь они освещают уже самих японцев, делая из противника легкие цели для снайперов и просто стрелков! К тому же яркое пламя банально слепит солдат императора Хирохито…

Как и ожидалось, осколочная граната, выпущенная из мортирки Дьяконова, рванула сильно в стороне от зенитного «гочкиса». Но дежурный расчет, попытавшийся было развернуть пулемет в нашу сторону, мгновенно перебили снайперы.

Ай да молодцы! Ай да красавцы, орлы!

Я рискнул повести свою группу на рывок, пока японцы не опомнились. Да, короткими перебежками зачастую надежнее, но не сейчас, когда обескураженный враг толком не видит целей и не способен организовать сопротивление. Бежим мы молча, стремительно сближаясь с окопами, сберегая дыхание и не позволяя японцам взять прицел на обычные для атакующих крики.

Дождь скрадывает звук наших шагов, но метров за сорок до окопов я услышал отрывистые команды на японском.

– Ложись! Приготовить гранаты!

В ответ на мою команду застрекотал пулемет, ударивший длинной, рассеивающейся очередью. Это сгоряча… Но следом японцы запустили в воздух несколько осветительных ракет – кажется, у них нашелся офицер, взявший управление боем на себя.

Ну что же…

– Двадцать два, двадцать два!

Последние слова я произношу, уже разжав усики и вырвав чеку, после чего бросаю эргэшку в сторону пулеметного гнезда с секундной задержкой. Граната все же не долетает пару метров до цели и мгновенно взрывается у самого бруствера. Но следом летят еще гранаты, много гранат! Взрывы РГ-42 гремят подряд, оглушая японцев неожиданной для них канонадой, раня их множеством осколков. А короткая очередь пулеметчика, куда более точная при свете ракеты (вспорола грязь всего в полуметре от моей головы!), вдруг резко оборвалась. Молодец, Володя, бережет своего командира…

– Вперед!!!

– Ура-а-а-а!!!

Нестройным хором закричали морячки – теперь-то можно, теперь наш крик играет на нервах противника и бодрит на последнем рывке… Оставшиеся метры мы пробегаем за считаные секунды, не обращая внимания на хаотичный винтовочный огонь. Хотя позади кто-то падает…

Вражеский офицер оказался настоящим бойцом – смело нырнув в окоп убитого пулеметчика, он подхватил ручной «Тип 11» с коробчатым магазином и примкнутым штыком (!). Самурай еще мог бы прижать нас к земле длинной очередью, дав японцам время очухаться и закидать гранатами группу русских, прорывающихся прямо по дороге… Но противник не успел нажать на спуск – короткая, всего в три патрона очередь моего ППС перехлестнула грудь врага, бросив смельчака на дно пулеметного гнезда.

Нет, не отобьетесь, твари!

Очереди ППС бьют в упор, сметая ринувшихся в штыковую контуженых японцев, а в окопы летят последние эргэшки. Второй офицер бросил своих солдат в отчаянную контратаку, сжимая в руках похожий на «люгер» пистолет и меч син-гунто, но снайперский выстрел ударил точно в голову самурая…

– Вперед! К складу!

Я увлекаю свою группу за собой, предоставив Шапранову добить деморализованных японцев, не ожидавших столь дерзкого налета. Шаг, другой, третий… Из-за насыпи показалась пара японцев. Поймав на мушку живот ближнего врага, двумя беглыми очередями укладываю обоих на землю.

– На землю!

Моя группа залегает, пока матросы и подоспевшие снайперы занимают опустевшие окопы у дороги, собирают трофеи – прежде всего гранаты. Но навстречу им уже прорываются последние защитники склада, спеша по ходам сообщений… Впрочем, слаженные двойки морпехов умело прикрывают друг друга огнем. А накоротке бьющие в упор очереди ППС не оставляют японцам с винтовками «Арисака» ни единого шанса, буквально выкашивая врагов!

Но в гаснущем свете очередной сигнальной ракеты я различаю с десяток воинов Хирохито, уверенно следующих навстречу бойцам Димы. И ручной пулемет «Намбу» в руках бегущего впереди японца! Скорее всего, командира отделения, капрала. Эти могут натворить дел…

– На три часа, японцы в окопах! Работаем гранатами!

– Нет гранат, командир…

– Е-мае!

Трясущимися от напряжения руками разжимаю усики второй эргэшки и, вырвав кольцо, закидываю ее точно в окоп, чуть впереди спешащего отделения самураев! Натренированный глазомер не подвел, да и техника броска у меня поставлена, так что с пятнадцати метров вложил гранату точно в ход сообщения. А в наступившей полутьме, подсвечиваемой лишь затухающим огнем на танке, японцы не увидели залетевшую в окоп гранату…

Взрыв!

Хлопок подрыва РГ-42 заглушили крики раненых, а храбреца-капрала с пулеметом близкий взрыв отбросил назад, изрешетив градом осколков.

Третья граната вновь летит в ход сообщения. Самураи что-то кричат, кто-то пытается выскочить из окопа, но их сметают очереди смершевцев. А я, меж тем, закидываю последнюю эргэшку чуть назад – так, чтобы отрезать врагу путь к отступлению… Два взрыва гремят с разницей всего в секунду, и крики раненых становятся громче, отчаяннее.

А затем застучали очереди ППС морпехов, наконец-то добравшихся до японцев по ходу сообщения…

На всякий пожарный меняю магазин ППС – запас лучше иметь во время боя! Тридцать пять смертельных зарядов. Безотказная штука.

– За мной!

Я первым приближаюсь к проходу в стенках земляного вала и аккуратно высовываюсь за поворот, вытянув вперед пистолет-пулемет. Конечно, надежнее было бы зайти с гранатой, но гранат у меня больше нет…

Наточенный клинок самурайского меча с силой рухнул на дырчатый кожух ППС, вырвав автомат из моих рук. От второго, рубящего удара офицера – уже немолодого, но резво двигающегося, – я едва смог отскочить назад! Рефлекторно схватился за рукоять финки… Отчего-то японец действует только холодным оружием – быть может, ему важно успеть обагрить меч кровью врага. Пусть и перед неизбежной гибелью…

Сейчас я закрываю противника собственной спиной, бойцы помочь не смогут. И скорее почувствовав, угадав очередной удар японца, успеваю нырнуть под рухнувший наискось клинок с шагом вперед! Чтобы, распрямившись, с силой вогнать зажатую обратным хватом финку в шею самурая.

Вогнать по самую рукоять…

Не знаю, чему там учат японских дворян, меня же готовил старый кубанский казак-пластун. На совесть готовил, обучая премудрости ножевого боя!

Вырвав пистолет из поясной кобуры и крепко сжав в пальцах рифленую рукоять ТТ, я пропускаю вперед подоспевшего бойца ОСНАЗа, быстро выглянувшего за угол земляной насыпи.

– Чисто!

Значит, офицер не успел к своим и решился продать свою жизнь подороже…

Бой затихает. Позади лишь изредка стрекочат короткие очереди ППС, да пару раз рванули трофейные гранаты, добивая японцев, оставшихся без автоматического оружия. Неужели действительно все?!

Тишина. Только шумит несмолкающий дождь.

Бойцы моей группы подтягиваются к складу, снайперы и осназовцы занимают периметр, разбирая трофейное вооружение и разворачивая огневые точки. К нам направляется капитан СМЕРШа, ведя перед собой пленника с туго стянутыми за спиной руками.

– Потери? – негромко спрашиваю я у Гольтяева, вымазавшегося в грязи и напрочь промокшего. Но так ведь и я не лучше…

– Трое, – рапортует Павел, его бровь рассечена. – Один из моих ребят ранен в плечо, бой вести не сможет. И двое морпехов – те наповал.

Я кивнул, подумав про себя, что потери хоть и болезненны, но с учетом неудобного штурма и численного превосходства противника два к одному, нам еще очень повезло.

– Понял. Взял языка?

Капитан только согласно кивнул.

– Что говорит?

Паша повел плечами:

– Обер-офицер говорит, что большую часть снарядов успели вывезти, крайний рейс был позавчера. А за очередной партией японцы должны вернуться уже утром.

– Чего?!

Я зло посмотрел на молодого худощавого японца с тонкими усиками и всмятку расквашенным носом – хорошенько его приголубили… Но он глядит на меня без страха, с тупой отрешенностью.

– Переведи ему – пусть ведет, покажет хранилище!

Капитан что-то зло рявкнул, подтолкнув пленного вперед, тот нехотя двинулся внутрь бетонной коробки.

Склад как склад. Небольшая дверь в воротах оказалась закрыта с внешней стороны, ключи я нашел у убитого мной офицера. Внутри никто спрятаться не пытался… Мы проследовали коротким узким коридором в просторное прохладное помещение, занятое ящиками с незнакомой мне маркировкой едва ли на четверть общего объема склада. Дела…

– Не врет. Куда вывезли снаряды?

Паша коротко перевел мой вопрос, японец промолчал – видать, чуть оклемался и решил поиграть в стойкого самурая. Контрразведчик не оценил, вытащил из ножен финку и прижал лезвие ножа к паху обер-офицера, легонько кольнув того острием. Самурай мгновенно побледнел, а когда Гольтяев чуть нажал на клинок, быстро затараторил:

– Говорит, что снаряды тайно перевезли в Муданьцзян.

– Да твою же ж! Что делать, что делать…

Паша молчит с отсутствующим видом – он помнит, что очередной рейс должен состояться уже утром. И советское наступление наверняка поторопит японцев… Значит, даже если устроенный нами штурм и остался без внимания врага (это с условием, что охрана склада не успела выйти на связь и запросить помощь!), то бой нам все равно предстоит. А ведь как хотелось избежать схватки… И решение лежит только на мне – я же старший группы.

– Ладно, думать нечего, есть боевой приказ. Пусть здесь осталась лишь четверть снарядов, их все одно необходимо сохранить.

Капитан согласно кивнул, но после добавил:

– Быть может, лучше не оборону держать, а устроить засаду на дороге? Сюда только одна и ведет.

Я крепко задумался над предложением осназовца. Действительно, если устроить засаду на следующую к складу колонну грузовиков, вывозящих боеприпасы, можно здорово попить японцам кровь, обойдясь минимальными потерями! Если не уничтожить колонну целиком… Вопрос только в том, знает враг о нападении на склад или нет, следует ли в нашу сторону подкрепление японцам – или нет.

Немного подумав, я отрицательно мотнул головой:

– Весь отряд направить в засаду слишком рискованно. Очень много неизвестных по времени и численному, а также техническому составу японского отряда, что прибудет к нам на огонек. Да и люди устали, перед выходом никто толком не отдохнул… Предлагаю компромисс: берешь своих гранатометчиков, выделяешь им пару трофейных пулеметов и запас патронов к ним. Пусть пройдут хотя бы километр в сторону от склада да заложат на дороге фугас – прикопают пару-тройку связок трофейных гранат, канистру с бензином… Найдем крепкую леску – сможем сделать мину натяжного действия. Японцы ведь скопировали немецкие «колотушки», так что достаточно будет крепко привязать леску к воспламеняющему шнурку… Как только подорвут фугас на дороге, пусть обстреляют кумулятивными гранатами колонну – первую и последнюю машину. Или же самые опасные среди вражеской техники… Да пару-тройку пулеметных очередей для острастки по пехоте. А потом тикать… Главное, с умом выбрать скрытную позицию, с путями отхода.

Павел насупился:

– Гранатометчики тоже устали, как и все.

Я согласно кивнул:

– Верно. Но ты ведь только что предлагал всей группе организовать засаду? И потом, в штурме и зачистке окопов они участия не принимали. Дадим парням японские плащ-палатки, чтобы укрылись, побольше консервов… Им ведь не столько бой вести, сколько нас предупредить о появлении противника и выбить танки с броневиками, если те у врага имеются.

Гольтяев не стал ломаться, а коротко ответил:

– Есть.

После чего добавил:

– В таком случае, я сам их поведу.

– Добро.

…Мы взяли неплохие трофеи, но автоматического оружия, помимо четырех ручных пулеметов «Намбу» и одного «Тип 96», у врага не нашлось. Последний отдали осназовцам Гольтяева, а от «Тип 11» капитан наотрез отказался: из-за открытого бункера тот очень легко загрязняется и отказывает в бою. Зато к оставшимся ручникам патронов хоть завались… Два ящика осколочных гранат и собранные с павших трофеи разобрали быстро: один ящик целиком ушел на фугас, а бойцам досталось всего по паре японских копий немецкой «колотушки». Ну это еще ничего, вполне себе нормальная граната по сравнению с «Тип 91», которой приходится бить о каску перед броском! Причем при ударе такая граната вполне может рвануть, если неустойчивый замедлитель не сработал… А ведь есть у самураев и фарфоровые гранаты с бикфордовыми шнурами, что приходится поджигать спичками… Ну как гренадерам девятнадцатого века!

Патронов к ППС осталось кот наплакал – их отдали оставшимся с нами осназовцам. Зато снайперы отстреляли лишь треть магазинов, так что стрелки запасливого Володи сумеют оказать в бою необходимую поддержку. С другой стороны, ППС хороши в окопной схватке, а вот в обороне проще стрелять из винтовок. К тому же, помимо «Арисаки», нам достался чудом не поврежденный в бою станковый «гочкис», а на оружейном складе обнаружился монструозный ПТР «Тип 97»! Огромное в размерах и весящее свыше шестидесяти килограммов противотанковое ружье пробивает 30 миллиметров брони за 250 метров, а, кроме того, может стрелять осколочно-фугасными снарядами. Как-никак калибр 20 миллиметров! И магазин на семь патронов… Это, как ни крути, уже собственная артиллерия.

К «гочкису» встал Шапранов и один из его матросов, расчет ПТР неожиданно сформировался из Чана, знакомого с японским противотанковым ружьем, и Конюха, решившегося помочь китайцу. Двойки снайперов пришлось разделить: четверо стрелков будут держать под огнем дорогу к складу, еще пара контролировать подходы с флангов. Так же и расчеты ручных пулеметов: два смотрят на дорогу, остальные держат тыл и боковые подступы… Во время боя будка с генератором сгорела, колючка теперь без напряжения. Зато минные поля остались не тронуты, и даже если враг решится обойти «центральный вход», его ждут крайне неприятные сюрпризы…

Распределив людей по расчетам и проводив засадную группу Гольтяева, я дал бойцам немного отдохнуть. Караулить остались Володя и Сергей, уже отстучавший бодрую радиограмму о захвате практически опустевшего склада. С «большой земли» пришел короткий приказ: держать склад и ждать своих… Ничего иного я, собственно, и не ожидал.

Подкрепиться решили японскими трофеями, оставив собственные пайки про запас. Конечно, полевую кухню никто не топил и не готовил на ней, в ход пошли полевые пайки из НЗ… Они меня откровенно разочаровали! Хлеба нет – ни галет, ни сухарей, ни уж тем более консервированных буханок, вроде тех, что встречались у фрицев. Вместо хлеба прессованный, высушенный рис – конечно, никто из бойцов его не оценил. Более-менее пошли сушеные овощи, а вот соленую редьку я есть запретил – та, судя по всему, потребляется японцами как естественное слабительное. Ну конечно, если основа рациона – рис! И уж тем более сухой…

Мне понравилась только тушенка «Ямато-ни», по крайней мере, насыщенный вкус специй, имбиря, сахара и соевого соуса в мясе смог приятно удивить. Но опять же, судя по всему, мне досталась говяжья тушенка. А вот Леха без всякого удовольствия точил рыбные консервы с добавлением морепродуктов, причем весьма посредственного качества заготовки. Необычный вкус мяса в другой банке смог объяснить только Чан – везунчику-осназовцу достался деликатес, тушенка из кита! Впрочем, со слов Конюха, раньше в японских консервах даже камни попадались… Сволочи-поставщики добавляли их в консервы для веса, чтобы продукцию приняли!

Но, пожалуй, самым сволочным оказалось то, что едва я успел прикрыть глаза, забывшись короткой, беспокойной дремой, как где-то вдалеке мощно ухнул подготовленный осназовцами фугас. Я, правда, не сразу понял, что произошло, услышав отголосок взрыва сквозь сон да почуяв легкий толчок земли, дошедший до блиндажа, но затем внутрь залетел взволнованный Сергей:

– Идут!

– Вот ведь твари же, неймется… К бою!!!

Я выскочил наружу первым, вслушиваясь в частые, многочисленные пулеметные очереди. Ого! Судя по числу работающих ручных пулеметов, японцы явно шли не на склад загружаться… Прижав к глазам окуляры трофейного цейсовского бинокля, в сереющих сумерках я разглядел прямо-таки весело, ярко горящую танкетку «Те-Ке», налетевшую на фугас. Машина разведывательная, вот первая и нарвалась…

Не менее ярко пылают и два легких «Ха-Го» – как видно, получили по кумулятивной гранате в борт. И даже косые струи дождя еще нескоро потушат огонь на японских «коробочках»!

Неплохо, весьма неплохо. Еще в хвосте вражеской колонны пылает обычный, колесный грузовик, правда, перестрелять замершую на месте технику Гольтяеву не удалось. Во-первых, у него было слишком мало бойцов с гранатометами (к тому же один подрывал мину натяжного действия), во-вторых, пришлось расположиться слишком близко у дороги. Ну и в-третьих, уж больно много оказалось японцев…

Самое большое, что успели сделать осанозовцы – врезать парой очередей по бортам грузовиков, везущих пехоту, после чего им пришлось спешно уходить. Еще бы! Навскидку япошек не меньше полутора сотен (это не считая понесенных потерь!) да три полугусеничных БТР у них уцелели. «Хо-Ха» – машина неплохая, но крупнокалиберных пулеметов не несет. Впрочем, танковые «Тип 97» калибра 7,7 миллиметра могут быть оснащены оптикой.

Судя по всему, японцы собираются использовать БТР в качестве подвижных огневых точек.

– Шапранов, Чэнь – огонь по бронетранспортерам! Пулеметчики – пока молчим, ждем! Снайперы – самостоятельно выбиваем офицеров и расчеты с ручными «Намбу» с пятиста метров!

Я сжал ложе трофейной «Арисаки», вглядываясь в серую пелену ливня, что хлещет по лицу. Так получилось, что, распределив бойцов и командиров по расчетам к пулеметам и ПТР, сам я остался в роли свободного стрелка… И даже без оптики. С другой стороны, я всегда стрелял неплохо, а уж к японской винтовке есть особый практический интерес. Плохо только, что идущих с запада японцев трудно различить на фоне темной полосы у самого горизонта…

Короткая летняя ночь держится из последних сил, не желая сдавать позиций неизбежно наступающему дню, чем невольно помогает врагу.

А вот обещанной канонады Дальневосточного фронта не слышно. Неужели действительно решились наступать без артподготовки?

– Сергей, пока есть время – отстучи нашим, что японцы атакуют, а мы принимаем бой!

– Есть!

Но, прерывая его ответ, все ближе гремит рев моторов. Японские бронемашины, развернувшись в линию, двинулись вперед, на полном ходу открыв беспокоящий пулеметный огонь. Причем первые же очереди врага вспороли грязь в опасной близости от бруствера! Видимо, верна моя догадка насчет оптики…

– Шапранов, Гэншэн, чего молчим?!

Морячки ответили пристрелочной очередью бронебойно-трассирующих пуль. Светлячки трассеров легли левее следующей справа машины, но лейтенант тотчас взял упреждение и второй же короткой очередью нащупал БТР. Трассеры заплясали на лобовой броне, «Хо-Ха» дернулся, словно налетел на препятствие, но, несмотря на противопульную защиту, все же покатил вперед. Великовато для японского «гочкиса» расстояние в шестьсот с лишним метров, да и броневые листы бронетранспортера установлены под рациональными углами наклона… Но языки пламени на раструбе пулемета БТР погасли – видимо, Дима задел носовую установку.

А секунду спустя Шапранов вложил в нос «Хо-Ха» длинную, густую очередь, и даже без бинокля я увидел, как летят в стороны обрывки броневых листов с носа БТР! Бронетранспортер отчаянно задымил, а второй номер Димы принялся спешно менять магазин на тридцать бронебойно-трассирующих патронов калибра 13,2 миллиметра… Однако очереди последних, активно используемых против авиации, не только помогают пристреляться к цели, но и выдают позицию расчета. И пулеметчики оставшихся двух БТР сосредоточили ответный огонь на нашем «гочкисе».

Отчаянно вскрикнув, матрос, так и не успевший зарядить пулемет, рухнул наземь со вспоротой веером пуль грудью…

Чэнь не спешил – китайский коммунист очень тщательно целился по кажущемуся столь малым на расстоянии в полкилометра БТР. Но, выручая моряков, он, наконец, выстрелил; зеленый трассер устремился в сторону следующего по центру «Хо-Ха» и ожидаемо разминулся с «коробочкой». Но он же позволил взять Гэншэну требуемое упреждение… Заметив светлячок бронебойного снаряда, занервничавший мехвод отчаянно вильнул в сторону, пытаясь увести машину из-под прицела ПТР. Однако он лишь подставил борт под второй выстрел – и в этот раз «народный мститель» не промахнулся! Мощный бронебойно-трассирующий снаряд калибра двадцать миллиметров прошил тонкую бортовую броню напротив движка, словно лист бумаги. «Хо-Ха» проехал еще пару метров с сильными рывками, после чего замертво замер на месте…

Однако второй выстрел Чэна совпал с коротким свистом японской мины, рванувшей всего в десяти метрах от зенитного пулемета.

– Володя, минометчики заработали! Нужно подавить их, срочно!

Я вновь прижал окуляры бинокля к глазам, пытаясь найти положение вражеских минометчиков. Малый калибр (всего пятьдесят миллиметров) и небольшие размеры в сущности карманной артиллерии японцев создают обманчивое впечатление слабости миномета «Тип 89». Но между тем он имеет хорошую прицельность, а практически килограммовые мины взрываются, едва коснувшись земли… Я не нашел вражеских расчетов среди спешащих в атаку цепей японских солдат, заметно оторвавшихся от БТР, но поймал короткий, едва заметный дымный след второй мины за замершим слева «Хо-Ха».

Она взорвалась еще ближе к «гочкису», и теперь болезненно вскрикнул сам Шапранов, только-только вставивший магазин в пазы приемника…

– Володя, они за третьим броником встали, он расчеты и довез! Попробуй с насыпи снять!

– Есть, командир!

– Чан! Бей по третьему БТР!

Но Чэнь молчит. Он и Конюх вынуждены прятаться на дне окопа, сбросив вниз тяжеленный ПТР: пулеметные очереди сразу двух бронемашин скрестились на бруствере огневой точки китайца. И тяжелые пули калибра 7,7 миллиметра этот самый бруствер дырявят так, что комки земли летят во все стороны, не давая отважному расчету поднять головы… Удивительно, но с борта уже подбитого Гэншэном бронетранспортера, не просто дымящего, а явственно горящего с носа, открыл огонь какой-то отчаянный пулеметчик.

Я открыл было рот, чтобы приказать снайперам снять вражеского стрелка, но слова замерли на губах: на моих глазах осназовец, действующий в паре с Володей и бегущий вслед за ним к фронтальной насыпи, вдруг резко рухнул на бок. Я успел услышать лишь отзвук металлического лязга – пуля ударила точно по каске бойца, не оставив ему ни единого шанса…

– Снайпер! У японцев действует снайпер!!!

Словно в ответ мне зарычал вдруг оживший «гочкис». Дима всадил короткую очередь в борт неподвижного БТР, разом заткнув разгулявшегося пулеметчика, а затем двумя длинными достал последний «Хо-Ха». Вначале лейтенант обездвижил «коробочку» – во все стороны полетела резина передних колес! – а затем крепко приложился по кабине. Очередь бронебойно-трассирующих пуль прошила ее точно на уровне сиденья мехвода…

Но она оборвалась слишком резко… Переведя взгляд на станковый пулемет, я увидел тело распластавшегося на земле лейтенанта.

И следом еще две мины легли вблизи «гочкиса», отчетливо звякнул металл…

– Ну, твари!!!

Вражеский снайпер действует чересчур результативно. Понимая опасность, исходящую от опытного стрелка с четырехкратной оптикой, я лихорадочно ищу его на линии БТР. Ну не мог он вести столь точный огонь из «Арисаки» из следующих позади цепей!

Просто не мог!

Наконец, в поле зрения попадает едва заметное, короткое движение, и, внимательно присмотревшись, я разглядел стрелка, только-только передернувшего затвор винтовки.

– Снайпер у крайнего справа БТР! Залег слева в десяти метрах от машины, дым его прикрывает!

Хлесткие выстрелы «светок» ударили едва ли не залпом. На моих глазах японский снайпер дернулся один раз, другой – и уже совершенно безвольно распластался на земле… А еще как-то подозрительно затихли минометы.

– Володя?!

Голос выдает охватившее меня напряжение, но целехонький чукча уверенно, громко ответил:

– Готово, командир. Минометчики упокоились навеки! А я еще бронебойными по трубам приложил, для порядка…

– Слава богу!

Вот опять… Я привалился спиной к окопу, стерев тыльной стороной ладони обильно проступивший на лбу пот. С ударной группой врага покончено! И как же хорошо, что Гольтяев предложил устроить засаду на дороге – ума не приложу, чем бы закончилась эта схватка, если б танки остались в строю…

Но расслабляться рановато. Атакующая нас японская рота – явно не меньше – развернулась в стрелковые цепи и наступает едва ли не в полный рост. Но это пока, до первых пулеметных очередей… После залягут и откроют ответный огонь. А пулеметов у врага явно не меньше нашего!

– Володя, зови сюда оставшихся стрелков и расчеты, японцы атакуют по фронту, наверняка извещены о минном поле!

– Есть, командир!

– Морячки, проверьте лейтенанта и пулемет. И если кто сможет, пусть встанет у «гочкиса». Снайпера и минометчиков мы заткнули!

Но морпехи и без моей команды кинулись к своему командиру.

А я обратился к бронебойщикам:

– Чэнь, вы там как? ПТР исправен? Огонь вести можете?

Китаец ответил после небольшой паузы:

– Все нормально, товарищ капитан, к бою готовы!

– Тогда заряжайте осколочные и ждите. Без команды не палить…

Между тем перед строем японцев выскочил человек с саблей наголо и что-то громко закричал. Вражеские солдаты ответили оглушительным криком «Банзай!» и устремились вперед легкой рысью, набирая скорость и склонив винтовки с примкнутыми штыками параллельно земле.

А ведь на нервы реально действует – еще бы, такая орава сорвалась в штыковую, готовясь одним лихим ударом смять горстку моих бойцов! Я вдруг вполне себе красочно представил, как косо заточенные японские штык-ножи рвут мое тело, но тут справа раздался радостный крик:

– Жив лейтенант! Пуля по касательной голову задела, только по виску чиркнула… Оглушен, но жив! Да еще одна пустяковая рана – руку осколком легонько задело!

– Отлично! Несите его к раненому осназовцу на склад. Леха, перевяжешь! А что с «гочкисом»?

– Да, похоже, все, товарищ капитан. Его осколками как раз сильно уделало, ствол поврежден…

Жаль. Вот это жаль… С крупнокалиберным станкачом мы бы японцев на полкилометра к себе не подпустили… Но ничего. Четыре ручника это тоже немалая сила.

– Снайперы – огонь по командирам и вражеским пулеметчикам, выбивайте расчеты!

Частые, точные выстрелы СВТ прорезают японскую цепь, на моих глазах падает офицер с саблей. Но набравшую разгон роту гибель нескольких командиров не останавливает… Вскоре японцы приблизились к нам на триста метров – и частый, хаотичный огонь вражеских винтовок стал вроде бы точнее… По крайней мере, очередная пуля опасно свистнула прямо над моей головой.

– Пулеметы – огонь!

Все четыре «Тип 11» ударили разом, заревев длинными очередями на подавление. Сам же я крепко прижал приклад «Арисаки» к плечу и тщательно прицелился под ноги выбранной мной жертвы… За триста метров цель сливается с мушкой винтовки, а ствол обязательно задерет при выстреле. Хорошо хоть японец упрямо бежит вперед, представляя собой отличную фронтальную цель. Взяв полфигуры влево, упреждением на ветер, я мягко, на выдохе потянул за спуск.

Выстрел!

Японец упал, а я торопливо передернул затвор, досылая очередной патрон в казенник. Отдача у японской «мелкашки» действительно очень слабая…

Еще одна цель. Тщательный прицел, выстрел… Готов!

Натолкнувшись на стену огня бьющих длинными очередями пулеметов, японцы наконец-то залегли, потеряв не менее тридцати человек. Впрочем, основные потери пришлись на огонь моих снайперов, но все же… Однако неожиданно резко замолчал пулемет на правом фланге наших позиций, затем еще один. Я сильно напрягся, не понимая, как и когда враг подавил целых два расчета, но тут раздался зычный крик одного из морпехов:

– Капитан, нельзя бить из них длинными! Клинит!!!

Е-мае. Да любой пулемет клинит после длинных очередей на перегреве! Вот только ручные «дегтяревы» еще могли бы повоевать… Стандартная ведь тактика – вначале прижать врага длинными, сорвать атаку, а уж потом начать прицельно выбивать залегших солдат противника короткими очередями… Но к непривычным для бойцов японским «Намбу» ни матросы, ни осназовцы подстроиться просто не успели.

– Попробуйте устранить неисправность! Наверняка ведь гильза пошла наперекос в перегретом стволе, можно выбить! Нет – так стреляйте из винтовок!

Частые выстрелы снайперских «светок» стучат, словно автоматные очереди. Снайперам крепко помогает пристрелявшийся Чэнь, посылая во врага осколочно-фугасные снаряды своей мини-пушки… Он хорошо приложился по расчету, попытавшемуся открыть ответный огонь: близкий взрыв подкинул «Тип 96» вверх, а оба пулеметчика замерли в грязи неподвижными куклами. Второй, видимо, уже последний расчет врага заткнули снайперы… Но японцы, уже почуявшие слабость нашего огня, вдруг поднялись в едином порыве и бросились вперед – дико, яростно крича:

– Банза-а-ай!!!

Упертые, драть их в гриву!

– Приготовить гранаты к бою! Кто без пулеметов остался, срочно взять ППС!

Вот только вряд ли рванувшую вперед роту остановят гранаты и последние патроны автоматов. Бить длинными из оставшихся в строю «Намбу» также бессмысленно – те вскоре заклинят, как и первые два…

Я отложил в сторону трофейную винтовку, перевесив ППС со спины на грудь, и уже начал раскручивать колпачок на ручке гранаты. Снайперы беспощадно бьют японцев, но кажется, с таким темпом стрельбы у них вскоре закончатся патроны… А вражеская рота, не считаясь с потерями (осталось не более восьмидесяти человек!), упрямо рвется вперед, не обращая внимая на товарищей, падающих едва ли не с каждым выстрелом СВТ!

Если добегут – просто сомнут числом, изорвут штыками на куски. После таких потерь пощады от них не жди…

Неожиданно на левом фланге наступающего противника встала цепочка разрывов – всего трех, но ударивших практически одновременно. Вязкая грязь погасила разлет осколков легких гранат, да и пятьдесят граммов тротила в штатных боеприпасах к мортиркам Дьяконова дают не шибко сильное фугасное действие… Но три разом бахнувших взрыва оглушили вражеских солдат, а ударившие с тыла очереди трофейного «Тип 96» заставили залечь десяток-другой японцев.

Молодец Пашка!

– Пулеметчики, давите правый фланг японцев! Бейте длинными, сейчас их нужно просто прижать к земле!

Расчеты с еще исправными «Намбу» послушно выполнили мой приказ – и длинные, бьющие на подавление, сильно рассеивающиеся очереди «Тип 11» свалили еще пару-тройку солдат, заставив товарищей последних инстинктивно броситься наземь… В итоге к проходу в минном поле успело прорваться не более сорока японских солдат, центровая группа. И в этот же миг я, рванув кольцо шнурка, выпавшего из ручки гранаты, бешено закричал:

– Гранатами, огонь!

Моя «колотушка» полетела во врага с секундной задержкой, следом к самураям устремилось еще шесть гранат. Справа ударили очереди ППС, а я уже сворачиваю крышку с рукояти второй «колотушки»…

Трофейные японские гранаты, скопированные с немецких М-24, ударили друг за другом, каскадом. Увы, от оригинала они отличаются меньшим зарядом взрывчатого вещества и меньшей эффективностью. И все же, все вместе они дали значительное число осколков, а сразу несколько взрывов подряд оглушили противника, сорвали его наступательный порыв… А следом в гущу потерявшей скорость и напор толпы полетело еще семь гранат разом!

У японцев был шанс прорваться на бегу, не теряя темпа, но теперь по скученной в проходе минного поля группе сосредоточили огонь снайперы и осназовцы с ППС. Кто-то из солдат Хирохито еще попытался бежать вперед или оттолкнуть от себя опасную, словно гадюку, «колотушку»… А кто-то шарахнулся в сторону, выскочив на минное поле.

Взрыв противопехотки совпал с гулом подрыва «колотушек», множа панику и сумятицу – и поредевший едва ли не вполовину взвод японцев наконец-то покатился назад! Словно подбадривая противника к отступлению, перестали стрелять снайперы. Впрочем, те просто экономят оставшиеся патроны…

Сил нет. Я привалился спиной к грязной стенке окопа, ощущая во рту резкий, металлический привкус крови. Кажется, прокусил губу от напряжения… Ничего не хочется – ни командовать, ни узнавать о потерях. Даже просто двигаться не хочется!

Какое-то время я просто сижу в окопе, размышляя о том, что последний бой по степени напряжения вряд ли уступает большинству схваток на Восточном фронте… Хотя, по совести сказать, никогда такого и не было, чтобы мне приходилось сдерживать напор полноценной роты с горсткой бойцов численностью в два отделения!

Из ступора меня вывел Сергей, нырнувший в окоп:

– Вася, я вышел на связь, доложил о прошедшем бое. Мне ответили, что штурмовая группа прорвала фронт и скоро будет у нас. А за ней развивает прорыв танковый батальон с десантом на броне. Выходит, наши действительно зашли без артподготовки… Вот только новый приказ тебе не понравится – мы должны объединиться со штурмовой группой и следовать в Муданьцзян. Командование требует перехватить снаряды, вывезенные со склада.

– Вот как?

Я невесело, зло усмехнулся, но, глубоко втянув воздух ноздрями, выдохнул уже спокойнее. Дело с химическими снарядами действительно нужно довести до конца, тут генерал-майор прав… И потом, основную задачу, поставленную еще в Берлине, с нас ведь никто не снимал.

Так что… Муданьцзян – значит Муданьцзян.

Я глубоко вдохнул и столь же глубоко выдохнул очень влажный, практически густой после ливня воздух, потом обернулся к моим новоиспеченным батарейцам – несмотря на весь их опыт и оставшуюся за плечами войну с немцами, люди волнуются. Еще бы, только-только победили нацистов, сокрушили упрямо сопротивляющуюся нечисть – и снова в бой!

– С богом, братцы. Вперед!

После чего уже тише, едва ли не про себя начал читать:

– Живый в помощи Вышняго, в крови Бога Небеснаго водворится…

До войны я не был верующим. Да и сложно быть верующим молодому человеку в стране, где религия объявляется опиумом для народа, где один за другим закрывают храмы, а после взрывают их. Не все, конечно, не все. Но многие… Где священников нет, потому что арестовали, а прихожан пофамильно переписывают при посещении Пасхальной службы комсомольские активисты, чтобы после устроить головомойку на работе.

У нас была другая вера. В большое, светлое будущее для всех людей, вера в марксистско-ленинские идеалы и мудрость вождя, в братство народов, наконец.

22 июня 1941 года эта вера очень сильно пошатнулась…

Впрочем, немцы не сумели воспользоваться тем разочарованием, что неизбежно настигло народ с первыми серьезными поражениями на фронте. Да, какое-то время они пытались заигрывать с крестьянами, серьезно пострадавшими от коллективизации, пытались разыграть карту борьбы с «жидами-коммунистами» и подать нападение на СССР как «крестовый поход против большевиков» – сказочка для наивных белоэмигрантов. Многие из них поспешили счастливо обмануться, всерьез рассчитывая, что Гитлер воюет со Сталиным, чтобы сковырнуть последнего и дать уцелевшим «господам» реставрировать Царскую Россию. Ну да, ну да, немцы поперлись в СССР проливать свою кровь чисто на идеологическом альтруизме…

Вот только идеология нацистов прямо говорит о том, что славяне – рабская, недоразвитая нация, ничем не лучше негров Намибии. Так что они решили устроить славянам СССР геноцид не хуже, чем геноцид народу гереро в Африке.

Массовые грабежи и изнасилования в полосе наступления вермахта, расстрелы гражданских, посмевших укрыть у себя раненых бойцов РККА, а также мужиков и подростков, спрятавших у себя оружие, собранное на полях недавних боев, отрезвили многих обманувшихся крестьян. А удары по госпиталям, эшелонам и кораблям, эвакуирующим гражданских, в частности, детей, поразили страну своей циничной жестокостью, бесчеловечностью. Одна трагедия бомбежки детей на станции Лычково чего стоит…

Гитлер очень просчитался, когда отменил все нормы военного права на оккупированных территориях перед вторжением в СССР. Он рассчитывал, что армия «очистит территорию» от славян естественным путем. И, не сдерживаемые трибуналом, доблестные зольдаты вермахта действительно с размахом ударились в военные преступления! Что, однако, заставило бойцов РККА исступленно цепляться за свою землю. Даже когда никаких шансов не то, что на победу, а на выживание не оставалось, заставило тех, кто уцелел, но попал в окружение, развернуть партизанскую войну. А после первых же карательных акций в партизаны подались и простые крестьяне…

И то, что немцы принялись открывать храмы на оккупированной территории, было неспособно повлиять на ситуацию.

Руководство рейха совершило слишком много ошибок с началом нападения на СССР. Упивающиеся первыми победами, нацисты никак не сдерживали разгул своих зольдат на оккупированной территории, не наказывали, а наоборот, поощряли военные преступления. Огромное число пленных, попавших в руки фашистов в первые месяцы войны, были согнаны в жуткие, переполненные до краев концлагеря, где большинство из них погибли от бесчеловечных условий содержания… Хотя рейху в то же время очень сильно требовались рабочие руки.

Вот если бы Гитлер твердо придерживался формул: «мы воюем не с русским народом, а с жидами-коммунистами», «всю землю крестьянам, а рабочим достойный заработок на заводах рейха», «сдавайтесь в плен – в плену вас ждет достойная жизнь, заработок и свобода от тирании большевиков»… Его шансы на победу были бы куда выше.

Но он просчитался, и в 1942-м уже не осталось ни одной семьи, не потерявшей кого-то из родных и любимых. И бойцы шли сражаться, заряженные справедливой ненавистью к врагу, поголовно имея к фашистам личные счеты…

Да, немцы просчитались. Но повторюсь, фашисты очень поверили в себя с началом нападения на Союз, решили, что можно особо и не кокетничать на завоеванных землях. Однако же хмельная эйфория первых успехов слетела с нацистов, когда в тылу наступающих войск началась полноценная война, а намертво вцепившиеся в свою землю красноармейцы дотянули до зимних холодов. До первого серьезного контрудара под Москвой… Но тогда заигрывать было уже поздно – те же крестьяне ненавидели фрицев куда сильнее власти, согнавшей их в колхозы. А сотни тысяч пленных, способных встать к заводским станкам, были мертвы…

Тогда немцы забросили все пряники куда подальше, достали кнут – и больше не убирали его до конца войны. Чтобы эффективнее бороться с партизанами, бьющими по жизненно важным для вермахта коммуникациям, на селе ввели круговую поруку. Стали практиковать набор заложников и массовые расстрелы за успешные диверсии и удары «лесных призраков». Так немцы называли нас, партизан… Порой это давало плоды, но чаще всего оборачивалось против фашистов. Крестьяне стали уже массово пополнять отряды советских иррегуляров…

Отец Николай, ставший приходским батюшкой в небольшом сельском храме (заново освященном после нескольких лет службы сельском клубе), прекрасно видел, что представляют собой нацисты. И ради чего открывают православные приходы в России… У себя в Германии они нередко преследовали собственное духовенство – особенно когда совестливые ксендзы пытались вести антивоенную проповедь и осуждали гонения на евреев, концлагеря. Хотя в то же время с папой Римским Гитлер показушно дружил…

Но разделяя боль и страдания своего народа, отец Николай стал нашим связным. Именно через его сельский храм партизаны могли относительно безопасно получать передачки от крестьян, передавать и получать сообщения от подполья, действующего на железнодорожных станциях. Как-то раз отец Николай, рискуя жизнью, укрыл двух раненых подпольщиков от облавы, чем заслужил настоящее уважение от партизан, окончательно став «своим». И он же научил меня основным «воинским» молитвам, псалмам «Живый в помощи», «Да воскреснет Бог» и «Господь просвещение мое и Спаситель мой». Он рассказал мне об основах веры и ответил на те вопросы, что волновали, наверное, любого новоначального верующего в России…

– Отец Николай, вот ты говоришь – на все Божья воля. Ну тогда ответь, почему все такие набожные беляки проиграли в Гражданскую, а? Почему победили большевики, устроившие гонения на Церковь? И почему сейчас Господь помогает Гитлеру завоевать СССР?!

Батюшка, невысокий и жилистый мужчина лет пятидесяти со строгим лицом, неожиданно мягко усмехнулся, погладив окладистую бороду пшеничного цвета:

– Давай по порядку. Вот ты говоришь «набожные беляки». Правильно говоришь, что набожные… Вот только набожность и вера – это отнюдь не одно и то же. Христа требовали распять набожные законники-фарисеи, хотя и понимали, кого распинают… Вера – она в поступках, понимаешь? Не спорю, были среди представителей Белого движения и искренне верующие люди, но… Но русское общество отвернулось от Бога задолго до начала Отечественной войны.

Сделав небольшую паузу, подбирая слова, батюшка вскоре продолжил:

– Может, слышал, читал рассказ Куприна «Поединок»? Нет? А там очень наглядно показаны грехи общества того времени – от адюльтеров, то есть измен замужних дам, до «рядового», повседневного убийства на дуэли. Конечно, это не все грехи, но что говорить о вере, если «верующие» позволяют себе блудить до свадьбы и изменять супругам, убивать друг друга на дуэли и кончать жизнь самоубийством по решению офицерского суда чести? Или даже из-за отречения императора? Когда делают аборты, убивая живого младенца в материнской утробе с благословения матери и при безвольном молчании отца, не способного защитить дитя… А то и по его требованию. Где здесь вера?

Я согласно кивнул, признавая всю правильность слов священника.

– Наконец, едва ли не все лидеры Белого движения – за редким, редким исключением! – были причастны к свержению царя. Включая генерала Алексеева, организатора заговора, они предали его в дни февральского бунта, оставив без поддержки армии… Ну а касаемо гонений на Церковь – так не в первый же раз на Церковь устраивают гонения. За распятым на кресте Христом целые поколения первых христиан, начиная с апостолов, подвергались гонениям язычников-римлян. Их убивали в амфитеатрах на потеху беснующейся толпе, травили дикими зверями, казнили, распинали… Но это лишь укрепило истинно верующих. Разве не то же самое случилось и теперь?

Немного помолчав, отец Николай продолжил:

– Теперь о главном. Господь не помогает Гитлеру и его нацистам. Но когда целый народ грешит, отвергает Бога и предает его, Господь также отступает от народа, перестает его оберегать, защищать. Как человек дает власть над собой нечистому духу, совершая смертные грехи и не каясь, не пытаясь себя исправить, так и целый народ страдает от лукавого без Божьей защиты. И только искупительные скорби, приводящие к осознанию своей греховности и раскаянию, скорби, что заставляют людей искать Бога и молить его о помощи, способны обратить людей к покаянию и молитве… И тогда Господь вновь обращается к людям, вновь помогает им, защищает.

Вполне себе логично звучит.

– Думаешь, матери сейчас не молятся о своих чадах, сражающихся на фронте? Пусть даже и тайком? Твое поколение, хоть и родилось в лихое, безбожное время, но вас все же крестили. Крестили воинами Христовыми! А значит, и материнская молитва о вас, и ваша собственная молитва способны дойти до Господа… В бою ведь редко бывает, чтобы в момент наивысшего напряжения рискующий собой воин не обращался к Богу, верно? Хотя хватает и тех, кто ищет спасения в суевериях…

Отец Николай испытующе посмотрел на меня, после чего утвердительно кивнул:

– Сам о том знаешь.

Я согласно склонил голову, после чего осторожно спросил:

– Думаете, Гитлер победит?

Батюшка вновь по-доброму так улыбнулся, покачал головой:

– Будущее известно только Богу, но это будущее зависит от нас самих. Не только от самоотверженности и жертвенности в бою, но и от осознания греховности, и от личного покаяния всех нас… От нашей молитвы – и наших поступков.

Чуть помолчав, отец Николай, однако, добавил:

– Россия не в первый раз переживает искупительные скорби. И дай Бог, что эти не станут последними, не обернутся гибелью страны и народа. Но лично я – я верю, что в этот раз молитвы тех, кто просит Господа о помощи, спасут нас. Что власти образумятся, церкви будут открыты, гонения на верующих завершатся. Тогда многие обратятся к Богу…

Слова отца Николая стали пророческими. В 1943 году по всему Союзу были открыты храмы, священников начали выпускать из лагерей, а в Москве провели Архиерейский Собор, на котором выбрали патриарха. На фронте же многие бойцы обзавелись крестами, которые порой вырезали из жестяных банок и освящали при случае… Возможно, кто-то воспринимал крестик как оберег или талисман, но ведь многие действительно молились!

Не берусь судить, но, по личным ощущениям, те бойцы, которые надевали крест, реже погибали. Может, мне просто кажется? Впрочем, история знает примеры, когда нательный крест спасал человека буквально – как Петра I в Полтавской битве, когда пуля попала именно в крест.

На фронт в 1944 году отправилась воевать колонна танков Т-34-85 «Дмитрий Донской» с довольно редким, сильным орудием ДТ-5 и огнеметные танки на базе «тридцатьчетверки», дошедшие до Берлина, а также эскадрилья самолетов «Александр Невский». И те и другие построили на пожертвования верующих…

Отцу Николаю посчастливилось дожить до этого времени и узреть, что власти СССР действительно образумились, позволили выбрать патриарха и отказались от поддержки «обновленцам».

А также отец Николай разделил судьбу многих новомучеников, когда пытался защитить жителей села, на которых обрушились украинские каратели… Набранные с западных областей полицаи, едва ли не через одного униаты – тот же Бандера сын униатского священника, – ортодоксальных православных считают непримиримыми врагами. И, пожалуй, вражда эта куда глубже и страшнее, чем классовая борьба Маркса и Ленина!

Добрый, правильный и честный был иерей Николай – царствие ему небесное…[8] Бандеровцы его расстреляли, деревню сожгли, казнив большинство жителей. А после вышли к партизанскому лагерю, где я принял свою последнюю схватку в качестве партизана. Тогда мой орудийный расчет выиграл отряду время, сдерживая карателей точным, убийственным огнем…

Вечная память павшим и жертвам этой войны. Память, что нельзя забыть и предать! Ни в коем случае нельзя…

Ну а мы попробуем еще пожить – с Божьей помощью! И воздать японцам за все то, что они устроили на китайской земле. Пусть земля-то и народ не наши, но зверствовали самураи так, словно жаждали перещеголять фашистов в СССР! И у нас, уверен, зверствовали бы не менее страшно, если бы не Хасан и Халхин-Гол, если бы в первые месяцы Отечественной войска с Дальнего Востока сразу перебросили на запад, оголив границу…

– Вперед, братцы, вперед! Не отставайте!

Расчеты с немалым трудом выкатили орудия на огневой рубеж. Хлынувший с неба тропический ливень за ночь обильно напитал землю влагой, так что раскисла не только грунтовка, ведущая к японским позициям, но и вся почва, примыкающая к предполью укрепрайона. И, несмотря на малый вес и мобильность «сорокапятки», батарее пришлось бы туго, если бы нас не подтянули на буксирах экипажи «сушек» – самоходок СУ-76.

Сегодня их рискнули использовать как штурмовые орудия при прорыве укрепрайона. На мой взгляд, риск неоправданный: легкая противопульная броня рубки в теории уязвима даже для слабеньких японских 37-миллиметровых пушек. По крайней мере, те берут 24 миллиметра брони за 900 метров, у «сушек» верх лба корпуса 25 миллиметров – правда, броневой лист установлен под наклоном… А открытая сверху рубка делает нашу самоходку уязвимой для минометного огня. И даже основной козырь самоходчиков – легкость в управлении, скорость и маневренность боевой машины, созданной на шасси легкого танка, сейчас отсутствует. Ибо из-за густой, разъезжающейся под траками грязи, уже чудо, что СУ-76 вышли на огневой рубеж!

Впрочем, самоходчики не унывают, надеясь на сильное орудие ЗИС-3 и километровое расстояние, с которого ведут огонь по амбразурам вражеских дотов. По идее, на этой дистанции легкие японские противотанковые пушки уже не возьмут самоходки в лоб… А минометчикам не дает прицелиться по «сушкам» кипящий в траншеях предполья бой. Так что ни одной сгоревшей или выведенной из строя СУ-76 я действительно не наблюдаю, в отличие от пары «бэтэшек» с минными тралами, подбитыми японцами уже у самых окопов…

– Раздвинуть станины! Глухов, зарядить бронебойный, Филатов – осколочный! Ориентир – подбитая «бэтэшка», вправо десять градусов! Цель – дзот на пехотной позиции… Глухов – выстрел по бронезаслонке фронтальной амбразуры, Филатов – вложите фугас следом!

– Слышали товарища капитана? Выполнять!

Голос Максима Карасева, молодого взводного лейтенанта, срывается на тонкий крик, еще бы, молодость – синоним честолюбию, а не успевший на большую войну с Германией, недавний выпускник артиллерийского училища жаждет себя показать. Но в батарее «сорокапяток» всего два огневых взвода по два орудия в каждом. И как бы я ни желал вестись на поводу у пехотного комбата, сегодня у нас действительно нет целей, по которым стоило бы бить всеми орудиями разом. Ну а дальше простая логика – старший лейтенант Родионов Александр уже имеет боевой опыт, воюет с 1944-го года, начав свой путь к Берлину в Польше. Ему я без раздумий доверил второй огневой взвод, действующий наособицу, а вот первый фактически принял на себя как старший по званию.

Опытные расчеты, на три четверти сформированные из фронтовиков (командиры орудий, наводчики и заряжающие – все с боевым опытом), действуют, как четкий, отлаженный механизм. Чтобы раздвинуть станины и дослать снаряды в казенник, бойцам потребовались считаные секунды.

– Орудие Глухова… Огонь!

Первым выстрелом Евгений Шаповалов, сержант-наводчик, не попал, но болванка крепко тряхнула дзот, деревоземляную огневую точку, ведущую плотный пулеметный огонь из боковых амбразур. А под прикрытием фланкирующего огня из дзота к нему откатилось не менее взвода японских солдат, организовав довольно крепкий узел обороны в уже практически занятом нашими предполье.

Вообще, японский укрепрайон не поражает воображение. Минное поле, заграждения колючей проволоки – препятствия обычные, знакомые опытным саперам. Этой ночью, перед самым началом ливня, те выдвинулись к вражеским позициям, расчистив узкие проходы и просто вырезав куски спирали Бруно из рядов проволочного заграждения. После чего имеющимися проходами под покровом ночи вперед рванули группы штурмовиков и пограничников, сперва ножами снимающих сонных, вымокших до нитки часовых. После чего бойцы подорвали гранатами сразу несколько блиндажей со спящими самураями, а как поднялся шум, принялись косить врага плотными очередями скорострельных ППШ практически в упор!

Также с первыми выстрелами вперед рванула штурмовая бронетанковая группа. Четыре мощных танка Т-34-85, три самоходки СУ-76, несколько БТР «Скаут» с десантом автоматчиков… Такие штурмовые группы появились ближе к концу войны – советское командование переосмыслило опыт германских кампфгрупп, создав собственный аналог. Достаточно сильные и мобильные, советские штурмовые группы пусть и с потерями, но сносили многочисленные немецкие заслоны и засады, успевали захватить мосты и занять переправы. В свою очередь, это позволяло не снижать темпов наступления и значительно сократило общие потери от немецких танковых засад.

На момент прорыва дорога еще не успела раскиснуть в жижу, и командиры рискнули бросить группу вперед, пока японцы не опомнились. Минные тралы установили на «тридцатьчетверку» – собственно, они и устанавливаются на средние танки с их противоснарядной броней. «Бэтэшки» утром пошли вперед не от хорошей жизни – тридцать тонн брони Т-34 просто завязли бы в поле…

Теперь же штурмовая группа, судя по гремящей в тылу японцев канонаде, уничтожает третью линию обороны врага – заранее разведанные с воздуха позиции гаубичной артиллерии. Уничтожить их тоже стоило с воздуха, но нелетная сегодня погода… Впрочем, судя по тому, что снаряды японских гаубиц не взрываются на подступах к предполью, переворачивая «сушки» близкими попаданиями и выкашивая советскую пехоту градом осколков, дела штурмовиков идут вполне себе неплохо!

Да и то, противником наших танков могут выступить лишь японские зенитки-трехдюймовки, прикрывающие гаубицы. Противотанковые качества последних, несмотря на мощный калибр, весьма посредственны. Малая скорость разворота и наведения тяжелых орудий позволяет танкам довольно успешно сближаться с противником и расстреливать их первыми… Прямой наводкой гаубицы успешно поражают бронетехнику разве что из хорошо подготовленной засады.

Как под Москвой в 1941-м, когда пришлось использовать в бою осадные орудия, воевавшие еще под Плевной…

Фактически сейчас предполье уже занято – сопротивляются лишь несколько очагов обороны, сформировавшиеся у пулеметных дзотов.

– Шаповалов, градус доводки влево… Огонь!

По команде старшины Глухова наводчик поправил прицел – и выстрелил. Звонко лязгнул казенник, выбросил дымящуюся гильзу, а фронтальную бронезаслонку амбразуры вырвало, бросив внутрь.

И тут же оборвался пулеметный огонь…

Конечно, болванка вряд ли рикошетила внутри огневой точки, подобно тому, как они рикошетят в узком пространстве бронированных танковых башен. Но тряхнуло пулеметчиков явно неслабо! А уже мгновение спустя грохнул второй выстрел – расчет Евгения Филатова вложил осколочный точно в амбразуру; приглушенно бахнуло внутри, дзот вздрогнул и окутался густым дымом. Выходит, у Миши наводчик покрепче, поточнее… Да, не сработался я еще с новой батареей, не привык к людям…

Без поддержки пулеметчиков сопротивление японцев подавили быстро: сблизившись с траншеями, занятыми врагом, штурмовики закидали их гранатами. А когда огонь самураев заметно ослабел, в окопы ворвались бойцы, расстреливая врага из ППШ с их емкими магазинами, выпускающими до шестнадцати сильных маузеровских пуль в секунду…

Неожиданно вблизи меня стегнула грязь одна, потом вторая короткая очередь. Заученно рухнув наземь (если стреляют – ложись!), я прижал к глазам бинокль и уже вскоре разглядел метрах в ста от разбитого нами еще один дзот. На этот раз фронтальная амбразура открыта, заметен ребристый ствол станкового «гочкиса» и языки пламени, пляшущие на раструбе пулемета! Причем если первыми двумя короткими очередями японцы пристреливались, то следующую очередь вложили длинную; веер пуль прошел над моей головой, обдав затылок горячим воздухом… За спиной раздался короткий вскрик. Обернувшись, я увидел свалившегося наземь Карасева, держащегося за простреленное плечо.

– Помочь лейтенанту! Оба орудия – вправо пятнадцать градусов! Цель – пулеметный дзот! Осколочными, по готовности, огонь!

Казенники с чавкающим звуком проглотили густо смазанные снаряды, наводчики принялись спешно доворачивать маховики горизонтальной доводки… Неожиданно послышался звон разбитого стекла – отчаянный японский расчет сумел зацепить орудие Глухова, разбив панораму. Испуганно прижался к земле наводчик, поспешили укрыться за щитком заряжающий и оба подносчика. Командир орудия также припал к земле, подтаскивая за собой раненого взводного… Но в ответ уже грохнул снайперски точный выстрел второго орудия – и вражеский пулемет исчез в яркой вспышке пламени.

– Женя, добивайте дзот вторым выстрелом!

Хлесткий звук очередного выстрела «сорокапятки» Филатова совпал с грохотом сильного взрыва. Накрылась-таки одна из «сушек», мощно сдетонировавшая от точного выстрела полевой трехдюймовки… Если не ошибаюсь, на вооружении у японцев состоят лицензионные копии крупповских полевых пушек еще начала века. Тем не менее бронебойный снаряд одного из орудий (ровесников обороны Порт-Артура!) сумел пробить тонкую в лобовой броню самоходки, едва перемещавшейся по полю после пары-тройки выстрелов…

Оставшиеся на нашем участке три «сушки» сосредоточили огонь на орудийном доте, из которого выстрелило полевое орудие. Бронебойные болванки грабинских трехдюймовок не способны пробить бетонные, армированные стенки долговременных огневых точек японцев. Но, пристрелявшись к амбразурам, ЗИС-3 с легкостью выбивают бронезаслонки, порой обрушив края, а рикошетя внутри бетонной коробочки, болванка уже вполне способна нанести тяжелый урон гарнизону… Не говоря уже о летящих следом осколочных снарядах.

Один японский дот уже замолчал, по соседнему ведут плотный огонь все три «сушки». Но долговременные огневые точки, поддерживающие своим огнем полевые траншеи предполья, вынесенные вперед, всегда строят с расчетом, что одна будет прикрывать другую. И держа это в голове, позади крупных артиллерийских дотов я сумел разглядеть еще один, малый и приземистый пулеметный дот. Последний пока молчит…

Но он здорово огрызнется огнем станковых «гочкисов», как только наши штурмовики пойдут вперед.

– Сержант Шитюк… Сергей! Объявляю благодарность за точную стрельбу!

– Служу Советскому Союзу!

Наводчик-снайпер орудия Филатова ответил бодро, молодцевато, а вот я, поднявшись из раскисшей грязи, чувствую себя уже отнюдь не так бодро.

– Значит так, взвод, слушай боевую задачу. Лейтенанта Карасева эвакуировать в тыл, командирам орудий – выделить по одному заряжающему. Остальные – приготовить дымовые гранаты, будем ставить завесу у дота, расположенного в тылу… Гранаты кладем рядом с дотом, наша задача его слепить! Сержант Шаповалов, наводить пушку придется через ствол. Опыт есть?

Наводчик ответил несколько обескураженно:

– Нет, товарищ капитан…

– Ничего. Это не по танкам бить в момент атаки… Три градуса вертикальной доводки – пристреляемся по ходу боя. Старшина Глухов!

– Слушаю, товарищ капитан.

– Семен, нужно добраться до штурмовиков. Проходы в минном поле имеются, окопы молчат – добежишь без риска. Предупреди наших о пулеметной точке. Как будут готовы идти вперед, пусть командир даст сигнал ракетой, мы ослепим японцев.

– Есть…

Старшина, несколько уязвленный тем, что я отправил его в качестве посыльного, все же поспешил вперед с негромкой руганью, мешая грязь на бегу. Подносчики же повели в тыл бледного от потери крови и боли Карасева, хлебнувшего войны полной ложкой… Лейтенант рвался показать себя в бою, но фронтовая реальность такова, что в первой атаке гибнет очень много новичков, до трети новоприбывших бойцов и младших офицеров. В первом же своем бою… Конечно, к 1945-му ситуация изменилась, наши воины и командиры набрались опыта, последние стали жалеть людей и пытаться их кое-как беречь. Но от личного опыта, приобретенных инстинктов зависит очень многое. Я рухнул в грязь, как только заслышал вражескую очередь, Карасев же промедлил, не решаясь пачкать в бурой, мутной жиже новенькую, ладную офицерскую форму… За ошибку новичка он заплатил кровью – хорошо хоть, что не жизнью!

…Прошло не менее получаса, прежде чем над позициями занятых нашими траншей в воздух взвилась красная ракета. За это время «сушки» заткнули второй, упрямо сопротивляющийся дот. Потеряв полевое орудие (его достали, как только вновь открылись бронезаслонки для очередного выстрела), японцы упорно огрызались огнем мелких противотанковых пушек. Подбить самоходки врагу так и не удалось, но «разули» самураи сразу двух наших «фердинандов».

– Взвод! Дымовыми гранатами… Огонь!

Мой крик совпал с грохотом выстрелов, а у замеченного мной приземистого пулеметного дота встало два дымных столба, стремительно растущих с каждой секундой.

– Шаповалов, один градус влево, Шитюк – хорошо! По готовности… Огонь!

Еще пара дымных снаряда прилетели к японцам – и сразу несколько штурмовых отделений спешно двинулись в сторону противника. Японцы опомнились, ответили густыми очередями станкачей, пытаясь нащупать наших сквозь дымную пелену, лихорадочно меняя направление стрельбы… Но это агония. Длинные очереди сильно рассеиваются, а водя стволом из стороны в сторону, вражеские пулеметчики все время меняют сектор обстрела, даже случайно достав штурмовиков.

Все же потеряв пару-тройку бойцов, два отделения обошли пулеметный дот с флангов и зашли в тыл, в то время как остальные двинулись к артиллерийским дотам, зачищать их от чудом уцелевших самураев.

– Взвод! Прекратить огонь.

Мои «сорокапятки» замолчали, а бойцы саперно-штурмовой группы ринулись к доту, держась мертвой для вражеских пулеметов зоны. Японцы попытались встретить врага на подступах, но бьющие в упор очереди ППШ снесли бросившихся было навстречу самураев с винтовками наперевес… Противник, правда, был также вооружен ручным пулеметом, и расчет его успел смахнуть пару бойцов, открыв огонь буквально с десяти шагов! Но обоих пулеметчиков срезали очереди набежавших сбоку штурмовиков.

Немногие выжившие японцы сумели отступить, запереться в доте, закрыв за собой бронированные двери. Но церемониться с ними не стали – поднявшись на крышу дота, саперы подорвали бронезаслонки перископных шахт. После чего вниз полетели тротиловые шашки, выбившие нижние перегородки, затем дымовые и «лимонки». В узком пространстве небольшого пулеметного дота сильные оборонительные гранаты Ф-1 оглушили и побили осколками уцелевший гарнизон… Наконец, бронедверь была открыта изнутри, и последние уцелевшие японцы, раненые и оглушенные, выкуренные дымом, сдались в плен.

Как видно, потеряли офицера…

Оторвав бинокль от глаз, я облегченно выдохнул – в японском тылу уже минут как пятнадцать стихла канонада. А значит, бронетанковая штурмовая группа справилась с задачей, и наш участок прорыва полностью зачищен от врага. Выстроенная в три линии оборона самураев – прикрытое минными и проволочными заграждениями предполье с пулеметными дзотами и развитой системой траншей, полоса артиллерийских и пулеметных дотов, позиции зенитной и гаубичной артиллерии в глубоком тылу врага – пала, сбитая первым же крепким ударом. Да, опыта мы набрались, этого не отнять… Опять же снарядов и патронов хватает в избытке. Вот году так в 1941-м или 1942-м (да и в 1939-м) в лобовых атаках на этот укрепрайон положили бы уйму народа, да потеряли бы легкой бронетехники – не счесть! И справиться без сильной артподготовки или мощного воздушного налета все равно не сумели бы.

А теперь? Скрытое выдвижение под прикрытием тропического ливня, рывок небольших, но отлично вооруженных автоматическим оружием штурмовых групп, умелый (хоть и рискованный) прорыв ударной бронегруппы… И вполне надежная оборона классического укрепрайона пала в считаные часы, обойдясь нам куда меньшими потерями, чем на то рассчитывали японцы.

Слава тебе, Господи!

… – Не, слабы япошки, слабы! Вон помню, у фрицев без всяких дотов оборона была куда прочнее. Стоило им только дать время в землю закопаться… День-другой – и ровные ряды благоустроенных, укрепленных жердями, просторных сухих траншей. Дзоты и блиндажи, перекрытые в три наката бревен, бронеколпаки. Я до того, как в артиллеристы подался, успел чуть повоевать в расчетах ПТР. Так вот, в атаке мы бронеколпак нашими пулями взять не смогли. Разве что заслонку амбразуры пробили. Да и то! Пулей БС-41 с сердечником из вольфрама! А неполная рота «тридцатьчетверок», почитай, целиком накрылась, пока до позиций немецких добралась – противотанковые трехдюймовки фрицев их жгли что в борта, что в лоб, только в путь…

Женька Филатов, отличившийся сегодня точной стрельбой, говорит возбужденно, уверенно, энергично размахивая руками, и с аппетитом уминает свежую рисовую кашу, обильно сдобренную говяжьей тушенкой. Но сидящий подле него старшина Глухов, все еще уязвленный тем, что его, командира орудия, я отправил к пехоте простым посыльным (а что делать, если командир орудия в тот момент боя был не нужен, зато требовался толковый старшина, способный донести мою задумку до офицера штурмовиков?), отрицательно мотнул головой:

– Ты скажи о слабости японцев тем нашим бойчинам, кто в тридцать девятом воевал в Монголии на Халхин-Голе, ага. Тогда наши «бэтэшки» от японских противотанковых тридцати семи миллиметров горели не хуже, чем «тридцатьчетверки» от Pak-40! Да и во встречных танковых боях наши хоть и брали верх, но и сами горели неслабо… Опять же, в атаки шли ротами, батальонами – и цепями. А у бойцов не то что автоматов, даже самозарядок не было. Причем стреляли японцы едва ли не лучше наших – «Арисака» хоть и мала калибром, зато прицельность, кучность боя высокая. И в окопах – штык на штык, все на равных! А что наши бойчины выше и покрепче, так и врага твердо учили штыковому бою… Кроме того, у ножа есть свои преимущества. В плен самураев сдавалось мало, даже обреченные кидались на штыки, пытаясь дотянуться до врага! Или же подрывали себя гранатами… Мало что изменилось… Вон сегодня одну из «бэтэшек» уделала вовсе не пушка, а смертник, выскочивший на танк сбоку с миной на шесте.

Я только покачал головой, жестом остановив Филатова, готовящегося разразиться ответной речью:

– РККА на месте не стояла, наша промышленность сделала сильный рывок, и сейчас воюют куда более сильные машины, чем у японцев – что в небе, что на земле. Но нам не столько с танками драться, сколько с пулеметными точками, а пулемет, судя по прошедшему бою, вполне может дотянуться до батареи. Так что бросьте вы пустые разговоры, слаб или силен новый враг. Наша задача – под пули не подставиться и домой живыми вернуться. Понятное дело, с победой… А Филатов молодец, бил сегодня метко! На «Отвагу», может, и не потянет, но «Боевые заслуги» попробую выбить.

Радостно улыбнулся Женька, Глухов только хмыкнул – как же, воевал весь расчет, не только наводчик. Впрочем, говорить вслух ничего не стал… Остальные артиллеристы только головами закивали, а я неожиданно для самого себя провалился в размышления и воспоминания, механически пережевывая вполне себе приличный кулеш.

…Да, немцы были сильны в обороне, этого не отнять. И окапывались довольно быстро не только на передовой, но и в тылу, столкнувшись с первыми ударами партизан. Я нисколько не приукрашу, сказав, что нацисты приложили колоссальные усилия, чтобы обезопасить свои коммуникации, особенно железнодорожные… Так, диспетчеры не имели точного графика движения, патрульные бронедрезины ходили по железнодорожным линиям в любое время, без всякой системы, хаотично, но довольно часто для того, чтобы срывать операции партизан по минированию путей. На каждом переезде – усиленные в том числе и трофейной техникой посты, а оборона железнодорожных мостов представляла собой мини-укрепрайоны, лобовые атаки на которые оборачивались лишь большой кровью.

Конечно, немцам не хватало зольдат даже на фронте, не говоря уже про тыл. А потому они использовали своих «белокурых бестий» только на ключевых объектах, широко привлекая к борьбе против «лесных призраков» полицейские части из предателей. Кроме того, существовали и особые подразделения, специализировавшиеся на борьбе с нами, ягдкоманды. Их создавали из опытных охотников с хорошим вооружением. Схожее подразделение, сформированное из браконьеров, имелось и у СС – бригада «Дирлевангер», если мне память не изменяет… Впрочем, с последними встречаться не доводилось – хватило и украинских карателей.

До 1943-го года полицаи, хорошо знавшие местность и людей, воевали умело, крепко, жестоко. Лишь после Сталинграда настроения переменились, и многие начали подспудно искать варианты для спасения в случае возможной победы СССР. Переход Гиля и его «Дружины» в партизаны есть самый громкий, масштабный случай, но на местах такое происходило если не сплошь и рядом, то и не очень редко… Тем не менее полицаи были опасным противником партизан, а введенная немцами круговая порука и расстрел заложников за успешные операции «лесных призраков» имели сильный эффект, особенно поначалу.

Эта тактика нацистов произвела огромное впечатление и на меня… Одно дело – фронт, есть боевая задача, и ты ее выполняешь. И есть наша земля за спиной – земля, на которую никак нельзя пускать врага! Люди, коих ты должен защитить… А тут вроде бы делаешь правое дело, сражаешься с фашистами, но подставляешь простых людей под удар. И ведь ты этих людей нередко знаешь, а с родней расстрелянных немцами заложников порой приходится общаться…

Это была очень жестокая, необычная, страшная для меня война. Проще было затаиться в лесах, залечь, ограничить до минимума всякую активность, не провоцируя немцев… Но ведь были конкретные боевые приказы – наносить удары по коммуникациям нацистов! Сумеешь пустить под откос эшелон с техникой, накроется несколько модернизированных «троек» и «четверок», считай, большое дело сделали. В 1942-м и начале 1943-го эти немецкие танки оставались очень серьезным противником, а удар роты таких машин вполне мог прорвать оборону стрелкового батальона… Сколько на фронте бойцов заплатят своими жизнями за уничтожение немецких коробочек? А тут всего лишь правильно спланированная диверсия, при успешном исходе обходящаяся вовсе без жертв с нашей стороны…

Со стороны партизан. А вот пару сотен заложников фрицы обязательно расстреляют…

Кроме того, сами партизанские отряды были неоднородны. Большинство тех, что появились в 1941-м, при отступлении советских войск, первую военную зиму не пережили. Да и сумевшие спастись от плена бойцы и командиры, поначалу осевшие в тылу, не спешили вновь рисковать собой. Но когда немцы и полицаи начали их прижимать, когда враг уже без всяких заигрываний с крестьянами «щелкнул» кнутом, самостийное партизанское движение вновь развернулось в орловско-брянских лесах, в лесах Белоруссии, на Псковщине.

Но были и иные отряды – те, что формировались после заброски в тыл специальных диверсионных групп НКВД. Такие группы собирали из опытных пограничников и обстрелянных бойцов, успевших крепко повоевать в 1941-м, знакомых с действиями в тылу врага при прорывах к своим. Их хорошо оснащали и комплектовали опытными подрывниками, медиками, они имели связь с «Большой землей» и действовали без оглядки на местных, нанося очень чувствительные удары по немцам. Те мстили, с размахом мстили, запуская при этом круговорот кровавой бойни. Ведь родня казненных фрицами заложников нередко уходила в леса, имея к нацистам личный счет. А за особо громкие и показательные карательные акции партизаны отвечали точечными ударами: то главаря полицаев уничтожат, то разгромят полицейский участок или немецкий гарнизон, освободив хотя бы одну группу заложников… Эти акции гремели по округе, наводили жути на полицаев и заставляли немцев вновь расстреливать заложников! А заодно привлекать к масштабным карательным операциям уже войсковые части в ближнем к фронту тылу. Или же перебрасывать на особо «болезненные» участки специальные эсэсовские части из коллаборационистов, предателей…

Наш партизанский лагерь был неплохо укреплен и спрятан глубоко в лесных чащах, за болотом. Бурелом на подступах был искусственно, но довольно аккуратно превращен в полноценные засеки, а две основные тропы, ведущие в лагерь, охранялись двойными постами. Плюс вынесенные вперед дозоры, плюс траншеи взвода охраны, посменно заступающего на боевое дежурство… Но лагерь был стационарный, в нем жили не только партизаны-бойцы, но и члены их семей, в отличие от временных стоянок бойцов НКВД, которые успешно действовали в немецком тылу и меняли дислокацию едва ли не после каждой успешной диверсии. Ну про каждую я, конечно, приукрасил, но все же довольно часто… И в каком-то смысле наши диверсанты мой отряд и подставили: после разгрома полицейского участка и небольшого немецкого гарнизона в местном райцентре, нацисты перебросили не меньше батальона украинских эсэсовцев «навести порядок». На лагерь мобильного отряда НКВД враг выйти не сумел, зато положение нашего удалось узнать от пленного партизана, захваченного карателями в сожженном селе. Селе, где служил отец Николай…

Хотя, быть может, все дело в том, что фронт уже приблизился к нашей местности, и враг решился как можно скорее зачистить ближние тылы немцев.

Так или иначе, пытаясь спасти жизнь родных, отправившийся проведать семью молодой еще партизан, фактически подросток, выложил бандеровцам все: и систему дозоров, и положение имеющихся тропинок, ведущих к лагерю, и пароль-отзыв для дозорных. Последние тоже зевнули, привыкнув к спокойной, размеренной службе в лесной глуши… Небольшой группе полицаев и немецких егерей удалось сблизиться с вынесенным вперед боевым охранением под видом спасающихся от карателей деревенских и без лишнего шума снять партизанский пост ножами. После чего враг пошел на отчаянный рывок, а дежурные пулеметчики опешили, подарили эсэсовцам несколько лишних секунд, и те безнаказанно пробежали десяток-другой метров до их гнезда… Впрочем, станковый «максим» вполне мог остановить атаку бандеровцев своими длинными, кучными очередями. Но стоило только станкачу подать голос, как сверху на расчет посыпались мины-пятидесятки, вскоре заткнув наших пулеметчиков. Густо летящие осколки повредили кожух, убили наводчика и всерьез ранили второго номера и пару стрелков.

Бандеровцы практически прорвались на территорию лагеря, но выход с тропы уже прикрывал мой расчет…

– Осколочный!

– Есть!

Снаряд исчез в казеннике – и я тотчас нажал на спуск; орудие давно уже наведено на цель, и сейчас потребовалась всего пара секунд на то, чтобы докрутить маховики наводки. Целиться, правда, приходится через ствол, но и огонь я веду, слава богу, не бронебойными по движущимся «коробочкам»…

Маленькие осколочные снаряды калибра 37 миллиметров весят немногим больше шестисот граммов, взрывного вещества в них так и вовсе сорок четыре грамма – в лучшем случае! Они слабее даже простой советской «лимонки»… И все же мы открыли беглый огонь, а цепочка разрывов осколочных гранат встала на пути карателей, кричащих что-то вроде «капут вам, москали!». Мы с расчетом – заряжающим Мишей Семеновым и подносчиком Пашей Елисеевым – работаем, словно заведенные, закидывая снаряды в казенник и тут же стреляя по врагу. Мне остается лишь чуть докрутить маховики, наводя трофейную пушку на группы прорывающихся к нам полицаев…

Небольшой капонир вскоре заполнила удушливая гарь сгоревшего пороха, а небольшие мины-пятидесятки, известные также, как «огурцы», начали хаотично плясать вокруг расчета. Пока, впрочем, сильно в стороне… Но мы даже не обращаем на них внимания, вынудив врага на тропе залечь под шквалом взрывающихся друг за другом снарядов!

Немецкая противотанковая пушка Pak 36 досталась нам во время налета на стационарный пост у железнодорожного переезда. Перехватив тогда подводу с полицаями, мы переоделись в незапачканную кровью форму, надели на руки их белые повязки, сумев подобраться под чужой личиной к немецкому посту. Вот только под сеном на подводе было спрятано два немецких пистолета-пулемета MP-40 и один ППД с полным диском, гранаты… И когда мы приблизились к немцам, то открыли внезапный огонь из автоматов в упор, сноровисто закидали трофейными «колотушками» открытый блиндаж! Враг не ожидал нападения со стороны полицаев, и нам удалось уничтожить нацистский пост без потерь, захватить орудие, пусть и с разбитой осколками панорамой. После чего мы пустили под откос первый следующий навстречу нам поезд, просто разбив крепления рельсов на обеих ветках…

Правда, после той успешной атаки на железнодорожный переезд нацисты ответили расстрелом полусотни заложников, в чьих смертях я считал повинным и себя и напрочь потерял всякое желание воевать с врагом в качестве партизана. Былой авторитет был со временем потерян, но я оставался единственным профильным артиллеристом в лагере, сумел подготовить расчет и доказать начальству, что пушку, с таким трудом доставленную на нашу стоянку, целесообразно использовать именно в обороне.

И вот теперь я азартно веду огонь по врагу, забыв о былой нерешительности и страхе немецкого возмездия, забыв о чувстве вины. Теперь я защищаю соратников-партизан, теперь я защищаю их семьи, что обязательно станут жертвами карателей, коли враг до них дорвется… И как же легко, свободно я себя чувствую, каким же смелым сейчас кажусь сам себе!

Как же все-таки становится легко и просто на душе, когда наконец-то поступаешь правильно, когда сделаешь правильный выбор…

Очередная мина рванула в капонире, справа от орудия. Немецкий «огурец» не поражает размерами и все же весит чуть больше девятисот граммов, а снаряжен ста пятнадцатью граммами тротила… Близкий разрыв посек осколками казенник, а заодно и заряжающего Женю, отбросив его исковерканное тело назад. Рухнул раненый подносчик, основательно контузило и меня… Я, правда, поймал всего пяток осколков в плечо и правую руку – казенник орудия меня спас, приняв на себя основной удар. Да и снаряды наши не сдетонировали, потому как нечему было детонировать: за пять-семь минут боя мы расстреляли практически весь боезапас, выиграв партизанам время прийти в себя и организовать отпор врагу…

Немецких егерей и украинских националистов, пошедших на службу к фрицам, в тот черный день было куда больше нашего, расклад был как минимум три к одному в сторону врага. Им удалось без лишнего шума снять дозор и боевое охранение, практически без потерь прорваться через пулеметную точку и второй охранный пост под прикрытием минометного огня.

Но мы с бойцами расчета сумели задержать карателей, выиграть время на эвакуацию гражданских. Позволили прочим партизанам изготовиться к бою и задержать новоиспеченных эсэсовцев в упорном ближнем бою…

Несмотря на то что к лагерю вели сразу две тропы, подобраться с противоположной стороны к нашей стоянке было возможно, лишь сделав большой крюк в обход болота и лесной чащи.

И нацисты не стали терять время, опасаясь, что партизаны их все же заметят и вовремя изготовятся к бою, покуда они пытаются захлопнуть ловушку. Что неминуемо привело бы к росту потерь эсэсовцев в схватке с обреченными на гибель «лесными призраками». Ведь даже загнанная в угол крыса отчаянно борется с кошкой за жизнь.

Но бандеровцы как раз и не желали больших потерь со своей стороны…

Ладно, чего ворошить прошлое? За тот бой я получил награду, медаль «Партизану Отечественной войны», пусть и второй степени, но главное, меня сумели вытащить, вывести к своим, достали все осколки. Было сильное воспаление, но и оно меня не убило – дай бог, не сумеют убить и японцы.

Впрочем, завтра будет новый день – и новые испытания, новые бои. Кто знает, как все сложится? На войне загадывать нельзя, остается лишь уповать на Бога и Божью помощь… Да молиться, от сердца молиться.

Я откинулся на прогретую солнцем броню танка, подставив лицо ветру. Количество событий не просто за последние сутки, а буквально за последние часы зашкаливает. Со времен Кенигсберга я в таком мыле не был! Словив взгляд Сереги, я понял, что тот думает аналогично. Дорога, шедшая по полю с гаоляном через заболоченный ручеек, вывела в небольшую низину между сопок. Здесь были китайские хозяйства с небольшими огородами и кукурузными зарослями.

А между тем еще утром мы шли через густой, кажущийся непроходимым таежный лес. И наша штурмовая группа, следующая впереди танкового батальона, нарвалась на засаду. Наспех срубленный завал на узком участке дороги, сжатой сосновым бором с обеих сторон, прикрывал пару мощных фугасов.

По бортам вынужденно замерших машин открыли огонь легкие японские противотанковые пушки, добавили огня батальонные гаубицы – сгорела одна из «сушек», еще одной разбили ходовую. Также японские смертники-артиллеристы сумели «разуть» пару наших «тридцатьчетверок» и сжечь одну кумулятивным снарядом. В сущности, самураи могли уничтожить всю технику штурмовой группы этими снарядами, но опытный командир, майор Белов, направил к завалу лишь небольшую группу разведчиков на американском БТР «Скаут». Они вовремя заметили наспех укрытые орудия и открыли огонь первыми, вынудив японцев стрелять на большем расстоянии, чем они ожидали.

Танковые экипажи довольно быстро подавили вражеские расчеты беглым огнем осколочных снарядов, но… К обездвиженным «коробочкам» ринулся целый рой смертников с кумулятивными гранатами и минами на шестах, бутылками с зажигалкой! А из густого подлеска резанули плотные пулеметные очереди…

Моим бойцам пришлось защищать танки и самоходки наравне с десантом штурмовой группы, покуда расчеты коробочек открыли пулеметно-пушечный огонь по вспышкам вражеских пулеметов; мне пришлось сменить легкий ППС на более скорострельный «штурмовой» ППШ с емким магазином. Крепко отличилась снайперская группа Володи с их точными скорострельными самозарядками – ни один из сухопутных камикадзе не подобрался к машинам даже на дистанцию броска гранаты! Но попотеть нам пришлось всерьез… Засада была вовремя раскрыта и, в целом, не удалась, но все же, помимо экипажей сгоревших коробочек, штурмовая группа не досчиталась девяти раненых и убитых бойцов… Кроме того, возобновить движение удалось лишь после того, как мы вновь натянули гусеницы на танках – всем миром пыхтели, попотеть пришлось всерьез!

– Не спи, командир, – толкнул меня в плечо снайпер. – А то вы с Серегой горазды вздремнуть на броне. А ведь так можно и под гусеницы угодить!

– А я всегда говорил: сон есть лучшее лекарство души и тела, – расхохотался связист.

– Несерьезный ты, товарищ старший лейтенант. Офицер все-таки, – укорил его чукча.

– А я в душе актер и блистаю в Большом. Это телом бренным я с вами здесь, – продолжал хохотать Серега, обладавший невероятной способностью переходить от уныния и усталости к бодрости и веселью за минуту. Мне бы так.

Впереди на дороге поднимаются клубы дыма. Я невольно притянул автомат к себе поближе, напряженно осматривая местность. Тотчас стихли разговоры бойцов… Но дымит японская техника – несколько грузовиков, легкий танк «Ха-Го». А справа и слева от дороги, петляющей между сопками, замерли окровавленные тела в японской форме…

Очевидно, колонна попала под удар с воздуха. Как только на нашем участке закончились проливные тропические дожди, командование бросило в бой многочисленную авиацию, которой может противостоять лишь некоторое количество безнадежно устаревших японских истребителей «Накадзима» И-97. Последние результативно сражались с нашими «ястребками» на Халхин-Голе, едва ли не пачками сбивая тихоходные И-15, но опытные летчики на «ишачках» И-16 и «чайках» И-153 уже в 1939-м в небе Монголии переломили ход воздушной войны. Что говорить о современных советских истребителях с летчиками, сломавшими хребет люфтваффе?! Впрочем, японская промышленность на месте не стояла, но ядро боевых самолетов, включая все современные истребители, японцы перебазировали на острова, пытаясь помешать бомбардировкам американцев. Не очень помогло – янки последовательно уничтожают преимущественно деревянные японские города зажигательными бомбами. С потерями гражданских никто не считается… Кроме того, по неясным пока, отрывистым слухам, союзники ударили по самураям каким-то секретным сверхоружием, стершим с лица земли пару городов одним разом!

Впрочем, все это именно слухи, а байки о сверхоружии, способном испепелять целые дивизии, были очень популярны в этом году у немцев, отчаянно надеющихся на чудо. Но, как оказалось, то были именно байки… И слава богу! Нам же не слухи муссировать, нам выполнять боевую задачу. Весьма непростую, надо сказать…

Муданьцзян, некогда мирный город, стал ареной ожесточенной борьбы, где японская армия возвела неприступную крепость. Противотанковые заграждения из высоких бетонных стен, многочисленные доты, включая и превращенные в них подвалы гражданских домов, усиленные кирпичом и бетоном, многоамбразурные бункеры – все это создало сложную систему обороны, каждый элемент которой был тщательно продуман и укреплен. Восточный военный городок, словно грозный страж, возвышается у станции Эхэ, его десять укрепленных бетоном блокгаузов-бункеров контролируют подступы к городу. Неподалеку, у самых мостов, стоят еще шесть таких же мини-крепостей, а весь предмостный плацдарм окружен заминированным противотанковым рвом.

В свою очередь, на западном берегу одноименной реки, на высоком холме располагается еще один опорный пункт, укрепленный шестью дотами, а вдоль дороги, ведущей к восточной окраине, также тянутся долговременные огневые точки. Северный военный городок, обнесенный кирпичными стенами с бойницами, усилен полутора десятками дзотов и двумя дотами, а семь дополнительных дотов защищают окраину и железнодорожную станцию. Весь город опутан сетью траншей, минных полей и проволочных заграждений, создавая впечатление неприступной крепости, способной выдержать любой штурм. Японские военные инженеры, словно искусные архитекторы, возвели на этой земле настоящий оборонительный шедевр, где каждая деталь продумана до мелочей.

Японские оккупанты чисто из прагматических суждений о будущей войне с русским соседом превратили этот некогда процветающий город в неприступную крепость, готовую отразить любую атаку СССР. Каждый дом, каждая улица были тщательно укреплены, словно город готовился к осаде. Блокгаузы с пулеметными гнездами возвышались над городом, контролируя каждый вход и выход. Противотанковые рвы и минные поля создавали непреодолимые преграды для наступающих войск. Казалось, что сама земля была пропитана ненавистью к захватчикам.

Словно Кенигсберг или Берлин, или Бреслау…

Впрочем, за этими мрачными бетонными стенами скрывается другая история – история страданий и угнетения местного населения. Китайцы, некогда хозяева этих земель, были превращены в рабов, вынужденных трудиться на благо оккупантов. Их дома были разрушены, а сами они подвергались жестоким расправам за малейшее неповиновение. Сержант Чан поведал нам о том, что в деревнях под Муданьцзаном было уничтожено больше восьмидесяти тысяч его соотечественников.

Муданьцзян стал символом японской жестокости и алчности, местом, где человеческая жизнь ничего не значит. И теперь нам предстоит штурмовать этот неприступный оплот! Впрочем, естественно, брать его будем не только мы – к японскому «фестунгу» прорываются и уже прорвались штурмовые группы танковых бригад, нацеленных именно на Муданьцзян, подтягиваются мотострелковые и танковые батальоны, а также стрелковые полки уже пехотных дивизий, артиллерия, включая и тяжелую гаубичную, и системы залпового огня. Но нам, прежде всего, необходимо выполнить собственную задачу…

Над головой пронеслись наши Илы. Авиация работает! Впрочем, впереди и так уже несколько часов стоит несмолкаемый гул нашей артподготовки.

Неожиданно ударили пулеметы бронетранспортера разведки, тотчас грохнул выстрел головного танка. Из хорошо замаскированной огневой точки огрызнулся очередью станковый «гочкис», а яркий светлячок кумулятивной гранаты, выпущенной, как видно, из ружейного гранатомета, поджег траву у самых гусениц только что выстрелившей «тридцатьчетверки». Новые ружейные гранатометы самураев калибра 40 миллиметров способны прожечь до 50 миллиметров брони, что позволяет даже обычному пехотинцу поразить корпус Т-34-85 в любой из проекций. Но дальность прямого выстрела немногим больше ста метров, так что экипажу повезло, что стреляли из ружейного гранатомета, а не из японской кальки германского «панцершрека»! И тут же впереди колонны вдруг встали дымы, быстро образующие густую завесу, отрезавшую танки от БТР разведки.

– Все с брони!

Подчиняясь приказу командира танка, я первым спрыгнул наземь. Ринувшийся следом Володя тотчас нырнул в густые заросли кукурузы, растущие с обеих сторон дороги. Но эти самые заросли вдруг неожиданно зашуршали всего в паре десятков метров от нас, выдавая движение притаившихся в засаде самураев…

– К бою!

Я присел на колено, одновременно длинной очередью от бедра резанув по зарослям кукурузы. Послышался отчаянный, обрывистый крик, кто-то упал, а следом за спины японцев (с расчетом, что осколки резанут по врагу с тыла) полетела эргэшка Сереги.

– Банзай!!! – на десятки глоток проревел боевой клич самураев, рвущихся к танкам.

Вперед вырвались камикадзе с кумулятивными гранатами «лисий хвост» с уже дымящимися, зажженными фитильными пробками из пакли.

Последние весят свыше килограмма, а метнуть их в боевых условиях можно самое большее с пятнадцати метров, хотя худощавым и невысоким японским солдатам порой приходится подобраться к цели и на десяток… Из-за спины ударили очереди спаренного танкового пулемета, срезав одного, другого гранатометчика; третьего уделал уже я, свалив короткой прицельной очередью ППШ.

Но следом за гранатометчиками вперед устремились камикадзе с шестовыми и магнитными минами, а также прикрывающие их пехотинцы. Справа на меня вылетел солдат с винтовкой наперевес. Он выстрелил первым и в спешке промахнулся – бок лишь обдало горячим воздухом. Но и я не успел развернуться к стремительно набегающему врагу, встретив его огнем автомата. Лишь в последний миг рывком отскочил в сторону, уклонившись от укола наточенного штыка, и встретил противника коротким, но хлестким ударом приклада! У ППШ крепкий, массивный деревянный приклад, и, встретившись с челюстью японского солдата, он отправил его в глубокий нокаут; раздался противный хруст, после чего отключившийся противник тяжело рухнул наземь… Впереди отстучали три короткие очереди ППС, на два-три патрона каждая. Серега бьет метко и экономично, одна очередь – один японец. Не отстает от него и Володя – я насчитал как минимум три хлестких выстрела самозарядки…

Вскоре засада была уничтожена – не прошло и пяти минут с начала боя, показавшегося мне куда более долгим.

В этот раз нам противостояла лишь японская пехота без каких-то особых средств усилений. Но отчаянные самураи, несмотря на всю самоубийственность подготовленной ими засады, все же действовали обдуманно, наверняка. И при некотором везении им могло бы удасться если не уничтожить штурмовую группу, то нанести ей действительно ощутимые потери… Грамотно замаскированный расчет станкового «гочкиса» и стрелок с ружейным гранатометом должны были начать бой, но начать его заметно позже того, как врага обнаружила наша разведка. Подпустив головной танк метров на тридцать-сорок, расчет станкового пулемета мог бы смахнуть с брони часть десанта, в то время как самурай с единственным на всю засаду ружейным гранатометом имел куда большие шансы подбить «коробочку» первым же выстрелом. Собственно говоря, он оказался довольно опытным стрелком с новой, модернизированной винтовкой «Арисака» и с новым, усовершенствованным гранатометом – едва не подбил «тридцатьчетверку» практически со ста метров! Так что, если бы разведчики сплоховали, у японцев были бы все шансы подбить головную машину.

А уже тогда по замершей колонне ударили бы сухопутные камикадзе… Последние, хорошо замаскировавшись в густых зарослях кукурузы, подобрались максимально близко к дороге. Еще ближе – и их наверняка заметили бы разведчики, японцы и так сильно рисковали. И все же умелые действия десантников в очередной раз спасли танки от японских «противотанковых» самоубийц…

Впрочем, что-то много мы восторгаемся отчаянной храбростью японских смертников, ставших ими добровольно или назначенных своими офицерами. У нас таким смертником в 1941-м и 1942 году был едва ли не каждый боец на фронте, вынужденный встречать танковую атаку немцев без поддержки разбитой или просто отсутствующей противотанковой артиллерии! Тот же «ворошиловский килограмм», РПГ-41 весил на деле два килограмма, а дальность его броска не особо превышала десяти метров даже для крепких, тренированных мужиков. РПГ-40 весила чуть поменьше (тысячу двести граммов) и металась метров с пятнадцати, что, в общем-то, не особо большое преимущество в борьбе с танками, поливающими все пространство перед собой ливневым огнем курсовых и спаренных МГ-34…

Кроме того, эрпэгэшки не были кумулятивными гранатами и сильно уступали им в бронепробиваемости. Фактически красноармейцам рекомендовалось пропустить танк над собой и закинуть гранату на жалюзи над двигателем. Но чтобы пропустить над собой многотонную машину, при этом чувствуя, как дрожит под ней весь окоп, требовалась огромная выдержка! Вскоре немцы узнали о подобном приеме большевиков и пытались раздавить ячейки с подлыми «азиатами» гусеницами (славян, а особенно русских, нацисты европейцами отнюдь не считали), прокрутиться на окопе сверху, добивая бойцов. Так что приходилось набегать сбоку или пытаться выползти вперед, чтобы достать вражескую машину «ворошиловским килограммом», связкой ручных гранат или бутылкой с КС. Причем последние, пусть даже и в заводском варианте, были способны поджечь танк, лишь попав на жалюзи над двигателем! Но даже случайно разбившись и воспламенившись, горючая смесь тотчас набирала температуру до тысячи градусов, мгновенно сжигая незадачливых бойцов… Использование коктейля Молотова само по себе было сопряжено с огромным риском и требовало от людей недюжинной храбрости! Наконец, и советские саперы порой пытались подложить мину прямо под танк во время боя, нередко оставаясь вместе с ней под вражеской машиной. И такие случаи жертвенности наших бойцов имели место быть, когда панцеры врывались на позиции или бой шел внутри населенных пунктов, где видимость для танкистов так или иначе снижается…

Так что у нас пехота жгла фрицевские «коробочки» без всяких «камикадзе» и «духа самураев» – на природной русской жертвенности и самоотверженности.

– Ребята, я вас вечно буду помнить, родненькие! Как пить дать, сожгли бы нас япошки!

Откинулся люк механика, наружу высунулся чумазый мехвод с ярко горящими от возбуждения голубыми глазами.

– Сочтемся, дружище, – улыбнулся ему Серега.

Я же только коротко кивнул танкисту, восстанавливая дыхание после внезапной схватки, где бой шел практически в упор. Дошло ведь до рукопашной! А будь японский солдат чуть более метким, легкая пуля «Арисаки» пробила бы мой живот и начала кувыркаться внутри, разрывая внутренности… Есть у патронов калибра 6,5 миллиметра и такое поганое свойство.

Штурмовая группа продвинулась вперед еще немного к японскому «фестунгу», где уже вовсю кипят стрелковые бои, не смолкает канонада. Но разведка вовремя обнаружила заминированный участок дороги, все вместе сбили очередной, не столь уж и сильный заслон самураев – видимо, больше надеялись на то, что танки и самоходки с ходу сядут на мины.

Пришлось работать саперам. Вот кто настоящие герои! Мало того, что всегда имеется риск нарваться на мину-ловушку, поставленную на неизвлечение, или банально пропустить хорошо замаскированную противопехотку. Я не раз становился свидетелем того, как саперы были вынуждены работать под огнем противника или минировать танкоопасное направление во время немецкой контратаки, когда вражеские «коробочки» шли отбивать только что занятые нашей пехотой траншеи… Не говоря уже о переправах, наводимых под огнем противника… Сколько тогда погибло бойцов? Сотни, тысячи? Как кажется, куда больше…

Пока мы ждали, опустились густые душные сумерки. Тяжело дается нам продвижение вперед, хотя, конечно, куда быстрее, чем с фрицами. Эти умели грамотно отступать, оставив за собой сильные артиллерийские и танковые засады в хорошо подготовленных узлах обороны. Но и японцы вовсю стараются, пытаясь компенсировать фанатизмом недостаток тяжелого вооружения…

Вернулся Сергей, бегущий вдоль техники с небольшим фонарем на пуговице гимнастерки.

– Сегодня ночуем здесь! Впереди ручей, приток Мудани, но берега обрывистые, его форсировать с ходу не удастся. Ничего, Вася, до пригородной станции Эхэ километров пять-семь осталось.

– Твою же ж…

Я не смог сдержать возмущенного возгласа – ведь каждый час на счету! Таким макаром снаряды успеют эвакуировать по железке до того, как зайдем на станцию. Старый боевой товарищ верно понял мое состояние.

– Наши летуны неплохо отбомбились по транспортным узлам самураев. Муданьцзян, конечно, надежно прикрыт зенитками, но железнодорожные пути, ведущие из города, наверняка были разбиты. А если нет… Тогда снаряды ушли уже давно и ничего с этим не поделаешь. Опять же, соваться с двумя танками и одной целой самоходкой на станцию смысла нет, пожгут и перестреляют группу в считаные минуты. Скоро подойдет танковый батальон, дивизион самоходок, пехоты побольше… Ударим цельным кулаком!

– Давай хоть сходим до ручья, покажешь, что и как.

То, что я увидел, превзошло мои самые смелые ожидания. Яростный горный поток, подобно разъяренному зверю, преградил путь штурмовой группе. Какой это ручей? Это узкая, всего метров десять, но полноценная горная река! Ведущий через нее мост японцы, ясное дело, взорвали… А теперь нам осталось лишь с благоговейным ужасом наблюдать за тем, как мужественные саперы бьются со стихией – сильное течение беспощадно сносит сколоченные ими массивные плоты. И даже стальные тросы, наведенные для организации переправы, не выдерживают натиска бушующей стихии!

Но стойкий начальник инженерной службы не сдается. Потерпев первую неудачу, он приказал делать новые плоты – более маневренные и управляемые. Понятное дело, самоходная артиллерия и танки здесь не пройдут, но перебросить часть десанта штурмовой группы с минометами, ручными пулеметами и противотанковыми ружьями вполне можно. Те образуют плацдарм на том берегу, а уже завтра, когда подойдет усиленный самоходками штурмовой танковый батальон, саперы наведут понтонную переправу…

– Если сунемся на станцию без разведки, то вполне может быть, потеряем половину батальона разом, если не больше. У командира штурмовой группы свои задачи, ему бы навести переправу и защитить ее от возможной контратаки самураев… А у нас своя. Выдвинемся до рассвета, дойдем до станции своим ходом, а там посмотрим, что да как. Разведку нужно организовать обязательно, если что, сумеем хотя бы показать танкистам и самоходчикам огневые точки самураев.

Сергей хмуро, сосредоточенно кивнул:

– Ты командир.

…Выдвинулись мы до рассвета. Переправа через узкую речку едва не обернулась трагедией – плот осназовцев понесло в сторону и с силой ударило по прибрежным валунам, одного из бойцов от мощного толчка сбросило в воду. Поток воды наверняка унес бы молодого парня, не оставив тому ни единого шанса выжить, но крепкий, тренированный боец схватился правой рукой за плот, удержался первую пару секунд, а уж там ему помогли товарищи.

Страшно, однако, подумать о последствиях, если бы нашей переправе мешал хотя бы небольшой отряд японских солдат с одним-единственным пулеметом!

Но японцев на том берегу ручья не оказалось. Более того, переправившихся до того десантников еще ночью встретили китайские крестьяне из небольшого городка Ухулинь. Последние, вооружившись чем попало, заставили сложить оружие небольшой японский отряд и привели пленных! Говорят, кстати, что это не единственный случай. Командование 5-й японской армии заранее разработало план по заброске в наш тыл диверсионных групп и отдельных военнослужащих с целью совершения актов саботажа и передачи информации о передвижениях советских войск. Однако оккупанты оказались в чужой стране, среди народа, который питает к ним лютую ненависть! Поэтому любая деревушка встречает японских разведчиков если не прямым сопротивлением, то глухой враждебностью. И с началом нашего наступления японские захватчики уже не чувствуют себя хозяевами положения – теперь они опасаются даже реквизировать скот, лошадей и продовольствие, как делали это еще совсем недавно.

Да, с приходом Красной армии сорок миллионов жителей Маньчжурии вздохнули с облегчением и радостью. Местные китайцы удвоили свое сопротивление врагу, готовые практически на любые жертвы ради скорейшего освобождения ставшей им родной земли.

И да, к слову, один из захваченных китайцами пленных сообщил, что составы с Эхэ были угнаны на товарные пути Муданьцзяна, но подробностей, естественно, рассказать не мог. В то же время пленный подтвердил предположение Сергея – железнодорожные пути, ведущие в глубь Маньчжурии, действительно серьезно пострадали от налетов нашей авиации. Хотя по ночам их спешно восстанавливают ремонтные путейские бригады, работающие буквально на износ…

Я всерьез заколебался, отменять разведку или нет, хотя, если по-хорошему, нам позарез был нужен «язык», достаточно осведомленный о реальной ситуации с перевозками. Желательно из числа работников станции… Хотя брать с собой флотскую разведку и осназовцев для такой цели было уже бессмысленно – такую толпу народа японцы лишь быстрее обнаружат и гарантированно уничтожат. Нет, достаточно четверых бойцов – то есть моей группы… Ну и Чана – как нам без переводчика?

– Не волнуйся, командир. У меня в городе свои люди. Проведут, – улыбался Чан. – Нам только в сам город войти, а там уж и до станции рукой подать.

– Хорошо бы…

Однако подступающее утро принесло с собой неожиданные изменения в наши планы. Точнее, изменились планы высокого командования, решившегося действовать так же, как и при прорыве приграничных укрепрайонов. Если изначально атака была назначена на девять утра, чтобы дождаться ухода речного тумана и открыть прицельный артиллерийский огонь, то в итоге решились атаковать пехотой как раз под прикрытием этого самого тумана. Еще ночью подошел моторизованный батальон пехоты, переправившийся на рассвете следом за нами, форсировали речку-ручей и на соседних участках.

Основной же причиной изменения плана атаки стало опоздание саперных частей. Дело было даже не в людях – понтонно-мостовые батальоны работали без сна и отдыха, таская тяжелую инженерную технику едва ли не на плечах через горы и болота. Причем их машины были сильно изношены после двух-трех лет войны на Западном фронте, отсюда и частые поломки.

Так что танки и самоходки уже не могли вступить в бой – по крайней мере, на нашем участке…

Все это в итоге вынудило и меня скорректировать планы. В конце концов, в хаосе стрелкового боя будет проще просочиться в Муданьцзян, а необходимая для действия коробочек разведка теряет всякий смысл. Так что я принял решение следовать за стрелковыми частями, в общем направляясь к станции Эхэ…

В семь утра сразу несколько стрелковых батальонов дивизии пошли в атаку – молча, без выстрелов. Мои осназовцы вместе с саперами лишь провели небольшую разведку, сделав проходы в минных полях и сняв часовых. Вперед рванули небольшие группы штурмовиков-автоматчиков, и вскоре на восточном берегу реки, в главной полосе вражеской обороны, завязался ожесточенный бой. Наши бойцы сражались с чередованием атак и контратак, вступая в ожесточенные рукопашные схватки. Ценой больших усилий они пробились через укрепленные позиции противника, продвигаясь к станции… Спустя час ударила реактивная артиллерия. Восточный военный городок и доты на высотах заволокло густым дымом. Мощные взрывы говорили о том, что «катюши» накрыли склады боеприпасов! Но вагонов на станции действительно не оказалось…

Стрелковая дивизия, наносившая вспомогательный удар с севера на окраину Муданьцзяна, билась с невероятной яростью, и ее продвижение стало решающим для успеха штурма. Несмотря на отсутствие танков и тяжелой артиллерии, она быстро прорвала укрепленные позиции противника на западном берегу реки. Видимо, ночная переправа шести батальонов в районе хуалиньских мостов ускользнула от внимания японцев, иначе их реакция не была бы столь запоздалой.

Обстановка под Муданьцзяном к середине дня внушала оптимизм, но мы не обольщались. Японцы начали массово взрывать и поджигать важные военные объекты – явный признак, что самураи не надеются удержать город. Но это не означало, что они готовы сложить оружие. Наоборот, они будут драться за Муданьцзян с ожесточением, и чем глубже мы увязнем в уличных боях, тем больше времени дадим японскому командованию для ответных действий – укрепления обороны на пути к Харбину или нанесения контрудара. Поэтому нам следовало немедленно развить успех там, где самураи упустили инициативу…

– За мной! – скомандовал Чан.

Оказавшись в старом китайском городе, наш переводчик и проводник взял на себя бразды правления. Старый Муданьзцян не имеет ничего общего с европейскими городами с их геометрически ровными улицами. Нет, его застройка больше напоминает паутину! При этом невооруженным взглядом заметно, что до штурма центр Муданьцзяна был довольно красив. Кирпичные здания с большими окнами, красивые светящиеся вывески – конечно же, на японском. Банки, конторы, магазины… Теперь все это зияет провалами, проломами и разбитыми витринами.

Неотрывно следуя за пехотой, мы без особых приключений добрались до центра города, но теперь нам предстоит изменить направление движения на юго-запад, где на путях сортировочной станции должны дожидаться отправки составы с искомыми снарядами…

– Ложись! – крикнул Серега и кинул куда-то в дым гранату. Просвистели пули, грянул взрыв. Наступая вперед, бьющими в упор короткими очередями мы срезали несколько японцев, вынырнувших из-за дымной пелены.

– Впереди дот! Всего триста метров. В подвале оборудовали. – Вскинув винтовку, Володя припал к оптике. Очень вовремя!

Я благодарно кивнул снайперу, первым заметившему опасное препятствие на нашем пути. Сами японцы пока молчат – очевидно, им также мешает дым горящего неподалеку здания. А возможно, надеются, что мы подойдем поближе, и тогда уже самураи ударят из пулемета в упор…

Разглядев проулок чуть впереди, я указал на него рукой, обращая внимание остальных бойцов:

– Обходим!

Первыми в проулок метнулись морячки, но тотчас Дмитрий, подавшись назад, бешено закричал:

– Броня!!!

С башни невысокого (всего 1,8 метра!) разведывательного танка «Те-Ке», притаившегося в засаде на перекрестке и полностью скрытого угловым домом, ударил спаренный пулемет. Матрос, бежавший рядом с лейтенантом, рухнул наземь, схватившись за простреленную ногу; к нему рванул Леха, мгновенно сорвав предохранительную чеку с РПГ-43. Кумулятивные гранаты были выданы каждому бойцу в количестве одной штуки на случай столкновения с японской бронетехникой… Дмитрий, выручая морпеха, схватил его за отворот гимнастерки и отчаянно рванул назад, вытаскивая из-под второй, добивающей очереди. Веер пуль чехословацкой «зброевки», доработанной самураями и смонтированной на японские танки, стегнул по асфальту в считаных сантиметрах от моряка, но лейтенант все же успел втащить своего бойца за торец углового дома.

Экипаж обнаруженного нами «Те-Ке» чуть зевнул, не сразу открыл огонь, увидев в проулке советских воинов, но командир танка оказался достаточно решительным (и самонадеянным), для того чтобы покинуть выгодную позицию, преследуя нас. Мы сразу почувствовали движение легкой, но все же весящей порядка пяти тонн боевой машины. Замерев, Алексей резко отвел назад правую руку с гранатой (тем самым поставив ее на боевой взвод), после чего метнул ее на танк, только-только показавшийся из проулка…

Несмотря на то что Леха у нас штатный медик, боевого опыта он набрался предостаточно, а с ним и умения драться. Граната полетела точно в цель, в полете раскрылся парашют-стабилизатор, а сам сержант заученно прыгнул наземь…

Японский офицер, командир машины, заметив опасность, развернул башню в сторону русского гранатометчика. Но выстрелил слишком поспешно, и не из спаренного пулемета, а из танковой пушки. Видимо, зарядил ее заранее, а теперь пальнул сгоряча.

Небольшой снаряд калибра 37 миллиметров пролетел над моей головой, толкнув в спину тугой волной сжатого воздуха, и взорвался метрах в десяти позади. Эрпэгэшка же приземлилась сверху на вытянутый корпус танка, рванувшего было назад… Короткая, яркая вспышка; кумулятивная струя мгновенно прожгла тончайшую лобовую броню корпуса, создав в боевом отделении избыточное давление, и разогнала температуру внутри танка до пятисот градусов. Мгновение спустя сдетонировал боезапас – как видно, полуторный. Бахнуло неслабо, сорвав башню с погон и сбросив ее наземь! И тут же ударил пулемет из дота – пока короткими пристрелочными очередями…

– Вперед, в проулок, пока не накрыли!!!

Дмитрий и подоспевший Алексей втащили в проулок раненого и принялись его поспешно бинтовать. Замерев на мгновение, я невольно прикрыл лицо рукой, спасаясь от сильного жара, и обратился к лейтенанту:

– Дима, оставь с ним одного бойца, пусть укроются в соседнем доме и ждут наших. Леха, не задерживайся!

Флотский офицер кивнул, а я продолжил движение вперед, уводя из-под огня дота всю оставшуюся группу. Дав пару пристрелочных очередей, японские пулеметчики ударили длинной, но осназовцы успели бросить вперед пару дымовых гранат, маскируя наше движение. Вроде никого не задело… Автоматные, пулеметные очереди, одиночные винтовочные выстрелы, грохот взрывов гранат, мин и снарядов раздаются со всех сторон, сливаясь в единую какофонию боя. Впрочем, в непосредственной близости от нас вроде никто не стреляет.

– Чан, далеко нам? – спросил я, сделав один экономичный глоток из фляги.

– Мы даже центр еще не покинули. Нам туда, – указал проводник в хитросплетение кварталов. Везет же нам…

Мы двинулись вперед, вслед за Чаном, держась правой стороны улицы, готовые открыть огонь на любой шорох и вспышку. Между тем переводчик довел, что сейчас мы вошли в район опиумных курилен и увеселительных заведений. До начала войны здесь продавали и покупали все – от опиума и оружия до женщин на любой вкус… Впрочем, после оккупации Китая женщин уже никто не покупал – японцы силой свозили их в военные бордели, благозвучно именуемые «станциями утешения». Фактически же девушек пользовали как бесправных рабынь, чья жизнь превратилась в форменный ад…

Кроме того, оккупационные японские власти всячески поощряли и поддерживали торговлю опиумом. Любой, кто желал, мог беспрепятственно этим заниматься. Однако если японский солдат или чиновник попадался на курении этого наркотика, его ждало немедленное и суровое наказание! Нет, наркоманию оставили для бедных китайцев. А разбой и бандитизм по отношению к местному населению были важной частью оккупационной политики… При полицейских участках специально содержались банды уголовников, которые с помощью шантажа и прямых убийств выкачивали деньги богатых горожан в казну Квантунской армии, жандармерии и военной миссии. Эти преступные группировки буквально терроризировали мирных жителей, вынуждая их отдавать все сбережения под угрозой расправы! А взамен давалась первая доза… Горожане в ужасе наблюдали, как их соседи, друзья и даже родственники становились жертвами если не бандитских нападений, то опиумной зависимости. Страх сковывал людей, никто не решался противостоять жестокой системе, установленной оккупантами…

Пожар, охватывающий Муданьцзян со всех сторон, только набирает силу; летящий вверх пепел смешивается с мелким дождем, дым стелется по земле. Несколько кварталов мы прошли без столкновений с японцами, удаляясь от эпицентра кипящего в городе боя. Пока что навстречу нам попадаются лишь штатские, мужчины и женщины с детьми, бегущие на запад. Похоже, эвакуацию гражданских японцы не провели, что, в принципе, не особо удивительно. И времени не хватило, да и вообще… Много кого успели эвакуировать из того же Сталинграда или Ленинграда, прежде чем на подступах закипели бои?!

Над головами промчались самолеты – истребители с красными звездами на крыльях, прикрывающие группу штурмовиков. Вскоре впереди загрохотало, вздрогнула под ногами земля… Как бы летуны не подорвали вагоны с химоружием! Тогда несладко придется всем…

– Впереди отряд японцев, не меньше, – вернулась с разведки пара снайперов. – Идут прямо на нас, стреляют в гражданских.

– Приготовиться к бою!

Прятаться негде, но прятаться никто не собирается. Достаточно залечь и подпустить врага поближе, благо дым неплохо нас маскирует… Один из матросов тотчас изготовил к стрельбе ручной «дегтярев», плотно утопив сошки в землю и покрепче прижав массивный приклад к плечу. Осназовский же пулеметчик наладил трофейный «Тип 99» убойного калибра 7,7.

Между тем впереди послышались воинственные крики самураев.

– Что они кричат?

– Что умрут за императора, – ответил Чан, с хищным оскалом приникнув к оптическому прицелу снайперской СВТ, доставшейся сержанту после памятного боя на складе.

Я согласно кивнул, уже разглядев сквозь клубы дыма фигуры японских солдат, приблизившихся к нам практически на двести метров. Еще чуть-чуть…

– Нас это устраивает. Огонь!

Наступившую на мгновение тишину разорвали пулеметные и автоматные очереди. Следующих впереди японцев буквально скосили густые очереди автоматического оружия, остальные припали к земле, открыв редкий винтовочный огонь. Ударил и пулемет, но расчет тотчас заткнули снайперы. Я же прицелился к одиночной вспышке на дуле «Арисаки», взяв чуть пониже ее, после чего выпустил две экономичные, короткие очереди на три патрона. Вражеский стрелок замолчал… А вскоре замолчали и оставшиеся воины императора Хирохито, запятнавшие себя кровью гражданских и, в общем-то, лишившие себя права называться воинами.

Каратели – в лучшем случае.

Мы поднялись, осторожно проследовали вперед, готовые ответить автоматным огнем на каждый вражеский выстрел. Но выстрелов не последовало… Чан провел нас еще немного вперед, не дойдя до цепочки убитых японцев пары десятков шагов, и приблизился к небольшому, неприметному деревянному домику. Переводчик постучал – постучал определенным набором ударов, очевидно, показывая, что «свои».

– Здесь живет проводник. Она знает город куда лучше меня и заранее получила задание разведать все огневые точки японцев в округе…

Я согласно кивнул, но после удивленно переспросил:

– Она?

Чан не успел ответить. Дверь открылась, наружу осторожно высунулась проводница, радостно улыбнувшись при виде нашего переводчика, после чего с еще большим восторгом воззрилась на нас… И немедленно поклонилась.

Я мимолетом отметил японскую каску и плащ не по размеру, после чего зацепился взглядом за необычно красивое лицо девушки – красивое какой-то неповторимой восточной изысканностью плавных линий и нежно-персиковым оттенком кожи.

– Линь, нам необходимо выйти к станции без лишнего шума.

Чан обратился к незнакомке на русском – и та ответила также на неплохом русском, пусть и с легким, добавляющим ей колорита акцентом:

– Следуйте за мной, товарищи!

Девушка легко двинулась вперед, не обращая внимания на мертвых японцев, и вскоре свернула в проулок. Мы последовали за проводницей, а я невольно подумал, что Линь стоит спрятать позади… Но прежде чем я успел ее подозвать, девушка юркнула в другой проулок, после еще в один… А затем мы неожиданно оказались на широкой улице, заполненной беженцами.

Позади все горит, а впереди, в районе железнодорожной станции, уже гремят выстрелы. Похоже, в хаосе боя и наступления сразу нескольких частей с разных концов города кто-то более везучий уже прорвался к путям… Причем саму улицу, похоже, взяли под контроль. Я разглядел спешно двигающуюся впереди группу наших пехотинцев, не обращающих никакого внимания на беженцев.

По улице мы проследовали не более пятисот метров, после чего Линь указала на очередной поворот, поспешно предупредив:

– Там окоп пулеметчиков! Но их можно обойти, я проведу.

Девушка действительно указала окольный путь через дворы. Осназовцы обошли с тыла неплохо замаскированную огневую точку, контролирующую короткую улицу со двора углового дома, стоящего на противоположном конце квартала. Кроме того, на чердаке этого самого дома расположился снайпер, застигнутый врасплох взрывами гранат и короткими очередями ППШ… Вся боевая операция заняла не более пяти минут.

И вновь Линь повела нас за собой, грамотно обходя узлы обороны японцев. Довольно быстро мы миновали район торгашей, а за ним деревянные хибары бедноты… Оставшиеся китайцы уже вовсю вывешивали на своих домах все красное, что было дома. В нашем успехе здесь, похоже, не сомневаются!

Пересекая очередную улицу, я заметил, как группа наших бойцов штурмует огневую точку, закидывая самураев гранатами.

Еще одна группа красноармейцев выскочила прямо на нас:

– Братцы, свои, русские! Не стреляйте!

– Не стреляем!

– Что на железке?

– Зубами вцепились, – отрапортовал взводный лейтенант. – Там уже наши мотострелки и танкисты прорвались.

– Спасибо, товарищ! – я с чувством хлопнул его по плечу. – Береги себя!

Ведомые Линь, мы проследовали узкой, петляющей улочкой еще с полкилометра. Звуки выстрелов, включая грохот пальбы танковых пушек, по мере нашего движения нарастают все сильнее.

Наконец, проводница указала рукой на появившиеся впереди железнодорожные пути:

– Станция!

Японцы превратили железнодорожную ветку, пересекавшую район железнодорожной станции, в очередной оборонительный рубеж. Здесь окопались охранный полк японской армии и отряды военной жандармерии. Их пулеметчики и снайперы заняли позиции в зданиях вокзала и гостиницы, держа под обстрелом широкую полосу отчуждения по обеим сторонам железной дороги. Наши штурмовые группы залегли, но огонь легких минометов не смог выкурить пулеметчиков из этих прочных зданий. Стрелковый батальон понес ощутимые потери – это понятно по многочисленным телам наших бойцов.

Я сжал зубы, короткими перебежками следуя к командиру батальона. Составы на месте. Но есть ли среди них наш?

– Как обстановка, товарищ майор?

– Зашкерились, твари, по полной, – сплюнул рослый, крепкий комбат в сторону. – Не можем подобраться. Мосты на Эхэ япошки взрывать не стали. Подогнали бронепоезд – представляешь, капитан?! Откуда только взяли…

Впереди действительно грохочут полевые крупповские трехдюймовки. Я вначале и не поверил своим ушам, но оказалось, тренированный слух меня не подвел. Хоть и устарели пушчонки, принятые на вооружение в начале двадцатого века, но повоевать на заключительном этапе Великой Отечественной им все же удалось, когда немцам пришлось подгребать со складов и консерваций все, до чего руки дотянутся… Собственно, как и у нас в 1941-м.

Главное, мост японцы не взорвали. Значит, есть шанс, есть. Оставляют самураи дорогу для заветных снарядов…

– Вы-то с какой части и какими силами? – запоздало уточнил майор.

– Мы – фронтовая разведка…

Я достал документы, быстро показал их комбату, после чего продолжил:

– И в распоряжении у меня ОСНАЗ, снайперы. Можем помочь подавить огневые точки. Только изобразите атаку, пока бронепоезд на простор не вышел и всех нас здесь не раздолбал.

– Разведку боем, что ли, предлагаешь, капитан?!

Майор аж поменялся в лице. «Разведка боем» только звучит браво, а на самом деле роты и батальоны, что во время Отечественной получали задачу ее провести, автоматически превращались в подразделения смертников, чьи жизни расходовались на то, чтобы выявить вражеские огневые точки…

Я терпеливо пояснил:

– Встать. Пробежать десяток метров от силы. Залечь. После пусть ваши пулеметчики хорошенько прижмут японские расчеты, а мои снайперы заткнут японских. У меня бойцы с флотскими «светками», скорострельность высокая…

Майор, немного подумав, протянул мне руку.

– Василий Головко.

Я крепко ее сжал, поняв, что это и есть ответ:

– Вот и встретились мы с тобой, тезка! Вы только дайте мне пяток минут рассредоточить снайперские пары и патронов автоматных подкиньте.

– Добро…

Ровно пять минут спустя над путями раздался зычный крик комбата:

– Батальо-о-он! За мной!

– Урааа! – дружно прогремело над станцией.

Бойцы действительно совершили короткий, десятиметровый рывок – увы, не без потерь. Но прежде всего активизировались снайперы, и тотчас включились бойцы Володи; часто защелкали их самозарядки, уверенно выбивая врагов каждой пулей… Одновременно началась дуэль пулеметчиков. Поначалу японцам удалось подавить пару наших расчетов (все же самураи облюбовали надежные, хорошо укрытые позиции), но как только на них перенесли огонь наши снайперские пары, вражеский огонь заметно ослаб.

Майор воспользовался моментом и тотчас поднял батальон уже в настоящую атаку. Упали несколько бойцов, но большинство стрелков сумели перемахнуть сразу несколько путей подряд, сближаясь с противником… Рванули в атаку и мои бойцы, стреляя по вспышкам, а метров за тридцать пять до японцев мы залегли за бровкой земляного полотна, словно за бруствером, принявшись тренированно метать в самураев эргэшки.

Сжав усики и свободно вытащив предохранительную чеку за кольцо, я отпустил спусковую скобу, быстро проговорив про себя «двадцать два, двадцать два», после чего метнул гранату к японцам. Время замедления РГ-42 от трех до четырех секунд, а бросил я ее с секундной задержкой… Так что рванула она, едва коснувшись земли.

– А-а-а-а!!! – кто-то закричал от боли, получив свою долю осколков.

С задержкой метают гранаты и прочие бойцы моей группы. Эргэшки взрываются каскадом, едва ли не полноценной канонадой, доставая самураев за их укрытиями…

После такой артподготовки я был уверен, что уцелевшие японцы покатятся назад, но нет, враг оказался достаточно стоек, чтобы ринуться в самоубийственную атаку, пытаясь, скорее, сохранить лицо, свою «честь», густо замаранную военными преступлениями.

– Банза-а-ай!

– Ура-а-а!!!!!

На нашем участке японцы просто не успели до нас добежать – самураев смел автоматический огонь на кинжальной дистанции. Да и опытные, умелые в рукопашной бойцы батальона не заметили щуплых япошек в короткой штыковой…

– Ну спасибо, тезка! Крепко выручили!

Я кивнул поблагодарившему меня майору, уводя своих людей в сторону товарных составов. Но стоило нам пробежать всего сотню-другую метров, как мы увидели бронепоезд, медленно двигавшийся к выходным стрелкам, и тянущийся вслед за ним груженый состав…

А еще «тридцатьчетверку», перегородившую японцам путь и открывшую огонь по бронепоезду.

Вот только последний отвечает сразу из четырех орудий…

Заметили мы и второй танк, вырвавшийся вперед, но теперь медленно откатывающийся назад, хаотично поливая все пространство перед собой густыми очередями спаренного ДТ. «Коробочка» не могла войти на станцию без десанта, но пехотное сопровождение или уничтожено, или отстало… На что я очень надеюсь. А вот сам танк теперь преследуют сразу несколько сухопутных камикадзе, довольно грамотно прячась за откосом путей и сближаясь с «тридцатьчетверкой» с флангов…

– Володя, помогите танкистам!

Старший снайперов согласно кивнул, залегая у путей; его примеру последовали прочие стрелки с оптикой. Вновь застучали хлесткие выстрелы СВТ, быстро охладив пыл раздухарившихся было камикадзе, а на путях показался еще один танк.

Это все хорошо, вот только бронепоезд, как видно, пробивает дорогу составу именно с химическим оружием. Наверняка с ним! И ведь ничем уже не остановишь, добежать не успеем…

– Пулеметчики, бейте трассирующими и бронебойно-зажигательными по локомотиву уходящего состава! Глядишь, зацепим бригаду!

Сам я поспешно зарядил ракетницу красной сигнальной ракетой и выстрелил в сторону локомотива уходящего поезда, потом еще раз. Открыли огонь оба ручных пулемета, пытаясь достать бригаду на слишком большой для себя дистанции – более восьмисот метров…

Но танкисты меня поняли. Разбившая один броневагон и уже «разутая» ответным огнем «тридцатьчетверка» вдруг развернула башню и точно всадила бронебойную болванку в ничем не защищенный паровоз грузового поезда.

– Вперед, братцы, вперед!!!

Мы со всех ног рванули к быстро теряющему скорость составу через пути, уже не обращая внимания на свистящие вокруг пули и грохот взрывов впереди. По бронепоезду заговорили еще два танка, быстро перемалывая ход боя в свою пользу. Кажется, японским пулеметчикам (если они вообще есть) уже не до нас.

Густой пар из разбитого болванкой котла ненадолго закрыл нас от вражеских глаз… Я первым подбежал к дверям ближнего товарного вагона, за мной подоспел один из морпехов.

– Сбивай! – крикнул я матросу.

Тяжелый приклад ППШ со второго удара сбил навесной замок. Рывок – и двери вагона разъехались в разные стороны, открыв моему взору ящики с уже знакомыми японскими иероглифами.

– То, что мы ищем! – подтвердил запыхавшийся Чан.

– Дима, Паша – тормозные башмаки, срочно под вагоны! – скомандовал я. – Нельзя дать составу укатиться в любую из сторон! Не дай бог, сдетонируют химзаряды!

Оба офицера согласно кивнули, принявшись организовывать своих бойцов, а я поспешил вперед с уже ноющим, предчувствующим беду сердцем…

Нет, чуда не случилось. Разбитый бронепоезд замер с горящим, сошедшим с рельсов локомотивом, три его артиллерийских вагона уничтожены, а экипаж добивает пара «тридцатьчетверок».

Первым вступивший в безнадежную схватку и так крепко выручивший нас танк горит. Горит с задраенными люками. Героический экипаж спас многих наших ребят, даже не зная, за что жертвует жизнями в обездвиженной, а значит, обреченной «коробочке»…

Сквозь какофонию выстрелов и взрывов на станции я вдруг отчетливо услышал пение соловья, вроде как отпевшего еще по весне… Быть может, мне только показалось, что я его услышал? Но в тот же миг я почувствовал, что по правой щеке бежит одинокая, непослушная слеза.

Покойтесь с миром, братья. Царствие небесное вы точно заслужили…

Ведь «Нет больше той любви, аще кто положит душу свою за други своя».

И вновь дороги, пыль и зной… Впрочем, зной мне нравится больше: зной – это, прежде всего, лето, а не бесконечная осенне-весенняя слякоть или зимние сугробы по колено!

Впрочем, не мне говорить про зной… Вон бойцы Забайкальского фронта запросто перемахнули пустыню Гоби и вышли к Большому Хингану до того, как удобные оборонительные позиции заняли японцы. Каково? Самураи считали, что никто не рискнет двигаться под палящим солнцем пустыни. И уж тем более не могли поверить, что хребет Большой Хинган могут пройти танки. Танки! Саперы, как я слышал, сконструировали такую систему блоков, тросов и рычагов, что наши «коробочки» сами затаскивали себя на высоту, – увы, подробностей и деталей я не знаю. Как не знаю и о том, пошли ли через Хинган новенькие Т-34-85 с усиленной до 9 сантиметров башенной броней и возросшей на 6 тонн массой – всего 32 тонны стали, не считая экипажа, боезапаса и топлива. Возможно, что через хребет двинули сильно устаревшие, но все еще используемые на Дальнем Востоке «бэтэшки»… Но и БТ-5 или БТ-7, как ни крути, являются танками, и вполне хорошими танками на фоне японских машин! И когда они появились в глубоком тылу Квантунской армии, деморализованные гарнизоны самураев начали сдаваться с минимальным сопротивлением…

То ли дело гарнизон Муданьцзяна! По слухам, японским смертникам удалось поджечь довольно много наших «тридцатьчетверок». А яростно сопротивляющиеся самураи не только отбили первую попытку бойцов 26-го стрелкового корпуса овладеть городом, но и вовсе отбросили его на десяток километров…

Жарко там было. Очень жарко. И труднопроходимая местность, и сильные укрепления, и фанатично дерущиеся японцы – все сложилось один к одному. Про потери наши, как всегда, отмалчиваются, но потери, очевидно, серьезные, речь наверняка идет даже не о сотнях, а о тысячах советских воинов… Убитых и раненых.

Пожалуй, самое обидное, что император Хирохито приказал сложить оружие еще 14 августа. Фактически же гарнизон Муданьцзяна яростно сопротивлялся до 16-го, и только 17-го японцы начали массово сдаваться в плен, потеряв город и осознав, что наши танки вышли в глубокие тылы их армии. Да и наступление Первого Дальневосточного фронта на Харбин и Гирин пошло уже совсем иными темпами…

Говорят, кстати, что наши десантники уже там – имею в виду тот же Харбин, Гирин и Хэйдзе. И ведь не побоялись же залезть волку в пасть! По слухам, высаживаются десантники прямо на японских аэродромах, силами от роты до батальона, а прикрывают высадку истребители и штурмовики, висящие в небе и прямо говорящие о том, что «только попробуй тронь десант»! Вроде как до активной стрельбы у наших еще не доходило… Старшие японские офицеры пусть и со скрипом, но идут на переговоры, в ходе которых с еще большим скрипом принимают решение «выполнить волю императора».

И все же… Все же стреляют. Пока еще стреляют, даже в тылу наступающих войск. Не все японские офицеры решились сложить оружие, и самые фанатичные продолжают бессмысленное сопротивление, все же уносящее жизни наших ребят. Ну а кто-то просто не получил приказа императора…

Да что далеко ходить?! Вон вчера, прямо на наших глазах состоялся полноценный воздушный бой! Отчаянный японский пилот – может быть, даже камикадзе – умело зашел со стороны солнца и спикировал на идущую впереди нас колонну, ударив из пулеметов и сбросив бомбы уже у самой земли! Не ожидавшие налета бойцы спохватились слишком поздно, пришлось залегать у самой обочины дороги… А молодняк из пополнения, незнакомый с ударами с воздуха, бросился бежать во все стороны – так новобранцам и досталось больше всего осколков от разрывов авиабомб.

Правда, разгуляться самураю никто не дал: пара «ишачков», следующая в воздушном прикрытии, очень быстро догнала японца и вступила с ним в бой. Самурай, надо признать, дрался отчаянно, не уклоняясь от боя. Сумел вовремя развернуться к «ишачкам» и встретить их плотным пулеметным огнем на сближении… Ответные пулеметно-пушечные очереди «соколов» разнесли японский самолет прямо в небе. Пилот погиб – купола парашюта никто не видел, а при падении с высоты в несколько сотен метров люди не выживают, даже если им посчастливилось избежать ранения в воздушном бою… Но и один из «ишачков» натужно потянулся в сторону аэродрома после короткой схватки; истребитель тоже задымил.

Хороший урок получили все – и летуны, и пехотинцы. Враг не разбит окончательно, враг все еще опасен! И может болезненно огрызнуться в любой момент… Не иначе именно поэтому сейчас я услышал знакомый лязг танковых гусениц прежде, чем на дороге впереди нас встал разрыв осколочно-фугасного снаряда, подбросившего вверх фонтан земли и тела двух пехотинцев…

– Батарея, к бою!!!

Ездовые мгновенно осадили испуганно заржавших после первого взрыва лошадей, заряжающие и командиры орудий бросились к снарядным передкам, а остальные члены расчетов принялись спешно отцеплять станины орудий уже от передков. Я же спрыгнул с Гнедого, командирского коня, прижав окуляры бинокля к глазам… Зевнули, опять зевнули!

Впрочем, вовремя разглядеть откуда ни возьмись появившиеся японские «коробочки», вышедшие к дороге по петляющей по пролеску проселочной грунтовке, было нереально. Разве что посылать разведку на каждое ответвление дороги? Так ведь и это нереально, не напасешься разведчиков…

Не так сильны японские боевые машины, бронирование противопульное «сорокапятка» возьмет на раз. Вот только батарею нужно успеть развернуть, чтобы встретить противника, а танкистам достаточно довернуть башню в нашу сторону и ударить осколочно-фугасным хотя бы рядом с расчетами… Сейчас все решает время.

– Быстрее, братцы, быстрее! Сейчас на дорогу выкатят, нас заметят – и все, тушите свет!

Практически синхронно ударили еще две танковые пушки, стегнули плотными очередями курсовые пулеметы. Судя по звукам выстрелов, первым ударило 57-миллиметровое орудие, затем пара легких 37-миллиметровых. Я не ошибся. Из посадок показались три танка: средний «Чи-Ха» и два легких «Ха-Го», следующих по пятам… А за ними в самоубийственную атаку ринулось не меньше взвода японцев. Взводом на целый батальон!

Впрочем, у немцев в начале войны проходило всякое. Вооруженные автоматическим оружием десантники кампфгрупп неплохо защищали свои «коробочки» от гранатометчиков, вооруженных лишь бутылками с КС и «ворошиловскими килограммами», а взвод фашистских панцеров вполне мог раздавить на марше и целый батальон, коли не было у него артиллерийского прикрытия…

Но 1941-й год остался далеко в прошлом, нам противостоят не матерые ветераны вермахта, а у батальона есть артиллерийское прикрытие. Правда, мои орлы еще не успели развернуть батарею, все происходит слишком быстро… Но и пехота наша уже далеко не так беззуба, как четыре года назад: грамотно залегшие ветераны тотчас открыли плотный огонь по японской пехоте, подав пример новичкам. Очереди сразу нескольких ручных ДП прижали самураев за считаные секунды, после чего пулеметчики перенесли огонь на смотровые щели вражеских танков; с небольшим отрывом включились в бой расчеты бронебойщиков.

Японцы сделали ставку на внезапность, подобравшись достаточно близко к маршевой колонне РККА под прикрытием посадок. После того как танки самураев вышли на открытую местность, им осталось всего метров триста до дороги. И ставка это отчасти сыграла – первые, довольно точные орудийные выстрелы нашли цели среди не успевших залечь бойцов…

Но противотанковое ружье Дегтярева пробивает тридцать пять миллиметров брони за триста метров. Пусть под прямым углом по нормали, но лобовая броня «Ха-Го» составляет всего двенадцать миллиметров, у «Чи-Ха» чуть побольше, двадцать семь миллиметров…

Первым дернулся, словно налетел на какое-то препятствие, «средний» японский танк. Бронебои, правда, немного промазали впопыхах – пуля калибра 14,5 миллиметра лишь сорвала гусеницу и повредила правый передний каток. Но и этого оказалось достаточно, чтобы обездвижить вражескую машину.

В свою очередь, один из легкачей, заметив главную для себя опасность, развернулся в сторону батареи, подставив бронебоям борт, а те не упустили возможности воспользоваться столь щедрым подарком! Зеленый трассер уткнулся в моторное отделение, прошив тонкую кормовую броню японского танка, тотчас ярко полыхнула вспышка бензинового двигателя… Несмотря на это, танк все же выстрелил – и легкий осколочный снаряд рванул с небольшим недолетом до орудия Филатова. Все же слишком легкий, чтобы нанести урон, не попав точно в цель…

Мертво замер и второй «Ха-Го» – бронебойщики вскрыли броню точно напротив места механика водителя. Спустя несколько секунд из бреши потянулась поначалу тонкая струйка дыма. Как видно, 14,5-миллиметровая пуля прошила не только броневой лист и тело мехвода, но и тонкую перегородку моторного отделения, вызвав пока лишь начинающийся пожар. Моя догадка подтвердилась в следующую пару секунд: открылся башенный люк, сквозь который попытался выбраться наружу оставшийся экипаж, задыхающийся от густого дыма… Спастись им, однако, не удалось…

Отыгрываясь за внезапный удар, пережитый страх и уже погибших товарищей, пулеметчики скрестили трассы на японских танкистах. Командир рухнул на броню, прошитый веером пуль, а промедлившего техника-стрелка догнал тугой столб пламени, вырвавшийся из люка. Человек беззвучно исчез в огне…

Схожая судьба досталась экипажу и первой подбитой машины. Разве что по танкистам ударили из карабинов ездовые моей батареи, и одному японцу все же удалось уйти…

Всем хорошо противотанковое ружье Дегтярева – не очень тяжелое (семнадцать килограммов против пятидесяти у японского «Тип 97»), мобильное, крайне простое в освоении и использовании, обладает отличной кучностью, дальностью боя. И, конечно же, хорошей пробивной мощью для данного класса оружия… Да, уже летом 1942-го результативность отечественных противотанковых ружей в борьбе с немецкими пацерами заметно упала, но ПТРД и ПТРС эффективно использовались против легкой бронетехники, да и по-прежнему поражали ходовую всех немецких машин. В итоге фрицам пришлось закрывать ее дополнительными броневыми экранами… Использовали ПТРД и против самолетов, а особенно эффективно в качестве штурмового ружья, вынося амбразуры огневых точек и подавляя пулеметы.

И все же у противотанкового ружья Дегтярева есть свои недостатки. Довольно громоздкое, оно хорошо заметно танковым экипажам, а дульный тормоз демаскирует расчет пыльным облачком при каждом выстреле… Экипаж «среднего» японского танка «Чи-Ха» понял, кто повредил ходовую, получил вторую пуль в лоб, но та срикошетила от установленной под наклоном брони. «Коробочка» успела выстрелить в ответ – и куда более солидный 57-миллиметровый осколочный снаряд накрыл один из расчетов бронебойщиков; в воздух взлетело лишь искореженное, погнутое ружье…

– Батарея, бронебойными – огонь!!!

Слитным залпом грохнули все три исправных орудия. Но, опережая звук выстрела, две бронебойные, малиновые от жара на разгоне болванки угодили точно в танк, пробив башенную и бортовую броню моторного отделения. По глазам ударила чересчур яркая вспышка мгновенно полыхнувшего бензина, а секунду спустя оглушительно рванул боезапас, подбросив башню «Чи-Ха» высоко в воздух…

– По пехоте, картечью, по готовности – огонь!

…Всего через пять минут все было кончено. Остатки недобитой нами японской пехоты (менее половины отделения) откатились в посадки, а все три танка остались неподвижно гореть на опушке, угрюмыми памятниками бесславно погибшим экипажам… Вот ради чего они сражались на чужой, оккупированной и разграбленной земле, ради чего погибли за тысячу километров от дома?!

Я понимаю наших танкистов и летчиков, шедших на таран в первые дни войны и вступавших в безнадежные схватки с многократно превосходящим противником. Ведь они воевали за ОТЕЧЕСТВО, они защищали свою землю и близких от вторжения ВРАГА. Пусть в первые дни Великой Отечественной никто еще не знал, насколько бесчеловечным и садистки жестоким был этот новый враг, разительно отличавшийся от кайзеровской армии Германской войны… Но к чему теперь все эти неуклюжие, бессмысленные подвиги самураев, имеющих прямой приказ сложить оружие?!

Словно подслушав мои мысли, старшина Глухов коротко ответил:

– Может, они и не получили приказа императора?

Я невольно обратил внимание на то, как бывалый командир орудия нервно свернул самокрутку дрожащими пальцами и жадно затянулся пахучим, едким дымом махорки. Н-да… Ведь все могло сложиться иначе, успей мы пройти еще четыреста метров до развилки с сельской грунтовкой. Или же подойди японские танки к дороге чуть позже – всего на пять, самое большее на десять минут. Оторопь берет! Заметив пушки смертельно опасной для себя противотанковой батареи, японцы наверняка сосредоточили бы на нас огонь, пока мы бы спешно пытались развернуть «сорокапятки»… Это был бы не бой, избиение батареи уже бывалых, повоевавших артиллеристов, сгинувших ПОСЛЕ победы! Причем победы двойной – ведь не только Германия капитулировала, уже и сам император Хирохито приказал своим самураям сдаваться! А эти все одно воюют – гибнут, но успевают прихватить с собой несколько жизней наших бойцов…

Самого оторопь берет от подобных мыслей, и пальцы невольно подрагивают. Не иначе вновь меня Господь от смерти отвел…

В управлении военной полиции Муданьцзяна (кэмпэйтай) ожидаемо обнаружился только пепел. А ведь именно кэмпэйтай по данным разведки контролировала деятельность японских лабораторий, создающих биологическое оружие…

Прибывший в город к концу штурма майор Павлов хлопнул раскрытой ладонью по столу со сгоревшими бумагами:

– Успели сжечь все документы и сбежать, сволочи!

Я устало опустился на одинокий стул у черной от пламени стены.

– Это было ожидаемо. Странно, если бы военные преступники сохранили документальные свидетельства о своих «подвигах» во время штурма города.

Майору осталось только устало кивнуть:

– Это, конечно, все верно… Но захвати мы кого из старших офицеров в плен, он мог бы рассказать очень много интересного, что помогло бы нам в дальнейшем.

– Ну старшие офицеры наверняка покинули город заранее, а вот средний командирский состав, непосредственные исполнители – они или мертвы, или в плену. Только под личинами простых военнослужащих.

И вновь Павлов согласно кивнул и пригладил растрепавшиеся волосы:

– И снова верно, но на фильтрацию могут уйти целые недели, а времени у нас нет. Пришел приказ, Василий – ваша сводная группа срочно отправляется на аэродром. Оттуда отбываете в Харбин.

– А его уже взяли? – чуть не подскочил я.

– Не совсем. Ранее в город уже была отправлена рота десантников, охраняющих генерал-майора Шелахова, прибывшего для переговоров. Но он запросил подкрепление, в этот раз отправим полноценный батальон. Впрочем, ситуация нам благоприятствует – в городе уже сформирован крупный отряд ШОХа – Штаба обороны Харбина… Собственно говоря, агент с позывным «Купец» занимается там подпольной работой с прошлого года. Сейчас под его началом собралась полноценная бригада – до трех тысяч человек только русских, не считая корейцев, китайцев и поляков. Там даже «бывшие» из бюро по делам эмигрантов, ранее работавшие на японцев, служат, причем в большом числе.

Я присвистнул. Нас инструктировали, что в китайских городах работает советская агентура, но чтобы такие успехи? Да еще ведь и привлекли эмигрантов из БРЭМа…

– Как мне сообщили, они уже патрулируют важные объекты: казармы, здания штаба и разведки. Так что вам будет оказана вся возможная помощь… Так вот, по агентурным донесениям, один из сотрудников биологической лаборатории, и не какой-нибудь санитар или охранник, а причастный к бесчеловечным экспериментам и владеющий информацией «доктор», находится именно в Харбине. Возьмете его, допросите жестко, но чтобы остался жив. Он должен раскрыть вам местоположение лаборатории и назвать иных, ключевых участников проекта. Возможно, удастся узнать что-то и про обличающие японцев документы. Да-да, я понимаю, что для них это приговор… Но и банально сжечь все медицинские наработки, все результаты своих трудов за столько лет японцы не могли. Наверняка подготовили тайники, а там, помимо документов, могут найтись и сами образцы биологического оружия.

За окном довольно близко раздались выстрелы, прервавшие речь майора. Что поделать – в городе еще остались разрозненные группы японских солдат, не сложивших оружие. Периодически на них натыкаются патрули, и тогда происходят короткие огневые столкновения… Вот и сейчас грохот очередей скорострельных ППШ быстро заглушил нестройные выстрелы нескольких японских винтовок.

– В Харбине вас встретит человек из ШОХа, у них должна быть информация о докторе.

– Так почему тогда сами его не возьмут?

– Потому что!

Майор в раздражении аж хлопнул ладонью по столу, но после пришел в себя:

– Потому что в ШОХ сейчас состоят русские и китайцы, члены семей которых, а также знакомые и близкие, пострадали от действий японцев, служащих в секретном отряде. У них есть свой личный счет к ним, «доктора» могут просто прибить сгоряча! Кроме того, мы не можем доверять и эмигрантам из БРЭМа – предали один раз, другой, предадут и в третий, и в четвертый. Кто знает, возможно, союзники уже работают с ними. А американцы заинтересованы в японских наработках по биологическому оружию… Так что – собирай группу и выдвигайтесь на аэродром. Вас ждут.

Я резко выпрямился, по-уставному вскинув руку к голове:

– Есть!

– С богом, ребята… И да, Василий, чуть не забыл – агент Конюх выходит из состава твоей группы, у него теперь иные задачи.

Мне осталось только согласно кивнуть.

…В транспортные Ли-2 спешно грузятся более трех сотен десантников. В состав боевых групп вошли: огнеметчики, саперы, минометчики, разведка, радисты и военные переводчики. Правда, это не совсем профильные десантники-парашютисты. В Харбин отправляют бойцов мотоштурмовой инженерно-саперной бригады, и прыгать из них никто не будет, нас просто выгрузят на местном аэродроме. Немного даже жаль…

Хотя, конечно, я жалею о самом моменте прыжка, а не о десантировании во вражеский тыл, где тебя в любой момент может высветить луч прожекторы, а там уж догонят и пулеметно-пушечные трассы… Моей группе с немногочисленными высадками везло, а вот когда проводили Днепровский десант, было жарко. Очень жарко! Мало того, что часть десантников снесло в уже холодную реку, где было крайне тяжело освободиться от тянущего на дно парашюта, так ведь отдельные группы в буквальном смысле спустились на головы немцам в глубине укрепрайонов. Короче, ужас… Правда, если японцы решатся подковать транспортники зенитной артиллерией и пулеметами, нам тоже мало не покажется, но не должны. Все-таки Ли-2 будут сопровождать и штурмовики-«илюшины» Ил-2, не просто так прозванные немцами «мясорубкой», и истребители-бомбардировщики Як-9 с бомбовой нагрузкой.

Нет, встречать нас японские ПВО точно не осмелятся…

Если только среди офицеров-зенитчиков нет конченых «самураев», стремящихся как можно более славно погибнуть!

Группа разместилась довольно быстро, и наш самолет вскоре двинулся по взлетке, стремительно набирая скорость… Я выдохнул, как только шасси Ли-2 оторвались от земли, но тотчас привычно закрутило живот. Самолет набирает высоту…

Отправляемся, по сути, в неизвестность и слегка нервирует, что заниматься придется агентурной работой. Это уже не фронтовая разведка, когда нужно просто добыть языка или уточнить расположение огневых точек противника, и даже не «специальные» задания вроде последних двух. Встреча с представителями ШОХа… И ведь еще неизвестно, как эмигранты помогать нам будут и захотят ли вообще помогать по-настоящему? Затем поиск «доктора», затем силовой захват… И опять же нужно обязательно взять его живым, а, по возможности, и не раненым. Но если у него есть охрана, – а она наверняка имеется! – если начнется стрельба…

Роящиеся в голове мысли сильно мешают расслабиться. Следует прислушаться к совету Сереги: решать проблемы по мере их поступления. А мы пока даже еще не сели на аэродром…

Перед вылетом погода несколько испортилась, небо затянуло серой пеленой слоистых облаков. Но когда мягко идущий борт поднялся повыше, в иллюминаторы заглянуло яркое солнце, подсветившее словно ватные облака под ногами… Красиво.

Рядом со мной прикорнул Сергей. Я невольно позавидовал его способности переключаться. Как радио, ни дать не взять: щелкнул рубильником – боевой режим, щелкнул еще – режим мирной жизни. Мне бы так…

Володя тоже спит, запрокинув голову, прикрыл глаза Леха. А вот Паша с Димой напряженно вглядываются в иллюминаторы, словно уже ожидают белых облачков зенитных разрывов, преграждающих нам путь… Вот он, командирский удел – вечно беспокоиться о выполнении боевой задачи и о своих подчиненных, каждый раз предполагая худший из возможных вариантов развития событий!

Ладно, чему быть, того, как говорится, не миновать… – Мы сейчас все равно повлиять ни на что не можем. Так что попробую и сам закрыть глаза…

Заснул на удивление крепко, практически без снов. Разве что пару раз на периферии всплыл образ Линь… А прервал мой сон бортмеханик:

– Пятнадцать минут до высадки! Приготовьтесь, орлы, от самураев чего угодно можно ждать!

Серега открыл глаза одновременно со мной, после чего легонько толкнул все еще спящего чукчу.

– Что там? – пространно спросил тот.

– Скоро высадка, – ответил я, отгоняя от себя тревожные мысли о возможном предстоящем бое прямо на простреливаемом со всех сторон аэродроме, без укрытий. Ладно, бог не выдаст…

В транспортном отсеке самолета зажглась сигнальная лампочка.

– Приготовиться.

Самолет начал ощутимо снижать высоту.

– Минута! – скомандовал механик.

– Если сейчас даже не пытаются сбить, то внизу будет еще легче, Вася, – приободрил меня неунывающий Сергей.

Я согласно кивнул, почуяв, что шасси заходящего на посадку самолета довольно мягко коснулись бетонной полосы. Я всмотрелся в иллюминатор – японцев не видно. Первой волны десанта, правда, тоже… Скорость нашего транспорта очень быстро снижается – и вскоре Ли-2 замер на месте.

– Пошли! Пошли! – откинул дверь механик.

Мы выскочили первыми, за нами остальной десант, готовые стрелять на поражение в ответ… Но у здания командного пункта полетов увидели бойцов первой волны десанта.

К зданию КП начали стекаться группы с остальных транспортников, к нам вышел подполковник Забелин, непосредственно командующий операцией. Генерал-майор Шелахов осуществлял только общее командование, но, прежде всего, являлся парламентером.

– Значит так, товарищи офицеры и красноармейцы. Ситуация следующая: город контролируют силы местной самообороны, в числе которых достаточно русских людей, пусть даже и «бывших». Сейчас они готовы оказать вам всяческую помощь и поддержку, выступить в качестве проводников – никаких столкновений с ними быть не должно! Японцы же контролируют лишь стратегические объекты и на переговоры не идут… Ваша задача – занять эти объекты с минимумом потерь с обеих сторон, чем мы принудим противную сторону к переговорам. К каждой группе будут приставлены представители ШОХа, они будут выполнять функции проводников…

Только теперь я заметил десяток держащихся чуть в стороне мужиков славянской внешности в гражданском, но с винтовками «Арисака». Между тем коренастый подполковник уже принялся раздавать указания:

– Командиры десантных групп для получения задач – ко мне!

…Мы получили задачу захватить штаб одной из воинских частей японцев, находящийся за территорией аэродрома. Я не стал пытаться что-то объяснить Забелину – обстановка не соответствовала. Но штаб за территорией аэродрома может стать временной базой моей сводной группы, причем контрразведчиков и моряков я смогу оставить именно в штабе, в то время как последующее задание мы будем выполнять впятером, опираясь на гарнизон в захваченном здании… Плюс ко всему, мы сразу вышли на представителя ШОХа, а следовательно, через него сможем выйти уже на связного от Купца.

Широко улыбающийся проводник, крепкий такой, дородный детина представился Михаилом:

– Крепко ждали вас, братцы! А то кэмпэйтай япошек в последнее время крепко лютовал…

– Ждали и дождались! Ты лучше скажи, где штаб, каковы силы врага?

Сергей сразу взял быка за рога, Миша согласно кивнул:

– Штаб недалече, охрана незначительная. Да и сопротивления особого не ожидается.

Мне осталось только недоверчиво хмыкнуть:

– И почему же?

Михаил белозубо улыбнулся:

– Купец сумел распространить по всему городу информацию о том, что вся Маньчжурия уже пала и что император Хирохито приказал сложить оружие. Не все японские офицеры делились этой новостью с подчиненными, у япошек ведь далеко не все самураи по духу и убеждениям. Среди офицеров действительно хватает природных, чья родословная уходит в века, в тех понятия самурайской доблести засели крепко. А вот простым солдатам здорово промыли мозги. – Пока побеждали китайцев, это еще работало, как пошли поражения и серьезные потери, многие вспомнили, что по жизни они простые крестьяне! И что порой самураи их предкам бошки рубили за косой взгляд или не вовремя, без усердия сделанный поклон. А уж если крестьяне брали в руки хоть какое-то подобие оружия, то и подавно… Так что им вроде бы не зазорно сдаться в плен, сохранив себе жизнь. Особенно, если император приказал!

В этот раз наш проводник улыбнулся как-то криво, после чего продолжил:

– С другой стороны, в общем хаосе вашего наступления и перебоев со связью на «ура» зашла деза о том, что вся Маньчжурия пала. Собственно, мы и сами не знаем, насколько это утверждение близко к истине, особого вранья и нет… В общем, некоторые свои объекты японцы начали сдавать без боя даже нам, еще до вашего прибытия. Но расслабляться все же не стоит – всякое возможно…

– Согласен.

Словно в подтверждение последних слов проводника, впереди раздался выстрел. Потом еще и еще, стали бить уже очередями – прямо по нашему курсу.

– Оружие к бою! Держимся правой стороны улицы, Паша – отправь пару человек головным дозором, снайперы прикрывают!

Мы продвинулись всего на сотню метров, прежде чем за поворотом улицы показалось искомое здание штаба и из верхнего окна, что справа, в нашу сторону ударили короткие пулеметные очереди. Что важно, до поры выстрелы раздавались, как кажется, внутри здания…

– Снайперы! Заткнуть пулеметчиков, а после бить по любым вспышкам из окон! Когда огонь затихнет, обходим с флангов и заходим внутрь. Паша – левое крыло, Дима – правое! Офицеров по возможности вязать…

Не успел я закончить свою речь, как раздались два хлестких выстрела СВТ – первым на мой приказ среагировал Володя. Стрекотание пулемета тотчас затихло, а чукча коротко произнес:

– Оба номера.

Я согласно кивнул.

– Все, пошли!

Из окон по нам больше никто не стрелял. Мы влетели в двери штаба, готовые открыть огонь на любое движение, но по обеим стенам коридора в рядок в поясном поклоне замерли японцы, сложившие оружие у своих ног.

– Чан, спроси где командиры, – попросил я сержанта. Тот перевел.

Японец, стоящий поближе ко входу, что-то быстро-быстро затараторил.

– Говорит, он с русскими, у себя, – мгновенно перевел Чан.

– С какими русскими? – удивился я.

– Может, Купец уже своих орлов послал, увидев высадку десанта? – предположил Миша.

– Ну веди, знакомь, – я шагнул вперед, пожав плечами. – Леха, соберите оружие и приглядите за пленными. В оба глаза!

– Есть, командир. Все сделаю в лучшем виде.

Леха и подоспевшие следом флотские начали собирать винтовки и мечи под прикрытием замершего снайпера.

– Сергей, за мной.

Проходя по длинному коридору, мы заметили обезглавленное тело в луже крови.

– Это так Купец работает? – спросил я Мишу.

– Да ты что, капитан. Это сэппуку. Старинная самурайская традиция. Добровольный уход из жизни. Не все японские офицеры готовы принять позор поражения.

– А голову он сам себе оттяпал?

– Нет, он только взрезает себе живот, а специально выбранный им человек – кайсяку – сносит ему голову, чтобы не множить его страдания.

– Вдохновляет, – вздохнул я.

Про харакири вроде когда-то уже слышал, но там самоубийца просто пронзает себя клинком. А здесь еще и бошки рубят… Интересно, отличие сэппуку от харакири в отрубленной голове и заключается?

Вскоре мы подошли к крепкой, массивной двери начальника штаба, но постучать не успели – изнутри раздалось приглушенное:

– Войдите.

В просторном помещении находится шесть человек – помимо нас. Трое японцев и трое людей в штатском, все славяне.

– Товарищ Купец? – спросил я у седого мужчины, показавшегося мне старшим среди шоховцев.

– Нет, что вы. Степан Иванович Колокольников, – улыбнулся седой. – Мы люди маленькие. Были когда-то в одном звании с вами. Правда, звезд на погонах в мое время было поменьше.

Понятно, этот из бывших. Ну да неважно. Главное, что сейчас мы на одной стороне.

– По глазам вижу, сомневаетесь. Понимаю. Но я в советской агентуре с тридцать седьмого. И то, что мы когда-то проиграли большевикам, не значит, что мы не поддержим свою Родину в случае опасности!

Пафосно, конечно, но, как кажется, отставной капитан действительно верит в то, о чем говорит. Я согласно кивнул, после чего уточнил:

– Давно захватили объект?

– С полчаса назад. Как только увидели заветные звезды на крыльях, – улыбнулся капитан.

– Спасибо. Но, как я понял по стрельбе пулеметчиков, не все прошло гладко?

Колокольников только хмыкнул.

– Мы пришли сюда в качестве переговорщиков и посредников, так что пустили нас без боя. Сам генерал-лейтенант не лишен здравого смысла, и, когда началась высадка второй волны десанта, он понял, что дальнейшее сопротивление уже не имеет никакой целесообразности… Тем более, есть же приказ императора Хирохито. Впрочем, не все офицеры штаба приняли поражение. Один сделал сэппуку, еще четверо схватились за оружие, мои люди были вынуждены вступить с ними в бой… Потеряв пару человек, уцелевшие забаррикадировались в дальнем кабинете, но, как я понял, ваши снайперы решили задачу еще на подступах к штабу?

– Верно, – я легонько скривился при воспоминании о самоубийце, после чего уточнил: – А что насчет генерал-лейтенанта? Кем он является?

– Генерал-лейтенант Хата. Начальник штаба Квантунской армии.

Мои брови невольно поползли наверх. Без боя взять в плен начальника штаба всей Квантунской армии!

В дверь постучали.

– Вася! – заскочил Паша. – Они все сложили оружие. Только один хотел себя подорвать, так его свои же и скрутили. Я выставил караул, чтобы пленные ничего не учудили. И оружие собрал.

– Молодец, Павел. И да, знакомься… – я указал на стул с генералом. – Цельный начальник штаба!

Павел оправился и по-уставному козырнул генерал-лейтенанту. Генерал же привстал и поклонился, его офицеры склонились вслед за ним.

– Что ж они его без боя сдали? – повторил мои мысли разведчик.

– Это спасибо товарищам, – кивнул я на Степана. – А теперь принимай добычу. Отконвоируешь генерала и старших офицеров на аэродром, Дмитрий останется контролировать здание штаба, вы потом также сюда подтягивайтесь. А моя группа следует в город… Только нам, Степан Иванович, переодеться бы, чтобы не смущать до поры до времени местное население и японских солдат.

– Здесь есть гражданская одежда, – кивнул отставной капитан. – Правда, я не знаю, подойдет ли она по размеру. Сами видите, японцы по комплекции щуплее русаков будут. Ну так и мы поможем, чем сможем.

– Спасибо!

Я с чувством поблагодарил своего нового знакомого, а Паша уже сделал шаг по направлению к начальнику штаба, как вдруг Хата что-то быстро произнес.

– Он говорит, что будет вести переговоры об официальной сдаче с офицером ранга не меньшим, чем генерал! – перевел Степан.

– Ишь ты, – улыбнулся я. – Скажи ему, что на КП аэродрома его встретит старший офицер, равный по званию – генерал-майор Шелахов!

Услышав перевод, Хата потемнел лицом – возможно, надеялся уцепиться за эту формальность, словно утопающий за соломку… Не вышло. Но японцы вновь поклонились в пояс, подчиняясь судьбе, а Павел сделал приглашающий жест рукой:

– Ну, все, товар… господин генерал, я провожу вас со своими людьми до аэродрома.

…Подходящую одежду мы все-таки нашли. Не так быстро, как Володя и Леха, сегодня средний рост сыграл им на руку. А вот мы с Серегой помучились, раскидывая пиджаки и брюки, но с помощью эмигрантов из ШОХа сумели подобрать полноценные костюмы.

– Теперь сойдете за местных, – улыбнулся Степан, без особых деталей посвященный в наше задание (я был вынужден попросить его о встрече со связным от Купца). – Искомый вами человек, возможно, еще появится в штабе местных кэмпэйтай, но следить за этим зданием необходимо очень осторожно из-за отрядов.

– Отрядов? – переспросил я.

– Российские воинские отряды, – скрипнул зубами Степан. – Радикалы из бывшей бригады Асано, чтоб им пусто было! Кто-то, конечно, покаялся и перешел к нам, но есть и идейные бойцы с большевизмом из тех, кому хоть с нечистым, но лишь бы с вами поквитаться!

– Понятно. Предатели, – кивнул я. Ну с предателями у нас будет разговор короткий.

– Я проведу вас, рядом со штабом есть чайная, там можно обустроить наблюдательный пункт. Там же вас найдет связной – я уже отправил посыльного к Купцу с сообщением о вашей группе.

Мне осталось лишь благодарно кивнуть:

– Ну, ведите нас, Степан Иванович!

Во время прогулки по улицам Харбина я словно попал в далекое прошлое. Мне вспомнился мой первый визит в Тамбов, когда я, молодой пострел, впервые увидел сей город, сохранивший налет старорежимной, губернской пасторали. Те же двух-трехэтажные особняки с изящными украшениями, высокие серые здания с зеркальными парадными входами и широкими окнами, дома для богатых арендаторов… А также замызганные деревянные и кирпичные постройки, известные как «доходные дома» для бедняков, где дети играют в крестики-нолики среди сушащегося белья и помойных ящиков.

По улицам Харбина проезжают извозчики на пролетках, важно вышагивают бородатые господа в довольно приличных костюмах… Это русская часть Харбина, заселенная первыми служащими Китайско-Восточной железной дороги еще в начале века. Во время Русско-японской войны население Харбина значительно увеличилось, а самый пик роста численности русских горожан пришелся на начало двадцатых годов, после исхода эмигрантов из СССР. Различные группы людей, включая остатки разгромленных белых войск и разного рода штатскую публику, прибыли из Сибири и Дальнего Востока в Маньчжурию и осели в Харбине. При этом некоторые русские жители Харбина даже получили советское гражданство, другие – китайское, а третьи, в основном белогвардейцы, продолжали считать себя подданными Российской империи…

Некоторые из них, к сожалению, не смогли примириться с новой действительностью и охотно участвовали в провокациях на советско-китайской границе, организованных китайскими, а затем и японскими генералами еще в тридцатых годах. Однако со временем настроение этой антисоветской части русской эмиграции изменилось… Сказалась и бесчеловечность японцев в Китае, и Великая Отечественная война, ставшая вовсе не «Крестовым походом против большевиков», а полноценной бойней за существование и выживание русского народа, носившей форму геноцида на оккупированных немцами территориях… Молочных рек с самураями не случилось, японцы поощряли лишь активно сотрудничающую верхушку наиболее реакционной части русской эмиграции. Большинство же жителей Харбина тайно слушали передачи из СССР, и каждая новость, переходя из уст в уста, мгновенно облетала город. Это и сыграло на руку штабу охраны Харбина перед нашей высадкой…

Японских солдат особо не видать, как и военных в форме Маньчжоу-Го; оказалось, что их разоружили сами самураи. В сущности, город живет своей обычной, практически мирной жизнью.

Разве что где-то на периферии постреливают…

Мы остановились на очередном перекрестке.

– Дальше штаб военной полиции, а вон, вдалеке и наша чайная, – предупредил Степан Иванович.

– Так что – выходит, прощаемся, господин капитан?

– Нравишься ты мне, товарищ капитан, – Степан добродушно усмехнулся. – Посидим вместе, попьем настоящего китайского чая, поговорим… Подождем. Побеждает ведь тот, кто умеет ждать…

Суеты на улицах по-прежнему не наблюдается, а ароматный зеленый чай в маленьких фарфоровых чашечках оказался на диво хорош. Впрочем, мы сюда пришли не чаи гонять…

– Ваш что-то беспокоит, Василий?

Внимательный, зараза… Я неопределенно повел плечом:

– Не привлечем ли мы ненужного внимания жандармов из кэмпэйтай, пока находимся здесь? Имею в виду, большая компания русских…

Степан Иванович лишь добродушно усмехнулся:

– Будьте спокойны, сударь. Японцы за последние годы здесь сильно расслабились. Русскими их не удивишь. Кроме того, им есть чем сейчас заняться… Хотя сам я несколько удивлен, что в задачи десантников не входит блокирование полицейского участка.

Я уже и сам задумался о штурме здания силами сводной группы. Вот только размеры монументального здания, колючая проволока вокруг него, обложенные мешками с песком огневые точки на въезде – все это наводит на безрадостные мысли о численности и готовности драться сотрудников военной полиции. Кроме того, наша задача – живой и здоровый «доктор». А если начнется штурм, пальба… И все-таки я решился уточнить:

– А сколько всего жандармов здесь обитает?

Капитан, невесело усмехнувшись и пригубив чайку, негромко ответил:

– Да две сотни, не меньше, плюс-минус.

– Да у нас десантников всего усиленный батальон!

Степан Иванович понимающе кивнул, но после уточнил:

– Это все понятно. С другой стороны, если мы говорим действительно о штурме, то все китайское, русское и корейское ополчение ШОХа придет вам на помощь… Кэмпэйтай здесь просто ненавидят! При этом сражаться здесь будут только они и только потому, что военные преступники не могут рассчитывать на снисхождение и почетный плен. Ни оставшийся гарнизон, ни лояльные Японии китайцы воевать не собираются… Да и дееспособность самого гарнизона вызывает сомнения – холера, знаете ли!

Я лишь отрицательно махнул головой:

– Увы, штурм не входит в число наших задач. Впрочем, вашим людям еще наверняка представится возможность свершить возмездие…

Я пригубил чая, стараясь не бросать взгляды в сторону центрального участка штаба японской военной полиции.

– Пока мы ждем, может, расскажете, как произошел раскол русской эмиграции в Харбине? Насколько сильны сейчас симпатии к Союзу?

Степан Иванович глубоко вздохнул:

– Все сложно, товарищ капитан. Судьба тех, кто родился в Харбине, пропитана горечью. Наши дети, хоть и русские по происхождению, не имели возможности познакомиться с Россией, не встретились лицом к лицу с русским народом. В то же время многие эмигранты не смогли смириться с поражением большевикам и принять новую реальность… В местных учебных заведениях детям продолжают демонстрировать карты, где единая Россия все еще состоит из губерний, в то время как уже более двадцати лет Империя разделена на социалистические республики национального состава… Мир изменился. И теперь мы должны поменяться!

Капитан вновь пригубил чая, после чего продолжил, чуть понизив голос:

– В конце концов, многие из нас приняли, что Советский Союз есть эволюция той страны, где мы родились. Да, где-то неправильная, даже страшная, но это, увы, данность. Однако же в ситуации, когда нужно помочь Родине, не может быть старых обид. А во время войны наш долг сделать все возможное для победы Отечества!

Сделав короткую паузу, Колокольников продолжил:

– Увы, не все эмигранты мыслят в подобном направлении… Самые непримиримые ждали реванша даже спустя двадцать лет. Двадцать лет! Еще в тридцать восьмом японцы сформировали в Маньчжоу-Го отряд майора Асано. Подлец Наголян рассылал письма, приглашая вновь поднять белое знамя – вместе с японцами… Вот только ни японцам, ни немцам не нужно было возрождение «белой» России – хоть под властью новоиспеченного монарха из уцелевших Романовых, хоть под рукой очередного Верховного, выступающего за «Единую и Неделимую». Немецкие нацисты рассматривали нашу страну как сырьевой придаток и богатую плодородными землями колонию, предполагая сократить население до минимума и превратить уцелевших русских в славянских рабов. Японцы также желали оторвать себе добрый кусок Дальнего Востока…

Я согласно кивнул, и Степан продолжил:

– Увы, в некоторых эмигрантах ненависть и пустые, ничем не обоснованные надежды оказались сильнее здравого смысла. Почти триста человек откликнулись на призыв Асано… Мы сразу же организовали противодействие, но японцы следили за своими выкормышами, так что нам пришлось уйти в подполье. И в то же время русским детям внушали государственную мораль – мораль прояпонского Маньчжоу-Го. Их учили, что Маньчжурия – их вторая родина, и поэтому им приходилось ежедневно поклоняться флагам Маньчжоу-Го и Японии, а также выполнять поклоны в сторону резиденции правителей обеих стран. Даже в холод и ненастье их выгоняли из холодных школьных помещений в изношенных пальто и рваной обуви к японскому храму, заставляя кланяться и там! Никакой России прошлого, никакого белого знамени! Детям внушали военный порядок – не только юношам, но и девушкам. Вопрос: против кого их готовили сражаться? Против своих же! И далеко не за «белую» идею…

Тут капитан даже чуть злорадно усмехнулся:

– Но сыновья русского народа не поддались давлению! Чем тяжелее была утесняющая нагрузка, тем громче звучали в сердцах призывы Родины. Чем больше усилий прикладывалось для создания из наших детей духовных дегенератов и холуев японцев, тем теснее они объединялись и тайком вступали в наши кружки сопротивления.

Мы немного помолчали, думая каждый о своем. А потом Колокольников уточнил:

– Я слышал, что часть бойцов русских отрядов дезертировала от японцев и сдалась советским войскам прямо с началом наступления. Правда ли это?

– Слышал такие разговоры, – подтвердил я. – Но сам не видел.

Капитан кивнул:

– Значит, приняли верное решение. Как и мы… Только поздновато, конечно… О-о-о, а вот и ваш человек!

К нашему столику неспешно подошел невысокий брюнет с невозмутимым лицом и тонкими щегольскими усиками над верхней губой. Поздоровавшись за руку со Степаном, он протянул раскрытую ладонь и мне, коротко представившись:

– Юрий.

– Василий.

Рукопожатие у новоприбывшего твердое, сам он невозмутим. Сев рядом со мной, он положил передо мной фотокарточку с крупно взятым лицом незнакомого мне японца, надо сказать, довольно неприметного, да и качество фотографии оставляло желать лучшего.

– Это наш «доктор». Кэмпэйтай его хорошо охраняют. Установить за ним неотрывную слежку не представлялось возможным – жандармы наверняка срисовали бы ее и могли запросто отрубить концы… Мы аккуратно следили только за домом и больницей, где он работал. Так вот, сегодня утром «доктора» забрали сотрудники военной полиции и с достаточно сильной охраной привезли в полицейский участок. По последним данным, он находится именно там, но здание имеет гараж в подвальном помещении, и там можно было посадить кого угодно и скрытно вывезти.

Юрий ненадолго прервался, дав мне осознать всю глубину плачевности нашего положения, после чего продолжил:

– Сегодня, с момента приземления десанта на аэродроме, два небольших конвоя военной полиции покинули участок. Все они перехвачены в городе, однако «доктора» среди эвакуируемых не было… Теперь же Купец отдал четкий приказ занять штаб кэмпэйтай с целью сохранить хотя бы часть еще не уничтоженных документов и предотвратить дальнейшее бегство военных преступников. Я не могу утверждать, что ваш «доктор» еще здесь, но мы и не узнаем об этом, пока не захватим штаб… И время дорого: чем больше тянем, тем больше документов будет уничтожено. Так что… В настоящий момент собран и готов к штурму сводный отряд русско-китайских бойцов ШОХа. Да, нам не хватает боевого опыта, но ваши люди могли бы помочь со штурмом.

Вот тебе и агентурная работа… Впрочем, теперь все встало на свои места. И выбора, как такового, у нас тоже нет.

Я согласно кивнул:

– Вы можете как-то предупредить своих людей, чтобы именно «доктору» сохранили жизнь и постарались его не ранить? Ровно как и старших офицеров жандармерии, способных сообщить нам необходимую информацию… У вас будет время ознакомить бойцов, пока подойдет моя штурмовая группа.

Юрий тяжко выдохнул через ноздри, после чего коротко ответил:

– Я понимаю ваше желание. Сделаю все от себя возможное.

– Спасибо… Алексей, иди за нашими. Бери моряков, если вернулся Дима – то и ОСНАЗ. И не забудь про наше оружие! А то с тэтэшками мы сильно не навоюем… Степан Иванович составит тебе компанию, проведет вас туда и обратно. Да и мы покинем чайную… Видимость отсюда неплохая, но жандармы все-таки что-то заподозрят, если вы вернетесь сюда с самозарядкой и ППШ в руках, хах!

…Приготовления к штурму заняли не менее часа. К зданию штаба кэмпэйтай ведут три дороги – и все они были заблокированы бойцами ШОХа за пределами видимости из участка, за поворотами улиц. Там же собрались и бойцы, изготовившиеся к штурму… Причем разбились по национальным ротам – русские, китайцы и корейцы. Чан даже попросился к своим, но я строго запретил сержанту лезть в самое пекло: чует мое сердце, переводчик нам еще потребуется! Нет, Чана в составе снайперской группы Володи я погнал на крыши – их задача подавлять огневые точки… Туда же отправились и наши штатные пулеметчики.

Павел успел вернуться, так что группа вновь целиком объединилась под моей командой. Обескураженный капитан ОСНАЗа поведал мне о японском подлоге – оказалось, что мы взяли вовсе не Хата! Представившийся им офицер был лишь наживкой, отвлекающим маневром японцев, в то время как подлинный генерал-лейтенант пытался скрытно уйти совсем с небольшой группой… Но его тоже перехватили бойцы ШОХа.

Такие вот дела…

Как бы то ни было, несмотря на многочисленность новоиспеченных союзников, вставших под мое начало, какой-никакой боевой опыт есть разве что у некоторых «бывших». Так что никаких иллюзий насчет ШОХа я не испытываю… Ударный кулак – это по-прежнему моя группа!

Впрочем, Степан все же меня удивил – его люди сумели пригнать даже пулеметную танкетку «Те-Ке», гордо именуемую японцами «малым танком».

– Курсант Машков прибыл с отрядом! – отрапортовал щупленький голубоглазый блондин, явившийся с группой бойцов, сопровождавших танкетку.

Сердце мое невольно защемило. Парень очень напомнил мне младшего брата Андрея, павшего еще год назад…

– Ничего себе вы подготовились, ребята! – развел руками Серега. – Вы где такую найти смогли?

– Японцы многое со складов не вывезли, считая ненужным, – объяснил Машков. – Но нас учили, что броня с пулеметом никогда лишней не будет.

– Я бы этих учителей расцеловал, – хохотнул Серега.

– Думаю, Степан Иванович будет против, – засмеялся курсант.

– Ладно, посмеялись и будет. Курсант – в конец колонны!

– Так мы же…

– Отставить! Выполнять!!!

Я рявкнул не хуже, чем штабные полковники, так, что Машкова буквально сдуло с моих глаз.

– Значит так, экипаж боевой машины, начинаем движение со скоростью пешего шага, никаких рывков вперед. Вашей брони должно быть достаточно, чтобы держать пули винтовочного калибра, мои снайперы заткнут пулеметчиков. Стреляете по вспышкам, цель – центральный вход!

– Есть, господин капитан!

Не обращая внимания на господина, я обернулся к группе из тридцати крепких мужиков в возрасте, вооруженных чем попало, заметил даже американский «Томпсон». Сводная офицерская группа, белоэмигранты…

– Значит так, товар… граждане бывшие. Что было в прошлом, то в прошлом и осталось, сейчас у нас один враг. Участие в штурме штаба кэмпэйтай вам однозначно зачтется, так что я рассчитываю на вас… И надеюсь, что никто из моих ребят не падет от «дружественного» огня в спину. Если что – мои снайперы и пулеметчики на крыше!

– Да понятно все, капитан. Не бойся – в спину бить для нас последнее дело, – ответил рослый чернобородый детина, по виду казак. Вроде говорит искренне…

– Тогда слушайте… Мы идем вперед под прикрытием брони, наступаем шагом, бьем по окнам, откуда стреляют и в нас. Все за танком не спрячемся, так что поддерживайте нас метким винтовочным огнем на дистанции в триста метров. А как моя штурмовая группа поравняется с воротами, поднимаете свой молодняк – и вперед! Одновременно с вами пойдут в бой корейцы и китайцы – им проникать в здание через окна фасадов. Не положите кого из них в горячке боя, помните – у наших белые повязки на руках… Все понятно?

– Так точно!

– Ну раз точно… Пойдем, броня, наш выход!

«Малый танк» неспешно выехал с перекрестка, взяв курс на штаб кэмпэйтай. Пулеметы ударили одновременно – и «Те-Ке», и огневых точек, прикрывающих жандармское управление. Однако полиция не была готова к появлению бронетехники и не держала наготове магазины с бронебойно-зажигательными патронами, так что лоб танкетки благополучно выдержал пару фронтальных очередей… А вот огневые точки самураев быстро замолкли – хлесткие выстрелы СВТ с крыши оставшегося позади пятиэтажного доходного дома раздаются едва ли не с автоматной частотой!

– Приготовились, братцы! Из окон бьют!

Окна жандармского управления полыхнули винтовочным и также пулеметным огнем. Огрызнулся короткими, прицельными очередями танк – видать, в экипаж посадили достаточно опытного пулеметчика… Заговорили два ручных «Дегтярева» с крыши доходного дома (второй пулемет мы сменили на отечественный), поддержали атаку точным огнем и снайперы. Моя группа была вынуждена идти, сильно пригибаясь, вплотную к корме танкетки – не слишком высокая машина «Те-Ке» служит довольно слабым укрытием…

Но пока что без жертв.

– Дымовые кидай!

Мгновение спустя Леха и Сергей метнули вперед дымовые гранаты, но в момент броска руку медика зацепила шальная пуля. Сержант весь скривился от боли, и я тотчас рванул к товарищу:

– Лешка, что?!

– Да по касательной…

Рана вроде действительно легкая, но верный товарищ цедит слова с огромным усилием, сквозь боль. Я помог ему достать индивидуальный пакет, и мы быстро перевязали рану.

– Леха, придется с нами до конца. Сейчас под прикрытием завесы приблизимся к участку вплотную, а если пойдешь назад – обязательно достанут!

Моментально вспотевший сержант согласно кивнул головой:

– Дойду.

Мы поспешили за товарищами. Скорость движения танкетки чуть упала из-за завесы, но мехвод неплохо чувствует машину и дорогу, так что упрямо тянет ее вперед по прямой. Между тем осназовцы тоже метнули пару дымовых гранат, как только мы поравнялись с границей пелены. Часть японцев все еще бьют в нашу сторону, но, естественно, неприцельно. Другие жандармы попытались переключиться на моих снайперов, пулеметчиков и группу стрелков из числа эмигрантов, но, судя по снижающейся частоте выстрелов впереди нас, перестрелку однозначно забирают наши…

Мы сумели приблизиться к участку метров на сто, прежде чем закончились дымовые гранаты, но и огонь врага заметно стих. Так что я вытащил ракетницу из кобуры и, запустив в воздух красную сигнальную ракету, громко прокричал:

– Вперед!!!

Вновь по вспышкам из окон ударил пулемет «Те-Ке». На бегу я послал первую и вторую короткие очереди в сторону участка, прежде чем поравнялся с бруствером из мешков с песком. Серега и кривящийся от боли Леха рухнули рядом мгновение спустя; с запозданием ударила пуля, порвав мешковину над головой медика. Пользуясь промедлением врага, вынужденного перезаряжать винтарь, я примостил ложе ППШ на верхнем мешке и дал уже прицельную очередь в сторону раскрытого окна, в котором заметил движение. Тотчас в глубине ближнего к нам кабинета послышался негромкий вскрик и отчетливый звук падающего тела…

– Ура-а-а-а-а!!!

Крик раздался за спиной – в атаку пошли эмигранты. Одновременно с тем дико закричали китайцы и корейцы, так же рванувшие вперед. Неожиданно для меня, из верхнего окна управы высунулся белый флаг, а следом из-за полураскрытой двери штаба показался японский офицер, закричавший на довольно чистом русском:

– Мы готовы сдаться советским военнослужащим на условиях общего плена и недопущения военных преступлений со стороны китайцев!

Мы коротко переглянулись с Сергеем:

– О военных преступлениях заговорил, тварина!

– Василий, но ведь, если не будет боя внутри здания, значит, и «доктор» достанется нам живым? Да и потерь наших будет всяко меньше.

И ведь не поспоришь…

– Выходите с поднятыми руками, без оружия! Кто успеет сдаться нам прямо сейчас, тот избежит возмездия бойцов ШОХа!

Хах, похоже, среди жандармов нет «истинных» самураев – из здания мгновенно повалили японцы с поднятыми руками и начали спешно строиться вдоль стенок. Помедлив немного, пока танкетка снесет шлагбаум, я нырнул следом, прихватив с собой Сергея и коротко приказав Лехе:

– Все, иди в санчасть на аэродром, пусть Паша даст кого из сопровождающих… И предупреди Чана, пусть поспешит сюда!

Леха коротко кивнул, удаляясь в сопровождении осназовца в тыл – похоже, несмотря на незначительность раны, пуля задела какой-то нерв. Плохо – но могло быть куда хуже…

А мы с Сергеем со всех ног устремились к офицеру, владеющему русским:

– Быстро говори, где этот человек?!

Невысокий японец в пенсне с заметным испугом уставился на фотокарточку и на Сергея, в руках которого откуда ни возьмись появилась финка. Да и взгляд старшего лейтенанта был очень тяжелым, давящим… Даже мне не по себе стало:

– Он в кабинете полковника Асано.

– Веди! Дима, оставайся с пленными, не допусти расправы! Паша – твои орлы с нами!

После чего уже тише обратился к японцу:

– Попробуй только завести нас в ловушку, крысеныш… Первая очередь тебе в спину!

Офицер кэмпэйтай, возможно когда-то очень грозный и для кого-то наверняка безжалостный, ощутимо вздрогнул всем телом, после чего поспешно закивал:

– Ловушки быть не может! Полковник отослал всех адъютантов с началом боя, сейчас в его кабинете лишь два человека!

– Веди! И предупреди своих, чтоб без глупостей! Паша, оставь еще одного бойца, чтобы привел к нам Чана!

Капитан молча кивнул, а японец быстро повел нас вперед, что-то истошно крича своим. Бегущие навстречу японцы принялись спешно бросать оружие – все, кроме одного. Последний, уже успевший оголить офицерский меч и снять мундир, при виде ведомого нами пленника изменился в лице и рванул именно к нему – как видно, покарать за предательство… Коротко отстучала очередь ППШ Сергея, но и в ответ раздались выстрелы, как только мы приблизились к лестнице.

– Твою же ж…

Я толкнул в сторону испуганно присевшего пленника, быстро разжав усики и вырвав кольцо предохранительной чеки на эргэшке.

«Двадцать два, двадцать два!»

Высунувшись на мгновение за угол, я бросил гранату с секундной задержкой – и тотчас нырнул назад. Вдогонку ударил пистолетный выстрел, выбивший штукатурку в сантиметре от моей головы, и тут же внушительно грохнул взрыв гранаты.

– Пошли!

Я закинул РГ-42 на площадку лестничного пролета, так что граната вряд ли могла убить врага, но наверняка оглушила, отвлекла внимание. Пользуясь небольшой форой, я первым нырнул вперед, держась правой стенки, и уложил короткой очередью японского офицера, показавшегося наверху. Тяжелые маузеровские пули ударили того в грудь, отбросив назад…

– Это полковник Асано?

– Нет, это один из адъютантов!

– Понятно… Вперед!

Как ни странно, до двери кабинета с позолоченной табличкой мы добрались без дополнительных приключений. Однако, прежде чем я потянул ручку, меня придержал за плечо Сергей:

– Пусть сам.

Помедлив всего секунду, я кивнул на кабинет побелевшему от страха и напряжения японцу:

– Ты войдешь первым.

Глаза жандарма полыхнули ужасом, а губы задрожали. Но, ничего не сказав, он только кивнул и взялся за ручку двери… После чего неожиданно закричал что-то на японском и с силой дернул ее, врываясь внутрь! Внутри что-то тотчас упало, и я инстинктивно вдавился в стенку, увлекая за собой связиста и ближнего к нам капитана ОСНАЗа.

Мгновение спустя грохнул взрыв…

Не помня себя от напряжения и страха, врываюсь внутрь. В проходе лежит издырявленное осколками тело проводника, а за массивным дубовым столом у окна я вижу крепкого офицера с окровавленной щекой. В руке у него пистолет!

Я ударил длинной очередью прямо от живота, но полковник Асано все же опередил меня на долю секунды… Грохнул выстрел «Намбу», отправив восьмимиллиметровую пулю в «доктора», с отрешенным лицом сидящего в кресле чуть в стороне. Последнего уже успели подковать осколки гранаты, но пришлись они в левую руку и ногу искомого нами японца…

Все же моя очередь достала полковника, ударив пониже солнечного сплетения – поэтому его выстрел был неточен: пуля ударила не в голову, а в живот «доктора». Я тотчас рванулся к немолодому уже японцу, в точности соответствующему своей фотокарточке, и принялся перевязывать живот. За мной поспешил Сергей, принявшийся бинтовать руку; капитан замер чуть позади нас:

– Паша, переводи, срочно! Спроси его, где документы о деятельности отряда, разрабатывающего биологическое оружие, где находятся хранилища и базы отряда?! Я гарантирую жизнь за достоверные сведения!

Павел все поспешно, пусть и запинаясь, перевел, но японец лишь криво усмехнулся, на губах его показалась кровь.

– Говорит, что он уже не жилец и что мы не можем гарантировать жизни и так обреченному.

У меня аж рот перекосило от ярости:

– Вот как? Обреченный, значит, жертву из себя корчишь?! Получай!

Короткий, хлесткий удар левой в живот – прямо по ране, накрытой марлевым тампоном и бинтом. Японец заорал от дикой боли, а я, вырвав из ножен финку, прижал ее к самым ноздрям «доктора», намеренно вспоров кожу:

– Тварь! Тогда я гарантирую тебе, что твой уход в мир иной будет сопряжен с такими муками, что ты пожалеешь о своем отказе! Ты пройдешь настоящий ад, прежде чем твое сердце остановится, выродок!

Павел поспешно перевел все напряженным голосом, и японец, с нескрываемым ужасом взирающий на меня, быстро заговорил.

– Отвечает, что никаких документов нет – все было сожжено и уничтожено еще пять дней назад.

Кажется, у меня затряслись руки, потому что лезвие ножа углубилось в плоть носа японца словно и не по моей воле… Но «доктор» поспешно заговорил:

– База отряда располагается неподалеку от Харбина, в уезде Пинфань. Но генерал-лейтенант Сиро Исии приказал умертвить всех пленников, сжечь базу и заразить округу остатками чумных бактерий.

– Тварь!!! Где этот генерал?!

– Сиро Исии и его заместитель Масадзи Китано выехали в Корею, как только база была уничтожена.

У меня едва не подкосились ноги… Но я тотчас уцепился за другую нить:

– А что с биологическим оружием? Где запасы? Где схроны?!

Павел перевел мой вопрос, но «доктор» вновь кашлянул кровью, и взгляд его начал тускнеть. Тогда я перехватил клинок обратным хватом и с силой ударил рукоятью по ране, вгоняя тампон внутрь пулевого отверстия.

– А-а-а-а!!!

Японец бешено закричал от боли, но глаза его прояснились.

– Говори!!!

«Доктор» ответил мне звенящим от боли голосом, контрразведчик быстро перевел:

– Говорит, что после удара какой-то сверхбольшой бомбой по Хиросиме, запасы «отряда 731» и «отряда 100» начали перебрасывать по железной дороге в сторону корейских портов. Генерал Сиро Исии вновь предложил нанести теперь уже ответный удар биологическим оружием по Америке, для чего могли быть использованы целевые подводные авианосцы И-400… Генерал назвал эту операцию «Ночное цветение сакуры»… Но наступление наших войск – в частности бомбардировка крупных железнодорожных узлов и быстрое продвижение армии в глубь Маньчжурии – сорвало эту операцию. Как и рывок советских войск через Гоби и Большой Хинган… Сроки поставок были сорваны, часть эшелонов с биологическим оружием были заблокированы или уже попали в руки бойцов РККА… Местонахождение других неизвестно, часть запасов уничтожена. Но большинство старших офицеров лаборатории успели вывезти из страны.

Мне хотелось спросить, а чего самого «доктура» не вывезли и почему он до последнего засел в штабе кэмпэйтай. Но на этот вопрос могут быть совершенно разные ответы – подчищал хвосты, помогал устранять ненужных свидетелей, искал обличающие документы именно в управе и уничтожал… Плюс десант – это десант, его появления никто особо и не ждал. А после из-за бойцов ШОХа уйти стало невозможно. Вон, собственно, куча пепла на столе полковника не меньше, чем в Муданьцзане!

И ведь при этом «доктору» явно плохо: пробившая кишечник пуля натворила дел в животе раненого, порвав внутренности. Не жилец и явно слабеет…

– Скажи, кто остался в Маньчжурии из вашего отряда? Ведь они могут избежать наказания. – Подумай, справедливо ли это? Особенно, если ты умрешь, если тебя не удастся спасти? Я уже послал за врачом и сделаю все возможное, чтобы сохранить тебе жизнь. И все-таки – разве правильно, что ты попадешь в плен и будешь осужден как военный преступник, а они нет?! Сергей, готовься записывать…

Японец как-то непонятно взглянул на меня, но все же ответил:

– Майор Масао Оноуэ, врач-бактериолог из Хайлина, там находился филиал отряда… Он еще не уехал в Корею и, возможно, не успеет уехать. Киеси Кавасима… Генерал-майор, начальник производственного отдела отряда… Возможно, уже попал в плен, но наверняка будет молчать о своей деятельности в отряде… Он ведь принимал личное участие в казнях заключенных!

«Доктор» закашлялся, сплюнул сгусток крови – сплюнул неудачно, она стекает по подбородку. Потом что-то коротко попросил.

– Говорит, воды ему.

Паша вопросительно посмотрел на меня, но я отрицательно мотнул головой:

– Вода, когда назовет всех.

Глаза японца полыхнули ненавистью, но он вновь заговорил:

– Подполковник Тосихидэ Ниси, был начальником учебно-просветительного отдела отряда… Перед ударом РККА возглавлял филиал номер 673 в городе Суньу. Он находился на границе, там готовилось биологическое оружие для удара по СССР… Наверняка уже попал в плен. Майор Томио Карасава… Генералы Сюндзи Сато и Такаацу Такасахи, начальники санитарной и ветеринарной служб Квантунской армии были в курсе деятельности отряда! Как и командующий Отодзо Ямада…

Последние слова дались «доктору» с большим трудом, а, произнеся их, он прикрыл глаза и глухо застонал.

– Отрубился. Попробуем вновь привести в чувство?

Сергей указал на набухший от крови тампон, источающий откровенно отвратительный запах, но я отрицательно покачал головой.

– Паша, как думаешь, японцы использовали специальную маркировку для перевозки биологического оружия?

Капитан согласно кивнул головой:

– Наверняка. Они же отправили их еще до того, как начались боевые действия, а значит, должны были соблюдать все меры предосторожности.

– Понятно. Следующая наша остановка – железнодорожная станция Харбина. Ее начальник и его подчиненные наверняка в курсе, какая именно маркировка была нанесена на груз и куда отправились эшелоны… Возможно, сумеем узнать, где они встали. Сергей, все имена записал?

Старший лейтенант коротко кивнул.

– Тогда нам нужна связь с майором Павловым. Сообщим все, что сумели узнать, предупредим о зараженной местности на месте бывшей базы отряда… И передадим имена выродков.

– А с этим что?

Связист указал на прерывисто дышащего, уже захрипевшего «доктора». Я на мгновение замер, вспомнив свое обещание сохранить ему жизнь, после чего горько усмехнулся:

– Отходит выродок. Спасти его уже не получится, сильное внутреннее кровотечение, неизбежен перитонит… А уж после всего, что они сделали в своей лаборатории…

Паша коротко бросил, закончив мою мысль:

– Собаке собачья смерть.

Советско-японская война закончилась, по сути, даже толком не начавшись, и многим противостояние трех фронтов могущественного Советского Союза со «слабой и отсталой» Квантунской армией кажется поединком Давида и Голиафа. И если говорить именно о боеспособности японцев в Маньчжурии, качестве их боевой техники, включая самолеты и особенно танки, то в целом это утверждение верно…

Но лишь отчасти.

Генерал Сиро Исии, начальник «отряда 731», не только готовил операцию «Ночное цветение сакуры» против США, но и разработал план заражения советской территории: воздушные удары биологическим и бактериологическим оружием именно по русским городам, заброс диверсантов, отравление водоемов… Собственно, один из участников «Хабаровского процесса», научный работник «отряда 100» Дзэнсаку Хирадзакура, отравлял водоемы в районе Трехречья на границе с СССР. И там было представлено именно русское население в Китае – колонисты из Забайкалья.

В действительности именно стремительное наступление советских войск в Маньчжурии стало той гирей на чаше весов, которая предопределила выбор императора Хирохито в пользу капитуляции. Именно это наступление спасло американцев от удара японским биологическим оружием. Четыре подводных авианосца И-400, остававшиеся у Японии, могли скрытно доставить к западному побережью США в общей сложности двенадцать самолетов с бомбами, нафаршированными столь убийственной начинкой, которая могла истребить не только население Штатов, но и расползтись по всему миру… Слава богу, этого не случилось!

Но сам факт того, что японцы готовили ответный удар после удара атомной бомбой по Хиросиме, а заговорили о капитуляции лишь после Нагасаки (бомбардировка которой совпала с началом советского наступления в Маньчжурии!), означает многое. В частности то, что именно Советский Союз и Красная армия нанесли японцам тот сокрушительный удар, от которого они уже не оправились…

На эту тему было сломано немало копий. Многие приверженцы иной точки зрения утверждают, что Квантунская армия была лишена парка современных самолетов, особенно истребителей, что состояла на пятую часть (а то и на треть) из только-только призванных резервистов. Что РККА разбили толпу солдат, не умеющих стрелять из винтовок, с минимумом боеприпасов, и император Хирохито даже не думал о Квантунской армии после атомных бомбардировок.

Все это весьма далеко от истины.

Во-первых, атомные удары по японским городам не особо превышали по масштабу разрушения ковровых бомбардировок американцев, уничтожающих деревянные японские города зажигательными бомбами. Как, например, Токио. Причем в ходе Второй мировой войны многие города становились жертвами глобальных разрушений после варварских бомбардировок, хоть Сталинград, хоть Дрезден, хоть Токио. Но ни разу разрушение гражданских городов не склонило хоть кого-то из воюющих противников к капитуляции.

В сущности, атомные удары по японским городам – это, прежде всего, демонстрация Штатами разрушительной мощи своего нового оружия перед СССР.

Во-вторых, Квантунская армия при слабости своей бронетехники и авиации (особенно по сравнению с советским воздушным флотом, прошедшим войну с Германией!) имела такие весомые козыри в рукаве, как химическое и, конечно, бактериологическое (биологическое) оружие. И, судя по развитию событий и колебаний японского правительства, фактически полный отказ от продолжения боевых действий наступил именно в тот момент, когда стало окончательно ясно, что план «Ночное цветение сакуры» уже физически неосуществим.

А по СССР ударить и вовсе опоздали…

Наивны и все рассуждения о том, что использование врагом именно химического оружия было совершенно безопасно для Красной армии – мол, еще с Первой мировой войны имелся солидный опыт защиты от него. Ну да… Вот только во время войны с Германией этот опыт не пригодился. Хотя немцы несколько раз ограниченно и довольно успешно его применяли, например, при прорыве «линии Сталина». И во время отступлений, продолжительных маршей бойцы выбрасывали именно бесполезные противогазы… Так что никакого практического опыта защиты от химического оружия у красноармейцев не было, а возможности японских разработок сильно недооценивают. Или кто-то думает, что самураи не шагнули дальше наработок Первой мировой?

В-третьих, японцы опирались на ряд укрепрайонов, будучи весьма крепкими, даже фанатичными в обороне. На их стороне был рельеф местности – например, горно-таежная местность и бездорожье в полосе наступления 1-го Дальневосточного фронта. Собственно, оба наших капитана наступали в составе войск 1-го Дальневосточного фронта… А левый фланг Квантунской армии прикрывала непроходимая (ранее) для крупных войсковых соединений пустыня Гоби и хребет Большой Хинган, достигающий полутора тысяч метров в высоту! Сумей японцы занять перевалы Большого Хингана (им помешали летчики 12-й воздушной армии), глубокого прорыва в тылы Квантунской армии уже не случилось бы…

Мнение о том, что японская армия была недееспособной и отсталой в военном отношении, опровергается фактом очень тяжелых четырехдневных боев в Муданьцзане, когда 26-й стрелковый корпус был вынужден отступить после японских контрударов, а наши танкисты понесли действительно серьезные потери. Собственно, если японские танки были несопоставимы с танками РККА (за исключением устаревших «бэтэшек»), то японские бронепоезды вполне могли на равных драться с самыми современными Т-34-85 и уничтожать их в бою.

Как-то лихо для резервистов с одной обоймой патронов на винтовку, да еще и не умеющих стрелять!

Ну и в-четвертых, тот факт, что в тексте послания императора Хирохито говорится именно об атомной бомбе, вовсе не дает права утверждать, что император был искренен в своем обращении. Разве не проще заявить о «бомбе невиданной разрушительной силы», сославшись на «непреодолимые обстоятельства», чем прямо сказать, что сильнейшую континентальную группировку в Маньчжурии громят с пугающей скоростью? При этом лишив императора возможности диаметрально ответить американцам… Особенно после всех заявлений, что на островах будут драться до последнего японца?!

…Безусловно, силы РККА и Квантунской армии были несопоставимы. Но союзники, испытавшие на крепость японскую оборону на острове Иводзима, были уверены в том, что советские войска надолго завязнут в Маньчжурии. Победить японцев на их островах так и вовсе считалось невозможным. По совокупности людских и материальных потерь американцы сочли, что это будет в буквальном смысле «черная дыра» для их ресурсов.

Но… Невероятный темп советского наступления через Гоби и Хинган, прорыв укрепрайонов в Маньчжурии ошеломил и японцев, и союзников. Вовсе не атомный удар по Нагасаки был главной темой американской прессы 9 августа, а удар РККА!

Показательны и бои на острове Шумшу, особенно в сравнении со знаменитым сражением на Иводзиме. Последнее продолжалось больше месяца, а позиции 22 тысяч японцев штурмовали 110 тысяч американских морпехов. Гарнизон Шумшу составил чуть более 12 тысяч человек, более 100 орудий, в том числе и тяжелых калибров, около 80 танков. Но (внимание!) – с советской стороны был высажен лишь девятитысячный десант! В первой волне всего 1363 бойца…

Иными словами, на Иводзиме численность японских войск была практически вдвое больше, примерно втрое больше было орудий, но меньше танков – всего 26. Однако численность советского десанта уступала американскому на 100 тысяч человек!

Пропорции очевидны?

Японцы встретили десантников мощнейшей контратакой, в которой участвовало до шестидесяти танков. Хотя наши бойцы, по одним данным, вступили в бой ВООБЩЕ без поддержки противотанковой артиллерии, а по другим имели всего четыре легких орудия ПТР…

В той схватке японцы потеряли сорок машин. Часть танков подорвали гранатами в ближнем бою, когда они ворвались на позиции красноармейцев; доходило до упорных рукопашных схваток. Впоследствии сражение на Шумшу от 18 августа стали именовать «японской Прохоровкой»… В тот же день противник получил подкрепление с острова Парамушира и продолжил упорно сопротивляться. Тяжелые бои продолжались с 18 по 22 августа, но опыт штурмовых групп Великой Отечественной позволил нашим морпехам захватить несколько укрепленных позиций противника и потеснить его на 5–6 километров. После чего японцы согласились на условия капитуляции и только 23 августа выполнили приказ императора Хирохито о сдаче оружия, переданный по радио еще 15 августа!

Собственно, с этим приказом тоже много нюансов: часть японских соединений его не получила, другие сочли провокацией союзников, третьи – просто не подчинились. Муданьцзян сопротивлялся до 16 числа, и только после его захвата и стремительного рывка на Харбин и Гирин самураи начали сдаваться в плен. Массовая сдача на этом направлении началась лишь 17 августа. На Шумшу, как уже было сказано, капитулировали только 23 августа… Для полноценной капитуляции Квантунской армии потребовалось высадить воздушные десанты. С 18 по 24 августа были проведены десанты в городах Чаньчун, Мукден, Харбин, Гирин, Пхеньян, Дальний и Порт-Артур.

А помимо воздушных десантов проводились и морские: уже упомянутый десант на остров Шумшу и прочие острова Курильской гряды, в корейские порты Юки, Расин, Сейсин. Дошло до того, что Василевский отдал приказ о десанте на Хоккайдо! Правда, его так и не провели – Верховный отменил эту десантную операцию.

…Самое удивительно, что сегодня Япония занимает очень выгодную позицию одной из жертв Второй мировой. Бесчисленные военные преступления японцев в Китае, включая резню в Нанкине и использование биологического и химического оружия против гражданских и военных Китая – все эти преступления очень мало освещены в самой Японии, в Америке и в Европе. Интересно, янки позабыли и про «Батаанский марш смерти»?

Не удивлюсь.

Даже говоря про атомные бомбардировки, простые японцы зачастую обвиняют в трагедии СССР и современную Россию! Хотя, казалось бы, информация лежит на поверхности…

Хотя… Быть может, даже не зная собственной истории, японская молодежь все равно примерно понимает, кто именно виновен в окончательном поражении Японии по результатам Второй мировой? Хотя бы по настроению и отзывам старшего поколения…

Все может быть…

К сожалению, незнание собственной истории – проблема не только японской, американской или европейской молодежи. В принципе, это ведь результат системы образования, напрямую зависящей от политических курсов, выбранных нашими союзниками и противниками по Второй мировой, упорно нежелающими признавать решающий вклад СССР в победу как над Третьим рейхом, так и над Японской империей.

К сожалению, судя по многочисленным комментариям вроде бы и русских людей, но явно принижающих заслуги советских войск в победе и над японскими милитаристами, и во Второй мировой в целом, западная модель образования влияет на умы наших соотечественников.

И во многом именно для того, чтобы рассказать людям важную для национального самосознания правду, мы и пишем свои книги! И не только о трагических поражениях, что на слуху – как, например, поражение в Русско-японской войне 1904–1905 годов, – но и о блестящих победах, как в августе 1945 года. Надеюсь, мы сумели полноценно рассказать о той славной для России войне, предотвратившей безумный удар биологическим оружием по СССР и США и остановившей военные преступления самураев в Китае.

Пистолет-пулемет Судаева.

Эта глава, как и все главы, начинающиеся с хайку (1, 2, 5, 8, 9, 10, 11, 15, 16, 18, 19), написаны Сергеем Ворониным.

Свинья (нем.).

Хорошее произношение… А какие даете гарантии? (Нем.)

Теперь ты умрешь, свинья! (Нем.)

Сволочь (нем.).

Такое же предложение! (Нем.)

Образ отца Николая собирательный. Прототипом я вижу знакомого священника, отставного офицера, воевавшего в Афгане и не столь уж и давно вынужденного защищать несовершеннолетнюю дочь с оружием в руках. С ним, слава богу, все хорошо. Ну, а в качестве примера подобных священников на оккупированной территории – тех, кто реально помогал партизанам, – можете почитать об отце Федоре Пузанове, отце Василии Копычко, отце Иоанне Лойко, отце Александре Романушко… Это далеко не полный список. Но это биографии священников, послуживших прототипом отцу Николаю.

Ну и, наверное, не лишним будет напомнить, что 22 июня 1941 года первым с призывом к народу защищать Русскую землю от нацистов обратился Патриарший местоблюститель митрополит Сергий.

Что же касается уцелевших воинов, надевших кресты, – это уже исключительно мои домыслы, родившиеся из одного спора. Спорил я с человеком, занимающимся раскопками и перезахоронением павших советских бойцов и командиров. Я сказал об известном мне факте, что в Великую Отечественную бойцы во множестве делали себе самодельные кресты, даже вырезали их из жестяных банок. Он же отрицал это, аргументируя тем, что из поднятых при нем из земли людей с крестиками – считаный процент.

Но если крестики люди надевали, а в земле лежит лишь ничтожная часть этих бойцов – выходит, остальные дожили до конца войны? Да, безусловно, это предположение, но в то же время спасение Петра I во время Полтавской битвы есть исторический факт, крест этот находится в Эрмитаже. И, насколько мне известно, подобный случай не единственный…

Понятно, что нельзя воспринимать крестик как оберег, талисман или тотем. И как часть бронезащиты… Но думается мне, что в советских воинах, решившихся открыто исповедовать Господа, надев кресты, произошел серьезный нравственный сдвиг, и в качестве талисманов их бойцы точно не воспринимали…

Что же касается молитвенного подвига тех, кто вымаливал у Господа спасение русского народа и России в Великую Отечественную, – почитайте про молитвенный подвиг преподобного Серафима Вырицкого…

Да и талантливейший хирург (лауреат Сталинской премии за монографию «Очерки гнойной хирургии»!) святитель Лука Крымский оперировал в годы Великой Отечественной войны, не оставляя сана.