Я очнулся от сырого холода, который лез под рубаху, будто скользкая змея. Голова раскалывалась, как после доброго удара обухом, а во рту стоял гадкий привкус крови. Темнота давила на глаза. Где-то у стены дрожал тусклый огонек факела, выхватывая из мрака каменные плиты, покрытые зеленоватой слизью. Я лежал на чем-то жестком. Руки шевельнулись, пальцы нащупали холодный камень и я, кряхтя, попытался сесть. Тело отозвалось острой болью. Я стиснул зубы и сел, привалившись спиной к стене.

Рядом кто-то тихо застонал, будто боялся разбудить эту гнетущую тишину. Я прищурился, вглядываясь в полумрак.

Веслава.

Она лежала в двух шагах от меня, свернувшись, как кошка. Ее рука прижималась к боку, а сквозь пальцы сочилась кровь. В этом тусклом свете она казалась черной, густой, как смола.

Чуть дальше, у стены, вытянулся Ратибор. Его тощая фигура лежала неподвижно, грудь еле поднималась — медленно, тяжело, каждый вдох давался ему с боем. Из-под рваной рубахи торчала повязка. Живой, но висит на тонкой нитке.

— Веслава, — я тихо позвал девушку.

Она шевельнулась, подняла голову, глаза ее блеснули в полумраке. Послышался только слабый стон, почти не слышный. Ратибор не отозвался вовсе, только его хриплое дыхание царапало тишину.

Сфендослав загнал нас в эту сырую яму. Я судорожно вспоминал последнее, что помнил. Терем полыхал, варяги окружили, а я полез в ловушку. И вот итог — темница, холод, а мои люди истекают кровью на этом проклятом полу.

Я закрыл глаза, откинул голову к стене, пытаясь собрать мысли. Камень холодил затылок, и это было единственное, что хоть как-то держало меня в сознании. Надо выбираться.

Надо их вытащить.

Один я, может, и вывернусь — зубами прогрызу путь, если надо, — но без Веславы и Ратибора я что? Князь без дружины — как топор без рукояти, тупой и бесполезный. Я стиснул зубы, вспоминая, как огонь лизал терем, как варяги вынырнули из теней, как Сфендослав стоял в пяти шагах, насмехаясь. Он знал все. Знал, куда я полезу, знал, как меня взять.

— Вежа, — буркнул я, не открывая глаз. Тишина. Ни звука, ни шороха, только хриплое дыхание Ратибора да стон Веславы. Я повторил громче: — Вежа, выходи, чтоб тебя!

Воздух передо мной дрогнул. Она явилась. Девушка в кокошнике, но не та, что раньше, с золотыми волосами, как солнечный луч. Теперь волосы ее горели огненно-рыжим. Кокошник сидел крепко, вышитый узорами, которые вились, а платье — с глубоким вырезом, обнимало ее, как доспехи воина. Ее холодные глаза смотрели на меня сверху вниз. Она скрестила руки на груди и молчала, выжидая, пока я сам заговорю.

— Лечи их, — сказал я, кивнув на Веславу и Ратибора. Голос мой был хриплым, но твердым, как удар топора по дереву. — Я заплачу. Они мне нужны.

Она фыркнула, уголок губ дернулся, будто я сказал что-то смешное. Ее звонкий голос резанул по ушам:

— Ты просишь, князь Антон? Просишь, сидя в этой яме, куда тебя Сфендослав зашвырнул? Ты был первым среди носителей. Первым, Антон! А теперь — второй. Вторым стал, княже! Я дала тебе пять дней, а ты три из них пролюбил, да еще и в плен попал. Где твоя хватка? Где тот, кто Переяславец взял, кто Киев пожег?

Эта система слишком многое себе позволяет. Я выдохнул, стараясь держать голос ровным:

— Я еще жив. И Новгород возьму. Но без них — без Веславы и Ратибора — мне не встать. Они мои руки и глаза. Лечи их.

Она наклонила голову, рыжие пряди упали на лицо, закрывая один глаз. Она шагнула ближе, полы платья зашуршали по каменному полу. Она остановилась в шаге от меня.

— Разве есть шанс на то, чтобы за два дня захватить Новгород и стать Великим князем?

Я вскочил, несмотря на боль, которая прострелила ребра. Она не шелохнулась — стояла, как идол, вырезанный из дуба. В горле пересохло, но я выдавил, почти рыча:

— Ты сама мне дала пять дней, Вежа. Сама сказала: захвати Новгород — и будет тебе ранг «Претор». Я еще в игре. Я не сдался. И они, — я кивнул на Веславу и Ратибора, — мои люди. Лечи их, гребанная система, и я докажу, что твоя сила во мне не зря.

Она молчала, глядя на меня снизу вниз. Огненно-рыжие волосы ее чуть шевельнулись, будто от ветра, которого в этой темнице не было. Наконец, она медленно, будто нехотя, кивнула.

— Вот теперь я узнаю того Антона, — улыбнулась Вежа. — Ты упрям, княже, но упрямство не делает тебя первым. Ты был на вершине, Антон, а теперь — второй. Сфендослав обошел тебя.

— Второй или первый — мне плевать, — выдавил я.

Она молчала. Потом медленно, будто нехотя, махнула рукой, и перед глазами моими вспыхнули цифры, выжженные в воздухе, как угли на черном небе: 23 316. Я нахмурился, вспоминая. Она заметила мое замешательство и усмехнулась.

— Было 23 316. А теперь смотри.

Она щелкнула пальцами, и цифры сменились: 13 316. Я моргнул. Десять тысяч — как ветром сдуло.

— Штраф, — бросила она, будто о пустяке речь шла. — Десять тысяч за то, что дал себя поймать.

Я выдохнул, прогоняя злость, что рвалась наружу, как зверь из клетки. Штраф. Десять тысяч. Это больно било, но я еще стоял, еще дышал. Я посмотрел на Веславу — она лежала, едва живая, — на Ратибора, чье дыхание было слабым, как шепот ветра, и понял: без них я точно пропаду.

— Слушай ты, сбрендившая система, — прошипел я. — Ты дала мне пять дней на Новгород. Я возьму город, возьму титул, стану Великим князем Руси. А для этого мне нужны Веслава и Ратибор. Лечи их, чтоб тебя. Это что, получается, что с каждым рангом ты все своенравнее будешь? Да я тогда все буду тратить на развитие своих владений, раз ты так себя ведешь.

Кажется, ее пробрало. Ее голос стал тише:

— Носитель, лечение ваших спутников будет стоить 7 000 «ов» за Ратибора и 5 000 за Веславу

Я быстро прикинул в уме. Двенадцать тысяч из тринадцати с лишним. Останется чуть больше тысячи. Мало, чертовски мало. Я кивнул, глядя ей в глаза:

— Бери. Лечи. Но сделай это сейчас.

Она поклонилась мне. Ух ты! Это что-то новенькое.

Цифры перед глазами сменились снова: 1 316.

Я выдохнул. Она посмотрела на меня еще раз:

— Носитель, в случае захвата Новгорода и объявления себя Великим князем, вы получите 7 000 очков влияния и следующий титул в иерархии системы. Срок — 2 дня.

Я кивнул, не отводя взгляда. Она улыбнулась и начала таять в воздухе.

Я опустился обратно к стене, чувствуя, как холод пробирает до костей, и стал ждать. Веслава застонала, Ратибор шевельнулся, и я понял: она сделает, что обещала. Но какой ценой? Я закрыл глаза, слушая их дыхание, и думал только об одном: два дня, чтобы выбраться из этой ямы и взять Новгород. Иначе все зря.

Через какое-то время — не знаю, сколько, в этой темноте время текло, как вода сквозь пальцы, — послышались шаги.

Они гулко отдавались в темноте. Я сидел у стены и ждал, вглядываясь в полумрак. Факел на стене дрогнул, бросив длинные тени на камни, дверь темницы скрипнула. В проеме показались фигуры — двое плечистых варягов, в шлемах, с мечами на поясах, шагнули внутрь, а за ними вошла женщина, закутанная в плащ. Лица ее я не разглядел — свет факела, что держал один из варягов, слепил глаза. Я видел только темный силуэт да шорох ткани, когда она двинулась к Ратибору. Я выдохнул. Вежа сдержала слово, прислала кого-то из плоти и крови.

Лекарка?

Она опустилась рядом с Ратибором, бросила на пол мешок, и оттуда донесся слабый звон металла — ножи или что-то острое. Варяги застыли у двери, ворча под нос, и я шевельнулся, пытаясь встать. Один из них заметил это и шагнул ко мне, он рявкнул:

— Отойди, князь, не мешай!

Второй варяг встал рядом, скрестив руки, и оба смотрели на меня, как псы на кость, что нельзя трогать. Я фыркнул, но остался на месте, глядя, как женщина склоняется над Ратибором. Она что-то тихо буркнула и один из варягов кивнул, шагнув к факелу с ножом в руке. Точно лекарка.

— Клинок, — сказала она. — Раскалите добела.

Варяг поднес нож к факелу. Пламя лижет сталь и она медленно краснеет, потом белеет, будто кусок солнца в его руках. Женщина меж тем развязала повязку на груди Ратибора. Рана была глубокой, рваной, с черными краями, будто копье не просто вонзилось, а выжгло жизнь из него. Он слабо застонал, почти не слышно, когда она плеснула на рану чем-то из фляги — вода или зелье, не знаю, но запахло резко.

Варяг принес раскаленный клинок и она, не медля, прижала его к ране. Ратибор дернулся, тело его выгнулось, его зубы скрипнули так, что даже я услышал. Едкий, тошнотворный запах паленого мяса ударил в нос. Я зажал рот рукой, прогоняя муть. Он не закричал — только шипение вырвалось из горла, но я видел, как пальцы его вцепились в солому и жилы на шее натянулись. Лекарка держала клинок секунду, другую, потом отбросила его в сторону — он звякнул о камень, остывая. Ратибор затих, дыхание его стало ровнее.

Она достала из мешка маленький, глиняный горшочек и пальцами зачерпнула густую мазь. Она втирала ее в обожженную кожу, медленно, но уверенно, будто всю жизнь только этим и занималась. Я смотрел, как черная рана покрывается этой мазью, ее края перестают кровить. Ратибор шевельнулся, вдохнул глубже. Он выкарабкается. Семь тысяч очков — и он жив.

Лекарка поднялась, отряхнула руки, и я заметил, как плащ ее чуть сполз с плеча — узкое, худое, но крепкое, как у девки, которая привыкла работать. Она шагнула к Веславе, опустилась на колени и развязала ее повязку. Рана на боку была не такой глубокой, как у Ратибора, но была длинной и рваной, будто мечом полоснули. Кровь текла медленно, Веслава была бледной, глаза ее закрыты, я видел, как дрожат ее пальцы. Лекарка плеснула из фляги, промывая рану и Веслава слабо застонала, открывая глаза. Ее мутный взгляд скользнул по мне. Она попыталась улыбнуться, но губы только дернулись.

Лекарка работала молча — промыла, наложила мазь, потом достала чистую тряпку и туго обмотала бок Веславы. Движения ее были точными, как у кузнеца, который бьет по железу. Веслава вздохнула, откинула голову назад, цвет возвращается к ее лицу. Пять тысяч очков — и она тоже жива. Я выдохнул, напряжение в груди отпускает. Они дышат. Я еще в игре.

Лекарка закончила, поднялась, отряхнула руки от мази и крови. Варяги зашевелились, один шагнул к ней, будто хотел что-то сказать, но она повернулась к ним и буркнула:

— Ждите там. Мне надо их осмотреть еще раз.

Голос ее был тихим и варяги, чуть поворчали и отступили к двери. Я смотрел на нее, пытаясь разглядеть лицо под капюшоном, но тени скрывали все.

Кто она? Вежа воплотила ее из воздуха? Или это просто баба, что умеет лечить, а система лишь направила ее сюда? Я хмыкнул про себя. Хитро. Она стояла спиной ко мне, поправляя мешок, а я ждал, что она скажет или сделает дальше.

Факел трещал, бросая отсветы на стены. Она нагнулась к Ратибору, проверила повязку, потом к Веславе — тронула ее лоб, проверяя жар. Я шевельнулся, и один из варягов тут же рявкнул:

— Сиди, князь! Не лезь!

Я фыркнул. Пусть делают, что хотят. Главное — мои люди живы. Лекарка поднялась, собрала свои вещи — флягу, горшочек, тряпки — и сунула их в мешок. Потом выпрямилась и повернулась к варягам:

— Уходите. Мне надо говорить с ним.

Варяги переглянулись, один что-то буркнул — то ли ругнулся, то ли спросил, — но она повторила приказ:

— Уходите. Сейчас.

Они поворчали, но попятились к двери. Дверь скрипнула, захлопнулась с тяжелым стуком, и мы остались вчетвером — я, Веслава, Ратибор и эта женщина в плаще. Она стояла спиной ко мне, поправляя капюшон.

Она хочет говорить? О чем?

Дверь за варягами захлопнулась с тяжелым стуком, эхо гулко прокатилось по сырому камню, будто кто-то бил молотом в пустоте. Веслава дышала ровно, лежа у стены, Ратибор шевельнулся, застонал тихо.

— Кто ты? — вырвалось у меня.

Голос мой царапнул тишину, я ждал, что она ответит. Но она молчала, только плечи ее чуть дрогнули под плащом, будто мой вопрос ее позабавил. Я стиснул кулаки.

Она медленно повернулась, будто нехотя, и свет факела скользнул по ее фигуре. Капюшон все еще скрывал лицо, но я видел очертания — скулы, острый подбородок, глаза, что блеснули в полумраке, как угли в золе. Знакомое? Нет, не может быть. Я прищурился, вглядываясь.

Она молчала, глядя на меня. Уголок ее губ дернулся — то ли усмешка, то ли гримаса, — и я замер, пытаясь понять, кто передо мной.

— Ты от Сфендослава? — спросил я.

Она тихо фыркнула и шагнула ко мне. Ее плащ зашуршал и я почуял запах — травы горькие и резкие. Лицо ее все еще было в тени, но я видел, как волосы выбились из-под капюшона, и свет факела поймал их, окрасив в слабый рыжий отблеск. Нет, не рыжие, как у Вежи, а темные, с едва заметным отливом. Она остановилась в шаге от меня.

— Ты смелый, князь, — сказала она наконец, с хрипотцой. — Я здесь, чтоб твоих людей вытащить. Да и тебя надобно освободить.

Я нахмурился, вглядываясь в нее. Голос знакомый? Нет, не могу вспомнить. Но что-то в нем цепляло. Свет факела упал на ее лицо — не полностью, только краем, осветив скулу и угол глаза. Она не отшатнулась, стояла, глядя на меня, и я видел, как зрачки ее блестят в полумраке, будто у кошки, что следит за добычей.

— Ты их вылечила, — буркнул я, кивнув на Веславу и Ратибора. — Зачем осталась? Говорить хочешь? Так говори, не тяни.

Она тихо усмехнулась. Потом наклонилась чуть ближе, и я почуял запах ее волос — травы, смешанные с дымом, как от костра в лесу. Лицо ее все еще было в тени, ее губы шевельнулись, будто она подбирала слова.

— Я осталась, князь, потому что мне есть что сказать, — сказала она и сняла капюшон.

— Искра, — прошептал я.

Факел на стене дернулся и его свет заплясал по ее лицу. Передо мной стояла Искра, дочка Огнеяра. Ее черные глаза впились в мои. Темные волосы, с рыжим отливом, выбились из-под плаща, а острые скулы напряглись.

А что тут скажешь? Что еще эта девица могла выдумать?

Холод лез под рубаху, пробирая до костей. Я стоял, как вкопанный. Веслава лежала у стены, дышала ровно. Ратибор зашевелился, застонал, но живой — уже хорошо. Они оба выкарабкаются. Двенадцать тысяч очков влияния в этой проклятой системе улетели в трубу, оставив мне жалкие копейки, но оно того стоило.

А тут еще Искра. Чего ей надо?

— Прости, Антон, — ее голос дрогнул. — Я не хотела, клянусь. Думала… думала, Сфендослав тебя пощадит, если я…

Она запнулась, глаза уткнула в пол, а пальцы вцепились в край плаща, будто это ее последняя надежда. Я открыл рот — сам не знаю, что хотел сказать. Может, выматериться от души, может, спросить, какого лешего она вообще сюда приперлась, — но тут сверху грохнуло. Глухо, тяжко, будто бревно волокли, а потом — звон металла, короткий вскрик, и тишина. Только эхо гуляло по коридору, как ветер в пустой избе. Я замер, уши навострил. Искра тоже голову подняла, глаза округлились, и мы оба уставились в темноту, где пряталась лестница. Факел трещал, тени по стенам метались. Кто-то там наверху с варягами махался. Друг? Враг? Или Сфендослав решил сам меня прикончить, не доверяя наемникам?

Послышались шаги. Быстрые, уверенные, гулкие, как молотки по железу. Я напрягся, готовый рвануть к Веславе и Ратибору, но тут из мрака вынырнул здоровяк — плечи шире дверного косяка, бронька потертая, меч в руке еще кровью капает. Факел осветил его физиономию и я выдохнул, будто меня из-под пресса вытащили.

— Алеша, — буркнул я, хрипло, но с облегчением.

Он оскалился широкой, доброй улыбкой. Алеша, мой богатырь, которого Веслава натаскивала на лазутчика, живехонький стоял передо мной. Меч он небрежно за спину закинул, ладонь о штаны вытер и шагнул ко мне.

— Путь свободен, княже, — прогудел он, в его голосе звенела гордость. — Варягов этих я уложил. Шумные были, как бабы на базаре, а ловкости никакой.

Я кивнул и подошел к Веславе, присел, аккуратно подсунул руки под плечи и поясницу. Легкая она была, как перышко, но теплая — жизнь в ней держалась крепко. Прижал ее к себе, ощутил, как ее сердце слабо стучит.

— Ратибора бери, — бросил я Алеше, мотнув головой на тощую тушку у стены.

Алеша не спорил, подскочил, подхватил Ратибора, как куль с мукой и закинул на плечо. Тот застонал, его голова мотнулась, как у марионетки. Я двинулся к выходу.

Искра стояла в стороне, пялилась молча. Лицо ее побелело, губы в нитку сжала, будто ждала, что я сейчас приговор вынесу. Запах трав и дыма от ее плаща шибанул в нос, но я даже не замедлился.

— А с ней что, княже? — спросил Алеша, кивнув на Искру.

Я прошел мимо, не глядя. Ну ее к лешему, эту интриганку.

— Ничего, — буркнул я через плечо и мы потопали дальше.

Мой голос прозвучал холодно, аж самому не по себе стало. Пусть стоит там, думает, что хочет. Мне сейчас не до нее — Веслава на руках, Ратибор на плече у Алеши, вот что греет душу. Мы рванули к выходу, к лестнице, что вела наверх. Ступени — скользкие, будто кто их специально жиром намазал, факел позади остался, и свет его слабел с каждым шагом, пока тьма нас не обняла. Но я пер вперед, прижимая Веславу. За спиной пыхтел Алеша, будто быка взвалил.

Коридор узкий, стены давят, но там, наверху, воздух, свобода и мои ребята. Алеша по пути сообщил, что пленных дружинников самострельщиков он уже освободил, они уже отправились на подмогу нашим. Я шел, стиснув зубы и думал только об одном — выбраться.

Лестница кончилась, впереди замаячил серый свет. Мы выбрались в какой-то подвал, заваленный хламом: бочки старые, скамьи поломанные, обручи ржавые от колес валялись. Сквозь щели в потолке сочился утренний туман и я втянул его ноздрями, жадно, как кофе после бессонной ночи. Свобода пахла сыростью. Опустив Веславу на пол, прислонил ее к стене, глянул на Алешу. Он Ратибора рядом уложил, пот со лба смахнул и оскалился своей широченной улыбкой — ну чисто пацан, подстреливший ворону.

— Ну что, княже, живем дальше? — спросил он.

— Живем, — кивнул я, растягивая губы в ухмылке.

Веслава шевельнулась, глаза открыла и слабо мне улыбнулась, будто сказать хотела: «Не сдамся, княже». Ратибор дышал ровнее, хотя и не очнулся — бледный, но грудь ходила ходуном.

Выбрались.

Свобода встретила нас холодным туманом. Я стоял в этом подвале, среди бочек и ржавчины и пялился на Веславу, прислонившуюся к стене. Алеша хлопнул меня по плечу, ухмыляясь, будто мы не из темницы вылезли, а с гулянки вернулись.

— Ну, княже, теперь куда? — спросил он.

Я выдохнул и кивнул на щель в потолке, откуда пробивался серый свет.

— Наверх, — буркнул я. — Надо понять, где мы и что там творится.

Алеша спорить не стал, снова подхватил Ратибора, будто тот был пушинкой, а я помог Веславе подняться. Она стиснула зубы, оперлась на мое плечо и шагнула вперед. Рука ее дрожала, но держалась крепко — эта девушка из тех, что скорее сгинет, чем покажет слабость. Мы направились к шаткой лестнице из подвала. Я шел первым, поддерживая Веславу, а Алеша замыкал шествие, пыхтя под тяжестью Ратибора.

Наверху ветер ударил в лицо — резкий, с запахом дыма и железа, как после жаркой битвы. Мы выбрались во двор, окруженный низкими стенами из черного камня. Туман висел, словно занавес, но я разглядел очертания Новгорода — башни, частоколы, крыши теремов. Где-то вдали гудело, будто рой разбуженных ос, и доносились крики — глухие, но яростные. Битва, черт возьми. Я напрягся, навострил уши и взглянул на Алешу.

— Что там творится? — спросил я, кивнув в сторону шума.

Алеша прислонил Ратибора к стене, выпрямился, вытер руки о штаны. Улыбка его растянулась шире, глаза загорелись, как у меня, когда шеф обещал премию.

— Битва, княже, — прогудел он. — Добрыня с Такшонем штурмуют Новгород. Войска Свендослава отвлекли, как ты велел. Только вот засада: хан Куря ударил с тыла. Печенеги, чтоб их, навалились, как собаки на кость. Наши теперь зажаты между новгородцами и этими степными гадами. Рубятся так, что земля ходуном ходит.

Я замер. Добрыня и Такшонь попали в клещи. Хан Куря, этот степной гаденыш, опять вылез, как таракан из щели.

— А какого лешего ты тут, а не там? — хмуро спросил я на Алешу. — Ты же должен быть с Добрыней!

Алеша почесал затылок, будто я его отчитал за шалость, и ухмыльнулся еще шире.

— Так Веслава меня отправила, княже, — сказал он. — На переговоры с купцами с новгородского вече. Я теперь не только мечом махаю, но и языком трепать горазд — она меня натаскала. Пришел я к этим пузанам, слово за слово — и подняли они бучу. Полгорода уже за нами. Купцы Сфендослава ненавидят. А я им пообещал все что ты велел передать с гонцом. Ну, они и схватились за вилы да топоры.

Я моргнул, пытаясь уложить это в голове. Алеша — здоровяк, который одним пинком быка в нокаут отправлял, поднял мятеж? Купцы пошли против Сфендослава? Я глянул на Веславу, которая стояла рядом, вцепившись в стену. Она слабо кивнула, подтверждая, сил говорить у нее почти не осталось.

— Он дело говорит, — прохрипела она. — Я его отправила.

Я выдохнул. Полгорода в наших руках! Добрыня с Такшонем держат фронт, хотя и зажаты. Но как этот Куря, черт его дери, сюда пролез? И почему Сфендослав не раздавил этот бунт еще в зародыше?

— Алеша, а как так вышло, что Сфендослав купцов не углядел?

Алеша пожал плечами.

— Да кто ж его знает, княже, — буркнул он. — Может, он на тебя все силы бросил? Ты ж ему как заноза в пятке. Вот и проглядел, что у него под носом творится.

Я кивнул, логично. Сфендослав знал, что я полезу в терем, знал, как меня взять — заманил в ловушку, окружил варягами. Но что, если он все свои очки влияния — эту чертову валюту «Вежи» — спустил, чтобы меня прижать? Его система, жадная, как моя, могла сожрать все до последней крошки, оставив его слепым. Купцы, вече, мятеж — он мог просто не заметить, пока он за мной следил.

Я хмыкнул, и губы сами растянулись в усмешке. Если так, то Сфендослав ослаб, его войско дерется на два фронта, а город трещит. Алеша стоял рядом, готовый хоть сейчас рвануть в бой.

— Надо к нашим, — сказал я, выпрямляясь. — Добрыня с Такшонем держатся, но долго не протянут, если Куря их дожмет. А твои купцы, Алеша, — это наш клинок в спину Сфендославу.

Алеша кивнул, подхватил Ратибора, будто тот был мешком с картошкой, а я схватил Веславу. Мы двинулись через двор, пробираясь сквозь туман к звукам битвы.

Туман редел, и я уже видел узкие, кривые улицы, дома жались друг к другу. Крики битвы гремели все громче, звон металла резал уши. Где-то там Добрыня рубился с новгородцами.

Мы пробирались по узким улочкам Новгорода, мимо домов с закопченными стенами. Крики битвы слышались все ближе.

Я шел, зубы стиснув, и думал про Алешин рассказ. Добрыня с Такшонем бились с новгородцами, а Куря вцепился в них с тыла. Купцы подняли бунт, захватив полгорода.

— Алеша, — буркнул я, не оборачиваясь, — твои купцы крепко держатся? Не разбегутся, если Сфендослав на них гаркнет?

Он хмыкнул, перехватывая Ратибора поудобнее, будто тот пушинка.

— Крепко, княже. Им Сфендослав как кость в горле теперь. То, как они согласились бунт поднять говорит о том, что обрызло им все это. Знали, что он может их найти и обезглавить. Да вот Добрыня вовремя атаку начал. А я им защиту, как ты велел пообещал, торговлю — они за это зубами держаться будут.

Веслава слабо кивнула, ее пальцы в мое плечо вцепились, как в перила на лестнице.

— Купцы — сила, — прохрипела она. — Прижмешь — сдадутся. Дай им волю — за тебя глотки врагам перегрызут.

Я усмехнулся. Веслава людей насквозь видела: где жадность, где страх, где гордость. Если она в этих толстосумов верила, значит, они и правда могли стать моим щитом. Но все равно что-то грызло изнутри. Сфендослав не дурак. Хитер, как лис, и злопамятен. Как он мог такой бунт прошляпить?

Я затормозил, прислушиваясь к гулу битвы. Где-то там, за кривыми улочками, Добрыня махал топором.

Хмыкнул. Сфендослав видел во мне главную занозу. И бросил все, чтобы меня сломать. Закрыл глаза на город, на купцов, на вече, лишь бы меня в яму зашвырнуть. А его Вежа сожрала его ресурсы, оставив слепым.

Я не один. Веслава, Ратибор, Алеша, Добрыня, Такшонь — мои люди. Даже последний. Сфендослав мог знать мои ходы, но их он не просек.

Я выпрямился, слабость из ног ушла. Если Добрыня с Такшонем продержатся и если купцы не слиняют, я его достану. Зубами, топором, хитростью — без разницы. Новгород будет мой. А там — титул Великого князя. Два дня, чтобы город взять и встать над всеми.

— Идем, — отрывисто приказал я, помогая Веславе переступить через груду обломков. — Нужно пробиваться к Добрыне. Если он и Такшонь еще держатся, мы их вытащим. А потом — настанет черед Свендослава.

Алеша молча кивнул, взваливая на свое могучее плечо бесчувственное тело Ратибора, и мы, не медля ни секунды, устремились вперед. Туман неохотно расступался, постепенно редел, открывая взгляду извилистые, узкие улочки, заваленные всяким хламом — обломками повозок, разбитой утварью, оружием. Но, несмотря на разрушения, в городе чувствовалась жизнь — где-то раздавались крики, лязг металла, топот бегущих ног. Впереди, в туманной дымке, мелькали неясные тени, нарастал гул приближающегося сражения. Я шел, ощущая плечом тепло Веславы, слыша за спиной размеренные, тяжелые шаги Алеши.

Мы резко свернули за угол полуразрушенного дома, шум битвы обрушился на нас. Впереди высился высокий частокол, почерневший от времени и копоти, с часто вбитыми, заостренными кольями. За ним бушевало настоящее пекло: яростные, полные боли и отчаяния крики людей, пронзительный звон сталкивающихся клинков, утробный рев, в котором смешались ярость, страх и жажда крови. Я стиснул зубы до боли в скулах, чувствуя, как кровь начинает быстрее бежать по жилам.

Туман медленно поднимался, открывая все новые и новые детали разворачивающейся драмы. Частокол, преграждавший нам путь, становился все более отчетливым. За ним, в клубах пыли и дыма, кипела яростная схватка: неистовые крики, скрежет стали, глухие удары тел, предсмертные хрипы. Я, не отрывая взгляда, шел вперед, прижимая Веславу. Ее тонкие пальцы мертвой хваткой вцепились в мое плечо, но она не издавала ни звука — лишь тяжело, прерывисто дышала, упрямо глядя вперед, туда, где решалась судьба Новгорода. Мы неумолимо приближались к самому центру сражения.

Позади остались узкие, кривые улочки Новгорода. Мы смогли подняться на крепостную стену. Здесь не было никого, все были на стороне, где кипела битва.

Перед нами простиралось открытое поле, усеянное телами павших воинов, обломками щитов, сломанными копьями и стрелами, торчащими из земли. Я прищурился, напрягая зрение, пытаясь разглядеть хоть что-то в кровавом хаосе, царившем за частоколом. Там, в самом центре битвы, сражался Добрыня, мой верный соратник, моя правая рука. Его меч описывал смертоносные дуги, прорубая дорогу сквозь ряды врагов. Чуть поодаль я увидел Такшоня — он, стоя во весь рост, отдавал громкие, отрывистые приказы своим воинам, размахивая тяжелым мечом. Его алый плащ, развеваясь на ветру, придавал ему вид грозного полководца. А дальше, за спинами сражающихся, я заметил печенегов — степных кочевников, воинов хана Кури, которые, воспользовавшись сумятицей, атаковали наших воинов с тыла.

Я стиснул зубы с такой силой, что, казалось, они вот-вот раскрошатся. Ногти впились в ладони.

Держатся. Мои воины, несмотря на то, что враг окружил их со всех сторон, держатся. Но как долго они смогут продержаться? Я бросил быстрый взгляд на Веславу — ее лицо было мертвенно-бледным. Я опустил ее. Она пошатывалась, но схватилась за мое плечо.

— Добрыня жив, — прохрипела она, с трудом переводя дыхание, и указала рукой в сторону гущи сражения. — Я вижу его. Он… он еще сражается.

— И Такшонь, — добавил я. — Эти двое не сдадутся, пока их ноги держат. Они будут биться до последнего вздоха.

Алеша хрипло хмыкнул, поудобнее перехватывая на плече тело Ратибора.

— Купцыовые гридни тоже не сдаются, княже, — пророкотал он своим низким, утробным голосом. — Половина города уже под нашим контролем. Если мы сумеем прорваться к Добрыне и Такшоню — Сфендославу не устоять. Мы его одолеем.

Я молча кивнул, соглашаясь с его словами.

Добрыня и Такшонь, сражающиеся в первых рядах, — наш крепкий, надежный щит, прикрывающий нас от вражеских ударов. А я тот, кто должен собрать воедино все имеющиеся силы, объединить их, направить и сокрушить Сфендослава, раз и навсегда положив конец его притязаниям на власть.

Я сделал шаг вперед, готовый ринуться в бой, но в этот самый момент появилась Вежа. Высокая, статная девушка с гордо поднятой головой. Ее рыжие волосы были убраны под богато украшенный кокошник. Плотное платье, расшитое золотыми нитями, облегало ее стройную фигуру, подчеркивая каждый изгиб. Ее холодные глаза смотрели на меня.

— Носитель рядом, — произнесла она. — Он здесь, совсем близко.

Я моргнул, пытаясь осмыслить ее слова, переварить полученную информацию. Носитель.

Сфендослав?

Я прищурился, напрягая зрение, вглядываясь в кровавое месиво, бушующее за частоколом, пытаясь разглядеть его среди сражающихся, но тщетно — вокруг были лишь тени, кровь, сверкающая сталь и клубы пыли.

— Где он? — прохрипел я, не сводя глаз с поля битвы, обращаясь скорее к самому себе, чем к Веже.

Она весело фыркнула.

— Ищи, княже, — бросила она, и в ее голосе прозвучала неприкрытая издевка. — Ты ведь хотел получить Новгород, хотел завладеть титулом Великого князя? Так действуй!

Мне тяжело объяснить свой импульсивный поступок — рвануть в гущу врагов. Может меня просто все достало, может я устал от всех этих проблем — не знаю. Я знал только, что есть враг, которого надо просто замочить.

Я мчусь по крепостной стене Новгорода, ноги гудят от ударов о камень, в ушах стоит гул битвы. Каменная кладка под сапогами скользкая, мокрая от крови и утренней росы. Я знаю, где может быть Сфендослав. По любому там, где самые красивые доспехи. Эти воины даже отсюда видны.

Впереди маячит фигура — новгородец, здоровяк в рваной кольчуге, сжимает топор. Глаза его горят злобой, но я не торможу. Рывок, шаг в сторону, и мой кулак врезается ему в висок. Он оседает, топор выскальзывает из его лап. Хватаю оружие — рукоять шершавая, тяжелая, еще теплая от чужой ладони. Не теряю ни мгновения: размах, удар — лезвие входит в шею врага, хруст кости, хрип, кровь брызжет на стену. Он валится, а я выдергиваю топор, ощущая, как пальцы липнут от горячей влаги.

Поворачиваюсь — второй топор валяется рядом, брошенный кем-то в спешке. Подхватываю его, теперь в каждой руке по оружию. Дыхание рвется из груди, сердце колотится. Впереди толпа врагов — варяги, новгородцы, кто-то орет команды, кто-то просто прет вперед с поднятыми мечами. Я не жду. Ноги несут меня в гущу, топоры в руках оживают. Удар справа — лезвие вонзается в плечо одного, рвет кольчугу, мясо, кость. Он падает, не успев крикнуть. Удар слева — другой получает по груди, ребра трещат, кровь заливает его бороду. Я шагаю через тела, не глядя вниз, глаза ищут следующую цель.

За спиной бежит Алеша. Он прет следом, топор в его руках поет свою песню. Слышу, как металл встречается с металлом, как хрустит дерево щитов под его ударами. Варяги лезут сзади, пытаются достать меня, но Алеша не дает. Один из них пробует зайти сбоку — рослый, с длинной косой, меч в руке блестит. Алеша перехватывает его на полпути: топор опускается, клинок отлетает в сторону, а следом голова варяга катится по камням. Алеша рычит, шагает дальше, прикрывая мне спину. Я знаю, он не подведет.

Впереди врагов все больше. Они теснятся на узкой стене, орут, машут оружием. Я врываюсь в эту толпу, топоры работают без остановки. Удар — грудь одного разрублена, он валится в ров. Еще удар — рука второго отсечена, кровь хлещет фонтаном, он воет, падая на колени. Третий лезет с копьем, но я бью по древку, ломаю его, а вторым топором вгоняю лезвие ему в живот. Кишки вываливаются на камни, запах железа и фекалий бьет в нос, но я не останавливаюсь. Шаг, удар, шаг, удар — тела падают, кровь течет под ногами, смешиваясь с грязью.

Где-то позади Веслава и Ратибор. Они остались у основания стены, раненые, слабые. Веслава стиснула зубы, прижимая тряпку к боку, кровь сочится сквозь пальцы. Ратибор лежит. Они не могут драться, но я чувствую их взгляды. Это подстегивает. Каждый удар — за них, за будущее моего государства, которое я вырву из лап Сфендослава. Да, я решился. Я хочу создать свою империю, которая будет греметь в веках — Русь!

Враги не кончаются. Один бросается с мечом — я уворачиваюсь, топор в правой руке идет вниз, рубит ему ногу. Он падает, орет, я добиваю вторым ударом в затылок. Другой лезет с тяжелой дубиной. Удар сносит воздух рядом с моей головой, но я ныряю под руку, вгоняю оба топора ему под ребра. Он хрипит, кровь пузырится на губах, тело оседает. Я с трудом выдергиваю оружие, иду дальше. Стена узкая, места мало, но мне это на руку — они мешают друг другу, толкаются, падают.

Алеша за спиной не отстает. Слышу, как он крушит варягов. Один из них пробует зайти с длинным копьем с зазубренным наконечником. Алеша хватает древко, рвет на себя, а топором бьет сверху. Копейщик падает, череп расколот, мозги текут по камням. Алеша шагает через него, рычит что-то неразборчивое.

Впереди мелькают новые фигуры. Варяги, человек десять, выстраиваются поперек стены, щиты сомкнуты, мечи наготове. Я не торможу. Топоры в руках звенят, будто живые. Первый удар — щит трещит, рука за ним ломается, варяг валится. Второй удар — лезвие входит в щель между щитами, попадает в горло, кровь брызжет мне в лицо. Я моргаю, стряхиваю ее, иду дальше. Они теснятся, орут, но я бью снова и снова. Один падает в ров, другой спотыкается о тело, третий получает топором в грудь. Щиты рушатся, строй ломается, я прохожу сквозь них, оставляя за собой мясо и кости.

Перед глазами мигнуло уведомление:

Я стоял над ним, над этим степным псом, который еще недавно орал, что порубает меня в мясо. Топоры в руках были тяжелыми, кровь с лезвий стекала, капала в грязь, смешиваясь с конской требухой и рваными ошметками доспехов. Плечо ныло от обломанной стрелы. Дышал я рвано, грудь ходила ходуном, в ушах гудело от криков битвы.

Хан Куря валялся передо мной — шлем с перьями сбит набок, доспехи помяты, из-под них сочилась темная, густая кровь. Лицо его было перекошено, но черные глаза, как угли в остывшем костре, еще горели злобой, что гнала его в бой. Он дышал с хрипом, пальцы скребли по земле, будто цеплялись за последние крохи жизни, которые ускользали из него с каждой каплей крови. Я занес топор. Пусть видит, что один мой рывок, и его головушка покатится и будет трофеем для воронья.

— Говори, — прохрипел я. — О каких таких врагах ты талдычишь? Кого мне еще рубить?

Он кашлянул, сплюнул кровью в сторону — красная клякса шлепнулась в грязь, растекаясь. Его рука дрогнула, но он поднял злой взгляд. Не сдается, паршивец.

— Пощади, князь… — повторил он.

— Я сказал — говори! — рявкнул я, голос резанул воздух.

Куря сглотнул, его лицо сморщилось от боли. Он приподнялся на локте, доспехи скрипнули, металл лязгнул о камень, и он медленно заговорил, будто выдавливал слова через силу.

— На востоке… три князя… вятичский, муромский, ростовский… Союз у них. Сфендославу помогали.

Я нахмурился, пальцы сжали рукоять топора крепче. Вятичи, Муром, Ростов — княжества знакомые, но далекие. Восток всегда был своевольным, колючим. А теперь, выходит, они снюхались с Сфендославом? Кровь на рукояти уже засыхала, липла к ладоням. Я не отпускал оружия — оно держало в тонусе, не давало расслабиться.

— Как помогали? Говори яснее!

Он зашипел, как змея, которую прижали сапогом к земле, но не добили. Глаза его сузились, стали щелками, но он продолжил.

— Печенегов моих… на север вели. К Новгороду. Еду давали, проводников… Все, чтобы мы Сфендослава поддержали. Трусы они, князь. Боялись, что иначе сам Сфендослав их прижмет. Или мы, степь, их земли пожжем, их баб и детей в полон уведем.

О как! Картина начала складываться — мутная, но ясная в своей подлости. Значит, эти восточные князьки не просто сидели в своих чащах и теремах, попивая мед да жуя хлеб, а кормили врага, который шел на меня, точил клинок против моих людей. Проводники, еда — это не просто помощь, это, как сказали бы в моем будущем — участие в конфликте. Они держались за спиной Сфендослава, пока тот рубился со мной здесь, на стенах Новгорода, пока его варяги и печенеги рвали моих дружинников. Кровь во мне закипела. Надо было выжать из этого степняка все, что он знает, до последней капли, до последнего слова.

— Почему трусы? — спросил я, прищурившись. — Что их так прижало, что они хвосты поджали?

Куря оскалился, зубы его были в крови, и он сплюнул еще раз, на этот раз ближе к моим сапогам, но не попал — ветер унес слюну в сторону. Я не двинулся, только топор чуть опустил. Терпение мое не вечное. Надеюсь степняк понял жест.

— Сфендослав… силу показал, — прохрипел он. — Сказал: или помогаете, или войско свое шлете к нему, под его стяги. А не то — печенеги их вырежут, их села пожгут, их поля потопчут. Они и выбрали… лишь бы самим не лезть в бой. Снабжали, чтобы мы шли сюда, а они в своих теремах отсиживались, брюхо чесали.

Я выдохнул, пар вырвался изо рта, смешался с дымом, который тянулся от пожарищ за стеной. Ну и мрази. Князья, которые боятся собственной тени, но готовы подставить других, лишь бы их шкуры остались целы, лишь бы их руки не запачкались кровью. Вятичи с их лесами, Муром с реками, Ростов с его жирными землями — все трое снюхались, чтобы Сфендослав мог тут, на севере, давить меня. А печенеги, выходит, были их руками — грязными, кровавыми, но не своими. Куря смотрел на меня снизу вверх. На его лице пробегала жгучая ненависть. Ко мне или к Сфендославу с его прихвостнями — не понятно.

— Все? — спросил я. — Или еще что-то знаешь, степняк?

Он кивнул, дышал уже ровнее, хотя кровь текла из-под доспехов, пятнала камни под ним. Видно, раны его не добили, но сил оставалось мало.

— Все, князь… Про восток — все, что знаю, — прохрипел он, злобно. — Слово держу…

Я смотрел на него. Вокруг было тихо — только ветер гнал дым, да вдали кричали раненые, стонали, звали матерей, богов, кого угодно, кто бы их услышал. Алеша маячил неподалеку, топор его был в крови по самое древко, лицо красное, потное, но он ждал моего слова. Куря выложил мне карту врагов — не всю, но достаточно, чтоб я понял, откуда ветер дует, откуда ждать следующего удара. Восток, три князя, Сфендослав — это был клубок, который мне предстояло распутать.

Разум царапнула оговорка хана: «Про восток — все, что знаю». А про «не восток» видать есть сведения?

Надо было выжать из него все, до последней капли.

— Что еще? — рявкнул я. — Про восток выложил, а дальше? Говори, степняк!

Куря зашипел, оскалился. Он приподнялся чуть выше, локоть дрожал.

— Под Киевом… древляне и туровчане… Собираются. Армия у них. Отморозки, князь, дикие, как волки голодные. Сфендослав их не взял — ни подкупом, ни силой. Скоро Киев могут забрать, если не остановить.

А вот это совсем плохо. Ярополка надо предупредить. Древляне, туровчане — это было хуже, чем восточные крысы. Те хоть трусливо кормили врага, а эти — звери, которые рвут всех подряд, не разбирая, кто свой, кто чужой. Под Киевом? Это значит, сердце Руси под ударом, а я тут, на севере, рублюсь с печенегами и варяжскими псами Сфендослава. Куря смотрел на меня, и на его лице мелькнула тень злорадства, будто он знал, как эта весть на меня подействует.

— Почему Сфендослав их не взял? Что за отморозки такие?

Хан кашлянул.

— Дикие они. Сфендослав им злато сулил — плюнули ему в морду. Угрожал — мечи достали, зубы показали. Ни подкупить, ни переманить. Им все едино — лишь бы резать да жечь. Киев близко. Они туда идут. Еще при Сфендославе копили силы, а сейчас…

Я выдохнул. Значит, под Киевом зреет буря, и не просто буря — ураган, который может снести все, что я строю. Древляне и туровчане — это не князья с востока, которые трясутся за свои шкуры. Это мясники, живущие ради крови, ради гари, которая тянется от их костров. Сфендослав их не взял, и это плохо. Если он, с его силой и хитростью, не смог их прижать, то они — сила, с которой мне придется считаться. Но как?

— Все? — спросил я, прищурившись. — Или еще что-то прячешь?

Он покачал головой.

— Все, князь… Больше не знаю, — прохрипел он.

Я отступил на шаг, топоры в руках опустились.

Итак, что имеем? Восток — три князя, которые кормили Сфендослава, снабжали его печенегов, чтобы те шли на меня. Под Киевом — древляне и туровчане, рвущиеся к власти.

Так, запад. Что там? Я прикинул в уме: Владимирское княжество, крепкое, но пока оттуда нет вестей. А есть еще Галич, это Такшонь, мой временный союзник, он держит эти земли. Такшонь — мужик своевольный, а союз с ним хрупок. Если он повернется спиной, я останусь один против всех.

Куря лежал, смотрел на меня и ждал.

Восток, юг, запад — куски Руси трещали.

Надо было решать, что делать с этим степняком, который выложил мне карты врагов. Рубить его? Легко — один удар, и его башка покатится, как бревно с горки. Но он дал мне ниточку, за которую можно тянуть. Может, он еще пригодится? Или нет — степные псы не знают чести, только силу.

— Пощады ждешь? — спросил я. — Шкуру спасаешь?

Он кивнул, слабо, но резко.

— Я слово дал, князь… Все сказал. Пощади… — прохрипел он, глаза его блеснули.

Пощадить его? После всего? Но он дал мне врагов, дал мне карту. Я не Сфендослав, что режет всех подряд, как свиней.

— Иди, — бросил я коротко, кивнув в сторону.

Он замер, будто не поверил. Потом, шатаясь, поднялся, схватился за бок, где доспехи были смяты и кровь текла ручьем. Я смотрел, как он ковыляет прочь, хромая, оставляя за собой кровавый след.

Я стоял, глядя, как Куря ковыляет прочь, растворяется в дыму, стелившийся над камнями.

Ветер гнал дым, холодил пот на лице, в ушах гудело от затихающих криков битвы. Куря ушел, а я остался. Восток, юг, запад — куски Руси трещали под ударами, а я по колено в крови, должен был держать все это в узде.

И тут я мой взгляд что-то зацепило. У трупа ханского коня, валявшегося в грязи, с перерубленными ногами, из седельной сумки торчало что-то. Металл блеснул в тусклом свете. Я шагнул ближе, сапоги чавкали в крови и грязи и наклонился.

Кубок.

Не простой — с черепом, вделанным в серебро, с узорами, которые вились по краям, как змеи. Сердце екнуло. Я замер, пальцы дрогнули, когда я потянулся к нему. Холодный, тяжелый, с выбоинами. Череп смотрел на меня пустыми глазницами.

И тут я вспомнил. Воспоминание, осколок той, другой жизни, которая осталась за гранью, в далеком, недостижимом будущем. Я читал об этом, много раз. Везде писали о трагической гибели князя Святослава Игоревича. Великого воина, покорителя хазар, грозы Византии. Его убили печенеги, на днепровских порогах, когда он возвращался из неудачного похода. Предательски, из засады.

Но главное — не это. Главное — то, что стало потом. Печенежский хан, упиваясь победой, приказал сделать из черепа Святослава кубок. Чашу для вина, оправленную в серебро, украшенную драгоценными камнями. Символ его триумфа и власти над поверженным врагом. Пиршественный трофей, из которого он пил, празднуя свою победу.

Я сжал кубок сильнее. Неужели это тот самый кубок? Неужели история повторяется, делает новый виток, возвращая меня к тому, что я читал, о чем знал лишь как о далеком прошлом?

Я провел пальцами по гладкой поверхности черепа, ощущая холод кости.

Неужели это он? Тот самый хан из учебников истории? Тот, кто прервал жизнь великого князя, кто осквернил его останки? Если это так, то все меняется. Это не просто битва за власть, не просто война за земли и влияние. Это личное. Это долг, который я должен исполнить.

Но как? Как такое возможно? Ведь все не так, все иначе! В той, прошлой жизни, Святослав погиб на днепровских порогах. В засаде, подло, предательски. А здесь он пал в битве, под стенами Киева, сражаясь, как и подобает великому князю. Обстоятельства иные, место другое, враги — и те, возможно, другие. Но итог один и тот же. Череп, ставший кубком. Символ поражения.

Я потер виски. Неужели это значит, что есть нечто большее, чем случайности, чем выбор, который мы делаем?

Получается, можно менять декорации, менять актеров, менять ход сражения — но финал все равно останется неизменным? Святослав должен был умереть, и его череп должен был стать кубком — неважно, где и как, важно, что это должно было произойти. Иначе… иначе что? Нарушится ход истории? Разорвется ткань реальности?

Если так, если судьба Святослава была предопределена, то что насчет моей? Я попал сюда, в это время, в эту мясорубку — случайно ли? Или я тоже часть какого-то плана, какого-то неведомого замысла? И как бы я ни бился, как бы ни рубил врагов, как бы ни пытался изменить ход событий — итог моей жизни тоже предопределен?

Меня замутило от этой мысли. Значит ли это, что все мои усилия напрасны? Что я обречен, как и Святослав, на какой-то заранее известный финал, каким бы он ни был?

Я резко мотнул головой, прогоняя эти мысли.

Нет. Нельзя так думать. Нельзя поддаваться этому мороку. Я — не Святослав. Я — Антон. И я буду бороться. Буду менять то, что могу изменить. Буду рубить врагов, строить союзы, искать свой путь.

Я не стану покорно ждать своей участи.

Святослав. Его тень витала надо мной с самого начала, с того дня, как я очнулся в этом времени. Он был тем князем, который гремел на всю Русь, рубил врагов, что шел до конца. А я? Я тут, в его эпохе, с его именем в памяти, с его черепом в руках. Это знак? Или насмешка? Я повернул кубок, посмотрел на череп — глазницы были черными. Казалось, будто он смотрел на меня, будто ждал, что я сделаю дальше.

— Алеша! — крикнул я, не оборачиваясь.

Богатырь подошел. Его топор был в крови.

— Чего, княже? — прохрипел он.

Я повернулся, показал кубок, держа его так, чтоб череп смотрел на Алешу.

— Смотри. Это… останки Святослава, скорее всего, — прошептал я.

Он присвистнул, глаза его расширились, как у мальчишки, увидевшего волка в лесу. Подошел ближе, наклонился.

— Веслава тебя учила, — сказал я, глядя на Алешу. — Чему? Что ты от нее взял?

Он усмехнулся, уголком рта, зубы блеснули в полутьме. Топор он перехватил поудобнее, будто тот был частью его руки.

— Лазутчик я теперь, княже, — начал он, голос его был хриплый, но в нем была гордость. — Веслава — баба хитрая, сам знаешь. Учила меня теням доверять, шагать так, чтоб ни ветка не хрустнула, ни собака не гавкнула. Глазастый стал — вижу, где враг прячет нож, где засада ждет. Учила слухом жить — шорох, скрип, шепот за стеной. Все это в голове держу.

Я кивнул, внимательно слушая. Веслава — да, она была как паучиха, плетущая сеть. Если Алеша взял от нее хоть половину, то он не просто силач с топором, а оружие, что может бить из тени. Я посмотрел на него — высокий, плечи широкие, лицо в шрамах.

— А еще чему? — спросил я, прищурившись. — Не только же этому она тебя учила?

Он хмыкнул, улыбнулся, будто вспомнил что-то теплое.

— Учила следы читать, княже, — сказал он. — Где конь прошел, где человек споткнулся, где кровь свежая, а где старая. Учила язык держать — молчать, когда надо, и говорить, когда врагу в башку влезть нужно. Хитрости ее — как река, глубокая, течет тихо, а дна не видать.

Я смотрел на богатыря, который стоял передо мной с топором в руках. Веслава вложила в него свои умения и это делало его опаснее. Лазутчик, следопыт, тот, кто видит то, что другие пропускают. Я сжал кубок в руке, череп смотрел на меня, будто подначивал: думай, Антон, думай, что с этим делать.

— Полезное дело, — сказал я. — Лазутчик — это глаза, которых у меня нет. Ты будешь моими глазами?

Он кивнул.

— Буду, княже. Где скажешь, туда пойду. Что прикажешь, то увижу, — ответил он.

— А что еще можешь?

Он усмехнулся, уголком рта.

— Веслава учила не только видеть да слушать. Учила резать тихо, чтобы ни одна собака не гавкнула. Учила в тени жить, чтобы враг не знал, откуда удар пришел. Хочешь — найду, хочешь — зарежу. Скажи только, кого.

Я медленно кивнул. Куря. Этот степной гад ушел. Я отпустил его, сказал «иди», но пощады ему не обещал — ни словом, ни взглядом. Он сам не спросил, не вымолил. Куря знал слишком много. И если он доберется до своих, до печенегов, что затаились в степи, то эта тварь еще вернется, с саблей в руке и злобой в глазах. Но не это главное. Месть за Святослава. Вот что меня больше всего терзало.

— Есть дело, — сказал я, прищурившись. — Куря. Хан печенежский. Ушел, но недалеко. Найдешь его?

Алеша хмыкнул, будто предвкушал охоту.

— Найду, княже, — ответил он, топор в руке качнулся, будто сам просился в бой. — Хромой, кровью истекает. Далеко не уйдет.

Я сжал кубок крепче, череп смотрел на меня, будто подначивал: давай, Антон, режь корень, пока он не пустил побеги. Куря не спрашивал пощады, не вымаливал ее на коленях, не клялся в верности. Он просто ушел, думая, что я слабак, что дам ему жить.

— Не просто найти, — сказал я Алеше. — Убить. Чтобы не вернулся. Чтоб печенеги его не нашли, не подняли вой. Сделаешь?

Он хищно оскалился.

— Сделаю, княже. В тени его возьму, тихо, как Веслава учила. Ни крика, ни следа. Только кровь в траве останется.

Я кивнул. Куря был ошибкой, что я мог исправить. Я не обещал ему жизни, не клялся перед богами, не давал слова княжьего. Он ушел, потому что я позволил, но это был не конец — это был шаг перед концом. Алеша был моим клинком, который догонит его там, где степняк думал, что спасся.

— А если сделаешь, сотником лазутчиков станешь. Не просто воин, а глаза мои, что видят за стенами, за лесами. Сотня таких, как ты, мне нужна. Согласен?

Он замер, его глаза расширились.

— Согласен, княже, — ответил он с хищным блеском в глазах.

Я выдохнул.

— Иди, — сказал я коротко, кивнув в сторону, где скрылся Куря. — И вернись с делом сделанным.

Алеша кивнул. Еще раз хищно оскалился и он шагнул в дым. Я смотрел ему вслед.

Я стоял на выщербленных камнях стены Новгорода, провожая взглядом Алешу. Топоры в моих руках отяжелели, налились свинцом, кровь с лезвий стекала и лениво капала в грязь. Плечо натужно ныло, обрубок стрелы торчал, напоминая о себе при каждом движении. Ветер гнал дым в лицо, а уши заложило от криков, от лязга железа, от хрипов умирающих.

Битва кончилась. Тишина навалилась.

Я шагнул вдоль стены, поршни чавкали в кровавой жиже, цеплялись за какие-то обрывки ремней, за куски плоти, валяющиеся под ногами. Я шел медленно, не торопился — куда теперь спешить? Все, что можно было зарубить, уже зарублено, все, что можно было потерять, уже потеряно. Камни под ногами были скользкими, будто кто-то нарочно их маслом полил, а может, это кровь так густо легла, что не впитывалась больше в трещины. Я смотрел по сторонам — справа обугленные остатки телег, слева чья-то рука в кольчуге торчала из-под щита, пальцы скрючены, будто до последнего цеплялись за жизнь.

Впереди открывалось поле, усеянное трупами. И тяжелый запах, железный запах крови, смешанный с гарью и конским потом. За эти месяцы на Руси я столько раз дышал смертью, что она стала как родная.

Я дошел до места, где бой был самым жарким. Тут стена выщерблена сильнее — стрелы торчали в кладке, как иглы в подушке, а внизу, под ней, все было завалено телами. Печенеги, варяги, новгородцы, мои дружинники — все перемешались в этой мясной каше, и не разберешь уже, кто чей. Стоны доносились отовсюду, слабые, надрывные, будто кто-то еще цеплялся за жизнь, не хотел отпускать ее в холодные лапы богов, которые тут хозяйничали. Кто-то звал мать, кто-то бормотал молитвы — слова путались, тонули в хрипах. Я остановился, вслушиваясь. Сквозь этот гул пробилось что-то странное — бульканье, тихое, но настырное, будто вода из пробитого бурдюка вытекала. Пригляделся. Под брюхом мертвого коня, рухнувшего прямо у стены, шевелилось что-то. Ноги коня задрались кверху, одна перерублена. Все было в крови.

Я шагнул ближе, сунул топоры за пояс — нужны были свободные руки. Конь был здоровый, печенежский, в попоне, которая вся пропиталась кровью. Бульканье шло оттуда, из-под него. Присел, уперся плечом в бок туши — тошнотворная вонь ударила в нос. Толкнул сильнее, мышцы заныли, стрела в плече вгрызлась глубже, но я сквозь боль навалился еще. Конь поддался, сдвинулся с хрустом — его кости, видать, поломались, когда падал. Под ним, в луже крови, лежал человек. Лица не разглядеть — все в грязи, в кровище, одежда разодрана, но по рубахе, по ремню с железной пряжкой я понял — свой. Не новгородец, не варяг, не степняк. Один из моих.

— Эй, — хрипло позвал я. — Живой?

Тишина. Только кровь текла, да ветер гудел где-то над стеной. Я потянулся, схватил его за плечо, потащил на себя. Тяжелый, зараза, будто к земле прирос. Выволок на бок, перевернул — голова его мотнулась, как у тряпичной куклы, волосы слиплись от крови. Грудь не шевелилась. Глаза закрыты, лицо бледное, как у покойника.

Все, не успел. Пока я тут с Курей языками чесал, пока Алешу в степь посылал, этот бедолага истек кровью под конем.

Еще один мой воин, еще одна душа, которую я не уберег. Сколько их уже? Сотни? Тысячи? Я вытер ладонь о штаны, оставляя красный след, и хотел уже встать, но тут он кашлянул.

Слабый такой кашель, мокрый, с хрипом, будто легкие полные воды выталкивали воздух. Я замер. Глянул еще раз — грудь его дрогнула, раз, другой, медленно, неуверенно. Живой! Руки сами потянулись к нему, я схватил его за плечи, приподнял, чтобы не захлебнулся в этой кровавой луже. Он кашлянул еще, сильнее, изо рта вылетела красная пена, глаза затрепетали, открылись.

Я вгляделся в лицо — грязь, кровь, борода в комках, но черты знакомые.

Ха! Такшонь?

Галичанин?

— Такшонь, ты? — вырвалось у меня.

Голос дрожал от какого-то дикого облегчения.

Он медленно моргнул. Глаза сфокусировались на мне. Там был шок. И, кажется, что-то похожее на благодарность. Он попытался вдохнуть, закашлялся опять, сплюнул кровью в сторону.

— Князь… — прохрипел он. — Ты… вытащил…

— Лежи, не трепыхайся, — буркнул я, придерживая его за плечи. — Чуть не похоронил тебя под этой печенежской клячей.

Он слабо кивнул, губы дрогнули — то ли улыбнуться хотел, то ли от боли скривился. Я оглядел его — рубаха в лохмотьях, на боку глубокая рана, но не смертельная, раз он еще дышит. Кровь уже не хлестала. Живучий, гад. Я отер ладони о штаны, встал, протянул ему руку.

— Поднимайся, коли можешь. Не время тут разлеживаться.

Такшонь ухватился за мою ладонь, его пальцы дрожали, но сжал он крепко. Я потянул, помог ему сесть, потом встать. Он покачнулся, оперся на меня. Галицкий князь тяжело дышал. Глянул на меня еще раз, долгим взглядом, будто впервые увидел. И в этом взгляде не было ни насмешки, ни вызова. Он кивнул, будто ставил точку в своих мыслях.

— Долг… — выдохнул он. — За мной долг, князь.

— Потом сочтемся, — отбросил я. — Живой — и ладно. Пошли.

Он кивнул еще раз и пошел следом, хромая. Я повернулся и двинулся вдоль стены. Впереди ждало поле, усеянное смертью, и люди, которых я должен был собрать. Битва кончилась, но война — нет. А Такшонь, плетущийся за мной, теперь смотрел иначе.

Я шел дальше вдоль стены, обувь вязла в грязи, пропиталась. Ветер гнал дым в лицо, щипал глаза. Тела лежали вповалку, будто кто-то небрежно раскидал их, как тряпье на просушку. Кони, люди, щиты, сломанные копья — все смешалось в этой круговерти. Стоны доносились отовсюду. Кто-то еще шевелился, полз, цеплялся за землю, но большинство уже затихло, остыло, стало просто мясом, что скоро воронье начнет клевать.

Я остановился там, где бой был самым лютым. Тут стена была вся в зарубках, камни расколоты, будто молотом по ним били, а внизу — гора трупов. Печенеги в своих шкурах, варяги в кольчугах, новгородцы в рваных рубахах — все в куче, и не разобрать, где чья рука, где чья нога. Кровь текла ручьями, стекала в трещины, пропитывала землю так, что та чавкала под ногами.

В ушах загудело. Такшонь остановился рядом. Я чувствовал его цепкий взгляд.

Я шагнул вперед, обходя груду тел. И тут увидел Добрыню, который стоял посреди этого месива, как дуб среди выжженного поля. Весь в крови — своя ли, чужая, не разберешь. Доспехи помяты, кольчуга порвана на плече, шлем сбит набок, а в руках меч с зазубренным от рубки лезвием. Вокруг него — круг из трупов, десятка два, не меньше. Печенеги, варяги, кто-то из новгородцев — все лежали, как снопы вокруг мельницы, а он стоял над ними, чуть покачиваясь.

Лицо богатыря было черным от грязи, борода слиплась, глаза мутные. Он не видел меня — смотрел куда-то вдаль.

Я подошел ближе, положил руку ему на плечо. Он дернулся, медленно повернул голову, будто шея у него заржавела. Глаза встретились с моими и я увидел в них пустоту. Такое бывает, когда человек переступает через себя, через все, что знал, и остается только оболочка, которая еще дышит. Я сжал его плечо сильнее, но он даже не шевельнулся, только смотрел.

И в этот момент я понял. Даже не так. Мы оба поняли. Эта бойня переломила нас. Пути назад нет. Отступить — значит плюнуть на все, что мы тут пролили, на кровь, людей, страну. Все напрасно, если мы сдадимся.

— Добрыня, — я тихо позвал Никитича. — Ты как?

Он медленно моргнул, будто просыпаясь. Его губы дрогнули. Но он не сразу ответил — вдохнул, выдохнул. Пар вырвался изо рта.

— Живой, князь, — прохрипел он наконец. — А ты?

— Живой, — буркнул я, отпуская его плечо. — Сколько наших полегло?

Он опустил взгляд, посмотрел на трупы вокруг, будто считал их в уме. Меч в его руке дрогнул, лезвие ткнулось в землю.

— Тысяча, — выдавил он. — Может, больше. Еще столько же ранены. Кто жив, тот еле дышит.

Целая тысяча людей, которые шли за мной, рубились за меня, кричали мое имя перед смертью. И еще тысяча, что теперь корчится в крови, стонет, зовет богов, которых я даже не знаю. Я сжал кулаки и повернулся к Такшоню.

— А твои? — спросил. — Конница твоя где?

Он кашлянул, сплюнул в сторону. Лицо его скривилось.

— Все, князь, — прохрипел он. — Печенеги их порубали. Ни одного коня не осталось. Ни одного седока. Копейщиков только под полутысячи осталось, наверное. Еще не смотрел. Думал не выживую

Я выдохнул. Конница Такшоня — это была сила, на которую я рассчитывал. Я закрыл глаза на миг, пытаясь унять гул в голове, но он не стихал — только усиливался, будто кто-то молотом бил по вискам.

Открыв глаза, я вызвал систему, погрузившись в интерфейс. Цифры выплыли перед глазами.

Остаток войска — 1988 человек.

Вместе с людьми Такшоня. Меньше двух тысяч. Из тех трех тысяч, что я вел сюда.

Я пролистал вкладку владений — Березовка, Переяславец, Киев, Полоцк, Смоленск. И новый пункт — Новгород. Значит, взяли. Система засчитала.

Я закрыл интерфейс. Повернулся к Добрыне, который все еще пялился в пустоту.

— Собирай всех, — сказал я резко. — Кто жив, кто может идти — всех к воротам. Через полчаса чтоб были готовы.

Он кивнул. Его меч поднялся с земли.

— Сделаю, князь, — прохрипел он и пошел, тяжело ступая.

Я глянул на Такшоня. Тот кивнул, молча, без слов — понял. Оттолкнулся от стены и хромая двинулся следом за Добрыней.

Я остался один на миг, глядя на поле. Тысяча погибших. Тысяча раненых. Меньше двух тысяч живых. И Новгород — мой.

Стоило оно того?

Я сжал кулаки. Повернулся и пошел к воротам.

Гул в ушах стихал, уступал место шуму — топоту ног, звону железа, слабым стонам тех, кого тащили на плечах.

Дошел до ворот. Тяжелые, дубовые, в зарубках от топоров и копий, они стояли нараспашку. За ними открывался Новгород — улицы, заваленные обломками, дома с выбитыми ставнями, дым, тянущийся от пожарищ в глубине. У ворот уже собирались мои дружинники — кто стоял, опираясь на топоры, кто сидел прямо на земле, прижимая тряпки к ранам. Лица черные от грязи. Они смотрели на меня, ждали.

Кто-то крикнул что-то, вроде «Князь пришел!», но я не вслушивался.

Полчаса прошло быстро. Я стоял у ворот, глядя, как последние из моих людей подтягиваются. Подошел Добрыня.

— Все, князь, — прохрипел он, вытирая кровь с подбородка. — Двенадцать сотен без малого. Кто мог идти, пришел. Остальных у стены оставили — не дотащить. За ними лекари присмотрят и в лагерь отведут.

Я кивнул и повернулся к дружинникам, которые выстроились у ворот, неровной кучей, но все еще строем.

— За мной, — бросил я так, чтобы услышали все.

И пошел. Ворота остались позади, передо мной открылась узкая улица, заваленная мусором и телами. Кто-то из новгородцев выглядывал из окон, кто-то стоял у порогов.

Я шел вперед, а за моей спиной шла армия — топот, лязг, хрипы. Где-то справа мелькнула баба с ребенком на руках, прижалась к стене, с круглыми от страха глазами. Слева мужик в рваной рубахе что-то крикнул.

Я шел к центру, к площади, где все должно было решиться.

Добрыня шагал рядом. Такшонь плелся чуть позади.

Новгород мой. Я взял его, вырвал из лап Сфендослава, из когтей печенегов, из рук тех, кто думал, что меня сломает.

Уже на подходе к площади я услышал быстрые шаги сзади.

Оглянулся и увидел Веславу. Она хромала, держась за бок, а рядом был Ратибор. Он опирался на нее. Они догнали нас, остановились.

— Княже, — выдохнула Веслава. — Дошли.

— Ты как?

— Жива, — она скривилась, сильнее прижимая руку к боку. — Ратибор тоже. Пока.

Я глянул на него. Лицо его серое, губы сжаты, но он резко кивнул, будто доказывал, что еще держится.

— Идите за мной, — сказал я, поворачиваясь к площади.

И они пошли следом. Я шагнул на широкую, заваленную обломками площадь. Посреди нее возвышался помост.

Вокруг уже собирались мои люди — кто стоял, кто сидел, кто лежал, привалившись к стенам.

Я прошел через толпу, не глядя по сторонам, поднялся на помост.

Остановился, оглядел своих воинов.

Горло саднило, но я собрал в груди все, что осталось от сил, и крикнул — громко, хрипло, так, чтоб голос мой разнесся над площадью, ударил по стенам домов, врезался в уши каждого, кто тут был:

— Созываю вече! Всех сюда! Пусть Новгород решает, как встарь, по обычаю предков!

Голос мой отразился от каменных стен и повис в воздухе. Я замолчал. Площадь зашепталась — не сразу, не яростно, а медленно, как река, набирающая силу после дождя. Новгородцы знали этот зов, этот крик, что веками собирал их на вече. Это не просто сходка, не просто толпа — это был их закон, держащий город крепче любой власти.

Сначала послышался звон. Где-то в глубине города, за домами с покосившимися крышами, ударил колокол — тяжелый, низкий. Один удар, другой, третий — гул поплыл над Новгородом. Так было всегда — колокол бил, и народ тянулся к площади. За колоколом подтянулись резкие, пронзительные рожки, их дули ватажники, созывая людей. Я видел, как они мелькают в толпе — молодые парни в рваных рубахах, с рожками у рта, кричали что-то, махали руками, гнали народ к центру.

Из-за углов, из узких проулков, что вились между домами, начали высыпать люди. Мужики в лаптях и серых зипунах, с бородами Они тащили за собой жен, кутающихся в платки, детей, что цепляющихся за подолы. Старики ковыляли, опираясь на палки, лица их были сморщены. Торговцы шли сюда, перешептываясь, прикидывая, что будет дальше.

Я смотрел на них с помоста. Это был Новгород — гордый, упрямый, тот, что не гнулся ни под кем, пока не решит сам. По обычаю, вече собиралось не просто так — был порядок, который держался веками. Сначала сходились выборные — те, кого звали «мужи честные», что говорили от имени улиц, от концов города. Я видел их — крепких, широкоплечих, в рубахах с вышивкой. Они выходили вперед, становились у помоста, переглядывались, шептались. За ними тянулись остальные — кто побогаче, кто победнее, но все с правом голоса, все с правом кричать, спорить и решать.

Добрыня стоял внизу, у помоста, смотрел на с каменным лицом. Такшонь стоял тут же. Веслава с Ратибором подошли ближе, встали рядом с Добрыней. Вот моя команда. Мой ближний круг.

Полчаса прошло, как я крикнул про вече. Люди шептались, переглядывались, но никто не кричал, никто не лез вперед. Ждали.

Я вдохнул — холодный воздух резанул горло, пах дымом и кровью, что все еще липла к моим рукам. Выдохнул, пар вырвался изо рта, смешался с дымом, что стелился над площадью. Пора. Шагнул к краю помоста, сапоги гулко стукнули по доскам, и поднял голову. Тишина навалилась, тяжелая, как мокрый плащ, — все замолчали, даже шепот стих. Сотни глаз смотрели на меня, ждали, чего я скажу, чего потребую. Я сжал кулаки, кровь на ладонях засохла, стянула кожу, но я не замечал. Глянул на своих — на Добрыню, на Такшоня, на Веславу с Ратибором, на дружинников, что стояли передо мной, как стена, что еще не рухнула. Потом перевел взгляд на новгородцев.

И громко крикнул. Так, чтобы голос разнесся над площадью, ударил по стенам, врезался в уши каждого:

— Я есмъ Великий князь Руси!

Да! Могильная тишина. Суть и смысл сказанного просачивается в умы присутствующего люда.

Слова вылетели, повисли в воздухе, гулко отразились от домов. Тишина взорвалась. Мои дружинники яростно заорали. Кто-то вскинул меч, кто-то ударил кулаком в щит, кто-то просто кричал, выплескивая все, что копилось в груди.

«Слава князю!» — понеслось над площадью, заглушило ветер, заглушило стоны раненых, что еще доносились откуда-то издалека. Новгородцы молчали, смотрели, но я видел, как у некоторых дрогнули лица — кто-то от страха, кто-то от удивления, а кто-то, может, и от надежды. Я не шевелился, смотрел на них всех, чувствуя, как этот ор бьет мне в грудь, как волна, которая несет лодку к берегу.

И тут перед глазами вспыхнуло уведомление. В интерфейсе горела яркая строка:

«Получено достижение: Собиратель земель русских».

Я прищурился, вчитываясь. Это даже не достижение, а титул. Наследуемый, проклятый титул, который переходил от одного к другому. Последним его носил Святослав, тот чей череп стал кубком. Я криво усмехнулся — судьба, видать, любит такие шутки.

Судя по тексту, этот титул давал не только звонкое имя, но и какие-то плюшки. Верность соратников, сплоченность, что-то вроде невидимого огня, который загорался в их глазах, стоило мне оказаться рядом. Воодушевление — так «Вежа» это назвала.

В интерфейсе было много разных уведомлений. После того, как я объявил себя Великим князем, система закидала меня сообщениями.

Там было про очки влияния, про новый ранг, что-то про тысячи и тысячи пунктов. Цифры мельтешили, как мошкара над болотом, я не стал вникать. Не сейчас.

Голова и без того гудела, будто кто-то молотом по ней бил, а в ушах еще звенели крики с площади. Я махнул рукой, отгоняя интерфейс. Уведомления свернулись.

Площадь передо мной шумела. Дружинники все еще орали, кто-то даже выкрикивал мое имя — «Антон! Князь Антон!». Новгородцы, собравшиеся на вече, были пестрые, как лоскутное одеяло: мужики в лаптях, бабы в платках, дети, что цеплялись за подолы матерей, старики с палками, ковылявшие ближе к помосту.

И купцы. Эти стояли особняком, переглядывались, шептались, будто уже прикидывали, как из всего этого выгоду выжать. Часть из них подкуплена — мои люди постарались, разнесли деньгу по нужным рукам, нашептали нужные слова. Но сейчас это неважно. Главное, что они здесь.

Я глубоко вдохнул. Выдохнул и пар вырвался изо рта. Пора было спускаться с этого чертова помоста, но я задержался еще на миг, оглядывая людей. Сотни глаз цеплялись за меня. Кто-то смотрел с верой, кто-то с сомнением, а кто-то и вовсе с пустотой, будто война выжгла в них все живое. Этот титул, который мне дала 'Вежа, уже работает. Я чувствовал это в том, как дружинники выпрямляли спины, как их голоса становились громче, даже раненые тянули шеи, чтобы меня увидеть.

— Князь! — крикнул кто-то из толпы, его подхватили другие. — Слава князю!

А вот и выбор вече. Они кричали за меня. Я стоял перед ними, весь в грязи, в крови, с топором за поясом и стрелой в плече. Я не был их князем по рождению, не был сыном их богов или героем из сказок. Я был чужаком, но они кричали.

Я шагнул к краю помоста. Толпа затихла — не сразу, не резко, а медленно, как река, которая успокаивается после шторма. Они ждали, что я скажу, чего потребую. Но я молчал. Просто смотрел на них — на дружинников, что стояли передо мной, как стена, что еще не рухнула, на новгородцев, что собрались решать свою судьбу.

Я поднял вверх свои топоры.

Толпа взорвалась. Дружинники снова заорали, загрохотали щитами, а теперь и новгородцы подхватили — не все, но многие. Некоторые мужики вскидывали кулаки, бабы прижимали ладони к груди, дети прыгали, выкрикивая что-то неразборчивое. Это был не просто крик — это была воля народа.

Я повернулся, бросил взгляд на своих — на Добрыню, стоявшего внизу с каменным лицом, на Такшоня, что хромал рядом, на Веславу с Ратибором, еле державшихся на ногах.

Я спустился с помоста. За спиной шумела площадь, крики все еще разносились над городом, а я шел вперед. Я не оглядывался. Не было нужды. Я знал, что мои люди идут за мной.

Я шел прочь от помоста, а за спиной бурлила площадь — дружинники орали, выплескивали остатки ярости, что копилась в них всю битву. Новгородцы тоже не молчали.

Улица вела к княжьему терему. Новгородцы выглядывали из окон. Шел к терему, а за мной шли и купцы и выборные — те, с кем теперь предстояло говорить не криком, а делом.

Терем возвышался над городом, как старый дуб среди выжженного поля. Стены его были рубленные, крепкие, но в зарубках от топоров и копий — битва добралась и сюда. Двери стояли нараспашку, и я шагнул внутрь, холодный ветер сменялся тяжелым теплом от очага. Внутри было сумрачно, свет лился через узкие окна и падал на длинный стол, за которым уже рассаживались люди. Купцы — крепкие, широкоплечие, в рубахах с вышивкой, которые говорили от имени улиц и концов города. Выборные с вече — те самые «мужи честные», держащие порядок веками. Они смотрели на меня, переглядывались, шептались, но замолчали, когда я сел во главе стола.

Добрыня шагнул следом, его тяжелая поступь гремела по доскам пола. Он остановился у стены, прислонил меч к лавке, но не сел — стоял, как страж, что не спускает глаз с хозяина. Такшонь вошел хромая, опираясь на копье, и плюхнулся на скамью, выдохнув так, будто весь воздух из него выжали. Веслава и Ратибор ввалились последними, оба дошли до лавки и сели, стиснув зубы.

Взгляды всех вцепились в меня, как крючья. Я положил руки на стол. Кровь на ладонях засохла, стянула кожу. Купцы переглянулись, кто-то кашлянул, но никто не заговорил первым. Ждали, чего я скажу.

— Ну, — начал я, — вече решило. Я ваш князь. Теперь давайте говорить по делу.

Повисла тяжелая тишина. Потом один из купцов — седой, с бородой до груди, в рубахе с красной вышивкой — подался вперед, уперся руками в стол.

— Князь Антон, мы слышали крик вече. Народ тебя принял. Но что дальше? Что ты хочешь от Новгорода?

Я криво усмехнулся. Этот старик был из тех, что брали мое серебро, я знал это точно. Вон и Веслава кивнула, обозначив его. А ведь его люди шептались на улицах, гнали толпу кричать за меня. Но теперь он прикидывался, будто все это само собой вышло. Хорош, актер.

— Что хочу? — переспросил я, откидываясь на спинку стула. — Хочу, чтобы Новгород процветал. Чтобы купцы торговали, чтобы дружина билась, чтобы враги боялись. А для этого нужны условия. Вы их знаете.

Седой медленно кивнул, будто взвешивал каждое свое слово.

— Подати, — сказал он. — Ты обещал снизить их вдвое. На пять лет. Это так?

— Так, — подтвердил я. — Вдвое. На пять лет. Но с уговором — торгуете честно, серебро в казну несете, как положено. И никаких игр за моей спиной.

Внутри я усмехнулся. Они думали, что выгадали себе легкую жизнь, но я уже прикидывал, как вытяну из них эти деньги иначе. Проекты у меня были — мельницы, кузни, дороги, которые свяжут Новгород с Березовкой, с Переяславцем, с Киевом. Они раскошелятся, сами того не заметив. Но сейчас я молчал об этом — пусть думают, что в прибытке оказались.

Купцы зашептались, переглянулись, но седой поднял руку, и шепот стих.

— Согласны, князь, — сказал он. — Подати вдвое — это щедро. Мы за тобой пойдем.

Я кивнул, титул, который дала мне «Вежа», уже работает. Они говорили со мной не как с чужаком, а как с князем. Воодушевление, о котором шептала система, горело в их глазах — не ярко, не слепяще, но тлело.

Ладно, пора сменить тон. Пора говорить не о податях, а о том, что грызло меня с тех пор, как я нашел тот проклятый кубок.

Я медленно встал, чтобы все заметили. Сунул руку за пояс, вытащил кубок с черепом Святослава. Поставил его на стол с глухим стуком, дерево под ним дрогнуло. Купцы замерли, выборные тоже — глаза их вцепились в этот жуткий трофей, будто он мог заговорить.

— Вот, — хрипло сказал я. — Это сделал хан Куря. Из черепа Святослава. Того, чей титул я теперь принял.

Тишина стала гуще. Добрыня выпрямился, Такшонь кашлянул, Веслава с Ратибором переглянулись. Купцы смотрели на кубок, у некоторых вытянулись физиономии.

— Куря получит свое, — продолжил я, глядя на седого. — Но это не конец. Есть еще враги. На востоке — вятичи, муромцы, ростовчане. Они снюхались с Сфендославом, снабжали печенегов, чтобы нас тут порубать. А под Киевом — древляне и туровцы. Дикие, как звери, и неподвластные никому. Они ждут, копят силы, чтобы вцепиться в горло.

Седой нахмурился.

— А что с другими княжествами? — спросил он. — Владимир, Галич?

Я бросил взгляд на Такшоня. Тот выпрямился, стиснул копье, глаза его сверкнули.

— Галич — это я, — грозно прохрипел он. — И я, князь, не мыслю худого против тебя. Моя конница полегла за Новгород, мои люди истекли кровью за тебя. Никто не смеет меня в предатели записывать!

Я поднял руку, останавливая его.

— Никто и не мыслит о подобном, — остановил я разгорячившегося венгра. — Ты со мной, Такшонь. Я это вижу. Но что с Владимиром?

Он кашлянул, лицо его скривилось.

— Владимир — не княжество даже, — буркнул он. — Наместник там сидит, еще Святославом поставленный. Слабый, трусливый. Сидит тихо, ждет, кто победит. Не враг он тебе, но и не друг.

Я кивнул. Разговор свернул не туда. Владимир подождет, наместник — не угроза. А вот кубок на столе — это другое. Это мой долг.

— Завтра, — оглядел я присутствующих, — мы проводим Святослава. Достойно, как князя. И я хочу, чтобы Новгород это подготовил.

Седой кивнул.

— Сделаем, князь, — сказал он. — У нас есть ладья старая, крепкая. Подойдет для погребения. Сожжем, как положено, с почестями.

— Хорошо, — кивнул я. — Берите это на себя. Я разрешаю.

Купцы зашептались. Им дали дело, и они его сделают. Я выпрямился, чувствуя, как плечо ныло от стрелы, которая все еще торчала там. Разговор был окончен.

Я стоял у стола в княжьем тереме, глядя, как купцы шептались, обсуждая ладью для Святослава. Седой — тот, что говорил за всех, — деловито кивнул мне еще раз, будто подтверждая, что все будет сделано. Его борода дрогнула, глаза блеснули в полумраке — они не подведут. Не из страха, не из жадности даже, а из того чувства, что тлело в них.

Титул «Собиратель земель русских» делал свое дело. Но купцы — народ хитрый, и серебро в их руках могло повернуться против меня, если я дам слабину.

— Завтра на закате, — сказал я. — Ладья должна быть готова. И все по обычаю — с почестями, как князя провожают. Не посрамите.

Седой кивнул, поднялся с лавки, и за ним потянулись другие. Они неспешно выходили из терема, переговариваясь, а я смотрел им вслед

Но как же ныло плечо. Со стороны это выглядело наверное эпично. Эдакий неубиваемый воин-покоритель, объявивший себя Великим князем. Такого даже стрелы не берут.

Веслава подошла ко мне, как только закрылась дверь за последним новгородцем, она срезала ткань, мешавшую осмотреть рану. Быстро оставила кинжал на открытом огне, который поддерживал тепло в тереме. Она схватила ковшик с водой и начала промывать рану. После этого подошел Добрыня и с силой дернул огрызок стрелы.

Вот же изверги! Кто ж так раны обрабатывает?

Но это был не конец. Веслава приложила раскаленный кинжал к плечу. Я чудом удержался от того, чтобы не разбросать своих соратников по стенам. Благо сумел схватиться за края стола и сжать так, что даже вмятины появились.

— Отдыхайте, — бросил я, после окончания манипуляций Веславы. — Завтра будет новый день. И не последний.

Добрыня кивнул и шагнул к двери — проверять стражу, видать. Такшонь остался сидеть. Веслава скривилась, но тоже кивнула, а Ратибор просто закрыл глаза, будто сил говорить не осталось.

Я махнул рукой, схватил кубок и направился в соседнее помещение. Это было что-то похожее на гостевую комнату. Не знаю как правильно это называется. Но здесь были стол, лавка и кровать. А еще общая стена с печью. Тепло.

Я сел за стол, положил руки на дерево, чувствуя, как засохшая кровь на ладонях трескается. Кубок из черепа Святослава поставил передо мной. Он тускло блестел.

Я смотрел на него и в голове крутилось все, что я сказал купцам — про вятичей, муромцев, ростовчан, про древлян и туровцев. Завтра я провожу Святослава, отдам его памяти долг.

В соседней комнате Веслава проводила такие же процедуры, что и мне. «Страдали» теперь Такшонь и Ратибор. Садистка.

Перед глазами вспыхнул свет. Появилась рыжая Вежа. Глаза ее блестели, но насмешки в них не было. Она молча глядела на меня.

— Князь, — прошептала она. — Рядом находится носитель системы…

Голос Вежи резанул. Я сидел в тереме, холодный кубок из черепа Святослава лежал на грубом столе. Пальцы сжимали его гладкий край, а в груди ворочалось тяжелое предчувствие. Носитель системы. Еще один. Я отставил кубок. Слабый шум с площади пробивался через узкие окна. Народ готовил ладью для обряда прощания со Святославом, а я тут разбирался с новой напастью.

— Кто он? — спросил я в пустоту.

Вежа молчала. Ее лицо застыло, зеленые глаза смотрели прямо в меня. Ответа нет. Только направление. Она ткнула миниатюрным пальчиком в сторону — юг. Я встал. Прижженная рана отдалось колющей болью. Если кто-то идет, то он это делает не просто так. Великий князь теперь как кость в горле для врагов.

Я шагнул к двери, темная горница встретила меня холодом. Там уже спали мои люди. Усталые тела лежали на лавках, тени от очага падали на их лица. Сон их был тяжелый, после битвы за город сил не осталось. Но ждать нельзя.

Я подошел к Веславе, легкая фигура ее свернулась под шерстяным одеялом. Русые волосы закрывали лицо. Мои глаза и уши. Я тронул ее плечо. Реснички затрепетали.

— Проснись, Веслава.

Она открыла глаза. Села резко, рука потянулась к ножу на поясе, но потом она замерла.

— Что? — Сонно прошептала она.

— Чужак рядом, гже-то юг. Отправь лазутчиков своих, пусть посмотрят. Только тихо. Если что — сразу назад. И потом спать ложись, высыпайся.

Веслава кивнула. Она даже не спросила откуда я узнал про чужака и даже направление указал. Девушка встала, затянула ремень, поправила нож. Я смотрел, как она собирается. Ловкая, быстрая. Она знала свое дело. Не тратила слов. Веслава вышла, ее темная тень мелькнула в дверях. Остальные спали. Но скоро все будут на ногах.

В глубине души я надеялся, что это какой-нибудь волхв. Но то, с какой тревогой сообщила Вежа о «носителе», уже говорило о том, что этот носитель системы — враг.

Ночь прошла тихо. Темные тучи закрыли звезды, сырой ветер гулял по Новгороду. Я сидел в тереме. Сон не шел. Только под утро я заснул. Снилась какая-то белиберда, даже не запомнил ничего.

Утро пришло медленно. Красное солнце поднялось над озером, злой свет резал глаза. Я проснулся, сделал утренние процедуры и направился к берегу озера, где народ готовил ладью. Длинная ладья стояла у воды, темное дерево блестело от влаги. Купцы таскали дрова. Народ собирался, плотная толпа шумела вдоль берега. Я стоял в стороне, накинув темный плащ на плечи. Я смотрел, как готовят обряд.

Веслава нашла меня через час. Легкие шаги зашуршали по мокрой траве. Она остановилась рядом.

— Нашли, — сказала она.

— Кто? — Я повернулся к ней.

— Чужаки. Как ты и сказал. Не один. У реки. Повозка с золотым орлом на красном. Люди с копьями.

Я замер. Византийцы. Орел — их знак. Империя. Не ждал я их. Думал, местные опять полезут, а тут южные гости.

— Сколько? — спросил я.

— Двадцать, может больше. Лагерь ставят, тихо. Мои люди не подходили близко.

— Хорошо, — кивнул я. — Спасибо тебе. Ты умница.

Она улыбнулась. Я смотрел на ладью. Купцы заканчивали, темный дым от костра поднимался к небу. Народ ждал обряда.

Я стоял у берега. Ближе к полудню все было готово для проведения обряда. Ладья украшена, кубок водружен, люди прибавлялись. Недалеко ракладывались пиршественные столы для тех, кто будет кричать здравницы в честь великого воина — Святослава.

Шум за спиной заставил обернуться. Темные фигуры показались из леса. Повозка медленно катилась, красное полотнище с золотым орлом колыхалось на ветру. Люди в пурпурных плащах шли рядом. Один шагал впереди, высокий, худой. Плащ его был ярким, но оружия я не видел.

— Добрыня! — крикнул я.

Тяжелая фигура вышла из толпы, на боку висел широкий меч. За ним — десяток дружинников, крепкие парни с копьями и щитами. Они встали полукругом, темные щиты закрыли меня. Народ замер, толпа отступила назад. Я шагнул вперед, холодная сталь топоров легла в ладони.

Византийцы остановились в двадцати шагах. Высокий чужак поднял руку, показал — без оружия. Мои люди напряглись. Добрыня недобро смотрел на чужаков.

— Назовись, — крикнул я.

Он шагнул ближе. Улыбка тронула тонкие губы.

— Лев Скилица, — сказал он тихо. — Посланник Византийской империи. А ты, князь Антон, верно?

О как. Имя мое знает. Важный, значит.

Солнце висело высоко, свет падал на темную воду озера. Ладья стояла у берега. Купцы замерли, их голоса стихли.

Высокий чужак раздвинул приветственно руки, его худое тело двигалось плавно. Пурпурный плащ цеплялся за мокрую траву. Темные глаза блестели, улыбка на тонких губах не сходила.

— Мир тебе, князь Антон, — сказал он. — Я пришел говорить, не воевать.

Я молчал и смотрел на этого Льва. В нем чувствовалась сила. Его острый взгляд цеплялся, будто искал слабину.

Носитель? Скорее всего.

— Говори, — позволительным тоном заявил я.

Он кивнул, тонкие пальцы сложились перед грудью. Улыбка стала шире, но глаза остались холодными.

— Велика земля твоя, князь, — начал он. — Широкая, богатая. Но велика и забота о ней. Много рук нужно, чтобы держать ее в порядке. Один не справится, как бы ни старался.

Я прищурился. Двусмысленные слова. Народ за спиной не понимал. Купцы переглядывались, их лица хмурились. Лев говорил тихо, но каждое слово он цедил грамотно.

— Много рук — много ссор, — продолжил он. — Каждый тянет свое. А где ссоры, там слабость. Соседи смотрят, ждут. Мы, в Константинополе, хотим мира. Спокойствия. Чтобы никто не тревожил твои земли. И наши.

Как гладко стелет. Соседи. Византия. Мир предлагает? Лев сделал несколько шагов ближе. Моя охрана моя еще больше напряглась.

— Ты хочешь указать, что мне делать? — спросил я с ленцой.

Он покачал головой, темные волосы качнулись под капюшоном.

— Нет, князь. Я лишь советую. Ты идешь далеко, собираешь земли. Это сила. Но большая сила — большая беда. Врагам не нравится, когда один поднимается выше всех. Мы можем помочь. Держать порядок. Чтобы никто не лез.

Он говорил о моей экспансии. Переяславец, Смоленск, Полоцк, Киев, Новгород — я брал земли, шел вперед. Византии это не по нраву.

— Император наш, Никифор Фока, — сказал Лев. — Мудрый муж. Видит далеко. Он ценит силу. Может дать тебе место. Высокое. Стратиг, например. Будешь править под его рукой. Русь станет частью великого и прочного.

Я замер. Стратиг. Провинция. Византийская цепь на шее Руси. Они хотят не мира, а власти. Я сжал топоры. Лев смотрел на меня с прищуром.

— А если нет? — спросил я тихо.

Он улыбнулся шире, тонкие губы растянулись.

— Тогда труднее, князь. Одна земля — одна сила. Хорошо. Но много земель — много забот. Лучше разделить. Малые куски легче держать. Спокойнее. Для всех.

Я понял. Раздробить Русь. Малые земли, слабые князья, каждый сам за себя. Византия сверху, дергает за нити.

Меня осенило. Они не просто пришли. Они давно тут. Святослав, Сфендослав, печенеги — это все их игра. Святослав погиб не просто так. Они стравливали годами, держали Русь слабой. Лев выдал правду, но только часть. Хитрый пес.

— Вы дергали за нити, — заметил я, приподнимая бровь.

Он моргнул, его темные глаза сузились. Улыбка дрогнула, но не пропала.

— Прошлое — дело сложное, князь, — ответил он. — Много рук, много дел. Мы лишь смотрели, чтобы порядок был. Чтобы никто не упал слишком низко. Или не поднялся слишком высоко.

Они не смотрели. Они плели. Смерть, предательство, войны. Лев ждал ответа. Народ за спиной молчал, толпа не до конца понимала его слов. Только купцы все бульше хмурились.

— Хватит, — сказал я резко. — Говоришь красиво, посланник. Но я не мальчишка, чтобы верить речам. Идем в город. В терем. Там поговорим. С глазу на глаз.

Лев кивнул, тонкие пальцы сложились снова.

— Мудро, князь, — сказал он. — В тереме лучше. Спокойнее.

Я махнул рукой Добрыне. Его фигура двинулась вперед, дружинники сомкнули строй. Византийцы стояли спокойно, длинные копья их не шевельнулись. Лев шагнул к повозке, его худое тело двигалось легко.

— Веслава, — тихо позвал я девушку. — Следи за ними.

Она кивнула, ее легкий шаг двинулся вдоль берега. Я повернулся к ладье. Темный дым поднимался к небу, купцы ждали приказа. Обряд подождет. Сначала — этот византиец.

Мы двинулись к городу. Тяжелые шаги дружинников топали по сырой земле, впереди колыхалось красное полотнище византийцев. Народ расступался.

Терем встретил нас холодом. Окна пропускали мало света. Я шагнул к столу. Лев сел напротив, тонкие пальцы его легли на колени. Улыбка не сходила с тонких губ.

— Суть в том, что на севере империи не нужен сильный сосед, князь, — сказал он тихо. — Император ждет ответа.

Уже открытым текстом заявил. Византия хочет Русь под себя. Я махнул рукой.

— Подумаю, — сказал я коротко. — Утро покажет.

Он встал, темные глаза блеснули. Улыбка дрогнула, но голос остался мягким.

— Ну, коли так, нет смысла дальше беседовать. Утро мудрое время, князь, — ответил он.

Лев ушел. Вот так. И стоило сюда идти, чтобы сказать пару фраз?

Сделки не будет. Византия — враг. Осталось понять, как их переиграть.

Я повернулся к Добрыне.

— Зови всех, — вздохнул я. — Совет нужен. Сейчас.

Он кивнул и вышел. Темная горница опустела, только слабый треск очага нарушал тишину. Я сел, лавка скрипнула подо мной.

Лев выдал часть правды — они дергали за нити. Византия годами стравливала князей, держала Русь слабой. А Святослав не раз их к ногтю прижимал своей волей. Вот они и нашли выход. Жаль, что посланник — носитель системы.

Я сжал кулаки, суставы хрустнули. Они убили Святослава. Натравили Сфендослава. Напустили ханов. И я — их новая мишень.

Дверь хлопнула, вошли мои люди. Добрыня шел первым. За ним — Веслава, она остановилась у стены. Такшонь хромал, опираясь на копье. Ратибор вошел последним. Не хватало Алеши, который должен наказать Курю.

Они сели, темные тени легли на их лица. Я смотрел на них. Верные. Но хватит ли верности против Византии?

— Я говорил с чужаком, — начал я низко. — Лев Скилица. Посланник империи. Предлагает сдаться. Стать данниками Византии, вернее провинцией империи.

Добрыня нахмурился.

— Сдаться? — Голос его гремел. — После всего?

— Не прямо, — ответил я. — Хитро говорит. Хочет Русь под них. Стратигом меня сделать или земли разорвать. Чтобы слабыми были.

Веслава подняла голову, сузив глазки.

— Шуткуешь, княже? — спросила она тихо.

Я хмыкнул.

— Нет, — сказал я. — Мнится мне, что Святослав, Сфендослав, печенеги — их работа. Годами нас грызли, чтобы не встали.

Такшонь кашлянул.

— Сволочи, — пробормотал он. — А теперь нас?

— Да, — ответил я. — Хотят сломать. — Но сделки не будет. Византия — враг. Но бить их надо умно. Не мечом пока. Узнать надо, где их сила.

Веслава кивнула.

— Пойду смотреть, — тяжко вздохнув, сказала она.

— Иди, — ответил я. — Тихо. И никому не верь.

Она вышла, ее шаг стих в дверях. Добрыня смотрел на меня, в ожидании приказа.

— Готовь людей, — сказал я. — Но жди. Узнаем сначала.

Он кивнул и поднялся. Такшонь и Ратибор молчали.

Совет закончился, тяжелая тишина осталась в тереме. Добрыня ушел готовить людей, Такшонь похромал следом, Ратибор за ним.

Я стоял один. Мысли крутились.

Вечерело. Я направился к берегу озера, надо закончить с эти обрядом.

Закат опускался на Новгород. Низкое солнце цеплялось за темный край леса, длинные тени падали на сырую траву. Темная ладья Святослава стояла у берега. Плотная толпа теснилась вдоль кромки.

Готовые дрова лежали на ладье, темный дым от костра вился к небу тонкими струями. И плащ колыхался на моих плечах, я стоял чуть в стороне.

Ждал и народ, смотрел на меня. Великий князь Руси — теперь я, Антон, и каждый мой шаг решал их судьбу. Но мысли грызли голову — Лев Скилица, его слова, его улыбка. Ночь он дал мне на раздумья, но сделки не будет. Хотела Византия Русь на коленях, а я не склоню головы. Только как их переиграть? Текло уже их золото в город, я чуял это, как чуют пожар по дыму. Шептались кто-то в тенях, продавались. Ждал я Веславу — ее глаза найдут правду.

Я повернулся к ладье. Ждали купцы, держали факелы грубые руки. Гудел народ, придвинулся ближе. Пора была начинать. Заслужил Святослав уход, а я — время для мыслей.

— Жгите, — сказал я коротко.

Разнесся мой голос над берегом. Шагнули купцы вперед, темные фигуры двинулись к ладье. Вспыхнули факелы ярче, лизнул огонь смолистое дерево. Трещал он в тишине, жадное и злое пламя бежало по дровам. Горела ладья быстро, густой и темный дым клубами поднимался к небу. Заголосил народ — кричали одни славу Святославу, другие Антону. Стоял я молча, смотрел, как пожирает огонь дерево. Отражалось пламя в темной воде, падал красный свет на лица людей. Но тепла я не чувствовал. Сильнее был холод внутри.

Легкая и темная фигура Веславы вынырнула из толпы. Ее напряженное и бледное лицо блестело, серые глаза сверкали. Она остановилась рядом.

— Беда, — сказала она тихо. — Шевелится город. Бегают гонцы от византийцев. К старейшинам, к купцам, сюда. Затеяли что-то.

Быстро он корни пускать начал. Не ждет Лев утра, плетет сеть прямо сейчас. Темная ладья маячила перед глазами — не только прощание со Святославом, но и знак ухода старого. Русь стояла на краю и я один был между ней и пропастью.

— Что еще? — спросил я.

— Пока не знаю, — ответила она. — Ходят тихо. Скрытно. Узнаю больше ночью.

Веслава знала свое дело. Быстрая и легкая, как тень, она пройдет там, где другие сломают ноги. Махнул я рукой — иди. Растворилась она в толпе, темный плащ ее мелькнул и пропал.

Шум за спиной заставил обернуться. Темные фигуры вновь показались. Я прищурился. Колыхалось красное полотнище с золотым орлом на ветру, блестели длинные копья в свете заката. Лев Скилица шел впереди. Следом — отряд, не меньше тридцати. Наемники, не дружинники. Темные плащи, крепкие руки, оружие наготове. Замер народ, отступила назад плотная толпа. Трещала ладья в огне, но смотрели все на холм.

— Добрыня! — крикнул я.

Вышла тяжелая фигура его из толпы, висел широкий меч на боку. Следом — мои люди, крепкие парни с копьями и щитами. Сомкнули они строй, закрыли меня темные щиты. Шагнул я вперед, легли холодные топоры в ладони. Лев остановился в двадцати шагах, поднял руку — без оружия. Наемники за его спиной стояли спокойно.

— Мир тебе, князь Антон, — сказал он мягко. — Провожаешь своего. Достойно, вижу.

Я молчал. Он хотел показать силу?

— Думал ты, князь, — начал он. — Не кончилась ночь, но я пришел. Ждет император ответа. Велик титул твой, но тяжел. Откажись от него. Дай Руси мир. Или станет она пеплом.

Замер я. Прямая угроза, открытая. Откажись или сгори.

— Нет, — сказал я твердо. — Моя Русь. Мой титул. Ты свободен, посланник.

Он улыбнулся шире, сузилил глаза.

— Жаль, князь, — ответил он тихо. — Это твой выбор. Но легок пепел. Унесет его ветер.

Шум в толпе заставил меня обернуться. Вперед вышла темная фигура, седые волосы блестели в свете огня. Это купец, клявшийся в верности на вече. Его хмурое лицо напряглось. Он шагнул ко Льву и остановился рядом.

— Наш путь — Византия, Антон, — сказал он громко. — Мир с ними. Я выбираю их.

Предатель. А как же мой титул «Собирателя»? Или тут сработало золото? Толпа всколыхнулась, плотная масса людей разделилась. Вперед вышли несколько купцов. Они встали за седым, отдавая свои голоса в поддержку провизантийцев. Со мной остались немногие купцы, но большинство народа.

А Лев стоял напротив с мерзкой улыбкой победителя.

Он знал, что начался раскол.

В этот миг рядом пошатнулся Такшонь. Дрогнуло его крепкое тело, выпало копье из рук. Я повернулся. Темная струя лилась из-под ребер Такшоня, в боку торчал кинжал. Он упал на траву, из горла вырвался хрип. Я потянулся к нему. Убийца растворился в толпе, мелькнула темная тень и пропала.

Толпа обезумела, начался гвалт.

— Такшонь! — крикнул Добрыня.

Как же так? Византия объявила войну? Или это Лев все на свой страх и риск действует? Не мог же император знать обо мне столько всего. Да он физически не успел бы получить информацию. Значит у Льва широкие полномочия. И должность, наверное. Война с Византией?

Наемники за его спиной напряглись, шевельнулись длинные копья.

Боковым зрением я увидел, как из леса выходили новые фигуры. Темные плащи, оружие в руках.

Народ разбегался, суматоха вошла в решающую стадию.

Возле меня появилась Вежа с обеспокоенным лицом.

— Это «носители», — сказала она, хмуро кивая на отряд византийцев из леса. — За тобой пришли.

Густой дым поднимался от ладьи Святослава к небу, трещал огонь, пожирая дерево. Кто-то решил напоследок довершить обряд и поджег ладью. Народ вокруг в ужасе бежал под стены города. Красный свет падал на лица, но праздник ухода великого воина рушился прямо на глазах. Я стоял у берега, сжимал холодные топоры в ладонях, смотрел на Льва Скилицу. Его худое тело двигалось спокойно, пурпурный плащ колыхался на ветру, а за спиной — наемники, крепкие фигуры с длинными копьями. Седой купец и его шайка стояли с византийцами. Это тот случай, когда нужно было принять за факт: предатели не меняются. Предавший единожды, таким и умрет. Да, они предали Сфендослава, помогли мне, но от этого они не стали меньше предателями.

Такшонь лежал на траве. Из раны под ребрами, где торчал кинжал, текла темная кровь, глаза стекленели.

Гудящий шум толпы сменился криками. Плотная масса людей разорвалась, словно ткань под ножом. Бежали те, кто славил меня, мелькали в панике темные плащи, кричали женщины, терялись в хаосе воины. На берегу остались лишь две стороны: византийцы с предателями и я со своими людьми. И с леса бежала подмога к византийцам. Моя охрана ощетинилась, прикрывая меня.

Резкий рывок слева заставил обернуться. Ратибор схватил Веславу, сжав ее плечо крепкими пальцами. Ее легкое тело напряглось, серые глаза вспыхнули, но он оказался быстрее. Нн прорычал низким, злым голосом:

— Беги в Новгород, поднимай дружину, быстро!

Веслава сжала зубы, лицо ее побелело. Рванувшись, она вывернулась из его хватки и легким бегом устремилась прочь. Тенью мелькнув в толпе, она исчезла, уносясь к городу. Я знал — добежит. Быстрая и ловкая, она поднимет людей. Но время уходило, а враг был уже здесь.

Передо мной встала тяжелая фигура Добрыни, широкий меч он сжимал своими лапищами. Шагнув вперед, он закрыл меня собой. Его голос прогремел:

— Держись, княже. Не пройдут.

Ратибор прикрывал тыл, сжимая в длинных руках кинжалы. Рядом с ним бло несколько арбалетчиков. Два десятка дружинников сомкнули строй, образовав стену из темных щитов. Крепкие парни с копьями напряглись, вросши ногами в землю. Мы стояли у горящей ладьи, красный свет которой падал на оружие, а византийцы приближались.

Лев, остановившись в пятнадцати шагах, растянул тонкие губы в широкой улыбке. За ним, не меньше сорока, стояли наемники в темных плащах, опустив вперед длинные копья. Сбоку гудели купцы-предатели, подбадривая чужаков грубыми голосами

Я сжал топоры, холодная сталь грела ладони. Бой будет тяжелым. Не числом они возьмут, а хитростью. Лев смотрел на меня, ища взглядом слабину. Но не найдет. Русь моя, и я ее не отдам.

— Добрыня, держи строй, — рыкнул я. — Ратибор, бей их стрелков.

Добрыня кивнул, положив тяжелую руку на меч. Ратибор бросил кинжал и острый свист разрезал воздух. Один из наемников упал с пробитой грудью. Византийцы зарычали, ускоряя шаг. Купцы-предатели учуяв первые потери, рванули к городу, сверкая пятками. Предатели, что с них взять.

Византийцы с разгона влетели в нас, но дружинники встретили их щитами. Раздался глухой стук, щиты дрогнули, но устояли. Наши копья ударили в ответ, пробив одного из нападавших — темная кровь брызнула на траву.

Наемники пошли плотнее, ударяя копьями в щиты. Зазвенела сталь, послышались крики. Упал один дружинник с пробитым горлом. Арбалетчики выстрелили, короткие болты просвистели в воздухе. Двое наемников упали, но остальные продолжали идти, шаг за шагом.

Тяжелый удар справа заставил меня обернуться. Толстый вражеский наемник замахнулся кривым мечом, целясь в Добрыню. Тот увернулся, и его меч взлетел в ответ. Хрустнула кость, враг свалился, заливая траву темной кровью.

Добрыня проревел, разрывая воздух голосом:

— За Великого князя! За Русь!

Крик дружинников подхватили, сомкнув щиты теснее. Ратибор, не переставая, пускал метательные ножи и каждая находила цель. Еще один наемник, завалившись назад, упал. Но врагов было больше. Они шли волной, ударяя копьями в строй. Упал еще один дружинник, из-под шлема потекла темная кровь. Стоявший рядом арбалетчик пошатнулся — его болт улетел в небо, плечо было пробито.

Сжав топоры, я шагнул вперед. Ждать было нельзя. Лев наблюдал, улыбаясь — он мой. Я рванул к нему. Сзади крикнул Добрыня, его тяжелая фигура рванулась следом. Первого наемника я ударил в грудь, топор вошел глубоко, темная кровь брызнула на лицо. Он упал, смяв под собой плащ. Второй махнул копьем, но я ушел в сторону и вторым топором достал его шею. Он хрипнул и упал.

Лев отступил, улыбка дрогнула на его лице. Византиец шагнул назад, сузив темные глаза. Я знал — он этого не ожидал. Он хотел игры, хотел увидеть слабину.

— Хрен тебе, царьградец! — вырвалось у меня.

Я рванул дальше, но наемники сомкнулись стеной длинных копий. Острие одного скользнуло по плечу — старая рана заныла, по руке потекла темная кровь. Я нашел топором цель — еще один враг завалился в траву. Нужно отобрать у врага оружие, а то один топор застрял во враге, а второй того и гляди повторит участь первого.

— Больше топоров, богу топоров, — безумно прорычал я.

Вокруг кипел бой, трещала горящая ладья. Добрыня рубил врагов, его меч гудел в воздухе. Ратибор кажется исстрелял весь свой арсенал ножей, остался с одним кинжалом. Дружинники держались, щиты трещали под ударами. Но врагов было больше и их натиск не ослабевал.

Долго нам не выстоять. Веслава должна была прийти, но где же она?

Нужно было тянуть время.

— Держись! — крикнул я.

Дружинники подхватили, строй зарычал. Еще один упал, темная кровь растекалась по земле, но щиты снова сомкнулись. Лев, наблюдая издали, вновь улыбнулся. Он знал — числом они возьмут. Он шагнул к наемникам, махнул тонкими пальцами — и из леса вышли новые. Темные плащи, крепкие шаги, оружие в руках. Еще носители.

Вежа испуганно заверещала:

— Беги, или падешь!

Я сжал топоры. Бежать? Нет. Русь моя! И я останусь.

Но бой был неравный. Враг перемалывал нас.

И тогда я услышал тяжелый топот издалека.

Веслава? Надежда вспыхнула в груди.

Меня оттеснили внутрь, прикрыли щитами. Возле оказалось тело Такшоня. Его чуть свои же не затоптали. Я схватил его и потащил от боя подальше. Тут же нашлись боевые топоры.

Я стоял над Такшонем, сжимая в ладонях оружие и смотрел вниз. Он лежал на сырой траве, темная кровь текла из раны под ребрами, где торчал кинжал. Такшонь хрипел, его крепкое тело дрожало. Еще живой.

Нагнувшись к нему, я взглянул на венгра.

— Все думал, как пополнить казну, чтобы расплатиться с тобой, — сказал я хрипло. — А теперь реквизирую добро предателей. Хватит, чтобы отдать тебе долг.

Он кашлянул, брызнув темной кровью на губы. Грудь его дрогнула, вырвался хрип, но затем послышался смех. Звук был хриплый, надломленный, как треск ломающегося льда.

— Докажи, что не зря… — выдавил он. — Не зря я…

Он затих. Я перевел взгляд на Льва Скилицу. Тот стоял в отдалении, за спинами своих наемников, и все так же мерзко улыбался, наблюдая за бойней. Эта улыбка… Словно нож, вонзалась прямо в сердце, разжигая ярость.

Я сжал единственный оставшийся топор. Ждать было нельзя. Нужно прорваться к Льву, пока дружина еще держится. Но как? Наемники стеной стояли на пути, а позади них — их предводитель, словно кукловод, дергающий за нити этой кровавой драмы.

Взгляд мой, затуманенный пеленой кровавой ярости, метался по полю боя, выискивая единственную цель — Льва Скилицу. Но проклятый византиец прятался за спинами своих наемников, не решаясь вступить в открытый бой. Он лишь ухмылялся, наблюдая, как редеет моя дружина. Эта ухмылка бесила.

Нужно было что-то предпринять. Промедление грозило гибелью — и моей, и тех немногих, кто еще держался на ногах. Но как прорваться сквозь плотную стену вражеских копий и мечей? В лоб — верная смерть. Обходить — слишком долго, да и сил на это уже почти не оставалось.

И тут взгляд мой упал на Добрыню. Мой верный воевода, богатырь, подобный ожившему из былин богатырю, стоял в самом центре схватки, как несокрушимая скала, о которую разбивались волны вражеского натиска. Его меч, сверкая в отблесках пламени, описывал смертоносные дуги, валя врагов направо и налево. Вокруг него лежали тела поверженных наемников, а он, тяжело дыша, продолжал сражаться, не отступая ни на шаг.

Идея пришла внезапно. Безумная и отчаянная, но единственно возможная.

— Добрыня! — крикнул я, напрягая голос, чтобы перекрыть шум битвы: лязг стали, крики раненых, треск горящей ладьи. — Добрыня! Подкинь меня! Ко Льву!

Мой голос прозвучал неожиданно громко, заставив на мгновение замереть ближайших ко мне бойцов. Добрыня, услышав мой приказ, на мгновение прекратил рубить. Он сделал короткий, но мощный шаг назад, на секунду, укрывшись за широким, изрубленным щитом от града ударов, и резко обернулся, его лицо, покрытое потом и кровью, исказилось гримасой. Темные, обычно спокойные глаза, сверкнули, в них мелькнуло секундное, почти неуловимое удивление. План показался ему полным безумием. Но лишь на мгновение. В следующую секунду в его взгляде отразилось понимание.

— Держись, княже! — проревел он в ответ. — Сейчас!

Оставив на время наседавших на него врагов — те, воспользовавшись передышкой, не спешили атаковать, опасаясь могучего воеводы, — Добрыня, пригнулся.

Я же, не теряя времени, сделал несколько шагов назад, давая Добрыне пространство для маневра, и приготовился к прыжку. Сердце бешено колотилось в груди, адреналин разливался по венам, обостряя чувства.

Добрыня был огромен, даже сейчас, согнувшись и тяжело дыша, он казался выше меня на голову. Его широкие плечи, закованные в изрубленную кольчугу, вздымались и опускались, как кузнечные мехи.

— Готов, князь? — прохрипел он.

Я кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Все мое существо было сосредоточено на предстоящем прыжке.

Я сделал несколько шагов назад, разгоняясь будто перед прыжком через костер на Купальскую ночь. Добрыня, в свою очередь, еще больше присел, скрестив на груди свои могучие руки, ладони его были раскрыты, образуя своеобразное стремя.

Разбег, еще шаг! Я оттолкнулся от земли, вкладывая в прыжок всю оставшуюся силу, и вложил ногу, обутую в тяжелый, стоптанный сапог, в сложенные ладони Добрыни, как в настоящее стремя.

Добрыня, напрягая все мышцы своего могучего тела, резко выпрямился, используя силу своих ног и спины, чтобы подбросить меня вверх. Мощный толчок, словно удар молота, подбросил меня в воздух. На мгновение я ощутил невесомость, как птица, взмывающая в небо.

Внизу, под ногами, промелькнули удивленные лица наемников. Они явно не ожидали такого маневра, их глаза расширились, рты приоткрылись в безмолвном крике. Кто-то инстинктивно вскинул копье, но было поздно.

Я перелетел через головы опешивших врагов. На краткий, неуловимый миг, находясь в высшей точке своего полета, я увидел всю картину боя сверху, словно с высоты птичьего полета. Внизу, на узкой полоске берега, кипела кровавая битва. Редеющий, истекающий кровью строй моей дружины, теснимый к самой воде, отчаянно отбивался от наседавших со всех сторон врагов. Позади, на воде, догорала ладья, охваченная ярким, зловещим пламенем, отбрасывая на воду кровавые отблески. И там, вдали, за спинами наемников, я увидел его. Льва Скилицу.

Он стоял, окруженный своей личной охраной, и до этого момента спокойно наблюдал за происходящим, его тонкие губы были изогнуты в презрительной, торжествующей усмешке. Он был уверен в своей победе, уверен в том, что еще немного — и Русь падет к его ногам.

Но, заметив мой безумный маневр, Лев перестал улыбаться. Впервые за весь этот долгий, кровавый день на его лице отразился настоящий, животный страх. Его глаза расширились, в них мелькнул ужас.

Ну наконец-то. Хоть что-то смогло пробить броню его самодовольства и наглости.

Приземлившись за спинами наемников, я тут же развернулся, встречая ближайшего врага. Тот, не ожидая нападения с тыла, замер на мгновение, и этого хватило. Топор, описав дугу, обрушился на его незащищенный шлемом затылок. Хрустнула кость, наемник рухнул, не издав ни звука.

Теперь передо мной был Лев. Он отступил на шаг, выставив перед собой короткий меч — явно не привычное для него оружие.

— Ты безумец, князь! — прошипел он, его голос дрожал. — Думаешь, одолеешь меня?

— Я пришел за твоей головой, Скилица! — прорычал я, делая шаг вперед.

Лев попытался уколоть, но я легко отбил его выпад топором. Он отшатнулся, и я воспользовался этим. Мощный удар сверху — Лев едва успел подставить меч, но лезвие топора, скользнув по стали, все же достало его плечо. Раздался крик, пурпурный плащ окрасился кровью.

Лев, прижимая раненую руку, отступил еще. Он был напуган, но все еще опасен. Я же, ощущая прилив сил, теснил его к краю берега. Еще один удар — Лев, потеряв равновесие, оступился и едва не упал в воду.

— Твоя игра окончена! — прохрипел я, занося топор для последнего, решающего удара.

В этот момент я видел только его искаженное страхом лицо, только его расширенные от ужаса глаза. Еще мгновение — и справедливость восторжествует.

Но в этот самый миг, когда победа была так близка, когда оставалось лишь опустить топор, перед моим взором, словно из-под земли, выросла могучая фигура Добрыни.

Откуда он взялся? Как успел? Ведь только что он был там, у кромки воды, сдерживая натиск врагов. Оказалось, что, использовав меня как метательный снаряд, Добрыня не стал ждать, пока я разберусь со Львом. Он, предвидя, что мне потребуется помощь, совершил нечто невероятное.

Схватив два больших, круглых щита, он, разогнавшись, с диким ревом, подобным реву разъяренного медведя, влетел в самую гущу вражеского строя, как живой таран. Его огромная масса, помноженная на скорость и силу, произвела эффект разорвавшейся бомбы.

Наемники, стоявшие плотной стеной, не ожидавшие такого натиска, были буквально сметены с ног. Их строй, и без того нарушенный моим внезапным появлением, был разорван надвое. Одни, сбитые с ног, беспомощно барахтались на земле, пытаясь подняться. Другие, отброшенные в стороны, с хрустом ломаемых костей врезались в своих же товарищей. Копья и мечи выпали из ослабевших рук. Раздались крики боли и ужаса.

И вот, словно вихрь, пронесшийся сквозь вражеские ряды, Добрыня оказался рядом со мной, тяжело дыша, но не прекращая сражаться. В его глазах горел яростный огонь, лицо было покрыто потом и кровью, но на губах играла едва заметная улыбка.

Еще один безумец!

Этот его неожиданный маневр, на мгновение переломил ход боя, дав мне шанс нанести решающий удар.

В этот самый момент, когда я уже занес топор над головой Льва, готовый обрушить его на врага, из леса, с диким воплем, вырвались новые бойцы. Носители. Добежали таки. Их было много, слишком много. Они, не разбирая, где свои, а где чужие, бросились в гущу схватки, круша все на своем пути.

Один из них, огромный детина, настоящий великан, обросший спутанными волосами, с безумными глазами, замахнулся на меня своей секирой.

Я едва успел среагировать. Инстинкт самосохранения, обостренный «Берсеркером», сработал молниеносно. Я ушел в сторону, пригнувшись, и проскользнул под смертоносным лезвием. Острие секиры просвистело в считанных сантиметрах от моей головы, оставляя за собой свистящий след в воздухе.

Но увернуться от одного удара — не значит избежать боя. Носитель, взревев от ярости, замахнулся снова. Пришлось отступить, перекатившись по земле, грязной и пропитанной кровью, чтобы избежать нового удара. Я вскочил на ноги, готовый к бою.

А вот Льва Скилицы уже не было.

Пока я отбивался от Носителя, пока уворачивался от его смертоносных ударов, хитрый византиец, воспользовавшись всеобщей суматохой юркнул в общую свалку, смешался с толпой сражающихся и исчез из виду. Он сбежал, бросив своих наемников на произвол судьбы, спасая свою никчемную жизнь.

Гнев, ярость, разочарование — все эти чувства смешались во мне. Я упустил его.

Бой вспыхнул с новой силой, превратившись в кровавую, неразборчивую кашу. Свои, чужие — все смешалось в едином вихре ярости и отчаяния. Дружинники, и без того измотанные, теперь оказались зажаты между наемниками и обезумевшими Носителями, будто между молотом и наковальней.

Послышался гул. Со стороны Новгорода неслась моя армия. Дождались.

Наемники бросились в лес. Сил преследовать не осталось.

Передо мной появилась рыжая девушка. Вежа улыбалась, ее зеленые глаза блестели, а огненные волосы плясали в такт бушующему пламени. Ее голос перекрыл шум битвы:

— За эпичный бой — награда. Умение «Берсеркер», 2-й ранг. Сила и выносливость растут в гневе.

Мышцы налились свинцовой тяжестью, но при этом стали невероятно легкими, словно пух. Дыхание выровнялось, усталость исчезла, сменившись неистовым желанием рвать и метать.

— За убийство Носителя — 10 000 очков влияния, — добавила она сладко, почти услужливо.

Я сжал единственный оставшийся топор. Он казался невесомым продолжением руки. Жар, разлившийся по телу, гудел, как огонь в чреве горящей ладьи.

Вытерев кровь с лица, размазав темную влагу по коже, я поднял взгляд на своих уцелевших дружинников. Дружинники, те, кто еще держался на ногах, сомкнули щиты, готовые к бою.

Рыжая шагнула ближе, мерцание интерфейса вокруг нее усилилось. Ее улыбка стала шире, а голос — мягче, почти ласковым:

— Ты меняешь историю, князь. Твой великий путь начался.

После боя было тяжело. Я сел там же где и стоял. Вокруг суетились люди, оказывали первую помощь раненным.

Я сидел у кромки озера, уставившись на черный остов ладьи. Вода тихо плескалась о берег, отражая красные отблески догорающего дерева. Кубок-череп Святослава ушел в огне и теперь от него осталась лишь память да горький запах дыма. Ноги мои утопали в сырой траве. Бой закончился, а тишина давила сильнее, чем крики врагов.

Слева послышался шорох. Рядом опустился Добрыня, его массивная фигура продавила рыхлую землю. Широкий меч он положил поперек колен. Он бережно сжимал рукоять. Его лицо, покрытое кровью, оставалось спокойным, но глаза выдавали усталость. Справа сел Ратибор, руки легли на колени, кинжал торчал из-за пояса. Он не успел оклематься еще от прошлого ранения, а уже снова участвует в новом. Он бережно собрал свои метательные ножи и спрятал их в кафтане. Он молчал, глядя на воду.

Мы трое сидели у озера, и никто не торопился говорить. Впереди чернела ладья, за спиной лежали тела, а в лесу затаились враги. Время текло медленно.

Шаги за спиной заставили обернуться. Веслава выскочила из темноты, ведя за собой дружину. Люди шли молча, они сразу принялись помогать раненным. Девушка остановилась в нескольких шагах, ее волосы выбились из-под капюшона.

— Византийцы ушли в лес, — сказала она тихо. — Следы еще свежие.

Я кивнул, не вставая.

— Отправь лазутчиков. Не упусти. В бой не вступать, только контроль за местоположением врага.

Она коротко кивнула, не тратя слов. Развернулась, махнула рукой части дружины, где затесались ее лазутчики и они растворились в лесу. Я знал, что Веслава справится. Ловкая, быстрая, она найдет врага там, где другие сломают ноги. Я доверял ей, как доверял Добрыне и Ратибору.

С берега донеслись голоса. Лекари подошли к Такшоню, лежавшему в траве. Его крепкое тело дрожало, кровь текла из-под ребер, где торчал кинжал. Один из них, седой старик с узловатыми руками, склонился над ним, другой принес тряпки и котелок с водой. Они подняли венгра, осторожно уложили находившуюся неподалеку повозку и повели в город. Надеюсь не растрясут беднягу. Я смотрел, как его фигура исчезает в темноте. Он выживет. Такшонь крепкий мужик, как дуб, и смерть его не возьмет.

Ратибор шевельнулся, провел рукой по лицу, стирая грязь.

— Духи довольны, княже, — сказал он тихо. — Наградили за этот бой изрядно.

Я хмыкнул, глядя на воду. Духи ли, система ли — неважно. Сила во мне росла. Бой с византийцами и их «носителями» выжал меня до дна, но оставил больше, чем забрал. Я смотрел на ладью, на угли, что тлели в воде, и думал о том, что сделал. Новгород мой, титул мой, враги бегут. Лепота.

Ладья догорала, и дым от нее поднимался к небу. Вода отражала огонь, и я смотрел на это, не отводя глаз.

Дружинники собирали раненых, уносили мертвых. Мой взгляд был прикован к воде, к ладье, к тому, что осталось от Святослава. Он ушел, как воин.

Ночь опускалась на озеро и тьма сгущалась вокруг. Костры на берегу горели слабее, и их тени плясали на воде.

Я закрыл глаза, и передо мной возникла картина — Березовка, первое село, что я поднял из грязи. Дома, колодец, люди. Оттуда все началось. А теперь Новгород, Киев, Переяславец. Мои города, мои земли.

Ночь сгущалась, а я все смотрел на воду, где отражались последние отблески огня. Мысли мои текли медленно.

Бой остался позади. Великий князь Руси. Назовись хоть сто раз — привыкнуть к этому было непросто.

Я закрыл глаза и мысленно позвал Вежу.

Она появилась прямо передо мной, в воде. Рыжая, с зелеными глазами, стояла по шею в озере и мокрая одежда ее облепила тело. Она медленно выходила с озера. Я видел каждый изгиб, каждую линию, и кровь во мне закипела. Чертовка знала, что делает. Добрыня и Ратибор сидели рядом, но для них ее не было. Только я видел эту девку, которая играла со мной. Она шагнула ближе, вода плеснула вокруг ее ног, и улыбка тронула ее губы.

— Звал, княже? — спросила она с придыханием.

«Сколько у меня очков?»

Она подняла руку, тонкие пальцы начали загибаться один за другим. Я следил за ними, и числа складывались в голове.

— Считаем, — сказала она, улыбаясь шире. — Было 1 316. За Новгород и титул Великого князя — 7 000, как обещала. А за бой этот, за «носителя», что ты зарубил, — 10 000. Итого — 18 316.

Я прищурился. Восемнадцать тысяч. Ранг «Претор», а это 168 000 сэкономленных очков влияния, я получил за захват Новгорода и получение титула Великого князя.

«Что еще?» — спросил я, не отводя взгляда.

Она шагнула еще ближе, одежда прилипла к ее телу, обнажая соблазнительные контуры тела. Глаза ее блестели.

— Интерфейс твой обновился, — она склонила голову. — Ранг «Претор» открыл закладки. Посмотри.

Я сосредоточился, и перед глазами возникло окно. Справа, в углу, выстроились названия: «Владения», «Армия», «Технология», «Торг», «Совет», «Личные навыки». Я провел взглядом по ним, и пальцы мои дрогнули. Это было похоже на операционные системы из моей прошлой жизни — офисной, серой, где я щелкал по экрану, обновляя системы. Там они менялись, чуть ли не ежегодно. Помню как седьмой виндоус был для меня лучшей операционкой, но потом пошли восьмерка, десятка и так далее. Так же и тут, ребрендинг за счет нового ранга.

Я открыл «Владения». Первая строка гласила: «Березовское княжество: уровень 2». Ниже — пояснения: налоги выросли, производство пошло в гору. Я сосредоточился, и передо мной возникла картина. Не слова, а живая проекция. Березовка стояла перед глазами: новые дома из крепкого дерева, кузница с дымящей трубой, Крепостная стена вдоль границ. Я видел, как люди таскали бревна, как женщины ткали полотно, как дети бегали меж дворов. Это было мое. Я поднял село из грязи, дал ему жизнь, и теперь оно росло. Кажется, что даже больше стало.

Я закрыл проекцию, и она растворилась в воздухе. Вежа продолжала стоять в воде, глядя на меня с улыбкой.

Я открыл «Личные навыки», игнорируя визуальный облик системы. Там был я.

«Боевые навыки» — ранг 3.

«Базовые навыки выживания» — ранг 3.

«Берсеркер» — ранг 2.

А еще появилась новая вкладка. «Дипломатия».

Название горело ярче прочих, будто само просилось, чтобы я его открыл. Я мысленно потянулся к ней, и вкладка развернулась, словно свиток в руках писца.

Передо мной возникла картина — не просто слова, а живая проекция, как с «Владениями». Я увидел свои земли: Новгород с его высокими стенами, Киев полуразрушенный, Переяславец у реки, Березовку с крепкой кузницей. А вокруг — чужие владения, будто на карте из той, прошлой жизни, где я щелкал по экрану, управляя империями в играх. Тут было то же. Хазары на юго-востоке, их юрты и стада. На юге византийцы с их каменными крепостями, а до них — печенеги в степях, где ветер гнал пыль. Всё это двигалось, шевелилось.

В центре вкладки высветились строки, будто вырезанные на бересте. Первая гласила: «Состояние отношений». Я пригляделся. Под ней — список:

Я сидел в тереме и с интересом разглядывал князя Галича. Запах травяных отваров висел в воздухе. Грудь князя вздымалась тяжело, повязки на ребрах потемнели от крови. Огонь в очаге потрескивал, тени плясали по стенам, а я перебирал в уме его просьбу о погребении, как у Святослава. Честь, доблесть — он верил в это. Но Галич? Почему Оттон, далекий император, замахнулся на эту землю? Границ общих у него с нами нет, а интерес есть. Я подался вперед, локти уперлись в колени.

— Такшонь, — горло пересохло от долгого молчания, — ты сказал, Оттон на Галич зарится. Объясни. Зачем ему наш край? Он же за горами, в своих германских землях сидит.

Такшонь повернул голову. Он дышал с трудом:

— Не все так просто, княже. Оттон с Русью дела вел. С княгиней Ольгой переговоры крутил, а после со Святославом снюхался. Я знаю доподлинно — они о Византии думали. Галич для него — ворота на Балканы.

Я прищурился. Даже так? В груди шевельнулось любопытство. Святослав с Оттоном договаривался? Это очень интересно.

— Говори яснее, — сказал я. — При чем тут Византия?

Такшонь кашлянул.

— Оттон со Святославом хотели Византию прижать. Император германский силу свою растил, а греки ему поперек горла стояли. Галич — место важное. Через него пути идут, торговые, широкие. Святослав обещал Оттону думать о союзе, а тот Галич приглядел. Не просто так.

Длинная дорога, которая прорезает реки и леса, несет золото и меха. Значит, Оттон хотел этот путь под себя подмять? Я выпрямился.

— Чтобы Византию ослабить?

Такшонь медленно поднял взгляд.

— Да. Через Галич товары текут, как кровь по жилам. Кто путь держит, тот силу имеет. Оттон это понимает.

Торговля — дело серьезное. Я сам купцов привечал. А тут император Оттон делает то же самое. Я потер подбородок.

— И Святослав согласился? — спросил я.

Такшонь помедлил, потом ответил:

— Не совсем. Святослав слушал, обещал подумать. Он Византию сам не любил, но Оттону до конца не доверился. А тот давил. Галич ему нужен был.

Я встал, прошелся по горнице. В моей голове складывалась картина. Оттон видел в Галиче точку, откуда можно силу тянуть. Торговля — это золото, а золото — это власть. Я остановился у окна, за которым чернела ночь.

— Такшонь, — сказал я, не оборачиваясь, — а что Оттону с этого? Византию прижать — понятно. Но он же не дурак, свои выгоды считал. Стоило ли все это того? Что он хотел взять?

— Силу, княже. Византия — враг богатый. Оттон через Галич торговлю бы подмял, а с ней и греков придавил. Ему это выгодно.

Я повернулся, посмотрел на него.

— Ты уверен? — спросил я. — Про то, что Оттон с Ольгой говорил, со Святославом договаривался? Откуда ты это знаешь?

Такшонь усмехнулся, но усмешка вышла какой-то кривой.

— Слухи, княже. Да не простые. Люди мои в Галиче купцов слушали, что с запада шли. Оттон с Русью дела крутил, это точно.

Слухи — дело скользкое.

Такшонь откинулся на лавку, дыхание его стало тяжелее.

— Оттон не один был. С ним другие крутились. Но это я точно знаю — Галич ему нужен был из-за Византии. И Святослав это понимал.

Я смотрел на него. Оттон, Ольга, Святослав. Галич — это точка, где сходятся пути, где торговля дает силу. Но почему Святослав не дал хода всей этой истории? Или дал?

— Такшонь, — сказал я, остановившись у очага, — Святослав Оттону отказал?

Он ответил тихо:

— Не знаю точно, княже. Святослав хитрый был. Слушал, обещал, но делал по-своему. Оттон ждал, а потом Святослав погиб. Теперь ты за него.

Я смотрел в огонь. Пламя лизало поленья, искры взлетали вверх. Святослав погиб. Великий князь Руси. И Галич теперь Такшонь мне отдает. Оттон далеко, но рчки императора загребущие.

— Такшонь, ты говорил про пути. Это я понял. Но Оттон — воин, не торговец. Что ему еще от Галича надо?

Такшонь открыл глаза, взгляд его был мутным.

— Войска. Оттон через Галич свои дружины к Дунаю гнать хотел. Против Византии.

Я представил германских воинов — в доспехах, с длинными мечами, что маршируют через наши леса. Галич — ворота к большой реке. Я подошел ближе, сел напротив Такшоня, руки легли на колени.

— К Дунаю? Зачем ему туда?

Такшонь приподнялся на локте, повязка на ребрах натянулась. Он поморщился, но ответил:

— Дунай — река большая. Византия там силу держит. Оттон хотел греков с запада ударить. Галич ему нужен был, чтобы дружины пропустить.

Плацдарм. Значит, Оттон войну замышлял?

— Войска через Галич. А что он там, у Дуная, взять хотел?

— Италия, княже. Оттон туда смотрит. Византия ему в Италии мешает, силу свою кажет. Если греков ослабить, он там верх возьмет.

Я повернулся, посмотрел на него. Италия — земля далекая. Оттон рвался туда, а Византия ему мешала

Ослабить Византию — значит, открыть себе дорогу. Оттон это понимал.

— А еще воины наши ему приглянулись. — Добавимл венгр. — Славянские дружины в Европе славу имеют.

Я вспомнил Добрыню — широкоплечий, тяжелый меч. Алешу — топор в руках, сила в каждом ударе. Ратибора — кинжалы быстрые, точные. Они бьют крепко, это правда. Оттон на таких глаз положил?

— Он за славянскими воинами шел?

Такшонь усмехнулся, но усмешка вышла слабой.

— Да, княже. В Европе наших бойцов ценят. Оттон через Галич к нам бы пробрался, набрал бы людей, повел на юг.

Я смотрел в огонь. Пламя лизало поленья, искры взлетали вверх.

Галич для немца — путь к войне.

Я подошел к окну, посмотрел в ночь. Костры снаружи гасли, тьма сгущалась.

Власть. Оттон рвался к ней. Я представил, как германские дружины стоят у Дуная. Византия сильна, но Оттон хотел стать сильнее.

— И сколько воинов он мог взять? — спросил я, не оборачиваясь.

Такшонь помолчал, потом ответил:

— Сколько дал бы, княже. Сотни, тысячи. Наши люди бьют крепко, а Оттон это знал. Через Галич он бы к нам пришел.

Я сел у очага, положил руки на колени. Галич — это точка, где начинается война. Оттон видел в нем силу, которую я только начал понимать. Я посмотрел на Такшоня.

— А если бы он пришел? — спросил я. — Что бы стало?

Такшонь закрыл глаза, голос его стал тише:

— Война бы большая была, княже. Византия бы дралась, а Оттон бы нас в нее втянул. Галич бы первым стоял.

Я все равно не понимал. Зачем Оттону чесать левое ухо правой рукой? В смысле, зачем идти на Византию самому, если можно натравить на нее кого-нибудь? Может так и было? Оттон натравил на византийцев Святослава, а те решили Русь прижать к ногтю.

Император далекий, а его планы близкие. Я повернулся к венгру.

— Оттон один действует? Кто у него в союзниках?

Такшонь открыл глаза и заговорил:

— Польша, княже. Мешко, князь ихний, с Оттоном снюхался. Он к Галичу близко стоит. Это из тех кто близко.

Вот только ее не хватало. Польша…

— Мешко? — переспросил я. — Это кто такой?

— Пару лет назад он в веру латинскую ушел. Оттон его к себе привязал. Союзник он теперь.

— И что Мешко от Галича хочет? Землю?

Такшонь приподнялся на локте:

— Влияние, княже. Польша к Червенским городам примыкает. Мешко на восток смотрит, Галич ему нужен. Оттон его поддерживает.

Я повернулся, посмотрел на него.

— И при чем тут Галич?

— Оттон печенегов боится. Кочевники с востока идут, силу имеют. Мешко с Польшей — стена. Галич он хочет под себя взять, чтобы отгородиться от кочевников.

Я промолчал. Печенеги.

— А Галич ему зачем для этого?

— Мешко Галич возьмет, печенегов остановит. Оттон ему поможет, силу даст.

Я смотрел в огонь. Пламя лизало поленья, искры взлетали вверх. Значит, Оттон не только войну с Византией вел, но и восток прикрывал? Я повернулся к Такшоню.

— А вера тут при чем?

Такшонь усмехнулся, усмешка вышла слабой.

— Вера — сила, княже. Оттон латинскую церковь несет. Мешко в нее ушел, а теперь Галич под нее подмять хочет. Христианство там укрепить. Оттон себя защитником веры зовет. Через Мешко он Галич взять хочет, священников туда послать.

— А Мешко с этого что имеет?

Такшонь закрыл глаза:

— Власть, все банально. Власть. Мешко Польшу растит, а Галич ему восток откроет. Оттон ему мечи дает, людей. Вместе они силой возьмут свое.

Я смотрел в ночь за окном. Костры гасли, тьма сгущалась. Я повернулся к Такшоню.

Итак, подытожим.

Я сидел у очага, глядя, как огонь пожирает поленья. Тени от пламени метались по стенам терема, а я перебирал в уме то, что только что услышал, пытаясь сложить из обрывков цельную картину.

Оттон, император германских земель, явно не просто так заглядывался на Галич. Такшонь прав: это не только торговые пути. Галич — ключ к Дунаю, а Дунай — путь к богатой Византии и дальше, к Италии. Оттон, судя по всему, мечтал о величии, каком не видывали со времен старого Рима. Он называл себя защитником веры, но за этим громким титулом скрывалась жажда власти. Византия, с ее золотом и флотом, стояла у него поперек горла, и он искал способ ее ослабить. Галич для него — плацдарм, откуда можно ударить по грекам, пропустить свои дружины к югу и заодно прибрать к рукам славянских воинов, чья слава гремела по всей Европе. Мои люди — Добрыня, Алеша, Ратибор — и впрямь бьют крепко. Оттон это знал и хотел силу таких богатырей под свое знамя.

Но зачем ему самому лезть в эту мясорубку? Такшонь намекнул, что Оттон хитёр — он мог натравить Святослава на Византию, чтобы Русь и греки грызлись друг с другом, а он бы пожинал плоды. Может, так и было? Святослав, воин до мозга костей, не любил Византию, но и Оттону до конца не доверял. Он слушал, обещал, но делал по-своему — пошел на греков сам. Теперь я на его месте, и Оттон, похоже, решил доделать начатое через Галич. Только вот я не Святослав.

А тут еще Польша с этим Мешко. Князь польский ушел в латинскую веру и снюхался с Оттоном. Польша стоит близко к Галичу, к Червенским городам, и Мешко явно хочет расти на восток. Галич для него — не только щит от печенегов, но и способ усилить свое влияние. Оттон, похоже, использует его как стену против кочевников, а заодно дает мечи и людей, чтобы Мешко прибрал Галич под себя. И вера тут неспроста. Латинская церковь — это власть. Оттон через Мешко хочет насадить ее в Галиче, привязать наши земли к своему престолу. Если Галич падет под Польшу, а Польша — под Оттона, то Священная Римская империя получит кусок Руси без единого своего воина на поле боя. Хитро.

Византия тоже не спит. Лев Скилица уже показал зубы. Они знают про Оттона, знают про его планы. Византия сильна, но уязвима. Греки хотят нас подмять, заставить поклониться их императору, чтобы прикрыть свои границы. Они давят на Новгород, подкупают купцов, шлют своих «носителей» — таких, как те, что вышли из леса. Византия боится, что я объединю Русь и ударю по ним, как Святослав. И они правы — я это сделаю, но не ради Оттона и не по их указке.

Галич в этом всем — как кость в горле у всех сразу. Для Оттона — путь к войне и торговле. Для Мешко — щит и влияние. Для Византии — угроза, которую надо задавить. А для меня?

Галич — это Русь. Это моя земля. Такшонь отдает его мне и я не дам его забрать. Но держать его будет непросто. Если Оттон и Мешко сговорятся, а Византия ударит с юга, Галич станет полем боя. А за ним — вся Русь.

Вежа дала мне титул «Собиратель земель русских». Может это намек?

Я вижу, как велик этот мир и как много игроков тянут к нему руки. Священная Римская империя хочет войны и власти, Византия — контроля и выживания, Польша — роста и защиты. А Русь разодрана — Новгород, Киев, Галич, восточные князья, древляне, печенеги. Все дерутся за свое.

Огонь в очаге за спиной потрескивал, но мысли мои были далеко — не о Галиче, не о войне, что маячила на горизонте, а о Веже и тех, кто, как и я, носит эту систему в голове. Такшонь спал, его тяжелое дыхание смешивалось с треском поленьев, а я перебирал в уме все, что знал о «носителях». Их становилось слишком много, и это не могло быть случайностью.

Когда я очнулся в 968 году у Березовки, «Вежа» уже была со мной. Сначала я думал, что это только моя ноша, мой дар или проклятье. Но потом появились другие. Святослав и Огнеяр — первые, кого я встретил с «Вежей». Они говорили с ней, как я, использовали ее, чтобы побеждать. Потом Илья Муромец — богатырь, чья сила явно выходила за пределы простого человека. А недавно — эти «носители» из леса, что вышли против меня у ладьи Святослава. И Лев Скилица, византиец. Он тоже носитель. Слишком много их. Это «ж-ж-ж» неспроста.

«Вежа» не могла быть здесь всегда. Если бы она жила в этом мире веками, я бы слышал о ней раньше — в песнях, в сказаниях, в слухах. Но ничего такого не было. Ни слова о странной системе, которая дает знания, силу и очки влияния. Значит, она пришла недавно. Святослав, Огнеяр, Илья, Ратибор — они могли стать носителями незадолго до меня. Это объясняет, почему система кажется такой новой, такой чужой для этого мира.

Но вот что меня тревожило: носители не просто появляются. Они служат чему-то. Или кому-то. Взять того же Скилицу. Он — посланник Византии, действует по приказу императора. Его «Вежа» помогает ему давить на меня, угрожать, плести интриги. Он подчиняется своему господину. А если носитель служит кому-то, то что, если этот «кто-то» тоже носитель? Византийский император — Базилевс, как там его зовут, — может, и он с «Вежей»? Система ведь дает власть, а кто сильнее императора греков? Скилица — его рука, но мозг, что направляет эту руку, вполне может быть таким же, как я.

Я шагнул к очагу, сжал кулаки. А Оттон? Император Священной Римской империи, хитрый, дальновидный, с планами на Галич, Византию и Италию. Такшонь говорил, что он вел переговоры с Ольгой и Святославом, тянул Русь в свою игру. Что, если Оттон тоже носитель? «Вежа» могла дать ему умение видеть дальше других, плести союзы, держать Польшу и Мешко на коротком поводке. Его жажда власти, его замыслы — все это слишком точно, слишком выверено. Без системы такое сложно провернуть, особенно когда ты сидишь за горами, в германских землях, и тянешься к Дунаю через чужие леса.

Я остановился, глядя в огонь. Если Оттон носитель, то это меняет все. Тогда каждый крупный правитель — потенциальный враг с «Вежей» в голове. Мешко, князь польский, — а что, если и он? Польша близко, он с Оттоном в союзе, и Галич ему нужен не меньше, чем императору. Хакон, что бросал мне вызов, Игорь, что убил меня в Переяславце, Сфендослав, что заманил меня в ловушку в Новгороде, — все они носители. Хотя нет, Хакон не был носителем системы, система не предупреждала о наличии носителя рядом, когда я видел Хакона. А вдруг Вежа не одна? Вдруг их много, и каждая служит своему хозяину, сталкивая нас лбами?

Я вызвал Вежу в уме. Рыжая девица возникла перед глазами, скрестив руки.

— Слушаю тебя, княже, — промурлыкала система.

— Сколько вас? — спросил я прямо. — Сколько носителей? И кто их выбирает?

Она прищурилась, будто раздумывая, говорить или нет.

— Много вопросов. А ответов мало. Носителей хватает, но точное число тебе знать не следует. Выбираю не я — я лишь часть системы. Кто наверху, тот и решает. Может, случай, может, судьба. А может, кто-то вас сюда закинул, как тебя. Думай сам.

— А Оттон? Византийский император? Они носители?

— Хочешь знать про больших шишек? — она хмыкнула. — Могу только сказать: система любит власть. Где власть, там и мы. Но доказать не проси — сама не знаю. Ищи их, если любопытно.

Она исчезла, оставив меня. Любит власть. Это многое объясняет. Вежа цепляется к тем, кто может держать мир в кулаке — князьям, императорам, воинам. Святослав, Оттон, Базилевс, может, даже Мешко. Но если все они носители, то почему мы деремся друг с другом? Система нас сталкивает? Или кто-то сверху играет нами, как фигурками на доске?

В чем цель всего этого? Или это какая-то «королевская битва»? Ведь за убийство носителя Вежа дала мне 10 000 очков влияния. Да я за захват Новгорода меньше получил. Вот оно! Нужно завалить всех носителей? Нет, слишком банально, это мысля на поверхности. Тут явно что-то сложнее.

Я вернулся к окну, уперся руками в подоконник. Ночь снаружи была тихой, но в голове моей бушевала буря. Носители — это не просто люди с системой. Это игроки, каждый со своими целями. Скилица служит Византии, но его «Вежа» может быть связана с императором. Оттон, если он носитель, тянет Русь и Польшу в свою войну. А я? Я хочу объединить Русь, но что, если система этого не хочет? Что, если моя миссия — лишь часть чьего-то плана?

Если это так, то кое-кто просчитался. Я стал Великим князем. Пешка стала ферзем.

Я сидел в тереме, в горнице, где стены еще пахли свежей смолой, а половицы поскрипывали под шагами. Передо мной лежала карта. Я рассматривал ее через интерфейс. Пальцы мои скользили по столу, выхватывая названия: Новгород тут, Киев дальше, Галич на западе, а где-то там, за реками да лесами, Переяславец. Я прикидывал в уме, где враги, а где свои. Врагов, ясное дело, больше. На западе — Священная Римская империя, Оттон с загребущими руками. На юге, за морем и вплотную с Переяславцем — Византия, а с ней Лев Скилица, который уже показал зубы у ладьи Святослава. И ближе всех — Куря со Сфендославом, сбежавшие на восток, в Ростов.

Карта перед глазами рябила. Я видел, как Оттон через Польшу Мешко тянется к Галичу, как Византия печенегов подзуживает, чтобы те мой юг разорили. А Куря со Сфендославом — это заноза, которую выдернуть надо немедля. Глобальные враги — они как тучи над головой, тяжелые, грозовые, но дальние. А эти двое — как волки у порога. Я прищурился, глядя на карту. Новгород — вот где моя сила сейчас. Если его не укрепить, не сделать крепостью, то дальше и думать не о чем. Киев важен, Галич нужен, но Новгород — это сердце севера, это мой щит.

Дверь скрипнула, вошли Добрыня с Ратибором. Добрыня шагал тяжело, широкие плечи едва в проем прошли. Ратибор двигался тише, его тонкие жилистые руки поглаживали рукоять кинжала за поясом. Он уже оклемался, видать Вежа его подлатала. Я отодвинул карту в интерфейсе и поднял глаза.

— Садитесь, — сказал я, указав на лавки у стола. — Думать будем.

Добрыня сел первым, положил ладони на стол. Ратибор устроился рядом, скрестив руки. Я откинулся на спинку скамьи.

— Врагов у нас хватает, — начал я. — Оттон с запада, Византия с юга. Это не сегодня и не завтра, но они давят. А Куря с Сфендославом в Ростове.

— Ростов взять надо, — сказал Добрыня безапелляционно. — Пока они там сидят, покоя не будет.

— Верно, — согласился я. — Но сперва Новгород. Если он падет, все погибнет. Стены крепкие нужны, люди верные, казна полная. Отсюда и начнем.

Ратибор поднял взгляд.

— А Галич? — спросил он тихо. — Такшонь про Польшу говорил. Мешко там не просто так копья точит.

— Галич подождет, — ответил я. — Сперва север укрепим, сковырнем врагов ближних, а потом запад разберем. Есть еще под Киевом древляне и туровцы.

Добрыня провел рукой по столу, будто стирая пыль, хотя там и пылинки не было.

— Новгород — дело доброе, — сказал он. — Но люди устали. Бои, раны, казна пустеет. Чем держать будем?

Я усмехнулся, глядя на него.

— Казну найдем, Добрыня. Торговля, ремесла, налоги. А людей поднимем. Но Новгород — перво-наперво. Без него ни Ростов не взять, ни Киев не удержать.

Ратибор молчал, он пальцами по поясу провел, будто прикидывая что-то. Я знал, о чем он думает. О том же, что и я: время. Враги не спят, а мы только начинаем вставать на ноги. Катастрофически не хватает времени.

— Значит, Новгород, — подвел итог Добрыня. — С чего начнем?

— Со стен, — сказал я. — И с людей. Верных найдем, слабых прижмем. А там посмотрим.

Я поднялся. Ратибор с Добрыней сидели в раздумьях. Задачку я им задал нелегкую. Навести порядок в Новгороде.

Я шагнул к окну, выглянул во двор. Там, за частоколом, уже суетились люди — таскали бревна, чинили телеги. Жизнь шла своим ходом.

Бои, пожары, предательства — все это оставило следы. Город держался, но ему нужен был толчок, чтобы встать на ноги по-настоящему. Я отвернулся от окна, прошел к столу, где сидели Добрыня с Ратибором. Они вытащил сверток бересты. Там, корявым почерком, рунами, были записаны имена новгородских купцов — тех, что вертелись в городе, как рыбы в реке. Я пробежал глазами по списку.

Многие имена я знал. Одни шептались с византийцами, когда Скилица у ладьи зубы показывал, другие казну разворовывали по старой привычке, пока я пытался навести порядок в первые дни захвата города. Но были и такие, про кого слухи ходили разные. Я остановился на трех именах. Первый — Олег, купец, который торговал мехами и медом. Второй — Вран, человек богатый, с ладьями на Волхове, но язык у него острый, а нрав скользкий. Третий — Дрык, старый торгаш, который с булгарами дела вел, но уж больно тихо сидел, когда предатели купцы с Скилицей якшались. Я положил бересту на стол, задумался.

Олег — имя чистое, Веслава его проверяла. Ни серебра византийского, ни слов подлых за ним не нашли. Вран — тот казну бы поднял, ладьи у него крепкие, да только веры ему нет: слишком много раз он на две стороны смотрел. Дрык — надежен, но стар, руки трясутся, да и желания у него мало, все больше о покое думает. Я прикинул в уме: Новгороду нужен не просто купец, а тот, кто город встряхнет, кто торговлю наладит и народ за собой поведет. Вран с его ладьями мог бы, но предаст при первой же угрозе. Дрык усидит на месте, но не поднимет ничего нового. Олег же — крепкий, честный, с хазарами дела крутит, да и народ его знает как порядочного, хотя и прижимистого. Но купец и должен быть таким.

Я поднял глаза на Добрыню, ткнул пальцем в имя Олега.

— Этот, — сказал я. — Олег. Слыхал про него?

Добрыня задумался, провел ладонью по бороде, будто память ворошил.

— Слыхал, — ответил он. — Человек твердый. Не из тех, что хвостом виляют. Меха его в Киеве брали, когда я там дружину снаряжал.

Ратибор наклонился к бересте, прищурился, будто буквы разглядывал.

— А Вран? Ладьи у него есть, серебро водится.

— Водится, — согласился я. — Да только он с византийцами шептался. Веслава следила, видела, как он их людям мед подносил. Не верю я ему.

— А Лрык? — не унимался Ратибор. — Стар, но надежен.

— Старость — не порок, — сказал я. — Но сил у него нет. Новгород не удержит, если буря грянет. Олег — он в деле проверен. Не запятнал себя, честен, крепок, народ его уважает.

Ратибор откинулся назад, скрестил руки. Добрыня посмотрел на меня задумчиво.

— Олег, значит, — сказал он. — Выбор твой, княже. Только пусть докажет свою преданность престолу.

— Докажет, — ответил я. — Зови его, Ратибор. Пусть явится к полудню.

Ратибор поднялся, шагнул к двери, а я повернулся к Добрыне.

— Наместник нужен, чтобы город ожил, — сказал я. — Торговля, ремесла, склады. Олег это потянет, если ему путь указать.

Добрыня согласился.

— Потянет, — сказал он. — Только казны дай. Без серебра он ни складов не построит, ни людей не соберет.

— Дам, — ответил я. — Из того, что с купцов-предателей взяли, выделю долю. Но пусть работает. Алеша еще шерстит город, выявляет негодников.

К полудню явился Олег. Дверь отворилась, вошел мужик лет сорока, крепкий, с широкими плечами, но без лишней спеси. Борода у него была аккуратно подстрижена, рубаха чистая, а в руках он держал шапку, не зная, куда ее деть. Я указал ему на лавку напротив.

— Садись, Олег, — сказал я. — Дело есть.

Он сел, положил шапку на колени, посмотрел на меня с интересом. Я взял грамоту, которую писцу велел заранее нацарапать, и протянул ему.

— Наместником тебя ставлю, — сказал я. — Новгород в твоих руках будет. Поднимешь его — честь тебе. Провалишь — сам знаешь, что бывает.

Олег, округлив глаза, взял грамоту, развернул, пробежал глазами. Лицо его не дрогнуло, только брови чуть приподнялись.

— Великий князь, — сказал он с легким волнением в голосе, — это дело серьезное. Что делать прикажешь? Справлюсь ли?

Я откинулся на спинку скамьи, скрестил руки. Молодец, правильные вопросы задает.

— Торговлю подними, — начал я. — С хазарами, с булгарами волжскими — путь наладь. Склады новые построй у Волхова, чтобы меха да мед там держать, а не по дворам гнили. Самострелы делай — мастера найди у Степана, переяславецкого наместника, пусть учат людей. И охрану путей усилишь, чтобы разбой не гулял.

Олег слушал внимательно. Потом он поднял взгляд.

— Склады — дело доброе, — сказал он. — У Волхова место есть, я знаю. Только лес нужен, да люди. И серебро на охрану. Дружина твоя поможет?

— Поможет, — ответил я. — Алешу с десятком воинов дам, он разбойников прижмет. Лес бери из окрестностей, казна часть оплатит. Но ты и сам шевелись.

Олег кивнул, будто уже прикидывал, с чего начать.

— Сделаю, княже, — сказал он. — Торговлю подниму. Хазары меха любят, а булгары серебро везут. Только склады сперва, потом пути.

— Так и делай, — сказал я. — Иди, готовься. Завтра на вече тебя всем миром и выберем.

Он поднялся, поклонился, не низко, но с уважением, и вышел. Оправдал он мои ожидания. Олег — человек дела. Не из тех, что языком мелют, а руками ничего не держат.

К вечеру я собрал вече. Вышел на площадь, где уже собрался народ — мужики в рубахах, бабы с детьми, купцы в кафтанах. Все смотрели на меня. Я поднял руку, и шум стих.

— Новгород! — голос мой разнесся над площадью. — Время тяжелое, враги близко. Но мы стоим. И стоять будем. Нужна мне помощь. Хочу наместника поставить в городе. А выбрать его хочу средь вас.

Началась сутолока. Люди Веславы начали выкрикивать имя Олега. Кто не сразу понял что происходит, упустил шанс. Олег степенно вышел на помост.

Я продолжил, сжимая в руке грамоту. Надеюсь народ не задумается о том, что имя-то уже вписано в грамоту.

— Что же, это ваш выбор. Одобряю. Олег, купец ваш, наместником моим станет. Торговлю поднимет, город укрепит. За ним следите, но и помогайте. Вместе выстоим.

Народ загомонил. Олег вышел вперед, поднял грамоту, показал печать. Кто-то крикнул: «Дело говорит князь!», другие подхватили. Новгород должен стать не просто городом, а крепостью, что ни одна тварь не возьмет.

Я вернулся в терем, сел у стола. Добрыня с Ратибором уже ушли — один к дружине, другой к лазутчикам. Передо мной лежала та же карта, но теперь я видел на ней не только врагов, а еще и свои шаги. Олег — первый. Он поднимет торговлю, даст казне серебро, а мне — время, чтобы стены крепче сделать, людей собрать, врагов прижать.

Я провел рукой по лицу, чувствуя, как усталость давит на плечи.

За окном темнело, Новгород затихал, только где-то вдали доносились голоса да стук топоров — люди Олега уже копали под склады.

Стены города старые, бревна местами трухой пошли, а люди вымотались. Надо их поднять, дать силу, а для этого нужны очки влияния. Без них Вежа ничего не даст, а мне много чего надо: стены крепче, казна полнее, дружина больше. Я откинулся на спинку скамьи, закрыл глаза. Пора звать эту рыжую бестию.

— Вежа, — позвал я ее с легкой насмешкой. — Вылезай, поговорим.

Воздух дрогнул, и она явилась. Рыжая, с зелеными глазами. Волосы мокрые, липли к плечам, рубаха обтягивала тело так, что я невольно отвел взгляд. Она шагнула ко мне, босые ноги шлепали по полу, оставляя влажные пятна, и улыбка ее была острой, как лезвие.

— Звал, княже? — голос ее был мягкий, с ехидцей. — Скучал, поди? Но ты сам виноват, что я в таком наряде. Из душа выдернул меня.

— Ты же система, не выдумывац, — фыркнул я. — Дело есть. Новоград укрепить надо. Стены, люди, казна. Давай задание, но чтоб быстро, не на месяцы. И очков побольше, не жмись.

Она скрестила руки, натягивая мокрую ткань и обтягивая рельеф груди.

— Торопишься, — сказала она. — Но это и к лучшему. Ладно, дам тебе «Укрепить стены Новгорода». 5 000 очков. Бери, не ворчи.

Я фыркнул. Пять тысяч — это она серьезно? После боя с Сфендославом и его «носителями» я из нее десять выжал, а за Новгород семь дала.

— Пять? — я нахмурился. — Ты за титул Великого князя семь тысяч дала, за «носителя» десять. А тут стены — основа города. Давай семь, и бонус, если за неделю управлюсь — тысячу. Не обеднеешь.

Вежа рассмеялась, звонко, но с подковыркой. Наклонилась ко мне, ее волосы качнулись, а запах трав ударил в нос.

— Хитер, Антон, — сказала она. — Шесть тысяч дам, но бонус — только пятьсот. И стены чтоб крепкие, не просто дырки замазать. Идет?

Я прищурился. Шесть тысяч — уже лучше, но пятьсот бонуса — это мелочь. И тут меня осенило: она же говорила, что можно торговаться на текущем ранге системы, а я могу ее подловить.

— Погоди, — сказал я, подняв руку. — Шесть тысяч — ладно. Но бонус слабый. Давай так: тысячу сверху, если за неделю сделаю, и еще кое-что. Ты ж хочешь живой быть, верно? Вижу, как тебе охота из головы моей вылезти да по миру шастать.

Она замерла, ее глаза расширились, но тут же сузила их, будто щелку сделала.

— И что ты, княже, мне предложить хочешь? — спросила она, голос ее дрогнул, но ехидство не ушло.

— Конем тебя сделаю, — сказал я, усмехнувшись. — Или птицей, выбирай. Ранг позволяет, могу тебя воплотить. Будешь рядом скакать или летать, а не только в голове моей ныть. Но за это сто тысяч бонуса дашь.

Вежа выпрямилась, уперла руки на бедра, посмотрела на меня сверху вниз.

— Конем? — переспросила она. — Это я, значит, под седлом твоим пыхтеть буду? Или птицей — в клетке сидеть? Верно шутишь так, княже.

— Не в клетке, — сказал я. — Вольной птицей, орлицей, к примеру. Или конем без узды, сама по себе. Хочешь живой быть — соглашайся. А нет — сиди в голове.

— А Святослав меня замуж звал, вообще-то, — промурлыкала Вежа.

— Я не Святослав. Решай уже.

Она задумалась, провела пальцем по губам, будто прикидывала плюсы и минусы. Я видел, как ей хочется. Насколько это возможно для системы. Но сдаваться просто так она не станет.

— Ладно, — сказала она наконец. — Шесть тысяч за стены, тысяча бонуса, если за неделю. И птицей меня сделаешь, но не орлицей — соколом. Чтоб быстро летать. Только не сейчас, попозже, когда время будет. А то знаю я тебя — замучаешь меня своими приказами. И не сто тыщ, а десять. Идет?

Я усмехнулся. Хитрит, но попалась. Сокол — это даже лучше, разведку вести сможет. А отсрочка мне на руку — не готов я пока с ней рядом жить, в голове-то еле терплю.

— Идет, — сказал я. — Начинай отсчет.

Она махнула рукой, и перед глазами вспыхнули цифры: «Задание: Укрепить стены Новгорода. Награда: 6 000 очков влияния + 1 000 бонус. Срок: 7 дней». Потом добавила, с улыбкой: «Сокол — твоя идея, княже. Не забудь». И пропала, оставив легкий холод в горнице.

Утром я собрал людей. Вышел во двор, где уже ждали плотники, каменщики и десяток дружинников с Алешей во главе. Народ смотрел на меня устало. Тут собрались те, кто «накосячил». Освободил местную тюрьму, там в основном ворье сидело. Часть людей — предатели купцы, их семьи и работники. А мастеров, плотников и каменщиков, я нанял за свой счет.

— Стены чиним, — сказал я. — Не просто чиним, а крепость строим. Семь дней у нас. Лес берите из бора за рекой, камень — из старых укреплений у южной башни. Алеша, ты за порядком смотришь. Кто ленится — гони в шею. А можно и изгнать даже из города.

Алеша огляделся.

— Сделаем, княже, — сказал он. — Люди мои уже лес рубят. К вечеру первые бревна будут.

— Вот и замечательно, — ответил я. — Плотники, южную стену сперва. Там щели есть и ветер гуляет. Каменщики — башню чините, она криво стоит.

Люди разошлись, деловито зашумели. Я подозвал Олега.

— Олег, — сказал я. — Стены чиним. Людей распредели вместе с Алешей, кто лес таскать может. И склады готовь.

— Сделаю, княже, — ответил он. — Десяток мужиков с утра пошлю. А склады уже копают, место у Волхова чистое.

Он ушел, а я сел у стола, разглядывая карту. Стены — первый шаг. Если успею, Вежа даст очки, а я ее еще разок подловлю. Хитрость с соколом сработала — она купилась, а я выиграл тысячу сверху. Может, и дружину усилить получится, или казну поднять. Но сперва стены.

Дни шли быстро. Я ходил по стенам, смотрел, как плотники вбивают бревна, как каменщики тащат камни. Алеша гонял лентяев, голос его гремел над двором. К третьему дню южная стена стояла как новенькая, щели пропали, башня выправлялась. К пятому дню лес притащили, и северную стену начали латать. Я понимал, что мы успеваем.

На шестой день я обошел город. Стены выросли — бревна свежие, смолой пахнут, камни в башнях лежат ровно. Алеша подошел, вытер пот с лица.

— Готово, княже, — сказал он. — Завтра последние камни положим, и все.

— Молодец, — ответил я. — Быть тебе все же сотником.

Ночью я вызвал Вежу.

— Ну что, княже? — спросила она. — Сделал уже?

— Сделал, — хмыкнул я.

Цифры вспыхнули перед глазами. 7 000 «ов» капнули на баланс. Вежа ухмылялась.

— Что еще дашь? — спросил я.

— Думай сам, княже, — ответила она, — я всего лишь система.

Я остался один, глядя в темноту. За окном сгущалась ночь, Новгород затих, только ветер шуршал где-то в щелях. Стены города стояли крепко — я это знал, сам проверял. Алеша с людьми закончил работу, и Вежа свои очки отдала.

Дверь скрипнула, и вошел Такшонь, князь галицкий. Он был бледен после ран, но держался прямо. Шагал уверенно, опираясь на посох. Я указал ему на лавку напротив.

— Садись, — сказал я. — С чем пожаловл?

Он сел, положил посох поперек колен, посмотрел на меня.

— Вести. Не добрые. Мешко, князь польский, у Галича силы копит. Лагеря ставит на границе, людей собирает. Лазутчики мои видели.

Я выпрямился. Как же не вовремя.

— Сколько их? — спросил я.

Такшонь помедлил, будто в уме считал.

— Тысяча, может чуть больше, — сказал он. — Пока. Но это только начало. Мешко не один действует, силы собираются.

Я провел рукой по лицу. Галич. Как же не вовремя. Если Мешко с Оттоном туда лезут, значит, хотят плацдарм. Оттуда и на Переяславец, и на Киев можно ударить, и на юг дальше пойти.

Картина складывалась ясная, но мрачная. Оттон с Мешко хотят Галич, чтобы через него на юг и восток давить. Византия что-то мутит. А Куря с Сфендославом на востоке гнездо вьют, с восточными князьями сговариваются. Все разом, будто сговорились. Или не будто — сговорились.

— Времени мало, — сказал.

Такшонь поднял взгляд, пальцы его сжали посох.

— Галич я сдержу, княже, — сказал он. — Пока жив, не отдам ворогу. Но людей больше надо, и серебра. Мешко не шутит.

— Дам, — ответил я. — Из казны выделю, что с купцов взял. И Веславу пошлю, пусть проверит. Поляков надо заранее встретить.

Он согласился.

— Веслава дело знает, — сказал он. — Ловкая она, выведает.

Такшонь поднялся, опираясь на посох, и вышел.

Я вызвал Веславу. Она явилась быстро, волосы ее выбились из-под капюшона, глаза острые, как у сокола. Я усмехнулся про себя — Вежа про сокола вспоминала, а вот настоящая птица передо мной.

— Веслава, — сказал я. — На запад в Галич отправь лазутчиков. Поляков выследи. Узнай, где, сколько, что задумали.

Ее губы дрогнули в улыбке.

— Сделаю, княже, — сказала она тихо. — Лазутчиков своих возьму, к утру выйдем.

— Иди, — ответил я. — И береги себя.

Она ушла, а я сел у очага, глядя на угли. Время. Его почти нет.

У меня родилась идея.

Я разглядывал карту своих владений. Новгород, Киев, Галич, Березовка где-то в углу. Расстояния между ними — как пропасть, и каждый раз, когда я посылал человека с указом, проходили дни, а то и недели, пока весть доходила. Управлять так — все равно что руками воду ловить. Надо что-то менять. Гонцы. Вот что мне нужно. Быстрые, верные, чтобы указы мои летели, а не ползли, и чтобы я знал, что творится на землях, не дожидаясь, пока наместники сами догадаются доложить.

Я смахнул карту в интерфейсе и уставился в окно. Во дворе суетились люди — кто-то таскал бревна, кто-то чинил телегу.

Надо выбрать людей. Не просто кого попало, а тех, кто ноги не сотрет на первом же перегоне и язык за зубами держать умеет. В дружине было с десяток крепких, молодых, парней, которые коней любили, ухаживали за ними на совесть. И из местных можно взять — есть такие, что пути знают, как свои пять пальцев.

К полудню я собрал их во дворе. Десять человек — семеро из дружины, трое из новгородских. Стояли передо мной, смотрели, кто с интересом, кто с опаской. Один, рыжий, с веснушками по всему лицу, переминался с ноги на ногу, будто ему в сапоги угли насыпали. Я шагнул вперед, заговорил.

— Мне нужна ваша служба на благо страны, на благо государя. Вы теперь гонцы мои, — сказал я. — Указы возить будете, вести собирать. От Новгорода до Киева, от Галича до Березовки. Право вам даю: через земли мои идите без задержки, коней берите на постоялых дворах, старейшинам в глаза смотрите, если что не так. Но если кто властью этой злоупотребит — сам знаете, что будет.

Рыжий, что переминался, поднял руку. Я посмотрел на него, брови поднял.

— Чего тебе? — спросил я.

— А ежели коня не дадут, княже? — сказал он, голос его был звонкий, но с дрожью. — Бывает, на дворах жадные сидят, скажут — нету, и все.

Я усмехнулся. Хитер, паршивец.

— Скажи, что от Великого князя, — ответил я. — А не дадут — бери сам и грамоту мою показывай. Но без мордобоя, понял? Мне гонцы нужны, а не разбойники.

Он ухмыльнулся, остальные зашумели, но тихо, с уважением. Я достал грамоту, которую заранее велел писцу нацарапать. Моя печать там стояла — круглая, с птицей и веткой березы, как на монетах.

— Ратибор, — позвал я, и он вышел из тени у стены, руки скрестив. — Ты за ними смотришь. Чтоб не баловали, но и не голодали. Коней им дай из казенных, по два на брата. И седла легкие, не дружинные. Указы по княжествам об этом сами гонцы и отвезут, опробуем сразу.

Ратибор посмотрел на меня.

— Сделаю, княже, — сказал он тихо. — К вечеру готовы будут. Куда сперва?

— В Березовку и Киев, — ответил я. — Пусть узнают, что там с запасами, с людьми, с дорогами. И назад быстро, ждать не буду.

Он ушел с гонцами, а я вернулся в терем. Сел у стола, глядя на карту. Десять человек — это маловато. Они мои глаза и уши теперь. Указы полетят, вести придут, и я наконец пойму, что у меня под ногами творится. А еще Веже теперь проще будет исполнять мои хотелки вне пределов моего текущего местоположения. А это значит, что и стоимость этих «хотелок» значительно станет ниже. К примеру, нанять из тайной гридницы Переяславца еще сотню воинов будет проще и дешевле. А главное, быстрее.

К вечеру Ратибор доложил: гонцы готовы. Трое в Березовку, Трое в Киев. Кони оседланы, грамоты в сумках, лица серьезные. Четверка парней осталась в резерве. Многовато их, но пусть пообвыкнуться, и они и окружающие. Я вышел во двор, посмотрел на них. Рыжий уже сидел на коне, ухмылялся, будто в седле родился.

— Не гоните зря, — сказал я. — Но и не мешкайте. Вести мне нужны точные. Идите.

Они ускакали, копыта застучали по земле, а я смотрел им вслед. В будущем их надо будет переподчинить личной службе безопасности. Сейчас же я с помощью гонцов земли свои свяжу, как ниткой. Новгород, Киев, Галич, Березовка — все будет под рукой. Я вернулся в горницу, сел у очага. Огонь потрескивал. Если гонцы справятся, я их больше сделаю. Двадцать, тридцать. Пусть летают, как стрелы.

Но это только начало. Управлять землями — не просто указы слать. Надо знать, что там творится, где казна течет, где люди бунтуют, где враги шевелятся. Гонцы мне это дадут. Ратибора поставлю над ними. Я провел пальцем по карте, в интерфейсе, от Новгорода к Киеву. Далеко.

Я усмехнулся про себя. Великий князь Руси, а все с коней начинаю. Ну да ладно, в той жизни с компьютеров начинал, а тут с седла. Разницы мало, лишь бы дело шло.

Я сидел в тереме, глядя, как угли в очаге тлеют. Три дня прошло с тех пор, как гонцы мои ускакали. Я ждал их, как ждут вестей с поля боя: не зная, что принесут, но чувствуя, что без этого ни шагу дальше.

Дверь скрипнула, и вошел Ратибор. Лицо его было спокойным, но глаза выдавали тревогу. За ним шагнул дружинник. Сапоги его были в грязи по голенища, рубаха мокрая от пота. Я выпрямился, посмотрел на них.

— Что-то случилось? — спросил я. — Говорите.

Дружинник поклонился с уважением.

— Из Березовки я, княже, — начал он. — Староста Радомир прислал. Вот только…

— Вести какие? — нахмурился я.

Он вытащил бересту, протянул мне.

— Вот, — сказал он. — Золото кончилось.

Я взял бересту, развернул. Почерк был кривой, исписан рунами. «Княже, — писал Тимофей, — золото, иссякло. Мелочь была, не жила. Люди на охоту да ремесла перешли. Казны мало, шкурки есть, но немного».

Я поднял взгляд на дружинника.

— Это все? — спросил я.

— Не все, — ответил он. — Радомир велел сказать: народ ворчит. Золото их подняло, а теперь пусто. Хлеб есть, мед есть, а казна твоя оттуда не растет.

Я отложил бересту, провел рукой по лицу. Березовка. Понятно, что этот день наступит. Я не помнил, чтобы на Руси были богатые золотоносные места. Поэтому не питал иллюзий. Березовка свою роль уже сыграла.

— Сколько они еще продержаться могут? — спросил я, не оборачиваясь.

Рыжий помедлил, будто прикидывал.

— Месяц, может, два, — сказал он. — Шкурки с охоты есть, да их мало. Торговать нечем, купцы не идут. Совинное лучше держится, там вдоволь торговцев.

Ратибор хмуро произнес:

— Березовка была опорой, княже, — сказал он тихо. — Если казна там пустеет, то на что все остальное держать?

Я повернулся, посмотрел на него. Он прав. Березовка мне золото дала, когда я только начинал. С Березовки зародилась моя власть денег. А теперь — пусто. Казна моя и так не ломится, а тут еще дыра. Я сел, взял бересту, перечитал.

— Зови Добрыню и Олега, — сказал я Ратибору. — Совет держать будем.

Он ушел с дружинником, которого отвели в гостевую избу.

Жаль, что с Березовкой не сложилось. Я думал, что золото там еще с годик плыть будет полноводной рекой. А оно вона как.

В той жизни, я бы сказал: «Проект провалился, ищем новый».

Через десять минут пришли Добрыня и Олег. Добрыня сел напротив, положил руки на стол. Олег устроился рядом, шапку на колени положил, посмотрел на меня с интересом. Я бросил бересту на стол.

— Березовка пустеет, — начал я. — Золото кончилось, казна там не растет. Все это рано или поздно случилось бы, поэтому я не особо удивлен. ю Но корень проблемы в налогах. Надо менять систему сбора налогов. Шкурки — это прошлый век, пора переходить к чему-то новому.

Добрыня поднял взгляд.

— К чему, княже? — спросил он. — Серебра мало, монет нет. Чем платить будут?

— Давай подумаем, — ответил я. — Жетоны, может, или марки какие. Чтоб не шкурки таскать, а счет вести. Олег, что скажешь?

Олег взял бересту, пробежал глазами.

— Купцы давно ворчат, — сказал он. — Шкурки гниют, считать их морока. Жетоны — слово-то какое дивное…

— Это такие металлические таблички с отображением номинала, как монеты.

— Тогда это дело доброе, но кто их делать будет? И чем подкрепить?

— Казной моей, — сказал я. — Серебро с Новгорода возьму. А делать — кузнецы местные. Железо есть, с него и начнем.

Добрыня провел рукой по столу, будто проверял, гладкий ли.

— Сложно, — сказал он. — Народ к новому не сразу привыкнет. Но если казна пустеет, ждать нельзя.

— Нельзя, — согласился я. — Гонцов пошлю, пусть по селам узнают, что есть, кроме шкурок. Мед, зерно, лен — все считать будем. А потом реформу начнем.

Олег посмотрел на меня, пальцы его шапку сжали.

— Новгород растет, княже, — сказал он. — Склады копаем, меха идут. Но без золотой казны туго будет.

— Знаю, — ответил я. — Потому и тороплюсь. Нужно узнать объемы имеющегося железа и серебра. Идите, готовьте людей. Завтра решим, как дальше быть. Раз особого отторжения у вас не возникло, то и других приучим.

Они ушли, а я остался один. Березовка теперь была просто точкой без силы. Казна скудеет, а враги близко. Я перебирал в уме, как реформу налогов ускорить. Гонцы мои уже показали себя — рыжий из Полоцка три дня туда, два обратно, с вестями прибежал. Но их мало, десяти человек не хватит, чтобы земли мои ниткой связать. Надо больше, и быстро. А для этого — очки влияния. Без них Вежа ни черта не даст, а мне контроль нужен, как воздух. Я откинулся на спинку скамьи, закрыл глаза. Пора эту рыжую чертовку трясти.

— Вежа, — позвал я систему. — Вылезай, потолкуем.

Воздух дрогнул, и она явилась. Знойная брюнетка, с иссиня черными глазами, которые блестели, как у кошки. Во дает. Постоянно меняет свой имидж. Теперь уже не рыжая. Она подошла ко мне, босые ноги шлепнули по полу.

— Звал, княже? — томно поинтересовалась система. — Опять вымогать пришел?

— Что так грубо-то? — хмыкнул я. — Не вымогать, а договариваться. — Гонцов мне надо больше. Десять есть, но земли большие, не успевают. Дай мне выгодное задание, чтобы быстро, и очков побольше.

Она скрестила руки, прищурилась, будто прикидывала, как меня обвести вокруг пальца.

— Торопишься, княже? — протянула она. — Ладно, будет тебе задание. Это земли твои встряхнет, да казну подтолкнет. Срок — три дня, потому что ты сам гонишь, как конь на скачках. Успеешь — дам тебе пятьдесят тысяч очков влияния. Да-да, не смотри так, пятьдесят тысяч, чтобы рот у тебя от жадности не пересох. Но шевелиться придется, Антон, и головой, и руками. Согласен?

Я замер, уставившись на нее. Пятьдесят тысяч очков? Это не просто куш, это целая гора, с которой я пол-Руси перестрою. Гонцов сотни заведу, самострелы десятками, да хоть стены Новгорода камнем выложу. Но три дня… Три дня на что-то, чего я еще не пробовал? Сердце застучало быстрее, а в голове закрутились мысли. Что она задумала? Я даже не понял, что именно делать надо, а она уже ухмыляется, как кошка над миской сметаны.

— Три дня — это мало, — сказал я, но голос мой дрогнул, и я тут же пожалел, что не промолчал. — В смысле… что именно делать-то? Я ж не знаю, как это провернуть.

Вежа усмехнулась, подошла к столу, оперлась на него рукой.

А дальше она назвала задание, от наглости которого у меня перехватило дыхание.

— Главное — три дня, и чтобы все было как я хочу, — добавила она. — Успеешь — пятьдесят тысяч очков твои. Не успеешь — сиди с тем, что есть, и не ной. Я щедрая, Антон. Берешь или нет?

Я провел рукой по лицу, пытаясь собраться с мыслями. Пятьдесят тысяч очков. Но три дня…

Как это провернуть? Может, торговаться? Да какой там, тут надо быстрее придумать как это воплотить.

— Беру, — выдохнул я, глядя ей в глаза. — Три дня. Давай, Вежа, готовь свои пятьдесят тысяч.

Она хищно улыбнулась, выпрямилась, глаза ее блеснули.

— Умница, княже, — сказала она. — Не стал торговаться, а то бы я передумала. Готовь людей, коней, голову свою умную — все пригодится.

Воздух дрогнул, и она исчезла, оставив легкий запах смолы и трав. Я сел, уставился на карту в интерфейсе, но ничего не видел. Пятьдесят тысяч очков. Три дня. А я даже не знаю, за что браться.

Дверь скрипнула, и вошел Олег. Наместник мой выглядел бодро — борода подстрижена, рубаха чистая, только шапка в руках его чуть помята, будто он ее всю дорогу теребил. Вот же привычка у человека странная. Я указал ему на лавку напротив.

— Садись, — сказал я. — Что принес?

Он сел, положил шапку на колени, посмотрел на меня спокойно, но с легким блеском в глазах.

— Вести, княже, — начал он, голос его был ровный, но твердый. — Новгород растет. Склады у Волхова заканчиваем ставить, кузнецы камни таскают. Меха к хазарам ушли — три воза, вчера отплыли. Мед тоже везут, два бочонка продали еще на той неделе. Серебро идет, потихоньку, но идет.

Я откинулся на спинку скамьи, скрестил руки. Хорошие вести. Склады — это казна, меха и мед — это торговля. Новгород оживает, как я и планировал. Налоговую реформу нужно не затягивать. Добрыня сейчас подсчитывает количество железа.

— А самострелы? — спросил я. — Мастера нашли?

Олег поднял взгляд.

— Нашли, княже, — сказал он. — Двое из местных, один из Киева пришел, с дружиной твоей. Делают потихоньку, десяток уже готов. Дерево берем из бора, тетиву плетем из льна. К концу месяца еще два десятка будет.

— Маловато, — ответил я. — Что еще?

Он помедлил, будто слова подбирал, потом заговорил тише.

— Купцы ворчат, княже, — сказал он. — Меха идут, мед идет, но платить нечем. Шкурки берут, да считать их морока. Серебра мало, я его не отдаю, за ради реформы энтой твоей. А без серебра торговля вязнет.

— Сколько серебра с хазар пришло? — спросил я.

Олег прикинул в уме, пальцем по лавке постучал.

— Гривен сто, — сказал он. — Меха дорогие, но хазары цену сбивают. Еще семь десятков с меда будет, если ладья дойдет.

— Мало, — сказал я. — На склады хватит, а на торговлю нет. Что купцы говорят?

— Говорят, княже, — ответил он, — что платить нечем. Шкурки теряют ценность без серебра-то. Оно ж как было. Есть шкурки — хорошо, цена нормальная, меняем на нужное. А без серебра, цена на шкурки опускается.

— Зови купцов, — сказал я, вздохнув. — Сегодня к вечеру пусть явятся. Поговорим.

Олег поднялся, шапку в руках сжал.

— Сделаю, княже, — сказал он. — Кого звать?

— Главных, — ответил я. — Тех, что с хазарами торгуют, да кто меха возит. И кузнецов возьми, что самострелы делают. Они нам пригодятся.

Он ушел, а я сел обратно, глядя на карту. Шкурки в прошлом, это ясно. Серебра мало, но что-то придумать надо. Жаль счет в банке нельзя открыть. С веком не повезло. Тут сложнее — народ к новому не привык, а казна не резиновая. Но металл же есть, кузнецы есть. Можно что-то сделать, чтобы торговля пошла. Я усмехнулся про себя. Великий князь Руси, а сижу, как купчишка, меха считаю. Смешно. Только без этого все, что я поднял, в пыль превратится.

К вечеру купцы явились. В горницу вошли пятеро — толстый, с бородой до груди, который мехами торговал, худой, с острым носом, который мед возил — этот родня Олега, и еще трое, помельче, но с глазами цепкими. За ними кузнец — низкий, с руками, как лопаты, в саже по локти. Я указал им на лавки.

— Садитесь, — сказал я. — Дело есть.

Они сели, посмотрели на меня. Толстый, меховой, заговорил первым.

— Слыхали, княже, — сказал он ворчливо. — Новгороду платить нечем.

О как! Сам лезет на разговор. Ну ладно.

— Верно, — ответил я. — Шкурки будем менять как средство торга. Серебра мало, но выход найдем.

Худой поднял взгляд — глаза его были цепкие, как у ястреба. Он чуть подался вперед, будто хотел каждое мое слово поймать и взвесить.

— А чем платить будем, княже? — спросил он, голос его был тихий, но с ноткой недоверия, словно он уже ждал, что я опять выдам что-то мудреное, чего не понять.

— Казной моей, — ответил я, стараясь говорить твердо, чтобы не дать ему зацепиться за сомнения. — Кое-что придумаем, чтобы счет вести, а не шкурки эти таскать.

Я попробовал объяснить свою задумку с жетонами. Начал с простого: железные таблички, с печатью моей, чтобы номинал был ясен — малые, средние, большие. Сказал, что кузнецы их отольют, а старосты принимать будут вместо мехов да шкур. Худой слушал, щурясь, будто в словах моих искал подвох, а толстый, меховой, только бороду теребил да хмыкал время от времени. Я добавил, что казна моя за жетоны поручится, что их потом на серебро или товар менять можно будет, но видел по их лицам — туго до них доходило. Худой даже губу прикусил, словно хотел что-то сказать, но передумал, а толстый буркнул что-то вроде: «Дивно это все, княже». Я выдохнул про себя — как же тяжело им вбить в головы что-то новое.

Перед глазами высветилось уведомление системы:

Я сидел в тереме, вертя в руках фальшивый жетон, который Добрыня притащил с утра. Железо шершавое, серебро облезлое, клеймо — мой сокол с веткой — размазалось. Внутри все кипело. Это удар власти. Дверь скрипнула, вошел Добрыня, за ним Ратибор. Я положил жетон на стол, провел пальцем по краю.

— Это не случайность, — начал я, глядя то на одного, то на другого. — Кто-то хочет нас разорить. Казну пустую держать, жетоны мои в грязь втоптать.

Добрыня сложил на груди.

— Мужика того с торга допросили, княже. Говорит, из Ростова. Молчит, кто дал, но серебро у него было. Настоящее.

— Ростов? — я откинулся на лавку, прикинул в уме. Там Сфендослав с Курей засел. — Ладно. Зови Олега и Степана.

Они пришли быстро. Олег, как всегда, с шапкой в руках, Степан — с сажей на бороде. Я встал, прошелся вдоль стола, пальцы постукивали по дереву.

— Слушайте внимательно. Фальшивомонетчиков будем ловить. И наказывать жестко. Указ такой: кто подделывает жетоны — на виселицу. Публично, на площади, чтоб все видели. Олег, на вече объявишь. Пусть народ знает: казна моя нерушима. Это они не у князя воруют, а у народа, который торг ведет и подати платит.

Олег переступил с ноги на ногу.

— Купцы ворчать станут, княже. Скажут, мол, сурово слишком.

— Мне их ворчание — что ветер в поле. А ты, Степан, клеймо переделай. Инкрустацию штемпеля сделай.

Степан провел ладонью по бороде, оставил черные полосы.

— Сделаю, княже. Железо плавить — дело привычное, а инкрустацию на штампе надо тонко делать. Дня три уйдет.

— Хорошо, сообщи, как будет готово.

Он ушел, а я повернулся к Ратибору.

— Ты вот что. Бери двадцать дружинников, самых верных. Назови их «Око казны». Это будет отдельное ведомство, мне подчиненное. Будете жетоны проверять — в Новгороде, Киеве, Березовке. Каждую фальшивку мне сюда тащите. Пятерых в Киев отправь с указом, троих в Березовку. Остальных тут держи. Грамоты с печатью дам, образцы жетонов тоже. Гонцов надо больше.

Ратибор ответил тихо, но твердо:

— Сделаю, княже. К утру люди будут готовы.

— Иди, — махнул я рукой. — И тех с торга, что поймали, сюда веди. Поговорим.

Если фальшивки расползутся, казна моя рухнет, жетоны в цене упадут, а с ними и моя власть. Надо давить это в зародыше.

К полудню Ратибор привел задержанных. Двое мужиков, в грязных рубахах, руки связаны. Один молодой, глаза бегают, второй постарше, смотрит в пол. Я сел, фальшивый жетон положил перед ними.

— Кто дал? — спросил я.

Молодой дернулся и быстро заговорил:

— Да просто дали, княже. Серебром платили. Я не ковал, клянусь! Просто взял, продать хотел.

— А ты? — повернулся я к старшему.

Тот молчал, губы сжал. Я встал, подошел ближе, наклонился к нему.

— Молчать будешь — на площади прилюдно казню. Говори.

Он поднял глаза:

— Не знаю имен. Повозка пришла, мужик в плаще дал. Сказал, на торгу менять.

— В Ростове плащей много, — я отошел к столу. — Ратибор, молодого на площадь. Судить. И повесить. Пусть народ видит. Этого в темницу, потом еще раз спрошу.

Ратибор уволок их. Я сел, уставился на жетон. Сфендослав или Куря, а может, оба. Им выгодно казну мою подорвать, жетоны обесценить. Но они не могли так быстро узнать в Ростове и что-то предпринять, значит кто-то здесь от них воду мутит. Или у меня есть и иные враги? Оттон? Византия?

К вечеру на площади собралась толпа. Народ стекался со всех концов Новгорода — купцы в шубах, ремесленники с мозолистыми руками, бабы с детьми на руках, даже несколько дружинников, что сменились с дозора. Все стояли тесно, плечо к плечу, перешептывались, бросали взгляды то на виселицу, то на меня. Молодого, того, что попался с фальшивыми жетонами, вывели после недолгого княжьего суда. Я сам вынес приговор — быстро, без лишних слов. Ратибор с двумя воинами подвели его к столбу, накинули веревку на шею. Парень дернулся, глаза его бегали, но рот он держал закрытым. Веревка натянулась, дерево скрипнуло, тело качнулось в воздухе. Тишина легла на площадь, только ветер гнал пыль по камням да где-то вдали собака тявкнула.

Народ смотрел по-разному. Кто-то хмурился, отводил глаза, будто не хотел видеть, как жизнь уходит из чужого тела. Кто-то плевал в сторону виселицы, громко цыкал языком, показывая, что одобряет. Бабы шептались, закрывая детям лица подолами. Один старик, сгорбленный, с палкой в руке, пробился ближе к помосту и крикнул: «Так им, ворам, и надо, княже!» Голос у него дрожал, но в нем слышалась злость. Я стоял у края помоста, смотрел на эту толпу с мрачным взором, оглядывая каждого. Олег вышел вперед, развернул бересту с указом и начал читать громко, чтоб даже в задних рядах слышали. Слова его падали тяжело, как камни: «Кто подделывает жетоны князя, тот крадет у народа, тот предает казну. Смерть таким — на площади, прилюдно». Голос его разносился над толпой, и я видел, как люди переглядывались, переступали с ноги на ногу.

Жестоко? Да, жестоко. Я сам это понимал, глядя, как тело покачивается на ветру, как тень его ложится на камни. Но иначе нельзя. Стоило мне дать слабину, отпустить этого фальшивомонетчика с миром — и что дальше? Жетоны мои, что я с таким трудом ввел, превратятся в мусор. Народ перестанет верить в них, казна опустеет, торговля встанет. Все, что я строил — Березовку, Новгород, реформу эту проклятую, — развалится в один день. Мои начинания, мои планы уйдут коту под хвост, а враги — Сфендослав, Куря, Византия — только того и ждут. Они уже сейчас фальшью казну мою травят, а если я не покажу силу, не докажу, что князь здесь я, то завтра они открыто придут с мечами. Нет, пусть лучше один повешенный, чем вся Русь в крови. Я смотрел на толпу, на лица эти — усталые, злые, напуганные, — и понимал: они должны знать, что казна моя нерушима. Что я не дам ее разорить ни чужим, ни своим.

Ночью вернулся Ратибор. Лицо усталое.

— «Око казны» пошло по делу, княже. Пятеро в Киев скачут, трое в Березовку ушли. В Новгороде с утра торг проверять начнем.

— Хорошо, — ответил я. — На торгу каждый жетон щупайте. Фальшь найдете — сразу ко мне.

Он ушел, а я остался с берестой. Написал еще один указ: «Око казны» имеет право обыскивать лавки, допрашивать купцов. Приложил тяжелую печать с соколом. Утром раздам.

Потом я вызвал Вежу. Воздух дрогнул и появилась система

— Звал, княже?

— Фальшивки по рукам ходят, — сказал я. — Дай задание. Чтоб выжечь эту заразу.

Она улыбнулась, шагнула ближе.

— Спешка твоя забавляет. Но раз надо, я ж не против.

Я ждал. Она молчала, будто тянула время. Наконец воздух мигнул, перед глазами вспыхнуло:

Искра. Дочь Огнеяра.

В голове тут же вспыхнула яркая картинка. Несколько дней назад, терем, я мечусь в поисках решения проблемы с казной, с этими проклятыми жетонами, вызываю Вежу, у которой я потребовал задание, чтобы поднять очки влияния. И она дала его.

Задание на пятьдесят тысяч очков. Сумма запредельная. Я тогда еще подумал — что же такого нужно сделать, чтобы отвалили столько?

Формулировка была странной. Не прямой приказ, а скорее загадка.

Надпись повисела секунду и растаяла, оставив после себя гул в ушах.

Носитель. Здесь. Сейчас. И идентификация указывает на нее. На Искру. Я уставился на девушку за решеткой, не в силах поверить. Мозг отказывался принимать эту информацию.

Бред. Ошибка системы. Глюк какой-то. Не может быть.

Я столько раз был рядом с ней! Тогда, после побега от Сфендослава, в моем тереме, когда она, такая раскаявшаяся, просила прощения. Я чувствовал фальшь, чувствовал игру, но система молчала! Ни единого сигнала, ни малейшего намека. А бой у озера? Хаос, визги, звон мечей, ранение Такшоня… Искра была там, в гуще событий, совсем рядом! И снова тишина от Вежи. Почему? Почему система не оповестила меня? Она же всегда это делала! Святослав, Огнеяр, Ратибор, Илья Муромец, даже этот византиец Скилица — каждый раз система четко давала понять, что рядом «свой», ну или не совсем свой, но с такой же дрянью в голове. А тут — молчок. До самого последнего момента. Пока я сам, своими мозгами, не начал складывать два и два, пока не усомнился в ее «человечности». И только тогда — бац! — «обнаружен носитель».

Что это значит? Система ждала, пока я сам догадаюсь? Или Искра как-то скрывалась? А так можно было что ли? Спрятаться от всевидящего ока Вежи? Мысли метались в голове, одна нелепее другой.

Я перевел взгляд с неподвижной Искры на пустое пространство перед собой. Хватит гадать. Нужно спросить напрямую. У источника, так сказать.

«Вежа», — позвал я мысленно, вкладывая в это слово все свое недоумение и злость. — «Явись».

Воздух перед решеткой слегка подернулся рябью, словно от жара, и из этого марева шагнула девушка. Опять рыжеволосая девчонка в странной, нездешней одежде, с чуть насмешливым огоньком в зеленых глазах. Выглядела она спокойной и немного отстраненной.

— Чем могу служить Великому князю? — произнесла она своим мелодичным голосом. — Новое задание? Или просто решил полюбоваться?

Ее взгляд скользнул по мне, затем задержался на Искре за решеткой. В глазах Вежи не было удивления. Вообще ничего. Пустота.

Я проигнорировал ее шпильку. Не до того сейчас.

— Ты! — прорычал я, ткнув пальцем в сторону Искры, которая замерла, глядя на Вежу широко раскрытыми глазами. Ее лицо выражало чистое изумление, смешанное со страхом. Кажется, она тоже видела ее. — Почему ты молчала⁈ Почему не предупредила, что она — носитель⁈ Я был рядом с ней сотни раз!

Вежа чуть склонила голову набок, рассматривая меня с легким любопытством.

— А почему я должна была? — спросила она с обезоруживающей простотой. — Правила взаимодействия систем не предусматривают автоматического оповещения при каждом контакте носителей. Идентификация происходит при определенных условиях. Например, при прямой угрозе или… когда один носитель начинает подозревать другого. Твои сомнения достигли нужного порога, процесс запустился. Все логично.

Логично⁈ Мне хотелось заорать. Эта логика чуть не стоила мне всего! Сколько раз Искра могла ударить в спину, зная мои планы, читая мои мысли через системные отчеты, если у нее был доступ?

Но тут произошло нечто странное. Искра, до этого сидевшая тихо, вдруг резко втянула воздух и подалась вперед, ухватившись за прутья решетки. Ее взгляд метался от меня к Веже и обратно.

— Ты ее видишь? — прошептала она, обращаясь ко мне, но не сводя глаз с Вежи. Голос дрожал. — Ты тоже?

И тут до меня дошло. Она не просто видела Вежу. Она ее слышала. Она понимала, что происходит. Осознавала, что я — такой же, как она. Или она — такая же, как я.

Я посмотрел на Вежу. Та слегка улыбнулась.

— Разумеется, она меня видит и слышит, носитель Антон, — подтвердила система мои мысли. — Мы ведь с ней старые знакомые. Не так ли, носитель Искра?

Искра отшатнулась от решетки. Ее лицо побелело. Она смотрела на меня теперь совсем другими глазами — не с дерзостью или обидой, а с каким-то суеверным ужасом. Она наконец-то осознала, кто я такой на самом деле. Не просто выскочка, удачливый вождь, а один из «избранных». Человек с системой в голове.

А я смотрел на нее. Все мои предыдущие расчеты, все предположения о ней — полная чушь. Передо мной была не просто умная и хитрая интриганка, не жертва обстоятельств, не амбициозная женщина, рвущаяся к власти. Передо мной был игрок с теми же картами на руках, что и у меня. Она все это время водила меня за нос, скрывая свою истинную природу.

Как? Почему? Зачем ей это было нужно? Главный вывод все же сделан: Искра была не просто опасна. Она была опасна вдвойне, втройне. Она знала правила игры. Она знала, как работает система. И она использовала это знание против меня. Или, как минимум, не в мою пользу.

Воздух в подвале стал густым. Вежа стояла между нами, наблюдая за этой немой сценой. Я смотрел на Искру. Маски были сброшены окончательно. И то, что я увидел под ними, мне совсем не нравилось. Это открытие переворачивало все с ног на голову. Теперь нужно было понять, как жить с этим знанием. И что делать с этой опасной фигурой, которая внезапно оказалась не пешкой, а полноценным ферзем на моей шахматной доске.

Тишина давила, становилась почти физически ощутимой. Шипение факела казалось оглушительным в этом внезапно сгустившемся молчании.

Значит, «старые знакомые»? Сколько же времени эта девчонка водила меня за нос?

— Так вот оно что, — проговорил я медленно. — Вот почему ты была так уверена в себе. Вот откуда эти речи о власти, о праве решать самой. Ты не просто наблюдала за играми сильных мира сего, ты сама — игрок. С самого начала?

Искра вздрогнула, отвела взгляд от меня и уставилась на Вежу. В ее глазах плескался страх, обида, гнев.

— Я не выбирала этого, — шепотом заявила она. — Он не спросил меня! Никто никогда меня не спрашивал!

— Он? — переспросил я, цепляясь за слово. — Кто «он»? Сфендослав? Или отец?

Она резко подняла голову, и во взгляде полыхнула ненависть.

— Отец, — выплюнула она. — Великий волхв Огнеяр! Мудрейший и сильнейший! Тот, кто решил, что имеет право распоряжаться моей жизнью, моим телом, моей душой! Тот, кто провел надо мной свой проклятый обряд!

Я вспомнил рассказ единственного выжившего сына Святослава — Ярополка. Огнеяр провернул нечто подобное с ним. Наделил его силой, сделал «избранным».

— Он сделал это со мной, — продолжала Искра, ее голос звенел от сдерживаемых слез и ярости. — Давно. Я была еще совсем девчонкой. Он сказал, это дар богов, великая честь. Что я стану особенной, помогу ему служить! Я была его первым… — она запнулась, подбирая слово, — первым на ком он опробовал свое колдовство! Он испытывал на мне свои ритуалы, свою силу! А потом… потом появилась она! — Искра мотнула головой в сторону Вежи. — Эта… тварь. В моей голове. Шептала, учила, давала задания. Отца это только радовало. Эксперимент удался! А что чувствовала я, его не волновало. Я стала еще одним инструментом в его руках. Самым послушным.

Она замолчала, тяжело дыша. Ее плечи сотрясались. Картина складывалась жуткая. Огнеяр, одержимый жаждой знаний и власти, не остановился даже перед собственной дочерью. Использовал ее, сломал ее волю, вживил в нее систему, как какую-то заразу. Неудивительно, что она так жаждет решать сама, так ненавидит чужую волю над собой. Ее жизнь с самого детства была подчинена чужой воле — сначала отца, потом системы, потом Сфендослава.

Я посмотрел на Вежу. Та стояла невозмутимо, с легкой полуулыбкой наблюдая за исповедью Искры.

— А ты что же? — спросил я систему. — Ты ведь знала об этом. Знала, что она — носитель, созданный искусственно, через ритуал?

— Моя задача — взаимодействовать с носителем, — ровным тоном ответила Вежа. — Анализировать данные, предоставлять информацию, выдавать задания. Происхождение носителя не является приоритетным параметром, если система активирована и функционирует. Носитель Искра успешно прошла инициацию и интеграцию. Она — полноценный субъект взаимодействия.

— Полноценный субъект… — повторил я ее слова с горечью. — А то, что один носитель экспериментирует над другим человеком, чтобы сделать его носителем — это для тебя нормально? Это в рамках ваших правил?

Вежа чуть заметно пожала плечами.

— Вмешательство в процесс инициации другими носителями не регламентировано строгими протоколами на данном этапе развития системы на этой территории. Действия носителя Огнеяра были нетипичны, но не нарушали фундаментальных принципов распространения системы. Он действовал на свой страх и риск. И добился результата.

Значит, системе плевать. Жуть.

— Хорошо, — я решил сменить тему, вернуться к главному вопросу, который не давал мне покоя. — Допустим, она носитель. Допустим, давно. Но почему я не чувствовал ее? Почему ты, Вежа, не подавала мне никаких сигналов, когда она была рядом? Я же спрашивал тебя про нее! Ты солгала?

— Ложь — неэффективный инструмент взаимодействия, — возразила Вежа без тени смущения. — Я предоставила информацию, актуальную на момент запроса и соответствующую твоему уровню доступа и твоему уровню подозрений. Система не может идентифицировать скрытого носителя, если другой носитель не имеет достаточных оснований для сомнений.

— Скрытого носителя? — уцепился я за эти слова. — Что значит «скрытого»? Можно скрыть свое присутствие?

На лице Искры мелькнуло что-то похожее на торжество. Она выпрямилась.

— Можно, — подтвердила Вежа. — На определенных уровнях развития и при наличии соответствующих навыков носитель может активировать режим «маскировки». Он временно подавляет системные сигнатуры, делая носителя невидимым для радаров других носителей более низкого или равного ранга. Это затратная по ресурсам опция, но эффективная.

— Затратная… Значит, ты, Искра, сознательно пряталась? — я снова повернулся к девушке. — Ты знала, что я носитель, с самого начала? С той нашей первой встречи после твоего «побега»?

Искра поджала губы.

— Я догадывалась, — проговорила она уже спокойнее, возвращая себе контроль. — Твои успехи… то, как ты менялся… как говорил иногда… Это было слишком… необычно. Но это где-то в глубине души была догадка. Я не думала, что ты — «избранный». Я поняла, что мне нужно быть осторожной. Я не знала, как ты отреагируешь, узнав правду обо мне. Решила выждать. Посмотреть.

— Использовать меня? Манипулировать?

— Выжить! — резко бросила она. — Я хотела выжить! И найти свой путь! Ты появился так внезапно, ломая все планы — и отца, и Святослава, и Сфендослава. Ты был силой, с которой нужно было считаться. Я не знала, враг ты или возможный союзник. Поэтому я скрывалась, ждала момента.

— Дождалась, — констатировал я мрачно. — Сидя в моей темнице. Отличный план.

Вмешалась Вежа:

— Режим маскировки имеет одно важное ограничение, носитель Антон. Он работает только до тех пор, пока другой носитель не начинает активно подозревать замаскированного субъекта в принадлежности к системе. Как только уровень твоих подозрений в отношении Искры превысил критическую отметку, ее маскировка перестала быть эффективной для тебя. Система получила возможность провести идентификацию и оповестила тебя. Все произошло строго по протоколу.

Вот значит как. Она пряталась под маской, а система молчала, потому что я сам не видел очевидного, не допускал мысли, что эта девчонка — одна из нас. Моя собственная слепота и ее хитрость создали идеальные условия для обмана. И Вежа, следуя своим дурацким протоколам, просто наблюдала со стороны.

Я провел рукой по лицу. Голова шла кругом от новой информации. Мир снова перевернулся. Искра оказалась темной лошадкой, с кучей секретов и, очевидно, с немалым уровнем в системе, раз у нее есть доступ к таким продвинутым функциям, как маскировка. Что у нее еще есть в арсенале? Какие навыки?

Держать ее в этой камере было глупо и опасно. Она уже доказала, что умеет выпутываться из передряг, да и наличие Вежи давало ей дополнительные возможности, о которых я мог только догадываться. Убить? Рука не поднималась. Уничтожать фигуру, которая потенциально знает слабости Сфендослава, византийцев, да и вообще много чего полезного — расточительство.

Оставался один путь — использовать. Взять ее в команду. Попытаться направить ее знания и амбиции в нужное мне русло. Рискованно? Чертовски. Она могла предать в любой момент, воткнуть нож в спину, когда я меньше всего буду этого ожидать. Но выбора, по сути, не оставалось. Ситуация на фронтах была аховая: Сфендослав с Курей в Ростове, Византия с юга, Оттон с запада через Мешко. Мне нужны были все доступные ресурсы, даже такие сомнительные и опасные, как Искра.

Я посмотрел на нее, она спокойно ждала, будто уже знала мое решение. Эта ее уверенность раздражала. Она не выглядела сломленной или просящей.

— Хорошо, Искра, — решил я. Вежа рядом чуть заметно качнула головой, одобряя или просто фиксируя факт. — Допустим, я готов дать тебе шанс. Не потому, что верю тебе, — я подчеркнул последние слова, — а потому, что ты можешь быть полезна. Но у всего есть цена. И за свою свободу, за место рядом со мной тебе придется заплатить.

Она чуть прищурилась, изучая меня.

— Я слушаю, княже.

— Ты принесешь мне клятву. Не просто слова. Нерушимую клятву. В том, что отныне ты верна мне, Антону, Великому князю Руси. В том, что все твои знания и умения будут служить нашему общему делу — объединению и защите этих земель. В том, что ты никогда, ни единым действием, ни единым словом, не навредишь мне или моим людям. И не скроешь от меня ничего важного, что касается наших врагов или безопасности моих владений. Клянись здесь и сейчас. Клянись так, чтобы я поверил.

Я ожидал торга, уговоров, попыток выбить себе лучшие условия. Но Искра лишь мгновение смотрела мне в глаза, будто взвешивая что-то, а потом кивнула.

— Я согласна, княже, — сказала она твердо. — Я устала быть игрушкой. Уж лучше служить тому, кто сам идет против течения, чем тем, кто пытается удержать старый порядок или разрушить все до основания. Я принесу клятву.

Она выпрямилась во весь рост, насколько позволяла низкая камера, и заговорила громко, отчетливо, глядя мне прямо в глаза:

— Я, Искра, дочь Огнеяра, клянусь пред лицом древних богов, которых чтили мои предки, и пред лицом этой… силы, что говорит с нами обоими, — она кивнула на Вежу, — клянусь своей жизнью и своей честью, что отныне буду верна тебе, Великий князь Антон. Буду служить тебе верой и правдой, использовать все свои знания и умения на благо Руси. Клянусь не предавать, не обманывать, не скрывать важного. Клянусь быть твоими глазами и ушами там, где это потребуется. И пусть боги покарают меня, а система сотрет в пыль, если я нарушу эту клятву!

Перед глазами высветилась строчка в красивом славянском стиле:

Парень, один из молодых дружинников, которых Алеша натаскивал на разведку, запыхался так, что едва мог говорить. Бледный, глаза мечутся.

— Княже! — выдохнул он. — Я с востока… Плохо там!

Я махнул рукой, показывая — отдышись и говори толком.

— Что стряслось?

— Они там, — Гонец наконец обрел голос, но тот дрожал от спешки. — Ростов… Крепость строят! Настоящую! Я сам видел издали! Людей согнали со всей округи, печенеги их плетьми гоняют, варяги Сфендослава командуют. Стены городские выше делают, бревнами да камнем обкладывают! Рвы новые роют, такие, что конь не перепрыгнет! А перед стенами — частокол в два ряда, заостренный! Денно и нощно стук топоров да крики… Готовятся, княже! К осаде готовятся! Ждут нас!

Он замолчал, переводя дыхание. В палате стало тихо. Сволочи. Значит, понимают, что приду. И не просто ждут, а готовят «теплый» прием.

Время. Вот чего у нас теперь нет совсем. Каждый час промедления — это еще один ряд бревен на ростовской стене, еще одна горсть земли, выброшенная изо рва.

— Значит, решили в норе своей отсидеться, — проговорил я задумчиво. — Ладно. Дождутся. Олег!

Наместник, уже собиравшийся уходить, внимательно посмотрел на меня.

— Слушаю, княже.

— Ты понял? Времени нет. Совсем. Твои кузни, твои мастерские — все на войну! Мне нужны самострелы! Сотни! И болты к ним — тысячи!

— Княже, так сразу… — начал было Олег, озадаченно хмуря лоб. — Люди… железо… Жетоны только начали ковать…

— Жетоны через два дня заканчивай делать и принимайся за производство вооружения. Найди еще кузнецов! Железо — бери из моих запасов, сколько нужно! Людей — найди! Плати вдвое, чтобы работали без сна! И налаживай производство так: разделение! Чтобы один только ложа строгал, другой скобы ковал, третий тетивы плел, четвертый спусковой механизм ладил! Пятый — болты делал! Десятый — все это собирал! Понял⁈ Чтобы как река текло оружие со стапелей!

Олег сглотнул, но в глазах появилась деловитая хватка.

— Понял, княже. Трудно будет… Но раз надо — сделаем. Будут тебе самострелы. И болты будут. Найдем и людей, и железо.

— Ратибор! — Я повернулся к воину.

— Да, княже.

— Поможешь Олегу. И проследишь. Чтобы ни одна заготовка не пропала, ни один час даром не прошел. Охрану на мастерские, на склады. Кто сачкует или ворует — пресекая жестко. Можешь пороть. Публично. Чтобы другие видели. Ясно?

— Ясно, — коротко ответил Ратибор. Ему явно не по душе было заниматься тыловыми делами.

— Алеша! Веслава! — Мои молодые командиры ждали распоряжений. — Людей на ноги! Тренировки — до седьмого пота! С утра до ночи! Арбалетчики должны стрелять по команде, залпами, не целясь! В щит размером с человека с полусотни шагов попадать! Пехота — держать строй, щит к щиту, под любым огнем! Новобранцев гонять так, чтобы землю зубами грызли!

— Три дня, княже… Это очень мало, чтобы… — начала было Веслава, но осеклась под моим взглядом.

— Других сроков у нас нет! — отрезал я. — Сделаете! Через три дня выступаем!

Алеша молча кивнул. Он знал, что невозможное придется сделать возможным.

Я надеялся, что поднакоплю очков влияния и как-то нивелирую отсутствие опыта какой-нибудь моральной плюшкой.

Оставалась Искра. Она стояла у стены. Вся эта суета, приказы, подготовка к войне — она наблюдала за этим с непонятным выражением лица.

— Искра.

Она удивленно подняла брови.

— Ты говорила, знаешь толк в лечении. Травы, раны…

— Да, княже. Отец учил. И… сама кое-что знаю.

— Хорошо. Потери в походе будут, это ясно. Мне нужен не просто лекарь, а тот, кто сможет наладить помощь раненым. Организуй походный лазарет. Собери все, что нужно: травы, чистые ткани для перевязок, мази, иглы, нитки. Найди женщин или толковых мужиков, кто сможет помогать. Расспроси Олега, что есть полезного на складах. Ответственность большая.

— Я поняла, княже. Я все сделаю. Можешь на меня положиться.

Веслава, стоявшая рядом, едва слышно фыркнула и отвернулась. Ее недоверие к Искре никуда не делось, но мой приказ она оспаривать не стала.

— Вот и хорошо, — я обвел всех тяжелым взглядом. — А теперь — за дело! Время пошло! Пусть Сфендослав строит свои стены. Мы выкуем молот, который их разобьет. За работу!

Соратники разошлись. За стенами терема нарастал гул: застучали молоты в кузнях, послышались резкие команды на тренировочном поле, заскрипели телеги, подвозящие бревна и железо. Новгород просыпался, сбрасывал дрему мирной жизни, превращаясь в единый кулак, готовый ударить на север. Гонка со временем и Сфендославом началась. И проиграть в ней я не имел права.

Три дня Новгород бурлил. Молотобойцы в кузнях сменяли друг друга, не давая остыть горнам. Плотники и столяры, собранные со всей округи, строгали, пилили, собирали ложа для самострелов и древки для болтов. На тренировочном поле крики десятников смешивались со свистом тетивы и лязгом стали — Алеша с Веславой гоняли людей до полного изнеможения. Я сам почти не спал, мотаясь между мастерскими, казармами и пристанью, где Олег уже налаживал погрузку припасов на первые ладьи, которые должны были идти по Волхову и озерам, догоняя войско там, где возможно.

Искра тоже времени не теряла. Я видел ее то у городских знахарок, выменивающую сушеные травы и коренья на серебро из выделенной ей казны, то в пустующих амбарах, где она вместе с несколькими приставленными к ней женщинами и пожилыми воинами, негодными к походу, сортировала тряпье для перевязок, кипятила в котлах какие-то снадобья, готовила просмоленные мешки для своих запасов. Она работала сосредоточенно, ни на кого не обращая внимания, и даже Веслава, хотя и косилась на нее по-прежнему с неприязнью, вынуждена была признать, что дело свое новая «лекарка» знает.

На рассвете четвертого дня войско выступило. Три тысячи воинов — не считая обозников, лекарей и прочей прислуги. Ядро составляли полторы тысячи моих старых дружинников, прошедших огонь и воду Березовки, Переяславца и Киева, и почти семь сотен арбалетчиков — грозная сила, которую мы успели подготовить. Остальные — новгородское ополчение, крепкие мужики, но необстрелянные, которых предстояло еще превратить в настоящих бойцов.

Я ехал во главе колонны. Рядом — Ратибор, которому я все же не смог отказать в участии в походе, оставив в Новгороде Олега с небольшим гарнизоном, да Алеша с Веславой. Искра со своим маленьким отрядом и повозками с медицинскими припасами двигалась ближе к середине колонны, там, где шли менее опытные воины и ополченцы — именно им, скорее всего, в первую очередь понадобится ее помощь. Сзади маячил обоз.

Поход с самого начала пошел тяжело. Словно сама природа ополчилась против нас. Небо затянуло серыми, низкими тучами, из которых почти непрерывно сеяла мелкая, холодная морось, временами переходящая в затяжной дождь. Дороги, и без того разбитые, превратились в сплошное вязкое месиво. Ноги тонули в грязи по щиколотку, кони скользили, выбиваясь из сил. Телеги обоза постоянно застревали, их приходилось вытаскивать чуть ли не на руках, подбадривая руганью и без того измученных лошадей и волов.

Люди шли угрюмые, мокрые, продрогшие до костей. Тяжелые броньки и шлемы казались неподъемными, мокрая одежда липла к телу, ветер пронизывал насквозь. Настроение падало с каждым днем. По вечерам у редких костров, которые удавалось развести из сырых дров, слышался недовольный ропот. Куда идем? Зачем? Сидели бы в теплом Новгороде. Сфендослав далеко, а холод и грязь — вот они, рядом.

Я понимал их. Сам чувствовал, как стынут руки в мокрых перчатках, как ноет спина от долгой езды, как въедается в душу эта серая, беспросветная хмарь. Но показывать слабость было нельзя. Я старался быть везде: проверял дозоры на привалах, подбадривал уставших, делился куском вяленого мяса с продрогшим ополченцем, сурово обрывал паникеров. Вечерами обходил лагерь, останавливаясь у костров, перебрасываясь парой слов с воинами, интересуясь их нуждами. Нужно было показать им, что князь — с ними, делит все тяготы, верит в победу.

— Тяжко идем, княже, — проговорил как-то вечером Ратибор, глядя на ссутулившиеся у огня фигуры воинов. — Погода против нас. Духи, правда, довольны…

— Обычная дождливая погода. А то, что тяжко — так на войну, не на пир идем. Дойдем. Куда мы денемся. Главное — не раскисать.

— Дойдем, — согласился он. — Но люди устали. И злость копится. Им бы выплеснуть ее…

— Будет им, где выплеснуть. Скоро.

Алеша с Веславой тоже делали свое дело. Арбалетчикам приходилось тяжелее всего — их сложное оружие требовало постоянного ухода, защиты от сырости. Они кутали самострелы в промасленную ткань, прятали тетивы за пазуху, постоянно проверяли механизмы. Алеша следил за дисциплиной железной рукой, Веслава — за сохранностью оружия и боеприпасов. Такшонь был заместо Добрыни, моим воеводой.

Искра на привалах разворачивала свой маленький лазарет. К ней постоянно подходили люди — кто с простудой, кто с натертыми ногами, кто с растяжением. Она молча осматривала, промывала раны, давала какие-то отвары, накладывала повязки. Работала быстро, умело, ее спокойствие передавалось и больным. Кажется, даже самые недоверчивые начали признавать ее пользу.

Так мы шли день за днем. Медленно, мучительно, но упорно продвигаясь на север. Позади остались топи и леса Ильменского поозерья, мы вышли к верховьям Волги, двигаясь вдоль ее еще неширокого русла. До Ростова оставалось еще несколько переходов.

На одном из привалов, когда мы остановились на ночлег в редком сосновом бору, где было посуше, и удалось развести нормальные костры, случилось то, чего я подсознательно ждал. Из темноты вынырнули две изможденные фигуры. Это были разведчики Алеши, ушедшие вперед два дня назад. Сам Алеша тут же подскочил к ним.

— Ну что там? Говорите!

Старший из разведчиков, бывалый дружинник по имени Микула, перевел дыхание и хрипло доложил:

— Видели их. Отряд большой. Варяги и печенеги. Куря сам ведет. Не таятся особо. Идут нам навстречу.

— Навстречу? — я нахмурился. — Сколько их примерно? Где видели?

— Тысячи полторы, не меньше. Конницы много печенежской. Видели у переправы через Устье. Река там быстрая, брод один надежный… Они там… ждут. Похоже, засаду готовят. Место удобное — берег наш низкий, а тот, вражеский, — высокий, лесом поросший. Самое то для засады. Хотят нас на переправе прищучить. Вот только странно, что конные, можа хотят кольнуть и шустро удрать?

Засада. На переправе. Полторы тысячи. Попадись мы там, на открытом берегу, под стрелами и натиском конницы с высокого берега — и все, конец походу, а может, и мне самому. Сфендослав не зря послал своего степного союзника. Расчет был верный — ударить по нам на уязвимом участке, пока мы растянуты и скованы рекой.

Я посмотрел на Алешу, на Ратибора. Их лица были мрачны. Они понимали серьезность ситуации не хуже меня.

— Что думаете, други? — спросил я, хотя ответ был очевиден.

— Ловушка, княже, — проговорил Алеша, нервно теребя рукоять меча. — Явная. И место выбрали удачно. Тот берег высокий, лесистый. Спрячутся — не увидишь, пока в воду не полезешь. А наш — низкий, как на ладони. Переправляться там — самоубийство.

— Значит, переправляться там не будем, — решил я. — По крайней мере, не так, как они ожидают. Куря ждет нас у брода. Уверен, что мы пойдем по известной дороге, как стадо баранов на бойню. Что ж, дадим ему то, что он хочет увидеть. Почти.

Я подозвал Микулу.

— Далеко отсюда до той переправы?

— Полдня, княже. Если не спешить особо.

— А другие броды есть? Выше по течению? Или ниже?

— Выше есть, — ответил разведчик, подумав. — С версту примерно. Место похуже, дно каменистое, течение быстрее. Но пройти можно. Лес там к самой воде подходит с обоих берегов. Скрытно подойти можно.

— Отлично! — В голове уже складывался план. — Алеша, слушай сюда. Выбираешь полсотни самых легких бойцов, лучше из новгородцев, кто дороги местные знает. Даешь им несколько пустых телег из обоза, пару гонцов для виду, чтобы флажки торчали. Пусть двигаются к главному броду. Не спеша. С шумом, с разговорами. Изображают головной дозор. Как подойдут к реке — пусть начнут суетиться, якобы ищут место для переправы, коней поят. Задача — привлечь внимание Кури, заставить его поверить, что основное войско подходит.

— А мы? — спросил Ратибор.

Он уже понял мою задумку.

— А мы, — я обвел взглядом притихший лагерь, — снимаемся тихо, без шума. Прямо сейчас. Идем лесом, к тому верхнему броду, о котором говорил Микула. Всей пехотой. И главное — всех арбалетчиков с собой. Ночью перейдем реку и ударим Куре во фланг или в тыл, когда он бросится на нашу приманку.

— Рискованно, княже, — покачал головой Алеша. — Ночь, лес, незнакомый брод… Да и те полсотни ребят на приманке… Их же порубят!

— Рискованно оставаться здесь или лезть в ловушку Кури, — возразил я. — А ребятам дай наказ: как только печенеги сунутся — не принимать бой, а бежать врассыпную в лес. Задача — не сражаться, а создать видимость и уцелеть. Главный удар нанесем мы. Веслава!

Девушка встала с камня, на котором сидела.

— Арбалетчики — наш главный козырь. Когда выйдем на позицию — жди моего сигнала. Огонь открывать только по команде, залпами. Цели — печенежская конница и варяжские командиры. Нужно посеять панику, смешать их ряды до того, как наша пехота ударит.

— Поняла, княже. Болтов хватит. Люди готовы.

— Тогда не мешкать! — Я поднялся. — Ратибор, Алеша — поднимайте людей. Тихо! Без лишних слов. Обоз остается здесь под малой охраной. Берем только оружие и самый необходимый запас болтов. Движемся налегке. Микула, веди!

Сборы были недолгими и тихими. Такшонь подгонял воинов, разбуженных шепотом десятников. Они быстро разбирали оружие, проверяли ремни и застежки. Слухи о засаде разошлись по войску. Никто не роптал — все понимали, что ночной марш-бросок лучше, чем гибельная переправа под стрелами врага. Вскоре темная масса войска бесшумно растворилась в ночном лесу, оставив позади лишь догорающие костры и немногочисленную охрану обоза. Небольшой отряд-приманка под командой опытного десятника двинулся по основной дороге к реке.

Марш был тяжелым. Лес ночью казался чужим и враждебным. Шли почти на ощупь, спотыкаясь о корни, цепляясь за ветки. Луна едва проглядывала сквозь плотные тучи. Тишину нарушал лишь шелест шагов по опавшей хвое да сдавленное дыхание тысяч людей. Микула и еще несколько разведчиков вели нас уверенно, безошибочно находя тропы и обходя буреломы. Я шел впереди вместе с Ратибором и Алешей, стараясь не думать об усталости. Главное — успеть до рассвета, пока Куря не разгадал наш маневр.

К реке вышли за пару часов до рассвета. Устье здесь было нешироким. Вода темная, холодная, шумно билась о камни. Лес подступал к самой воде, скрывая нас. На противоположном берегу тоже темнел лес. Брод оказался действительно неудобным — течение сильное. Переправа заняла больше времени, чем я рассчитывал. Люди шли по пояс, а где и по грудь в ледяной воде, держа оружие над головой, помогая друг другу. Арбалетчики бережно переносили свои драгоценные самострелы. Несколько человек оступились, их подхватили товарищи. Наконец, продрогшие, но обозленные, мы выбрались на другой берег.

В предрассветных сумерках начали занимать позиции. Веслава быстро расставила своих стрелков вдоль берега, используя деревья и кусты как прикрытие. Пехота выстроилась за ними, готовясь к броску. Я вглядывался вниз по течению, туда, где должен был находиться главный брод и наша приманка.

И тут донесся шум. Сначала неясный гул, потом — конский топот, крики, лязг оружия. Стало ясно: Куря клюнул. Наша приманка сыграла свою роль. Печенеги и варяги атаковали тех, кого считали авангардом моего войска. С нашего берега были видны лишь всполохи битвы в утреннем тумане, окутавшем реку.

— Пора! — скомандовал я. — Веслава! Залп!

Сотни тетив щелкнули почти одновременно. Воздух наполнился хищным свистом. Мы видели, как туча болтов обрушилась на скученную у переправы массу врагов. Оттуда донеслись вопли боли и ужаса, ржание раненых лошадей. Печенежская конница, застигнутая врасплох сокрушительным ударом с неожиданного фланга, смешалась. Всадники падали, лошади шарахались, топча своих же.

— Второй залп! — крикнула Веслава.

И снова смертоносный дождь обрушился на врага. Варяги, пытавшиеся построиться для атаки на тех, кто переправлялся, тоже попали под обстрел. Болты легко пробивали кожаные доспехи степняков и даже кольчуги наемников. Паника начала охватывать отряд Кури.

— Пехота, вперед! За мной! — Я выхватил топор и первым бросился вниз по берегу, к месту боя. За мной, издав боевой клич, хлынула лавина дружинников.

Мы ударили во фланг растерянному и деморализованному врагу. Варяги, хоть и понесли потери от обстрела, попытались встретить нас, но их строй был уже нарушен. Завязалась яростная рубка. Мои воины, злые от тяжелого марша и холодной переправы, дрались с ожесточением.

Арбалетчики продолжали методично расстреливать конницу и задние ряды противника, не давая им перестроиться или прийти на помощь своим.

Печенеги, понесшие самые тяжелые потери от болтов и не привыкшие к такому отпору в ближнем бою, дрогнули. Они пытались контратаковать, но их редкие наскоки разбивались о стену щитов моей пехоты, а меткие болты снимали всадников одного за другим. Куря, я видел его в гуще боя на черном коне, отчаянно пытался собрать своих людей, рубил направо и налево, но было поздно. Его отряд рассыпался. Понимая, что битва проиграна и ему грозит окружение, хан с горсткой телохранителей и остатками конницы прорвался сквозь наши порядки и ускакал в сторону Ростова, бросив свою пехоту на растерзание.

Варяги дрались упорнее, но без поддержки конницы и под постоянным обстрелом их сопротивление слабело. Вскоре они начали сдаваться или пытаться спастись бегством через реку, где их добивали арбалетчики.

К утру все было кончено. Берег реки у брода был усеян трупами врагов. Несколько десятков варягов были взяты в плен. Наши потери были минимальны. Главное — мы разбили крупный отряд врага, сорвали их план и захватили стратегически важную переправу. Боевой дух моего войска взлетел до небес. Мы победили!

Одно омрачало победу — Куря ушел.

Пленных варягов, человек тридцать, согнали в одну кучу под охраной десятка арбалетчиков. Сидели они мрачные. Поражение и плен сделали свое дело. Я подошел к ним, оглядывая суровые, обветренные лица наемников. Мне нужен был кто-то из командиров, кто мог знать больше рядового бойца.

— Кто у вас старший был? — спросил я громко.

Варяги молчали, угрюмо глядя в землю.

— Я спрашиваю, кто командовал? Или мне у каждого по очереди узнавать? — Я похлопал топором по бедру.

Один из них, здоровенный детина с седыми висками и рассеченной щекой, поднял голову. На рукаве его потрепанной кольчуги виднелся какой-то знак — то ли руна, то ли просто узор.

— Я вел сотню, — прохрипел он, с сильным северным говором. — Ингвар сын Бьорна.

— Ингвар сын Бьорна, — повторил я. — Хорошо. Пойдешь со мной. Остальных — связать и держать здесь.

Два моих дружинника грубо подняли варяга и повели за мной к ближайшему большому камню, подальше от ушей остальных пленных. Ратибор и Алеша пошли следом.

— Садись, Ингвар, — я указал на землю перед камнем. Сам присел напротив, положив топор на колени. — Поговорим.

Варяг опустился на землю, глядя на меня исподлобья. Лицо его было непроницаемым.

— О чем говорить? Мы проиграли. Жизнь наша теперь в твоих руках.

— Это верно, — согласился я. — Жизнь твоя и твоих людей зависит от того, насколько полезным ты окажешься. Меня интересует Сфендослав. И Куря. Что они затевают в Ростове?

Ингвар криво усмехнулся.

— То же, что и все, кто ждет осады. Готовятся биться. Сфендослав платит хорошо. Мы пришли за серебром, а не за разговорами.

— Серебро тебе уже не понадобится, если будешь упрямиться, — заметил я спокойно. — Я знаю, что Ростов укрепляют. Мне интересно другое. Откуда у Сфендослава столько сил? Откуда люди, припасы? Он сидит в одном городе, отрезанный от Киева, от моря. На одних варягах и печенегах далеко не уедешь. Кто ему помогает?

Варяг молчал, упрямо глядя на свои сапоги.

— Думаешь, молчание тебя спасет? — Я наклонился к нему. — Ты — наемник, Ингвар. Ты служишь тому, кто платит. Сегодня платит Сфендослав, завтра могу заплатить я. Может, даже больше. Если твои сведения окажутся ценными. Жизнь, свобода, серебро — все это можно получить. А можно получить топор в голову прямо сейчас. Выбирай.

Ингвар поднял на меня тяжелый взгляд. В глазах мелькнуло сомнение. Наемник есть наемник. Верность у них измеряется звоном монет.

— Зачем тебе Сфендослав? — спросил он вдруг. — Он тоже князь. Из ваших же.

— Он — мятежник и убийца, — отрезал я. — И он стоит на моем пути. Так кто ему помогает? Говори, Ингвар!

Варяг помолчал еще немного, взвешивая свои шансы. Потом тяжело вздохнул.

— Не один он, княже. Не один. Помогают ему. С востока помогают.

— Кто именно?

— Князья ваши местные, — неохотно проговорил Ингвар. — Вятичский князь… Муромский… Еще ростовский. Все те, что тебя не жалуют. Они Сфендославу и людей посылают потихоньку, и припасы — зерно, железо.

— Зачем им это? — спросил Алеша, не выдержав. — Сфендослав им кто? Чужак!

— А вы им кто? — криво усмехнулся варяг. — Вы — сила, что идет с запада, порядки свои ставит. А они хотят жить по-старому, как привыкли. Никому не кланяться. Ни Киеву, ни Новгороду. Они Сфендославом как щитом прикрываются. Думают, пока вы с ним возиться будете, они свою волю отстоят. А может, и сами потом ослабевшего Сфендослава приберут. Хитро задумали.

Вот оно что. Значит, все подтверждается. Это не просто Сфендослав и Куря. Целая коалиция. Тайная, но от этого не менее опасная. Вятичи, муромцы, ростовские сепаратисты… Они бьют мне в спину, пока я пытаюсь разобраться с главным врагом. Снабжают его, дают ему дышать, надеясь, что мы со Сфендославом перегрызем друг другу глотки, а они останутся в стороне, независимые и сильные. Как же все это знакомо. Вечная борьба за власть, вечные интриги, вечное предательство.

— Что еще знаешь? — спросил я. — Какие у Сфендослава планы, кроме обороны? Может, вылазки готовит? Или еще какие-то союзы ищет?

Ингвар пожал плечами.

— Про вылазки не слыхал. Сидеть велел крепко. А про союзы… Сфендослав хитер. Крутит всеми. Говорят, и с Византией через купцов каких-то шепчется, и с булгарами волжскими… Но точно не знаю. Я — сотник, мое дело — драться, а не в княжьи игры лезть.

Я посмотрел на Ратибора, потом на Алешу. Они поняли меня без слов. Информация была крайне важной.

Осада Ростова теперь представлялась борьбой с целым враждебным анклавом на востоке, который мог в любой момент ударить нам в тыл или подкинуть Сфендославу свежие силы. Быстрой победы не будет. Предстоит долгая и тяжелая работа.

— Хорошо, Ингвар, — сказал я, поднимаясь. — Ты выбрал правильно. Жизнь себе ты сохранил. И твоим людям тоже. Отведите его к остальным пленным. Кормить наравне со всеми. Пригодятся еще. Может, на стены полезут вместо наших.

Дружинники увели варяга. Я остался стоять над рекой, глядя на воду, уносящую кровь. Победа в этой схватке казалась теперь не такой уж и значительной на фоне открывшихся перспектив.

— Вот так, княже, — проговорил Ратибор, подходя ко мне. — Не успели с одним разобраться, как еще трое из-за угла выглядывают. Вятичи, муромцы… Давно они особняком держатся. Не любят ни Киев, ни Новгород. Теперь вот случай подвернулся воду мутить.

— Значит, будем бить всех, — вздохнул я. — Сначала — Сфендослава в Ростове. Выбьем его оттуда, лишим этих хитрецов их «щита». А потом и за них примемся. По одному. Русь должна быть единой. Никаких удельных князьков, плетущих заговоры за спиной.

— Путь будет долгим, княже, — вздохнул Алеша. — И крови прольется немало.

— Я знаю. Но другого пути у нас нет. Вперед. На Ростов. Чем быстрее мы туда доберемся, тем меньше времени будет у Сфендослава и его новых союзничков. Передышка окончена.

Ростов вырос перед нами неожиданно. После изматывающего марша, вид вражеской твердыни должен был бы воодушевить, но как-то не пошло. Стены. Высокие, куда выше тех, что мы оставили в Новгороде, подновленные, укрепленные свежим лесом и камнем там, где раньше зияли прорехи. Перед ними — глубокий ров, еще пахнущий свежевырытой землей, и двойной частокол из заостренных бревен. Сфендослав времени не терял. Готовился основательно.

Мои воеводы угрюмо смотрели на дело рук врага. На лицах привычная сосредоточенность воинов перед боем. Веслава, осматривала стены цепким взглядом разведчицы, ища слабости. Даже Искра, державшаяся чуть поодаль со своими помощницами, посматривала на крепость недовольно. Ее взгляд на стены был каким-то особенно напряженным. Я вспомнил глобальное оповещение «Вежи» о вакантном титуле Великого князя, о сроках и наказании за провал. Девяносто дней, контроль над тремя городами. Я успел. А что стало с остальными носителями, кто не смог или не захотел тягаться за главный приз? Ратибор и Ярополк вроде живы, но я не задавался этим вопросом, не до того было.

Я подъехал чуть ближе к Искре.

— Искра, — негромко спросил я, чтобы слышали только те, кто рядом, — когда я взял титул Великого князя… Что система сделала с остальными носителями, кто не выполнил условия? Было ведь оповещение, наказание обещали.

Она перевела на меня взгляд.

— Нас понизили, княже, — ответила она так же тихо. — Всех, кто был на Руси и не смог. На один ранг вниз.

Ратибор, стоявший неподалеку и услышавший наш разговор, коротко хмыкнул.

— Верно говорит. Духи слов на ветер не бросают. На ранг ниже теперь.

— И какой у тебя ранг, Искра? — уточнил я.

— Эдил, — она чуть поморщилась, произнося это слово.

— А ты, Ратибор?

— Рив, — буркнул он, явно недовольный понижением.

Значит, Искра была «Претором», а Ратибор «Эдилом». Те, кто имел хоть какой-то ранг, потеряли ступень. А те, у кого и ранга-то не было? Нули? Скорее всего, просто сгинули. Система не любит неудачников. И это касалось всех носителей на территории Руси. Интересно, сколько их было и сколько осталось после этой чистки?

Перед глазами высветилось:

Дым от пожаров, что устроила Веслава, еще не рассеялся, смешиваясь с едким запахом гари от наших огненных горшков и смрадом свежей крови. Воздух был тяжелым, липким. Воины отдыхали после схватки, перевязывали раны, чистили оружие, с мрачным удовлетворением поглядывая на запертую цитадель. Победа в вылазке далась нелегко, Алеша вон как пострадал.

Куря поднял голову.

— Еще что скажешь, хан? — спросил я негромко, но так, чтобы он слышал каждое слово.

Желваки кочевника перекатывались на смуглых скулах.

— Говорить будем, Куря, или предпочитаешь познакомиться с моими людьми поближе? — я обвел взглядом суровые лица дружинников. — Они тебя очень ждут. За жен поруганных, за детей сиротами оставленных, за сожженные села. За князя нашего, Святослава, чью голову ты украсил. Они найдут способ тебя разговорить. Поверь, тебе это не понравится.

Хан дернулся, насколько позволяли путы.

— Убей меня, урус! — прохрипел он. — Чего ждешь? Смерти я не боюсь! Я — Куря, хан печенежский!

— Смерти не боишься? — я усмехнулся. — А боли? А бесчестия? Смерть бывает быстрой, хан. А бывает такой, что предки твои отвернутся. Но я дам тебе шанс умереть быстро. Если расскажешь все, что знаешь

Я видел, как он колеблется. Инстинкт самосохранения боролся с гордостью и ненавистью. Он оглядел мои топоры, запачканные кровью его воинов, потом перевел взгляд на дружинников, чьи глаза не обещали ничего хорошего.

— Псы… — прошипел он, но уже без прежней уверенности. — Что тебе это даст? Все равно конец тебе.

Я иронично поднял бровь. Куря сплюнул кровавой слюной на землю.

— Немного вас осталось… Варягов его… сотни три, может меньше. Тех, кто выжил после вашей мясорубки. Да челядь княжеская, слуги всякие. И ростовский князь, хозяин этого городишки вонючего, и муромский притащился, и вятичский! Все на зов Сфендослава прибежали! Думали, пировать будут после твоей смерти! На дележ добычи спешили!

— Это все? — надавил я, присаживаясь на корточки перед ним, чтобы наши глаза были на одном уровне. — Ты уверен, что ничего не забыл, хан?

Куря дернулся, взгляд не отвел. В его глазах мелькнуло что-то еще, помимо ненависти. Хитрость. Последняя попытка уязвить, навредить.

— А ты думаешь, Сфендослав один такой умный? — прохрипел он, понизив голос до ядовитого шепота. — Думаешь, только эти три дурака ему поверили? Он игрок покрупнее, чем ты думаешь, урус.

— О чем ты? Говори яснее.

Куря криво усмехнулся, обнажив стиснутые зубы.

— Он обещал земли не только им! Не только этим князькам, что сидят теперь и штаны мочат от страха! Он договорился польским князем!

Мешко. Князь Польши, союзник Оттона. И он в сговоре со Сфендославом? Картина мира резко усложнилась.

— Зачем ему Сфендослав?

— Галич! — выплюнул Куря, и в глазах его блеснуло торжество от того, что он смог меня удивить. — Сфендослав пообещал ему Галич! Разорвать твое союзное с Такшонем войско пополам. А Мешко должен был ударить тебе в спину! Когда ты увязнешь здесь, под Ростовом! Или когда пойдешь на Киев, оставив запад без прикрытия! Он ждет, княже! Сидит на границе и ждет твоей ошибки! Ждет, чтобы отхватить свой кусок! Сфендослав думал переиграть Мешко, а Мешко — его! Глупцы! Вы все там такие… думаете, что самые хитрые…

Он закашлялся. Я переваривал услышанное. Вот оно что. Удар в спину. Польский князь, действующий в союзе с варягом-язычником против меня, Великого князя Руси. И все это из-за Галича, из-за контроля над торговыми путями, из-за влияния. Геополитика десятого века, мать ее. Сфендослав, Мешко, Оттон, Византия… все плетут свои сети. Значит, Такшонь был прав насчет интереса Мешко. И теперь этот интерес обрел конкретную форму.

Я встал, отряхивая ладони.

Он сказал все. Выложил свой последний козырь и теперь ждал расплаты.

Что ж, он ее получит.

Я выпрямился. Решение было принято. Не только из мести за Святослава, хотя и это горело внутри неугасимым огнем. Казнь Кури здесь, сейчас, на глазах у войска и осажденных — это был необходимый акт утверждения власти. Демонстрация того, что Великий князь не прощает предательства и платит по счетам сполна. Знак моим людям, что справедливость, пусть и суровая, существует. И знак врагам, запертым в тереме, что их ждет та же участь.

— Уведите его, — мой голос прозвучал ровно, без эмоций. — Готовьте место для казни. Здесь, перед теремом. Чтобы всем видно было.

Дружинники, поняв все без лишних слов, подхватили хана под руки. Куря не сопротивлялся, лишь бросил на меня последний взгляд, полный бессильной злобы. Его потащили к центру небольшой площади, образовавшейся между нашим лагерем и стенами княжеской цитадели. Место было выбрано идеально — открытое, хорошо просматриваемое отовсюду.

— Принести большой топор, — добавил я, обращаясь к одному из десятников. Не тот, которым рубятся в бою, а тяжелый, двуручный, которым валят деревья.

Войско зашевелилось, передавая весть из уст в уста. Разговоры стихли, воины начали собираться, образуя плотное полукольцо вокруг места будущей казни. На лицах читалось мрачное ожидание и суровое удовлетворение. Они помнили набеги печенегов, помнили горе и смерть, что несли эти степняки. Для них Куря был воплощением врага, символом их страданий. А еще они знали о чаше из черепа Святослава.

Я окинул взглядом стену терема. Там, за узкими бойницами и толстыми бревнами, тоже наверняка наблюдали. Сфендослав, князья-предатели, остатки варягов.

Это представление было и для них тоже.

Мне принесли топор. Тяжелый, с широким, идеально заточенным лезвием, насаженный на длинное, гладкое древко. Я взял его в руки. Тяжелый, зараза.

Оружие правосудия.

Конвоиры Кури подвели его к центру площади и заставили опуститься на колени. Он держался прямо, не опуская головы, смотрел перед собой невидящим взглядом. Рядом воткнули в землю короткий обрубок бревна — импровизированная плаха.

Я вышел вперед, встал перед своим войском. Тишина стала почти осязаемой, нарушаемая лишь треском догорающих пожаров где-то в глубине посада да карканьем ворон, уже слетевшихся на запах смерти.

— Воины! Мужи славянские! — зычно прокричал я, чтобы слышали все, и те, кто стоял рядом, и те, кто прятался за стенами терема. — Перед вами стоит хан Куря! Его орды годами терзали нашу землю! Его воины жгли наши села, убивали наших братьев, уводили в полон наших жен и детей!

Я сделал паузу, давая словам впитаться в сознание слушателей.

— Он пришел сюда не один! Он привел с собой врага — Сфендослава! Он предал Русь, сговорившись с теми, кто сидит сейчас за этими стенами, — я указал топором на терем, — и с теми, кто ждет на западе, чтобы вонзить нам нож в спину! Он — изменник и убийца!

Гул одобрения пронесся по рядам воинов.

— Но главное его преступление, — я повысил голос, вкладывая в него всю горечь, — это смерть Великого князя Святослава Игоревича! Не просто смерть в бою — подлый удар! И не только смерть! Этот… — я ткнул древком топора в сторону Кури, — … осмелился глумиться над павшим князем! Он сделал чашу из черепа Святослава! Пил из нее вино, празднуя свою подлость!

Волна гнева прокатилась по войску. Воины зарычали, многие выхватили мечи, потрясая ими в воздухе.

— За все его злодеяния! За кровь! За предательство! За поруганную честь нашего князя! Хан Куря приговаривается к смерти! — провозгласил я приговор. — И казнь свершится моей рукой! Рукой нового Великого князя всея Руси!

Я подошел к Куре. Он поднял на меня глаза. Он что-то прошипел на своем языке — проклятие, должно быть.

Двое дружинников крепко взяли его за плечи, заставили положить голову на бревно. Он не сопротивлялся.

Я размахнулся. Тяжелый топор взлетел вверх, описал дугу. Мгновение лезвие блеснуло на фоне серого неба, а потом с силой обрушилось вниз. Глухой, влажный удар разорвал напряженную тишину. Тело хана дернулось и обмякло. Голова с искаженным в последней гримасе лицом откатилась в сторону, оставляя на земле быстро темнеющее пятно.

Я отпустил топор. Дыхание было тяжелым, руки слегка дрожали от напряжения. Я смотрел на обезглавленное тело. Оно не принесло радости. Но оно было необходимо.

Я поднял голову и обвел взглядом замершее войско. Потом медленно поднял окровавленный топор над головой.

И тишина взорвалась. Дикий, первобытный рев вырвался из тысяч глоток. Воины били топорами о щиты, вскидывали копья, кричали мое имя.

— Слава князю! Слава Антону!

— Смерть врагам! Смерть предателям!

— Русь! Русь! Русь!

Этот рев катился по площади, отражался от стен терема, заглушая все остальные звуки. Это был рев торжествующей справедливости и преданности новому вождю, который не только ведет их в бой, но и вершит правый суд. Они видели не казнь врага, а рождение новой силы, которая способна защитить их и отомстить за старые обиды.

Я стоял с поднятым топором, пока рев не начал стихать. Опустил оружие, чувствуя его липкую тяжесть. Взглянул на стены терема.

Надеюсь, там поняли, что пощады не будет и Великий князь Антон пришел не договариваться. Он пришел забирать свое и карать виновных.

Казнь Кури стала точкой в старой вражде. Но впереди была еще одна, главная цель — Сфендослав и его прихвостни, запертые в своей последней крепости.

Рев моих воинов еще висел в воздухе, смешиваясь с запахом дыма, а я уже думал о следующем шаге. Казнь Кури воодушевила людей.

Я подозвал к себе Ратибора и Веславу. Такшонь уже отдавал приказы по размещению воинов вокруг терема, чтобы никто не ушел.

— Смотрите, — я указал на дальнюю угловую башню терема, которая выходила к остаткам сгоревшего посада. — Видите?

Они прищурились, вглядываясь. Башня была сложена из таких же толстых бревен, как и стены, но в месте ее примыкания к основному периметру, у самого основания, виднелись мощные деревянные балки. То ли строители так скрепляли конструкцию, то ли это был след какого-то давнего ремонта, но эти балки казались уязвимым местом. Дерево, даже самое крепкое, — не камень. Особенно если бить в одну точку долго и методично.

— Деревянные связи? — Ратибор первым понял мою мысль. — Думаешь, можно перебить?

— Не просто перебить, — уточнила Веслава, ее взгляд разведчицы уже оценивал расстояние и угол обстрела. — Если бить точно и сильно по балкам и кладке вокруг них с одной стороны, можно попробовать ослабить основание. Башня тяжелая. Если одна опора поддастся…

— … она может рухнуть наружу, — закончил я. — И увлечь за собой часть стены. Образовать пролом. Достаточно широкий, чтобы мы вошли без штурмовых лестниц и тарана под градом стрел.

План был дерзкий, но осуществимый. Наши катапульты били с огромной силой.

— Веслава, — обратился я к ней. — Лучшие стрелки. Сможешь организовать? Выбрать позиции, чтобы доставали до балок, и чтобы их самих не сильно достали со стен.

— Сделаю, княже, — она коротко кивнула. — Укрытия найдем за остатками домов, да щиты большие поставим. Главное — бить кучно.

— Ратибор, твои люди — штурмовой отряд. Как только башня пойдет — вы первые. Будьте готовы. Там внутри будет ад, варяги просто так не сдадутся.

— Не впервой, княже, — усмехнулся он, поправляя пояс с ножами. — Прорвемся.

Работа закипела. Пока Такшонь руководил перемещением тяжелых осадных машин, а Ратибор собирал и инструктировал своих головорезов, Веслава уже уводила своих сподручных. Они растворились среди руин посада, выбирая удобные точки для стрельбы, устанавливая большие деревянные щиты-мантелеты для защиты. Я видел, как они занимают позиции. Спокойно, деловито, как на учениях. От их точности и выдержки зависел успех всего дела.

Вскоре тяжело ухнули катапульты. Камни полетели в сторону угловой башня. Горючую смесь я оставил на крайний случай. Со стен ответили редкими стрелами — защитники явно экономили боеприпасы и силы. Они ждали основного штурма.

Катапульты били точно в цель — в массивные деревянные балки у основания башни и в бревна и каменную кладку вокруг них.

Удар. Еще удар. Еще. Снова и снова камни вгрызались в дерево, откалывали щепу, крошили камень. Сначала повреждения были почти незаметны издали. Но под руководством Веславы воины работали методично, перезаряжая свои мощные орудия и отправляя в цель новый смертоносный заряд.

Я стоял рядом со штурмовым отрядом Ратибора, наблюдая за этой монотонной, но напряженной работой. Воины переминались с ноги на ногу, сжимали рукояти топоров и мечей, их взгляды были прикованы к обреченной башне. Воздух гудел от свиста снарядов, грохота катапульт и редких ответных выстрелов со стен терема.

Прошел час, может, больше. Деревянные балки уже превратились в лохмотья щепы, испещренные десятками попаданий. Бревна вокруг них трещали, каменная кладка осыпалась. Было видно, как башня начинает едва заметно крениться наружу. Защитники на ней, кажется, тоже что-то заподозрили, забегали, засуетились, но было уже поздно. Арбалетчики не давали им поднять головы, осыпая верхнюю площадку башни градом болтов.

И вот раздался оглушительный треск ломающегося дерева, скрежет камня. Угловая башня медленно, словно нехотя, наклонилась и затем с оглушительным грохотом рухнула наружу, вздымая огромное облако пыли, щепы и каменной крошки. Она рухнула не одна — потянула за собой добрый кусок примыкающей стены, образуя в периметре терема широкий, рваный пролом.

На мгновение воцарилась тишина, прерываемая лишь стуком падающих обломков. А затем…

— Вперед! За мной! За Русь! — взревел Ратибор, первым бросаясь в клубящуюся пыль пролома.

Его отряд, как сжатая пружина, рванулся следом. Сотни воинов, моих лучших рубак, хлынули в образовавшуюся брешь, на ходу выхватывая оружие. Штурм начался.

Застигнутые врасплох, защитники — остатки варяжской гвардии Сфендослава и спешно собранные дружинники восточных князей — встретили нас отчаянным сопротивлением.

Я ринулся в пролом одним из первых, сразу за Ратибором. Лязг мечей о щиты, хруст ломаемых костей, предсмертные хрипы — все слилось в оглушающую музыку битвы. Варяги, закованные в добротные доспехи, образовали подобие стены, встречая нас ударами тяжелых секир и длинных мечей. Рядом с ними бились ростовские, муромские, вятичские воины — кто в чем, многие без крепкой брони.

Мои топоры нашли свою работу мгновенно. Удар варяга с секирой — отбил левым топором, одновременно шагнув вперед, сокращая дистанцию. Правый топор вошел под мышку, в незащищенное сочленение доспеха. Короткий вскрик — и он осел на землю. Рядом Ратибор вертелся как бес, его ножи мелькали, находя щели в обороне врага, перерезая сухожилия, вонзаясь в горло. Он был мастером ближнего боя, смертоносным и неуловимым.

Мы теснили их. Медленно, шаг за шагом, отвоевывая пространство двора. Пролом был достаточно широк, и мои воины вливались непрерывным потоком, не давая врагу передышки. Теснили их от стен к центру двора, к главному зданию терема — большому, крепкому дому из толстых бревен, последнему убежищу Сфендослава и князей-предателей.

Мои дружинники, опьяненные успехом и жаждой мести после казни Кури, перли напролом. Падали наши, падали враги. Земля под ногами стала скользкой от крови. Я видел, как Такшонь со своими галичанами обходит очаг сопротивления с фланга, как Веслава, оставив арбалет, с коротким мечом пробивается к раненым, прикрывая их отход. Даже Искра, забыв про свои склянки, с кинжалом в руке отбила нападение какого-то отчаявшегося ростовца на ее импровизированный лазарет у стены.

Вот упал еще один варяг, сраженный ударом моего топора в незащищенный бок. Вот Ратибор метнул нож, и вятичский воин, замахнувшийся мечом на одного из моих дружинников, схватился за горло и упал. Мы пробивались все ближе к крыльцу главного дома. Сопротивление слабело. Видно было, что защитники выдыхаются. Еще немного, еще один натиск — и мы ворвемся внутрь.

Казалось, победа уже в кармане. Оставалось только добить последних сопротивляющихся и взять главарей — живыми или мертвыми. Мои люди уже предвкушали конец битвы, их натиск стал еще яростнее.

И в этот момент, когда мы были уже в нескольких шагах от крыльца, двери терема распахнулись. На высокое крыльцо вышел он. Сфендослав.

Он был весь в крови. Доспех помят, на лице свежая ссадина. Но стоял он прямо, гордо, опираясь на свой длинный варяжский меч. За его спиной виднелись бледные, перепуганные лица восточных князей и несколько оставшихся в живых телохранителей-варягов.

Сфендослав поднял руку, и его голос, зычный, усиленный яростью и отчаянием, перекрыл шум затихающей битвы:

— Антон! Князь!

Бой вокруг нас как-то сам собой пошел на убыль. Мои воины и остатки его людей остановились, повернув головы к крыльцу. Все взгляды скрестились на мне и на нем.

— Хватит лить кровь наших людей! — продолжал Сфендослав, его взгляд горел холодным огнем. — Эта битва — наша с тобой! Спор за Русь — наш! Выйди и сразись со мной! Один на один! Здесь, перед всеми! Пусть боги решат, кто из нас достоин править! Кто из нас истинный князь!

Воздух стал тяжелым, как перед грозой. Шум битвы, рвавший уши лязгом стали, хрипами умирающих и яростными криками, вдруг схлынул, оставив после себя звенящую пустоту, наполненную лишь треском догорающих бревен терема да тяжелым дыханием сотен людей вокруг. Все взгляды — моих дружинников, измотанных штурмом, и остатков варягов Сфендослава, забившихся за его спину на высоком крыльце, — были прикованы к нам двоим.

Сфендослав стоял на ступенях, весь в копоти, в крови. Доспех помят, на скуле свежая ссадина, но держался он прямо, опираясь на свой чудовищный двуручный меч. Вызов брошен. И при этом брошен так, что отказаться — значит потерять все. Не только власть и уважение этих людей, которые прошли со мной через огонь и смерть, но и саму суть того, зачем я здесь.

Я сделал шаг вперед, от мертвых тел, устилавших двор. Рукояти топоров привычно легли в ладони. Тяжелые, надежные. Усталость после пролома стены и яростной рубки внутри двора накатывала волнами, но адреналин гнал ее прочь. Это должно было случиться. С самого начала, с того момента, как Вежа назвала его имя, как пути наши пересеклись. Не князья-предатели, не Куря, даже не Византия и Оттон — он был моим главным противником здесь. Отражение? Искаженное зеркало? Другой игрок за этим кровавым столом.

— Я принимаю твой вызов, Сфендослав, — мой голос прозвучал достаточно громко, чтобы услышали все.

Я видел, как напряглись плечи моих людей, как в глазах вспыхнула надежда у тех, кто еще мог стоять на ногах.

Он невесело усмехнулся. Медленно, словно нехотя, он начал спускаться с крыльца. Его меч, зажатый в обеих руках, волочился острием по деревянным ступеням, оставляя глубокую царапину. Шаг. Еще шаг. Громила остановился в нескольких саженях от меня, на пятачке, где земля была особенно густо пропитана кровью.

Ветер донес запах пота. Наши взгляды встретились. В его глазах плескалась неприкрытая ненависть. Он видел во мне препятствие, досадную помеху на пути к его цели.

Мгновение тишины растянулось, натянулось тетивой.

И лопнуло.

Он рванул первым. Без предупреждения, без замаха. Его огромное тело, вопреки ожиданиям, двигалось с поразительной быстротой. Двуручный меч взлетел, описывая широкую, несущую смерть горизонтальную дугу на уровне моей груди. Удар такой силы мог разрубить пополам.

Но я ждал этого. Резко уйдя вниз, почти касаясь коленями пропитанной кровью земли, я пропустил свистящее лезвие над головой. Воздух опалил щеку. Выпрямляясь пружиной, я сократил дистанцию, пока он еще не погасил инерцию своего удара. Два коротких, злых выпада топорами — один целясь в бедро, другой под незащищенный край кольчуги в бок. Скорость и точность против грубой силы.

Лязг! Сфендослав успел среагировать. Он отбил мои удары не клинком, а плоскостью меча, используя его ширину как щит. Инерция не пропала даром — он развернул ее, и меч, не останавливаясь, взмыл вверх и обрушился отвесно, целя в мою голову. Удар сверху, всей массой тела, в расчете проломить любую защиту.

Я вскинул топоры крест-накрест над головой, принимая удар на стальные обухи. Оглушительный звон металла о металл ударил по ушам. Искры осыпали лицо. Руки дрогнули, тупая боль отдалась в плечах — удар был страшен. Я устоял, но ноги чуть подогнулись.

— Выскочка! — прорычал он, отступая на полшага, чтобы вновь набрать дистанцию для своего длинного меча. Глаза его горели яростью. — Думаешь, раз пролез в князья обманом, так ровней мне стал? Ты грязь под ногами! Пустое место! Эта земля требует настоящей крови, а не таких, как ты, выползших невесть откуда!

Он снова пошел в атаку — серия быстрых, обманчивых движений острием меча, заставляя меня смещаться, угадывать направление удара, и тут же — мощный рубящий удар сбоку. Я парировал его левым топором, одновременно пытаясь достать его правым в открывшееся на мгновение предплечье. Снова лязг, снова искры. Мы кружили по небольшому пятачку, не сводя глаз друг с друга, прощупывая оборону, ища брешь. Его преимущество — сила и длина оружия. Мое — два клинка, скорость и маневренность. И ярость, которая еще не проснулась до конца, но уже ворочалась где-то глубоко внутри, подогреваемая его словами и памятью о том, что он сделал.

Этот поединок — суд. Здесь, на глазах у всех, решалось, кто поведет Русь дальше.

Мы кружили, как два хищника, по вытоптанному кровью кругу. Земля под ногами была неровной — обломки дерева, камни от рухнувшей башни, брошенное оружие. Каждый шаг приходилось выверять, чтобы не споткнуться, не дать врагу преимущества. Сфендослав двигался тяжелее, его огромный меч требовал пространства для замаха, но каждый его удар нес в себе сокрушительную мощь. Мои топоры были легче, позволяли действовать быстрее, бить под разными углами, но и защита у меня была хуже — приходилось больше полагаться на увороты и парирования.

Он снова атаковал — длинный выпад мечом вперед, цель — живот. Я отскочил в сторону, пропуская острие мимо, и тут же контратаковал, рубя правым топором по его выставленной вперед руке. Он успел отдернуть руку, но лезвие чиркнуло по стальной перчатке, оставив глубокую царапину. Мелочь, но она показала, что он не неуязвим.

Варяг взревел и обрушил на меня град ударов. Меч свистел, высекая искры из камней, в щепки разносил обломки бревен, попадавшихся на пути. Я отступал, отбиваясь, используя каждый камень и выступ как временное укрытие. Вот он замахнулся для очередного удара сверху — я нырнул за остатки каменной кладки, некогда бывшей частью стены. Меч с грохотом ударил по камням, отколов кусок размером с кулак. Осколки искрами брызнули во все стороны.

Пока он вытаскивал застрявшее на мгновение лезвие, я выскочил с другой стороны, нанося удар левым топором по его ноге. Он отшатнулся, удар пришелся не так сильно, как я рассчитывал — скользнул по поножам. Но это дало мне секунду. Я отпрыгнул назад, оказавшись возле толстой, обугленной балки, торчащей из земли.

Сфендослав, не давая мне передышки, снова ринулся вперед. Его глаза горели неистовым огнем.

— Где твоя хваленая дружина, князек? — прорычал он, наступая. — Где эти купчишки новгородские, что за тебя глотку драли? Попрятались? Предали? Всегда так было! Ты один! Пришел ниоткуда и уйдешь в никуда! Эта земля отторгает таких, как ты!

Он замахнулся для широкого горизонтального удара. Я разгадал его замысел — прижать меня к этой балке, лишить пространства для маневра. Но я использовал балку иначе. Оттолкнувшись от нее ногой, я прыгнул вверх и в сторону, перелетая через его замах. Приземлившись за его спиной, я рубанул обоими топорами по его ногам, целя в подколенные сухожилия.

Фух! Я и так могу!

Он взвыл от боли и неожиданности, резко разворачиваясь. Меч описал опасную дугу, заставив меня отскочить. На его ноге, чуть ниже колена, алела рваная рана — один из топоров все же достиг цели, прорубив кожу и мышцы сквозь кольчужные штаны. Он захромал, опираясь на здоровую ногу.

Ярость исказила его физиономию. Теперь это была не злость, а ярость раненого зверя.

— Ты поплатишься за это, щенок! — прошипел он. — Я вырву твое сердце и скормлю его псам! Твое имя забудут прежде, чем твое тело остынет!

Он снова бросился в атаку, игнорируя боль. Хромота делала его движения чуть менее предсказуемыми, но не менее опасными. Он стал больше полагаться на силу рук, вкладывая в каждый удар всю свою ненависть. Я парировал, уклонялся, искал новую возможность. Пот заливал глаза, смешиваясь с грязью и кровью. Дыхание сбилось. Мы оба уставали, но никто не хотел уступать.

Я видел, как он скрипит зубами от боли, как напрягаются мышцы на его руках, сжимающих рукоять меча. Он был ранен. И из-за этого даже более опасен, чем раньше. Мне нужно было действовать осторожно, не поддаваться на его провокации, не дать ярости ослепить меня. Бой переходил в новую фазу — фазу изматывания, где решающую роль могли сыграть выдержка и один-единственный точный удар.

Кровь стучала в висках. Каждый вдох обжигал легкие дымом и гарью. Мышцы ныли от напряжения, старые раны давали о себе знать тупой болью. Сфендослав не собирался сдаваться. Его хромота исчезла то ли под натиском ярости, то ли он просто перестал ее замечать. Он изменил тактику. Вместо размашистых ударов, на которые уходило много сил, он начал работать движениями покороче, и злее. Быстрые выпады острием, короткие рубящие удары, рассчитанные не на то, чтобы убить сразу, а чтобы измотать, изранить, лишить сил. Он бил по рукам, по ногам, целясь в щели доспеха, сопровождая каждый удар едкими фразами.

— Что, устал, князек? — прошипел он, отбивая мой выпад и тут же нанося короткий удар рукоятью меча в плечо. — Думал, легко будет? Власть — это не игрушка! Ее держать надо! Силой! Кровью! А у тебя ни того, ни другого!

Я отскочил, блокируя следующий укол. Его слова жалили.

Гнев — плохой советчик в бою. Он ослепляет и заставляет ошибаться. Но сдерживать его становилось все труднее, особенно когда он начал бить по больному.

— Твои люди мрут за тебя, а ты тут красуешься! — он сделал обманное движение мечом, а сам ударил ногой в мое раненое еще под Новгородом плечо. Боль вспыхнула ослепительной звездой, вышибая воздух из легких. Я пошатнулся, едва удержавшись на ногах. — Они все погибнут! Из-за тебя! Из-за твоей слабости! Ты принес им только смерть!

И тут что-то щелкнуло. Боль в плече, его слова, вид его злорадного лица — все слилось в один невыносимый ком. Мир вокруг качнулся. Привычный гул битвы, крики, треск огня — все отступило, стало глухим, неважным. Перед глазами поплыл красный туман, застилая все, кроме фигуры врага напротив. Знакомое чувство. Холодная и обжигающая одновременно ярость хлынула в кровь, затапливая сознание. Низкий, гортанный, рев вырвался из моей груди помимо воли.

Огромный, обоюдоострый меч замер надо мной, заслоняя рваное небо. Отблески пламени от догорающего терема скользили по широкому лезвию, и этот тусклый блеск гипнотизировал, приковывал взгляд.

Конец. Вот он, так близко, что я чувствовал холод стали еще до того, как она коснется моей кожи. Смерть смотрела на меня с высоты занесенного оружия, в глазах Сфендослава, нависшего надо мной, я видел лишь ее ледяное торжество.

Все звуки отступили. Крики моих дружинников, треск огня, стоны раненых — все стало далеким фоном. Остался только я, лежащий в грязи, и мой палач, готовящийся привести приговор в исполнение. Время растянулось, каждая секунда длилась вечность. Я видел, как напряглись его плечи, как побелели костяшки пальцев, сжимающих рукоять. Он наслаждался моментом, этой минутой моего полного, абсолютной беззащитности перед лицом смерти.

И в это последнее мгновение, когда мозг уже отключился, парализованный ужасом, сработало что-то другое. Глубинное, первобытное, то, что заставляет загнанного зверя биться до последнего вздоха.

Животный инстинкт выживания. Боль в раздробленном запястье, ноющая рана в ноге — все это отошло на второй план перед лицом неотвратимой гибели.

Всем телом, из последних сил, я рванул в сторону. Неловко, неуклюже, больше похожий на червяка, извивающегося на раскаленной сковороде, чем на воина. Просто перекат, отчаянный рывок по грязной, затоптанной земле, усыпанной щепками и мелким щебнем. Боль пронзила тело.

Грохот!

Тяжелое лезвие ударило в землю там, где только что была моя шея. Удар был такой силы, что меч вошел в утрамбованную землю по самую гарду, выбив сноп искр из попавшегося под него камня. Земля содрогнулась. Меня обдало пылью и мелкими комьями грязи.

Я замер на мгновение, тяжело дыша, чувствуя, как бешено колотится сердце.

Живой.

Повернув голову, я увидел Сфендослава. Он стоял, слегка накренившись, пытаясь выдернуть застрявший меч. Его лицо исказилось от боли. Раненое левое плечо не давало свободы, одна правая рука не справлялась с весом оружия и сопротивлением земли. Он дергал рукоять, рычал от натуги, а меч не поддавался. Его правая нога, тоже поврежденная моим топором, подгибалась, ему было трудно удерживать равновесие. Он был уязвим. На несколько секунд, но уязвим.

И снова сработал инстинкт, подстегнутый вспышкой адреналина. Забыв про боль, про слабость, я увидел единственный и последний шанс.

Через острую боль в правой ноге, я подкатился ближе. Сфендослав был слишком занят мечом, он не видел моего маневра. Я видел его разбитое плечо, темное пятно крови, расплывающееся на остатках доспеха.

Резкий, насколько позволяла боль, удар левой, здоровой ногой пришелся точно в боковую часть колена. Я не бил, я скорее ткнул пяткой, но этого хватило. Сфендослав взвыл. Его тело дернулось, хватка на мече ослабла.

И тут же, не давая ему опомниться, я нанес второй удар. Той же левой ногой, но теперь целясь не в плоть, а в сталь — по рукояти меча, по его пальцам, все еще пытающимся удержать оружие. Удар получился смазанным, я едва не потерял равновесие сам, но он достиг цели.

Лязг!

Двуручный меч, выбитый из ослабевших пальцев, отлетел в сторону, прочертив по земле несколько метров, и замер у кучи обгоревших бревен. Я вскочил на ноги. Как же это было тяжело. Перед глазами плыли черные круги.

Наступила тишина. Мы стояли друг напротив друга. Оба раненые, безоружные, тяжело дышащие. Вокруг — хаос разрушения, трупы, дым. Он смотрел на меня горящими с ненавистью.

Бой не окончен. Он только перешел в новую, еще более страшную фазу.

Сфендослав медленно выпрямился, насколько позволяли раны. Сплюнул кровь прямо мне под ноги. Его губы скривились в злобной усмешке.

— Ничтожество! — прорычал он хрипло. — Да я тебя голыми руками раздавлю, выскочка! Сломаю тебе кости одну за другой!

Он стоял передо мной. Ярость горела в его глазах ярче, чем пламя позади него. А я? Правое запястье горело огнем, каждый удар сердца отдавался в нем пульсирующей болью. Нога ныла, хромота мешала двигаться свободно. И без оружия. Два топора валялись бесполезными кусками железа в стороне. Ситуация была хуже не придумаешь. За спиной — мои люди. Впереди — враг, который не остановится, пока один из нас не упадет замертво.

Он не стал ждать. С низким рыком, Сфендослав ринулся вперед. Он не бежал — скорее, тяжело пер напролом, пытаясь смять меня своей массой. Его правая, здоровая рука взметнулась для удара — кулак размером с мою голову несся в лицо.

Мощный хук, рассчитанный на то, чтобы сразу погасить свет.

Я ушел в сторону, насколько позволила раненая нога. Кулак просвистел мимо, едва не задев плечо. Я чувствовал исходящую от него волну ярости, даже несмотря на его раны. Он развернулся медленнее, чем обычно — поврежденная нога и плечо давали о себе знать. И я воспользовался этой заминкой.

Короткий, хлесткий удар левой, здоровой ногой пришелся ему точно по раненому бедру, чуть ниже того места, где я достал его топором. Лоу-кик, как сказали бы в моем времени. Сфендослав взвыл снова. Он явно не ожидал такой подлости. Он ждал честной рубки, пусть и кулачной, а получил удар по больному месту. Но выбора у меня не было. Играть по его правилам — значит проиграть.

Он снова бросился вперед, игнорируя боль. Теперь он действовал осторожнее, не раскрываясь так сильно. Серия коротких, тяжелых ударов накатилась на меня. Я отступал, блокируя левой рукой, уклоняясь корпусом. Каждый блок отдавался болью в поврежденном плече. Нужно было вымотать его, заставить ошибиться. Я кружил вокруг него, постоянно атакуя его больную ногу короткими, быстрыми ударами. С каждым попаданием он все больше терял равновесие, а при этом его атаки становились все яростнее.

Он понял мою тактику. Понял, что на дистанции ему меня не достать — я был быстрее, маневреннее, несмотря на хромоту. И он решил сменить тактику. Резкий рывок — и он сократил дистанцию, входя в клинч. Его мощные руки обхватили меня, пытаясь прижать, лишить пространства для маневра. Я почувствовал его тяжелое, хриплое дыхание у самого уха, запах пота и крови ударил в нос. Его вес давил, выбивая воздух из легких.

Началась вязкая, грязная борьба на ближней дистанции. Удары локтями, короткие тычки в корпус, попытки подсечь друг друга. Он пытался работать коленями, целясь в бедро и живот. Я отвечал тем же, пытаясь дотянуться до его лица левой рукой, блокируя его захваты. Мы топтались на месте, сплетясь в клубок из мышц, пота и крови. Его сила была огромной. Настоящий богатырь. Боль в запястье стала невыносимой, нога подгибалась.

Он почувствовал мою слабость. Его захват стал еще крепче. Одна рука сдавила мое горло, перекрывая доступ воздуха. Пальцы впились в шею, перед глазами поплыли темные круги. Другой рукой он пытался заломить мою левую, единственную боеспособную руку.

А это очень плохо. Он сейчас либо задушит меня, либо сломает шею.

И снова инстинкт. Отчаяние придало сил. Я перестал думать о боли, правилах, о чести. Была только одна цель — выжить.

Освободить горло. Вдохнуть.

Моя левая рука, которую он еще не успел полностью заблокировать, метнулась вверх. Пальцы — большой и указательный — ткнулись вперед. Прямо в его глаза. Я не целился, просто ударил туда, где почувствовал его лицо.

Раздался нечеловеческий вой. Захват на моем горле мгновенно ослаб. Сфендослав отшатнулся, зажимая лицо руками. Из-под его пальцев потекла кровь. Я видел белый блеск его глаз сквозь щели между пальцами — он был ослеплен болью.

Я отскочил назад, жадно хватая ртом воздух. Легкие горели. Горло саднило. Перед глазами все еще плясали темные пятна. Я смотрел на Сфендослава, который стоял, согнувшись, раскачиваясь из стороны в сторону и воя от боли. Он был дезориентирован, беспомощен на несколько мгновений.

Мы оба были на пределе. Пот ручьями стекал по телу. Одежда промокла и прилипла. Каждый вдох давался с трудом. Я посмотрел на свои руки — левая была в его крови, правая безвольно висела, запястье распухло и приобрело синюшный оттенок. Ноги дрожали от усталости и боли. Я понимал, что долго так не продержусь. Еще одна такая схватка — и я просто упаду без сил. Нужно было заканчивать пока он не пришел в себя и пока у меня еще оставались хоть какие-то силы.

Он выл. Не кричал, а именно выл — протяжно, страшно, задрав окровавленное лицо к дымному небу. Руки его так и остались у глаз, но теперь он размазывал ими кровь, пытаясь проморгаться, вернуть себе зрение. Ярость, не знающая боли и страха, исказила его черты до неузнаваемости. Он перестал быть человеком — он стал зверем, загнанным в угол, ослепленным, оттого еще более опасным.

Я видел, как подрагивают его плечи. Слышал его рваное, хриплое дыхание. Он поворачивал голову из стороны в сторону, пытаясь определить, где я. Я замер, стараясь не шуметь, дать себе хотя бы несколько секунд передышки, собрать остатки сил. Но он услышал. Услышал мое дыхание, или шорох ноги по земле, или просто почувствовал мое присутствие.

— Где ты, тварь⁈ — взревел он, опуская руки от лица. Глаза его были залиты кровью, один казался мутным, поврежденным. Он почти ничего не видел, но ненависть, кипевшая в нем, указывала ему направление. — Я чую тебя! Я вырву твое гнилое сердце!

И он бросился. Не разбирая дороги, спотыкаясь на неровной земле, он рванул вперед, в ту сторону, где, как ему казалось, находился я. Он бежал, выставив вперед свою единственную здоровую руку, растопырив пальцы, словно пытаясь схватить воздух, схватить меня. Это была атака отчаяния, слепая, безрассудная, но несущая в себе всю мощь его неукротимой ярости. Он несся на меня, как таран.

И в этот момент, глядя на его слепой, неудержимый бег, я увидел возможность. Это был рискованный маневр, требующий всех оставшихся сил, но шанс закончить это здесь и сейчас. Противостоять этому напору в лоб я не мог — он бы просто смял меня. Но если использовать его собственную силу, его собственную инерцию…

Решение пришло мгновенно. Боль в ноге, в запястье — все отошло на второй план. Я сделал короткий шаг ему навстречу, а затем резко ушел влево, пропуская его основной напор мимо себя. Одновременно я присел ниже, сгибая левую, здоровую ногу в колене. Моя левая рука — единственная, на которую я мог положиться — метнулась вперед, цепляясь не за одежду, которая могла порваться, а за его правую, атакующую руку, чуть выше локтя. Захват получился крепким, почти судорожным.

Он пролетел мимо, его рука оказалась в моей. Я почувствовал мощь его движения, инерцию, которая тянула меня за собой. Но я не сопротивлялся ей. Я использовал ее.

Резкий разворот корпуса влево. Мое левое бедро стало осью, точкой опоры. Я вложил в это движение все, что у меня оставалось: силу ног, спины, плеч. Боль в правой ноге вспыхнула с новой силой, когда я перенес на нее часть веса, но я проигнорировал ее. Левой рукой я дернул его руку на себя и вниз, помогая его же инерции.

Бросок через бедро. Но выполнять его одной рукой, с поврежденной ногой, против такого гиганта — это было чистое безумие. Однако его слепой напор и мои отчаянные усилия сделали свое дело.

Я почувствовал, как его огромное тело отрывается от земли. На мгновение оно показалось невесомым. Затем вся его масса хлынула вниз, перелетая через мое бедро. Я слышал его удивленный, захлебывающийся хрип, когда он понял, что происходит, но было уже поздно.

Мир на мгновение накренился. Я едва устоял на ногах, мышцы свело судорогой от нечеловеческого напряжения. Руку, державшую его, обожгло, как огнем. Я отпустил захват в последний момент, позволяя ему лететь дальше по инерции.

Глухой, тяжелый удар сотряс землю. Звук был странным, не просто как от падения тела. Что-то еще хрустнуло, влажно, отвратительно.

Я согнулся пополам, уперев руки в колени, пытаясь отдышаться. Легкие горели, перед глазами снова плыли круги. Адская боль пронзала все тело — запястье, ногу, плечо, горло. Меня трясло от пережитого напряжения и шока. Я слышал только стук собственной крови в ушах и треск догорающего терема неподалеку. Вокруг наступила мертвая тишина. Все смотрели на нас. Или уже только на меня.

Я поднял голову, пытаясь сфокусировать взгляд. Сфендослав лежал на спине в нескольких шагах от меня, среди обломков дерева, камней и прочего мусора, которым был усеян двор. Он лежал неподвижно.

Тишина давила на уши после рева битвы и нашего яростного дыхания. Он лежал так тихо. Руки его были раскинуты в стороны, ладонями вверх, будто он пытался обнять это грязное, окровавленное небо. Ноги подогнуты под неестественным углом.

Что-то было не так.

Я сделал шаг вперед, потом еще один, через тупую боль во всем теле. Подошел ближе, вглядываясь в его неподвижное лицо. Глаза были широко открыты, но пусты. Они не видели ни меня, ни дыма, ни неба. Взгляд был стеклянным, устремленным в никуда. Изо рта тонкой струйкой текла кровь.

Он не дышал.

Мой взгляд скользнул ниже.

Прямо посередине его широкой груди, там, где под остатками кольчуги и толстой кожаной куртки билось его сердце, торчал обломок. Толстый, обугленный кусок бревна, заостренный огнем и ударами при разрушении терема. Он вошел глубоко, пробив защиту и плоть. Темная кровь уже пропитала дерево и одежду вокруг, образуя жуткое, расплывающееся пятно.

Он напоролся на него при падении. Мой бросок направил его прямо на этот острый осколок пожара. Судьба? Случайность? Или просто закономерный итог его пути, полного огня и разрушения?

Я смотрел на этот обломок, на мертвое лицо Сфендослава, и чувствовал, как внутри поднимается что-то тяжелое. Радости не было и в помине.

Было глубокое, всепоглощающее опустошение, смешанное с какой-то мрачной, холодной удовлетворенностью. Он получил то, что нес другим.

Я медленно выпрямился. Оглядел двор. Мои люди, выжившие в штурме, стояли молча, глядя то на меня, то на тело у моих ног. Варяги Сфендослава, те немногие, что еще держались на ногах, опустили оружие, их лица выражали растерянность. Их вождь лежал мертвым в грязи.

Я перевел взгляд обратно на врага.

— Собаке… собачья смерть, — прохрипел я.

Слова дались с трудом, горло пересохло и болело.

И в этот момент меня отпустило. Адреналин, державший меня на ногах, поддерживавший сквозь боль и ярость, иссяк мгновенно, будто кто-то перекрыл кран. Вся боль, которую я игнорировал последние минуты, проникла в каждую клеточку. Правое запястье взорвалось агонией. Нога подогнулась, не в силах больше держать вес тела. Голова закружилась, мир поплыл, теряя очертания. Дым, огонь, лица людей — все смешалось в один мутный, вращающийся водоворот.

Я услышал крики своих людей, кто-то бросился ко мне, но я уже не различал лиц и слов.

Перед глазами вспыхнуло.

Интерфейс.

Системные уведомления от Вежи хлынули потоком, перекрывая друг друга, заполняя все поле зрения каскадом символов, цифр и светящихся строк.

Где я?

Вопрос повис в нигде. Потому что вокруг было именно оно — нигде. Бесформенное, безграничное, без единой точки опоры или ориентира. Ни верха, ни низа, ни стен. Просто пространство. Залитое ровным, мягким, молочно-белым светом. Свет был странный — он не исходил от какого-то конкретного источника, не имел направления. Он просто был, пронизывая все вокруг, но при этом не слепил и не давал тепла. Сама пустота светилась изнутри.

Ощущений не было. Ни боли от ран, ни усталости, ни даже тяжести собственного тела. Я вообще не чувствовал тела. Было только чистое, ясное сознание, но абсолютно дезориентированное. Последние воспоминания — обжигающая боль в запястье, хрип Сфендослава, земля, несущаяся навстречу, и каскад системных сообщений перед тем, как все померкло. Значит, все-таки конец?

Я попробовал пошевелиться — но чем? Рук нет, ног нет. Только мысль, плавающая в этом белом киселе. Попробовал крикнуть — без толку. Звука не существовало. Только абсолютная тишина. Ушей тоже не было.

И тут передо мной начало что-то формироваться. Белый свет завихрился, обретая знакомые очертания. Рыжие волосы, зеленые глаза, чуть насмешливая улыбка. Вежа. Она стояла передо мной, вполне материальная на вид.

— Где я? — вопрос сформировался сам собой, без голоса, просто как четкий мысленный импульс. — Что это за место?

Вежа чуть склонила голову. Улыбка стала шире.

— Приветствую, носитель Антон. Ты находишься в Хранилище Системы.

— Что еще за хранилище? Это такая шутка?

— Никаких шуток, княже. Хранилище Системы — это специализированный сектор, предназначенный для временного содержания нематериальных копий сознания носителей в критических ситуациях. Проще говоря, твое сознание временно изолировано и поддерживается здесь.

Я пытался осмыслить ее слова. Нематериальная копия сознания? Звучало паршиво.

— Почему я здесь? Что значит «критическая ситуация»? Последнее, что помню — я победил Сфендослава… Кажется. Было много сообщений…

Вежа невозмутимо кивнула.

— Ты действительно одержал победу над носителем Сфендославом. Однако цена этой победы оказалась высока. Критическая ситуация, о которой идет речь, — это состояние твоей физической оболочки.

Внутри или где-то там, где должно было быть нутро, похолодело. Я уже догадывался, но услышать подтверждение было совсем другим делом.

— Насколько все плохо?

— Твоя биологическая оболочка достигла точки необратимых повреждений. Это привело к полному прекращению жизненных функций. Сердечная и мозговая активность остановлены. Согласно биологическим параметрам твоего изначального мира и текущим стандартам Системы, ты мертв, носитель Антон.

Мертв.

Не потерял сознание, не упал в грязь в Ростове. Просто мертв. Сознание есть, а тела нет. Просто набор данных, сохраненный где-то в системных закромах. Странное ощущение.

Пустое.

— Мертв, — повторил я, пробуя слово на вкус. А оно было безвкусным. — Тогда что я тут делаю? Зачем Системе хранить копию сознания мертвого носителя? Для архива?

— Хранилище — это не архив, носитель. Это, скорее, интерфейс. Буферная зона. Доступ сюда строго ограничен и регламентирован. Носители попадают в этот сектор только один раз за все время взаимодействия с Системой.

— Один раз? И когда же наступает этот «счастливый» момент?

— В момент, когда физическая смерть носителя зафиксирована Системой как неизбежная или уже свершившаяся, — пояснила Вежа, — но при этом сохраняется потенциальная возможность восстановления биологической оболочки при определенных условиях и затратах ресурсов Системы. Понимаешь? Твое тело мертво, но ситуация не абсолютно безнадежна с точки зрения протоколов Системы. Это… точка бифуркации, носитель. Перекресток. Момент принятия решения — как для тебя, так и для Системы.

Точка бифуркации. Звучит красиво. Перекресток между окончательной смертью и… чем? Призрачной возможностью? Я плавал в белой пустоте, лишенный всего, что делало меня живым, а мне говорили про какие-то перекрестки и возможности. Верилось с трудом.

«Точка бифуркации» звучит так, будто у меня есть выбор. Лежать тут, в этой белой стерильности, и медленно растворяться в ничто, или что? Вернуться?

— И что это за «потенциальная возможность восстановления»? — спросил я. — Какие «определенные условия» и «затраты ресурсов»? Не тяни, Вежа. Если есть шанс, говори прямо. Если нет — тоже скажи, чего зря надежду давать.

Рыжая бестия чуть качнула головой, словно отгоняя невидимую пылинку.

— Шанс есть, княже. Система не стала бы перемещать твое сознание в Хранилище без веских оснований и наличия соответствующего протокола. В ответ на критическое состояние твоей биологической оболочки и учитывая твой текущий статус Великого князя, а также ранг «Трибун» в иерархии носителей, Система инициировала протокол экстренной регенерации высшего уровня.

Звучало обнадеживающе.

— Как в играх, здоровье восстановить?

— Не совсем, — Вежа слегка нахмурилась, словно я сказал глупость. — Это не восполнение шкалы здоровья. Это комплексный процесс, направленный на полное восстановление поврежденных тканей, органов и систем организма на клеточном уровне, включая рестарт остановленных жизненных функций. Процесс чрезвычайно сложный и энергозатратный. Кодовое наименование протокола — «Феникс».

«Феникс». Красиво назвали, ничего не скажешь. Возрождение из пепла. Только пепла пока нет, есть только мертвое тело где-то там, в реальности.

— И где это тело сейчас? — уточнил я. — Его хоть… не выбросили?

— Твоя физическая оболочка находится в относительно безопасном месте, — сообщила Вежа. — В уцелевшей части терема Ростова, под присмотром твоих ближайших соратников. Они предприняли первичные меры по сохранению тела, насколько это возможно в их условиях. Но время ограничено, носитель. Процессы распада уже запущены на биологическом уровне. Протокол «Феникс» должен быть активирован в ближайшее время, иначе точка невозврата будет пройдена окончательно и бесповоротно.

Значит, Ратибор и Веслава… или кто там остался в живых… они рядом. Не бросили. Это грело. Даже здесь, в этой холодной пустоте.

— Хорошо. Допустим. Активируй этот свой «Феникс». Что для этого нужно?

Вежа выдержала паузу.

— Активация протокола «Феникс» требует колоссальных затрат ресурсов Системы. Конвертируемых в понятную тебе единицу — очки влияния.

Ну конечно. Бесплатно Вежа и не почешется. Система — не благотворительная организация. Она дает возможности, но за все берет плату. И чем круче возможность, тем выше цена. Вопрос — насколько выше?

— Цена, носитель, — медленно произнесла Вежа, словно смакуя момент, — составляет сорок тысяч очков влияния.

Да ладно!

Сорок тысяч?

А ничего не треснет?

Это почти все, что я заработал за последнее время. За находку Искры, за жетоны, за победу над этим ублюдком Сфендославом. Хотя нет, погоди. За Сфендослава вроде дали больше. Нужно было прикинуть. Но все равно — сорок тысяч! За право просто жить. За право вернуться в свое разбитое, искалеченное тело.

— Сорок тысяч… — повторил я вслух, или вернее, мысленно. — Нехило. Это почти… грабеж.

— Это цена за преодоление биологической смерти и полное восстановление, носитель, — без тени эмоций ответила Вежа. — Уникальная возможность, предоставляемая Системой лишь один раз. Ты можешь отказаться. В этом случае твое сознание будет стерто из Хранилища, а физическая оболочка продолжит свой естественный путь распада. Выбор за тобой. Но решение нужно принять немедленно.

Это выбор разве? Заплатить грабительскую цену и получить шанс вернуться, либо сгинуть здесь и сейчас, окончательно. Выбор без выбора, по сути. Я не для того проделал весь этот путь, не для того карабкался из грязи в князи, чтобы теперь просто раствориться в белом свете.

Да и просто жить хотелось. Чертовски хотелось жить. Почувствовать снова ветер, холод стали, тепло огня, увидеть лица своих людей.

— Я согласен, — твердо произнес я. — Забирай свои сорок тысяч. Только верни меня обратно.

Вежа слегка улыбнулась своей фирменной улыбкой.

— Решение принято, носитель Антон. Протокол «Феникс» будет активирован немедленно. Но прежде чем мы приступим к процедуре и списанию средств, Система проведет полный аудит твоего текущего баланса и статуса. Необходимо зафиксировать все изменения, произошедшие до момента твоей временной деактивации.

— Аудит? Сейчас? — я не мог скрыть удивления. — Не самое подходящее время для бухгалтерии, тебе не кажется? Мое тело там, хм, разлагается, а ты хочешь баланс подбить?

— Порядок важен во всем, княже, — невозмутимо парировала она. — Особенно в вопросах, касающихся ресурсов Системы и статуса носителя. Процедура займет немного времени. Итак, приступим к фиксации данных.

Белое пространство вокруг нас осталось прежним, но перед моим мысленным взором развернулся знакомый интерфейс — полупрозрачные окна с цифрами и символами, которые раньше я видел только через призму своего физического зрения. Сейчас они были частью моего восприятия.

— Исходный баланс перед началом активной фазы операции в Ростове, после выполнения задания по внедрению жетонов и поимки носителя Искры, составлял… — Вежа сделала паузу, и цифры в интерфейсе подсветились. — 101 504 очка влияния. Верно?

Я припомнил. Да, кажется, так и было. 50 000 за Искру, 10 000 за налог, плюс то, что оставалось до этого… Стоп. Там было 35 504 перед Искрой и налогом… Значит 35 504 + 50 000 + 10 000 = 95 504. Где ошибка? А, задание «Око казны»! За него еще 6 000 дали. Итого 95 504 + 6 000 = 101 504. Вот теперь сходится.

— Верно, Вежа.

— За период с момента выхода из Новгорода до момента твоей деактивации Системой зафиксированы следующие значимые события, повлиявшие на твой баланс и статус…

Окна интерфейса начали сменяться, демонстрируя короткие отчеты и всплывающие цифры начислений.

— Успешное проведение контр-маневра и разгром засадного отряда хана Кури у речной переправы. Сложность: высокая. Потери противника: значительные. Твои потери: минимальные. Награда: + 15 000 очков влияния.

Я помнил тот бой. Ночная переправа, свист стрел арбалетчиков Веславы, побег печенегов и варягов. Да, неплохо тогда получилось. Пятнадцать тысяч — вполне заслуженно.

— Захват хана Кури во время осады Ростова при попытке к бегству. Важный стратегический противник обезврежен. Награда: + 12 000 очков влияния.

Поймал степняка, когда он пытался удрать из окруженного города. Тоже верно.

— Успешный штурм центральной цитадели Ростова. Сопротивление противника подавлено. Казнь хана Кури за его преступления и глумление над останками князя Святослава. Демонстрация силы и справедливости Великого князя. Награда: + 8 000 очков влияния.

Казнь Кури. Восемь тысяч? Маловато, конечно, за такое, но ладно.

— Победа в поединке над носителем Системы Сфендославом. Ранг противника: «Претор». Статус: претендент на титул Великого князя. Результат: полная деактивация носителя Сфендослава. Награда: + 50 000 очков влияния.

Вот это уже серьезно. Пятьдесят кусков за главного конкурента. Тот самый поток уведомлений, что я видел перед отключкой. Значит, не привиделось. Я действительно его победил. Пусть и такой ценой. Интересно, а у него «Феникс» включался ракньше?

— Итого, суммарное начисление за указанный период: 186 504 очков влияния, — подытожила Вежа. — Ах, да, еще и технические очки накапали.

Боль никуда не делась, просто затаилась, сменив оглушающий рёв на тупое, изматывающее нытьё по всему телу. Протокол «Феникс» — звучит красиво, пафосно. А на деле — будто тебя разобрали на запчасти, почистили ржавчину напильником и кое-как собрали обратно, забыв половину гаек закрутить. Правое запястье, перебитое Сфендославом, ощущалось чужим, обмотанное лубками и тряпьем, и горело под повязками. Нога, куда он меня саданул мечом перед тем, как я его опрокинул, тоже пульсировала. Каждая кость, каждая жилка помнила и поединок, и то жуткое падение, и мгновение, когда мир погас. А потом — белая пустота Хранилища и грабительский ценник за возвращение билета в этот мир. Сорок тысяч очков влияния за право снова чувствовать эту боль. Нехило так Вежа оценила мои страдания.

Я медленно приподнялся на локте, оглядывая комнату. Уцелевшая часть терема в Ростове. Стены из толстых бревен, местами почерневшие от недавнего пожара. В очаге тлели угли, давая немного тепла. Единственный факел в держателе на стене отбрасывал дрожащие тени. Пахло дымом и лекарственными травами.

— Лежи, княже. Тебе еще рано вставать.

Искра сидела у моей лавки, на которой я, видимо, и провел последнее время. Лицо у нее было усталое, под глазами темные круги. Искра, которую я недавно держал в темнице, а теперь она ухаживает за мной.

Носитель Вежи. Союзница поневоле. Сколько иронии в этом мире.

— Сколько я был без сознания? — голос прозвучал хрипло, горло пересохло.

— Почти сутки прошли, — она пододвинула мне деревянный ковш с водой. — Пей понемногу. Тебе нужен покой и много питья.

Я сделал несколько глотков. Прохладная вода привела в чувство.

— Где остальные? Ратибор? Веслава? Алеша? Такшонь?

— Здесь, княже. Все живы, — в голосе Искры прозвучало облегчение. — Ратибор и Такшонь руководят работами в городе. Веслава с частью дружины проверяет окрестности, мало ли кто из печенегов или варягов затаился. Алеша ранен тяжело, но жить будет. Он в соседней комнате отдыхает.

Хорошо. Мои ключевые люди целы. Потери, конечно, были немалые, судя по тому, как закончился штурм. Но костяк команды уцелел. И Ростов взят, и Сфендослав мертв.

Я — Великий князь, теперь это подтвержденный факт.

— Что в городе? — спросил я, пытаясь сесть ровнее.

Тело отозвалось протестующим стоном.

— Спокойно, княже. Насколько может быть спокойно после такого боя, — ответила Искра. — Люди Ратибора разбирают завалы у сгоревшего терема, где был поединок. Укрепляют стены, где проломы. Расставили караулы по всему городу. Патрули ходят. Ростовчане попрятались по домам, но уже начинают выходить. Смотрят настороженно, но открытого недовольства нет. Боятся, наверное. Да и видели они, как ты Сфендослава одолел. И как Курю казнил. Это произвело впечатление.

Вот это правильно. Страх — не лучший фундамент для власти, но на первых порах — самый надежный. Особенно после такой заварухи. Нужно было показать, что хаос закончился, пришел новый порядок.

— Ратибора ко мне позови, — приказал я. — И пусть сразу соберет сведения, что по людям, что по припасам, что по настроениям.

Искра поднялась.

— Сейчас пошлю за ним. А ты лежи. Тебе силы нужны.

Она вышла, тихо притворив за собой дверь. Я остался один на один со своими мыслями и ноющим телом. Вызвал интерфейс Вежи. Цифры баланса перед глазами немного успокаивали: 146 544 очка влияния. Солидный запас, даже после оплаты «Феникса». Ранг «Трибун». Это что-то новое, надо будет потом разобраться, какие бонусы дает. Третий ранг «Берсеркера» — тоже хорошо, в бою пригодится. Достижение «Убийца Носителей». Звучит зловеще, но, видимо, тоже полезная штука в этой большой игре.

Главное, Ростов теперь мой. Город, князь которого был одним из зачинщиков союза против меня. Теперь это мой форпост здесь, на северо-востоке. Но одного Ростова мало. Нужно закрепить успех. Нужно показать всем — и союзникам, и врагам, и просто наблюдающим — что моя власть пришла всерьез и надолго. Слухи о моей победе и, скажем так, быстром восстановлении после смертельных ран наверняка уже поползли по окрестным землям. Кто-то испугается, кто-то не поверит, кто-то начнет искать в этом божественный знак или дьявольское колдовство. В любом случае, это работает на меня. Необычность всегда привлекает внимание и порождает либо трепет, либо желание проверить на прочность. Мне нужно первое.

Дверь отворилась, вошел Ратибор. Выглядел он уставшим. Взглянул на лицо и руки — свежие царапины, одежда в пыли. Боец, одним словом. Не кабинетный стратег.

— Княже! С возвращением, — он подошел, вглядываясь в меня. В его глазах не было удивления — видимо, Искра или кто-то еще уже рассказали ему о моем пробуждении. Была скорее сдержанная радость и деловая озабоченность. — Как ты себя чувствуешь?

— Жить буду, — отмахнулся я. — Лучше докладывай, что у нас тут. Без прикрас.

Ратибор коротко обрисовал ситуацию. Потери после штурма и поединка были ощутимыми, но не критичными. Дружина сохранила боеспособность. Галицкий князь был в строю и рвался помогать. Оружие и доспехи требовали починки. Продовольствия в городе хватало на первое время — склады Сфендослава оказались неплохо заполнены. Главная проблема — настроения горожан и будущее захваченных земель.

— Ростовчане пока тихие, — говорил Ратибор. — Но это затишье. Или смирение. Трудно сказать. Они потеряли своего князя, хотя он их и втянул в эту войну. Они видели нашу силу и любви к нам точно не испытывают. Нужен тот, кто будет держать их в узде, но и не перегнет палку.

— С наместником решим, — я потер лоб. Голова все еще была тяжелой. — Что с пленными? Я имею в виду князей. Которые со Сфендославом в тереме отсиживались.

Ратибор помрачнел.

— Здесь они, княже. Под стражей. Ждут твоей воли. Князь ростовский, муромский и вятичский. Сидят по разным избам, под охраной. Вели себя смирно, когда их брали. Видать, поняли, что проиграли.

Вот он, главный вопрос ближайшего времени. Что делать с этими тремя? Просто казнить? Легко, но глупо. Это настроит против меня их земли, их бояр, их людей. Отпустить? Еще глупее. Они тут же начнут плести новые заговоры. Оставить под стражей? Накладно и бессмысленно. Нужно было неожиданное и эффективное решение. В

— Веди их сюда, Ратибор, — приказал я, устраиваясь поудобнее на лавке. Спина ныла, но сидеть было необходимо. Судить проигравших врагов лежа — не лучший способ показать свою силу. — Посмотрим, что они скажут в свое оправдание. Если вообще скажут.

Ратибор кивнул и вышел. Я остался ждать. В воздухе повисло напряжение. Сейчас решится судьба не только этих троих, но и их княжеств. А значит — и часть будущего моей разрастающейся державы.

Дверь отворилась, пропуская сначала двух дюжих дружинников Ратибора, а следом за ними — троих мужчин.

Князья. Вчерашние хозяева своих земель, союзники моего врага, а теперь — пленники. Их провели в центр комнаты и оставили стоять передо мной. Охрана встала у двери, Ратибор — чуть позади меня.

Я внимательно рассмотрел каждого. Тот, что стоял в центре, был повыше остальных, одет в остатки богатой одежды. Лицо холеное, с тонкими чертами, но сейчас искаженное плохо скрываемым высокомерием. Это, без сомнения, был князь Ростова, хозяин этого самого терема. Справа от него стоял мужчина постарше, кряжистый, с широким, обветренным лицом и цепким взглядом небольших глаз. Одет он был проще, в добротную, но без изысков одежду. Князь Мурома, как подсказал Ратибор. Третий, слева, был моложе ростовского, худощавый, с бегающими глазами и нервными руками, которые он то сжимал, то разжимал. Вятичский князь.

Они молчали, ожидая, что я скажу. Я тоже не спешил, пусть прочувствуют момент. Пусть поймут, что их жизни и будущее их земель сейчас зависят только от меня.

— Ну что, князья? — наконец заговорил я достаточно громко. — Доигрались? Решили против меня пойти, со Сфендославом да с ханом степным дружбу водить? Думали, одолеете? Не вышло. Сфендослав ваш мертв. Куря мертв.

Ростовский князь дернулся, хотел что-то сказать, но муромский бросил на него предостерегающий взгляд, и тот промолчал, гневно засопев. Вятичский вообще смотрел в пол.

— Вы предали Русь, — продолжил я, чуть повысив голос. — Вы привели сюда врагов, снабжали их, пока они грабили и убивали наших людей. Вы поставили свои мелкие обиды и жажду власти выше общего дела. За такое полагается одно — смерть.

Я выдержал паузу, наблюдая за их реакцией. Страх стал заметнее на лицах ростовского и вятичского. Муромский оставался внешне спокойным, лишь желваки заходили на скулах.

— Однако, — я слегка наклонил голову, — я не Сфендослав. И не Куря. Я не упиваюсь кровью ради крови. Я пришел сюда не мстить, а порядок наводить, собирать воедино земли, под одну сильную руку.

Снова молчание. Они явно не понимали, к чему я веду.

— Поэтому я даю вам шанс, — произнес я медленно, чеканя каждое слово. — сохранить жизнь. И даже больше.

Ростовский князь недоверчиво поднял бровь. Муромский чуть прищурился. Вятичский вскинул голову, в глазах мелькнула надежда.

— Вы можете вернуться в свои земли. Но не как независимые князья. А как мои наместники, — объявил я свое решение. — Вы будете править от моего имени. Собирать дань для моей казны. Держать порядок по моим законам.

Я видел, как меняются их лица. Удивление, недоверие, проблеск надежды у вятичского, расчетливый интерес у муромского и плохо скрываемое возмущение у ростовского.

— Условия будут жесткие, — предупредил я. — Срок вам — до конца лета. За это время вы должны: Первое — наладить в своих землях мою денежную систему. Шкурки и прочее отменяются. Только мои деньги — жетоны, обеспеченные казной. Второе — ввести мой свод законов. Никакой отсебятины. Единый порядок для всех земель под моей рукой. Законы получите. Третье — обеспечить бесперебойные поставки в мою казну. Зерно, меха, лес, железо — что у вас там есть. Нормы установим. Четвертое — по первому моему требованию выставлять дружину. Боеспособную, снаряженную. Пятое — принести мне клятву верности. Не формальную, а настоящую. Перед своими боярами и моими людьми. И не здесь, а у себя, в стольных городах. Чтобы все видели и слышали.

Я обвел их взглядом.

— Выполните все условия к сроку — останетесь править как мои наместники. Докажете свою верность и пользу — возможно, получите больше прав со временем. Провалитесь или вздумаете хитрить — пеняйте на себя. Тогда пощады не будет. Ни вам, ни вашим близким. Моя рука достанет вас везде. Это понятно?

Первым заговорил муромский князь.

— Условия твои, княже, тяжелы. Но жизнь дороже. Я правил Муромом долго, и люди мои мне верят. Я смогу наладить то, что ты требуешь. Я согласен стать твоим наместником и принести клятву.

Он говорил спокойно и взвешенно. Я смотрел ему в глаза — там был расчет, но не было откровенной лжи. Судя по нему, он понимал, что это его единственный шанс выжить и сохранить хоть какую-то власть. Прагматик. Такие мне были нужны.

Следом за ним, почти торопливо, заговорил вятичский:

— И я согласен, Великий князь! Клянусь, все исполню! Вятичи — народ непростой, но я найду способ. Я буду служить тебе верой и правдой! Только сохрани жизнь и позволь вернуться!

Этот был явно напуган. Искренности в его словах было меньше, страха — больше. Но страх — тоже хороший мотиватор. Пусть работает, доказывает. Под присмотром он, возможно, и будет полезен.

Оставался ростовский. Он молчал, глядя на меня с нескрываемой ненавистью, лицо багровое.

— А ты что скажешь? — обратился я к нему. — Готов служить тому, кто занял твой терем?

Он вскинул голову, глаза метали молнии.

— Служить тебе? Самозванцу? Выскочке, который пришел из ниоткуда и возомнил себя Великим князем? Да никогда! — выплюнул он. — Мой род правил Ростовом испокон веков! А ты… ты грязь под ногами! Я скорее умру, чем склоню перед тобой голову!

Он явно переоценивал свою значимость в текущей ситуации. Или просто был слишком глуп и горд, чтобы понять реальность. Такая спесь до добра не доводит. Мне такой наместник точно не нужен.

— Что же, твое право, — спокойно ответил я. — Умереть ты всегда успеешь. А пока посидишь подумаешь. В холоде и темноте. Может, гордости поубавится. Ратибор!

Мой верный воевода шагнул вперед.

— Увести этого… бывшего князя. В поруб его. Самый глубокий и сырой, какой найдете. Кормить водой и хлебом. Достаточно, чтобы не умер сразу. Пусть подумает над своим поведением перед казнью.

Двое дружинников шагнули к ростовскому князю. Тот попытался было сопротивляться, закричал что-то проклятия в мой адрес, но его быстро скрутили и поволокли к выходу. Дверь за ним захлопнулась.

Я посмотрел на оставшихся двоих — муромского и вятичского. Они явно были впечатлены быстрой расправой над их недавним союзником.

— Вы свой выбор сделали, — сказал я им. — Надеюсь, он правильный. Завтра получите все указания и деньги. И моих людей, которые проследят за исполнением клятвы у вас на местах. А теперь идите. И помните — до конца лета. Время пошло.

Они поклонились, теперь уже без всякой внутренней борьбы, и быстро вышли под конвоем.

Я остался с Ратибором. Внутри было какое-то удовлетворение. Два новых региона, пусть и на испытательном сроке, но уже под моей рукой. Один упрямец нейтрализован. Теперь нужно было решить, кто будет управлять Ростовом вместо него.

Ратибор молча подождал, пока я переведу дух. Расправа над ростовским князем, пусть и пока бескровная, и жесткие условия для двух других — все это требовало не только воли, но и физических сил, которых у меня после «Феникса» было не так уж много.

— Что с Ростовом, княже? — напомнил он тихо. — Духи говорят, что город без головы — это как тело без души. Беспорядок начнется быстро, если не поставить крепкую руку.

Да, Ростов. Стратегически важный город. Просто бросить его на произвол судьбы или поставить кого-то из своих? Чужака не примут, будут саботировать приказы, ждать удобного момента для бунта. Прежний князь, хоть и был предателем по отношению ко мне, для них был своим. Его заточение в поруб — это одно, а вот чужой правитель — совсем другое.

— Знаю, Ратибор, — я посмотрел на своего воеводу. — Просто так назначать кого-то не хочу. Нужен человек, которого местные хотя бы уважают. И который знает город, торговлю, людей.

— Такого среди наших нет, княже.

— Вот именно. Поэтому, созовем вече.

Ратибор удивленно поднял брови.

— Вече? Ростовское? После всего, что было? Они же…

— А что они? — перебил я. — Боятся нас? Правильно делают. Но страх пройдет, а необходимость жить дальше останется. Пусть сами выберут себе посадника. Из своей среды. Того, кому доверяют. Но править он будет от моего имени и по моим правилам.

Идея была рискованной. Вече могло выбрать скрытого врага. Могло вообще отказаться выбирать, погрузив город в анархию. Но был и плюс: если они сами выберут, то и ответственность за его правление ляжет отчасти на них. Это могло снизить напряжение и дать мне лояльного (или хотя бы контролируемого) управленца, знающего местные реалии. К тому же, это был сильный ход — показать, что я не просто тиран, а готов считаться с местными обычаями, если они не идут вразрез с моими целями.

— Думаешь, пойдут на это? — с сомнением спросил Ратибор.

— А куда они денутся? — я пожал плечами. — Их князь в яме. Город под моей дружиной. Альтернатива — прямой мой наместник или хаос. Выбор небогатый. Объяви им мою волю. Пусть соберутся на площади к полудню. Самые уважаемые люди — бояре, купцы, старшины ремесленных концов. И я выйду к ним.

Ратибор, помедлив секунду, кивнул.

— Будет сделано, княже.

К полудню я, опираясь на руку Такшоня (он подошел незадолго до этого, тоже выглядел неважно после ростовских боев, но держался молодцом), вышел на крыльцо терема. Площадь перед ним была заполнена народом. Не вся, конечно, но собралось несколько сотен человек. В основном мужчины — бородатые, в добротных кафтанах купцы, суровые ремесленники, несколько бояр в дорогих одеждах, державшихся немного особняком. Стояли молча, настороженно глядя на меня и на моих дружинников, полукольцом окруживших крыльцо. Напряжение чувствовалось почти физически.

Я сделал знак, и вперед выступил глашатай, зычным голосом объявивший мою волю: Великий князь Антон, победивший Сфендослава и Курю, освободивший Ростов от их власти (тут я мысленно усмехнулся — формулировка была важна), повелевает ростовчанам избрать из своей среды достойного мужа на должность посадника. Посадник будет править городом от имени Великого князя, блюсти его законы, собирать дань и радеть о процветании Ростова. Прежний князь, виновный в сговоре с врагами Руси, лишен власти и свободы.

По толпе прошел гул. Люди переглядывались, перешептывались. Избрать самим? После того, как их город взяли штурмом, а князя бросили в поруб? Это было неожиданно.

Я дал им время немного прийти в себя, а потом заговорил сам.

— Ростовчане! Я не пришел разорять ваш город. Я пришел установить порядок. Ваш бывший князь выбрал путь предательства и войны — он получил по заслугам. Вы же — простые люди, купцы, ремесленники. Вы хотите торговать, работать, растить детей в мире. Я даю вам этот мир. Но порядок должен быть один на всех моих землях. Мои законы, моя монета, моя власть. Я не ставлю над вами чужака. Выберите сами того, кто будет управлять городом по моей воле. Человека честного, рачительного, которого вы знаете и уважаете. Он будет отвечать передо мной за порядок. Но он будет вашим, ростовским. Выбирайте!

Снова гул, но уже другой — деловой. Люди сбились в кучки, началось обсуждение. Я видел, как спорили бояре, как советовались купцы. Прошло, наверное, часа два. Я терпеливо ждал. Говорят, в Новгороде вече по нескольку дней проходило. Но эти управились быстро. Без мордобоя не обошлось, конечно. Но дружина успокоила особо ретивых.

Наконец, толпа немного расступилась и вперед вышел седовласый, крепкий старик в простом, но добротном суконном кафтане. Лицо у него было морщинистое.

— Великий князь, — заговорил он. — Мы посовещались. Тяжко нам после всего, что случилось. Но город должен жить и порядок нам нужнее раздоров. Мы знаем одного человека, который не боярского рода, но умом и честностью многих превосходит. Купец Микула. Он торговлю знает, счет деньгам ведет исправно, людей не обижает зря. Если твоя воля будет, пусть он станет посадником. Ему мы верим.

Из толпы его поддержали одобрительными возгласами. Я посмотрел на Микулу, которого вывели вперед. Мужчина лет пятидесяти, плотного сложения, с окладистой бородой, в которой уже пробивалась седина. Смотрел он на меня без страха, но и без подобострастия. Спокойно, оценивающе. Хозяйственник. Деловой человек. Не воин, не интриган. Именно такой мне и был нужен. Чтобы городом занимался, а не заговоры плел.

— Хорошо, — кивнул я. — Пусть будет по-вашему. Микула! Подойди.

Купец шагнул вперед, остановился у подножия крыльца.

— Готов ли ты, Микула, служить мне верой и правдой? Готов ли править Ростовом по моим законам, собирать подати в мою казну и держать ответ передо мной за все, что в городе происходит?

Микула посмотрел на меня.

— Готов, княже. Раз люди выбрали, да ты дозволяешь — значит, такова судьба. Постараюсь служить честно. Городу на пользу, тебе — без убытка.

— Тогда прими мою волю, — я протянул руку. — Будь посадником в Ростове. Вот тебе мой наказ: порядок блюди, торговлю развивай, казну пополняй исправно. Законы мои и деньги мои вводи без промедления. Отчет будешь держать передо мной или моим доверенным человеком. Справишься — честь тебе и хвала. Нет — спрошу по всей строгости. Клянись!

Микула положил свою широкую ладонь на мою.

— Клянусь перед тобой, Великий князь, и перед всеми ростовчанами — служить честно и править по справедливости, как ты велел.

Толпа одобрительно зашумела. Дело было сделано. Ростов получил нового правителя, выбранного самими горожанами, но утвержденного мной и обязанного мне служить. Это был хороший компромисс.

И словно в подтверждение правильности моих действий, как только я вернулся в терем, перед глазами вспыхнуло уведомление от Вежи.

[Внимание! Зафиксировано добровольное вхождение территории «Муром» под вашу юрисдикцию на правах наместничества. Статус: Испытательный срок.

Награда: + 20 000 очков влияния.

Лояльность населения региона Муром: +15 (Стартовый уровень)

Внимание! Зафиксировано добровольное вхождение территории «Вятичи» (Системное обозначение: Кордно) под вашу юрисдикцию на правах наместничества. Статус: Испытательный срок.

Награда: + 20 000 очков влияния.

Лояльность населения региона Вятичи: +10 (Стартовый уровень)

Внимание! Зафиксировано назначение лояльного наместника (Микула) в территории «Ростов» путем проведения процедуры Вече. Уровень интеграции территории повышен.

Награда: + 5 000 очков влияния.

Лояльность населения региона Ростов: +20 (Стартовый уровень)]

Итого — плюс 45 000 очков влияния и три важных региона Северо-Восточной Руси, пусть и с оговорками, но под моим контролем. Ростов, Муром, Вятичи. Неплохое приобретение после тяжелой битвы. Внутри шевельнулось чувство удовлетворения. Шаг за шагом, город за городом, земля за землей — я шел к своей цели. Империя строилась. Медленно, с кровью, через предательства и союзы, но строилась. И теперь у меня был крепкий тыл здесь, на востоке.

Я открыл вкладку «Карта». Передо мной развернулась знакомая схема земель — подсвеченные золотистым мои владения. Три новых зеленых пятна на северо-востоке. Моя держава росла. Не абстрактные точки на карте — это были реальные земли, люди, ресурсы.

Красным горели враждебные территории. Польша Мешко на западе, Византия на юге, печенежские степи… И еще несколько независимых или враждебных княжеств внутри самой Руси. Я мысленно провел пальцем по карте, хотя физически лишь смотрел на проекцию перед глазами.

Вот здесь, на западе, рядом с Галичем Такшоня, который теперь мой воевода и даже передал мне права на свое княжество (хотя Оттон Священной Римской Империи имел на него свои виды), виднелись еще три анклава.

Владимир. Сильное княжество, ключ ко многим торговым путям на запад. Туров — южнее, земля дреговичей, тоже не подарок. И Искоростень — столица древлян. Это те, что убили князя Игоря, деда Святослава. Мстительные, дикие, опасные. Княгиня Ольга им жестоко отомстила, но племя выжило, затаилось в своих лесах. И сейчас они были сами по себе. Мощная сила, сидящая занозой совсем недалеко от Киева.

А на юге, за степями, маячила загадочная Тмутаракань. Далекое княжество у Черного и Азовского морей. Я почти ничего о нем не знал, кроме названия. Кто там правит? С кем дружит, с кем воюет? Опасны ли они? Вопросы без ответов. Пока что.

Но главный приз, сердце Руси — Киев — был под моей рукой, вернее, под рукой Добрыни, которого я оставил там с гарнизоном. После моего похода на Новгород и разборок со Сфендославом, Киев оставался моим главным центром силы на юге. Оттуда можно было контролировать Днепр, «путь из варяг в греки», держать в узде соседей.

— Ратибор, — позвал я. Воевода тут же обернулся. — Подойди. И Такшоня позови. Веславу тоже позови, если она вернулась.

Веслава нашлась быстро. Она как раз вернулась из разведки по окрестным лесам — следов бежавших варягов или печенегов не обнаружила. Вошла в комнату — стройная, подтянутая, в своей кожаной броне. Рядом с ней Ратибор казался скалой, она — натянутой тетивой. Мои самые верные и надежные люди. Не считая Степки с Милавой, Добрыни и Алеши, конечно. И, может быть, теперь еще Искры, хотя ей я пока доверял с большой оглядкой.

— Итак, — начал я, когда они подошли. — Ростов наш. Муром и Вятичи — под присмотром. Северо-восток мы закрепили.

Такшонь высказался первым:

— Княже, войско утомлено. Потери есть. Оружие чинить надо. Припасы пополнять. Я бы предложил остаться здесь на некоторое время. Укрепить Ростов как следует, наладить управление в новых землях. Дать людям отдохнуть. Большой поход сейчас начинать — рискованно.

Он был прав, по-своему. Солдатам нужен отдых. Логистика — вещь упрямая. Но время тоже работало против меня.

— А я думаю, медлить нельзя, — возразила Веслава. — Пока слухи о твоей победе над Сфендославом свежие, пока все напуганы — надо ковать железо. Особенно древляне. Они сидят у Киева под боком. Непонятно, что у них на уме. Я бы отправила разведку к Искоростеню. Узнать их силы, их намерения. Может, удастся договориться?

Разведка — это правильно. Древляне — действительно опасные соседи для Киева. Но поход на них сейчас, после тяжелой ростовской кампании?

Я снова посмотрел на карту в интерфейсе. Искоростень… Киев… Они были слишком близко. Оставлять такую угрозу у сердца моих владений было нельзя.

— Такшонь прав, людям нужен отдых, — заявил Ратибор. — Но и Веслава права — древляне опасны.

Я вздохнул.

— Отдыхать будем активно, — сказал я, — Такшонь, займись укреплением Ростова и приведением войска в порядок. Пусть кузнецы работают день и ночь, привлеки посадника. Проверь склады, наладь поставки из Мурома и от вятичей — пусть сразу начинают выполнять условия. Веслава — готовь лазутчиков. Нужна информация по древлянам. Все, что сможешь достать: численность, вожди, настроения, союзы. И по Владимиру с Туровом тоже поспрашивай, но древляне — главные.

Я хотел добавить еще что-то про Киев, про необходимость усилить там гарнизон, связаться с Добрыней, но не успел.

Дверь в комнату распахнулась так резко, что ударилась о стену. На пороге стоял запыхавшийся дружинник из охраны. Лицо его было белым, глаза испуганные.

— Княже! Там… гонец! Из Киева! Еле живой добрался!

Я напрягся. Гонцы обычно не прибывают «еле живыми», если не несут дурных вестей.

— Веди его сюда! Быстро! — приказал я.

Через мгновение в комнату буквально внесли человека. Оборванный, весь в грязи и запекшейся крови, он едва держался на ногах. Один глаз заплыл, рука безвольно висела вдоль тела. Его подвели ко мне, он упал на колени, пытаясь отдышаться.

— Говори! — потребовал я, наклоняясь к нему. — Что случилось? Где Добрыня?

Гонец поднял на меня единственный здоровый глаз. Он пытался что-то сказать, но из горла вырывался лишь хрип. Он смог выдавить из себя несколько слов:

— Княже! Киев пал… Древляне… Они напали внезапно. Добрыня бился, но их было слишком много… Город горит. Добрыню… не знаю… убили, может. Киев захвачен…

Интерлюдия.

За неделю до захвата Ростова. Киев.

Киев встретил Добрыню настороженной тишиной. Великий город, сердце Руси, еще не до конца оправился от недавних потрясений — гибели Святослава, короткого правления Ярополка, затем прихода Антона с его варягами и неясными амбициями, потом ухода Антона на север воевать Новгород. Власть менялась так стремительно, что простые люди предпочитали сидеть тихо, заниматься своими делами и не высовываться. Слухи, один страшнее другого, ползли по Подолу и Горе, будоража умы. То говорили, что Антон разбит под Новгородом, то — что он взял город и идет обратно с несметной ратью карать непокорных. Теперь вот прибыл его доверенный человек, тысяцкий Добрыня, с небольшим отрядом — и снова непонятно, что это сулит Киеву.

Добрыня, спешившись у ворот, прошел по улицам к княжескому терему на Горе. Город жил своей жизнью — скрипели телеги, кричали торговцы на Бабином торжке, стучали молотки в ремесленных мастерских. Но чувствовалась подспудная тревога. Люди провожали его отряд долгими, изучающими взглядами. Он был чужаком, представителем новой, непонятной силы, что утвердилась где-то там, на севере.

В просторной гриднице княжеского терема его уже ждали. За длинным дубовым столом сидел Ярополк Святославич. Единственный оставшийся в живых сын великого воина, теперь он был лишь наместником в городе своего отца, подчиненным невесть откуда взявшемуся Великому князю Антону. Выглядел Ярополк неважно — худ, бледен, под глазами залегли тени. Он старался держаться прямо, сохранять княжеское достоинство, но во всем его облике сквозила усталость и какая-то внутренняя надломленность. Антон знал, что Ярополк — носитель «Вежи», но для Добрыни он был просто сыном Святослава, вынужденным подчиняться силе.

Рядом с Ярополком, чуть позади, стоял Илья Муромец — огромный, широкоплечий, с густой русой бородой и спокойным, но тяжелым взглядом голубых глаз. На поясе — меч внушительных размеров, руки сложены на груди. Он был назначен Ярополком воеводой Киева, и весь его вид говорил о силе, уверенности и готовности защищать своего князя и город. На Добрыню он смотрел без враждебности, но настороженно, как смотрят на незваного гостя, от которого неизвестно чего ждать.

— Здрав будь, княжич Ярополк, — Добрыня поклонился сдержанно, но без подобострастия. — Здрав будь, воевода. Великий князь Антон шлет вам свое слово.

Ярополк медленно поднял на него глаза. Взгляд был усталым.

— Говори, тысяцкий. Мы слушаем.

— Великий князь Антон повелевает, — начал Добрыня, доставая из-за пазухи свернутую в трубку бересту с печатью — скорее для формальности, основные приказы он знал наизусть. — Первое: в Киеве, как и во всех землях под его рукой, вводятся новые деньги. Отныне хождение имеют только посеребряные железные жетоны с клеймом Великого князя. Вот образец. — Он положил на стол тяжелый, грубовато отлитый кругляш с изображением сокола и березовой ветки. — Все расчеты, сбор дани, торговля — только ими. Шкурки, старые гривны серебра из оборота изъять. Кузнецам надлежит немедля наладить чеканку по новому штампу. Серебро для покрытия из казны киевской взять.

Ярополк взял жетон, повертел в руках. Лицо его осталось непроницаемым. Илья Муромец слегка нахмурился, глядя на новую монету. Замена привычных денег всегда вызывала недовольство и у купцов, и у простого люда. Ранее уже присылали гонца с таким указом, но все не до этого было.

— Второе, — продолжил Добрыня, не давая им времени на возражения. — Великий князь приказал срочно наладить производство самострелов. Много самострелов. И не так, как вы привыкли — когда один мастер от начала до конца лук делает. А по-новому. Великий князь назвал это… «завод». — Добрыня чуть запнулся на незнакомом слове, но тут же продолжил увереннее: — Нужно разделить работу. Одни пусть делают только ложа из дерева. Другие — только спусковые крючки из железа. Третьи — тетиву вьют. Четвертые — наконечники для стрел куют. А потом все это вместе собирать. Так дело пойдет в десять раз быстрее. Великий князь сказал, самострелы скоро очень понадобятся. Чертежи и указания, как что делать, я привез. Мастеров толковых найти и за работу!

Илья Муромец слушал про «завод» с откровенным недоумением, даже недоверием. Делать оружие по частям, как горшки лепить? Неслыханно. Оружие требовало души мастера, а не поточной работы. Но он промолчал, только переглянулся с Ярополком. Княжич же медленно кивнул.

— Передай мастерам, — коротко бросил он одному из гридней, стоявших у стены. — Пусть прибудут.

— Третье, и самое важное, — голос Добрыни стал жестче. — Великий князь Антон повелевает немедля собрать большую рать для обороны Киева. Нынешней дружины мало. Нужно призвать на службу всех, кто может держать оружие. Горожан, селян из окрестных погостов. Обучить их ратному делу. Срочно. Потому что враг у ворот.

Ярополк вскинул голову. Илья Муромец выпрямился, рука его легла на эфес меча.

— О каком враге ты говоришь, тысяцкий? Печенеги?

— Хуже, воевода, — Добрыня посмотрел прямо в глаза Илье. — Древляне. Великий князь получил вести — они собирают силы у Искоростеня. Много сил. Готовятся к походу. И цель их, скорее всего, — Киев. Они помнят обиды старые и видят, что город сейчас не так силен, как прежде. Антон приказал готовиться к осаде. Стены укрепить, запасы сделать, и главное — людей собрать. Много людей. Иначе не устоять.

В гриднице повисла тяжелая тишина. Древляне. Это имя вызывало у киевлян плохие воспоминания. Дикие, жестокие лесные воины.

Ярополк помрачнел. Он отвел взгляд, посмотрел куда-то в стену перед собой. На его лице отразилась борьба. Приказы Антона были тяжелы, требовали огромных усилий и ломали привычный уклад. Но предупреждение об угрозе звучало слишком серьезно, чтобы его игнорировать. К тому же, он был связан с Антоном невидимыми узами системы, и ослушаться было чревато.

— Хорошо, тысяцкий, — наконец произнес он глухо. — Приказы Великого князя будут исполнены. Деньги новые введем. Мастеров для самострелов найдем. И людей будем собирать. Киев будет готов встретить врага.

Слово княжича Ярополка было дано, и колесо завертелось. Весть о новой денежной реформе и о грядущем наборе в рать разнеслась по городу мгновенно, порождая толки, споры и недовольство.

Купцы на Подоле роптали. Переход на незнакомые железные жетоны ломал налаженную торговлю, требовал пересчета цен, вызывал недоверие у иногородних партнеров, привыкших к серебру и пушнине. Кто знает, чего стоят эти железки? Сегодня они — деньги, а завтра Великий князь Антон передумает, и что тогда? Но роптали тихо, себе под нос. Гнева нового правителя боялись. Да и дружинники Добрыни и Ильи Муромца зорко следили за порядком на торжищах. Поговаривали, что при надобности на эти жетоны можно взять серебра или иного товара у Великого князя.

Кузнецы в Железной слободе тоже ворчали. Им предстояла двойная работа — и привычные заказы выполнять, и новые деньги чеканить. Ярополк выделил из казны серебро для подкрепления жетонов, как велел Антон, но работы было много, а плата — по новым, непонятным расценкам. К тому же, им принесли чертежи самострельных механизмов и требовали наладить массовое производство каких-то крючков, скоб, рычагов. Мастера привыкли делать вещь целиком, вкладывая душу, а тут — какая-то бездушная штамповка деталей. Скрипя сердце, они взялись за дело.

В столярных и кожевенных мастерских тоже кипела работа — готовили деревянные ложа для самострелов, плели тугие тетивы. Идея Антона о «заводе», разделении труда, приживалась тяжело. Мастера переругивались, путали детали, но понемногу дело двигалось. Добрыня лично контролировал процесс, подгонял, объяснял, порой просто заставлял работать силой своего авторитета, подкрепленного десятком хмурых северных дружинников.

Сам Ярополк погрузился в апатию. Он отдал необходимые распоряжения, но сам почти не вмешивался в происходящее. Большую часть времени проводил в своих покоях, выглядел отстраненным и мрачным. Возможно, его тяготила роль подчиненного наместника в собственном городе. Возможно, сказывалось давление системы «Вежа», о которой Добрыня не знал, но которая наверняка ставила перед Ярополком свои задачи и ограничения. А может, он просто чувствовал приближение беды и не знал, как ее предотвратить.

Добрыня же, получив от Ярополка формальное согласие с головой ушел в главную задачу — сбор и подготовку войска. Он понимал, что времени мало. Если древляне действительно готовят удар, то медлить нельзя ни дня.

Он разослал гонцов по окрестным селам и погостам с княжеским указом о наборе ратников. Одного человека с трех дворов, годного к службе, с собственным оружием, если есть, или с обещанием выдать казенное. За службу полагалось жалованье — новыми железными жетонами, разумеется.

В самом Киеве он устроил смотр имеющейся дружине — и своей, пришедшей с севера, и местной, киевской, подчиненной Илье Муромцу. Результаты были неутешительными. Киевская дружина была невелика, многие опытные воины погибли со Святославом или ушли с другими князьями. Остались в основном ветераны да необстрелянная молодежь. Дисциплина хромала. Добрыня начал с жесткой муштры, гоняя дружинников с утра до вечера.

Набор рекрутов шел тяжело. Киевляне неохотно отпускали сыновей и работников на службу неведомому северному князю против неведомого (а может, и выдуманного, как шептались некоторые) врага. Многие пытались откупиться. Добрыне приходилось действовать жестко.

Постепенно войско начало собираться. На княжеском дворе разбили лагерь для новобранцев. Худые, плохо одетые мужики из сел, городские ремесленники, вчерашние подмастерья — разношерстная толпа, которую предстояло превратить в боеспособную единицу. Добрыня разделил их на десятки и сотни, назначил командиров из своих опытных дружинников и начал обучение. Основы строя, владение копьем, топором, а кто побогаче и мечом, стрельба из лука. Работа шла со скрипом. Люди не привыкли к воинской дисциплине, роптали на тяжелые тренировки и скудную кормежку.

Именно на почве организации войска и начались первые серьезные трения между Добрыней и Ильей Муромцем. Илья, как главный воевода Киева, считал всю военную сферу своей вотчиной. Он привык сам набирать и обучать дружину, подчиненную только ему и княжичу Ярополку. А тут появился тысяцкий, присланный Антоном, и начал командовать, устанавливать свои порядки, муштровать его людей, набирать какую-то новую рать, подчиненную напрямую Великому князю.

Илья не мешал открыто, но его недовольство чувствовалось во всем. Он отдавал приказы своим дружинникам, порой противоречащие указаниям Добрыни. Он скептически отзывался о методах обучения новобранцев. Он оспаривал распределение оружия и припасов. Его люди, чувствуя настроения своего воеводы, тоже относились к Добрыне и его северянам с прохладцей, порой доходило до мелких стычек и ссор.

Добрыня понимал, что такое положение дел недопустимо. Раскол в командовании перед лицом надвигающейся угрозы — это прямой путь к катастрофе. Нужно было расставить точки над «и». Он решил поговорить с Ильей напрямую, а если не поможет — идти к Ярополку и требовать четкого разграничения полномочий. Время поджимало, а внутренние распри съедали драгоценные дни. Конфликт назревал, и Добрыне предстояло его разрешить, пока не стало слишком поздно.

Терпение Добрыни лопнуло на пятый день муштры новобранцев. Он приказал сотне городских ополченцев, которых только вчера поставили в строй, отработать простейший маневр — перестроение из походной колонны в боевую линию, «стену». Учил их сам, показывал, объяснял доходчиво. Но когда он отошел на другой конец плаца, чтобы проверить стрельбу лучников, сотня тут же рассыпалась. Часть мужиков просто бросила тяжелые щиты и копья, усевшись на землю, другие затеяли перебранку. А десятник из старой киевской дружины, приставленный Ильей Муромцем для «помощи» Добрыне, стоял рядом и даже не пытался навести порядок, лишь ухмылялся в бороду.

В тот же день выяснилось, что часть заготовленных для новобранцев кожаных доспехов — простейших курток, усиленных пластинами — куда-то исчезла со склада. Кладовщик, старый служака Ильи, только развел руками — мол, знать не знаю, ведать не ведаю, может, мыши съели. Добрыня понял: это уже не просто недовольство, это тихий саботаж. И исходит он, если не напрямую от Ильи, то с его молчаливого одобрения. Так продолжаться не могло. Каждый потерянный день приближал катастрофу.

Он разыскал Илью на городской стене, у Лядских ворот. Воевода стоял, оперевшись могучими руками на зубчатый парапет, и смотрел вдаль. Рядом с ним застыли несколько его самых верных гридней.

— Воевода, нам нужно поговорить, — подошел Добрыня, его северные дружинники остановились поодаль.

Илья медленно обернулся.

— Я слушаю тебя, тысяцкий.

— То, что происходит — недопустимо, — начал Добрыня без обиняков. — Твои люди мешают подготовке войска. Приказы Великого князя саботируются. Оружие пропадает. Новобранцы остаются без должного присмотра. Это измена или глупость, воевода?

Илья выпрямился. Ростом он был выше Добрыни, шире в плечах, и сейчас казался несокрушимой скалой.

— Мои люди верны Киеву и княжичу Ярополку, — ровным голосом ответил он. — Мы знаем, как защищать этот город. Мы делали это не раз. А твои порядки, тысяцкий, чужды нам. Твоя муштра ломает людей, а не учит. Твои железные деньги никому не нужны. Ты пришел сюда командовать, не зная ни наших обычаев, ни наших воинов.

— Я пришел выполнять приказ Великого князя Антона! — голос Добрыни зазвенел от сдерживаемого гнева. — Приказ защитить Киев от древлян, о которых предупредил Великий князь! И я назначен им тысяцким, чтобы собрать и подготовить войско для этой цели! А ты, воевода Киева, должен мне в этом помогать, а не палки в колеса ставить! Твоя задача — держать стены и порядок в городе. Моя — собрать новую рать! И пока я здесь по воле Великого князя, моя воля в этом деле — закон!

Илья усмехнулся.

— Великий князь твой далеко, тысяцкий. А мы здесь. И слушаем нашего князя Ярополка. Если он прикажет мне подчиняться тебе во всем — я подчинюсь. Но пока такого приказа не было. А лезть в дела моей дружины и командовать моими людьми я тебе не позволю.

Добрыня понял, что разговор бесполезен. Илья стоял на своем, опираясь на авторитет Ярополка и свою собственную силу и популярность в городе. Нужно было идти к княжичу.

— Хорошо, воевода. Раз так — пойдем к княжичу Ярополку. И пусть он решит, чей приказ важнее — твой или Великого князя Антона.

Он резко развернулся и зашагал прочь со стены, не оборачиваясь. Илья мгновение помедлил, а затем, бросив короткий приказ своим гридням оставаться на стене, двинулся следом. Его тяжелая поступь отдавалась по деревянному настилу стены.

Они вошли в гридницу княжеского терема почти одновременно. Ярополк сидел там же, за столом, разбирая какие-то бумаги с пожилым бородатым дьяком. Увидев вошедших — мрачного Добрыню и грозного Илью — он поднял голову, и на его лице отразилась усталость и досада. Он явно не хотел этого противостояния.

— Что случилось? — спросил он тихо.

— Княжич, — начал Добрыня первым. — Я исполняю волю Великого князя Антона — готовлю Киев к обороне от древлян. Но воевода Илья и его люди чинят мне препятствия. Мои приказы по набору и обучению нового войска не выполняются. Я требую от воеводы Ильи не вмешиваться в мои дела и оказывать полное содействие в подготовке обороны! Иначе мы не успеем подготовиться и город падет!

Ярополк перевел взгляд на Илью. Вся его фигура выражала несогласие и упрямство.

— Илья? Что скажешь?

— Скажу, княжич, что этот тысяцкий хочет командовать всеми, — прогудел Илья. — Он муштрует людей до полусмерти, вводит непонятные порядки. Дружина ропщет. Горожане недовольны. Я отвечаю за оборону Киева перед тобой. И я не могу позволить чужаку развалить то, что есть. Пусть занимается своими новобранцами, если Великий князь так велел. Но не лезет к моей дружине и не указывает мне, как защищать город.

Ярополк вздохнул. Он оказался меж двух огней. С одной стороны — верный, могучий, любимый народом воевода Илья. С другой — приказ могущественного Великого князя Антона, носителя Вежи, ослушаться которого было смертельно опасно. И реальная угроза со стороны древлян, о которой предупредил Антон.

— Илья, — начал Ярополк медленно, тщательно подбирая слова. — Ты верный мой воевода, и я ценю твою службу. Но… Великий князь Антон правит теперь Русью. Его слово — закон. И он предупредил нас об опасности. Добрыня прибыл сюда по его прямому приказу — собрать новую рать и подготовить город к возможной осаде. — Ярополк посмотрел на Добрыню. — Тысяцкий, твои полномочия подтверждаю. Ты отвечаешь за сбор, обучение и командование новым войском, собранным по указу Великого князя. — Он снова повернулся к Илье. — А ты, воевода, отвечаешь за старую дружину, порядок в городе и оборону стен. Но ты обязан оказывать тысяцкому Добрыне всяческое содействие в выполнении приказа Великого князя. Не мешать ему. Помогать, если потребуется. Это ясно?

Илья Муромец стоял неподвижно. Желваки заходили у него на скулах. Он молча смотрел на Ярополка, потом перевел тяжелый взгляд на Добрыню. В его глазах не было покорности. Но приказа князя он ослушаться не мог.

— Ясно, княжич, — глухо произнес он.

Затем он резко повернулся и, не говоря больше ни слова, вышел из гридницы, хлопнув тяжелой дверью.

Добрыня проводил его взглядом. Формально он добился своего. Его власть была подтверждена. Обида и недоверие Ильи остались. И в решающий момент это могло сыграть роковую роль. Теперь нужно было работать вдвое усерднее, надеясь только на себя и на своих людей.

Илья Муромец, подчинившись прямому приказу княжича, больше не вступал в открытую конфронтацию, но его холодное молчание и подчеркнутое невмешательство были красноречивее любых слов. Его люди следовали примеру своего воеводы — приказы Добрыни выполняли неохотно, смотрели на северян исподлобья, а на новобранцев — с откровенным презрением.

Добрыня понимал, что в случае реальной опасности на людей Ильи можно будет рассчитывать лишь отчасти. Они будут защищать своего воеводу, своего княжича, свои дома, но сражаться плечом к плечу с «антоновскими» — вряд ли. Он удвоил усилия, пытаясь в оставшиеся дни сколотить из разношерстных новобранцев хоть какое-то подобие боеспособного войска.

Дни летели в бешеной гонке со временем. С утра до ночи на княжеском дворе и на пустырях у городских стен шла муштра. Добрыня и его верные северные дружинники гоняли сотни новобранцев, обучая их держать строй, рубиться мечом, колоть копьем. Получалось плохо. Мужики были неловкими, пугливыми, плохо понимали команды. Оружие держали неумело.

Одновременно он торопил ремесленников. Первые партии новых железных жетонов уже пошли в оборот, вызывая сумятицу на рынках. Важнее были самострелы. Мастера понемногу осваивали «заводской» метод Антона. На сборочных столах появлялись первые готовые изделия — тяжелые, неуклюжие на вид, при этом способные метать короткие болты с убойной силой. Добрыня лично испытал несколько образцов — били они мощно и точно. Жаль только, что готовых самострелов было еще слишком мало, чтобы вооружить хотя бы часть защитников стен.

Он пытался наладить систему караулов на стенах, расставить дозоры, усилить посты у ворот. Но и здесь натыкался на тихое сопротивление людей Ильи, которые считали стены своей зоной ответственности и неохотно пускали туда чужаков.

Он чувствовал себя словно в осаде внутри города, который должен был защищать.

Добрыня посылал небольшие разведгруппы в сторону Искоростеня, но они либо возвращались ни с чем, не рискуя углубляться в дремучие леса, либо не возвращались вовсе.

Ночь опустилась на Киев внезапно, после душного, тревожного дня. Город затих, погрузившись в сон. Лишь на стенах перекликались немногочисленные караульные да лаяли где-то собаки. Добрыня долго не мог уснуть, ворочался на жесткой лавке в отведенной ему комнате в тереме. Плохие предчувствия сдавливали грудь. Он встал, подошел к окну. Луны не было, только звезды тускло мерцали в вышине. Внизу раскинулся спящий город. Казалось, ничто не предвещает беды.

И в этот момент тишину разорвал дикий, многоголосый вой. Он донесся не с одной стороны, а словно со всех сразу, из темноты, окружавшей городские стены. За воем последовали звуки боевых рогов — низкие, утробные, от которых стыла кровь в жилах.

— Тревога! Враги! — закричали на стенах.

Добрыня мгновенно выскочил из комнаты, на ходу запахивая кафтан и хватая меч. Во дворе уже метались разбуженные дружинники, слышались испуганные крики, ржание лошадей.

— На стены! Быстро! Занять свои места! — командовал Добрыня, пытаясь перекричать шум.

Он выбежал на стену. Картина, открывшаяся ему, была страшной. Со всех сторон к стенам катилась темная лавина — тысячи людей, вооруженных копьями, топорами, дубинами. Древляне. Они не стали долго осаждать город, они сразу пошли на штурм, надеясь на внезапность и численное превосходство. Лестницы уже приставляли к стенам, первые нападающие карабкались вверх.

Защитники — и люди Добрыни, и дружинники Ильи — отвечали стрелами, сбрасывали камни, рубили тех, кто добирался до верха. Закипел яростный бой. Крики раненых, лязг оружия, боевые кличи смешались в оглушительный рев.

Добрыня сам бросился в гущу схватки, рубя направо и налево древлян, пытавшихся взобраться на стену. Рядом сражались его верные северяне. Он искал глазами Илью, но не видел его. Где воевода? Держит ли он оборону на другом участке?

И тут, сквозь шум боя, до него донеслись новые крики, полные ужаса и отчаяния, но уже не со стен, а снизу, из города:

— Ворота! Ворота открыты! Враги в городе!

Как открыты? Кто открыл? Добрыня посмотрел вниз, в сторону Подола. Там уже бушевало пламя — горели дома. И оттуда неслись крики и шум битвы. Потом он услышал то же самое со стороны Копырева конца. И от Лядских ворот.

Не одни ворота. Все главные ворота Киева были распахнуты.

Предательство.

Страшное, чудовищное, тотальное предательство. Кто-то внутри города, имеющий доступ ко всем воротам, открыл их врагу. Это не мог быть один человек. Это был заговор.

Оборона стен потеряла смысл. Орды древлян уже вливались в город через распахнутые ворота, заливая улицы, убивая всех на своем пути. Защитники на стенах оказались в ловушке — враги были и снаружи, и внутри. Кто-то пытался пробиться вниз, в город, чтобы спасти семьи, кто-то прыгал со стен, разбиваясь насмерть.

Добрыня видел, как рушится все, что он пытался построить и гибнет город, который он должен был защитить. Он не успел. Не смог. Не разглядел змею, притаившуюся на груди Киева. Ярополк? Илья? Кто-то из бояр? Или все вместе? Сейчас это было уже не важно.

Вокруг него редела горстка его дружинников. Древляне лезли на стену со всех сторон, их было все больше. Они уже не встречали серьезного сопротивления. Добрыня отбивался отчаянно, меч его сверкал в свете пожаров, обагряясь кровью врагов.

Враги смыкали кольцо. Он видел их перекошенные от ярости лица, горящие злобой глаза. Он сражался до последнего. Удар тяжелой дубины пришелся по щиту, выбив его из руки. Острие копья пронзило плечо. Он пошатнулся, но устоял.

— Сплоховал я, княже Антон… — прошептал он пересохшими губами, глядя в багровое от пожаров небо. — Не углядел предателя…

Новый удар сзади сбил его с ног. Он упал на окровавленные доски стены, и последнее, что он увидел — это десятки врагов, навалившихся на него со всех сторон.

Конец интерлюдии.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Русь. Строительство империи 5