Фридрих и Анна и после замужества жили в Петербурге, находясь фактически на содержании русского правительства, и только в 1727 году (после смерти Императрицы Екатерины I) вынуждены были покинуть Россию и отбыть в столицу Гольштинии город Киль. Там 10 (21) февраля 1728 года у них и родился сын, которого нарекли Карлом-Петером в честь Карла XII и Петра I. Мать Карла-Петера Анна Петровна[3] умерла через несколько недель [4 (15) мая 1728], и внук Петра I, крещенный по лютеранскому обряду, рос и воспитывался в немецкой среде, не умея даже разговаривать по-русски. В 1739 году, после смерти отца, он наследовал титул герцога Гольштейн-Готторпского. После воцарения в России его тетки – Императрицы Елизаветы Петровны – жизнь его изменилась невероятным образом.

Карла-Петера привезли в Петербург 5 февраля 1742 года, начали усиленно обучать русскому языку, крестили по православному обряду с именем Петра Федоровича, а 7 ноября 1742 года объявили наследником престола. Но он так и не стал в полной мере русским, а церковные православные службы всегда воспринимал с явным индифферентизмом. Немецкое лютеранское воспитание давало о себе знать до самой гибели этого внука Петра I.

Император Петр I.

Литография М. Тюлева. 1852

Петр Федорович имел несколько пристрастий. Главное и очевидное: преклонение перед прусским Королем Фридрихом II, прозванным Великим (1712–1786, Король с 1740 года). Фридрихом тогда восхищались многие и не только в пределах Германии. Он создал дееспособное государственное управление, сильную и прекрасно организованную армию и способствовал культурному и хозяйственному развитию Пруссии. Король по своему интеллектуальному уровню превосходил большинство коронованных особ в Европе, написал несколько философских и литературных произведений, принесших ему общеевропейскую славу. «Философ на троне» вел регулярную переписку с Вольтером, и самый известный французский вольнодумец настолько проникся симпатией к Королю, что в 1750–1753 годах проживал в Потсдаме в качестве гостя Фридриха.

Король Фридрих знал о том, что в далекой России наследник Престола является его симпатизантом. Умный и расчетливый, он прекрасно понимал, что это обстоятельство сможет принесли несомненные выгоды дорогой Пруссии. И внук Петра I действительно оказался спасителем своего кумира, в чем Фридрих узрел «руку Провидения».

В ходе начавшейся в 1756 году так называемой Семилетней войны армия Пруссии одержала ряд военных побед над австрийцами и французами. Когда же в мае 1757 года в военную кампанию за гегемонию в центральной Европе вступила Россия, то положение стало меняться не в пользу Пруссии. В январе 1758 года русские войска взяли Кёнигсберг, и Восточная Пруссия была включена в состав Российской Империи. В ходе дальнейших военных действий «непобедимая» прусская армия была фактически разбита, и в конце сентября 1760 года русские войска вошли в Берлин. «Фридрих Великий» бежал и стал задумываться о самоубийстве.

Нежданное спасение к Фридриху пришло из России. 25 декабря 1761 года (5 января 1762 года) умирает Императрица Елизавета, и на престол государства Российского восходит Петр Федорович под именем Петра III. Он сразу же прекращает военные действия и возвращает Пруссии все отвоеванные территории без всякой компенсации. Мало того, Петр Федорович в своем восторженном восхищении пошел дальше: распорядился ввести в русской армии прусский мундир. Вполне понятно, что прусские пристрастия, превращавшиеся в направления государственной политики, не могли принести ему симпатий в России.

Графиня Елизавета Романовна Воронцова.

Гравюра XIX в.

Второй очевидной «слабостью» Петра III являлась русская княжна Елизавета Романовна Воронцова (1739–1792), которая стала особенно близка сердцу Петра Федоровича в последние годы его жизни. Она была дочерью генерал-аншефа и сенатора князя Романа Илларионовича Воронцова (1707–1783) и доводилась родной сестрой Екатерине Романовне Дашковой (1743–1810), получившей известность сначала в качестве ярой сторонницы Екатерины II, активно способствовавшей ее воцарению, а затем прославившейся в роли президента Российской академии наук. Привязанность Петра Федоровича к «любезной Лизавете» была так сильна, что когда его свергли с престола, то он просил свою жену – заговорщицу Екатерину II только о двух милостях: не разлучать с Елизаветой и не лишать любимой скрипки, на которой он играл каждый день с великим усердием.

Жену Петру Федоровичу подыскала Императрица Елизавета. Она остановила свой монарший взор на принцессе Софии-Фредерике-Августе Ангальт-Цербстской, которая родилась на севере Германии в городе Штеттин 21 апреля (2 мая) 1729 года. Ее отец – князь Ангальт-Цербстский Христиан-Август (1690–1747), дослужившийся до генерала на прусской службе, исполнял обязанности коменданта города Штеттина. Мать – урожденная герцогиня Гольштейн-Готторпская Иоганна-Елизавета (1712–1760). Таким образом, София приходилась Петру Федоровичу троюродной сестрой по матери.

Принцесса Ангальт-Цербстская вместе с матерью прибыла в Петербург в феврале 1744 года и быстро завоевала сердце Императрицы Елизаветы. Она нашла, что девушка умна, скромна, воспитанна. К тому же ее рекомендовал прусский Король Фридрих, мнение которого в тот период Елизавета весьма ценила. Выбор был сделан: 26 июня 1744 года принцесса приняла православие с именем Екатерины Алексеевны. Прошел год, и 21 августа 1745 года в Санкт-Петербурге состоялось венчание и пышная свадьба наследника престола Петра Федоровича и «благоверной Великой княгини» Екатерины Алексеевны. К этому времени мужу исполнилось семнадцать лет, а жене – шестнадцать.

Императрица Екатерина II.

Художник В. Эриксен. Вторая пол. XVIII в.

Известно доподлинно, что Петр Федорович искренне любил свою тетку – Императрицу Елизавету, которую называл «матерью». Свою родную мать он не знал и не помнил, отца потерял весьма рано и был фактически лишен родительской любви и ласки. Его воспитателем был прямой до грубости гофмаршал Брюммер, который не заботился о духовном и интеллектуальном развитии своего подопечного. Главное – сделать из него примерного унтер-офицера. В детстве Петр знал и розги, и подзатыльники, и стояние в углу «на горохе», и голод, и холод.

Тетушка же Елизавета дарила Петру нерастраченные материнские чувства, что вызывало отклик в душе юного Цесаревича. Императрица баловала его, осыпала подарками, и бывший гольштинский герцог, когда они бывали вместе, ластился к ней, за что она называла его «котенком». Сам «котенок» не стеснялся своей привязанности и первое слово, которое он научился произносить без акцента, было «матушка», адресованное тетке-благодетельнице.

Вообще Петр Федорович был всегда искренним человеком, не умевшим «играть на публику», чем очень вредил себе в глазах окружающих. Зато искусством лицедейства в полной мере владела его супруга Екатерина, обольстившая немалое число людей своим «обхождением». Умная, расчетливая и талантливая, она сумела блистательно «сыграть жизнь», и за внешней маской многие современники, да и потомки, так и не смогли разглядеть ее истинный облик.

Трудно даже сказать, когда, в какие периоды и моменты своей бурной биографии она была подлинной. Неизвестно, в какой степени она «расслаблялась» в альковах, со всеми своими фаворитами… В этот заповедный мирок Екатерины никто из посторонних допущен не был, и никто не оставил никаких «записок» и «мемуаров». На официальной же арене доминировали позы, фразы и жесты, которые сегодня могли быть одними, а назавтра – совершенно другими. Мастерством перевоплощения Екатерина II владела в совершенстве. Она была воистину великой актрисой…

Императрица Елизавета была весьма недовольна своим племянником, точнее говоря, его публичным поведением. Петр Федорович не оправдывал ее надежд, за несколько лет так и не став в полной мере русским. В семнадцать лет все еще продолжал играть оловянными солдатиками в войну, но что еще ужасней, весьма критически отзывался и о России, и о русских, а на церковных службах вел себя предосудительно. Болтал, передразнивал священников, хихикал и ухмылялся при церковных таинствах.

Для Елизаветы, которую в народе величали «церкволюбивой», подобное поведение представлялось недопустимым. Она пыталась влиять на племянника, делала ему наставления и замечания, но этого воспитательного воздействия хватало ненадолго.

После свадьбы Петра и Екатерины новая семья фактически так и не сложилась. Это был династический брак, один из самых (если не самый) несчастливых в истории рода Романовых. Любви не было, и она, вопреки надеждам Елизаветы, так и не приходила. Каждый из супругов жил своей жизнью, порой с трудом вынося другого. Русская поговорка «стерпится – слюбится» в данном случае не сработала. Петр отдавался собственным интересам: тетка разрешила ему в 1755 году пригласить контингент пруссаков, и он с упоением занимался с ними маршевой и караульной службой. Еще к числу любимых занятий относилась игра на скрипке, охота, дружеские пирушки, а в последние годы – любовь к Елизавете Воронцовой.

Екатерина же «играла по правилам»: была учтива, любезна, демонстрируя почтительное отношение к церковным обрядам, хорошо зная, что неуважение к православию недопустимо и таким путем в России, кроме нелюбви и презрения, ничего иного заслужить невозможно. Она на публике была подчеркнуто, даже нарочито, «благочестивой», прекрасно понимая, что русские простят многое, но никогда не простят неуважения к своим святыням и обрядам.

Конечно, она была умна, можно даже сказать – изощренно умна, и умела использовать людей в своих интересах, которые часто совпадали с интересами России. В этом заключалась сила мастерства Екатерины II. В понятиях нашего времени ее с полным правом можно было бы назвать архиталантливым «топ-менеджером». Она умела подбирать способный «персонал» и управлять им.

В качестве Великой княгини Екатерина многие годы жила двойной жизнью: тихая, смиренная на публике и совершенно другая за кулисами. Она ни на один день не переставала работать «в свою пользу». Нет, планы династического переворота она не обсуждала и, во всяком случае, не вела по этому поводу переписку. Но «общественное мнение» относительно порочности и умственной ущербности своего супруга она создавала весьма искусно.

В своих «Записках» Екатерина II потом с обескураживающей откровенностью признавалась, что во имя роста своей популярности она не гнушалась ничем: «И в торжественных собраниях, и на простых сходбищах и вечеринках я подходила к старушкам, садилась подле них, спрашивала об их здоровье… терпеливо слушала бесконечные их рассказы, сама спрашивала их советов в разных делах, потом искренне их благодарила. Я узнавала, как зовут их мосек, болонок, попугаев; знала, когда которая из этих барынь именинница. В этот день являлся к ней мой камердинер, поздравлял ее от моего имени и подносил цветы и плоды из ораниенбаумских оранжерей. Не прошло двух лет, как самая жаркая похвала моему уму и сердцу послышалась со всех сторон и разлилась по всей России. Этим простым и невинным образом составила я себе громкую славу, и, когда зашла речь о занятии Русского Престола, очутилось на моей стороне значительное большинство».

Последние два года жизни Императрица Елизавета постоянно болела, и было ясно, что ее кончина не за горами. А дальше? Дальше надо было творить будущее, и Екатерина его творила. Если учесть, что «общественное мнение» для середины XVIII века определялось по сути дела разговорами и настроениями в нескольких столичных дворцах, в кругу русской знати, то человеку умному, да к тому же наделенному актерским дарованием, такому как Екатерина, удалось без особо труда заиметь там немало симпатизантов.

Княгиня Екатерина Романовна Дашкова.

Художник Д. Г. Левицкий. 1784

Здесь самое время остановиться на одном известном случае екатерининского обольщения. Речь идет о Екатерине Романовне Дашковой[4], урожденной Воронцовой, о которой ранее упоминалось как о младшей сестре Елизаветы Романовны – возлюбленной Петра III. После общения и бесед с Екатериной Дашковой в 1770 году французский философ Дени Дидро написал, что «княгиня Дашкова любит искусства и науки, она разбирается в людях и знает нужды своего отечества». Может быть, к этому времени она и «научилась разбираться в людях», но в молодости она безоглядно отдавалась симпатиям и антипатиям. И главной ее тогдашней «симпатией» стала Великая княгиня Екатерина, за которую юная девица Воронцова готова была пожертвовать жизнью.

В своих «Записках», которые княгиня Дашкова написала на склоне лет, она подробно изложила историю своих отношений с Екатериной. К тому времени давно уже не было в живых всех участников дворцового переворота, который в июне 1762 года привел к власти Екатерину, переворота, активным участником которого была сама княгиня. Прошло более сорока лет после тех событий. Екатерина Романовна, научившаяся «разбираться в людях», узрела уже некоторые «пятна» на короне Екатерины II, но тем не менее для нее не подлежали сомнению блеск и величие этого образа. Она все еще была уверена, что свержение Петра III было «делом спасения России», дистанцируя Екатерину II от факта гнусного убийства Императора, который, напомним, являлся крестным отцом самой княгини Воронцовой-Дашковой! Для княгини 28 июня – день свержения с престола внука Петра I Императора Петра III – навсегда остался «самым славным и достопамятным днем для моей родины»[5].

Дашкова познакомилась с Великой княгиней Екатериной осенью 1758 года: ей только минуло пятнадцать, а Великой же княгине было уже почти тридцать. Разница в возрасте как будто не имела значения, и Екатерина Романовна с упоением вспоминала, как они беседовали о литературе, естественно, о французской, потому что ни о какой другой ни та ни другая собеседница не знали и не подозревали. «Великая княгиня осыпала меня своими милостями и пленила меня своим разговором. Возвышенность ее мыслей, знания, которыми она обладала, запечатлели ее образ в моем сердце и в моем уме, снабдившем ее всеми атрибутами, присущими богато одаренным натурам», – с умилением писала Дашкова через десятилетия.

Так как муж Екатерины Романовны князь Дашков был полковником лейб-гвардии Преображенского полка, командиром которого был наследник Великий князь Петр Федорович, то встречи жен офицеров, так называемых полковых дам, с командиром делались неизбежными. К тому же Дашкова происходила из знатной, приближенной к трону семьи, что неминуемо создавало условия для таких встреч. Дашкова горела желанием общаться с Великой княгиней Екатериной, но при этом старалась уклоняться от встреч с Великим князем. Это носило вызывающий характер, и Петр Федорович выражал пожелание своей крестной дочери, чтобы при встречах она была больше с ним, чем с Великой княгиней. Увещевания не производили на Дашкову никакого впечатления. Она была очарована и пленена Екатериной, не желая ни видеть, ни слышать ее супруга.

Простая и восторженная девушка, полная сентиментальных чувств и возвышенных устремлений, создала себе кумира, не желая замечать ничего, что хоть как-то могло поколебать это фанатическое чувство. Ее крестный отец, знавший свою супругу достаточно хорошо, старался предупредить заблуждения юности, призывал смотреть на мир без розовых шор на глазах. Однажды он прямо сказало княгине Дашковой: «Помните, что благоразумнее иметь дело с такими простаками, как мы, чем с великими умами, которые, выжав весь сок из лимона, выбрасывают его вон». Приведя эту сентенцию, Дашкова заметила, что она «знает источник», откуда она исходила, и этим ограничилась. А ведь Петр Федорович был совершенно прав. Но княгине и на старости лет никак не хотелось признать, что она фактически оказалась тем самым «лимоном», которым Екатерина II пользовалась по мере надобности и по своему усмотрению.

Дашкова имела стойкое чувство неприятия и Петра Федоровича, и всей его компании, украшением которой была ее старшая сестра Елизавета Воронцова. Ее влекло к Екатерине, которую она воспринимала в качестве своей задушевной подруги, не зная и не понимая, что та была не способна на «задушевность». Молодая и романтическая княгиня Дашкова была нужна ей, чтобы распространять в высшем свете угодные ей, Екатерине, настроения. И Дашкова их распространяла, неизменно восхищаясь «умом и тонким вкусом» своей старшей конфидентки.

Дашкова, конечно, полностью отвергала причастность Екатерины к убийству Петра III, называла разговоры об этом «грязной клеветой!» Но Дашкова прекрасно знала и то, что если Екатерина не причастна к самому акту в Ропше, то она ведь этот акт одобрила, поскольку никто не был наказан и даже следствия не проводилось. Значит, хоть и опосредованно, но Екатерина II к убийцам присоединилась. Действительно, что же расследовать, если Петр умер от «приступа геморроя»…

Горькое разочарование случилось уже после переворота 28 июня 1762 года, когда Екатерина захватила трон. На следующий день в императорском дворце Дашкова явилась свидетелем отвратительной сцены, которую на первых порах ей трудно было объяснить. Отправляясь в очередной раз теперь уже к Государыне Екатерине, она в одной из ближних комнат «увидела Григория Орлова, лежащего на канапе и вскрывавшего толстые пакеты», присланные на имя Монарха. Екатерина Романовна немедленно спросила, что он делает, и получила спокойный ответ: «Императрица повелела мне открыть их». Это было шокирующее зрелище. Вскоре Дашкова узнала, что у Екатерины давно уже была любовная связь с Григорием, связь, о которой «ее лучшая подруга» ничего не подозревала.

Григорий Григорьевич Орлов.

Гравюра по картине Ф. С. Рокотова. Ок. 1762–1763

Не знала юная Дашкова, что Екатерина уже давно «крутит амуры» с Григорием Григорьевичем Орловым[6] (1734–1783), плохо образованным и дурно воспитанным сыном новгородского губернатора, отличавшимся чрезвычайной нахрапистостью и бесцеремонностью. Несколько лет несведущая Дашкова и не подозревала, что ее «богиня» Екатерина, такая умная и деликатная, которая так благопристойно вела себя на людях, а в храме вообще являла образец настоящей русской богомолки, что называется, не остыв еще от исповеди и причастия, стремглав неслась в свои покои и падала в объятия почти вечно полупьяного Григория Орлова. Да уж, действительно, тут была «бездна вкуса» и «такта», которые так импонировали княгине Дашковой[7].

Род дворян Орловых не был титулованным и не принадлежал к числу богатых. При Императрице Анне Иоанновне генерал-майор Григорий Иванович Орлов был назначен новгородским губернатором. Женат он был на Лукерье Ивановне Зиновьевой, от брака с которой имел шестерых сыновей: Ивана, Григория, Алексея, Федора, Михаила и Владимира. Кроме Михаила, умершего в малолетстве, все остальные служили в гвардии и были в числе активных участников переворота 1762 года. Это стало для них «золотым» выигрышным билетом. Орловы по воле Екатерины II сделались магнатами, получили графские титулы и заняли ведущие посты в системе государственного управления.

Екатерина настолько увлеклась Григорием Орловым, что первое время после воцарения была готова выйти за него замуж. Весть об этом как громом поразила весь придворный мир и вызвала столь бурную протестную реакцию, что Екатерина отступила. Став Императрицей, Екатерина эту интимную связь особо уже и не скрывала. Раньше же ей надо было таиться.

11 апреля 1762 года она родила от Григория Орлова сына Алексея Григорьевича, получившего «по высочайшему повелению» фамилию Бобринский (1762–1813). И вообще, вся эта история похожа на детективный роман.

Екатерина умело скрывала свою беременность до самого конца; несколько недель, ссылаясь на болезнь, не выходила из своих покоев. Счастье и спасение ее состояло в том, что Петр Федорович нисколько не интересовался здоровьем Екатерины и ее не навещал.

Когда же настало время рожать, то преданный Екатерине гардеробмейстер В. Г. Шкурин поджег свой петербургский дом. Петр III, который всегда выезжал на тушение пожаров, не остался в стороне и на этот раз. И пока Император тушил пожар, Императрица родила в Зимнем дворце младенца, которого немедленно унесли и скрыли. Когда вернулся Император, то ему доложили, что в покоях Императрицы происходит какая-то непонятная суета. Петр III немедленно туда направился, но Екатерина нашла в себе силы через час после родов встретить супруга уже одетой и с невинным выражением лица.

Когда к власти пришел Павел I[8], то он признал родство с Алексеем Бобринским и в 1796 году пожаловал графский титул своему незаконнорожденному сводному брату. Алексей Бобринский стал родоначальником известного позже графского рода.

Существует предположение, что Императрица, помимо связи с Григорием Орловым, имела интимные отношения и с его младшим братом Алексеем (1735–1807), главнокомандующим с 1770 года флотом и после победы над турецким флотом при Чесме получившим фамилию графа Орлова-Чесменского. От связи с Екатериной родился сын Александр Алексеевич (1763–1808), носивший фамилию Чесменского.

Любовный список Екатерины велик, в нем значатся разные имена, но среди общепризнанных «ночных любезников» фигурирует двенадцать человек. Вот их полный состав с указанием лет альковной близости. С. В. Салтыков (1752–1754), граф Ст. – А. Понятовский (1755–1758), граф Г. Г. Орлов (1760–1772), А. С. Васильчиков (1772–1774), князь Г. А. Потемкин (1774–1776), П. В. Завадовский (1776–1777), С. Г. Зорич (1777–1778), И. Н. Римский-Корсаков (1778–1779), А. Д. Ланской (1779–1784), А. П. Ермолов (1785–1786), граф А. М. Дмитриев-Мамонов (1786–1789), князь А. П. Зубов (1789–1796).

Платон Александрович Зубов.

Кабинетка-репродукция. Фотограф А. М. Лушев. 1870

Некоторые из фаворитов делили альков с Екатериной многие годы. Здесь на самом первом месте находился граф Г. Г. Орлов. Другие же, получив щедрые подношения, чины и награды, исчезали навсегда из дворцовых покоев всего через несколько месяцев, например, С. Г. Зорич (1745–1799).

Екатерина, как правило, выбирала любовников из числа лиц значительно ее моложе. Исключение составляли только Николай Иванович Салтыков (1736–1816, моложе на семь лет) и граф Станислав Понятовский (1732–1798, моложе на три года). Почти все остальные принадлежали и вовсе к другим поколениям. Некоторые годились ей по возрасту не только в сыновья, но и во внуки. Граф А. М. Дмитриев-Мамонов (1768–1803) был моложе на тридцать девять лет, граф П. А. Зубов (1767–1822) – на тридцать восемь. Лишь один из числа фаворитов превратился в крупную государственную фигуру – Г. А. Потемкин (1739–1791). Все остальные ничем примечательным на государственной ниве не отличились.

Фике (таково было прозвище будущей Императрицы в родительском доме) тайно встречалась с любовниками лишь до той поры, пока не пришла к власти. Дальше начался откровенный, ничем не прикрытый кураж похоти. Теперь Екатерина уже никого не боялась и ничего не стеснялась. Фавориты не просто делили ложе, но и выступали на первых ролях во всех дворцовых церемониях, занимали виднейшие места на царских трапезах, «принимали к рассмотрению» дела и ходатайства различных лиц. Екатерина как будто специально игнорировала все нормы морали, все древние традиции устроения обихода царского дома.

Возле каждого фаворита тут же образовывалась группа прихвостней и лизоблюдов, своего рода «ближний круг», с мнением которого вынуждены были считаться все прочие придворные и люди, занимавшие видные государственные должности. Сама Екатерина не стеснялась выражать на публике симпатии каждому своему очередному протеже, совершенно не интересуясь мнением окружающих. Дело доходило до вопиющих случаев, которые все пиетисты Екатерины, как правило, обходят стороной.

Чего только стоила история с «последней любовью» Императрицы – графом Платоном Зубовым. Надменный, самодовольный и умственно ограниченный, он вел себя по-царски. Обливая презрением всех, кто ему не нравился, за трапезами и на вечерах у Императрицы он говорил глупости, не стесняясь никого. Никто не перечил, никто не перебивал враля и фанфарона, потому все знали – к нему благоволит Императрица.

Опьяненная похотью, старая Екатерина ничего не хотела слышать и знать, что противоречило ее мнению. Она уже настолько вознеслась над миром, что можно вполне уверенно говорить о психическом расстройстве, именуемом «манией величия», которой в последние годы жизни Екатерина II явно страдала. Она хотела сделать из «дорогого Платоши» крупного государственного деятеля, такого, каким был умерший Григорий Потемкин. Она поручала Зубову разные государственные дела, интересовалась его мнением на собраниях сановников, но все было напрасно. Не было ни «мнения», ни дел. Платона Зубова занимали куда более личные «важные проблемы»: как уложены локоны на его парике, какое впечатление произвели бриллиантовые пряжки на туфлях, как смотрятся его новые золотые пуговицы на камзоле.

Екатерина всей жалкой никчемности интересов ее «шер ами» как будто и не замечала. Она осыпала его дарами и пожалованиями, которых другие не получали и за десятки лет беспорочной службы. Уже после первого интимного вечера с Императрицей 21 июня 1789 года на третий день ему было пожаловано 10 000 рублей и перстень с портретом Государыни. Это было только начало. В 1791 году двадцатипятилетний Зубов становится шефом Кавалергардского полка, затем полковником, адъютантом Ее Величества и генерал-майором. Далее больше…

Генерал-адъютант, генерал от артиллерии, Екатеринославский и Таврический генерал-губернатор, командующий Черноморским флотом. А в 1793 году Зубов получает графский титул, а чуть позже австрийский Император Иосиф II возводит Зубова и трех его братьев в княжеское достоинство Священной Римской Империи. К концу царствования Екатерины Зубов имел тринадцать государственных должностей и практически не исполнял ни одной!

Екатерина подарила своему любимцу, умевшему уверить старую обрюзгшую женщину, что «она не потеряла девичьей свежести», огромные земельные владения и более тридцати тысяч крепостных крестьян.

В 1795 году Зубов выдвигает фантастический план: завоевать Персию и весь Восток до Тибета, а затем начать поход для завоевания Константинополя. Екатерина Великая этот безумный план без колебаний одобрила, а начавшаяся вскоре война с Персией привела государственные финансы России в полное расстройство и деморализовало армию.

Не достигнув и тридцати лет, Платон Зубов мог уверенно говорить, что «жизнь состоялась». Однако наступил ноябрь 1796 года, и последовал крах. Павел Петрович изгнал Зубова со всех должностей и запретил тому показываться в столицах. Лишь в конце 1800 года Император явил великодушие: Зубову было разрешено вернуться в Петербург, где он, его братья Валериан (1771–1804), Николай (1763–1805) и сестра О. А. Жеребцова (1766–1849) сделались активными участниками заговора с целью свержения Императора Павла.

Павел Петрович практически на протяжении всей своей жизни наблюдать мог разнузданный маскарад фаворитов. Зрелище было невыносимым, нетерпимым, но он ничего не мог сделать. Особенно омерзительными были отношения матери с Платоном Зубовым, которого она прилюдно обнимала, ласково гладила по голове, называя «черноволосым любимым чадом». И это при живом сыне и при взрослых внуках! Никто никогда не узнал и не написал о том, скольких душевных мук стоило Павлу Петровичу созерцание всего этого непотребства на протяжении тридцати с лишним лет. Известно только, что он стыдился свой распутной матери, а Зимний дворец ненавидел всеми фибрами души. Там все было пропитано и пронизано развратом, и он серьезно думал о том, чтобы превратить дворец из царской резиденции в казармы лейб-гвардии. Но не превратил, не успел…

После воцарения Екатерины при дворе возобладали фривольные нравы. Это была нескончаемая череда демонстрации увлечений, «амурных историй», а проще говоря – похоти. Эту атмосферу «свободы нравов» повелительница России специально не насаждала, но и не препятствовала ей. Ведь когда все кругом погрязли в увлечениях, в адюльтерах и пороке, то и собственная развратность уже не казалась вызывающей. Волей-неволей Павлу Петровичу с ранних пор приходилось не только наблюдать происходящее со стороны, но и не раз общаться с некоторыми из «объектов» увлечения матушки. Особенно это было непереносимо в детстве, когда он не мог отказать, не имел права уклониться, так как сам себе не принадлежал.

Екатерина явно хотела вовлечь сына в круг общения фаворитов. Нечего ему сидеть сиднем за французской энциклопедией и за европейскими романами. Какие мысли у него там в голове бродят – одному Богу известно. Пусть он лучше уж начнет ухаживать, волочиться за молоденькими барышнями, которых было немало среди фрейлин.

Ему еще не было и двенадцати лет, когда Григорий Орлов взял на себя обязанности «амурного» поводыря. Он водил его в комнаты фрейлин на верхнем этаже Зимнего дворца, пренебрегая смущением и девиц, и Великого князя. Он все время допытывался у Павла, какая ему особенно понравилась. Мальчик терялся, лепетал что-то нечленораздельное, а Григорий Орлов без всякого стеснения рассказывал, что в «его возрасте он испытывал страсть льва».

Не отставала от своего фаворита и матушка, которая возила Павла в Смольный женский монастырь, а потом допытывалась, какая ему девушка понравилась и не хочет ли он жениться?

Это насаждение чувственности не прошло бесследно: в одиннадцать лет у него появилась «любезная», которая «час от часу более пленяет». Имя ее стало быстро известно. Это была Вера Николаевна Чоглокова – круглая сирота, которую Екатерина взяла к себе в качестве фрейлины. Очевидно, именно ей Павел Петрович посвятил стихи, которые дошли до наших дней.

Я смысл и остроту всему предпочитаю,На свете прелестей нет больше для меня.Тебя, любезная, за то я обожаю,Что блещешь, остроту с красой соединяя…

Порошин[9] – воспитатель Цесаревича – записал один эпизод, касающийся как раз увлечений юного сердца. «Шутя говорили, что приспело время Государю Великому князю жениться. Краснел он и от стыдливости из угла в угол изволил бегать; наконец, изволил сказать: “Как я женюсь, то жену свою очень любить стану и ревнив буду. Рог мне иметь крайне не хочется. Да то беда, что я очень резв, намедни слышал я, что таких рог и не чувствует тот, кто их носит”. Смеялись много о сей его заботливости».

Семен Андреевич Порошин.

Гравюра. Ок. 1769

Мальчику еще нет и двенадцати лет, а он формулирует ту философию семейной жизни, которую будет исповедовать до конца дней. Любовь его к женщине – всегда искренняя, восторженная, полная, рыцарская – не раз будет подвергаться испытаниям. Он узнает на своем веку и измену, и предательство со стороны той, которую боготворит, и груз «рог» ему тоже придется ощутить…

Бракосочетание состоялось 29 сентября 1773 года в Казанской церкви Петербурга. Свадьба была отмечена пышными торжествами, продолжавшимися в столице двенадцать дней.

После женитьбы Павел Петрович заметно изменился: он стал более мягким и открытым, его глаза светились теперь радостью, а на публике он блистал красноречием и уже не искал уединения. Будучи рыцарем по натуре, он поклонялся любимой женщине как его литературный герой Дон Кихот. Павел не видел в Наталье никаких недостатков и при каждом случае всем рассказывал о ее добросердечии, воспитанности и уме.

Примечательно, что Екатерина, которая инстинктивно отвергала и отторгала все, что было дорого и любо сыну, и здесь осталась верной самой себе. Первоначальная симпатия к невестке быстро сошла на нет. И уже через несколько месяцев после брака сына она признавалась своему конфиденту барону Фридриху Гримму:

«Великая княгиня постоянно больна, да и как же ей не быть больной? Все у этой дамы доведено до крайности. Если она гуляет пешком, то двадцать верст, если танцует, то двадцать контрдансов и столько же менуэтов; чтобы избегнуть жары в комнатах, их вовсе не топят; если кто-нибудь трет себе лицо льдом, то все тело становится лицом; одним словом – середина очень далека от нас… до сих пор нет ни добродушия, ни осторожности, ни благоразумия во всем этом, и Бог знает, что из этого будет, так как никого не слушают и все хотят делать по-своему».

Первоначально Императрица была уверена, что тихая простушка из Дармштадта останется робкой и послушной, но она оказалась своенравной, скрытной и упрямой – в точности как Павел. Екатерина с этим не могла смириться, и к невестке у нее появилось чувство, близкое к неприязни, хотя внешне все выглядело благопристойно, а вся подноготная отношений вскрылась позже.

Семейная идиллия Цесаревича длилась недолго: всего полтора года. Потом случилась катастрофа, нанесшая страшный удар моральным принципам Павла Петровича и приведшая его чуть ли не на грань помешательства. Это была трагедия воистину шекспировского масштаба, которую Шильдер обозначил как «приговор судьбы».

С начала 1776 года уже все при дворе знали: Цесаревич и Цесаревна ждут прибавления семейства. Весной Цесаревна должна произвести на свет потомство. Долгожданные, но трагические события начали разворачиваться в Зимнем дворце 10 апреля. Их подробно описала Екатерина II в письме московскому генерал-губернатору князю М. Н. Волконскому. Это самое полное и подробное изложение, дошедшее до наших дней, а потому здесь уместна обширная цитата.

«Великий князь в Фоминое воскресенье[14] по утру, в четвертом часу, пришел ко мне и объявил мне, что Великая княгиня мучится с полуночи; но как муки были не сильные, то мешкали меня будить. Я встала и пошла к ней и нашла ее в порядочном состоянии и пробыла у ней до десяти часов утра, и, видя, что она еще имеет не прямые муки, пошли одеваться и паки к ней возвратилась в 12 часов. К вечеру мука была так сильна, что всякую минуту ожидали ее разрешения. И тут при ней, окромя самой лучшей в городе бабки, графини Катерины Михайловны Румянцевой, ее камер-фрау, Великого князя и меня, никого не было; лекарь и доктор ее были в передней.

Ночь вся прошла и боли были переменные со сном: иногда вставала, иногда ложилась, как ей угодно было. Другой день паки проводили мы таким же образом, но уже призван был Круз и Тоде (придворные врачи. – А. Б.), коих советов следовала бабка, но без успеха оставалась наша благая надежда… В среду Тоде допущен был, но ничего не мог поделать. Дитя был уже мертв, но кости оставались в одинаковом положении. В четверг Великая княгиня была исповедана, приобщена и маслом соборована, а в пятницу предала Богу душу. Я и Великий князь все пятеро суток и день и ночь безвыходно у нее были.

По кончине, при открытии тела, оказалось, что Великая княгиня с детства была повреждена, что спинная кость не токмо была такова S, но часть та, коя должна быть выгнута, была воткнута и лежала дитяти на затылке; что кости имели четыре дюйма в окружности и не могли раздвинуться, а дитя в плечах имел до девяти дюймов… Скорбь моя велика, но, предавшись в волю Божию, теперь надо помышлять о награде потери».

Кончина Натальи Алексеевны случилась 15 апреля 1776 года. Уже в последние дни она рассказала, что еще в детстве у нее обнаружилось искривление позвоночника.

Мальчик, которого так желала Императрица, погиб вместе с матерью.

Было бы большим упрощением в данном случае обвинять Екатерину II в бездушии. Она действительно проводила много часов у постели Великой княгини и как женщина не могла не сопереживать несчастной. Однако Екатерина была не только женщиной и матерью, но в первую очередь – Императрицей, которой оставалась все двадцать четыре часа в сутки. Потому политические и династические интересы никогда не предавались забвению. Поэтому она и обмолвилась в письме к князю Волконскому, что «надо помышлять» о восполнении потери.

Екатерина не умела проигрывать, а неудачи никогда не являлись поводом для уныния. Да, она не получила внука, а раз так, то необходима новая попытка.

Для Цесаревича смерть любимой супруги стала крушением мира. Екатерине же Павел был нужен живым и здоровым, так как на нем лежала миссия нового деторождения, и, чтобы вернуть его из мира трагической отрешенности, из состояния рыданий и стенаний, «дорогая маменька» решила «открыть глаза» сыну на истинный облик покойной супруги.

Это была одна из великих подлостей матери по отношению к сыну.

Сохранились «Записки» князя Ф. Н. Голицына[15] (1751–1827) – одного из блестяще образованных русских аристократов, снискавшего себе известность в качестве куратора Московского университета. В 70-е годы XVIII века Федор Голицын только начинал свою служебную карьеру и в тайны закулисной придворной жизни лично посвящен не был. Но его родственники занимали заметные роли при дворе и в государственном управлении. Например, его дядя граф Иван Иванович Шувалов (1727–1797), был фаворитом Императрицы Елизаветы Петровны и потом не потерял своего влияния. Федор Голицын принадлежал к самому высокому кругу российской аристократии, где хорошо знали все придворные «диспозиции».

Так вот, в своих «Записках» князь привел некоторые обстоятельства, сопутствующие смерти Натальи Алексеевны.

«Что случилось при сем печальном происшествии с графом Андреем Кирилловичем Разумовским, достойно примечания. Он находился беспрестанно при Его Императорском Высочестве и, по силе его милости, Великая княгиня его также очень жаловала. В самый день ее кончины Императрица за благо рассудить изволила и увезла с собой Великого князя в Царское Село, дабы его отдались от сего трогательного позорища».

У Голицына соседствуют понятия, казалось бы, совсем не имеющие отношения к трагедии: «Разумовский» и «позорище». Далее говорится о том, что граф после смерти Натальи Алексеевны был удостоен немилости Императрицы и выслан в Ревель.

Разумовский был любимцем Павла Петровича, его ближайшим другом и тяжело переживал смерть Цесаревны. Не стесняясь, рыдал и чуть ли не сходил с ума от горя. За такое, конечно же, не наказывают и уж тем более не ссылают. Правда, немилость была недолгой. Вскоре молодого графа вернули, и Екатерина назначала его на важные дипломатические посты: посланником в Неаполь, Копенгаген, Стокгольм и в Вену. Крушение карьеры Разумовского произошло после восшествия на престол Павла I: он был отозван из Вены и сослан в свое родовое имение без права выезда. Павел Петрович не простил страшного предательства, которое совершил некогда его ближайший друг.

Разумовский являлся любовником Натальи Алексеевны, и существует предположение, что симпатия между ними возникла еще в тот момент, когда граф сопровождал принцессу Вильгельмину из Любека в Ревель на борту пакетбота «Быстрый».

Разумовский как состоявший при особе Павла Петровича имел возможность постоянно встречаться с Вильгельминой-Натальей, а с осени 1774 года, по особому распоряжению Екатерины II, ему дозволено было проживать в Зимнем дворце. Некоторые биографы Павла I даже утверждали, что Павел, Наталья и Разумовский олицетворяли классический любовный треугольник, что это был «брак втроем»[16].

Подобные категорические утверждения ничем не подтверждены. Самое же главное – не отсутствие «документов»: тайные адюльтеры всегда плохо «документируются», а порой не «документируются» совсем. В данном случае необходимо особо подчеркнуть, что Павел Петрович как человек чести и долга никогда бы не смог вынести супружеской неверности.

Скорее всего, опьяненный любовью, целиком отдавшийся рыцарскому почитанию свой «Дульцинеи», он просто не видел скрытую сторону жизни своей любимой. Но кто не мог не знать об этом, так это Екатерина II, имевшая обширный штат соглядатаев.

Фактически все придворные служащие, все караульные, все были или по факту, или потенциально ее осведомителями. Во дворце не бывает настоящих тайн. Это жизнь в стеклянном тереме, где за каждой дверью, в каждом коридоре, на каждой лестнице пребывает некто, готовый донести тайно увиденное и ненароком услышанное до слуха Повелительницы России, тем более если такое сообщение ей будет интересно. А все знали, что слухи о жизни Цесаревича и его времяпрепровождении Императрицу всегда живо занимали.

Естественно, что подобные явления не документировались, и во всей вышеуказанной истории доминируют только предположения и догадки.

Согласно самой распространенной версии, Екатерина в день смерти Натальи увезла Павла в Царское и там представила ему любовную переписку между покойной и графом Разумовским. Якобы эти письма были найдены в будуаре покойной в отдельной шкатулке. Если это так, то, значит, Вильгельмина-Наталья была женщиной совсем небольшого ума. Хранить подобные компрометирующие документы в доме, где все подвластно оку свекрови – на такое могло решиться существо безрассудное или попросту глупое. Дошедшие же свидетельства той поры рисуют Наталью Алексеевну совершенно иначе.

Никаких отпечатков этой переписки, если она и существовала, до наших дней не сохранилось. Бытует утверждение, что Екатерина знала об интимной связи своей невестки и якобы «предупреждала» письменно и устно сына Павла о «недопустимой близости» его друга и Натальи.

Опять же тут все строится неизвестно на каких основаниях. Если бы Екатерина знала и хотела прекратить сложившуюся связь, то достаточно было бы лишь одного слова, чтобы Разумовский не только навсегда покинул дворцовые пределы, но и, что называется, на пушечный выстрел к ним больше никогда бы не приближался. Дружеские чувства сына тут не играли никакой роли, она так поступала не раз и до этой истории, и после нее. Между тем Разумовский сохранял свое положение и даже получил право проживать в императорской резиденции.

Можно только догадываться о потрясении, испытанном Павлом при извести о смерти Натальи и всей непристойной любовной истории, которая вослед выплеснулась наружу. Он был дважды предан – женой и другом. Он, который с ранних пор стремился и к настоящей дружбе, и высокой любви. Как после этого можно верить людям, кому после этого можно верить? Ведь было даже непонятно, от кого был умерший во чреве матери ребенок.

Горе и потрясение Павла были так велики, что он не поехал даже на похороны.

Великая княгиня Наталья Алексеевна была похоронена 26 апреля 1776 года в Александро-Невской лавре в присутствии Екатерины II и графа А. К. Разумовского, которому Императрица «предписала» там быть.

На следующий день Разумовский получил «высочайшее повеление» покинуть Петербург…

Общеизвестно, что любые мемуары всегда субъективны. Впечатления и представления последующего времени неизбежно влияют на описание предшествующего, неизбежно ретушируют его. Но многие мемуаристы все-таки стремятся придать правдоподобность ушедшему, демонстрируют нарочитую объективность. Графиня Головина была не из числа таковых. Она фиксировала свои реминисценции на закате жизни, когда главных действующих лиц уже не было в живых. Однако графиня, к тому времени став католичкой и порвав фактически все связи с Россией, не нашла в себе сил подняться над страстями и пристрастиями давно минувших лет. Она ни разу не упомянула о позиции Екатерины II по отношению к Павлу, не привела ни одного ее высказывания в адрес сына, однако пересыпала свои воспоминания множеством эпизодов-анекдотов, рисующих Павла Петровича и всех близких к нему лиц в самом непривлекательном свете.

Графиня Варвара Николаевна Головина.

Художник Э. Виже-Лебрен. 1797–1800

В потоке ее тенденциозных измышлений порой встречаются и неожиданные откровения: «Великого князя Павла Петровича было легче обмануть, чем кого-нибудь другого. Его характер, все более и более недоверчивый, оказался очень удобен для тех, кто хотел погубить его». И здесь графиня на первое место ставила… жену – Марию Федоровну. Супругу Павла, обладавшую различными достоинствами и явными недоставками, можно обвинять в чем угодно, но только не в коварных намерениях. Она всегда, невзирая на все перепады супружеских отношений, любила Павла и оставалась верна его светлой памяти многие годы и после убийства.

Головина, отмечая недоверчивость Павла, не объяснила причину этого качества, а она – на поверхности. Всю свою жизнь, начиная с первых сознательных лет, он встречал и видел вокруг только принуждение, ложь и предательство, и главным лицом этого мира насилия и лицемерия, его инспиратором была мать – Императрица Екатерина II. И кто бы в таких условиях мог сохранить доверчивость и открытость? Никто.

Отношения с Екатериной Нелидовой у Павла Петровича никогда не носили плотского характера. Это была преданная и чистая дружба, дружба высокая, а со стороны Павла – рыцарская. Он так ей дорожил, что летом 1788 года, отправляясь на войну со Швецией, адресовал Нелидовой записку на клочке бумаги: «Знайте, что, умирая, я буду думать о Вас».

К чести Павла Петровича, следует добавить, что при всем своем душевном увлечении Нелидовой, он никогда не позволил себе как-то унижать или третировать супругу: его отношение всегда оставалось уважительным, и он всегда высоко оценивал женские добродетели Марии Федоровны. Но ее мир тихого «немецкого» благополучия, ее растворенность в повседневных вещах и заботах надолго не занимали Павла. Она была настолько покорна мужу, что даже беседы никакой не получалось. Жена не умела спорить, выдвигать и отстаивать собственные взгляды и идеи. Нелидова же могла, и с ней было интересно.

В своих «Записках» командир эскадрона Конного полка Николай Александрович Саблуков (1776–1848)[25], по долгу службы проведший немало лет рядом с Павлом Петровичем, отметил одну важную черту личности Императора: «В характере Павла было истинное благородство и великодушие, и хотя он был ревнив к власти, но презирал те лица, которые слишком подчинялись его воле в ущерб истине и справедливости, а уважал тех, которые, для того чтобы защитить невинного, бесстрашно противились вспышкам его гнева». К числу таковых людей относилась и Екатерина Ивановна Нелидова.

Князь Александр Борисович Куракин.

Гравюра. XIX в.

В начале 1790 года, когда Павел Петрович вернулся из Финляндии с полей военных баталий со Швецией, он тяжело простудился, и его здоровье висело на волоске. Сам он уже думал, что наступил его последний земной час, и в этот час он решил вступиться за честь Нелидовой, которую в высшем свете Петербурга третировали как его «любовницу». Павел обратился с мольбой к Императрице, и это одно из самых проникновенных посланий Павла Петровича, свидетельствующее о высоте его душевных устремлений.

«Мне надлежит совершить пред Вами, Государыня, торжественный акт, как пред Царицею моею и матерью, акт, предписываемый моею совестью пред Богом и людьми; мне надлежит оправдать невинное лицо, которое могло бы пострадать, хотя бы негласно, из-за меня. Я видел, как злоба выставляла себя судьею и хотела дать ложные толкования связи, исключительно дружеской, возникшей между мадемуазель Нелидовой и мною. Относительно этой связи клянусь тем Судилищем, пред Которым мы все должны явиться, что мы предстанем пред Ним с совестью, свободной от всякого упрека, как за себя, так и за других. Зачем я не могу засвидетельствовать этого ценою моей крови? Свидетельствую о том, прощаясь с жизнью. Клянусь еще раз всем, что есть священного. Клянусь торжественно и свидетельствую, что нас соединяла дружба священная и нежная, но невинная и чистая. Свидетель тому Бог».

История не сохранила данных о том, как Екатерина II отнеслась к этой исповеди сына. Если бы она хотела, то скажи хоть единое слово в поддержку этой дружбы, и злобная сплетня если бы и не умерла, то приутихла. Однако мать такого слова не сказала, и мемуары ее клевретки Головиной это вполне удостоверяют.

В какой-то момент Марию Федоровну начало заботить систематическое и долгое общение супруга с фрейлиной. Он проводил с ней по несколько часов тет-а-тет и в вечерних беседах в своем кабине, и на дневных прогулках. Какая бы супруга могла спокойно взирать на подобное? Мария начала подозревать Нелидову в далеко идущих замыслах. Перед ней вставал зловещий образ мадам де Ментенон, портреты и бюсты которой она видела в Версале.

В начале 1782 года в письме Сергею Ивановичу Плещееву (1752–1802), с которым Мария поддерживала теплые дружеские отношения со времени своего прибытия в Россию, она излила горести сердца.

«Вы будете смеяться над моей мыслью, но мне кажется, что при каждых моих родах[26] Нелидова, зная, как они бывают у меня трудны и что они могут быть для меня гибельны, всякий раз надеется, что она сделается вслед за тем второй мадам де Ментенон. Поэтому, друг мой, приготовьтесь почтительно целовать у ней руку и особенно займитесь Вашей физиономией: чтобы она не нашла в этом почтении насмешки или злобы».

Конечно, в Марии Федоровне говорило уязвленное женское самолюбие, лишь обострявшееся состоянием беременности. Никаких властных амбиций Нелидова не проявляла, что, впрочем, не помешало Цесаревне напрямую обратиться за помощью к Императрице. Этот свой шаг она не согласовало с Павлом, что не прибавило его к ней расположения.

Екатерина могла торжествовать. Наконец-то она добилась роли арбитра во внутрисемейной жизни Павла: это единственная сфера, куда ранее доступ ей был закрыт. Цесаревна умоляла Императрицу удалить Нелидову и получила урок «царской мудрости». Она подвела невестку к зеркалу и изрекла: «Посмотри, какая ты красавица, а соперница твоя мелкий монстр; перестань кручиниться и будь уверена в своих прелестях». Нелидова осталась фрейлиной при Малом дворе еще на несколько месяцев.

Павел Петрович в силу своего бурного темперамента не мог долго выносить укоры и сетования жены, но особенно ее конспирации с матерью. Весной 1792 года он имел бурное объяснение с Марией Федоровной, а затем покинул Петербург и уехал в Гатчину. Это была первая серьезная размолвка в их семейной жизни. Теперь уже у Нелидовой не оставалось никакого выбора; она должна была удалиться, так как почти все бросали ей упреки в разрушении счастливого семейного союза. Через две неделе после рождения у Марии Федоровны дочери Ольги, 25 июня, Екатерина Нелидова подала Императрице прошение об отставке и дозволении поселиться на жительство в Смольном монастыре. Павел Петрович воспринял поступок своего друга как страшное огорчение и умолил Нелидову взять прошение обратно. В свою очередь, Мария Федоровна увидела в этом поступке только «комедию».

Сохранилось письмо Александра Куракина, которое он отправил Павлу Петровичу из своей саратовской ссылки после получения известия об уходе Нелидовой. «Новость, которую Вы изволили сообщить мне, мой дорогой повелитель, – писал князь, – озадачила меня. Возможно ли, чтобы наша приятельница, после стольких опытов нашей дружбы и Вашей доверенности, дозволила себе возыметь намерение Вас покинуть? И как она могла при этом решиться на представление письма Императрице, без Вашего ведома? Мне знакомы ее ум и чувствительность, а чем более я думаю, тем понятней для меня причины, столь внезапно побудившие ее к тому. Во всяком случае я рад, что дело не состоялось и что Вы не испытали неудовольствия лишиться общества, к которому привыкли».

Нелидова всей душой была предана Павлу Петровичу. Он был единственный человек на свете, ради которого она готова была пожертвовать жизнью. Но таковая жертва не требовалась. Требовалось же совсем иное: присутствовать на каждодневном испытании чувств, ума и самообладания. Нелидова имела развитое чувство собственного достоинства, а это заведомо делало ее персоной малопригодной для придворной жизни.

Павел Петрович ей доверял. Это была единственная причина, удерживавшая Екатерину Ивановну на фрейлинской службе. Но с некоторых пор она стала замечать, что ее дорогой друг начинал спорить с ней по пустякам, не хотел слушать никаких суждений, не совпадавших с его собственными. Нелидова была снисходительной; она слишком хорошо знала, в атмосфере какого невероятного напряжения ему приходилось существовать каждодневно многие годы. Она сама эта видела и понимала всю глубину человеческой трагедии, которую олицетворял ее «дорогой друг».

Однако любая снисходительность имеет свои пределы. Нелидова совершенно не хотела превращаться в придворную «куклу для битья». Она прекрасно знала клевету, которой окружили ее имя в Петербурге. Она не придавала ей значения, поскольку сердце ее не было замутнено неправдой, ум – интригами. Самое же главное: ей доверял тот, кого она чтила беспредельно, тот, чей образ для нее навсегда запечатлелся в портрете благородного рыцаря. Она тяжело переживала, когда нарушилось многолетнее взаимное молчаливое взаимопонимание. Князю Куракину в начале 1793 года признавалась в письме: «Различные сцены, которые происходят у меня пред глазами, для меня так непонятны, что я вижу, что сердце этого человека – лабиринт для меня. Я не сделаю ничего, чем бы я боялась скомпрометировать своих друзей, но я решилась, и даю в том клятву пред Богом, сделать вторую попытку удалиться от Двора».

Клятва перед Богом – самая высшая и непреложная клятва из всех возможных. Для Нелидовой, которая принадлежала Вере Христовой всем сердцем и всем помышлением, выбор был уже окончательным. Она поняла, что Павлу ее душевная привязанность не требуется, а Мария Федоровна вообще воспринимала ее с холодной отстраненностью. А при таких условиях находиться каждый день в кругу семьи, где ты не чувствуешь к себе расположения, было непереносимо.

В сентябре 1793 года Нелидова подала просьбу об отставке, которая была принята Императрицей. Ей было выплачено значительное денежное вознаграждение, назначена пожизненная пенсия, и она получила право жить при Смольном институте, где прошли годы детства и юности.

Павел Петрович вначале был категорически против отставки, но поняв, что решение бесповоротно и уже санкционировано Императрицей, смирился. Нелидова сообщала Куракину: «Друг наш (Павел), я не могу отрицать этого, был чрезвычайно взволнован и огорчен моим поступком и особенно его успехом в более сильной степени, чем я желала бы видеть это… (но) теперь он несравненно спокойней». Цесаревич выдвинул два условия-просьбы, которые Нелидова приняла: во‑первых, часто бывать у него в Петербурге и, во‑вторых, гостить у него летом в Гатчине и Павловске.

Поступок Нелидовой открыл глаза и Марии Федоровне, и она резко изменила свои былые представления, начав воспринимать бывшую свою фрейлину не как хитроумную «мадам де Ментенон», а как преданного друга семьи, которых у них с Павлом было совсем немного. В конце концов от удаления Нелидовой выиграли третьи лица, а совсем не Мария Федоровна.

Граф Николай Петрович Шереметев.

Гравюра Дж. Уокера. 1799

Отношения между Павлом Петровичем и Нелидовой не завершились после ее удаления в Смольный. Лето 1794 года она провела с великокняжеской четой в Павловске. Мария Федоровна приняла ее теперь с большим расположением, хотя ее все время волновала мысль, как это воспримут при Большом дворе. Она вообще считала, что по отношению к Императрице следует придерживаться только одной линии поведения: покорность, покорность и еще раз покорность.

Павел Петрович так не считал и не находил нужным безропотно сносить укоры и притеснения. Его в этом целиком поддерживала и Екатерина Нелидова, уверенная, что Цесаревич имеет право на собственное мнение, имеет право иметь особую точку зрения. Именно в этом Мария Федоровна и усматривала теперь главную опасность. Как писала она Плещееву в 1794 году: «Настоящее жестоко, но будущее внушает мне ужас, потому что, если мужа моего постигнет несчастье, то не он один подвергнется ему, но и я вместе с ним». Однако Мария Федоровна не могла не признать, что Нелидова умеет умиротворяюще влиять на Павла в минуты его гнева.

Отношения между двумя женщинами еще более укрепились после восшествия на престол Павла Петровича. Император не забыл своего друга и пригласил ее на жительство в Зимний дворец, где специально для нее были оборудованы апартаменты, много лет потом носившие название «Нелидовских». Екатерина Ивановна уклонилась от переезда, оставшись жить в своем Смольном убежище, но теперь она оказалась в центре интереса столичной публики. О ней стали говорить как о «всемогущей фаворитке», к которой наведывается «сам Император»! В начале декабря 1796 года Император впервые вместе со свитой посетил старого друга. Еще раньше, 12 ноября, Мария Федоровна была назначена «начальствовать воспитательным обществом благородных девиц», и помощником ей стала Нелидова. Они превратились в верных подруг – и уже навсегда.

Придворный врач Джон-Самуэль («Иван Самойлович») Роджерсон (1741–1823)[27] сообщал русскому послу в Лондоне графу С. М. Воронцову в середине декабря 1796 года: «Вам приятно будет узнать, что мир и согласие царствуют в Императорском семействе. Императрица, которая, без сомнения, есть самая добродетельная женщина в мире, пользуется влиянием, но не злоупотребляет им. Она занята тем, что делает добро. Она часто ездит в Смольный монастырь, который вверен ее попечениям. Она прилагает все старания, чтобы побудить мадмуазель Нелидову возвратиться ко Двору, но та до настоящего времени остается непоколебимою в этом отношении. Девица эта ведет себя таким образом, что возбуждает всеобщее удивление и почтение: она изредка появляется на придворные обеды, но не хочет ни во что вмешиваться, хотя ей ни в чем не было бы отказа».

Нелидова ничего для себя не просила, не искала никаких выгод и привилегий. Она даже несколько раз возвращала дорогие подарки Императора, благодаря только за то, что он считал ее своим другом. За прочих лиц она просила неоднократно: ходатайствовала за подвергшихся опале людей и рекомендовала некоторых знакомых, представлявшихся ей благонамеренными и преданными Государю.

Павел Петрович верил советам Нелидовой, зная, что она честная, прямая и верная. В мире придворной лжи и двурушничества такой человек был на вес золота. Потому он слушал ее и нередко повиновался. В «Записках» А. С. Шишкова (1754–1841), состоявшего при особе Императора и ставшего впоследствии адмиралом, министром народного просвещения и президентом Российской академии наук, приведен один яркий эпизод.

«Мне случилось однажды на балу, в день бывшего празднества, видеть, что Государь чрезвычайно рассердился на гофмаршала[28] и приказал позвать его к себе; без сомнения с тем, чтобы сделать ему великую неприятность. Катерина Ивановна стояла в это время подле него, а я – за ними. Она, не говоря ни слова, и даже не смотря на него, заложила руку свою за спину и дернула его за платье. Он тотчас почувствовал, что это значило, и ответил ей отрывисто: “Нельзя воздержаться!” Она опять его дернула. Между тем гофмаршал приходит, и хотя Павел изъявил ему свое негодование, но гораздо кротчайшим образом, нежели как по первому гневному виду его ожидать надлежало». Шишков закончил описание восклицанием: «О, если бы при царях, и особливо строптивых и пылких, все были Катерины Ивановны!»

Нелидова часто не одобряла крутых мер наказания, к которым прибегал Павел I за различные проступки, порой казавшиеся совсем незначительными. Она писала Павлу Петровичу письма с просьбами о снисхождении и прощении. Эти своего рода «прошения о помиловании» иногда имели действие, а иногда и нет. Летом 1797 года Император откликнулся собственноручным письмом, хотя, став Императором, письма писал редко, уверенный, что у государственного человека не может быть времени на переписку, но для «друга Кати» он делал исключение.

«Вы вправе сердиться на меня, Катя. Все это правда, но правда также и то, что с течением времени, со дня на день, делаешься слабее и снисходительнее. Вспомните Людовика XVI: он снисходил и дошел до того, что должен был уступить. Всего было слишком мало и, между тем, достаточно для того, чтобы в конце концов его повели на эшафот».

Мария Федоровна нуждалась в обществе Нелидовой. С ней было спокойно – она умела влиять на Павла, гасить и смягчать порой излишние резкости и нетерпимость его. Летом 1797 года двор переехал в Гатчину, но Нелидова осталась в Смольном. Любимая мадам Делафон, «гранд мама́» всех смолянок, была совсем плоха, и Екатерина Ивановна находилась при ней неотлучно. Бедная старушка тем летом умерла, и Екатерина Ивановна так переживала утрату, что и сама занемогла.

В Гатчине же ее ждали, Мария Федоровна прислала приглашение в самых нежных тонах, на полях которого Павел I сделал приписку: «Если я утратил право уговаривать Вас, то я не мог найти лучшего ходатая, чем та, которая пишет к Вам. Наше пребывание здесь началось при столь счастливых предзнаменованиях, и их нарушает лишь Ваше отсутствие. Недостает лишь Вас для моего счастья в этом месте, где Господь Бог дозволил мне предначертать то, что теперь исполняю. Приезжайте, Вас ждут – не нарушайте предзнаменований. Я Вас жду».

Главным поводом для охлаждения отношений Павла и Нелидовой стали не дворцовые интриги сами по себе, а его сердечное, страстное увлечение юной красавицей Анной Петровной Лопухиной [в замужестве (1800) княгиня Гагарина, 1777–1805].

Увлечение Императора привело к заметному отдалению и с Марией Федоровной, и в этом противостоянии Екатерина Нелидова целиком приняла сторону Императрицы, и в 1798 году более чем двадцатилетняя дружба закончилась. Павел Петрович погрузился в мир сладостных любовных грез, а Нелидова осталась в своем Смольном убежище: занималась воспитанием смолянок, ухаживала за немощными, читала книги, играла на своей любимой арфе и подолгу ежедневно молилась.

Не сохранилось прямых сведений о том, как Нелидова пережила убийство Павла Петровича. Известно только, что традиционное смирение ее оставило; она требовала расследования и жесточайшего наказания всех негодяев-убийц. В те страшные дни марта 1801 года она разом поседела и постарела. Люди, которым приходилось ее видеть потом, были потрясены происшедшей перемене.

Она прожила после того страшного марта тридцать восемь лет и не изменила образу жизни, ставшему для нее привычным еще при Павле Петровиче. Ее изредка навещали дети Павла – Императоры Александр I и Николай I. Но до последних дней своей жизни[29] рядом постоянно была «вдовствующая Императрица» Мария Федоровна. Императрица и ее бывшая фрейлина часто виделись. Иногда вечерами сидели вдвоем в полумраке, разговаривали и плакали. И в этих задушевных беседах двух немолодых уже женщин незримо будет присутствовать Павел Петрович, образ которого для обеих являлся незабвенным.

Умерла Екатерина Ивановна Нелидова в возрасте 82 лет 2 января 1839 года. Покойную отпели в церкви Общества благородных девиц, где в давние годы она слушала первые проповеди и наставления в Законе Божием. Похоронили Екатерину Ивановну скромно на кладбище Большой Охты – как раз напротив Смольного института, на другом берегу Невы. На это кладбище выходили комнаты Нелидовой, и она полвека почти каждый день взирала на это тихое последнее людское пристанище на земле…

Исходя из личного опыта, она должна была прекрасно понимать, что династические браки, «равноправные брачные союзы», сплошь и рядом разрушают счастье и жизнь тех, кто стал заложником своего высокого происхождения. Екатерина сама была выдана замуж в шестнадцать лет за семнадцатилетнего Великого князя Петра Федоровича, которого не знала и которого не только не полюбила, но возненавидела. Потом она писала о себе, что была в то время «наивна и глупа». Тогда почему же ее еще более юный внук был способен стать мужем и отцом семейства притом что он жениться не хотел, о женитьбе не помышлял, а свою «суженую» первоначально воспринял как девочку-чужестранку? Ответа нет. Императрица его нам не оставила.

Известно только, что мать Александра Великая княгиня Мария Федоровна умоляла Екатерину повременить с браком, уверяла, что в столь юном возрасте брак не может стать счастливым. Императрица и слышать не хотела ничего, что не соответствовало ее мнению. В конечном итоге, увы!.. Мария Федоровна оказалась пророчицей…

После свадьбы юные Александр и Елизавета вели себя так же, как и до свадьбы. Гуляли вместе, музицировали, вели беседы в узком дружеском кругу. И все. Не складывалось ни душевной, ни физической близости. Свадьба состоялась 28 сентября 1793 года, и уже с конца зимы 1793–1794 годов многие при дворе начали пристально вглядываться в облик юной Великой княгини Елизаветы Алексеевны, надеясь отыскать хоть малейшие признаки изменений в очертании девичьего стана, свидетельствующие о грядущем материнстве. Но ничего не происходило. К лету 1794 года стало очевидным, что Елизавета в обозримом будущем матерью становиться не собирается. Екатерина была раздосадована, поскольку рассчитывала на иной ход событий.

И тут вдруг у юной княгини появляется не скрывающий на публике своих чувств пылкий поклонник, и некоторые влиятельные придворные начинают ему усиленно содействовать. Этим «Ромео» оказался… Платон Зубов! Сразу же возникли разговоры, что «страсть» фаворита Императрицы была, так сказать, санкционирована Екатериной, без соизволения которой «Платоша» и пальцем шевельнуть не мог. Екатерина любила Зубова и остро переживала приступы его «невнимательности». Она ревновала его даже к своим горничным! Любой девушке или даме, на которую «Платоша» смотрел более мгновения, грозила участь «вылететь со свистом» из придворного круга, что называется, без выходного пособия. А тут почему-то Екатерина многие месяцы ничего не замечала…

«Штурм крепости» не удался. Елизавета была в ужасе от домогательств графа, в ужасе был и Александр. Вся эта любовная интермедия разом прекратилась по воле Императрицы. Так и осталось неясным, почему до конца 1794 года Екатерина не пресекала многомесячных ухаживаний фаворита. Предположить, что она «была не в курсе», совершенно невозможно.

В этот период у Елизаветы Алексеевны сложились самые доверительные отношения с графиней В. Н. Головиной, которая, будучи старше на тринадцать лет (Головина, урожденная княжна Голицына, родилась в 1766 году, а Елизавета – в 1779 году), прекрасно разбиралась в запутанных придворных лабиринтах или, как тогда говорили, в тонкостях «придворной политики». Она пользовалась расположением Императрицы и стала играть роль своего рода ментора при юной Великой княгине. Елизавета Алексеевна не раз раскрывала графине свое сердце, и некоторые из этих исповедальных признаний Головина потом воспроизвела в своих «Записках».

Говоря об отношениях Александра и Елизаветы, Головина заключала: «Великий князь любил свою жену любовью брата, но она чувствовала потребность быть любимой так же, как она бы любила его, если бы он сумел ее понять. Разочарование в любви очень тягостно, особенно во время первого ее пробуждения».

Любви не было, была только дружба. Екатерину II это чрезвычайно заботило, все шло совсем не так, как она намечала. Думала, что молодые привяжутся друг к другу или, как говаривали на Руси, «стерпятся, слюбятся». В данном случае этого не наблюдалось. Шли месяцы, а Александр и Елизавета так и оставались братом и сестрой. Однажды Екатерина, которая получала сведения обо всех и обо всем с разных сторон, решила расспросить свою почитательницу Головину о состоянии дел. Она постоянно находилась в кругу Александра и Елизаветы, а последняя, как точно знала Екатерина, имеет с Головиной самые тесные отношения.

Вопрос Императрицы был поставлен в самой общей форме: «Скажите мне, Вы их видите постоянно, действительно ли они любят друг друга и довольны друг другом?» Согласно светскому этикету дальше этого идти было нельзя, хотя Екатерину интересовала только одно: живет ли внук со своей женой полноценной семейной жизнью. Трудно предположить, чтобы Головина не поняла этого сокровенного смысла, но сделала вид, что не поняла. Она стала говорить о том, что это – замечательная пара, что отношения их наполнены нежностью и другие подобные обиходные глупости. Екатерина прервала пустой монолог своей почитательницы; ей все это было неинтересно. «Я знаю, графиня, – заключила Императрица, – что не в Вашем характере ссорить супругов. Я вижу все, знаю больше, чем об этом думают».

Она действительно знала и видела все (или почти все), что происходило при дворе. Реагировала же она только на некоторые вещи, которые касались ее лично. Брак Александра являлся историей именно такого рода.

Великая княгиня Елизавета, принимая роскошь и комфорт двора Императрицы Екатерины II, смотрела на окружающую жизнь глазами стороннего наблюдателя. Она трепетала перед Императрицей, а к свекру и свекрови относилась без всяких родственных чувств. Она их не любила, она вообще почти никого за свою жизнь по-настоящему не любила. Этим она очень напоминала супруга, который тоже оказался законченным эгоцентриком. По словам фрейлины Елизаветы Алексеевны графини Р. С. Эдлинг (урожденной Стурдза, 1786–1844), много лет наблюдавшей свою госпожу, «воображение у нее было пылкое и страстное, а сердце холодное и неспособное к настоящей привязанности. В этих немногих словах вся история ее». Но не все было так просто, как казалось со стороны. Елизавета была способна не столько даже на любовь, сколько на необузданные порывы страсти.

Она с упоением читала роман Жан-Жака Руссо «Новая Элоиза», где поэтизировались «свободные» женские чувства, которым надлежало следовать без оглядки. Все же, что мешает движениям и порывам «нежного сердца», называлось «предрассудками». Екатерина II эту книгу осудила как «порочную», но при дворе ее читали, а некоторые воспринимали с жадным интересом. Хотя такого понятия, как «эмансипация», еще в обращении не существовало, но «свободные нравы» при дворе уже рождали «эмансипе», к числу каковых можно отнести и Елизавету Алексеевну, ставшую в 1801 году российской Императрицей.

Польский князь Адам Ежи Чарторыйский.

Литография. Ок. 1831

У Елизаветы Алексеевны «Элоиза» оказалась стараниями фрейлины графини А. А. Шуваловой (1775–1847), которая была в числе тех, кто стремился «разжечь страсть» в ее душе… к Платону Зубову. Замысел не удался, но трактат Руссо ей очень понравился. Это так соответствовало общим умонастроениям и воззрениям мужа, который под воздействием проповедей Лагарпа сделался «либералом», «республиканцем» и сторонником «свободы».

Его «сестра-жена» тоже превратилась в «республиканку», у которой вызывали «возмущение» «произвол» и «тирания», царившие вокруг. Естественно, что «республиканцы» вслух свои мысли не выражали, смея обсуждать их только в узком кругу, за закрытыми дверями. При Екатерине оглашение подобных настроений было опасно по причине морального осуждения со стороны повелительницы, а при Павле же Петровиче – по причине неизбежной гневной реакции и непредсказуемых последствий.

В момент «цветения свободных чувств» на горизонте появился молодой красивый аристократ, который первоначально не вызывал никаких особых предпочтений у Елизаветы. Это был Адам Чарторыйский, который с лета 1795 года обретался в высшем свете Петербурга, имел придворный чин камер-юнкера и вместе со своим младшим братом Константином пользовался вниманием двора. Великий князь Александр быстро и близко сошелся с князем Адамом, называл его «другом» и вел с ним многочасовые задушевные беседы.

Отношения между Александром и Чарторыйским стали совершенно интимными летом 1796 года, когда двор переехал в Царское Село. В июне того года Александр разместился со своим малым двором в расположенном в некотором удалении от помпезного Екатерининского дворца Александровском дворце, специально построенном для него по проекту архитектора Дж. Кваренги. Уместно заметить, что именно Александровский дворец явился любимым домом семьи последнего русского Царя Николая II (1868–1918), а после Февральской революции 1917 года семья царственных страстотерпцев пребывала здесь под арестом пять месяцев…

К этому времени князь Чарторыйский стал адъютантом Великого князя Александра и по должности общался с ним ежедневно. Но помимо должности существовала тесная дружеская привязанность, и после окончания дневных занятий, вечерами, Александр приводил князя в свои апартаменты, где за ужином, в приятной беседе они проводили еще несколько часов. Ужины были совершенно интимного свойства. Стол накрывали на три персоны, причем состав сотрапезников никогда не менялся: Александр, Елизавета и князь Адам.

Елизавету первоначально «фраппировали»[33] подобные посиделки, тем более что Александр нередко, извинившись, ложился спать, заставляя жену «продолжать беседу» с князем. Она и продолжала. Не известно, что являлось предметами этих бесед; наверное, молодая княгиня и молодой князь беседовали не только о торжестве «свободы» в мире или о восстановлении Польши, тема, волновавшая сердца всех «поляков-патриотов», к числу которых относился и Чарторыйский.

Имея в виду 1796 год, графиня В. Н. Головина написала, что Елизавета Алексеевна тяжело страдала от ухаживаний старшего из Чарторыйских. Особенно ее тяготила «перемена в своем муже; каждый вечер она была вынуждена терпеть в своем семейном кругу присутствие человека, явно влюбленного в нее, со всеми внешними признаками страсти, которую, как казалось, Великий князь поощрял».

Графиня описала эпизод, свидетелем которого являлась. Как фрейлина Елизаветы Алексеевны Головина проживала в Александровском дворце на втором этаже, а великокняжеская чета – на первом. Однажды вечером Головина увидела в проеме окна одинокую фигуру Елизаветы и подошла к ней и поинтересовалась, почему она сидит в одиночестве, притом что Александр недавно вернулся вместе с Чарторыйским. «Я предпочитаю быть одной, – ответила Великая княгиня, – чем ужинать наедине с князем Чарторыйским. Великий князь заснул у себя на диване, а я убежала к себе и вот предаюсь своим далеко не веселым мыслям».

Елизавета боролась как могла: убегала, рыдала, закрывалась в своем будуаре, но Александр Павлович был неумолим и навязывал жене общество князя Адама снова и снова, постоянно пользуясь одним и тем же приемом – при удобном случае ускользнуть, чтобы оставить жену и Чарторыйского наедине. Пошли разговоры, ведь при дворе не могло это остаться незамеченным. Но все же тот, кто хоть намеком давал понять Александру, что в его доме творится «непонятное» и «неподобающее», тут же становился врагом.

Неизвестно, насколько в эту историю была посвящена Екатерина и была ли она ей известна вообще. Последние месяцы своей жизни она мало во что вмешивалась, но невозможно предположить, чтобы она осталась в стороне от столь скандального «брака втроем». В конце ее царствования при Дворе уже шушукались, что Александр – «неспособный мужчина», и это было тяжело слышать. Она его так любила, так им гордилась, и вот на тебе – полный конфуз. Но настоящий конфуз наступил позже, когда Екатерины II уже давно не было в живых.

Почти через пять лет после замужества, 18 мая 1799 года, в Павловске Елизавета Алексеевна разрешилась от бремени девочкой, которую в честь Марии Федоровны окрестили Марией. Через несколько недель после появления на свет малютки слухи о связи Елизаветы с Чарторыйским вдруг получили, так сказать, визуальное подтверждение.

Император Павел и Императрица Мария Федоровна были смущены одним обстоятельством: у белокурых родителей родился темноволосый ребенок. Сохранилось свидетельство, что Император обратился с вопросом к статс-даме графине Шарлотте Ливен (1743–1828): «Мадам, верите ли Вы, что у блондинки жены и блондина мужа может родиться ребенок брюнет?» Ливен прекрасно тут же все поняла и дала «исчерпывающий» ответ: «Государь, Бог всемогущ!»

Эту истину Император знал и без госпожи Ливен, но факт оставался фактом необъяснимым, и давние смутные и грязные слухи, которым Павел ни мгновение не верил, вдруг начали приобретать правдоподобный характер. Князь же Адам Чарторыйский являлся жгучим брюнетом…

В царской семье разыгралась драма.

Император Павел всегда считал, что устои брака священны и уж тем более в том случае, если супруги – члены императорской фамилии. Случай с Екатериной II являлся нонсенсом, который имел объяснение, но не имел оправдания. И тут вдруг возникает предположение, что внучка Императора – незаконнорожденное дитя!

Императрица Мария Федоровна была вообще категорически нетерпимой ко всему, что нарушало придворный этикет или хоть как-то умаляло престиж верховной власти. Слух о неверности Елизаветы ее больно ранил, и именно Императрица «раскрыла глаза» Павлу на сомнительность происхождения внучки. Она занялась тщательным «расследованием».

В августе 1799 года трехмесячный ребенок был доставлен в Павловск к бабушке, которая затем отнесла его в кабинет к Императору. Когда она вышла, то Павел Петрович находился в состоянии сильного возбуждения, что перепугало даже Ивана Кутайсова. Император приказал немедленно призвать вице-канцлера графа Ф. В. Ростопчина (1763–1826) и «Иван»[34], исполняя приказание, сказал Ростопчину: «Боже мой, зачем эта несчастная женщина (Мария Федоровна. – А. Б.) пришла расстраивать его своими сплетнями!» Сплетни были слишком серьезными, чтобы на них не реагировать. Как передает графиня В. Н. Головина, Ростопчин услышал следующий монолог Самодержца: «Идите, сударь, и напишите как можно скорее приказ о ссылке Чарторыйского в Сибирский полк. Моя жена сейчас вызвала у меня сомнения относительно мнимого ребенка моего сына. Толстой знает это так же, как и она». Ссылка на то, что гофмаршал граф Н. А. Толстой (1765–1816) «знает», свидетельствовало о том, что при дворе уже все осведомлены.

Ростопчину удалось убедить Государя, что столь резкое и открытое изгнание князя в дислоцированный в Сибири полк станет публичным признанием скандала. Потому лучше отправить Чарторыйского менее эпатажно в тихую и пристойную ссылку. Ход был найден: Чарторыйский получал назначение представителя при сардинском Короле. Он должен был в течение нескольких дней покинуть Петербург и отбыть в Турин, где сардинский Король в то время пребывал.

Известие потрясло не только Чарторыйского, но и Великого князя Александра Павловича, который тем не менее не счел возможным вступиться за своего друга.

Как написал князь Чарторыйский в своих «Записках»: «Это неожиданное назначение, которое застало меня совершенно врасплох, сильно меня огорчило. Естественно, мне было особенно тяжело расставаться, быть может на долгое время, с Великим князем, к которому я был искренне привязан, и с теми немногими друзьями, дружба с которыми была для меня большим утешением на чужбине». Ничего больше князь не написал, «грязную сплетню» не опровергал, а имя Елизаветы Алексеевны вообще обошел стороной. Одним словом: «джентльмен»…

Порочащие Елизавету слухи, как казалось, совершенно не затрагивали и не интересовали только одного человека – Александра Павловича. Граф Головкин и через годы с изумлением писал, что «Великий князь в этом случае проявлял удивительное и крайне неуместное равнодушие». Кстати сказать, когда Мария скончалась 27 июля 1800 года, Александр явил все то же равнодушие.

Павел Петрович же был не из разряда людей, способных делать вид, что ничего не происходит, когда на самом деле что-то случалось. Поведение Елизаветы его лично оскорбило. Он ей так доверял, так был нежен и снисходителен, а получил в «подарок» нехорошую историю. После принятия решения о высылке Чарторыйского Император отправился в апартаменты Елизаветы Алексеевны, подвел ее к окну и стал на нее в упор смотреть. Он так делал часто, когда хотел добиться правды от своего визави. Невестка отвела глаза, но ничего не сказала и ни в чем не повинилась. Павел Петрович понял, что подозрения не беспочвенны, и прекратил всякое общение с Елизаветой.

Павел Петрович, воспитанный с детства в атмосфере унижений, имел необычайно ранимое чувство собственного достоинства. Став Императором, он порой видел знаки неуважения к себе даже в тех случаях, когда попыток умалить его престиж в наличии и не имелось. Мария Федоровна была из породы таких же натур – она готова была идти на эшафот, но не уронить достоинство сана. Императрица прекрасно осознавала, что ее и Императора сковывает одна цепь исторической судьбы и предназначения. Она беспощадно боролась за соблюдение этикета, и не потому, что страстно обожала придворный протокол. Она видела в этом необходимое условие почитания особы Государя. Мария Федоровна пыталась окружать его «верными» людьми, понимая, как Павлу тяжело, как он обременен и как мало вокруг людей, по-настоящему преданных и толковых. Но эта ее борьба «за благо» порой оборачивалась мелочной опекой и придирками, которые раздражали Императора.

В присутствии Марии Федоровны и Е. И. Нелидовой Павел Петрович не чувствовал себя спокойно и независимо. Почти всегда, каждый день, следовали какие-то упреки, просьбы, возражения. И еще одно, «дамское средство», которое Павла угнетало особенно сильно, – слезы. Как чуткая и ранимая натура он не мог на них не реагировать, но с некоторых пор начал сомневаться в душевной искренности их проявления. Ему начинало казаться, и не без основания, что слезы жены – уловка, это – игра, в которой он только статист.

В январе 1798 года Мария Федоровна родила сына, нареченного в честь небесного покровителя Императора Архангела Михаила – Михаилом (1798–1848). Роды проходили трудно, какое-то время Мария находилась между жизнью и смертью, но все обошлось. Ребенок был здоровым и жизнерадостным. Павел Петрович испытывал настоящую отцовскую гордость и обоснованную династическую радость. У него четыре сына! Это великая милость Всевышнего: ведь ни у кого из его предков столь щедрого потомства в мужском колене не имелось. Единственное, что расстраивало – болезненное состояние Марии. Она несколько месяцев себя так плохо чувствовала, что не вставала с постели.

Муж был внимателен, готов был исполнять любые желания и капризы жены, но постепенно стал утверждаться в мысли, что это затянувшееся «недомогание» – актерский трюк. Ему передавали, что Мария постоянно принимает посетителей, обсуждает все новости и сплетни, бывает при этом жива, весела и имеет отменный аппетит. Стоило же только ему приблизиться к ее опочивальне, так сразу же все менялось: показная немощь, стоны, но при том почти всегда непременные просьбы, которые он не мог не исполнить. Последней каплей, переполнившей чашу терпения, стал отказ Марии «по недомоганию» от поездки в Москву в мае 1798 года.

Если в действиях Императрицы действительно наличествовал элемент дамской игры, то можно смело сказать, что весной 1798 года она явно переиграла. Она пошла дальше возможного, не учтя одной, но неизменной черты характера Императора: когда он чувствовал фальшь в отношении к себе, признаки лицемерия, то охладевал к человеку. Иногда это приводило к полному разрыву отношений, иногда нет, но результат был всегда один и тот же: больше никакой сердечности в отношениях быть не могло.

Императрица летом 1798 года почувствовала охлаждение со стороны супруга, что выплескивалось даже на публике. Несколько ледяных слов и нарочитых знаков невнимания не оставляли сомнений: между венценосцами наступила размолвка. Это не могло не сказаться на всей придворной «диспозиции» настроений. Мария пыталась объясниться и 13 июля 1798 года отправила Самодержцу письмо, в котором излила наболевшее.

«Осуждайте мое поведение, подвергните его суду всякого, кого Вам будет угодно; будучи выше всякого порицания и подозрения, всякого упрека, я не чувствительна к оценке моих действий, но не могу быть такою по характеру публичного обращения со мною, и это не ради себя как отдельной личности, но ради Вас как Императора, который должен требовать уважения к той, которая носит Ваше имя».

Конечно, Мария Федоровна любила Императора, и Павел в том не сомневался, но эта любовь порой превращалась в тяжелые оковы, нести которые не хватало сил.

Граф Федор Федорович Буксгевден.

Художник В. Л. Боровиковский. 1809

Барон Гейкинг так описал день тезоименитства Императрицы, приходившийся на 22 июля. Обычно это было радостное торжество, но в 1798 году картина была уже совершенно иной: «22 июля Двор находился в Петергофе. Так как то было день Императрицы, то и я был принужден туда отправиться. Государь был в явно дурном настроении: со мною обошелся холодно и не сказал мне ни слова. Фрейлина Нелидова казалась мне погруженною в глубокую печаль, которую она напрасно старалась скрыть. Бал этот был похож на похороны, и все предсказывали новую грозу».

Павел I восстал, решив покончить с женской опекой. Этот «мятеж» не только радостно был приветствуем придворными интриганами, но он в значительной степени был ими подготовлен. Анна Лопухина стала орудием грязной комбинации, «инструментом» борьбы против Императрицы, но не за Монарха, а как раз против него. Павел Петрович не разглядел здесь потаенного смысла…

Никто доподлинно не узнал: любила ли Лопухина Императора в полном смысле этого слова. На публике она изображала кроткое создание, со слезами умиления смотревшее на повелителя. Она в его присутствии краснела, млела, трепетала, но так и осталось неясным, что являлось причиной приступов чуть ли не «лихорадки», охватывавшей Анну. То ли действительно неизъяснимое пленительное чувство, то ли экстатическое обывательское осознание приобщенности ее, тихой и довольно забитой московской барышни, к «центру вселенной» – Императору Всероссийскому.

Император же, когда видел Лопухину, испытывал доселе незнакомое чувство восторга. Он становился каким-то беззаботным и радостным юнцом, который смотрит на мир широко раскрытыми и беззаботными глазами, не ведая еще, какие испытания и потрясения ему приготовлены. Павел Петрович влюбился, и это переполнявшее его чувство побороло даже страх и инстинкт самосохранения, который был привит ему почти с рождения.

Современников и потомков всегда живо интересовала тема: являлась ли Анна Лопухина-Гагарина любовницей Императора, его «наложницей». Многие уверенно говорили «да», приводя в качестве «бесспорного доказательства» многочисленные «факты любви». Анна Лопухина стала одной из двух лиц женского пола, не принадлежавших к императорской фамилии, удостоенных ордена Святого Иоанна Иерусалимского дам[42]. Имя Анна, в буквальном переводе с древнееврейского – «милостивая», «благодатная», он воспринял как знак сакрального благорасположения, что стало девизом Государя. Слово «благодать» было помещено на штандарте Конногвардейского полка. «Благодать» – так был назван 130-пушечный фрегат, спущенный со стапелей в 1798 году. Малиновый цвет, любимый Лопухиной, сделался излюбленным цветом Императора.

По желанию Лопухиной Император устраивал балы и разрешил танцевать вальс, запрещенный ранее как танец «безнравственный». Анне же этот танец чрезвычайно нравился. Любовь Самодержца сломала запрет, как и запрет на строгие танцевальные костюмы. Теперь барышни и дамы могли его выбирать по своему усмотрению. Приводились и иные подобного рода примеры «любовного закабаления». Но все они ничего не подтверждали, кроме того, что Павел Петрович был влюблен, чего он и сам никогда не скрывал.

Передавали, что Монарх чуть ли не ежедневно посещал дом Лопухиных на Дворцовой набережной, куда приезжал «инкогнито» в карете, запряженной парой лошадей, в сопровождении только одного лакея. Там он оставался на несколько часов. И все.

Из всего вышесказанного совершенно не следует, что между Монархом и Лопухиной существовала альковно-интимная связь. В русском языке слова «любовница» и «возлюбленная» имеют разные смысловое наполнение. Даже такая ненавистница Императора Павла, как княгиня В. Н. Головина, вынуждена была признать, что он «придавал своей страсти и всем ее проявлениям рыцарский характер, почти облагородивший ее». Словечко «почти» сути не меняет и лишь показывает, что у врагов Самодержца не существовало бесспорных «улик» адюльтера. Смело можно утверждать только одно: Анна Лопухина точно являлась возлюбленной Императора.

Имея рыцарский характер, Павел Петрович и Анну воспринимал в категориях рыцарства. Она предстала перед ним в образе чистой, светлой девы, которую надо защищать и которой надлежит поклоняться именно как «гению чистой красоты». Он впервые, как ему показалось, за свою жизнь встретил создание, которое боготворило его не как Цесаревича или Императора, а именно как человека и мужчину. Он принял это как подарок судьбы, как дар Небес и не освободился от этого чувство до самой кончины.

«Дама сердца» на первых порах ничего у коронованного почитателя не просила, и это бескорыстие только увеличивало расположение, а потому он, как истинный рыцарь, стремился предвосхитить ее желания и делать то, что ей должно было быть радостным и приятным. Когда же он узнал, она «ненароком» проговорилась, что давно любит князя Павла Гавриловича Гагарина (1777–1850), который в тот момент находился в армии А. В. Суворова, то немедленно послал гонца, с приказанием вернуть князя в столицу, где в феврале 1800 года по воле Самодержца была устроена пышная свадьба.

Постепенно Анна Петровна стала все-таки кое о чем просить повелителя, и самая главная просьба – не встречаться больше с Е. И. Нелидовой. И такое обещание Павел Петрович дал и его сдержал: последние полтора года жизни он ни разу не виделся с человеком, которого многие годы считал своим ближайшим другом…

Борьба против «женского ига» началась в июле 1798 года, а так как Павел Петрович не терпел долгих процедур и проволочек, то эта «кампания» скоро завершилась полной победой. Первой жертвой нового курса стал военный губернатор Санкт-Петербурга Федор Федорович Буксгевден (1750–1811), которому в 1897 году Павел присвоил титул графа. Собственно повод к удалению от власти подал не сам граф, а его супруга – графиня Наталья Алексеевна, урожденная Алексеева (1758–1808), имевшая чрезвычайно «длинный и острый язык». На призывы быть острожной в разговорах графиня повторяла, как заклинание: «Я – женщина и говорю что думаю».

Утверждали, что хотя она официально числилась дочерью полковника Алексеева, но «на самом деле» являлась внебрачным ребенком Григория Орлова от его связи с Екатериной II. Так или нет было на самом деле, точно не известно, но верно то, что графиня Буксгевден на все лады спрягала «негодяев», стремившихся подчинить Императора своему влиянию после майской поездки в Москву в 1798 году. Естественно, что о подобном «непотребстве» донесли Императору, расписав и, как водится, приумножив и насочиняв не бывшее. Кара была неизбежна, и она последовала.

Самое важное в этом, что графиня Буксгевден являлась близкой подругой Екатерины Нелидовой и, естественно, вместе со своим супругом принадлежала к «партии Императрицы». Всем было понятно, что именно Мария Федоровна и Нелидова добились назначения Ф. Ф. Буксгевдена на важнейший пост в империи годом ранее. 25 июля 1798 года Буксгевден был отрешен от должности, а 5 сентября его участь была окончательно определена: ему было приказано выехать из Петербурга. Граф с графиней отправилось в свое имение в Эстляндии, в тот самый замок Лоде, куда некогда Екатерина II собиралась заточить Павла. Вот этот замок Павел подарил Буксгевдену, и теперь он становился местом ссылки и для семейства графа Ф. Ф. Буксгевдена, и для… Нелидовой[43].

«Милая Катенька» не могла смириться с несправедливостью, она прекрасно знала имена «мерзавцев», нанесших руками Императора свой подлый удар. Она не могла больше оставаться в Петербурге, видя, как началось низвержение всех друзей и добрых знакомых. Пал Буксгевден, пали братья Куракины и Плещеев, удален барон Гейкинг, изгнан статс-секретарь Государя князь Ю. А. Нелединский-Мелецкий (1752–1828).

Повод к удалению последнего окончательно развеял сомнения. Стало ясно: Император удаляет всех высших сановников, преданных лично Марии Федоровне. Нелединский, находящийся в родстве с Куракиными, которому покровительствовала Императрица, сам рассказал историю своего служебного падения. 21 июля 1798 года Нелединский поздно вечером возвращался из покоев Марии Федоровны, где по протоколу вообще-то он не имел права находиться без соизволения Монарха в поздний час. В коридоре Петергофского дворца Нелединский натолкнулся на Императора с его тенью – Кутайсовым. Последний при встрече радостно возопил: «Вот кто следит за Вами днем и ночью и все передает Императрице». Видно было, что эта мысль давно уже муссировалась в окружении Самодержца, который воскликнул: «Вот как, значит все это – правда». Не прошло и нескольких дней, как Нелединский исчез из императорского окружения навсегда.

После изгнания семьи Буксгевден Нелидова, понимая, что теперь уже новые люди будут задавать тон при дворе, решила последовать за Буксгевденами в изгнание, чтобы избежать унижений и ухмылок придворных. В семье графа она была давно «своей», а с графиней Натальей они задушевные подруги.

Это был, конечно же, демарш и, возможно, Екатерина Ивановна надеялась, что Император не допустит отъезда старого друга и продемонстрирует свое благорасположение. Она написала ему письмо, где объяснила причину своего решения. «Я не искала ни почестей, ни блеска, – напротив, я оставляю их с радостью», – восклицала Нелидова. Она отметала все подозрения в отношении нелояльности графа и графини Буксгевден и высказывала уверенность, что это – результат интриги таких людей, как Кутайсов.

Письмо было не столько резким, сколько сухим и прощальным навсегда. Павел Петрович решению Нелидовой препятствовать не стал: пусть едет, если хочет, но написал ответное послание, которое никак «прощальным» назвать нельзя. Он не готов был расстаться с «милой Катенькой» навеки. Это очень важный документ, раскрывающий мироощущение Самодержца в сентябре 1798 года.

«Если письмо Ваше, – писал Павел I, – должно было доставить мне удовольствие, то лишь потому, что в нем видна сердечность Ваша, к которой я и обращаюсь. Все, что Вы говорите о своем сердце, есть убедительное доказательство моих чувств к Вам. Я не понимаю, при чем тут Кутайсов или кто-либо другой в деле, о котором идет речь. Он или кто другой, кто позволил бы внушить мне или что-либо делать противное правилам моей чести и совести, навлек бы на себя то же, что постигло теперь многих других. Вы лучше, чем кто-либо знаете, как я чувствителен и щекотлив по отношению к некоторым пунктам, злоупотребления которыми, вы это знаете, я не в силах выносить. Вспомните факты, обстоятельства. Теперь обстоятельства и я сам – точь-в-точь такие же.

Я очень мало подчиняюсь влиянию того или другого человека, Вы это знаете. Никто не знает лучше моего сердца и не понимает моих слов, как Вы. И я благодарю Вас за то, что Вы дали мне случай поговорить с Вами откровенно. Впрочем, никто не увидит ни моего настоящего письма, ни Вашего, которое я даже возвращаю при сем, если Вы хотите этого. Клянусь пред Богом в истине всего, что я говорю Вам, и совесть моя пред Ним чиста, как желал бы я быть чистым в свой смертный час. Вы можете увидеть отсюда, что я не боюсь быть недостойным Вашей дружбы. Павел».

5 сентября 1798 года Нелидова покинула Петербург. Павла Петровича она уже больше не видела.

К власти призывались те, кто был явным или тайным, но непременно – врагом Императрицы. Новые люди плели новые интриги, и только некоторые из них имели далеко идущие цели. Чаще всего в качестве главного инспиратора «переворота» 1798 года называют Ивана Кутайсова. Это верно, но только до известной степени. Кутайсов чаще и больше всех общался с Павлом Петровичем, он мог передавать ему слухи и сплетни, интерпретируя их в нужном ракурсе. Но при всем том Кутайсов был скорее марионеткой, но отнюдь не режиссером очередной придворной диспозиции. И в силу своего умственного развития, и по причине природной простоватости он не мог парить высоко там, где парили интриганы экстра-класса.

Однако Кутайсов обладал одним качеством, которым очень ловко пользовались более умные и опытные фигуры. Он был необычайно тщеславен. То ли низкое происхождение, то ли ущербный статус при дворе сделали его необычайно восприимчивым к знакам внимания, отличиям, наградам и… к лести. Он обожал все это и постепенно, по мере того как росли его служебные звания, увеличивалось и его патологическое самомнение. Став обер-гардеробмейстером, он начал себя считать чуть ли не обер-гофмаршалом.

Граф Петр Алексеевич Пален.

Гравюра. 1907

Между тем и Императрица, и Нелидова воспринимали его как слугу. Он навсегда оставался для них «Иваном», к которому можно относиться снисходительно, как и к любому лакею. Чувствуя эту свою ущербность, Кутайсов ненавидел Марию Федоровну и Нелидову так, как только может ненавидеть раб, претендующий на положение рабовладельца. Почва была готова. Нужен был поводырь для Кутайсова, и он нашелся.

Первым из таковых стал умница и прожженный интриган граф и князь Александр Андреевич Безбородко (1747–1799). Один из самых богатых магнатов (если и не самый богатый), он имел почестей, наград и отличий выше всякой меры. При Екатерине II он занимал ключевое место в государственном управлении и при Павле I сохранил свое положение: канцлер, действительный тайный советник I класса. По степени своей значимости с ним никто из сановников не мог сравниться.

Его антипавловские настроения диктовались совсем не тем, что он был обойден при раздаче царских милостей, его тщеславие, казалось бы, не могло страдать. Однако Безбородко оставался человеком екатерининской эпохи, царедворцем «политеса» и «куртуаза»[44], мастером дворцовых комбинаций и интриг. С воцарением Павла I жизнь начала принимать совсем иную окраску, иной стиль, другой характер и ритм. Теперь нельзя было быть уверенным ни в чем. Прошлые отличия отнюдь не обеспечивали спокойное и беззаботное существование.

Безбородко же хотелось жить не по установлению сверху, а по своему хотению. Он собирал картины, произведения искусства, и ему совершенно не нравилось вставать ни свет ни заря и отправляться на дворцовые разводы и слушать распоряжения Императора, передаваемые через каких-то безродных вестовых. Он считал, что имеет полное право на особое положение в империи, делу процветания которой он положил так много лет и сил. Кроме того, его угнетало, что братья Куракины фактически отстранили его от управления внешней политикой, хотя формально он оставался общепризнанным «главным знатоком» международных дел.

Не существует никаких надежных подтверждений того, что Безбородко намеревался организовать некий заговор по свержению Павла I. Для такой безрассудной авантюры он был слишком мудрым и слишком старым. Внести же разлад в императорскую семью было его сокровенным желанием. Там, где разлад, где противоречия, где нестроения, – там его стезя, там он может принять на себя роль рефери, которая ему всегда была так мила. Недалекий Кутайсов тут оказывался весьма кстати. Стоило провести с ним несколько умных бесед, намекая на то, что он «не оценен», что его третируют и затирают «известные особы», как этот «турецкий дурачок» начинал смотреть на тебя влюбленными глазами и готов был делать для тебя все что угодно. А ничего особенного делать и не требовалось. Надо было только регулярно, раз за разом, намекать Монарху на «противодействие» его воле, ненароком расхваливая людей, явно нерасположенных к Императрице и ее компаньонке Нелидовой.

Закулисная «менторская» деятельность Безбородко начала приносить плоды, что стало очевидным уже в конце июля 1798 года после отставок Буксгевдена, Нелединского и Плещеева. Но, наверное, самое сладостное мгновение Безбородко ощутил в августе того года, когда получил письмо от Императрицы, в котором она взывала к нему, обращаясь за защитой и поддержкой. Никакой «поддержки» старый интриган оказывать не собирался, но сам факт подобного «падения» гордой Марии к его ногам доставил ему истинное наслаждение. Однако в пылу закулисной борьбы по свержению «женской партии» канцлер не разглядел, что с его помощью был выпущен из бутылки страшный джинн, имя которому – барон П. А. Пален.

Именно Пален после смерти канцлера Безбородко 6 апреля 1799 года стал ментором Кутайсова и главным действующим лицом в интриге по свержению Павла Петровича. Потом о Палене говорили, что его душа «черна, как бездна ада», но это все вскрылось позже, когда он уже сыграл свою преступную роль. В июле же 1798 года, когда Пален вознесся на самый верх иерархической пирамиды, его скорее рассматривали как «второго Аракчеева», но совсем не как фатальную фигуру.

В начале царствования Павла I Пален, тогда правитель Рижского наместничества, несмотря на свое феноменальное чутье, совершил невероятную ошибку. Когда в феврале 1797 года в Риге проездом оказался Платон Зубов, отправлявшийся в Европу для лечения из-за «расстроенных нервов», правитель наместничества устроил ему пышную встречу и потом лично отправился сопровождать его до границы. Павел Петрович воспринял это как вызов и отреагировал незамедлительно: «за учиненные подлости» Пален был уволен в отставку. Потом несколько месяцев он обращался к разным лицам, слезно просил о помиловании, клялся в верности до гроба Императору.

Его стенания возымели действие. 20 сентября 1797 года Пален был возвращен на службу. Он командует Лейб-гвардии Конным полком, 31 марта 1798 года производится в генерала от кавалерии и награждается орденом Андрея Первозванного. Час же служебного триумфа наступил в июле 1798 года, когда Пален сменил Буксгевдена на посту военного губернатора Петербурга. Наконец, 22 февраля 1799 года Пален получает графский титул.

Вопрос о том, кто способствовал возвышению Палена, до сих пор остается открытым. В качестве ходатаев чаще всего называются имена Кутайсова и воспитательницы царских детей и «главы немецкой партии в Петербурге» Шарлотты Карловны Ливен, урожденной фон Гаугребен (1743–1828), ставшей в 1799 году княгиней. Представляется маловероятным, чтобы Павел Петрович руководствовался в своей кадровой политике мнением Кутайсова и Ливен. Первого он так до конца и продолжал считать «брадобреем», а госпожу Ливен, при всех несомненных воспитательных способностях и преданности делу, он не мог воспринимать человеком государственного склада ума.

Более обоснованным выглядит предположение, что мнение таких людей как Ф. В. Ростопчин (в 1798 году генерал-адъютант и генерал-лейтенант), но особенно князь А. А. Безбородко сыграли важную роль. Были какие-то и другие ходатаи, но их имена не столь значимы. Атмосфера придворного «восхищения» не могла не повлиять на настроения Императора, которые передал в своих воспоминаниях барон К.А. Гейкинг.

«Однажды Павел, находившийся в небольшом кружке приближенных, выразился так: “Странно! Никогда я не слыхал, чтобы о ком-либо говорили так много хорошего, как о Палене. Я, значит, довольно ложно судил о нем и должен эту несправедливость поправить”».

Дорога к власти для Палена была открыта. Он смог обаять Императора своим усердием, исполнительностью, беспрекословным послушанием. Но вместе с тем он сумел использовать в своих интересах то качество, которое так всегда высоко оценивал Павел Петрович: прямоту суждений и критическую самооценку. Конечно, как показало дальнейшее, все это было тонко рассчитанной и талантливой игрой. Пален клялся собственной жизнью служить Императору до последнего земного вздоха, но многие месяцы не просто грезил, но деятельно подготовлял его убийство…

В какой степени Лопухины, и в первую очередь Анна Петровна, были вовлечены в антипавловскую деятельность? Была ли возлюбленная Императора рупором его врагов и была ли она осведомлена о подготовке заговора? Совершенно точно известно, что сенатор, а затем обер-прокурор Сената князь Петр Васильевич в подобной деятельности не участвовал и вообще сторонился придворных интриг. В 1799 году он попросился в отставку, получил ее и отбыл на жительство в Москву. Что же касается его дочери, то здесь столь однозначный ответ дать невозможно.

Доподлинно известно, что Анна Гагарина, сохраняя звание камер-фрейлины, имела свои апартаменты в Михайловском замке, куда из покоев Императора вела потайная дверь. Все последние недели жизни Павла Петровича, связанные с Михайловским замком, Анна Петровна провела в непосредственной близости от Императора. Ежедневно, ровно в 10 часов вечера после окончания вечерних трапез в замке, Император посещал Гагарину и проводил у нее ровно час, а в 11 часов отправлялся спать. Известно также, что сразу же после убийства, на следующий день, т. е. 12 марта 1801 года, княгиня Гагарина выехала из Михайловского замка и вскоре отбыла за границу. Больше в России она не бывала и умерла в Вене в возрасте 28 лет, в 1805 году, от послеродовой горячки[45].

Существует одно свидетельство, косвенно подтверждающее если и не прямое участие Анны Лопухиной-Гагариной в заговоре, то определенно – ее осведомленность о его наличии. Оно принадлежит принцу Евгению Вюртембергскому (1788–1858) – племяннику Императрицы Марии Федоровны. По приглашению Императора Павла тринадцатилетний принц Евгений 6 февраля 1801 года прибыл в Петербург, где Павел Петрович оказал ему самые сердечные знаки внимания. Пошли даже разговоры о том, что Павел Петрович хочет «усыновить» Евгения, а остальных членов семьи «заточить в темницу». О природе подобных слухов речь пойдет отдельно, пока же следует только констатировать, что в последние дни царствования Павла I Евгений оказался в эпицентре событий.

В шестнадцать лет, в 1804 году, Евгений Вюртембергской написал воспоминания на французском языке, в переводе звучащие следующим образом: «Правдивый рассказ о моих приключениях в 1801 году, написанный в 1804 году и представленный господину д’Оржелету, моему учителю французского языка в Эрлангере, Евгением, принцем Вюртембергским».

Принц повествует, что 7 февраля его принял Император и расточал любезности. Но это в данном случае не самое главное. Наиболее интересное случилось в последующие дни. Нанося необходимые визиты, Евгений в одном из домов познакомился «с очень красивой особой, про которую утверждали, что ей покровительствует Император». Нет сомнения, что имелась в виду именно Анна Лопухина-Гагарина.

В последующие дни события начали принимать необычный и для юного принца прямо загадочный характер. На одном из придворных приемов упомянутая красавица попросила Евгения сесть рядом и завела разговор, который совершенно не укладывался в обычное русло светской беседы. Она предложила ему не просто «дружбу», но именно защиту, и при этом произнесла мрачно-таинственные слова: «Мы живем в такое тяжелое время, когда самые блестящие надежды бывают обманчивы и самые ревностные наши покровители становятся опасны».

Что под этим имелось в виду, не совсем понятно. Ясно только одно: единственным покровителем и Анны Гагариной, и принца Вюртембергского в тот момент являлся Император Павел. Подобное предсказание принцу показалось непонятным, необъяснимым. На этом роковая красавица не успокоилась.

В один из дней в придворной церкви она затеяла разговор совершенно неуместный. Она напомнила Евгению судьбу английских принцев, «которых Ричард III велел бросить в подвалы Тауэра», и с жаром начала расхваливать Великого князя Александра, на которого призывала смотреть как на спасителя. Беседа завершилась многозначительной фразой: «Если когда-либо Вам понадобиться приют, то Вы найдете его у меня».

Все это выглядело как-то странно. Евгений не был посвящен в атмосферу придворной жизни, где многие знали и желали погибели Императору Павлу. Однако он чувствовал, что «вокруг нарастает напряжение и общее беспокойство». Встречи с русской покровительницей у принца на том не закончились.

За день до убийства, 10 марта 1801 года, в Михайловском замке давался концерт, на котором они опять встретились, при этом таинственная дама, «на глазах которой блестели слезы», успела шепнуть юноше, чтобы он после ужина пришел к ней на встречу, определив и место. Встреча в описании принца выглядела следующим образом: «Я нашел мою молодую приятельницу при выходе из столовой в одном из скудно освещенных коридоров… Она крепко схватила меня за руки, поцеловав в лоб, а затем довольно пылко заключила меня в объятия и воскликнула: “О Вас позаботятся, Господь не оставит нас, не забывайте меня”. Это были последние слова, больше я ее никогда не видел».

Думается, что принцу Евгению не было надобности сочинять подобную историю. Он готовил свои заметки не для печати – они были опубликованы только после его смерти. Из них следует, что Лопухина-Гагарина была осведомлена о готовящемся злодеянии и имела некоторое соглашение с руководителями заговора, очевидно, с самым главным из них – графом Паленом.

Павел Петрович, как истинный рыцарь, вознес избранницу сердца на пьедестал, но он в ней, как, впрочем, в целом ряде других лиц, ошибся. Не было там ни простоты, ни искренности. Выше всякой меры осыпанная вместе с родственниками дарами и знаками внимания со стороны Самодержца, которые она принимала с упоением, княгиня Гагарина, вольно или невольно, но оказалась в числе сочувствующих заговорщикам, думая только о себе и своем благополучии. Судьба «верного рыцаря» ее совершенно не интересовала.

Павел I обманулся в нравственном совершенстве своей последней любви: вместо невинной, сентиментальной и романтической девицы Лопухина-Гагарина оказалась мелкой и лицемерной особой, при этом почему-то полагая, что, соучаствуя в страшном грехопадении – цареубийстве, она может рассчитывать на милость Господа. Анна бежала из Михайловского замка 12 марта 1801 года с первыми лучами солнца и не была ни на панихидах, ни на похоронах.

Она предала любовь, она все предала, чем наградила ее судьба, но ничего не получила взамен. Она вырвалась за границу, не имея никого и ничего. Муж был к ней равнодушен, родственники смотрели на нее как на изгоя, а единственная дочь Александра Павловна Гагарина скончалась в 1802 году вскоре после родов. Сама княгиня умирала на чужбине долго и тяжело от чахотки, никому не нужная и всеми позабытая…

Помимо Николая I, династия Романовых времен империи, т. е. с Петра I, оставила еще лишь два примера полноты, безыскусности, совершенства семейных отношений, явленных внуком Николая Павловича – Императором Александром III и правнуком – Царем-мучеником Николаем II.

Николай Павлович любил всех детей, но особую заботу и внимание обязан был уделять старшему сыну Александру. После того как он сам стал Императором в декабре 1825 года, его семилетний сын превратился в наследника престола. И отец, и мать с особой тщательностью относились ко всему, что было связано с жизнью, образованием и воспитанием Александра Николаевича.

Сохранилось собрание из 23 писем Николая Павловича Цесаревичу за 1837 год. Александру девятнадцать лет, и он тогда предпринял многомесячное путешествие по России с целью ознакомления с ее природой, климатом, хозяйством и устройством. Эта поездка была организована отцом, который в мельчайших деталях интересовался ее ходом и постоянно корреспондировал сыну в различные города и пункты. Вот лишь некоторые фрагменты, отражающие сердечные чувства, которыми одаривал его отец, подписываясь всегда: «Твой старый верный друг».

«Сегодня утром, вставая, нашел я письмо твое, любезный Саша из Костромы, и благодарю милосердного Бога, что путешествие твое до сих пор идет благополучно, и молю Его, чтоб дал тебе довершить все сходно с нашим желанием и ожиданием. Радуюсь, что ты ознакомился с частью сердца России и увидел всю цену благословенного сего края, увидел и как там любят свою надежду. Какой важный разительный урок для тебя, которого чистая душа умеет ощущать высокие чувства!» (19 мая 1837 года).

«Благодарю тебя, любезный милый Саша, за доброе твое письмо из Екатеринбурга, которое вчера утром получил. С душевной радостью его читал, ибо вижу в нем явно твое доброе чистое сердце. Все твои чувства мне доказывают, что желания мои исполняются и что благословением Божиим предмет твоей поездки будет достигнут. Ты зреешь умом, учишься видеть сам и сравнивать с собственным ответом; учишься судить о вещах и делах, и этим збираешь себе запас драгоценных знаний для будущей службы» (9 июня).

Однако далеко не все в отношениях было всегда ясным и умилительным. Возникали и сложные ситуации, доставлявшие немало переживаний и матери, и отцу.

При дворе в качестве фрейлины Великой княжны Марии Николаевны состояла Ольга (Северина) Осиповна Калиновская, происходившая из небогатого польского дворянского рода. Она нравилась Цесаревичу Александру. Отец знал об этой симпатии и был весьма снисходителен. В своих письмах к сыну Император находил необходимым упомянуть и об «Осиповне» – так ее в придворном кругу называли.

25 мая 1837 года сообщал Александру Николаевичу: «Бедная Осиповна захворала, во время ужина с ней сделался столь сильный обморок, что я на руках ее положил на кушетку в прихожей внизу у Мама, и до часу с ней провозились, ей лучше…»

Когда Александр Николаевич вернулся из поездки осенью 1837 года, то его чувства к мадмуазель Калиновской очень быстро начали принимать характер серьезного увлечения, а весной 1838 года дело дошло до серьезных объяснений. Он объявил родителям, что готов во имя брака с Калиновской «пожертвовать всем», в том числе и правом на престол. Императрица настолько была потрясена, что заболела.

Чуть раньше, когда Александр еще не стал окончательно рабом своих личных желаний, мать писала ему: «Меня огорчает, что с возрастом ты не приобретаешь твердости характера, которой тебе так не хватает, а, напротив, все более становишься рабом своих страстей. Как ты будешь управлять Империей, если не можешь управлять собой? Неужели ты хочешь, чтобы Папа́ и я когда-нибудь краснели за тебя?»[46].

Император тоже был потрясен. Он видел, что Саша находится от любви почти во невменяемом состоянии, уговоры на него не действовали. Отец жалел его, никаких «сцен» сыну не устраивал и не прибег ни к каким запретительным мерам, также и «высочайших повелений» не последовало.

Он решил по-отечески побеседовать с Калиновской. Эта личная встреча была долгой и трудной. Фрейлина в основном плакала, а Император объяснял юной девушке, что на карту поставлена не только судьба двух сердец, но и судьба Империи. Он призывал ее к благоразумию, к необходимости личной жертвы во имя большого и общественного.

Калиновская все поняла и с благодарностью приняла доверительность Императора. Она покинула двор и Петербург. Николай I, сочувствуя ей и зная ее материальную необеспеченность, выделил ей средства, чтобы она могла устроить свое семейное счастье. И она его устроила, через некоторое время выйдя замуж за графа Огинского.

Здесь уместна одна историческая ремарка. Пройдет без малого тридцать лет, и сын Александра II, Цесаревич Александр Александрович (1845–1894), встретит свою юношескую любовь в лице княжны М. Э. Мещерской (1844–1868). В мае 1866 года он заявит отцу, что «любит Мещерскую», собирается соединить с ней жизнь и готов отречься во имя этого от прав на престол.

Реакция Александра II оказалась совсем не такой, как у его отца. Сыну он устроил нагоняй, выгнал из кабинета, а беседовать с Мещерской не только не собирался, но и вознамерился выслать ее из Петербурга!

Указанные сопоставления показывают, насколько у «жестокого» Николая I было больше такта и сочувственного понимания, чем у его сына Александра II, «либеральнейшего из Монархов», как его нередко величают!..

Императрица Александра Федоровна, супруга Николая I.

Гравюра, конец XIX в.

Александра Федоровна смолоду не отличалась крепким здоровьем, а с годами ее состояние порой внушало серьезное беспокойство. Приступы слабости и нездоровья случались все чаще и чаще, и Император нередко бросал все и мчался домой, чтобы быть рядом с занемогшей супругой. В его присутствии она всегда оживала, а он сам ей готовил лечебное питье, делал компрессы, а когда надо было, то кормил из своих рук.

Его волновало все, что было с ней связано. В июле 1837 года Император наставлял сына Александра, который должен был встретиться с Александрой Федоровной в Москве.

«Ты ее хорошенько береги, в особенности в народе, и помогай подмышку, когда прикладываться будете в Успенском соборе. Не дай ей ходить по высоким лестницам, но вели всегда носить. На балах уговаривай не много танцевать и пуще всего не долго оставаться в ночь». Николай Павлович всю жизнь относился к ней как преданный рыцарь. Она так навсегда и осталась его единственной «Дульцинеей».

Наблюдательная и язвительная фрейлина А. Ф. Тютчева дала яркую метафорическую картину семейных отношений Царя и Царицы.

«Император Николай питал к своей жене, этому хрупкому, безответственному и изящному созданию, страстное и деспотическое обожание сильной натуры к существу слабому, единственным властителем и законодателем которого он себя чувствует. Для него это была прелестная птичка, которую он держал взаперти в золотой и украшенной драгоценными каменьями клетке, которую он кормил нектаром и амброзией, убаюкивал мелодиями и ароматами, но крылья которой он без сожаления обрезал бы, если бы она захотела вырваться из золотых решеток своей клетки. Но в своей волшебной темнице птичка не вспоминала даже о своих крылышках».

Очевидное и благородное не всеми принималось в расчет. Как уже отмечалось, для высшего света подобная супружеская добродетельность являлась скорее исключением, чем правилом, посему возникали слухи и версии, ставившие под сомнение безукоризненность этих отношений.

Дочь Николая Павловича Королева Вюртембергская Ольга, прожив долгую жизнь, пережив многое и многих, в свои зрелые годы не раз видела и слышала намеки и ухмылки, когда возникала тема о характере семейных отношений отца и матери. В своих воспоминаниях она не обошла стороной эту тему, сделав единственно возможный и исторически обусловленный вывод: «Никто другой, кроме Мама́, никогда не волновал его (Отца) чувств, такая исключительная верность многим казалась просто чрезмерной добросовестностью».

Ольга Николаевна слишком долго и слишком близко находилась с любимым отцом, чтобы знать, понимать и чувствовать, как все было на самом деле.

Другие, не имея подобного «сердечного компаса», предполагали совершенно иное. В высшем свете не составляли «донжуанский список» Императора, но некоторые приписывали ему различные «амурные» истории.

Софья Александровна Урусова (в замужестве княгиня Радзивилл).

Художник Б. Сирби. 1820–1830-е

Одно время ходили слухи, что его «пассией» была красавица фрейлина княжна Софи Урусова (1806–1889). Разговоры об этом прекратились лишь после того, как она в 1832 году вышла замуж за поручика Грозненского полка князя Л. Л. Радзивилла (1808–1885).

В число «фавориток» записывали и сестер Бороздиных. Из трех дочерей генерал-адъютанта Н. М. Бороздина (1777–1830), появившихся в качестве фрейлин при дворе, в разряд таковых зачислили двух: среднюю – Анастасию Николаевну (1809–1877) и младшую – Наталью Николаевну (1816–1876).

В кругу «наложниц» фигурировали и фрейлины Александры Федоровны сестры Бартеневы: Надежда Арсеньевна (1821–1902) и Наталья Арсеньевна (1829–1893). Называли и другие имена красивых и не очень молодых барышень, оказывавшихся в «поле зрения» повелителя империи.

Расхожая точка зрения, особенно популярная за границей, но находившая своих почитателей и в России, сводилась к следующему. Русский Царь – безграничный правитель, полный хозяин всех и вся в стране, имеющий право казнить и миловать, его воле никто не смеет перечить.

В политическом отношении так оно вообще-то и было. Что же касается морально-этических норм и правил, нравственных принципов и устоев, то здесь Император не только не был «безграничным» распорядителем, но он был и первым их исполнителем и хранителем.

Подобное разграничение прерогатив западные «знатоки России» не могли, а может быть, и не хотели различать. В высшем свете России всегда находились люди, с упоением повторяющие «мнение Европы», хотя, казалось бы, они имели возможность судить своим умом и верить собственным глазам. Но заемные суждения представлялись «свободными» и «современными», а некоторым так хотелось иметь подобный ярлык в «царстве тирании»…

О «развратном характере» и «аморальности» Николая Павловича потом написали горы чепухи. В этой области упражнялись А. И. Герцен, Н. А. Добролюбов и другие «светочи общественной мысли» до садиста-большевика В. И. Ленина включительно. А уж об их эпигонах и приспешниках и говорить не приходится. Только один вопиющий пример.

Литературовед, известный пушкиновед и «историк революционного движения» П. Е. Щеголев (1877–1931) в своей книге о Пушкине не постеснялся намекать на «интимные» отношения между женой поэта Натальей Николаевной и Царем!

Естественно, никаких «аргументов» и «свидетельств» в распоряжении Щеголева и ему подобных не было и не могло быть. Это понятно, личные отношения и адюльтеры вообще, так сказать, плохо «документируются», а часто и вовсе не оставляют документальных свидетельств. Но ведь надо же было все-таки на чем-то строить свои заключения? Все это монументальное здание лжи и было построено на фальшивом фундаменте.

В данном случае в качестве «доказательства» была использована книга побывавшего в России некоего француза-гастролера Gallet de Kultura «Le Tzar Nicolas et la Sainte Russie» («Царь Николай и Святая Русь»), изданная в Париже в 1855 году. В тот момент, когда Франция воевала с Россией – шла Крымская война – появление подобного продукта вполне объяснимо. Надо же было объяснить публике, почему французы вторглись в Россию и за что они там умирали. Конечно же не за корыстные геополитические интересы «Второй Империи», а за дело «свободы». Это типичный образчик, так сказать, «агитпропа» XIX века.

В книге этого французского «знатока» приведен вздор, так приглянувшийся русофобам всех мастей. Оказывается, Николай Павлович – «самодержец в своих любовных историях, как и в остальных поступках… Нет примеров, чтобы обесчещенные мужья или отцы не извлекали прибыли из своего бесчестья… “Неужели же Царь никогда не встречает сопротивления со стороны самой жертвы его прихоти?” – спросил я даму любезную, умную и добродетельную, которая сообщила мне эти подробности. “Никогда”, – ответила она с выражением крайнего изумления».

Подобное бумагомарание служило «доказательством» не только Щеголеву. Книгу читали и в России, и пересказывали все кому не лень. Ни стыда, ни совести; один сплошной «агитпроп»!!! Опровергать тут нечего и незачем, ведь моральное непотребство по сути своей недостойно опровержения…

Естественно, что при императорском дворе если и шушукались о «симпатиях» Императора, то только в узком кругу, среди своих, ограничиваясь по большей части эвфемизмами и аллегориями.

Разгадать «тайну» личной жизни Императора пытались многие, но лишь некоторые из таких «разгадчиков» находили в себе мужество признать отсутствие компрометирующих «доказательств».

В качестве подобного «эксперта» невозможно обойти стороной даму, имя которой широко известно всем, кто занимается и историей русской художественной жизни первой половины XIX века и императорского двора. Речь идет об Александре Осиповне Россет.

Александра Осиповна Смирнова-Россет.

Художник Э. Мартен. Миниатюра на слоновой кости. 1830-е

Выйдя замуж в январе 1832 года за чиновника Министерства иностранных дел Н. М. Смирнова (1808–1870), она прибавила к девичьей фамилии и фамилию мужа. Отныне она стала А. О. Смирновой-Россет. Опубликованы ее дневник и воспоминания, ставшие важным документальным свидетельством эпохи.

Смирнова многое видела, со многими известными людьми была лично знакома, а с некоторыми, в их числе – А. С. Пушкин, Н. В. Гоголь, В. А. Жуковский, князь П. А. Вяземский – поддерживала многолетние дружеские отношения. В данном случае эта сторона ее жизни не есть объект внимания. Интересно другое.

Александра Осиповна прекрасно была осведомлена о жизни двора. Шесть лет состояла фрейлиной, да и потом, после замужества, оставалась в ряду видных светских дам, сохраняя многочисленные связи и знакомства. Ее муж пробился в «большие чины»: был калужским (1845–1851), а затем петербургским гражданским губернатором (1855–1860), удостоился камергерского звания и должности сенатора.

Она прекрасно лично знала Императора Николая, много лет наблюдала официальный и неофициальный уклад жизни царской семьи. Будучи женщиной умной и образованной, Александра Осиповна имела острое зрение, умела различать то, что другие не замечали. Еще она была, так сказать, «эмансипе» – свободная в общениях и суждениях, привязанностях и пристрастиях.

Николай Павлович относился к Александре Осиповне с несомненным расположением, ценил ее совсем «неженский» ум, знания, изящную речь, а порой и резкое словцо. Он даже не раз бывал на «суаре» (званых вечерах) в ее доме, где собирались известные поэты, музыканты, художники.

Сама Александра Осиповна относилась к Повелителю куда эмоциональней, так что можно даже говорить о более чем простой симпатии, выходившей далеко за рамки светского почитания.

В ее записках Император – в числе главных действующих лиц. Она воссоздавала его образ, избегая темных красок. В палитре ее портрета преобладают светлые, а порой и нежные тона. Именно поэтому воспоминания Смирновой потом многократно клеймились как «недостоверные» и «неподлинные». В них Император представал совсем не тем мрачным «фельдфебелем», которого только и требовалось изображать…

Можно с некоторой долей уверенности предположить, что Александра Осиповна – женщина, несомненно, внешне привлекательная, обаятельная и к тому же чуждая нерушимых условностей, не прочь была пронзить «стрелой амура» сердце Николая Павловича. Но ничего не получалось. Как не получалось у немалого числа других искательниц ключей от сердца Императора.

Примечательный в этом смысле диалог двух светских «львиц» Смирнова запечатлела в дневнике. Одна из них – сама мемуаристка, другая, не менее авантажная дама, – дочь баварского посланника в Петербурге баронесса Амалия Максимилиановна Крюднер, урожденная Лерхенфельд (1810–1887). Дело происходило на балу в Аничковом дворце зимой 1838 года.

Смирнова только что вернулась в Петербург после трехлетнего пребывания в Париже; была полна парижских впечатлений и потрясала всех своими туалетами. Особенный интерес вызвал яркий головной шелковый наряд в виде восточного тюрбана, поскольку ничего подобного в Петербурге еще не носили.

Государь с улыбкой одобрил одеяние, сказав несколько теплых слов, но особого внимания не уделил. Это задело женское самолюбие, так как Повелителя занимали другие. Комментарий Смирновой это уязвленное женское самомнение и отразил: «Государь занимался в особенности баронессой Крюднер, но кокетствовал, как молоденькая бабенка, со всеми и радовался соперничеством Бутурлиной и Крюднер».

После ужина, когда начались танцы, Император исключил из поля своего внимания и баронессу Крюднер, которая сидела одна «за углом камина». Естественно, чтобы быть в курсе последних «диспозиций», Смирнова немедленно вступила в общение с баронессой, которая хоть и числилась «пассией», но в тот момент оказалась в роли отверженной.

Обе «эмансипе» внимательно изучали мизансцену, происходившую на их глазах. «Она (баронесса. – А. Б.) была в белом платье; зеленые листья обвивали ее белокурые волосы; она была блистательно хороша, но не весела». Причина «невеселья» была зримой, находилась перед глазами.

«Наискось в дверях стоял Царь с Е. М. Бутурлиной[47], которая беспечной своей веселостью более, чем красотой, всех привлекала, и, казалось, с ней живо говорил; она отворачивалась, играла веером, смеялась иногда и показывала ряд прекрасных белых своих жемчужных зубов…».

Вполне понятно, что Смирнова как прекрасный знаток женского характера, обращаясь к баронессе, произнесла с виду невинную, но явно провокационную фразу: «Вы ужинали, но последние почести сегодня для нее». Тут баронессу прорвало, и она сказала то, что было на уме у многих, но что не решались оглашать публично.

«Это странный человек, нужно, однако, чтобы у этого был какой-нибудь результат, с ним никогда конца не бывает, у него на это нет мужества; он придает странное значение верности. Все эти маневры (имелся в виду флирт в Бутурлиной. – А. Б.) ничего не доказывают».

Дамы же желали «результата», они жаждали, чтобы Император не только с ними кокетничал, но чтобы он распахнул им свои объятия. Однако, к сожалению обольстительниц, у Николая Павловича существовало, на взгляд «львиц», странное представление о верности. Потому «результата» никто из самых знающих и умеющих светских дам добиться и не мог. Смирнова не возражала, в этом пункте она была согласна с баронессой…

Однако далеко не все с подобной очевидностью соглашались.

Какие-либо «доказательства» для констатации адюльтеров не требовались. «Так было, потому что иначе не может быть» – вот формула, руководящая подобными искателями разгадки «тайн алькова».

Среди всех «бутонов» и «розанов», которые якобы служили интимной радостью Императора, особо пристальное внимание уделялось одной женской персоне – Варваре Аркадьевне Нелидовой (1822–1897). В 1838 году она стала фрейлиной, а очень скоро «выяснилось», что якобы Царь «пленен» ею. Пикантность ситуации состояла в том, что она приходилась племянницей Е. И. Нелидовой, которую называли «фавориткой» Императора Павла I.

Портрет младшей Нелидовой оставила Великая княгиня и Королева Вюртембергская Ольга Николаевна: «Варенька Нелидова была похожа на итальянку со своими чудными темными глазами и бровями. Но внешне она совсем не была особенно привлекательной, производила впечатление сделанной из одного куска. Ее натура была веселой, она умела во всем видеть смешное, легко болтала и была достаточно умна, чтобы не утомлять».

Варвара Аркадьевна была миловидной, умной девушкой, и Николай Павлович, несомненно, оказывал ей знаки внимания. Конечно, это немедленно порождало зависть, превращалось в повод для разговоров и слухов. Во дворце невозможно иметь и сохранять «тайну».

Любой взгляд Императора, его улыбка, а уж тем более какая-то беседа тут же фиксировались придворными. Объект внимания Монарха немедленно становился и «объектом» пристального интереса всего высшего общества.

Маркиз А. де Кюстин (1790–1857), оказавшийся в России в 1839 году, а затем выпустивший во Франции книгу-пасквиль о России, русском народе, русской истории и управлении, смог о некоторых частностях сказать и правду[48]. Примечателен один эпизод. Дело происходило во дворце, когда Николай I на балу удостоил маркиза беседой. В данном случае важно не само содержание разговора (французскому борзописцу тут на слово верить нельзя), а, так сказать, придворная декорация.

«Когда Император разговаривает с кем-либо публично, большой круг придворных опоясывает его на почтительном расстоянии… Частые и долгие разговоры со мной Государя на глазах всего общества доставили мне здесь массу новых знакомств и укрепили прежние. Многие из тех, кого я встречал и раньше, бросаются мне теперь в объятия, но лишь с тех пор, как они заметили, что я стал объектом особого монаршего благоволения».

Нелидова находилась много лет в фокусе этого, далеко не всегда чистоплотного интереса. Все подвергалось внимательному наблюдению и анализу, хотя внешне не существовало никаких эпатирующих «зацепок». Да, он разговаривал на балах и на вечерах у Императрицы с Варенькой Нелидовой больше, чем с другими. Да, он всегда при этом улыбался и дарил ей «остроты», иногда даже танцевал. Еще иногда приходил к ней в комнату и проводил час-полтора в милой, беззаботной болтовне. И все. Но это «все» многих не устраивало. О чем же тогда говорить, что обсуждать и что осуждать? Должна же быть и «альковная тайна»!

Больше всего озадачивало, что Императрица относилась к Нелидовой с ровной симпатией. Сначала полагали, что она «не знает», потом, когда симпатия Императора стала вполне очевидной, то некоторые, особо неистовые, додумались до того, что Нелидова – «в известных обстоятельствах замещает супругу». На языке салонов это называлось быть «ночной Императрицей».

Все малейшие нюансы дворцовых ситуаций тут же служили темой разговоров. Барон М. А. Корф в сентябре 1843 года записал в дневнике первостатейную новость света. Во время поездки в Москву Александра Федоровна «не взяла с собой фрейлины Нелидовой, которая прежде сопровождала ее во всех поездках». В этом готовы были видеть «охлаждение» Императора к «фаворитке».

Императрица прекрасно знала о всех «симпатиях» Императора, ведь он обо всем и обо всех сам ей рассказывал. Александра Федоровна была рада, что он, измученный бесконечными многотрудными делами, имел возможность отдыхать и забываться в обществе юных созданий. Это общение не выходило за пределы невинных дворцовых «пасторалей». Сама она в силу физического состояния и частого нездоровья далеко не всегда была способна одаривать супруга радостной беззаботностью, отвлекая от неимоверного груза государственных забот.

Александра Федоровна, будучи в области моральных норм человеком бескомпромиссным, никогда не меняла своего почти нежного отношения к Нелидовой, сохранив эту симпатию вплоть до кончины в 1860 году. Фрейлина для нее, как и для Государя, так навсегда и осталась просто «милой Варенькой».

Николай Павлович и Александра Федоровна всю свою жизнь оставались абсолютными единомышленниками в вопросах морали. Никаких компромиссов, ни малейшего отступления от Богом скрепленного союза супружеской верности. Ни он, ни она в этой сфере не проявляли ни малейшего снисхождения.

Внебрачные связи, незаконнорожденные дети – подобного вдоволь хватало в мире большого света. Однако нет ни единого свидетельства того, чтобы Царь или Царица проявили «понимание», или хотя бы косвенно одобрили нечто подобное, восприняв это как «извинительную слабость».

Острые моральные проблемы и дилеммы возникали перед венценосцами не раз. Ничего «интимного», если подразумевать под этим плотскую связь между мужчиной и женщиной, никогда в отношениях между Николаем I и Нелидовой не существовало и не могло существовать. Для этого он должен был предать священный обет супружеской верности, забыть, отринуть и растоптать нерушимые принципы и каноны. Николай Павлович, при всех его заблуждениях и недостатках, никогда не был способен на предательство. Это – потеря чести, которую не вернешь и не восстановишь. Такое моральное падение – страшнее смерти.

Дочь Николая Павловича Ольга Николаевна, сверстница и близкая знакомая «фаворитки» Нелидовой, свидетельствовала: «Папа́ часто после прогулки пил чай у Вареньки; она рассказывала ему анекдоты, между ними и такие, какие никак нельзя было назвать скромными, так что Папа́ смеялся до слез. Однажды от смеха его кресло опрокинулось назад. С тех пор кресло это стали прислонять к стене, чтобы подобного случая не повторилось». Царская дочь знала, о чем писала: Она сама принимала участие в «посиделках у Вареньки».

Ольга Николаевна дала и характеристику тем чувствам, которые связывали Нелидову и Императора: «То, что начиналось невинным флиртом, вылилось в семнадцатилетнюю дружбу».

Для Варвары Аркадьевны Нелидовой Николай Павлович со временем превратился из «друга» в человека, которого она боготворила. Симпатия переросла в обожание. И ничего «прочего».

В дневнике А. О. Смирной-Россет за 5 марта 1845 года зафиксирован распорядок дня Императора. «В 9-м часу (утра. – А. Б.) после гулянья он пьет кофе, потом в 10-м сходит к Императрице, там занимается, в час или 1 ½ опять навещает ее, всех детей, больших и малых, и гуляет. В 4 часа садится кушать, в 6 гуляет, в 7 пьет чай со всей семьей, опять занимается, в десятого половину сходит в собрание, ужинает, гуляет в 11-ть, около двенадцати ложится спать. Почивает с Императрицей в одной кровати».

Как опытная и в жизни, и в любви женщина Смирнова задала вполне резонный вопрос: «Когда же Царь бывает у Нелидовой?» Отрицательный ответ подразумевался сам собой. Он бывал в комнате Вареньки во фрейлинском коридоре Зимнего дворца от случая к случаю и никогда не оставался тет-а-тет.

В последние часы жизни Императора Николая I Нелидова находилась в состоянии, близком к прострации. Фрейлина Анна Федоровна Тютчева, описала сцену, свидетельницей которой оказалась ночью накануне смерти Самодержца.

«Я вдруг увидела, что в вестибюле показалась несчастная Нелидова. Трудно передать выражение ужаса и глубокого отчаяния, отразившихся в ее растерянных глазах и в красивых чертах, застывших и белых, как мрамор. Проходя, она заметила меня, схватила за руку и судорожно потрясла “Прекрасная ночь, мадмуазель Тютчева”, – сказала она хриплым голосом. Видно было, что она не сознает своих слов, что безумие отчаяния овладело ее бедной головой».

Потом стало известно, что она очень хотела попрощаться с самым дорогим на свете человеком, много часов проведя за дверью его последнего земного пристанища в Зимнем дворце. Александра Федоровна, сама в тот момент находившаяся в полуобморочном состоянии, тем не менее смогла заметить неподдельное горе Вареньки и попросила Ники разрешить ей прийти проститься.

Предложение на минуту озадачило Царя, но затем последовал ясный ответ: «Нет, дорогая, я не должен больше ее видеть, ты ей скажешь, что я прошу ее меня простить, что я за нее молился и прошу ее молиться за меня».

Может быть, не хотел предстать перед Варенькой в совершенно неподобающем виде, может быть, опасался потока слез или даже обморока, не желая омрачать последние минуты земного бытия теперь уже несущественными для него человеческими страстями. Точный ответ никогда уже не получить.

Известно другое. Варвара Аркадьевна после смерти Николая I перевела 200 тысяч рублей, оставленных ей Самодержцем в своем завещании, в пользу инвалидов. Она осталась служить при дворе, там она жила и в Зимнем дворце стала свидетельницей невероятного ужаса: смерти Императора Александра II, сына Николая Павловича, смертельно раненного террористом 1 марта 1881 года…

Прожив после смерти Николая I более сорока лет, она молилась за него непрестанно. Верная фрейлина и до конца преданная женщина, Нелидова принесла на алтарь великой дружбы свое личное благополучие, не имела ни семьи, ни детей, отдав всю себя памяти незабвенного Монарха и Человека…

Конечно, во всем этом показном «величии» было много фанфаронства, а порой и явной фанаберии, но в тех условиях роль генерала казалась весьма значительной. Теперь же можно точно утверждать, что какого-либо «влияния» на верховную власть генерал никогда не оказывал, хотя и написал несколько писем Самодержцам. Но подлинная диспозиция была в те годы мало кому ведома, и представители чиновного мира «на всякий случай» старались поддерживать с Богдановичем любезные отношения.

Многие из тех, кто переступал порог дома на Исаакиевской, принадлежали к сливкам петербургского чиновного «бомонда». Достаточно назвать только несколько наиболее колоритных имен: С. Ю. Витте (министр финансов, председатель Совета министров), Н. М. Баранов (петербургский градоначальник, архангельский и нижегородский губернатор), П. С. Ванновский (военный министр и министр народного просвещения), П. Н. Дурново (директор Департамента полиции, министр внутренних дел), Н. В. Клейгельс (варшавский генерал-губернатор, петербургский градоначальник), А. Н. Куломзин (управляющий делами Комитета министров), П. И. Рачковский (шеф заграничной агентуры Департамента полиции), П. К. Плеве (директор Департамента полиции, министр внутренних дел), В. А. Сухомлинов (начальник Генерального штаба, военный министр), Петербургский митрополит Антоний, писатель, книгоиздатель и владелец влиятельной газеты «Новое время» А. С. Суворин.

Фигур же меньшего общественного калибра вообще трудно перечесть. Тут бывали не только министры, влиятельные чиновники, военные и полицейские чины, но и дамы света (и «полусвета»), финансовые дельцы, различного рода «деятели», но непременно с «патриотической окраской».

Принимали у Богдановичей и людей вообще, что называется, без роду и племени, которые никаких заметных постов и влияния не имели, но близко стояли к тем, кто находился на вершине властной пирамиды, особенно тех, кто служил в царском доме. Естественно, что кучеров, лакеев и камердинеров за общий стол не сажали, но они получали щедрое «вспомоществование», так как приносили Богдановичам свежую информацию об интимной жизни своих хозяев. Не беда, если эта «информация» в силу своей немыслимости во многих случаях напоминала баснословные сказания – информаторы знали, за что им платили, и, стараясь угодить «благодетелям», сочиняли небылицы.

Генерал и его жена с жадностью слушали и верили всему, что порочило власть, но особенно – венценосцев.

Александра Викторовна вела дневник. Это – известный документ эпохи заката монархии в России. Он интересен в первую очередь тем, что показывает умонастроения тех элементов русского общества, которые обычно именуются консервативно-монархическими.

Здесь уместно одно пояснение. Дневник А. В. Богданович под названием «Три последних Самодержца» был издан в Петрограде через несколько лет после падения монархии. Потом его несколько раз переиздавали, и ссылки на него стали почти ритуальными. Трудно найти книгу, посвященную последним десятилетиям существования императорской России, где бы они отсутствовали. При этом сам оригинал дневника исчез без следа, и все воспроизведения (как и нынешнее) дублируют первую публикацию. Однако даже при беглом просмотре текста невозможно не заметить, что это – некая выжимка, произведенная неизвестно кем. В тексте пропущены не только месяцы, но и целые годы. Поденные же дневниковые записи вопиюще несоразмерны по объемам: от пространных повествований, до одной-двух строк.

Сейчас можно только гадать о том, каким соображениями руководствовались те, кто производил подобную вивисекцию материала. Самое правдоподобное предположение, что здесь сыграл определяющую роль идеологический ангажемент. Победившей партии большевиков и их присным, которые тогда уже полностью определяли издательскую политику в стране, требовались лишь «документы истории», подтверждающие партийный тезис о «вырождении» и «гниении» верхов накануне 1917 года. Так что свидетельства «ярой Монархистки» А. В. Богданович пришлись как нельзя кстати. Причем, как можно заключить, были опубликованы только те фрагменты, которые в максимальной степени соответствовали новым, революционным представлениям.

В этой связи невольно напрашивается следующее резюме: каков же должен быть уровень воззрений подобных монархистов, если их оценки так приглянулись коммунистическим человеконенавистникам! Аналог подобной мировоззренческой «диффузии» крайне правых и крайне левых элементов политического спектра невозможно отыскать в истории.

И все же самое потрясающее в этом, что хозяева салона называли себя «Монархистами», но с каким-то страстным мазохизмом безоговорочно принимали на веру практически все, что дискредитировало и порочило верховную власть.

Это особенно ярко проявилось в распутинской истории, которая вся в том виде, как ее изобразила на страницах дневника А. В. Богданович, не просто тенденциозна, но и полностью лжива. Подобная аберрация зрения и восприятия – знак деградации, показывающей со всей неприглядностью степень вырождения тех, кто считался записным «хранителем исторических основ».

Естественно, что этот процесс эрозии убеждений неминуемо вел к убыванию энергии в рядах «Монархистов». «Дело Монархии» впервые за многие века переставало быть «делом жизни» для тех, кто именовал себя монархистами, роняя слезу при исполнении гимна «Боже, Царя храни!» Когда же надо было доказать на деле свою преданность, встать на защиту и Монарха, и принципа, то выяснилось, что в столице империи таковых уже фактически не имелось.

Вся фабула Февральской революции 1917 года показала воочию, что в Петербурге-Петрограде защищать «исконные основы» уже было некому. Потом, когда кое-кому из числа «преданных Монархистов» (очевидцев тех дней) удалось выбраться за пределы обезумевшей России и очутиться на чужбине, некоторые взялись за перо и начали поливать грязью убитых венценосцев. Общий мотив в таких писаниях всегда один: на престоле оказала «не тот Царь». Про свою никчемность, про свое предательство старались не вспоминать. Никто не покаялся.

Богдановичам повезло. Они не дожили до «торжества свободы» и умерли тихо и мирно в своем особняке, удостоившись похорон «по первому разряду». Правда, вскоре после того, как пал «плохой Царь», могилу супругов Богдановичей разорили, прах выбросили из могил и место сровняли с землей. Но это уже другая тема…

Карьерный интерес заставлял многих лиц, занимавших весьма заметные посты в административном аппарате, посещать дом на Исаакиевской и делиться с хозяином определенной информаций и последними новостями из коридоров власти. Новости эти порой являлись всего лишь слухами и сплетнями, но чета Богдановичей любого рода вести принимала, а некоторые, особо приглянувшиеся, потом передавала другим визитерам. Однако не только это определяло тягу к их салону. Имело свое значение, так сказать, «качество приемов», или по тогдашнему определению, дневных (полуденных) завтраков (ленчей). А оно отвечало самым придирчивым вкусам.

Один из усердных посетителей салона в последние годы его существования Л. А. Тихомиров (1852–1923) – бывший революционер-народник, ставший с годами рьяным монархистом, объяснил причины тяги к салону на Исаакиевской.

«Во-первых, Богдановичи жили в весьма центральном пункте… Заходить к ним было удобно. Во-вторых, у Богдановичей бывали на завтраках разные влиятельные его приятели из высших учреждений иногда даже министры. Гости сами собой создавали интересный круг, который привлекал каждого из них. Можно было встретить нужного человека, разузнать кучу новостей во всех ведомствах. Сам Богданович, в высшей степени осведомленный, мог многое сказать, посоветовать и даже помочь рекомендацией».

Это была одна часть дела, но не менее важную роль играла и другая.

«Завтраки его были очень хороши. Это был целый обед. Прежде всего, прекрасная, разнообразнейшая закуска, потом горячее, жаркое, рыба, десерт, после завтрака – кофе в гостиной. За завтраком были всегда превосходные вина; некоторые Богданович выписывал прямо из Франции. Часто у него бывали и редкости, которые ему присылали приятели, например, какая-нибудь горная коза и тому подобная дичь».

Ясное дело, что при такой щедрости, обилии и изысканности требовалось иметь немалые средства. «Выписывать вина из Франции» могли позволить себе только весьма состоятельные люди. Источник финансового благополучия четы Богдановичей не ясен. Хорошо известно, что в число владельцев богатых имений и в разряд промышленных или финансовых «акул» России генерал не входил. Вполне вероятно, что щедрые застолья оплачивались из тех средств Министерства внутренних дел, которые выделялись генералу на «патриотическое» воспитание. Объем этих сумм неизвестен, но надо думать, что он был весьма существенным, так как приемы на Исаакиевской продолжались многие годы. Торговля «патриотизмом» приносила неплохие дивиденды…

Задолго до информационной революции генерал и генеральша прекрасно усвоили, что информация – мощное оружие в борьбе за собственное самоутверждение, способ играть в обществе заметную партию, на которую они другим путем никак претендовать не могли.

В свой дневник А. С. Суворин (1834–1912) занес впечатления от встречи с Е. В. Богдановичем во время коронации Николая II в мае 1896 года в Москве.

«Богданович с своей свояченицей здесь с картинами. Вот комическое лицо. Я ему сказал сегодня по поводу раздачи его бесплатных книжек (он собирает за них деньги. При прошлом Царе ему выдали 10 000 за эти портреты, где в середине Божия Матерь, а по бокам Государь и Государыня, чтоб народ молился на Богородицу и уже, кстати, на Царя и Царицу), что он воображает, что Николай II коронован не один, а вместе с Богдановичем, и что как это странно, что пишут о Коронации Государя и не пишут о коронации Богдановича… Вот некому изобразить этого удивительного плута и лицемера».

Несмотря на столь уничижительную оценку личности Богдановича, А. С. Суворин регулярно посещал салон на Исаакиевской. Хозяин влиятельной столичной газеты делал это исключительно для того, чтобы «быть в курсе» последних слухов, а при необходимости и самому «запустить в публику» нужную «новость»…

Евгений Васильевич и Александра Викторовна были не только супругами, но и полными единомышленниками. У них никогда не было каких-либо «идейных» разногласий. Они за многие десятилетия супружества так слились воедино, что и ушли с грешной земли почти синхронно: мадам Богданович умерла в декабре 1914 года, пережив супруга всего на три месяца…

Генерал служил приманкой для визитеров своего салона, а супруга «держала стол» и занимала гостей в случаях нездоровья хозяина дома. В последние годы он часто болел, почти полностью ослеп, иногда даже не выходил к гостям, хотя некоторые, особо доверенные или важные, допускались к нему в спальню. Там полумертвый генерал произносил свои гневные монологи, ругал, разоблачал и клеймил «многочисленных прохвостов», «проходимцев» и «негодяев», которые, как ему казалось, окружали трон. Правда, существовало одно незыблемое правило: в салоне никогда нельзя было критиковать действующего министра внутренних дел. Опасно было: вдруг в субсидии откажут…

Александра Викторовна, конечно же, была полностью согласна с мужем, а вечером заносила наиболее яркие впечатления от встреч и общения в личный дневник. В своем эмоциональном угаре хозяйка порой шла в своей ненависти дальше хозяина, призывая, например, гостей «убить Распутина». Генерал же такого остервенения не достиг. Он только написал незадолго до смерти письмо Николаю II, призывая изгнать Григория Распутина из царского окружения.

Если поверить суждениям четы Богдановичей, то все три Самодержца, жизнь и деятельность которых протекала на их глазах, были один хуже другого. А каким же должен быть «настоящий» русский Царь, помазанник Божий? Ответа на этот вопрос нельзя найти в дневнике. Все – плохие, и все – плохо, звучит и звучит, как рефрен. Это своего рода «мировоззренческое кредо».

Конечно, генеральше, как и ее обеспокоенному супругу, и в голову не приходило, что своим благополучием – особняком в центре столицы, наполненном французской мебелью, штатом многочисленной прислуги, вояжами в Биарриц, Баден-Баден, Карлсбад, Париж и, конечно же, богатыми застольями – они обязаны не своим дарованиям или умениям, каковых не имелось, а именно той власти, которая ими постоянно подвергалась поношениям.

Этот распад монархического сознания и эрозию национального инстинкта замечательно и отразили записи Александры Викторовны. Дневник не только описание событий и «политического закулисья» – здесь много умышленных и неумышленных искажений, извращений и просто лживых измышлений. Важна не событийная канва, а интерпретации, комментарии, выводы. Мадам Богданович невольно отразила то болезненное состояние, в котором находились «люди старого закала». По сути дела, это диагноз смертельной болезни русского монархизма периода заката монархии.

Что же касается конкретных сведений, зафиксированных в дневнике А. В. Богданович, то многие из них, как уже упоминалось, – только слухи. Чего стоит, например, утверждение, что в инспирировании беспорядков в Петербурге принимал участие один из членов императорской фамилии (запись от 12 февраля 1879 года). Того же легендарного качества утверждения, что С. Ю. Витте – «темная личность», «аферист», «взяточник» (29 февраля 1892 года).

Или вот, скажем, запись 27 марта 1891 года: «Рассказывают, что Великий князь Михаил Михайлович женился на дочери Нассауской, т. е. дочери Тани Дуббельт (Пушкиной). Женился, не спросясь Государя, поэтому вычеркнут из списка русских офицеров». Здесь все верно, кроме… кроме того, что у А. С. Пушкина не было дочери Татьяны, а была дочь Наталья (1836–1913), которая состояла в браке с сыном начальника штаба Корпуса жандармов пушкинской поры М. Л. Дубельтом (правильное написание – Дубельт). Ее дочь от второго брака с герцогом Нассауским, внучка А. С. Пушкина, и стала женой внука Николая I.

Центральная часть записей А. В. Богданович – жизнь «правящих сфер». Эта тема особо занимала хозяев особняка на Исаакиевской площади. С пристальным вниманием здесь ловили известия о перемещениях на высших ступенях чиновной лестницы, стремясь увидеть в таких вестях изменения государственного курса, пытаясь предугадать будущее. Трудно назвать сколько-нибудь заметную фигуру на «сановном Олимпе», оставшуюся вне поля зрения Александры Викторовны. Оценка шла исключительно в категориях «хороший – плохой», что соответствовало понятиям «наш – не наш». Так как автор вела свои запись более тридцати лет, то характеристики отдельных лиц менялись. Те, которым когда-то выставлялись лишь плохие «баллы», со временем начинали вызывать симпатии, и наоборот.

Но существовали примеры и стойкого неприятия, по отношению к которым влияние времени не сказывалось. Так было с К. П. Победоносцевым[49] (1827–1907), занимавшим влиятельный пост обер-прокурора Святейшего синода четверть века (1880–1905). Он – блестящий русский юрист, профессор Московского университета, одна из ключевых фигур монархического истеблишмента при трех Монархах. И всегда, невзирая на поветрие времени, занимал твердую консервативную позицию. Его никак нельзя было обвинить ни в беспринципности, ни в либеральных поползновениях.

Хотя в доме Богдановичей обер-прокурор никогда не был, но его стойкое неприятие не только радикализма, но и либерализма, объективно делало его «своим» для хозяев особняка на Исаакиевской. Однако выходило все совсем наоборот. Генеральская чета, мягко говоря, терпеть не могла К. П. Победоносцева и постоянно со сладострастием инсинуировала по его поводу.

Ларчик, как говорится, просто открывался. Победоносцев не питал никакого расположения к генералу Богдановичу и не только никогда не симпатизировал ему и его протеже, но наоборот. Считал всю шумную деятельность по изданию лубочных картин и дешевых книжонок пустой тратой времени и средств. Такого хозяева Нарышкинского особняка никому не прощали…

Дневник А. В. Богданович порой представляет собой занятное чтение, точнее говоря, даже не чтение, а именно чтиво. «Тайны закулисья» (интриги, махинации, хищения, адюльтеры, эпатирующее поведение) всегда, во все времена интересовали читающую публику. Однако надо, прежде всего, помнить, что взгляды любого современника на события окружающей действительности, их причины, восприятие людей – неизбежно субъективны, индивидуальны. Это касается как мемуаров, так и дневников. В этом смысле дневник А. В. Богданович не представляет исключения.

Ссылаться на мнение генеральши и подтверждать им любой общеисторический вывод – недостоверно и неправомочно. Монархия в России пала не потому, что были «плохие» министры, что кто-то сколько-то украл, а кто-то принял не то решение. Таких вещей в русской истории, да и не только в русской, было всегда предостаточно. Монархия пала не по этим причинам, а потому, что высшее общество, пресловутый «столичный бомонд», был насквозь пронизан и пропитал мелким сиюминутными страстями и личными страстишками.

Здесь разучились видеть в миропомазанном Царе – фокусе всей русской государственности – фигуру исключительную, сакрально осененную. Потому и воспринимали его лишь как обычного человека, наделенного, как представлялось в соответствии с модными западноевропейскими эгалитаристскими умонастроениями, безбрежной властной прерогативой. И все. Отсюда и уничижительные сплетни, и дискредитирующие слухи, которые становились желанным занятием и смыслом времяпрепровождения в кругах чиновной и аристократической элиты.

«Монархисты по происхождению и должности» забыли незыблемый православный канон: «Царь – устроение Божие». Потому не молились за Царя, а посылали по его адресу чуть ли не проклятия. Здесь уже речь шла не о каком-то монархизме, а о преданности немеркнущим ценностям православия, с которым эти господа расстались давно. Этот закат русского монархизма, предвещавшего крушение монархии, и зафиксировали так выразительно дневниковые записи Александры Викторовны Богданович.

Друг рассказал, что отцом Марии Элимовны был князь Элим Петрович Мещерский, а матерью – Варвара Степановна, урожденная Жихарева, из старого, но небогатого дворянского рода. Элим Мещерский служил при русской дипломатической миссии сначала в Турине, а затем в Париже, был бретер и бонвиван, человек светский, образованный, поэт, причем стихи писал исключительно по-французски. Он умер рано, тридцатишестилетним, в 1844 году, когда дочери Марии еще не было и года. Мать умерла, когда Марии исполнилось пятнадцать, и княжну взяла под свою покровительство богатая тетка княгиня Елизавета Александровна Барятинская (урожденная Чернышова), не питавшая особо расположения к своей бедной родственнице.

В богатом петербургском доме Барятинских на Сергиевский Мария чувствовала себя неуютно, и ей везде подчеркнуто отводилось последнее место. Хотя хозяин дома генерал Владимир Иванович Барятинский порой и демонстрировал расположение, но это лишь усиливало нерасположение хозяйки к молодой княжне.

В восемнадцать лет Мария Мещерская стала фрейлиной Императрицы Марии Александровны и начала появляться при дворе, обратив на себя внимание своей молчаливой задумчивостью.

Александр как чисто русская натура проникся состраданием к судьбе «бедной сиротки», но только сочувствием дело не ограничилось. Его чувства к ней развивались по нарастающей. Великому князю были еще неведомы сердечные увлечения. Он любил многое и многих, но то, что он стал ощущать теперь, ни на что знакомое не походило. Это было нечто совсем иное, незнакомое, что-то пленительно-упоительное, невероятное. Он себе не мог объяснить, что с ним происходит, почему постоянно в голове всплывают воспоминания о Марии, а он бессчетное количество раз переживает и вспоминает подробности их встреч и разговоров. Начиналось же все довольно невинно и традиционно: она ему понравилась, и он с радостью виделся с ней.

Каждый год начинался в Петербурге балами и маскарадами, бывавшими чуть ли не ежедневно. Так продолжалось до Великого поста, когда бурная светская жизнь затихала, поэтому все стремились навеселиться впрок, набраться впечатлений и тем для разговоров на многие последующие месяцы. Кругом лютовали морозы, завывали метели, стояли длинные северные ночи, а в богатых особняках русской знати, в величественных дворцах императорской фамилии бушевало веселье: залы были озарены огнями, все кругом блистало от парадных мундиров, дорогих шелков и кружев, немыслимых маскарадных одеяний, водопада драгоценных камней на дамах: на руках, на шеях, в волосах. И куртины живых цветов, изысканно сервированные столы, ночные трапезы и шампанское, шампанское, шампанское…

Английский посланник (с 1872 года) при русском дворе Лофтус оставил красочное описание этого зрелище: «Двор блистает и поражает своим великолепием, в котором есть что-то, напоминающее Восток. Балы с их живописным разнообразием военных форм, среди которых выделяется романтическое изящество кавказских одеяний, с исключительной красотой дамских туалетов, сказочным сверканием драгоценных камней, своей роскошью и блеском превосходит все, что я видел в других странах».

Александр Александрович с детства был достаточно стеснительным человеком, и ураган светских балов его пугал. В силу своей мощной комплекции не любил танцевать, боясь выглядеть смешным. Но в бальный сезон 1865 года он преодолел себя и много раз выходил в центр зала. У него были разные партнерши, но самая желанная – Мария Мещерская. Кадриль на балу в Зимнем, котильон на балу в Эрмитаже, кадриль в Дворянском собрании… Она прекрасно танцевала, и Александр не ощущал с ней неловкости; они улыбались и были счастливы. Отец заметил оживление сына, но смотрел на это благосклонно, как на естественное увлечение молодого человека.

Уже весной 1864 года Александр выказывал признаки внимания к Мещерской и не скрыл от матери, что ему симпатична эта фрейлина. Мама снисходительно улыбнулась. В его возрасте подобные настроения так естественны… В начале июня в письме к матери великий князь Александр заметил: «Ездили с обществом в Павловск на ферму и пили там чай. М. Э. Мещерская ездила с нами также верхом и часто бывала с нами в Павловске; она оставалась в Царском до сегодняшнего дня, потому что княгиня Чернышева все откладывала свой отъезд в Париж по разным причинам. Мы, конечно, об этом не жалели».

У молодого великого князя уже была своя компания, с которой он охотно проводил время: брат Владимир, кузен Николай Лейхтенбергский («Коля»), кузен Николай Константинович («Никола»), князь Мещерский, князь Владимир Барятинский («Бака»), молодой граф Илларион Воронцов-Дашков, подруга Марии Мещерской, фрейлина Александра Жуковская – дочь поэта и наставника Александра II Василия Андреевича Жуковского. Брат Никса тоже был своим в этой компании, но в середине лета 1864 года он «убыл в Европу».

К весне 1865 года Александр Александрович уже вполне определенно знал: Мари Мещерская ему симпатична значительно больше остальных, хотя при дворе было немало «милых мордашек». Он не думал, что это любовь, то чувство, которое захватывает целиком, о чем он читал в различных книгах и о чем они постоянно говорили с друзьями. После смерти старшего брата Александр с особой силой ощутил свое одиночество. Мимолетным видением перед глазами промелькнул трагический образ датской принцессы Дагмар, и кто знал, увидятся ли они еще.

Летом того печального 1865 года чувства Александра к Марии Мещерской стали принимать характер не просто симпатии, а большого и серьезного увлечения. 7 июня записал в дневнике: «Каждый день то же самое, было бы невыносимо, если бы не М.» Цесаревич с нетерпением ждал встречи, думал постоянно о княжне; общение с ней становилось потребностью его молодой жизни. Она, как никто, была участлива, так сердечно отнеслась к его горю, так внимательно и сострадательно слушала его рассказы о смерти дорогого Никсы! Он был глубокого тронут и бесконечно благодарен судьбе, подарившей ему столь верного друга.

Александр относился к себе критически. Молодому человеку казалось, что он – некрасивый, неуклюжий – не может нравится женщинам. Ему не были присущи легкость и изящество, отличавшие и некоторых родственников, и многих офицеров гвардии. Не раз с завистью наблюдал, как светские щеголи, пригласив партнершу на танец и еще только дойдя с ней до центра зала, уже весело болтали. Он же всегда чувствовал скованность, не знал, о чем и как говорить, и в большинстве случаев так и не раскрывал рта за весь тур. С Мещерской подобной неловкости не ощущал. С ней просто. Мари его понимала.

Они стали «друзьями» и таким образом определили свои отношения. Но оставался двор, строгий этикет, сохранялись обязанности и нормы, мешавшие свободному и желанному общению. Он – наследник престола, она – фрейлина. Они не имели возможности непринужденно видеться. В Царском и Петергофе было все-таки проще: там можно было, условившись заранее, якобы случайно встретиться на прогулке в парке и провести в беседе час-другой. Однако подобные маленькие хитрости не могли оставаться незамеченными долго. Придворный мир, жестокий и замкнутый, не позволял долго находиться за пределами его внимания. Кто-то непременно что-то видел, что-то слышал, и в конце концов все становилось темами обсуждений. Тем более то, что касалось жизни и увлечений наследника престола. Здесь уже не было мелочей, все подвергалось внимательному наблюдению и пристрастному комментированию.

Несколько недель они встречались регулярно на прогулках, но главным образом на вечерах у Императрицы. Там составлялись партии в карты, и Цесаревич старался выбрать себе партнершей Марию Элимовну, которую он обозначал в дневнике как М. Э. Конечно, довольно быстро об очевидных пристрастиях Александра Александровича стало известно, и ему пришлось иметь объяснения с Марией Александровной, которая нашла подобное поведение «неприличным». Ничего не оставалось, как подчиниться воле матери-Императрицы. 19 июня 1865 года, как обычно, увиделся с М.Э. вроде бы случайно на живописной, так называемой Английской дороге, ведущей из Царского Села в Павловск. Он был верхом, она – в коляске с гувернанткой-англичанкой. Цесаревич пересел к ней, и началась беседа по-русски, на языке, незнакомом попутчице княжны.

Пошел дождь, они вышли из экипажа и встали под деревом. Здесь Цесаревич решился сказать неприятное для обоих. Александр подробно отразил этот эпизод в дневнике: «Я давно искал случая ей сказать, что мы больше не можем быть в таких отношениях, в каких мы были до сих пор. Что во время вечерних собраний мы больше не будем сидеть вместе, потому что это только дает повод к разным нелепым толкам, и что мне говорили об этом многие. Она совершенно поняла и сама хотела мне сказать это. Как мне не грустно было решиться на это, но я решился. Вообще, в обществе будем редко говорить с нею, а если придется, то – о погоде или каких-нибудь предметах более или менее неинтересных. Но наши дружеские отношения не прервутся, и если мы увидимся просто, без свидетелей, то будем всегда откровенны». Дорогая «М.Э.» все прекрасно понимала, ей не надо было долго объяснять ситуацию.

Затем двор переехал в Петергоф, и несколько последующих дней они не виделись. Хранительницей их тайны была подруга княжны и хорошая знакомая наследника Александра Жуковская (1842–1899, в замужестве баронесса Вормен)[54], много раз в тяжелые минуты помогавшая им. Передавала записки и приветы, улаживала размолвки, охраняла их покой на прогулках, наблюдая за дорогой, как бы кто ненароком не появился. В периоды разлук Александра Васильевна непременно передавала Цесаревичу устные приветы от «дамы его сердца», что несколько согревало душу, но не доставляло большой радости.

Наконец, 27 июня они увиделись с княжной на обедне в дворцовой церкви, а затем на завтраке у Императрицы. По окончании трапезы Мари улучила удобный момент и подарила ему фотографию, где она была изображена в экипаже с Сашей Жуковской. На обороте значилось: «В воспоминание последнего дня в милом Царском». Того дня, когда состоялось то неприятное объяснение. На следующий день, 28 июня, Цесаревич записал: «В 9 1/4 был вечер у Мама, все почти играли в карты, я сочинял стихи и страшно скучал, и грустил по М.Э., которая не была приглашена».

Летом у мужской половины императорской фамилии много времени уходило на военные сборы и смотры, традиционно проходившие в Красном Селе под Петербургом, куда перебазировались гвардейские полки. По давней традиции здесь устраивались парады и учения гвардии. В отдельные дни объявлялись тревоги, и гвардейские части, возглавляемые традиционно членами императорской фамилии, совершали многокилометровые марш-броски. Проводились регулярно и офицерские состязания по стрельбе и вольтижировке.

Александр Александрович усердно обучался военному делу, хорошо знал воинские уставы, устройство армии, состав военной экипировки и оснащения. Он участвовал и в военных соревнованиях, но лишь в узком кругу «своих». На публике наследник стеснялся демонстрировать навыки верховой езды, которые были не очень успешными. Но зато стрелок это был отличный. Свое первоклассное мастерство много раз проявлял и на учебных офицерских стрельбах, и на многочисленных охотах. Но как только выдавалась свободная минута, как только освобождался от прямых обязанностей, опять подступала к сердцу тоска, снова неведомая сила тянула в Царское или Петергоф, туда, где он мог увидеть М.Э.

Княжна Мещерская была на год старше Цесаревича, ее жизненный опыт – значительно богаче, чем у доброго, честного и наивного обожателя. Она за прошедшие годы успела узнать и перечувствовать немало. Владея в совершенстве тонким искусством салонного кокетства, знала, как посмотреть, когда улыбнуться, в какой момент встать и пройти невзначай мимо молодого человека, овеяв едва уловимым, но пленительным ароматом дорогих французских духов, приведя его в состояние почти невменяемое.

Конечно, можно было предполагать, что княжна просто «подстрелила» первого из великих князей, что могло польстить самолюбию любой светской женщины. Александр долго не был уверен: любит ли его по-настоящему М.Э. или это всего лишь игра, становившаяся порой для него нестерпимой мукой. Лишь накануне смерти, в последний час, уходя из жизни в тяжелых мучениях, Мария Элимовна признается задушевной подруге Саше Жуковской, что никого и никогда не любила… кроме Цесаревича. Он узнает об этом и испытает горестно-сладостное чувство. Но это все будет потом, потом… А пока шел еще 1865 год, и Александр Александрович каждый день думал о М.Э.

Когда уехал в Ильинское, то попросил наставника-опекуна графа Перовского показать Жуковской и Мещерской его комнаты в Александровском дворце Царского Села. Граф выполнил пожелание, провел молодых фрейлин по личным покоям наследника: кабинет, библиотека, спальня… Они все внимательно рассмотрели, и когда встретились, Мария сказала, что у хозяина «есть вкус» и что его апартаменты ей очень понравились. Александр был счастлив.

Проведя в августе – сентябре 1865 года несколько недель в Москве и в Ильинском у Мама́, престолонаследник опять пережил тяжелые минуты, испытал сильную душевную боль. 8 сентября был день рождения Никса[55], первый его день рождения после кончины. На панихиде Александр не мог сдержать слез. Прошлое ожило. Снова вспомнилась милая Дагмар[56], опять ставшая для него близкой, почти родной. Принцесса связывала его с ушедшим, и эта связь казалась нерасторжимой.

В дневнике записал: «Плакал как ребенок, так сделалось грустно снова, так пусто без моего друга, которого я любил всех более на земле и которого никто на свете мне заменить не может, не только теперь, но в будущем. С ним я разделял и радость, и веселье, от него ничего не скрывал и уверен, что и он от меня ничего не скрывал. Такого брата и друга никто из братьев мне заменить не может, а если и заменит его кто отчасти, то это Мать или будущая моя жена, если это будет милая Dagmar». Однако уверенности в этом не было. Датская принцесса все еще обитала где-то далеко и высоко, как будто на другой планете.

На земле же, рядом, находились другие. Здесь была М. Э. Черная меланхолия не свойственна молодости, ведь слишком много еще вокруг нового, интересного, неузнанного, непрочувствованного. Он все еще не имел возможности видеться с Мещерской так часто, как того хотелось бы. Они посылали друг другу записочки, коротенькие письма, где горевали от разлуки, но где не было недопустимых признаний. Он ждал встреч, а без них его одолевало непонятное и незнакомое чувство неуютности. «Сегодня опять несчастный день, не виделся совсем с М.Э.», – записал Цесаревич 18 сентября. Однако теперь не каждая встреча радовала.

Ему все больше и больше не хватало ее внимания, подтверждения ее заинтересованности в нем. Княжна же вдруг могла нарочито за весь вечер ни разу на него не взглянуть, битый час беседовать с кем-нибудь другим и, уходя, даже не повернуть голову в его сторону. Раньше этого он не замечал. Теперь же подобная демонстрация выглядела как вызов, уязвляя мужскую гордость. Александр тоже проявлял характер и на следующий вечер после такой обструкции специально не глядел в сторону Мещерской, выказывал полное безразличие. По окончании такого вечера неизменно начинались заочные выяснения и объяснения, а бедная Саша Жуковская по много раз курсировала между дворцами, передавая устные и письменные послания. Недоразумение выяснялось, и в следующий раз все выглядело как всегда. Но через какое-то время опять случалась «дуэль самолюбий».

Жизнь двора порой становилась более разнообразной, когда происходили спектакли, приглашались с концертами известные музыканты, читали стихи и прозу писатели, делали научные доклады на художественные и исторические темы именитые профессора или устраивались спиритические вечера. Традиция приглашать «мэтров оккультных наук» была положена покойной императрицей Александрой Федоровной, и к ним очень пристрастился Император Александр II. Сын Александр не питал особого интереса к таким занятиям, но несколько раз, ради любопытства, присутствовал на спиритическом сеансе известного в Европе мага Юма.

На такие таинства допускались лишь самые близкие Императору лица. 6 октября 1865 года Цесаревич описал в дневнике свои впечатления: «Сначала долго ничего не было, по потом пошло отлично. Аккордеон играл великолепно, стол подымался, крутился и отвечал на вопросы. Потом начал писать княгине Гагариной, как будто от имени ее мужа, который недавно умер. Потом еще что-то писал, и тем кончились все манифестации духов. Во время сеанса многие чувствовали, что их трогали. Я чувствовал несколько раз в колено и даже раз в нос, а А.В. (Барятинского) – в плечо». Сильного впечатления этот сеанс не произвел. Вернувшись домой, Великий князь «сейчас же лег спать» и сразу же заснул. Как истинно православный человек Александр Александрович всю жизнь смотрел на все подобные вещи как на пустые светские забавы, лично ему совершенно неинтересные.

Совершенно иные, несравненно более глубокие эмоции Цесаревич испытывал от общения с М.Э., и сила этого воздействия постоянно возрастала. Молодой человек прекрасно понимал, что у их отношений нет будущего, что им никогда не суждено быть вместе и именно потому, что он сам себе не принадлежит. Цесаревич понимал и другое: в любой момент может появится некто, кто сделает предложение М.Э., и если она его примет (она ведь должна устроить свое семейное счастье!), то он ее больше уже не увидит (фрейлинские обязанности выполняли лишь незамужние).

Он об этом не раз думал, и у него появилась мечта: как бы было хорошо, если бы на Мещерской женился его близкий друг, наследник огромного состояния граф Илларион Иванович Воронцов-Дашков (1837–1916). Цесаревич считал, что «это был бы великолепный муж: честный, благородный и умный малый. Я был бы совершенно счастлив и спокоен, если бы этим кончилось». Графу уже было двадцать восемь лет – пора обзаводиться женой, а лучше, чем М.Э., другу Иллариону не найти. Александр несколько раз расхваливал его в разговоре с княжной и очень сожалел, что они мало знакомы. Но эта мечта так и осталась мечтой. Вскоре Воронцов-Дашков женился на графине Елизавете Шуваловой (1845–1924), у них была большая и дружная семья. Прошли годы, и случилось так, что единственный сын Марии Мещерской Элим Павлович Демидов (1868–1943) женился в 1893 году на дочери Иллариона Ивановича – Софье.

Встречи и разговоры наследника престола и княжны снова привлекли внимание при дворе. 9 ноября 1865 года записал: «Опять пошли неприятности. М.Э. мне сказала, что к ней пристают, зачем она садится возле меня так часто. Но это не она, а я сажусь возле нее. Снова придется сидеть Бог знает где и премило скучать на собраниях. О глупый, глупый свет со своими причудами». Очередное предостережение произвело лишь краткосрочное действие. Они продолжали видеться и на вечерах у Императрицы, и на катке, где можно было вести себя значительно более раскованно. Уже 17 ноября Александр и княжна, мало обращая внимания на окружающих, проговорили добрых два часа. Разговор был очень интересен наследнику, так как впервые Мещерская многое рассказала о своей жизни, о сиротских годах на чужбине. Ее откровенность глубоко тронула Александра Александровича.

Вскоре последовала жестокая кара. Обер-гофмейстерина Императрицы, сухая и чопорная графиня Екатерина Тизенгаузен (1803–1888), хранительница устоев и традиций, которую многие придворные боялись как огня, вызвала фрейлину и устроила ей настоящую «головомойку». Она сообщила княжне, что та ведет себя крайне неприлично, что она чуть ли не открыто «бегает» за наследником и ставит в неловкое положение не только себя, но, что совершенно недопустимо, и его. Как же можно себя так вести, ведь это ни на что не похоже! – негодовала графиня. Она категорически приказала Мещерской, во избежание «серьезных последствий», перестать встречаться с Цесаревичем, намекнув, что таково желание Императрицы. Мещерская не смела перечить.

Верная Саша Жуковская на следующий день умудрилась встретиться с Цесаревичем и все рассказала, прибавив, что княжна очень сожалеет, но «больше не будет садиться рядом». Александр Александрович был вне себя от возмущения и свое негодование доверил дневнику: «Опять снова начались сплетни. Проклятый свет не может никого оставить в покое. Даже из таких пустяков поднимают истории. Черт бы всех этих дураков побрал!!! Даже самые невинные удовольствия непозволительны; где же после этого жизнь, когда даже повеселиться нельзя. Сами делают черт знает что, а другим не позволяют даже видеться, двух слов сказать, сидеть рядом. Где же после этого справедливость!» На эти вопросы Александру никто не мог ответить, да он и не надеялся на разъяснения.

Последующие недели у наследника было плохое настроение, и он даже несколько раз пропустил вечера у Мама́, сославшись на недомогание. Александр думал много о счастье, о справедливости и о своей судьбе, которая ему в этот момент представлялась такой безрадостной. Его охватил приступ меланхолии, которую заметили окружающие, но причина которой большинству была непонятна.

События же развивались вне зависимости от настроения самого наследника и предначертанное должно было случиться. 28 ноября 1865 года его вызвал отец и сообщил, что он получил письмо от Дагмар, которая просила передать ему свою фотографию. Император попросил сына написать принцессе ответ и поблагодарить за подарок. Но прошло почти три недели, прежде чем Александр исполнил цареву волю и отправил в Копенгаген несколько слов. Мыслями и чувствами он был далеко от Дании. В начале декабря царская семья переехала на постоянное жительство в Петербург, и Александр записал: «Жалко было покидать Царское, где, может быть в последний раз, провел такую весну и осень. Сколько милых воспоминаний».

В столице все завертелось обычным порядком: учеба, встречи с родственниками, а вечером – театр и чтение. Самые яркие впечатления того трудного и печального для Цесаревича периода: опера Александра Серова «Рогнеда», поставленная на главной Императорской сцене в Мариинском театре, драма А. С. Пушкина «Дубровский», которую он узнал впервые и где описана так талантливо большая и настоящая любовь, верность и предательство, а также «Тарас Бульба» Н. В. Гоголя, где показаны сильные и честные характеры, которые ему всегда импонировали.

Незадолго до Нового года Императрица имела разговор с сыном о Дагмар, и он выразил свое согласие «сделать все, что надо». Почти через месяц, 11 января 1866 года, разговор был продолжен. В тот день решили: Александру необходимо ехать в Копенгаген и просить руки. Он не возражал и записал, что «если Бог даст, все будет как желаем». Как желаем! Он готов безропотно подчиниться долгу. Через три дня у Императрицы он осмотрел коллекцию драгоценных подарков – украшений для датской принцессы, которые начали делать еще при Никсе, но потом все остановили. Сейчас все было завершено и выглядело очень впечатляюще. В тот день занес в дневник, что «если Бог даст, она будет моей женой».

Судьба семейной жизни, как казалось, была окончательно решена. Император Александр II условился с датским королем Христианом IX, что его сын приедет в начале лета в Копенгаген. Смысл визита был вполне очевиден, и все исподволь начали готовиться к важному событию. Александр знал, что обязан отправится в Данию и попытаться добиться согласия Дагмар стать его женой. Все было просто, ясно и невыносимо тоскливо. Принцесса ему нравилась, она была именно той, кого только и мог видеть своей женой. Но оставались другие привязанности, а до лета еще было так далеко.

16 февраля 1866 года Мари Мещерской исполнилось 22 года, и Александр послал ей свою фотографию и передал ей поздравления. Через десять дней наступил день рождения Цесаревича. Настроение было безрадостным: «Вот минуло мне 21, что-то будет в этот год? Вспомнил я письмо милого брата, которое он написал мне ровно год тому назад, где он поздравляет меня с 20 годами… Но вот его не стало, и он оставил мне свое место, которое для меня было всегда ужасно, и я только одного желал, чтобы брат мой был женат скорее и имел сына, тогда только, говорил я себе, я буду спокоен. Но этому не суждено было исполниться».

Через два дня, на вечере у Мама́, как было заведено накануне Великого поста, было чтение Евангелия от Иоанна с пояснениями. Цесаревичу вспомнилась Ницца. Стало грустно. «Да не смущается сердце ваше; веруйте в Бога и в Меня веруйте. В доме Отца Моего обителей много; а если бы не так, Я сказал бы вам: “Я иду приготовить место вам”. И когда пойду и приготовлю вам место, приду опять и возьму вас к Себе, чтоб и вы были, где Я. А куда Я иду, вы знаете, и путь знаете». Эти проникновенные слова звучали у постели умирающего Никса, и Александр навсегда их запомнил. На какое-то время вдруг позавидовал своему старшему брату. Мысль была крамольной, и ее быстро отбросил.

Той весной, как никогда раньше и никогда потом, он остро ощутил свою ненужность в этом мире, земную неприкаянность. Кто он, зачем он? Нет, конечно, он знал все и о предназначении, и о долге и беспрекословно готов был нести крест судьбы. Однако существовали чувства, оставались желания, естественные и неизбежные для молодой и искренней натуры. Ему хотелось любить, быть любимым, ежеминутно осознавать и ощущать свою нужность близкому человеку. Юность проходила, мальчик становился мужчиной.

Его уже не удовлетворяла отроческая влюбленность, он мечтал уже о большем. Ему хотелось иного, чем простых встреч и милых разговоров с симпатичной женщиной. М.Э. находилась рядом, она была дорога и желанна. 15 марта записал: «Я ее не на шутку люблю и если бы был свободным человеком, то непременно бы женился и уверен, что она была бы совершенно согласна». О таком развитии событий можно было лишь мечтать, но на то он не имел права. Опять эти мысли о правах, о возможном и допустимом. Как хорошо простым смертным: они принадлежат сами себе, они могут вести угодную себе жизнь, строить ее, исходя из личных наклонностей и желаний.

В нем все время происходила борьба между чувством долга и порывами молодого сердца. В марте он окончательно решил, что пора расстаться с М. Э. Он уже несколько раз говорил с Мама́ о поездке в Данию, они уже все внимательно и основательно обсудили, и Цесаревичу надлежало теперь полностью оторваться от других симпатий и целиком сосредоточиться на подготовке к будущей встрече с датской принцессой и к возможной женитьбе на ней. А с Мещерской они останутся, как и раньше, – друзьями.

Вечером 23 марта 1866 года наследник занес в дневник: «Теперь настает совсем другое время, серьезное; я должен думать о женитьбе и, дай Бог, найти мне в моей жене друга и помощника в моей незавидной доле. Прощаюсь я с М.Э., которую любил как никого еще не любил и благодарен ей за все, что она мне сделал хорошего и дурного. Не знаю, наверное, любила ли она меня или нет, но все-таки она со мною была милее, чем с кем-либо. Сколько разговоров было между нами, которые так и останутся между нами. Были и неприятности и ей и мне за нашу любовь. Сколько раз я хотел отстать от этой любви и иногда удавалось на несколько времени, но потом опять сойдемся и снова мы в тех же отношениях».

Теперь, как казалось, ему удалось преодолеть себя и устремиться целиком в будущее, а милая М.Э. – это теперь… прошлое. Радостное и счастливое, но – прошлое. Подведя эти итоги, Александр Александрович привел поэтическую цитату:

Это был его любимейший Лермонтов, стихотворение «Договор», которое они неоднократно читали вслух на вечерах. М.Э. тоже любила Лермонтова, ей, как и Александру, нравились одни и те же места и особенно «Договор». «Пускай толпа клеймит презреньем наш неразгаданный союз…» Им казалось, что это было написано про них, про их тайну, про их печаль и радость.

В последние дни марта на семейном совете было решено, что Александр вместе с братом Владимиром поедет в Данию в конце мая, проведет там недели три, а по возвращении совершит большое путешествие по России. Он теперь иногда виделся с Мещерской, охотно с ней разговаривал, но все время отгонял от себя чувственные порывы. Все шло как должно было идти, и вдруг 4 апреля случилось ужасное, невероятное, страшное. На дорогого Папа́ было совершено покушение.

Около пяти часов вечера, возвращаясь в Зимний дворец, Цесаревич узнал, что в Государя стреляли. «Услыхав это, я выбежал вон из комнаты, сказал Владимиру и побежали оба к Папа. У него в кабинете застал почти все семейство, а Папа сам принимал Государственный Совет. Я кинулся к Папа на шею, и он только мне сказал: “меня Бог спас”. Скоро стали выясняться детали. Император с сестрой Марией и ее сыном, как это он часто делал перед обедом, гулял в Летнем саду. Когда прогулка завершилась и он садился в коляску, услышал выстрел и увидел человека с пистолетом в руке, на которого уже успели наброситься несколько прохожих. Злодеем оказался студент, выходец из бедной дворянской семьи, некто Дмитрий Каракозов. Вскоре установили, что он давно принадлежал к тайному обществу нигилистов, вознамерившихся свергнуть царскую власть и установить какую-то социалистическую республику».

Цесаревич был вне себя от негодования. Боже мой, что за люди! Стрелять в Государя! Какие-то выродки! Как могла подняться рука! Безумцы! Ведь Папа́ так много делает дня России: он отменил крепостное право, проводит многие реформы, которые должны укрепить государство и привести к миру и процветанию. Он работает целыми днями, не жалея себя, не покладая рук, но находятся негодяи, не дорожащие Россией, ум которых отравлен ядом разрушительных учений. Боже мой, а если бы злодейство удалось, то ведь вместо дорогого Папа́ он бы мог оказаться на троне! Непостижимо! Нет, нет, об этом даже страшно и подумать!

В последующие дни служились благодарственные молебны, возносилась хвала Всевышнему, спасшему жизнь русскому Царю. Казалось, что это лишь печальное недоразумение, которое не должно (не может!) повториться. Но все только начиналось. Разворачивалась беспощадная кровавая «охота» на Монарха, в которую включались группки разношерстной молодежи, объединенные лишь ненавистью к исконной России, презрением к ее истории и культуре. И будут звучать новые выстрелы и взрывы, и молодые люди с лицами невротиков будут стрелять еще не раз в царя, будут покушаться до тех пор, пока с седьмой попытки не добьются осуществления своего безумного намерения. Роковой взрыв прозвучит через пятнадцать лет после первого покушения.

Вскоре после этого события у Александра случилась личная неприятность. Как-то вечером тетя Маруся (сестра отца, Мария, в замужестве – герцогиня Лейхтенбергская) сообщила племяннику, что в одной французской газете помещена статья о нем. В ней говорилось, что наследник русского престола ведет несерьезную жизнь, отказывается от брака с датской принцессой, так как увлечен княжной Мещерской. Тетушка утверждала, что, по некоторым сведениям, эта статейка перепечатана в других странах и даже (о ужас!) якобы и в Дании.

Александр был обескуражен. Могла сложиться неприятная ситуация. Если об этом узнают король, королева и Дагмар, то вполне вероятно, что ему дадут отрицательный ответ. Но его главным образом расстраивало не это. Он был озабочен другим: «За себя мне все равно, но бедная, бедная М.Э.! Вот до чего я ее довел, что об ней печатают в газетах! Вот он, мир-то! Вот люди!» Настроение было испорчено надолго. Вечером того грустного дня он уединился и допоздна читал только что появившуюся в печати первую часть романа Федора Достоевского «Преступление и наказание». Книга произвела сильное впечатление, и он заметил: «Ужасная вещь, но очень интересно и хорошо написано».

Император и Императрица были обеспокоены слухами и сплетнями, которыми обрастало предстоящее сватовство наследника. Александр II напрямую спросил сына: какие у него отношения с Мещерской? Цесаревич ответил, что никаких, а что все эти разговоры – досужие домыслы. Александр Александрович был честен, не лукавил. Он не знал и не предполагал, что есть вещи, есть порывы, которые далеко не всегда можно легко преодолеть. Что-то в нем надломилось, что-то вдруг сделалось с молодым богатырем, и он буквально потерял голову. На какое-то время все было забыто, все отошло на задний план, а самым главным для него стала М.Э., для которой он готов был пожертвовать всем. Это был безумный, самый необъяснимый момент его жизни, о котором позднее скажет, что был тогда «как помешанный».

18 апреля на царском балу в Зимнем дворце княжна Мещерская танцевала с Цесаревичем и мимоходом, невзначай, сказала ему, что ей сделал предложение молодой князь Витгенштейн. Сообщив это, «парижская сиротка» невинно спросила наследника: как он думает, стоит ли ей выходить за него замуж? Молодой человек испытал потрясение, «чуть не упал, слышав это», и после этого «был как сумасшедший», плохо соображал. К счастью, бал скоро кончился. Придя к себе и несколько успокоившись, русский принц заключил, что, может быть, свыкнется с этим положением, но всегда будет сожалеть, что Мария ему «не принадлежала хоть на один час». Дневниковая запись того дня заканчивается меланхолическим восклицанием: «Прощайте Дусенька!»

Но прощаться было рано. Ничего не выходило. Избавиться от мыслей о М.Э. не удавалось. Его дорогая, желанная княжна скоро может принадлежать другому! Боже мой, за что такое наказание! Наследник не мог уснуть, долго ворочался, вставал курить, наконец, решил посоветоваться с умным и деятельным Вово. У них получился непростой, но долгий и обстоятельный разговор.

Князь Мещерский уже давно знал об увлечении наследника его взбалмошной родственницей. Однако до того апрельского дня 1866 года Владимир Петрович не предполагал, что это увлечение столь серьезно. Александр сказал другу, что пойдет на все, готов даже отказаться от прав на престол, лишь бы соединить свою жизнь с «ненаглядной Дусенькой». Вово был шокирован и удивлен до глубины души. Кто бы мог подумать, что у Александра Александровича такая страстная натура, что он во имя любви способен перечеркнуть свою жизнь, отбросить дорогое и возвышенное, пойти на скандал, на разрыв, на всеобщее осуждение, лишь бы обладать этой «бель флёр».

Мещерский умолял не совершать опрометчивого шага, заклиная Цесаревича подумать о России, о своем предназначении, но быстро понял, что доводы рассудка не действуют на высокородного друга. Тогда прибег к другому аргументу, звучавшему примерно так. «Ну, хорошо, – заявил князь, – Вы откажетесь от прав на престол, от титула, от положения, откажетесь от всего и женитесь на Мещерской. Но ведь она вас не любит, она не способна любить. Это ведь мелкая эгоистическая натура, испытывающая удовольствие лишь от того, что кружит голову престолонаследнику». Вово нанес сильный удар. Александр в душе не был уверен в чувствах княжны, ведь они даже ни разу не объяснились. Он иногда осторожно говорил ей о своем отношении к ней, но княжна никогда не отвечала ничего определенного. Да, она была мила, она была добра к нему, но ведь это еще не любовь. Беседа с другом Александра не успокоила, а лишь ухудшила его настроение, которое и до того было безрадостным.

Вечером, уже в одиночестве вспомнив весь разговор, Александр пришел к заключению, что Вово неправ. «Я достаточно знаю М.Э. уже два года, чтобы не ошибаться, по крайней мере в этом». Она смотрит на него так ласково и всегда говорит, что без него скучает. Разве это не подтверждает ее чувств?

Он же уже не мог теперь представить своей жизни без Мари. «Что бы я дал за один поцелуй от нее. Были минуты, когда было недалеко до этого, но все-таки было нельзя, потому что или А.В. (Жуковская) или Владимир (брат) были там, хотя и не видели, и не слышали, что мы делали. Когда мы христосовались, то эта минута была для меня каким-то сном, когда я прикасался губами к ее губам, почти к самым губам». В молодом человеке бурлила страсть, порой подавляя все остальные чувства и мысли.

Иногда наступали периоды прозрения, и он опять с полной ответственностью относится к своим обязанностям. Спокойно и рассудительно обсуждал с родителями будущую семейную жизнь, предстоящую поездку в Копенгаген и объяснение с Дагмар. Отец несколько раз возвращался к той скандальной газетной публикации и выражал беспокойство, что это может «сделать неприятное впечатление в Дании». Александр же все время выражал надежду, что «все пройдет благополучно», хотя в душе твердой уверенности и не было.

В начале мая брат Алексей, с детских пор предрасположенный к морскому делу (в свои зрелые годы он станет главным начальником флота и морского ведомства), завершил строительство небольшой яхты, которую назвал Dagmar. Это не было случайным. Брат был уверен, что датская принцесса, которую уже знали и любили в России, будет женой Цесаревича. Но у самого Александра в этот момент существовали сомнения. Он отправился на спуск яхты и уже доехал до Адмиралтейской верфи, но, увидев толпу народа, «поспешил удалиться, потому что боялся разных намеков на свой счет».

Александру Александровичу порой казалось, что он «пережил свои желания», но наступали другие минуты, и все опять возвращалось: тоска, грусть, неотступные мысли о М.Э. В конце апреля двор переехал в Царское, и Александр решил больше не ходить на вечера к Мама́. Свой афронт он объяснил так: «Во-первых, чтобы заниматься дома, а, во‑вторых, они мне надоели. Мне теперь мало видеться только с М.Э., что прежде уже для меня было счастьем; я чувствую, что теперь это меня не насыщает и мне надо больше, но что это больше». Далее следовало многоточие.

Александр, конечно же, знал, как «появляются дети», и у него были возможности найти простой и доступный путь к «ласкам и блаженству». Но он был искренней и цельной натурой, не принимая и не понимая позиции, что можно вступать в отношения с женщиной без любви. А любовь – значит брак, значит – на всю жизнь. Здесь сомнений не существовало. Беспрерывная борьба между тем, чего хотелось, и тем, что обязан делать, истомила, измучила. И он принял трудное решение. Несколько дней непрерывно размышлял о будущем, о своем выборе и в конце концов склонился к тому, что невозможно было еще совсем недавно и предположить. Май 1866 года стал для Цесаревича Александра тяжелым рубежом в жизни, тем Рубиконом, перейдя который, будущий Император воспитал волю, закалил характер в непростой, мучительной борьбе с самым собой.

К середине мая у него появилось намерение расставить все точки над i. «Я только и думаю теперь о том, чтобы отказаться от моего тяжелого положения и, если будет возможность, жениться на милой М.Э. Я хочу отказаться от свадьбы с Dagmar, которую я не могу любить и не хочу. Ах, если бы все, о чем я теперь так много думаю, могло бы осуществиться! Я не смею надеяться на Бога в этом деле, но может быть и удастся. Может быть, это будет лучше, если я откажусь от престола. Я чувствую себя неспособным быть на этом месте, я слишком мало ценю людей, мне страшно надоедает все, что относится до моего положения. Я не хочу другой жены как М. Э. Это будет страшный переворот в моей жизни, но если Бог поможет, то все может сделаться, и, может быть, я буду счастлив с Дусенькой и буду иметь детей. Вот мысли, которые теперь меня все больше занимают, и все, что я желаю. Несносно, что поездка в Дании на носу и преследует меня как кошмар».

Искреннее безумие молодости! Если бы не предусмотрительный Владимир Мещерский, настоявший на том, чтобы наследник вел свой исповедальный дневник, вряд ли бы кто сейчас и узнал, что Император Александр III, этот целеустремленный, честный и уверенный в себе правитель, мощную фигуру которого олицетворял монументальный памятник, созданный скульптором Паоло Трубецким и поставленный в центре Петербурга уже в XX веке, что этот сильный самодержец подвергался в молодости серьезным искушениям и колебаниям.

Во имя любви он готов был отказаться от судьбы венценосца, готов был бросить вызов всем и вся. Для этого надо было иметь сильный характер, обладать смелостью незаурядной. Эти качества у Александра были. Он не видел особой трагедии в том, что вместо него наследником престола станет брат Владимир. Тот был всего на два года младше Александра, имел ровный характер, умел нравится окружающим. Папа́ и Мама́ должны его понять! Он ведь любит так глубоко и так серьезно! Правда, оставалась Дагмар, но ведь он не связан с ней никакими обязательствами, и, кто знает, может быть, она и не захочет стать его женой! В конце концов все ведь можно объяснить.

Александр непрестанно думал о разговоре с отцом, снова и снова мысленно перебирая аргументы и доводы. Посоветоваться было не с кем. Вово почти каждый день забегал, все время умоляя его пересмотреть свое решение, и Цесаревич решил с ним больше эту тему не обсуждать. Никому же другому доверить было нельзя. Все могло до срока стать известным, и тогда жди волны сплетен, слухов, клеветы. Приняв решение за себя, Александра смущало одно, но очень важное обстоятельство: позиция самой княжны. 17 мая записал: «Я каждый вечер молю горячо Бога, чтобы Он помог мне отказаться от престола и, если возможно, устроить счастье мое с милой Дусенькой. Меня мучит одно, это то, что я боюсь очень за М.Э., что, когда наступит решительная минута, она откажется от меня, и тогда все пропало. Я непременно должен с ней переговорить об этом и как можно скорее, чтобы ее не застали врасплох. Хотя я уверен, что она готова за меня выйти замуж, но Бог один знает, что у нее на сердце, не хочу больше об этом». Но объясниться с княжной так и не удалось.

Роковой момент должен был наступить, и он наступил. Дни середины мая 1866 года в Царском Селе навсегда врезались в память Александра Александровича. Они принесли страшные душевные переживания, но и привели к «выздоровлению от тяжелого недуга».

18 мая Александр встал, как обычно, около 8, пил кофе, затем занимался русской историей с С. М. Соловьевым[57]. Потом был визит к родителям и прогулка. Затем занятия по государственному праву с К. П. Победоносцевым. Далее – урок музыки. Потом с Бакой Барятинском отправился прокатиться в Павловск. На обед в честь фрейлины Наденьки Бартеневой, к шести часам вечера, поехал в Боболово, где собралась небольшая компания «своих». Здесь была Саша Жуковская и Мари Мещерская. Обед был оживленным, много смеялись, танцевали и разъехались все довольные. Около 9 вечера Цесаревич вернулся к себе и сразу же узнал, что его вызывает отец.

Император поинтересовался, почему сын не пришел на обед к Мама́ и не уведомил о том, что уезжает к друзьям. Александр попросил прощения. Далее Александр II сообщил, что статья в газетах о нем и Мещерской, как теперь точно известно, перепечатана в Дании. Король Христиан забеспокоился и обратился с письмом к царю, где спрашивал: правда ли это? Этот вопрос отец переадресовал сыну. Вместо прямого ответа Александр стал говорить, что теперь никак не может ехать в Данию, так как ему совсем не хочется жениться. Император поинтересовался, что же все-таки ему мешает ехать в Данию: уж не любовь ли к Мещерской? Сын молчал, и Царь, очень спешивший, перенес беседу на следующий день, попросив сына все хорошо за это время обдумать.

Потом был вечер у Марии Александровны. Собралось все то же общество, в том числе и М.Э., рядом с которой Цесаревич не рискнул сесть. На клочке же бумаги написал ей короткую записку, где сообщил, что оказывается ехать в Данию. Мещерская тут же ответила, что он непременно должен ехать. Александр Александрович считал, что на самом деле Мещерская рада такому решению, так как в душе желает стать его женой, но сказать об этом напрямую он так и не решился, потому что «она может испугаться и отказать». В эту ночь Александру плохо спалось, так как было «много тяжелых и приятных впечатлений сегодняшнего дня».

Наступил следующий день. Стояла почти летняя погода, в Царском все цвело и благоухало. Цесаревич проснулся рано, на душе было безрадостно. После утреннего кофе – урок английского языка. Затем визит к родителям, после которого остался на доклад военного министра у Папа́. Далее – прогулки, опять уроки. В 6 часов вечера – семейный обед. По окончании Александр уединился у себя и написал письмо Мещерской, где сообщил, что решил во имя их любви отказаться от престола. Письмо запечатал, собираясь отправить после собрания у Мама́. Но вечером, около 9, Император пригласил сына для объяснения. Александр теперь уже вполне определенно сказал, что не хочет ехать в Данию, так как чувствует, что не может любить Дагмар, потому что любит Мещерскую. Отец был удивлен и спросил, что же он предлагает написать в Копенгаген, что все наши переговоры ничего не стоят, а все опубликованное в газетах – правда?

И тогда Александр Александрович решился и заявил, что отказывается от престола, «так как считает себя неспособным». Услыхав такое, Александр II – самодержец всероссийский, повелитель огромной державы на какое-то время потерял дар речи. Уму непостижимо! Кто бы смел подумать, что дело зайдет так далеко! Бедный Мака[58], он просто сошел с ума! Конечно, всегда при дворе были всякие амурные истории, постоянно возникали любовные увлечения, но чтобы во имя них отказаться от Богом возложенной миссии, от святой обязанности, которая выше всех земных страстей! Такого еще не бывало. Наследник отказывается от престола, и из-за чего? Из-за мимолетного увлечения, во имя эгоистических сиюминутных удовольствий! Придя в себя, Император разразился таким гневным монологом, пришел в такую ярость, в состоянии которой сын отца никогда не видел. Он и не подозревал, что Папа́ способен на такие резкости.

«Что же ты думаешь, – вопрошал Император, – что я по доброй воле на своем месте? Разве так ты должен смотреть на свое призвание? Знай, что я сначала говорил с тобой, как с другом, а теперь я тебе приказываю ехать в Данию, и ты поедешь, а княжну Мещерскую я отошлю». Это было крушение. Крушение всех надежд и мечтаний, всего того, о чем Александр так долго и основательно думал. Он не ожидал, что разговор примет подобный оборот и что Папа́ откажется понимать его. Особенно его задели слова об участи «милой Дусеньки», и Александр попытался вступиться за нее, взяв всю вину на себя. Но Император не хотел ничего слушать, заявив, чтобы тот «вышел вон», так как «он его знать не желает».

С этим Александр и удалился, ощущая тяжелый груз разбитых чувств. Придя к себе, послал за Вово и все тому рассказал. Друг успокаивал как мог, но на душе все равно было черным-черно. Особенно угнетала мысль, что он стал причиной несчастья М.Э. и что ее теперь уж наверное отлучат от двора, что может сломать ее. «О Боже, что за жизнь, стоит ли того жизнь после этого. Зачем я родился, зачем я не умер раньше». Он написал Мещерской, рассказал ей в общих словах про случившееся и посоветовал, если будут спрашивать, не давать никаких его писем и записок, а все, что у нее есть, или спрятать, или сжечь. Он понял тогда, теперь уже окончательно, что не может жить как захочет, что ему надо повиноваться судьбе. Таков его крест, и он должен со смирением нести его до своего последнего вздоха.

Следующий день начинался как всегда. Встречи, уроки и беседа с Мама́ и Папа́. Отец к нему отнесся значительно сердечней, чем вчера, ничем не выказав неудовольствия. Со стороны казалось, что отношения были обычными. Александр радовался такому великодушию Императора, но угрызения совести оставались. После завтрака Саша Жуковская успела передать Александру ответ от Мещерской, в котором та сообщала о своем потрясении после получения его письма. На словах Жуковская добавила, что подруга ужасно расстроена, не находит себе места, плачет не переставая и даже не смогла быть на дворцовом выходе, сославшись на болезнь. Вечером, как было условлено, Александр встретился с М.Э. на прогулке в парке. Это было горестное объяснение. Еле сдерживая слезы, Александр сказал, что он едет в Данию, что у него нет другого выхода, но что он навсегда сохранит к Марии чувства любви и благодарности.

Княжна все понимала, она ни в чем его не винила. Мари была грустна как никогда и сказала, как показалась Цесаревичу, с сожалением, что не подозревала о том, что он так ее сильно любит. Они пожали друг другу руки и разошлись. Потом на вечере у Мама́ Александр улучил минутку и решился еще раз попросить отца не поступать с княжной так бессердечно, сказав, что она ни в чем не виновата. В разговор вмешалась Мария Александровна, заметившая, что сын может не беспокоиться. Она все сделает очень тонко, и Мещерская поедет на время в Париж со своей тетушкой, княгиней Чернышевой, о чем та уже порядочно времени назад просила императрицу.

В следующие дни все шло обычным порядком, и Александр начал успокаиваться. Он часто вспоминал о М.Э., но эти мысли все меньше и меньше рвали душу. Он готовился к встрече с Дагмар и каждый день виделся с Мещерской. Встречи эти были радостные, походившие на те, когда они были лишь добрыми друзьями. Затем была краткая поездка с родителями в Москву, где были и торжественные выходы в Кремле, посещения московских святынь и беседа с митрополитом Филаретом. Там душа «пришла в равновесие».

Вернувшись в Петербург 28 мая, горячо, со слезами молился у могилы милого Никсы в Петропавловском соборе. Прошло всего чуть больше года, как дорогого брата не стало, а так много уже переменилось. Ведь если бы Николай был жив, то, может, и у него была совсем другая судьба, а ему бы, наверное, не пришлось переживать тяжелые мучения.

Отъезд в Данию был назначен на 29 мая. Утром того дня он встретился в парке с М.Э., и они сердечно простились. В половине десятого утра была обедня, а затем он пошел прощаться с обер-гофмейстериной графиней Тизенгаузен. Войдя в длинный коридор лицейского корпуса (здания, примыкающего к Большому Царскосельскому дворцу, где раньше размещался известный Царскосельский лицей, а теперь жили придворные служащие и фрейлины), он увидел Мещерскую, направлявшуюся к себе.

Что-то с ними вдруг необычное случилось. Прозвучали какие-то слова, затем они взялись за руки, вошли в первую попавшуюся пустую комнату. Княжна бросилась на шею Александру, и они слились в страстном поцелуе. Время остановилось. Стояли обнявшись и трепетали, и целовались, целовались без конца. То, о чем он мечтал давно, о чем грезил в своих юношеских мечтаниях, сбылось. Милая М. Э. была в его объятиях. Она принадлежала ему и страстно призналась, что всегда любила только его одного и никого никогда больше не любила. Это была радость великая, горестно-сладостная радость, однако им не суждено быть вместе. Судьбу нельзя выбрать и переиначить. Они простились. Ему надо было спешить на яхту «Штандарт», отправлявшуюся из Кронштадта, где его уже ждали, и времени было в обрез. У Марии теперь своя дорога.

Мария и Павел Демидовы.

Фотограф С. Л. Левицкий. Вторая пол. XIX в.

В следующий раз их пути пересекутся через год, в Париже, куда Цесаревич приедет с отцом по приглашению Императора Наполеона III. Там, «в столице мира», он увидит ее в доме княгини Чернышевой, а вскоре узнает, что княжна помолвлена с молодым и богатым Павлом Демидовым, князем Сан-Донато (1839–1885). Он будет рад за нее и искренне пожелает ей счастья. А еще через год до него дойдет скорбная весть, что Мария, родив сына Элима, умерла на следующий день в тяжелейших муках. Ей было всего 24 года. Об этом ему подробно расскажет Саша Жуковская, с которой Александр не раз будет вспоминать ушедшие времена, дорогую М.Э., эту сладкую тайну юности.

Александр Александрович не посвятит в эту тайну жену, свою Минни, с которой был всегда откровенен и которую любил больше всего на свете. Может быть, боялся обидеть, а может, стеснялся показать слабохарактерность. Когда через несколько лет его младший брат Алексей влюбится в Сашу Жуковскую и та ответит ему взаимностью, а отец категорически запретит третьему сыну Алексею (не престолонаследнику) вступать в морганатический брак, то человеческое сочувствие Александра и Минни будет на стороне несчастных влюбленных. Однако как Цесаревич Александр осудит намерение брата, собиравшегося пренебречь святым чувством долга во имя женщины. Уже став Императором, он пожалует Алексею Алексеевичу (1871–1932), сыну великого князя Алексея Александровича и Александры Жуковской, титул графа Белёвского. Но это уже ничего исправить не сможет. Жуковская выйдет замуж без любви и навсегда уедет из России, а великий князь Алексей останется холостяком.

Будущий Царь Александр III никогда не забудет ту первую свою любовь. Много раз будет вспоминать, и размышлять над этими удивительными событиями своей жизни. Пройдет всего несколько месяцев, он женится и станет критически воспринимать себя и свое поведение весной 1866 года. Первого января 1867 года запишет в дневнике: «Много я переменился в эти месяцы, но все еще много остается переделать в самом себе. Часто молодость заставляет забывать мое положение, но, что же делать, ведь раз только в жизни бываешь молод». Цесаревич с трудом учился сложному искусству самообладания.

Ее в детстве звали Дагмар (полное имя – Мария-София-Фридерика-Дагмар), и происходила она из Шлезвиг-Гольштейн-Зонденбург-Глюксбурского королевского дома, представители которого

находились на датском престоле с начала XVII века. Любимой дочери Короля Христиана (Кристиана) IX (1818–1906), выросшей в скромном уединении маленькой Дании, суждено было стать Императрицей крупнейшей мировой империи и оказаться на авансцене многих мировых событий.

Прожив всю свою сознательную жизнь на самом верху общества, вращаясь с малолетства среди именитых и родовитых, проводя большую часть времени среди дворцовых ритуалов, в совершенстве овладев искусством придворного этикета, дочь датского Короля до глубокой старости сохраняла искренность чувств и свежесть восприятий людей и мира. Эти качества, проявившиеся еще в ранней юности, она не растратила за долгие годы своей жизни.

С детских лет Дагмар не блистала яркой красотой, не отличалась незаурядным умом, но в ней было нечто такое, что притягивало и завораживало. Она обладала тем, что французы обозначают словом «шарм», что позволяло ей завоевывать симпатию людей. Для каждого, вне зависимости от ранга и общественного положения – от лакея до министра, – она находила свои слова, свой стиль и особый тон разговора, что производило на каждого неизгладимое впечатление.

Ее русская судьба началась необычно светло и в то же время невероятно трагично. В сентябре 1864 года юная Дагмар стала нареченной невестой русского престолонаследника, старшего сына Императора Александра II Цесаревича Николая Александровича (1843–1865). Помолвка открывала для маленькой принцессы возможность стать Императрицей в огромной империи, утвердиться в положении хозяйки самого богатого и изысканного монархического двора Европы. Но все эти мечты и возможности, как тогда казалось, развеялись вмиг 12 апреля 1865 года.

В тот день в далекой Ницце от менингита скончался наследник русского престола Цесаревич Николай Александрович.

Цесаревич Николай Александрович и принцесса Дагмар Датская Мария Федоровна.

Фотограф Г. Э. Хансен. Копенгаген, лето 1864

У одра умирающего находилась и невеста Дагмар, пребывавшая от горя в полуобморочном состоянии. Рядом долгими часами сидел и брат Николая, Великий князь Александр Александрович. Перед самым исходом, когда душа покидала изможденное болезнью тело, умирающий вернулся из забытья и неожиданно соединил руки Дагмар и Александра. Реальная жизнь создала фантасмагорический сюжет, который мог бы сочинить лишь талантливый драматург с богатым воображением. Потом Дагмар и Александр будут бессчетное количество раз возвращаться к этой истории и увидят в ней промысел Всевышнего. Но это будет потом.

В тот же теплый апрельский день на Французской Ривьере Дагмар казалось, что мир рухнул в темную пустоту. Ей еще не исполнилось и восемнадцати лет, а она уже невеста-вдова. И где было взять силы, чтобы жить дальше? Она одеревенела. Не было ни сил, ни чувств, а лишь темнота и пустота. Небольшая, изящная, она сделалась как бы еще меньше, еще тоньше.

Родители Цесаревича, сами находившиеся в состоянии глубокого потрясения, бережно опекали юную маленькую принцессу, которая успела за короткое время стать для них «своей». Через день после смерти Николая Дагмар писала отцу Христину IX, что «бедные Император и Императрица были так внимательны ко мне в моем горе… они и его бедные братья, особенно Саша, который любил его так возвышенно и не только как брата, но как своего единственного и лучшего друга».

В Ницце, у тела умирающего Цесаревича Николая, возникла душевная симпатия, позже переросшая в настоящую любовь между датской принцессой и Великим князем Александром Александровичем.

Императрица Мария Федоровна и ее муж император Александр III в Дании.

1893

Летом 1866 года в Дании состоялась помолвка русского престолонаследника и принцессы Дагмар, а 28 октября того же года в Петербурге произошло пышное бракосочетание датской принцессы, принявшей православие и ставшей «благоверной Великой княгиней Марией Федоровной», и Цесаревича Александра. Пройдет еще полтора десятка лет, и в марте 1881 года Александр Александрович после гибели отца – Императора Александра II – станет Императором Всероссийским под именем Александра III, а Мария Федоровна – Императрицей.

Как случилось подобное уникальное в династическом мире событие, когда невеста одного брата стала невестой другого? Мария Федоровна сама объяснила это в одном из писем своему «Саше».

«Часто я спрашиваю себя, почему это должно было случиться? Значит, Бог так хотел, и Его воля исполнилась. Он всегда желает нам блага. Я признательна Ему за Его Божественную волю, направленную на меня, потому что я снова счастлива».

Она всецело, глубоко и неизменно любила своего супруга, от которого родила шестерых детей – четверых сыновей и двух дочерей, из которых только дочери Ксения и Ольга доживут до старости. Когда муж, ее «дорогой друг Саша», скончался в октябре 1894 года, то Мария Федоровна свято берегла память о нем. Тридцать четыре года она прожила без него, и за это время не было ни единого дня, когда бы не вспоминала о своем навек единственном.

Большую часть своего земного бытия Императрица Мария пребывала на той общественной высоте, где вершились судьбы государств, империй и народов. Она в полной мере ощутила неумолимость хода времени, став в XX веке одной из первых жертв беспощадного «колеса истории». Провидение подарило ей великую и неповторимую судьбу, вобравшую и причудливо смешавшую искреннюю радость и неподдельное горе, сердечное счастье и нестерпимую боль, светлые надежды и черные разочарования, восторженные триумфы и великие крушения. Она познала не только восхищенное людское поклонение, но и звериную ненависть толпы.

Мария Федоровна знала, что значит искренне любить и быть так же любимой. Как женщина, мать и как светская женщина она из земных благ имела такие радости и богатства, которые доступны воображению далеко не всякого человека. Но ей пришлось пройти и через страшные испытания: провожать в последний путь своего мужа и двоих сыновей (Александра и Георгия), оплакивать гибель двух других сыновей (Николая и Михаила) и пятерых внуков, убитых в Екатеринбурге в июле 1918 года.

Императрицу Марию прекрасно знали и чтили самые влиятельные королевские и аристократические династии Европы, она состояла со многими владетельными домами в близком родстве. Ее братья, сестры, кузены, кузины, племянницы и племянники носили звания королей и королев, имели самые высокие европейские фамильные титулы.

Старший брат Марии Федоровны Вильгельм правил с 1863 года в Греции под именем Короля Георга I. Другой брат – Фредерик – с 1906 года носил корону Датского королевства, а сестра Александра с 1901 года как супруга короля Эдуарда VII имела титул Королевы Великобритании и Ирландии. Младшая же сестра Марии Федоровны Тира (Тюра) состояла в браке с Эрнестом-Августом, герцогом Кумберлэндским, а брат Вальдемар был женат на принцессе Марии Орлеанской, старшей дочери герцога Шартрского.

Как Императрица Мария Федоровна имела множество представительских обязанностей, которые она исполняла неизменно аккуратно, с полным осознанием их необходимости. Посещение образовательных и благотворительных заведений и учреждений, в которых она состояла «высочайшей покровительницей» и «попечительницей», смотры подшефных гвардейских подразделений, прием множества депутаций и делегаций со всей России десятки лет заполняли ее повседневность. И когда под напором революционных событий ей в апреле 1919 года пришлось покинуть «вторую родину» Россию, где все так страшно и непоправимо изменилось, то ей пришлось трудно привыкать к отсутствию каждодневных общественных обязанностей.

После убийства летом 1918 года Императора Николая II и его семьи Мария Федоровна осталась единственным и последним живым воплощением некогда великой и, как казалось, нерушимой империи Царей, с которой была неразрывно связана более полувека. И это некогда могучее царство, ставшее ей вторым домом, еще при ее жизни исчезло с лица планеты, превратившись в величественный и красочный отпечаток минувшего времени.

Этой женщине, матери, Императрице пришлось на своем веку испытать такие горькие чувства и безысходные страдания, которые другие бы не смогли перенести. Не раз ей приходилось преодолевать жизненные рубежи, когда желанным избавлением от беспросветной муки повседневности могло стать лишь небытие. Но эта маленькая женщина смогла превозмочь, казалось бы, невозможное, научилась находить луч надежды даже в непроглядной тьме.

Она выдержала. Она выстояла. До последнего часа земной жизни она оставалась русской Царицей, сохранявшей в сердце сострадание к людскому горю, любовь к России, веру в Бога и надежду на Его милость.

Пройдет три года, и он наотрез откажет своему сыну Алексею в просьбе связать жизнь с Сашей Жуковской, разобьет безжалостной рукой их высокую и искреннюю любовь.

…Сама княжна Долгорукая, ставшая для Императора «дорогой Катрин», далеко вперед не заглядывала. Главное – она любит и сама любима. Все остальное вначале не имело особого значения. А этого, «всего остального», было более чем достаточно, чтобы отравить жизнь.

Не занимая видного поста при дворе, она была обязана участвовать во многих церемониях как фрейлина и смогла близко наблюдать и прочувствовать холодную и напыщенную атмосферу той «золотой клетки», в которой находился ее возлюбленный. Позже она отказалась от своих фрейлинских обязанностей, но не в силу прихоти или своеволия, а потому что находиться в придворной среде становилось непереносимо и потому что надо было воспитывать детей, которых у нее от Императора родилось четверо: Георгий (1872–1913), Ольга (1873–1925), Борис (1876[61]), Екатерина (1877–1959).

В 1874 году Екатерине Михайловне и ее детям именным императорским указом были пожалованы дворянские права (внебрачные дети таких прав не имели), а в 1880 году – родовой титул светлейших князей Юрьевских.

Первые месяцы после того июльского события 1866 года в Петергофе Екатерина Долгорукая испытала немало волнений и переживаний. Она расставалась на несколько месяцев с царем, чтобы избавиться от этого наваждения, но уже в 1867 году решила раз и навсегда предоставить все судьбе.

Император ей постоянно говорил о любви, а сила собственных чувств у княгини уже сомнений не вызывала. Она отдала любимому мужчине всю себя без остатка, все чувства, мысли, воображение, заботы. Княжна стала не только возлюбленной царя, она сделалась для него целым миром, миром тайным и сладостным, где Монарх находил успокоение и утешение от своей трудной и непрерывной миссии. Долгорукая уверовала в то, что Александр II сдержит обещание, и, если Богу будет угодно, преодолеет трудности и станет законным ее мужем. Она верила возлюбленному, когда он говорил, что после встречи с ней не имел близости ни с одной женщиной, в том числе и с женой.

Екатерина Михайловна, выполнявшая некоторое время фрейлинские обязанности, прекрасно знала, что Императрица Мария Александровна серьезно больна и редкий день чувствовала себя хорошо. Царица только и была занята здоровьем, своими детьми и бесконечными молитвами и панихидами, а для «бедного Александра» у нее совсем не оставалось времени. Близко наблюдая императрицу, княжна не сомневалась в своем женском превосходстве, но оставалось многое другое, что женским чарам было неподвластно.

Княжна следовала за царем повсеместно. Весной 1867 года она инкогнито приехала в Париж, остановившись в небольшом отеле, и каждую ночь встречалась с Александром II. Он, к ужасу русской тайной полиции, без сопровождения посещал ее в отеле, принимал в саду Елисейского дворца, столь любимого когда-то легендарной фавориткой Людовика XV мадам де Помпадур. Она ездила за ним в Крым, где жила на частной даче, а Император ее навещал. Они встречались в павильонах Петергофа, на прогулках в Павловске и Красном Селе.

В Петербурге местом их свиданий стали две небольшие комнатки на первом этаже Зимнего дворца, где жил последние годы и где скончался Император Николай I.

Из личных царских покоев на втором этаже сюда вела тайная лестница, и Император, проведя вечер в кругу родных и близких, ближе к полуночи спускался незамеченным вниз, чтобы встретить свою желанную. Она всегда его ждала. Он это знал и был рад, что есть человек, преданный ему целиком, до конца.

Императору было хорошо в обществе княжны, так свободно, так раскованно, как никогда раньше и не было. Не надо было ничего сочинять, не надо было быть царем, а можно остаться лишь мужчиной и ощущать тихую радость простого семейного очага.

Катрин готовила чай, помогала снять сапоги, окружала таким теплом и заботой, которых в других местах и с другими людьми Царь и не знал никогда.

Когда он целовал ее, то у него кружилась голова, и он, человек проживший уже большую жизнь и испытавший на своем веку немало сердечных привязанностей, трепетал как зеленый юнец.

Царь был счастлив.

Позже он поселил «дорогую Катрин» со своими отпрысками в верхних апартаментах Зимнего дворца, прямо над покоями Императрицы, не усмотрев в том ничего зазорного…

Хотя Царь свою связь с Долгорукой старался держать в секрете, но тайна самодержца всех интересует и всем принадлежит. О серьезном увлечении Александра II и о его конспиративных свиданиях очень скоро стало известно сначала придворным, а затем и всему высшему обществу. Конечно, никто открыто не обсуждал столь щекотливую тему, но в интимных собраниях об этом много судачили. Как всегда бывало в таких случаях, правда перемешивалась с вымыслом, факты – с ложью. В общих же чертах картина в 70-х годах XIX века сложилась вполне объективная: у Императора появилась вторая семья. Но почитание самодержца в России было еще столь прочным, что никто не решался хоть как-то осудить повелителя.

Все стрелы критики и поношения направлялись лишь по адресу Екатерины Долгорукой. Беспощадная молва приписывала ей самые невероятные поступки, немыслимо скандальное поведение, шокирующие высказывания.

Говорили, что княжна была невероятно развратна чуть ли не с пеленок, что она ведет себя нарочито вызывающе и, чтобы «разжечь страсть Императора», танцует перед ним обнаженная на столе, что в непристойном виде проводит целые дни и якобы даже принимает посетителей «почти не одетой», что она вымогает драгоценности и за бриллианты «готова отдаться первому встречному». И много чего еще говорили, рисуя облик молодой Долгорукой в самом непривлекательном виде.

Чадолюбивые мамаши, наслушавшись подобных разговоров, только и думали о том, как бы ненароком их молодые дочери, которых начинали вывозить в свет, даже издали не смогли бы увидеть ту, которую называли то Мессалиной, то куртизанкой. Родня царской возлюбленной тоже была обеспокоена, и Екатерине пришлось фактически прекратить близкое общение и с сестрой, и с братьями.

Княжна пожертвовала всем во имя любви и почти перестала таиться. Пусть будет так, как будет, а что делать – это должен решать Александр. Но постепенно роман Императора перестал быть «горячей темой» в свете. Все было сказано, все было многократно обсуждено, и новых деталей и подробностей уже и выдумать было нельзя. Когда же жители столицы встречали на прогулке в Летнем саду Императора под руку с Катрин, то лишь скрыто улыбались, обменивались многозначительными взглядами, только иногда шепотом комментируя: «Император прогуливает свою мадемуазель».

Интерес вновь невероятно усилился после смерти Императрицы Марии Александровны.

Александр II понимал двусмысленность собственного положения, но ничего не мог с собой поделать. Его привязанность к княжне Долгорукой приобрела маниакальный характер. Чувство долга уступало чувству любви. То, чему учил своих сыновей, нарушалось им же самим. Это было тяжелым испытанием и для него, и для его близких, и в первую очередь для Императрицы. Мария Александровна беззаветно любила Александра всю жизнь: от первой встречи в пятнадцатилетнем возрасте в Дармштадте до самой смерти.

Когда эпатирующая связь Императора с молодой княжной уже ни для кого не составляла секрета, то у многих невольно возникали вопросы: как на это смотрит Императрица? Неужели она ничего не видит, ничего не знает?

Она видела и знала. Факты ей были не нужны. Женское сердце трудно обмануть, любящее женское сердце обмануть невозможно. Безмерно почитая своего супруга, она никогда не позволила себе ни единого слова, ни малейшего намека, который мог бы выдать ее неудовольствие и бросить хоть тень на официально-добропорядочный образ супруга-самодержца. В царской семье было негласное табу на тему увлечений Императора, и имя Долгорукой в присутствии царицы ни разу не было произнесено.

Дети Александра II неукоснительно соблюдали это правило и даже между собой никогда не приближались к опасному рубежу. Они все уже были взрослые, некоторые имели собственные семьи, детей и, конечно же, знали о скандальной истории не только с чужих слов. Случались неловкие сцены, неприятные встречи.

Император Александр II, Императрица Мария Александровна и Цесаревич Александр Александрович.

Фотограф С. Л. Левицкий. 1866

Однажды в Царском Селе на прогулке в экипаже отца сопровождали сын Сергей и дочь Мария (герцогиня Эдинбургская). Совершенно неожиданно в глубине парка, почти у самого Павловска, Император попросил остановиться, попрощался с детьми и на их глазах пересел в экипаж, где была Долгорукая со своими детьми. Позднее, вспоминая этот эпизод, великий князь Сергей Александрович заметил своей знакомой: «Поверите ли, во время всего пути от Павловска до Царского мы с Марией не только не обмолвились ни одним словом об этом событии, но и взглядом не обменялись». Эта «игра в молчанку» длилась долго, но она не могла продолжаться бесконечно. В 1880 году прозрачная, но непроницаемая стена стала рушиться просто на глазах.

Когда Императрица Мария Александровна вернулась в начале 1880 года в Россию, то мало у кого оставалась надежда, что она долго проживет. Она слабела с каждым днем, и врачи говорили уже определенно, что смерть наступит очень скоро. Царица уже не вставала с постели, ее мало что интересовало. Сил хватало лишь на молитву и на краткие встречи с детьми. Порой приходил супруг, и в эти мгновения наступало просветление. В ней вдруг пробуждались какие-то силы, и она становилась бодрее, даже улыбка появлялась на бескровных губах. Мария радовалась при виде мужа, ни в чем не упрекала, ни на что не жаловалась, а лишь интересовалась его делами. Император же ощущал себя неловко. Лишь ненадолго присаживаясь на краешек стула у кровати, говорил какие-то ничего не значившие слова, гладил ее руку и, уходя, целовал в мертвенно-бледную щеку. Не раз приближенные видели, что при выходе из опочивальни жены на глазах Императора блестели слезы.

Все ждали неотвратимого будущего. В наиболее сложном положении находился Цесаревич. Занимая второе место в династической иерархии, наследник волей-неволей оказывался в центре неприятных и нежеланных событий. Он видел, что вокруг происходит, но сохранял удивительное самообладание и внешнее спокойствие.

Сдержанный и послушный, Александр Александрович долго не позволял себе обсуждать деликатную ситуацию даже со своей Минни. Оба они знали, что в то время как Императрица умирает, Александр II проводит почти все вечера и ночи в обществе любовницы, которая ведет себя все более заносчиво и самоуверенно. Говорили, что некоторые особенно расторопные царедворцы прощупывали возможность установить отношения с княжной, видя в ней будущую хозяйку не только Зимнего дворца, но, кто знает, может быть и России. Утверждали даже, что она, пользуясь близостью к Императору, оказывала протекцию некоторым дельцам, проталкивающим сомнительные финансовые проекты. Все это было неприятно и порой вызвало возмущение в душе, но Цесаревич молчал.

Мария Федоровна тоже молчала. На людях не позволяла себе никаких намеков и замечаний, хотя ей это давалось значительно труднее, чем мужу. Она очень чтила свекровь, считая ее искренним и добросердечным человеком. Всю жизнь, обладая юношеской свежестью чувств и искренностью восприятий, Мария Федоровна с большим трудом переносила ложь и притворство в личных отношениях. Живя в России, знала, что воля Монарха есть воля империи, а решения и поступки самодержца никогда не подлежали не только публичному осуждению, но даже обсуждению. Это являлось азбучной истиной, и датская принцесса приняла ее без колебаний.

Ей было непонятно и неприятно поведение некоторых родственников, позволявших в своем кругу нелицеприятные обмолвки и высказывания, так или иначе задевавшие честь особы государя. Особенно досаждала великая княгиня Ольга Федоровна[62], считавшая возможным вести предосудительные разговоры и гневно клеймившая «проходимцев», якобы окруживших царя. Чтобы избавить себя от ненужных переживаний и не участвовать в подобных недопустимостях, Мария Федоровна старалась как можно реже видеться с «тетей Ольгой» и уж, во всяком случае, не бывать с ней наедине.

Бывшая датская принцесса всегда оставалась сострадательным человеком, женщиной большой души и любвеобильного сердца. Почти каждый день она посещала свекровь и не могла без слез смотреть на нее. Она сама уже много пережила, и смерть уже оставила неизгладимый след в ее памяти, но привыкнуть к этому было невозможно, как невозможно было равнодушно наблюдать за всем происходившим вокруг. Она не раз тихо плакала, но не могла излить своих чувств даже мужу, которому самому было невероятно тяжело.

Позднее Мария Федоровна будет удивляться, как ей удалось «пережить весь этот кошмар». Невообразимы были муки женщины, знающей, что ее муж находит утешение в объятиях другой, а свекровь же несла этот крест до последнего мига своего земного бытия! Боже мой, эту пытку и представить себе немыслимо! Однажды Цесаревна не сдержалась и откровенно сказала царю, пригласившему ее на вечер к себе, что «не хочет присутствовать там, где так много нежелательных лиц». Любивший невестку Император был обескуражен подобным пренебрежением, меланхолически заметив, что «стоит ему проявить к кому-то расположение, как семья начинает ненавидеть этого человека». Минни промолчала, но на вечере не была.

Рано утром 22 мая 1880 года Императрица Мария Александровна умерла. Ангел смерти так тихо пролетел, что даже сиделки не могли с точностью указать минуту ее кончины. За несколько времени до смерти Императрица выразила свою мечту умереть в тишине и одиночестве, без душераздирающих сцен прощания с родными и близкими. «Не люблю я этих пикников возле смертного одра», – заключила она. Казалось, что Господь услыхал и исполнил ее последнюю волю.

Весть о кончине царицы быстро облетела столицу, и в Зимний дворец поспешили родственники и близкие. У двери опочивальни скопилась большая толпа. Первым должен был войти государь, но он был в Царском Селе, и все ждали его. В 10 часов утра Александр II прибыл, молча прошел к покойной. Двери затворились. Стояла напряженная тишина, и время как будто остановилась. Самодержец вышел с красными от слез глазами.

Затем наступил черед детей, членов династии, приближенных. Почти все плакали. Столько искренних слез любви и сожаления Зимний дворец, наверное, никогда не видел. Большинство прощалось не с царицей, а с добрым, сердечным человеком, прожившим праведную жизнь и ушедшим в мир иной тихо и незаметно. Когда провели вскрытие, то выяснилось, что одного легкого у Марии Александровны уже не существовало, а от второго осталось меньше половины, и было чудом, что в таком состоянии она так долго жила.

Был объявлен национальный траур, начались печальные церемонии, продолжавшиеся больше недели. Два раза в день у белого гроба, покрытого национальными флагами России, служились панихиды: сначала в церкви Зимнего дворца, а затем в соборе Петропавловской крепости. На них непременно присутствовал Царь, и нельзя было не заметить, что поведение монаха в этот период было безукоризненным. Свой последний долг усопшей жене и матери его детей отдавал как истинный христианин, как верный муж, глубоко опечаленный тяжелым несчастьем. Затем в присутствии императорской фамилии и самых близких придворных состоялось погребение.

После похорон царская фамилия переехала в Царское, но неожиданно для многих в середине июля семья Цесаревича отбыла на известный водолечебный и климатический курорт на западной окраине Российской империи Гапсаль (современный город в Эстонии Хаапсалу). Этот отъезд был неприятен Александру II, который имел резкий разговор с сыном-наследником, но тот объяснил, что Минни неважно себя чувствует, ей нужен отдых и морские купания. Скрепя сердце Царь уступил.

Дочь Императора Мария, герцогиня Эдинбургская, недоумевала: «Как старший брат мог оставить Папа́ в такую минуту». У нее самой уже давно была семья и дети, но в этот момент она решила уделять все свое внимание, все свои заботы исключительно отцу. Позднее она признается одной из близких фрейлин, что ее тогда обуревало наивное желание сблизить отца с семьей и отвратить от общения «с той, другой». Это была лишь иллюзия, и герцогиня очень скоро в том убедилась.

В Гапсале, в маленькой вилле на берегу Балтийского моря, Цесаревич с цесаревной и их дети вели тихий и спокойный образ жизни. Кругом были сосны, море, зеленые острова на горизонте. Всей семьей много гуляли, читали различные книги, несколько раз ходили слушать музыку в курзале. Минни много купалась и почти каждый день рисовала свои любимые морские пейзажи. Но спокойствия на душе не было. Оставаясь вдвоем, они много говорили, теперь уже без утаек и недомолвок.

Александр еще в Царском передал свой разговор с отцом, повергший наследника в состояние ужаса. Тогда «дорогой Папа́» сообщил сыну, что принял решение, «выждав положенный срок», жениться на княжне Долгорукой, «которой он многим обязан» и перед которой как мужчина «имеет обязательства». Сын буквально онемел и ничего внятного ответить не мог. Даже не попытался отговорить отца от невероятного шага.

Император Александр II.

Гравюра Ш. Альбера. XIX в.

Уже покинув Петербург, Александр иногда сожалел, что не высказал своего возмущения и не попытался что-то предпринять. Но что можно было сделать? Папа́ ведь все равно бы его не послушал, и все закончилось бы лишь ненужными пререканиями. Минни была настроена более решительно, но и она понимала, что их слова вряд ли что-нибудь смогли бы изменить. Они никому ничего не сказали, но сделали то, что считали нужным сделать – удалились, предоставив событиям идти своим чередом. Если бы на то была их воля, то уже и не вернулись бы в столицу, предвидя, что грядущее будет безрадостным и сулит им одни лишь неприятности. Они не ошиблись в своих предположениях.

Смерть Императрицы развязала руки Александру II, и Царь, уже не скрываясь, стал появляться с Юрьевской на публике. Давно он не возобновлял разговора о браке с Катрин, но через месяц после смерти Марии Александровны сам вернулся к этой теме и объявил, что 6 июля обвенчается с ней. Сердце женщины радостно затрепетало, и она была так взволнована, даже не нашлась что сказать. Так как после смерти царицы был объявлен годичный траур, то самодержец решил обставить все дело тайно, без всякой огласки, посвятив в свой план лишь нескольких верных людей. Всех, к кому бы он ни обращался, подобное намерение повергало в состояние шока. Монарх же старался этого не замечать.

Неприятный разговор произошел с верным графом Александром Адлербергом, давнишним другом Александра II, министром императорского двора. Занимая столь влиятельный пост с 1872 года, граф прекрасно был осведомлен о жизни императорской семьи. Его ведомство заведовало обширным хозяйством царской фамилии, повседневным укладом как большого императорского двора, так и малых великокняжеских дворов. Почти все денежные выплаты и расходы проходили через контору министра двора, и Александр Владимирович Адлерберг прекрасно был осведомлен о многом, о чем говорить было не принято. Знал, конечно, и о связи Императора с Долгорукой. Если бы понадобилось, то с точностью до рубля мог определить, во что эта романтическая история обошлась его ведомству; все счета за подарки и подношения княжне проходили через его руки. Однако он и представить не мог, что Александр II вознамерится соединить у алтаря свою жизнь с этой дамой. И когда завел о том разговор? Ведь только минуло сорок дней со дня смерти Императрицы!

Вечером 4 июля 1880 года Царь пригласил к себе министра двора, сообщил о решении вступить в брак и попросил того быть свидетелем. Граф вначале опешил, но затем, собравшись с духом, буквально выпалил все, что было на уме у многих: этот шаг будет иметь самые неблагоприятные последствия, он поведет к падению престижа династии и империи, к умалению ореола верховной власти и даже может вызвать брожение в стране.

Выслушав все это, Император остался непреклонен. Мало того, заявил, что, имея право давать разрешения на морганатические браки членов династии, вправе распорядиться и своей персоной. Хотя министру стало ясно, что Александр II желает брака любой ценой, но он продолжал приводить какие-то аргументы, думая, что речь идет об отдаленном будущем. Когда же сановник узнал, что венчание назначено на послезавтра, то понял – все уже бессмысленно.

Затем у Адлерберга состоялась встреча тет-а-тет с Екатериной Михайловной, с которой он разговаривал впервые в жизни. Министр пытался и невесте доказать опасность, пагубность предстоящего, но быстро пришел к заключению, что с таким же успехом мог бы убеждать и «дерево». Княгиня на все доводы и аргументы неизменно отвечала одной фразой: «Государь будет счастлив и спокоен, только когда повенчается со мной». В момент этого «диспута» дверь в комнату приоткрылась, и самодержец робко спросил, может ли он войти. В ответ на это его избранница отозвалась: «Нет, пока нельзя». Это было сказано таким тоном, которым, по наблюдениям Адлерберга, приличные люди не разговаривают «даже с лакеем». Это потрясло царедворца. Граф был сломлен, растерян и, когда государь в очередной раз попросил его стать шафером, то уже с полным отрешением дал свое согласие.

Через два дня, 6 июля 1880 года, вскоре после полудня, в небольшой комнате нижнего этажа Большого Царскосельского дворца у алтаря походной церкви состоялся обряд венчания. Государь был в голубом гусарском мундире, невеста в простом светлом платье.

Священник трижды повторил: «Обручается раб Божий, благоверный государь Император Александр Николаевич с рабой Божьей, Екатериной Михайловной». Они стали мужем и женой.

Свидетелями на церемонии были: граф Александр Владимирович Адлерберг, начальник Главной Императорской квартиры Александр Михайлович Рылеев (1830–1907) и генерал-адъютант Эдуард Трофимович Баранов (1811–1884).

Император попросил всех присутствующих сохранять происшедшее в тайне. Но сразу же возник вопрос о реакции наследника, который граф Адлерберг и задал. На это Александр II заметил, что сам сообщит ему по приезде из Гапсаля и что он не видит тут никаких препятствий, так как государь «единственный судья своим поступкам».

Минни и Александр мирно гуляли вдоль моря и не подозревали, что в Царском Селе произошло такое драматическое событие. Лишь по их возвращению в августе Император сообщил о случившемся старшему сыну и его жене. Он просил их быть добрыми по отношению к Екатерине Михайловне и заверил, что никогда не будет навязывать им ее общество. Мало того, он попросил сына войти в состав небольшой комиссии приближенных, готовивших указ об обеспечении прав Юрьевской и ее детей в случае его преждевременной кончины. Цесаревич стоял как громом пораженный, безропотно приняв волю царя. Минни же от полученного известия чуть не лишилась чувств. Затем появилась Юрьевская, которая поцеловала руку цесаревне и сказала, что Император сделал ее супругой, что она вполне счастлива и «никогда не позволит себе выйти из своей скромной роли».

После расставания с царем и «его дамой», у Минни с Александром состоялся долгий, просто душераздирающий разговор. Нет, они, конечно же, не исключали, что отец и свекор рано или поздно может осуществить свое намерение, но что это случится так быстро, всего через шесть недель после смерти Марии Александровны, – такого и представить не могли. Это просто выходило за рамки человеческого разумения, не имело прецедента. На душе у обоих было так тоскливо, что передать нельзя. Но сердце царево в руках Божьих, и Он один ему судья. Они пытались смириться, но человеческие чувства все равно порой прорывались наружу.

Цесаревич, обладая сильным характером, держался стоически, хотя окружающие замечали отрешенность и грусть, не покидавшие наследника после возвращения из Гапсаля. Куда девалось его жизнелюбие и веселость… Даже на фамильных обедах, в присутствии своих, теперь он почти ничего не говорил, не интересовался едой и большую часть времени неотрывно и сосредоточенно смотрел лишь на тарелку. Минни тоже ужасно переживала, но ей удавалось соблюдать необходимый стиль поведения, хотя это и давалось с большим трудом.

Постоянным испытанием являлись личные встречи с новоиспеченной женой Императора, которых Цесаревич и Цесаревна всеми силами старались избежать, но это было не в их власти. У царя вскоре возникла навязчивая идея сблизить старую семью с новой, и в этом своем желании он не считался с чувствами сына и невестки. Однажды Мария Федоровна прямо заявила Александру II, что не желает общаться с Юрьевской, на что тот возмущенно заявил: «Попрошу не забываться и помнить, что ты лишь первая из моих подданных». Так с ней он никогда еще позволял себе разговаривать…

Самые же большие потрясения ждали впереди. В конце августа Император отбыл в Ливадию, попросив Цесаревича приехать к нему с семьей. Сын обещал. Обсудив ситуацию, Александр и Минни пришли к заключению, что во имя мира в императорской фамилии они должны смириться и беспрекословно выполнять волю Монарха. Нетрудно было предположить, что в Ливадии их ждут тяжелые обстоятельства. Они уже знали, что Юрьевская с детьми впервые открыто поехала в царском поезде, хотя это вызывало повсеместное недоумение, так как о браке Императора наверняка знал лишь ограниченный круг лиц. Никаких сообщений и заявлений публично все еще сделано не было.

Через три недели после отъезда Императора в Крым выехала семья Цесаревича. Александр и Мария Федоровна тешили себя надеждой, что государь сдержит обещание и не будет навязывать им общество своей новой семьи. Ситуация сразу же стала проясняться по прибытии на рейд Ялты.

На причале встретил Александр II. После первых приветствий и поцелуев он огорошил заявлением, что княгиня нездорова и не могла приехать на встречу. Мария Федоровна не знала, как реагировать, а лишь спросила: «Как же я могу с ней видеться, если ваш брак содержится в тайне?» Императора вопрос не смутил, и с видом беспечного ребенка он заявил: «О, здесь так трудно что-либо скрыть, моя свита не может ничего не знать». «Но моя-то совершенно ничего не знает, потому что я верно хранила доверенную мне тайну», – возразила Цесаревна и разрыдалась к неудовольствию Императора.

Войдя в Ливадийский дворец, прибывшие были встречены Юрьевской и ее детьми: сразу стало ясно, что она во дворце распоряжается как полноправная хозяйка. И это в доме, который так долго, любовно и заботливо создавался покойной императрицей, где все было пронизано воспоминаниями о ней, где кругом находились ее портреты и личные вещи! За что такое наказание, чем они провинились перед Господом, получив эту страшную душевную муку! Минни испытывала стыд перед слугами, ей казалось, что все они возмущены и опечалены происходившим.

Беззаботной была лишь новая хозяйка. Да и Императора, по всей видимости, вполне устраивало все, и он не чувствовал неловкости и двусмысленности сложившейся ситуации. Царь, несомненно, не просто любил эту женщину, но находился под сильным ее влиянием. Не замечал даже бестактностей по своему адресу, которые всем остальным бросались в глаза. «Эта Катрин» на людях говорила ему «ты», могла без стеснения прервать на полуслове, и Монарх принимал все это как должное!

Александр держался как мог, а Минни плакала чуть не каждую ночь, и однажды «эта женщина» позволила ей, цесаревне, сделать замечание, что у нее почему-то по утрам красные глаза! Поводы для слез возникали постоянно. Как можно было сдержаться, когда видишь собак, лежащих в кресле покойной царицы… Как можно было сохранять самообладание, когда за семейным обедом княгиня по любому поводу начинала учить и давать советы. А эта брошка на нее груди, с выложенной бриллиантами датой 6 июля? Она ее почти не снимала, хотя у нее было вдоволь других украшений. Мария Федоровна, понимая толк в таких вещах, не могла не заметить, что все драгоценности Юрьевской были высокого качества и несомненно очень дорогими. Комментируя данное обстоятельство, она язвительно заметила, что «у Императора несомненно был вкус».

Раздражали эти ужасные дети, эти «бастарды»! Они совершенно невоспитанные и вели себя «как в конюшне». Особенно досаждал старший, Георгий, «их Гого». Редкий день он не выделывал что-нибудь такое, от чего хотелось встать и выйти из дворца навсегда. Он все время лез то к Императору, то к матери, то к ее Ники. Никакой управы на него не было. Мария Федоровна не могла не заметить, что Император с такой неподдельной нежностью и лаской относился к нему, с какой никогда не относился к законным внукам.

Невольно просыпались в душе смутные опасения, всплывали в памяти, как казалось, совершенно абсурдные слухи о том, что Император со временем намерен короновать Юрьевскую и сделать этого самого Гого наследником. Конечно, подобный шаг мог совершить лишь безумец. Это привело бы к катастрофе, к распаду всех основ, к трагическому расколу не только династии, но и всей империи. Об этом страшно было и подумать. Самодержец не сможет подобного сделать. Но, с другой стороны, то, что казалось абсурдным в Петербурге, здесь, при каждодневном общении, не виделось столь уж нереальным. Царь, несомненно, полностью закабален, почти лишен воли, и «эта дама» может заставить его сделать что угодно.

Особенно нестерпимым для Марии Федоровны являлось то, что подобное неприличие разворачивалось на глазах ее детей, и она горько сожалела, что послушалась мужа и привезла их в Ливадию. Какое воздействие подобное зрелище окажет на них, в первую очередь на старшего, Николая, которому исполнилось двенадцать лет, и он уже многое видел и понимал. Мария Федоровна воспитывала его честным и правдивым человеком. Теперь же ей самой приходилось лукавить, а иногда и просто лгать, объясняя происходящее.

Уже на первом семейном обеде Юрьевская так по-амикошонски вела себя с Императором, что мальчик спросил: «Эта дама нам родственница?» Мария Федоровна обомлела и рассказала сыну сочиненную наскоро историю о том, что Император женился на вдове и усыновил ее детей. Матери показалось, что Ники ей не поверил, так как тут же последовал новый вопрос: «Как он мог это сделать, мама? Ты ведь сама знаешь, что в нашей семье нельзя жениться так, чтобы об этом не узнали все». Вечером он сказал своему гувернеру: «Нет, тут что-то неясно, и мне нужно хорошенько поразмыслить, чтобы понять». У Минни разрывалось сердце от горечи и досады.

Ливадийская пытка продолжалась два месяца, и в ноябре Александр и Минни вернулись в Петербург. Они были разбиты морально и физически, но следовало вернуться к своим обязанностям и делать повседневные дела, скрывая личные эмоции. Досаждали родственники, выпытывавшие у них детали и подробности столь продолжительного пребывания в Крыму. Нельзя было не заметить, как грустна чета престолонаследника, и возникали предположения о каких-то роковых событиях в Ливадии. Многим хотелось знать все из первых рук. Особенно настойчивой была великая княгиня Ольга Федоровна, тоже некоторое время находившаяся в Крыму в имении Ай-Тодор и многое успевшая разглядеть и запечатлеть в своей бездонной памяти. От Минни же она почти ничего не узнала нового.

Царь со своей новой семьей возвратился из Крыма в конце ноября, и через несколько дней в Зимнем дворце возобновились вечера и приемы. Раньше за право участвовать в таких собраниях избранных боролись, теперь же многие страшились получить приглашение. Некоторые находили в себе мужество, сославшись на болезнь, не являться, другие же – в тоске и печали – вымучивали положенное время во дворце и потом долго приходили в себя от всего виденного.

У Цесаревича и Цесаревны возможности уклониться не было. Они должны были регулярно присутствовать, созерцать новых неприятных людей, окружавших Императора и теперь задававших тон всей придворной жизни. Однажды Александр сорвался и наговорил отцу резкостей о нем и о Юрьевской. Тот, придя в неописуемую ярость, начал кричать на сына, топать ногами и даже пригрозил выслать его из столицы. Слово было произнесено, и старые опасения о возможном изменении династической линии возродились с новой силой.

Циркулировали упорные слухи о подготовке к коронации Юрьевской, причем некоторые при дворе уверяли, что уже даже заказан вензель для новой Императрицы «Е. III» (Екатерина III).

Терпение наследника явно истощалось, и он в однажды прилюдно заявил, что мечтает «удалиться куда угодно, лишь бы не иметь больше ничего общего с этой кабалой». Вспоминая то смутное время, близкий ко двору граф С. Д. Шереметев (1844–1918) позже написал, что тогда «в воздухе пахло гарью».

В конце февраля 1881 года начался Великий пост. По православной традиции в пятницу, накануне исповеди, все просили друг у друга прощения. Быстро стало известно, что Цесаревна проявила своеволие и, встретившись в Юрьевской, отделалась лишь рукопожатием, но не обняла и не попросила. Царь был взбешен и устроил Марии Федоровне разнос. Его раздражение лишь усугубил синяк на лице невестки, который та накануне получила во время неудачного катания с ледяной горы. Александр II без обиняков заявил ей, что «она обязана вести себя пристойно» и не забывать, что она не может делать, «что вздумается».

Цесаревна проявила удивительную кротость и во время обличительной царской тирады не проронила ни слова. Когда обвинительный монолог завершился, она подошла к Александру II и попросила у него прощения «за то, что обидела его». Император был тронут почти до слез, тут же сменил гнев на милость и сам попросил прощения у невестки. Обстановка разрядилась. В день причастия, 28 февраля, Монарх сказал своему духовнику Василию Бажанову (1800–1883): «Я так счастлив сегодня – мои дети простили меня!»

На следующий день наступило 1 марта 1881 года. Было воскресенье. По давно уж заведенному порядку, в этот день Император присутствовал на разводе караулов. Прослушав обедню и позавтракав, Александр II зашел проститься с Юрьевской и сказал ей, что вернется около трех и тогда, «если хочешь, мы пойдем гулять в Летний сад». В огромном Михайловском манеже церемония не заняла много времени. Уделив несколько минут беседам с послами Германии, Австрии и Франции, присутствовавшими тут же, Царь заехал ненадолго к своей кузине, великой княгине Екатерине Михайловне (в замужестве герцогиня Мекленбург-Стрелицкая), где наскоро выпил чашку чая и в начале третьего часа отбыл в Зимний дворец.

Царскую карету сопровождали шесть казаков на лошадях, а один располагался на козлах. За каретой в двух санях ехали офицеры полиции. Через несколько минут кортеж выехал на Екатерининский канал и двинулся вдоль решетки сада Михайловского дворца. Это место было малолюдным, только несколько одиноких фигур маячили на всей перспективе. Вдруг раздался страшный взрыв. Когда рассеялись клубы дыма, то перед глазами предстала страшная картина. На тротуаре лежали убитые наповал мальчик-прохожий и два казака. Все кругом было залито кровью людей и лошадей. Царская карета была полностью уничтожена, но сам Император не пострадал. Он бросился к лежащим, хотя чины полиции умоляли его немедленно в санях отправиться во дворец.

Царь не послушался, так как хотел увидеть схваченного анархиста, бросившего бомбу. В это время другой заговорщик, стоявший опершись на перила канала, бросил еще одну бомбу прямо под ноги царя. Через мгновение все увидели Александра II, лежащего на земле, всего в крови, а из разорванного в клочья мундира торчали раздробленные ноги. Зрелище было ужасающим. Глаза его были открыты, но казалось, что он ничего не видит. Подоспевшему брату, великому князю Михаилу Николаевичу прошептал: «Скорее во дворец, там умереть». Это были последние слова, произнесенные пятнадцатым самодержцем из династии Романовых.

Через несколько минут весть о злодейском покушении на государя стрелой облетела Петербург. Одними из первых об этом узнали Цесаревич и Цесаревна в Аничковом дворце. Александр, в чем был, сразу бросился на улицу, на первом попавшемся извозчике помчался в Зимний. Мария Федоровна с детьми прибыла туда следом. На парадной мраморной лестнице там и тут виднелись следы крови. Император лежал на кушетке в своем кабинете, около письменно стола, почти под портретом дочери Марии. Глаза были закрыты, и мертвенно-бледный цвет лица свидетельствовал о безнадежном состоянии.

Через три дня Мария Федоровна в письме к матери описала то кошмарное зрелище, которое ей открылось: «Бедный безвинный Император, видеть его в этом жутком состоянии было душераздирающе! Лицо, голова и верхняя часть тела были невредимы, но ноги – абсолютно размозжены и вплоть до колен разорваны в клочья, так что я сначала не могла понять, что, собственно, я вижу – окровавленную массу и половину сапога на правой ноге и половину ступни – на левой. Никогда в жизни я не видела ничего подобного. Нет, это было ужасно!»

Около умирающего суетились врачи, металась княгиня Юрьевская, отдававшая распоряжения медикам и прислуге. Старого протопресвитера Рождественского так трясло, что он с трудом держался на ногах, но успел причастить умирающего, в бессознательном состоянии сумевшего проглотить святое причастие. В ранних мартовских сумерках 1 марта 1881 года Император Александр II испустил свой последний вздох, и душа его отлетела. Когда лейб-медик С. П. Боткин (1832–1889) объявил об этом, то новый Император Александр III бросился перед телом отца на колени, рыдая навзрыд. Это был первый случай в жизни, когда он так открыто проявлял свои чувства на публике. Рыдали и многие другие.

Затем новый самодержец поднялся, увидел княгиню Юрьевскую, находившуюся в полуобморочном состоянии, подошел к ней и обнял. К телу усопшего начали подходить другие родственники, приближенные, высшие сановники империи. Смерть монаха сняла все возражения, затмила все прошлые обиды и унижения. Императорская фамилия, двор, огромная Россия искренне горевали по поводу безвременной кончины царя.

Мария Федоровна плохо соображала, находилась как в тумане, и потоки слез лились не останавливаясь. Вслед за мужем распростерлась перед телом покойного. Поднявшись, подошла к несчастной княгине, обняла ее, и обе женщины стояли, так обнявшись, и плакали. Горе их было огромным и искренним. В тот момент это были только две женщины, сердца которых страдали. Но то было лишь кратковременным единением. С каждой минутой дистанция между ними все увеличивалась, делаясь непреодолимой. Одна, теперь уже царица, другая, потерявшая безмерно любимого, и которой, может быть, не хватило всего «пяти минут», чтобы стать хозяйкой трона. Мария Федоровна получила судьбу, которую по праву рождения и положения должна была иметь, а Екатерина Михайловна не дождалась того, на что могла рассчитывать лишь как возлюбленная венценосца.

Все встало на свои места.

3 марта тело Александра II положили в гроб, который затем по анфиладам дворцовых зал препроводили в дворцовую церковь. Прах усопшего несли великие князья, а новый Царь поддерживал головную часть. Следом следовала Юрьевская, а несколько поодаль – Мария Федоровна. У самого входа в церковь вдова вдруг, совершенно неожиданно, начала так кричать, что пришлось пригласить врачей, и ее увели.

Новый Монарх проявил великодушие. Он и Мария Федоровна участливо отнеслись к Юрьевской и ее детям. Старые неудовольствия предавались забвению, княгиню окружили заботой и вниманием.

Александр III разрешил ей говорить ему «ты», а Мария Федоровна навещала ее, безропотно уступала ей первое место на траурных церемониях. По решению нового Монарха за ней сохранялись апартаменты в Зимнем дворце, и она до конца дней своих обеспечивалась рентой из казны, составлявшей 100 тысяч рублей в год. Ей были оставлены все вещи и подарки, принадлежавшие ранее. Дочери могли рассчитывать на царское приданое, а сын имел право получить образование за счет государства.

С этой особой у нового Монарха было немало хлопот. Вела же она себя слишком эпатирующе, чтобы можно было (даже во имя светлой памяти покойного Монарха) долго сохранять расположение царской семьи. В одном из своих писем княгиня заметила, что все время «находится в полусознательном состоянии». Может, так оно и было, во всяком случае, благовоспитанностью и тактом княгиня не блистала.

Молодую вдову обуревали страсти и желания, подаваемые с отталкивающей аффектацией. То она вдруг начинала претендовать на одну из императорских резиденций, то требовала к себе внимания, «соответствующего вдове Императора», то выражала негодование, что ей не вернули «два канделябра», купленные ей покойным. Она могла без приглашения, совсем неожиданно, примчаться в Аничков и устроить скандал придворным, не желающим ее пускать к Императору, «которому она обязана сообщать важные вести», а затем сетовала и негодовала «за непочтительное отношение». Постоянные претензии часто обосновывала «волей Того, который ушел, но который с Небес все видит».

Играя на сыновьих чувствах, «друг Екатерина» часто просила Александра III о невозможном. Причем непременно ссылалась на якобы волю умершего Монарха. Так случилось, когда она потребовала себе орден Святой Екатерины (им награждались представительницы династии и в редчайших случаях другие дамы, но лишь за выдающие заслуги), а затем стала настаивать на зачислении ее сына Гого в царскую роту Преображенского полка, «как того желал его Отец». Претензии нежеланной родственницы не находили отклика в душе Александра III.

Юрьевская рассчитывала занять прочное место возле трона, наивно полагая, что ее ухищрения и напор могут изменить ситуацию, сделают ее «своей» в семье нового царя. Но чем дальше, тем больше она встречала здесь холодное безразличие, лишь усугублявшееся ее требованиями. Юрьевская недолго оставалась в Петербурге и скоро уехала за границу.

Первые годы она нередко приезжала в Россию, и эти «вояжи» доставляли немало переживаний венценосцам. Мария Федоровна как-то однажды поведала фрейлине графине Александре Толстой: «Она полагала, что обладает неоспоримыми правами на нас. Но время сделало свое дело, и она не находила у нас ничего, кроме простого проявления вежливости. Тогда она стала закатывать сцены. Государь ей предложил заняться воспитанием сына, она в ответ дошла до того, что заявила, будто он не заслуживает ее доверия из-за своего отношения к ней. Она была так груба, что даже я позволила себе сказать ей несколько нелицеприятных слов, чтобы напомнить, сколько мы перестрадали из-за нее… В один из своих приездов в Россию княгиня заявила нам, что, как только ее дочери подрастут и станут выезжать в свет, она вернется в Петербург и станет давать балы. Эта затея ничуть мне не улыбалась, так как я предвидела, какие неприятности нас могут ожидать. Я ничего не ответила, но Государь, следивший за разговором, вмешался и произнес всего одну короткую фразу, которая подействовала на мечтания княгини, как ушат холодной воды. “На Вашем месте, – сказал ей государь очень спокойным тоном, – вместо того, чтобы давать балы, я бы заперся в монастыре”».

Молодая вдова вела себя довольно эпатажно и не слишком учтиво как по отношению к русской императорской фамилии, так и по отношению к памяти своего покойного мужа. Оказавшись в Берлине, она решила нанести визит Императору Вильгельму I (дяде покойного царя) и «просить благословения для своих детей». Но старый кайзер демонстративно ее не принял, передав через адъютанта, что «не имел понятия, что Император Александр был второй раз женат», хотя в свое время и получил о том сообщение от своего позднее убитого русского племянника.

Обосновавшись во Франции, на Лазурном берегу, княгиня-вдова жила широко. Вояжировала по Европе, везде останавливаясь в лучших отелях, устраивала приемы, содержала свой двор. Было ясно, что 100 тысяч рублей в год для такой жизни недостаточно. Бывший начальник III Отделения, а затем посол в Лондоне граф Петр Шувалов, имевший знакомства в европейском банковском мире, узнал достоверно, что Юрьевская имела на своих счетах в банках Лондона и Парижа несколько миллионов. Часть этой суммы составляли капиталы Императора Александра II, а другая часть – «подношения» фаворитке от железнодорожных магнатов за оказанное содействие в получении концессий. Александр III не хотел «копаться» во всей этой истории, его угнетало лишь то, что Юрьевская «марает» имя его отца.

Ее жизнь за границей окружал ореол скандала. Рассказывали, что она с помощью одного французского журналиста, некоего Лаферте, издала книгу воспоминаний, где содержалось много интимных подробностей о ее отношениях с Александром II. Естественно, что это сочинение попало и в Россию, где и ходило в придворных кругах. Хотя «неприличие княгини» все и осуждали, но писания читали с жадным интересом.

Еще рассказывали, что несостоявшаяся Екатерина III открыто сожительствует со своим врачом, без стеснения появляясь с ним на публике, что когда умерла любимая собака царя, черный сеттер, то додумалась похоронить ее на кладбище французского города По, установив надгробие, где было начертано: «Здесь покоится Милорд, любимая собака Императора Александра II. Памятник ей воздвигнут неутешной вдовой». Это было похоже на анекдот, но великая княгиня Мария Павловна во время своего очередного вояжа в Париж не поленилась заехать в По и все увидела своими глазами. Много и другого сообщали.

Александр III знал, что похождения Юрьевской служат темой пересудов в высшем свете, понимал, что нежеланная родственница оскорбляет память об отце, но сделать ничего не мог. Он никогда на людях не высказывался критически по поводу княгини, но среди своих не раз в сердцах называл ее «дурой».

Княгиня Юрьевская прожила после смерти супруга долго: она скончалась на юге Франции в Ницце в феврале 1922 года, где и была похоронена. К тому времени давно уже не было в живых Александра III, был убит вместе с семьей последний Царь Николай II. Да и той страны под названием Россия, которую Екатерина Михайловна знала, где родилась, выросла, где обрела любовь-судьбу и где чуть было не стала царицей, той страны уже не было на карте. Появилось некое новое «красное царство», где беспощадно истреблялось все, что было связано с прежней жизнью.

Но еще задолго до падения монархии Екатерина Михайловна перестала бывать на родине, где не была нужна никому. Старость она встретила на удаленной вилле в окружении мемориальных реликвий, связанных с Александром II. Его портреты, письма, его личные вещи скрашивали одиночество старой женщины, превратившейся в живой реликт давно минувшей эпохи.

Она прославилась как балерина, и эпитетом «выдающаяся» критика награждала ее не одно десятилетие. Первый раз вышла на большую сцену в петербургском Мариинском театре в 1890 году, а последний раз в 1936 году в лондонском Ковент Гарден, где исполнила русский танец. Ей тогда было почти 64 года, и подобного сценического долголетия балетное искусство еще не знало.

Матильда происходила из актерской семьи, и хотя потом писала и говорила, что ведет родословную от польского графского рода Красинских, аристократическая генеалогия так никогда и не была документально подтверждена. Но ее претензии были в конце концов удовлетворены. В эмиграции «парижский Царь» Кирилл Владимирович (старший брат мужа) «пожаловал» ей титул княгини Красинской (1926), затем светлейшей княгини Романовской-Красинской (1935).

Матильда всю жизнь до глубокой старости обожала игру в рулетку, бриллианты, икру, ананасы, устриц и… мужчин. В мужском обществе всегда чувствовала себя легко и свободно. Уже во вполне «перезрелых летах» позволяла себе флиртовать с мужчинами, которые порой годились ей не только в сыновья, но во внуки и даже правнуки. Матильду это никогда не смущало. Она любила жизнь, любила людей, а окружающий мир всегда был наполнен для нее «упоительными звуками» и «чарующими впечатлениями».

Ее прекрасно знали во всех игорных домах Европы, где она получила прозвище «Мадам Семнадцать», так как всю жизнь ставила только на число семнадцать, которое считала счастливым. Игроком она была азартным, немало выигрывала, но еще больше проигрывала, при этом всегда вставала из-за стола в ровном настроении и, выпив очередной бокал шампанского, покидала зал с неизменной улыбкой на устах. Ее походку и осанку называли царственными…

Матильда почти всю жизнь была «госпожа Эпатаж». Многое связанное с ней окружал ореол если и не скандала, то, во всяком случае, пикантности. Ее шумные великосветские «фуэте» неизменно привлекали внимание. Свои роли и на сцене, и в жизни она играла самобытно и с неизменным успехом…

Кшесинская бежала из России в феврале 1920 года, отплыв на итальянском пароходе из Новороссийска вместе со своим тогда еще «гражданским мужем» великим князем Андреем Владимировичем и его матерью великой княгиней Марией Павловной. Случилось это всего за «пять минут» до прихода красных. Исход происходил в атмосфере паники, хаоса, холода, голода. Тиф косил людей без разбора званий и положений. Кругом царили уныние и отчаяние.

Кшесинская таким настроениям не поддавалась. Жизнелюбие никогда не покидало ее. Она умудрялась делать гимнастику, маникюр и следить за прической даже на краю бездны. Потом о том времени у нее не осталось мрачных воспоминаний. Помнилось другое.

Как она с Великим князем Андреем и еще двумя друзьями в каком-то разрушенном железнодорожном вагоне пила шампанское, встречая 1920 год, и как раздобыли какао и шоколад. Когда же после мытарств покинула Россию, то первым делом бывшая прима Императорской сцены познакомилась с капитаном и отправилась к нему в рубку любоваться рассветом над Босфором.

Она не сетовала на обстоятельства, а воспоминания о потерянных в России драгоценностях и виллах не вызывали слез. Она не унывала даже в самые критические моменты. В Париже она основала балетную студию и достигла на педагогическом поприще как профессиональных, так и материальных успехов.

В Европе имя ее еще при жизни стало легендарным. О ней писали статьи и книги, у нее брали интервью, приглашали на светские приемы. Превозмогая возрастные немощи, она позволяла себе провести ночь в приятном обществе, где неизменно оставалась центром внимания. Это всегда льстило самолюбию старой женщины, придавало ей силы.

Театральное искусство вообще, а балетное в особенности – это всегда шедевр момента. Опускался занавес, расходилась публика, гасли огни рампы, и все, что совсем недавно волновало, впечатляло, потрясало, отходило в историю. Спектакли запечатлевались в откликах рецензентов, в театральных программках и, конечно, в памяти зрителей. И только.

Потом появляются книги воспоминаний, специальные исследования, где рассказывается об отлетевшем в вечность мимолетном театральном священнодействии. Однако пожелтевшие страницы газет и журналов с рецензиями или сочинения знатоков сценического мастерства не могут ничего ни оживить, ни возродить. Это все равно что по прошлогодней листве судить о красоте весенней природы. Главное – память сердца зрителей. Когда они уходят, то исчезает и живая память об актере.

Так случилось и с Кшесинской. Она пережила не только всех знакомых, родственников и друзей, но и современников, и очевидцев ее театральных триумфов. Задолго до своей смерти она стала живым реликтом.

Интерес к ней вызывался в первую очередь не теми балетными партиями, в которых она когда-то блистала на сценах Петербурга, Москвы, Парижа, Лондона, Вены, Берлина. В театральных амплуа ее уже прочти никто не помнил, да и редко кто видел. Публику притягивало совсем другое – образ возлюбленной последнего русского Царя.

Главным событием ее жизни действительно была связь с Николаем II. Собственно, с Царем-то у нее отношений никаких не существовало, но вот до того, как стать таковым, Николай Александрович испытывал несомненную тягу к восходящей звезде Императорской сцены. Она ему нравилась. И он ей тоже. Матильда, которую все знакомые с детства звали Малечкой, была сильно увлечена наследником престола. Он стал не только первой, но и «главной» любовью всей ее жизни.

Они познакомились в марте 1890 года на выпускном акте Императорского балетного училища. Первый раз недолго поговорили летом того же года. В последующие месяцы встречались от случая к случаю.

«Я влюбилась в Наследника с первой нашей встречи. После летнего сезона, когда я могла встретиться и говорить с Ним, мое чувство заполнило всю мою жизнь, и я только о Нем могла думать. Мне казалось, что хоть Он и не влюблен, но все же чувствует ко мне влечение, и я невольно отдавалась мечтам».

В свою очередь, Цесаревичу все больше и больше нравилась эта маленькая танцовщица, и при взгляде на нее в нем просыпались странные чувства восторга и трепета. Не знал, что происходит, но раньше ничего подобного не случалось. Правда, в театр удавалось вырываться не всегда: то спектаклей не было, то ему приходилось быть или на службе, или в отъезде.

Сестре Ксении рассказал, что у него есть теперь «друг» – балерина Кшесинская. Сестра, сгоравшая от любопытства, стала хранителем сердечной тайны. Когда осенью 1890 года Цесаревич отбыл в девятимесячное кругосветное путешествие, то Ксения в письмах непременно сообщала новости о «его друге».

«Жалею, что не могу рассказать Тебе кое-что о Твоем друге Кшесинской, т. к., к несчастью, она слишком далеко от меня. Надеюсь, часто ее видеть зимою, чтобы Тебе сообщать о ней». «Видела Твоего друга, маленькую Кшесинскую этот раз в Пиковой даме! Она танцевала в балете на балу и мне очень Тебя напомнила».

Ничего особенного о балерине не знала, хотя очень хотела узнать. Ведь все «актриски», как в том не сомневалась Великая княжна, должны быть «страшно развратны». Но ничего скандального не выяснялось. Брату передавала лишь невинные слухи: где выступала, что о ней говорили. Ксения не умела хранить тайны: многим рассказывала «по секрету» и с упоением обсуждала эту историю.

Матильда Феликсовна Кшесинская в костюме к опере «Дочь фараона».

Фотостудия Императорского Мариинского театра, Санкт-Петербург. Между 1898 и 1899

Роман с «Малечкой» достиг кульминации зимой 1892–1893 годов, когда встречи были особенно часты. Цесаревич регулярно посещал на дому живую, раскованную, лишенную предрассудков и условностей танцовщицу, порой оставался до утра. Дневник Николая Александровича пестрит красноречивыми записями о его свиданиях с Малечкой, с его «М.К.».

«В 12 час. отправился к М.К., у которой оставался до 4 час. Хорошо поболтали, посмеялись и повозились».

«Отправился к М.К.; провел чудесных три часа с ней».

«Закусывали в 7 1/2 час, как раз в то время начиналась «Спящая красавица» и думы мои были там, так как главным действующим лицом являлась М.К.».

«Посетил мою М.К., где оставался до 6 часов».

«Провел большую часть вечера у М.К.».

«Отправился к М.К., где ужинал по обыкновению и провел прекрасно время».

«Вечером полетел к моей М.К. и провел самый лучший с ней вечер до сих пор. Нахожусь под впечатлением ее – перо трясется в руке».

В столичном обществе связь наследника с танцовщицей стала темой пересудов. Хозяйка влиятельного петербургского салона генеральша Александра Богданович фиксировала жгучие столичные новости.

«Она (Кшесинская) не красивая, не грациозная, но миловидная, очень живая, вертлявая, зовут ее Матильдой. Цесаревич говорил этой “Мале”, что упросил Царя два года не жениться. Она всем и каждому хвалится своими отношениями с ним» (21 февраля 1893 года).

«Кшесинская очень заважничала с тех пор, как находится для особых милостей» (10 апреля).

В 1892 году восходящая звезда Императорской сцены сняла на Английском проспекте уютный двухэтажный особняк, куда и переехала от родителей, жить с которыми становилось «не удобным». Там Матильда вместе со своей сестрой Юлией (актрисой кордебалета) и поселилась. Здесь принимала поклонников и первого среди них – Николая.

По странному стечению обстоятельств этот дом за двадцать лет до того был построен сыном Николая I, Великим князем Константином, для своей возлюбленной, тоже балерины, Анны Кузнецовой. Потом Великий князь так увлекся, что бросил свою законную супругу и начал жить с Кузнецовой «одним домом». Кшесинская знала эту историю. В театральном мире она давно стала «хрестоматийной».

Самоуверенная и деловитая Малечка явно была не прочь повторить успех предшественницы. В ее случае «приз» был еще дороже – наследник престола, в будущем Царь. Правда, оставались закон, традиции, общественное мнение, престиж Династии, наконец.

Всему этому Кшесинская могла противопоставить лишь одно – свои женские чары. Когда отец Матильды задал ей вопрос: знает ли она, что не может рассчитывать на большее, чем роль «наложницы», то услышал в ответ: «Я отлично все осознаю, но всей душой люблю Ники и не могу задумываться о том, что меня ожидает. Я хочу лишь воспользоваться счастьем, хотя бы и временным, которое выпало на мою долю».

Она пользовалась «счастьем». Одновременно она пользовалась и вполне определенными выгодами, которые открывало положение «наложницы» Цесаревича. В театре начала себя вести «по-царски». Скандалы и столкновения с другими актерами стали нормой для Кшесинской. От всех требовала к себе особого отношения. Ни от кого не скрывала своих отношений с будущим Царем.

Более того. Она афишировала эту связь, подчеркивая, что у них именно интимные отношения, а высокородный поклонник «ее боготворит» и сделает все, что она пожелает. Резонанс не замедлил о себе дать знать. Слухи по этому поводу заполонили Петербург.

Издатель влиятельной петербургской газеты «Новое время», писатель и владелец известного в конце XIX века драматического театра (ныне в этом здании на берегу Фонтанки размещается известный петербургский БДТ) Алексей Суворин (1834–1912) записал 8 февраля 1893 года в дневнике: «Наследник посещает Кшесинскую и е… ее. Она живет у родителей, которые устраняются и притворяются, что ничего не знают». Суворин ошибся в «географии».

К тому времени Матильда уже арендовала особняк. Что же касается «существа вопроса», то здесь все покрывала «тайна неизвестности».

В XIX веке не существовало прослушивающих устройств и скрытых кинокамер, позволяющих вторгаться в самые сокровенные уголки жизни известны людей, а потом все это делать достоянием публики. Хотя «бульварная пресса» и имелась, но общественные нравы того времени, в отличие от конца XX века, были совсем иными.

Если бы какому-нибудь не в меру ретивому репортеру и удалось сделать фотографию балерины в объятиях наследника престола, то можно было бы смело утверждать, ни одно издание, ни в Европе, а уж тем более в России, никогда бы такой «сенсационный материал» не опубликовало.

Между тем вопрос о том, связывала ли Цесаревича и Кшесинскую постель или это была лишь романтическая влюбленность, интересовал не только современников. Более ста лет по этому поводу бытуют несхожие утверждения. Однако никто не отыскал убедительных подтверждений ни одной из двух самых расхожих версий («был секс» – «секса не было»).

Имея в виду жизненный темперамент натуры «королевы фуэте» (она могла делать 32 таких сложных танцевальных движения), ее расчетливость и прагматизм, трудно предположить, что Матильда могла спокойно упустить возможность набросить «любовный аркан» на своего царственного поклонника.

Таким арканом могло бы стать рождение детей. И если бы балерину и Цесаревича действительно связывали сексуальные отношения, то свой шанс она бы не упустила. Между тем, несмотря на то что они встречались и «возились» много раз, подобного не произошло. Приведенное соображение, конечно, служит лишь косвенным подтверждением версии об отсутствии «постельных отношений».

Никаких «документальных свидетельств» интимной близости между последним Царем и танцовщицей не обнаружено. В личных бумагах Николая II нет никаких указаний на достоверность первой версии. Из скупых упоминаний в его дневнике, что они «хорошо посидели» и «повозились», абсолютно не следует, что они слились в сексуально-любовном экстазе. «Повозились» – расхожее выражение Николая II, которым он часто пользовался, начиная с юных пор. Не сохранилось даже ни одного любовного послания или даже записки, которые бы Цесаревич посылал балерине.

Вся история их отношений реконструируется обычно по воспоминаниям «Великолепной Матильды», которые она написала, перешагнув рубеж 70 лет. В них она и рассказала о русском Царе и об их мимолетном романе. Но словам старой женщины, отдавшей свою жизнь сцене и любви, не следует безоговорочно доверять.

Николай Александрович являлся человеком своего времени и своего круга. У молодого неженатого офицера тогда обязательно должна была быть «дама сердца», его «Дульцинея», которой следовало поклоняться. У престолонаследника таковой стала Матильда.

Николай Александрович действительно увлекся молодой балериной, но никогда не забывал о том, «кто Он» и «кто она», и знал, что дистанция между ними непреодолима. Как человек, преданный долгу, уже по одной этой причине он не мог ставить под сомнение свое будущее, престиж династии и связывать жизнь с танцовщицей. Между тем о том, что у него якобы существовало подобное намерение, «Малечка» намекала не раз.

Обладая богатым воображением, Кшесинская запечатлела слова и ситуации, которые ни подтвердить, ни опровергнуть невозможно. Например, цитирует по памяти письма Цесаревича Николая. «Чтобы со мной в жизни ни случилось, встреча с тобою останется навсегда самым светлым воспоминанием Моей молодости». Конечно, Кшесинская была удивительной женщиной, но воспроизводить через многие десятилетия тексты, пусть даже и любовных посланий, мог лишь тот, над чьей памятью время не властно. Но такого удела простые смертные лишены. Не составляла исключения и экс-балерина.

Многое же, о чем написала Матильда, опровергается достоверными документами. Когда впервые возникла перспектива женитьбы Цесаревича на Алисе Гессенской, то Кшесинская уверяла, что «любимому Ники» совсем не хотелось идти с принцессой под венец.

«Принцесса Алиса отказалась переменить веру, а это было основным условие брака, и помолвка не состоялась. После своего возвращения Наследник снова стал бывать у меня, веселый и жизнерадостный. Я чувствовала, что Он стремится ко мне, и я видела, что Он был рад, что помолвка не совершилась. Я была бесконечно счастлива, что Он вернулся ко мне».

К тому времени, когда Матильда написала все это, давно были опубликованы дневники последнего Царя, которые Матильда читала, из которых явствовало, что Николай мечтал жениться на Гессенской принцессе задолго до того, как стал завсегдатаем особняка на Английском проспекте, и никогда потом не изменял своей мечте.

Кшесинская все это прочла, но не заметила. Она осталась верна своей сладостной грезе, что только с ней последний Царь был счастлив. Но кто может обвинить любящее женское сердце в неискренности? Грань между реальным и воображаемым в таких случаях почти всегда условна…

Однако в своих воспоминаниях Кшесинская не только выдала желаемое за действительно, но и о важном умолчала. Может быть, «запамятовала», а может быть, не хотела бередить «старые раны».

Например, забыла упомянуть о том, что когда Цесаревич был уже обручен, то отвергнутая прима сцены отправляла его невесте в Англию подметные письма, где чернила бывшего возлюбленного как могла.

Алиса, как только получила послание без подписи, содержавшее оскорбительные для Ники выпады, читать дальше первых строк не стала. Передала листки Цесаревичу, и тот сразу понял – Малечка… Все рассказал невесте, которая его тут же простила, а в дневник любимого записала:

«Мой дорогой мальчик, никогда не меняющийся, всегда преданный. Верь и полагайся на Твою девочку, которая не в силах выразить словами своей глубокой и преданной любви к Тебе. Слова слишком слабы, чтобы выразить любовь Мою, восхищение и уважение – что прошло, прошло и никогда не вернется, и мы можем спокойно оглянуться назад – мы все на этом свете поддаемся искушениям, и в юности нам трудно бывает бороться и противостоять им, но, как только мы раскаиваемся и возвращаемся к добру и на путь истины, Господь прощает нас… Господь прощает кающихся. Прости, что Я так много пишу, Мне хотелось бы, чтобы Ты был во мне вполне уверен и знал, что Я люблю Тебя еще больше после того, что Ты Мне рассказал».

Из-за этого «подлого поступка» Николай Александрович невзлюбил некогда «свою М.К.», а когда после длительного перерыва увидел в январе 1896 года Матильду на сцене, то признался сестре Ксении, что ему «было неприятно».

После спектакля Ксения сообщала брату Георгию на Кавказ: «В воскресенье (28 января. – А. Б.) мы были в “Спящей красавице” (Ники и Аликс тоже) и в первый раз видели Малечку. Ники мне потом признался, что у Него была ужасная эмоция и Ему было весьма неприятно в первую минуту ее появления… Аликс выглядела грустной, что вполне понятно!»

Императрица Мария Федоровна знала об увлечении Ники. Сын, живший с родителями под одной крышей в Аничковом дворце, нередко возвращался или очень поздно, или даже утром. Установить же, где он проводит вечера и ночи, не представляло особого труда.

Мария Федоровна сочла нужным уведомить мужа, но тот не придал всей этой истории серьезного значения. Увлечения молодости! Императрица тоже особо не переживала, не сомневаясь, что ее Ники достаточно серьезен и слишком ответственен, чтобы позволить себе перейти допустимые пределы. Эту тему родители ни с кем не обсуждали. Другие дети были уверены, что отец и мать ничего не ведают.

После получения известия о помолвке 8 апреля 1894 года Цесаревича с Алисой Гессенской его брат Георгий из Абас-Тумана писал сестре Ксении: «Очень и очень благодарен тебе за твои милые письма. Прости, что так редко пишу тебе. Слава Богу, что Ники, наконец, помолвлен с Аликс. Ты не поверишь, как я этому обрадовался; это великое счастье, что Она согласилась в конце концов, а то могла бы выйти весьма неприятная история, в особенности из-за Малечки; надо удивляться одному: как до сих пор Папа́ и Мама́ ничего об ней не знают. Хорошо еще, что это так кончилось».

Разрыв между балериной и Цесаревичем произошел за несколько месяцев до его помолвки. Инициатором стал престолонаследник. У него – своя судьба. У нее – своя. Первое время Матильда ужасно переживала, рыдала, несколько раз, сославшись на болезнь, не выходила на сцену.

«Что я испытала в день свадьбы Государя, могут понять лишь те, кто способен действительно любить всею душою и всем своим сердцем и кто искренне верит, что настоящая, чистая любовь существует. Я пережила невероятные душевные муки, следя час за часом мысленно, как протекает этот день. Я сознавала, что после разлуки мне надо готовиться быть сильной, и я старалась заглушить в себе гнетущее чувство ревности и смотреть на ту, которая отняла у меня моего дорогого Ники, раз Она стала его женой, уже как на Императрицу.

Я старалась взять себя в руки и не падать духом под гнетом горя и идти смело и храбро навстречу той жизни, которая меня ожидала впереди. Я заперлась дома. Единственным моим развлечением было кататься по городу в моих санях и встречать знакомых, которые катались, как и я».

Кшесинская недолго оставалась затворницей. Вскоре она нашла утешения в объятиях Великого князя Сергея Михайловича (двоюродного дяди Николая II), а параллельно сожительствовала с кузеном Царя Великим князем Андреем Владимировичем, от которого летом 1902 года родила сына Владимира (1902–1974).

Этот «брак втроем» добавил Матильде скандальной славы. Лично ее это задевало мало, скорее наоборот: она даже бравировала своим влиянием и положением. Постепенно в театральном мире возникло убеждение во всемогуществе балерины. Говорили, что она может добиться от самого Царя Николая II всего, чего пожелает. Ведь она – «старая любовь»…

Кшесинская действительно на многое могла рассчитывать. В ней души не чаял двоюродный дядя последнего Царя, друг его детских игр Великий князь Сергей Михайлович[66] (1869–1918). В отличие от отношений с Николаем Александровичем, об отношениях балерины с Сергеем сохранилось достаточно документальных свидетельств.

«Князь Сергей Михайлович баловал меня, как мог, ни в чем не отказывал и старался предупредить все мои желания».

Это было действительно так. Он буквально осыпал Матильду драгоценностями, любой ее каприз становился для дяди Царя непререкаемым. Роскошный особняк стиля модерн, воздвигнутый в Петербурге в начале Каменноостровского проспекта архитектором А. И. Гогеном, где прима-балерина с комфортом и разместилась, – именно его дорогой подарок.

Это «палаццо» получило широкую известность: в начале 1917 года хозяйку изгнали, а в особняке разместили свой штаб большевики во главе с Лениным. В будуаре «заслуженной артистки Императорских театров» лидер большевиков устроил свой кабинет.

Несмотря на все обожание князя Сергея, его связь с Матильдой носила платонический характер. Они жили одним домом, но их близость не имела сексуального характера. Пламенная и страстная же натура балерины требовала любви «полной» и «безбрежной».

Ее ей вскоре подарил другой Великий князь, двоюродный брат Николая II Андрей Владимирович[67], который был на шесть лет моложе балерины. Приятельница Кшесинской артистка М. А. Потоцкая, узнав о новом увлечении Матильды, не без удивления спросила: «С каких пор ты стала увлекаться мальчиками?» Для Кшесинской такая «мелочь» не имела значения. Главное, чтобы ее любили, чтобы ей поклонялись, чтобы ее боготворили. Андрей Владимирович как раз и был из разряда таких «преданных пажей».

Они познакомились в феврале 1900 года, а уже летом они стали любовниками. Матильда и точную дату указала – 22 июля: «Мы чувствовали себя как в раю. Эту ночь, этот день мы никогда не забывали, и каждый год мы праздновали нашу годовщину». Прошло еще два года, и Матильда родила от Андрея Владимировича сына – правнука Царя Александра II. Его назвали Владимиром – в честь отца князя Андрея.

Кшесинская оставалась сама собой даже в самый «интересный момент»: последний раз перед родами танцевала на сцене на шестом месяце беременности! «По моим танцам и даже фигуре это совершенно не было заметно».

Но не менее интересные события происходили и после рождения сына 18 июня 1902 года.

«Когда я несколько окрепла после родов, и силы мои немного восстановились, у меня был тяжелый разговор с Великим князем Сергеем Михайловичем. Он отлично знал, что не он отец моего ребенка, но он настолько меня любил и так был привязан ко мне, что простил меня и решился, несмотря на все, остаться при мне и ограждать меня как добрый друг. Он боялся за мое будущее, за то, что может меня ожидать.

Я чувствовала себя виноватой перед ним, так как предыдущей зимой, когда он ухаживал за одной молоденькой и красивой Великой княжной и пошли слухи о возможной свадьбе, я, узнав об этом, просила его прекратить ухаживания и тем положить конец неприятным для меня разговорам. Я так обожала Андрея, что не отдавала себе отчета, как я виновата была перед Великим князем Сергеем Михайловичем». После таких «тяжелых событий» Матильда перенесла много всего другого.

Далее было отречение Николая II от престола. Романовы и все, кто с ними был как-то связан, превратились в объект беспощадного шельмования и преследования. Не избежала этой участи и Матильда.

Пресса «свободной России» обвинила ее в том, что «царская наложница», пользуясь своим влиянием на Великого князя Сергея Михайловича, занимавшего пост генерал-инспектора артиллерии, раздавала за взятки военные заказы и таким путем «на крови солдат» нажила баснословное состояние. Кшесинскую объявили «врагом народа».

Восторженный поклонник революции Великий князь Николай Михайлович[68], имевший близкие отношения с кумиром новой власти А. Ф. Керенским, тотчас обратился к брату Сергею с нервным письмом, требуя порвать все отношения со своей «гражданской женой». Великий князь, может быть, так бы и сделал – твердых принципов у него не имелось, да и политических убеждений не имел никаких. Однако он не мыслил своей жизни без Малечки.

Своему брату-республиканцу ответил: «То, что ты пишешь о Малечке, прямо ужасно. Я не знаю, кто против нее озлоблен, и причины этого озлобления кроются только либо в личных счетах по сцене, либо во вздорных слухах.

Я клянусь перед образом, что за ней нет ни одного преступления. Если ее обвиняют во взятках, то это сплошная ложь. Все дела вел я, и я могу представить, кому нужно, все самые точные данные. Какие деньги у нее есть и были, откуда они поступили. Я знаю, что ее дом грабили и грабят; воображаю, сколько дорогих и художественных вещей пропало! Неужели ты не веришь твоему брату, который клянется, а веришь слухам, которые распускают злонамеренные люди? Что было мое, все должно перейти Вове. И что же теперь мы – нищие из-за слухов, распускаемых неизвестно кем!.. Ты пишешь, что, если я приеду, чтобы я не смел с ними видеться. Что же я – подлец, я брошу свою жену и своего мальчика? Нет, я всю жизнь был честным и благородным, таким и останусь».

У Кшесинской наступила долгая черная полоса в жизни. Она жила по разным адресам, у друзей и знакомых, а летом 1917 года затеяла тяжбу с большевиками, пытаясь по суду вернуть себе особняк на Каменноостровском проспекте. Она там пару раз побывала. Видела мерзость разорения и даже слышала угрозы матросов ее «прихлопнуть». Особенно потрясла одна омерзительная сцена, которую сподобилась лицезреть: подруга Ленина, известная революционерка А. М. Коллонтай с видом хозяйки прогуливалась в ее саду и в ее горностаевом манто!

В середине лета 1917 года Кшесинская вместе с сыном Владимиром уехала из Петрограда в Кисловодск, где ее ждал Андрей Владимирович. С Сергеем Михайловичем они расстались на перроне вокзала со слезами на глазах. Однако и на юге России не было спокойно, Матильде пришлось испытать немало превратностей.

Она все выдержала, все вынесла. В 1918 году пережила убийство своего обожателя, «верного рыцаря» Сергея Михайловича, потерю многих других людей, с кем связана была многими обстоятельствами своей бурной и яркой жизни.

На закате дней ей не раз являлся сон: как она, еще совсем молодая дебютантка, с трепетным волнением ждет прихода в балетное училище царской семьи, как они появляются в конце бесконечно длинного коридора и идут навстречу: Император Александр III, Императрица Мария Федоровна и Цесаревич, несравненный Ники. Его помнила всегда, «выражение и тепло Его глаз ни с чем сравнить не могла».

Все, что произошло в ее долгой жизни потом, все что имела, чем дорожила, всем готова была пожертвовать, чтобы еще хоть раз, перед смертью, наяву увидеть и ощутить то, что давным-давно ушло, но не оставило, что нетленным воспоминанием навеки запечатлелось в сердце женщины – образ первой любви.

…Умерла в декабре 1971 года в Париже. Похоронена на русском кладбище Сент-Женевьев-де-Буа, рядом со своим мужем Великим князем Андреем Владимировичем (1879–1956).

Передавали как верное, что влюбленные давно уже тайно встречались, что они даже вынашивали план побега за границу, где собирались обвенчаться. Существовали ли подобные намерения в действительности или это лишь плод богатого светского воображения, – сложно сказать, но Царь Николай II и вдовствующая Императрица Мария Федоровна отнеслись к ним чрезвычайно серьезно.

С Михаилом состоялся разговор, но он ничего толком не прояснил. Сказал лишь, что «любит Дину» и что без нее «ему скучно». Даже из этих путаных слов нетрудно было заключить, что Михаил «увлечен выше всякой меры». Николай II счел необходимым взять с брата слово, что тот не сделает «недопустимого». Михаил обещал, однако затем прислал Императору письмо, где просил ни больше ни меньше о разрешении… жениться на Коссиковской. Монарх был обескуражен и послал матери письмо, где, во‑первых, заверил, что «никогда не даст своего согласия», а, во‑вторых, просил матушку помочь «удержать его».

Мария Федоровна чрезвычайно взволновала вся эта история. Зная младшего сына, она не очень полагалась на его «слово», не сомневаясь, что тот слишком мягкохарактерный. Если около него окажется сильная женщина, то она быстро добьется всего, и все слова, даже самые торжественные, окажутся выброшенными на ветер.

Почти весь 1906 год царские родственники пытались образумить Михаила. После одной из таких «душеспасительных бесед» сестра Ксения записала в дневнике 16 августа: «Говорила с Мишей. Просто отчаяние, он твердо стоит на своем, и никакие доводы больше не помогают. Говорит, что потерял всякое чувство сожаления, привязанности и только хочет одного!»

Прошло еще несколько месяцев, прежде чем эта история разрешилась к удовлетворению царской родни. Михаил был отправлен за границу с надежной свитой, а Дину Коссиковскую попросили оставить столицу.

Казалось бы, что теперь Марии Федоровне и Императору можно было вздохнуть свободно. Но это оказалось лишь кратковременной передышкой. Впереди их ждало еще большее потрясение. Если «первый тайм» в борьбе за свое личное счастье Михаил проиграл, то во втором – оказался победителем…

Вскоре после того, как брат Царя расстался с Коссиковской, на его жизненном пути встретилась новая «пассия». Это была дочь адвоката Наталья Сергеевна Шереметевская (1880–1952). Она родилась в дачном поселке Перово под Москвой, в 1902 году вышла замуж за представителя известной купеческой семьи Сергея Ивановича Мамонтова, от которого родила дочь Наталью. Брак этот оказался недолгим, в 1905 году она добилась развода. Связи отца в адвокатуре Москвы помогли без особых помех сладить разводное дело.

В том же году Наталья Сергеевна вышла замуж за поручика Владимира Владимировича Вульферта, служившего в лейб-гвардии Кирасирском полку. Дочь адвоката стала полноправной «полковой дамой». В том же Гвардейском подразделении служил и Великий князь Михаил Александрович, что предопределило неизбежность встреч на полковых праздниках и вечерах.

В 1908 году у двадцативосьмилетней замужней красавицы и тридцатилетнего князя-холостяка начался флирт, очень быстро переросший в бурный роман. Дело это было неслыханное. Согласно неписаному, но непререкаемому кодексу офицерской чести, никто из офицеров не мог заводить «шашни» с женой своего товарища.

Связь Вульферт с Михаилом ломала давнюю традицию. Сам поручик Вульферт относился к адюльтеру супруги довольно безразлично, но многие другие реагировали совсем иначе. В связи с тем, что августейшим покровителем «синих кирасир» была вдовствующая Императрица Мария Федоровна, вся эта история очень быстро получила скандальный резонанс.

Старший полковник Кирасирского полка Э.Н фон Шведер собрал закрытое собрание офицеров, своего рода суд чести, на котором оповестил об «ужасном происшествии» в полку. Оказалось, что поручик Хан-Эриванский, «находясь в Петербурге, позволил себе показаться в ложе театра в небольшой компании, среди которой находилась некая известная вам дама. Дама, которая в свое время своими поступками бросила тень на наш полк и которая, как всем хорошо известно, навлекла на полк неудовольствие нашего Августейшего Шефа – обожаемой нами Императрицы.

Казалось бы, – продолжал гневные обличения полковник, – этого уже самого по себе совершенно достаточно для того, чтобы офицеры раз и навсегда порвали всякие отношения с этой особой, очернившей полк». В поступке молодого поручика командир узрел покушение на «незыблемые устои» и сообщил, что Хан-Эриванскому предложено в двадцать четыре часа подать рапорт об увольнении в запас.

Все знали, о какой таинственной даме идет речь. Естественно, что имя Великого князя нигде официально не упоминалось, общение же с его возлюбленной становилось если и не преступлением, то все же явлением предосудительным. Шереметьевская-Мамонтова-Вульферт стала изгоем, с ней прекратили всякое общение даже те, кто и не входил в число «полковых дам».

Влюбленные же жили в своем мире, в мире восторга и обожания. Все остальное было лишь фоном и не имело для них большого значения. Для Михаила вообще Наташа стала смыслом существования. Когда они не виделись, а такое случалось нередко, то посылали друг другу бесконечное число телеграмм и любвеобильных посланий.

«Моя дорогая, прекрасная Наташа, нет таких слов, которыми я мог бы поблагодарить тебя за все, что ты даешь мне. Не печалься, с помощью Господа Бога мы очень скоро встретимся. Пожалуйста, всегда верь мне и в мою самую нежную любовь к тебе, моя дорогая, самая дорогая звездочка, которую я никогда, никогда не брошу. Я обнимаю тебя и всю целую. Пожалуйста, поверь мне, я весь твой. Миша».

Влюбленные были уверены, что Всевышний на их стороне. Родственники же придерживались прямо противоположного мнения.

Мария Федоровна не просто высказывала неудовольствие офицерскому начальству подшефного полка. Ее не столько расстраивала предосудительная связь, сколько возможные брачные последствия. Своим женским сердцем она чувствовала большую опасность со стороны нового Мишиного увлечения и старалась, чтобы тот имел как можно меньше свободного времени и уж точно без контроля долго не оставался.

Уследить за великовозрастным сынком было практически невозможно. Мать это понимала и все время напоминала ему о династическом долге. В феврале 1910 года писала Михаилу:

«Ты должен подавать всем хороший пример и никогда не забывать, что ты сын своего Отца. Это только из-за любви к тебе, мой дорогой Миша, я пишу эти слова, а не для того, чтобы огорчить тебя. Но иногда я так беспокоюсь за твое будущее и боюсь, что по причине своего доброго сердца ты позволяешь втягивать себя в какие-то бесполезные истории, и тогда ты кажешься не таким, какой ты на самом деле. Я прошу у Бога, чтобы Он сохранил тебя и управлял тобой и чтобы Он сохранил в тебе веру в Него».

Матушку свою Михаил весьма чтил, послания ее читал с большим вниманием, но поступал так, как подсказывало ему сердце и как… просила его Наташа. В то время как он получил выше процитированное письмо от Марии Федоровны, он уже знал, что его возлюбленная в «интересном положении» и через несколько месяцев должна будет разрешиться от бремени.

Великий Князь Михаил Александрович и Наталья Сергеевна Брасова (урожденная Шереметьевская, по первому мужу Мамонтова, по второму мужу Вульферт, по третьему мужу Брасова).

Ок. 1912

Он не сомневался, что это его ребенок. Пикантность ситуации состояла в том, что будущая мать была замужем, а стало быть, и ребенок юридически никакого отношения к нему иметь не будет. Наташа рыдала, Михаил ее успокаивал как мог. Он готов был признать свое отцовство, но для этого надо было Наташе получить развод. Чтобы официально возбудить вопрос, о том не могло быть и речи. Подобная огласка привела бы к грандиозному публичному скандалу, который его возлюбленная, уже проходившая «чистилище развода», как она твердо заявила, «не вынесет». Оставался один путь: обратиться к брату-Царю и просить его содействия.

Михаил прекрасно понимал, что стоит ему лишь заикнуться о намерении жениться на Наташе, как он тут же получит твердый и решительный отказ во всех своих просьбах. Поэтому он решил лишь просить о разводе, с целью «принять участие в воспитании своего ребенка».

29 марта 1910 он отправил Николаю II письмо, где заявлял: «Дорогой Ники! Если хочешь сделать меня счастливым и успокоить меня, исполни мою просьбу. Как я Тебе уже говорил последний раз, что видел Тебя, в июле месяце от меня у Наталии Сергеевны Вульферт родится ребенок, а потому я теперь же обязан позаботиться, чтобы к тому времени окончился ее развод, так как я не могу допустить, чтобы на моего ребенка имел какие-либо права ее муж – поручик Вульферт». Брат очень просил Царя помочь, и уверял, что «жениться на ней я намерения не имею».

Николай II оказался в сложном положении. Он испытывал нежные родственные чувства к своему брату, любил его за честность, прямоту, веселый нрав. Однако Император не был настольно наивным, чтобы не понимать, что как только «дама сердца» окажется свободной, то угроза мезальянса станет вполне реальной. Монарх тяжело пережил два громких династических скандала, случившихся во время его царствования: женитьбу дяди Павла в 1902 году и брак в 1905 году его кузена Кирилла. А теперь вот еще и Миша!

Будучи по природе своей человеком искренним, преисполненным чувством долга, Царь полагал, что, если Миша даст «честное слово» не идти под венец с разводкой[72], этого будет достаточно. Михаил Александрович такое слово дал, и Царь успокоился. Расторжение брака оформили быстро и без лишнего шума. Бывший муж Вульферт в виде отступного получил кругленькую сумму в 200 тыс. рублей.

24 июля 1910 года Наталья Шереметевская родила в Москве сына, который получил имя Георгий. Вполне понятно, что никто из царской родни поздравлений Михаилу не приносил, да тому этого и не требовалось. Он был счастлив, как, наверное, никогда не был раньше. У него теперь есть семья. Есть сын!

Рождение ребенка поставило перед отцом новую проблему. Надо было узаконить его статус. Ведь он появился на свет как незаконнорожденный, а подобные дети никаких общественных прав не имели. Николай II оказал милость: мальчику было позволено носить отчество «Михайлович», пожалованы дворянские права, а матери и сыну присвоена фамилия «Брасовы» – по названию имения в Орловской губернии, принадлежавшего Михаилу Александровичу.

Больше всех эту историю переживала Мария Федоровна, видя, как безумно сын влюблен. Заниматься внушениями было поздно, да и бесполезно. Она лишь время от времени напоминала ему о долге, но с какого-то времени начала замечать, что Мишу эти наставления начали нервировать. То был плохой знак. Императрица-мать предчувствовала, что подобная «липучая» особа просто так сына не оставит. Она сделает все, чтобы получить на него законные права.

Такую перспективу прекрасно осознавал и Николай II. Ясно было, что в России незаконное венчание не состоится. Здесь ситуация была под полным контролем властей. Однако влюбленные постоянно ездили за границу, где находились подолгу. Надлежало избежать всяких нежелательных событий и там. Осенью 1911 года появилась информация, что Михаил Александрович высказал такое намерение.

За границу был командирован жандармский генерал А. В. Герасимов (1861–1944), получивший полномочия предупредить русские православные духовные миссии о том, чтобы священники не совершали обряда венчания великого князя Михаила.

6 сентября 1911 года русское Министерство иностранных дел разослало своим представителям за границей секретный циркуляр, в котором говорилось: «Податель настоящего генерал-майор Корпуса жандармов Александр Васильевич Герасимов направлен Его Императорским Величеством за границу с поручением принять все возможные меры для предотвращения женитьбы великого князя Михаила за границей на госпоже Брасовой». Усилиями мощной имперской государственной машины в тот год бракосочетания удалось избежать. Но минул всего год, и то, чего так опасались в императорской семье, случилось.

Осенью 1912 года Михаил и Брасова в очередной раз отправились за границу. Административная машина была опять начеку. Однако в этот раз влюбленным удалось обыграть «недремлющее око» империи. Они обвенчались 17 октября в столице Австрии Вене в сербской православной церкви Святого Саввы.

Полицейский агент доносил начальству в Петербурге: «Во время предшествовавших пребываний Великого князя Михаила Александровича за границей агенты заграничной агентуры во время поездок Его Императорского Высочества на автомобиле повсюду сопровождали Великого князя на особом моторе. В нынешней же выезд Великого князя за границу командированный для ведения охраны старший агент Бинт получил в Берлине от генерал-майора Герасимова распоряжение при поездках Великого князя на автомобиле не сопровождать Его Императорское Высочество…

Не сопровождая Великого князя в его поездке на автомобиле, охрана ничего узнать не могла, ибо направление и цель поездки оставались законспирированными от самых близких лиц».

Должностные лица получили нагоняй, но дело было сделало: царский брат женился на дважды разведенной женщине. Об этом событии Михаил послал письма матери и брату.

Николай II был вне себя от возмущения и в письме к матери от 7 ноября 1912 года выплеснул накопившиеся чувства: «Я собирался написать тебе по поводу нового горя, случившегося в нашей семье и вот ты уже узнала об этой отвратительной новости… Между Мною и им сейчас все кончено, потому что он нарушил свое слово. Сколько раз Он сам мне говорил, не Я его просил, а он сам давал слово, на ней не женится. И я Ему безгранично верил!..

Ему дела нет ни до твоего горя, ни до нашего горя, ни до скандала, который это событие произведет в России. И в то же время, когда все говорят о войне, за несколько месяцев до юбилея дома Романовых!!! Стыдно становится и тяжело».

Через несколько дней уже более спокойно продолжал: «Бедный Миша очевидно стал на время невменяемым, он думает и мыслит, как она прикажет, и спорить с ним совершенно напрасно… Она не только читает, но и снимает копии с телеграмм, писем и записок, показывает своим и затем хранит все это в Москве вместе с деньгами. Это такая хитрая и злая бестия, что противно о ней говорить».

Марию Федоровну, находившуюся в Дании, «отвратительная новость» повергла в состояние отчаяния. Ей было жалко Мишу, себя, Ники, династию, Россию. Ей было стыдно. Такого стыда она за всю свою долгую жизнь еще не переживала.

В письме сыну Николаю восклицала: «Даже не верится, и не понимаю, что я пишу, так это невыразимо отвратительно во всех отношениях и меня совершенно убивает! Я только об одном прошу, чтобы это осталось в секрете, чтобы не было еще нового скандала… Я думаю, что это единственное, что можно теперь делать, иначе я уже больше не покажусь, такой позор и срам!»

Скрыть же брак брата Царя не было никакой возможности. Пришлось ограничиться известными «мерами воздействия». Михаилу Александровичу воспретили въезд в Россию, уволили со службы, лишили званий, а над его имуществом учредили опеку. Первоначально Михаил с семьей поселился на юге Франции, затем они переехали в Англию, где арендовали большое поместье. Денег у царского сына и брата было достаточно, и он мог обеспечить семье богатое существование.

После почти годичного перерыва летом 1913 года в Лондоне Мария Федоровна встретилась с неразумным сыном. Николаю II сообщала: «Миша приехал в Лондон и оставался несколько дней с нами. Хотя первая встреча была тяжелая, мы оба были смущены, что более чем понятно. Я была счастлива увидеть, что он остался таким, каким он всегда был: милый, добрый и даже более ласковый, чем когда-либо. Мы очень откровенно говорили обо всем и все было так хорошо и мирно; ни одного горького слова не было произнесено, так что мне на душе стало легче первый раз после всех перенесенных мучений, и он видимо чувствовал тоже самое и даже писал об этом и благодарил меня за мою доброту. Бедный Миша! Ужас как грустно думать, что он, такой милый и честный, попал в такие когти, потому что она никогда его не отпустит от себя. Моя единственная надежда, что она ему этим надоест, дай Бог!»

В конце июля 1914 года, вскоре после начала Первой мировой войны, брат Императора был прощен и вернулся в Россию. Сердечные отношения между ним и Монархом восстановились.

Брак его признали, сын в 1915 году получил титул графа. (В различных сочинениях нередко графский титул приписывают и жене Михаила, однако Наталья Сергеевна такого титула не получала.) Миша оставался своим в царской семье, но его супругу так ни разу при Дворе и не приняли.

В России семья Михаила проживала главным образом в Гатчине. Иногда «мадам Брасова» совершала наезды в столицу, где она была завсегдатаем дорогих ювелирных и антикварных салонов. В одном из таких заведений в феврале 1916 года ее увидел французский посол Морис Палеолог, оставившей о том красочное описание в дневнике.

«Она прелестна. Ее туалет свидетельствует о простом, индивидуальном и утонченном вкусе. Из-под расстегнутой шиншилловой шубки видно платье из серебристо-серого шелка, отделанное кружевами. Шапочка светлого меха очень идет к ее пепельным волосам. Выражение лица гордое и чистое; черты прелестны; глаза бархатистые. На шее, при свете зажженной люстры, сверкает ожерелье из чудного жемчуга. С большим вниманием разглядывает она каждую гравюру; иногда она от напряжения мигает и приближает лицо к гравюре. По временам она наклоняется направо, где около нее поставлена табуретка с другой папкой гравюр. Малейшее ее движение отдает медленной, волнистой, нежнейшей грацией».

Между тем время «шиншилловых шубок», драгоценностей, придворного этикета и династической субординации подходило к концу.

2 марта 1917 года Николай II отрекся от престола в пользу брата Михаила. В соответствии с «буквой закона» Михаил, состоявший в морганатическом браке, венценосцем быть не мог.

Однако Николай II оказался в столь безвыходном положении, что было уже не до правовых нюансов. Ситуация же в стране сложилась столь острая, что о воцарении нового Монарха уже не могло быть и речи.

Михаил Александрович после обсуждения положения с некоторыми близкими людьми и общественными деятелями «братский дар» так и не принял, передав вопрос о форме правления на усмотрение Учредительного собрания.

Так как Михаил царскую клятву не давал, то правителем не был ни одного часа, хотя иногда его называют таковым под именем Михаила II.

Подписав свой отказ, Михаил удался в Гатчину. Там он с женой и двумя детьми (дочь Наталью он тоже считал своей) вел тихий образ жизни, который разнообразили лишь прогулки на «Роллс-ройсе» и редкие пикники на природе с немногочисленными друзьями дома.

31 июля 1917 года Михаилу было дозволено повидаться с арестованным братом Николаем. Встречу организовал сам всесильный тогда правитель «свободной России» А. Ф. Керенский, который на ней и присутствовал. Наверное, как всегда, боялся, что без него братья тут же организуют «монархический заговор».

Михаила и Николая он не оставил ни на одно мгновение, да и сама эта встреча длилась всего 10 минут. На просьбу Михаила повидаться с детьми Николая II фигляр-правитель ответил резким «нет». Михаил Александрович вышел после свидания со слезами на глазах, а на следующий день до него дошла весть, что семья брата отправлена в Сибирь.

Мария Федоровна, когда узнала о подробностях встречи ее сыновей, искренне возмущалась. В одном из писем заметила: «Как подло и гнусно они действуют, и каким образом они “разрешили” двум братьям проститься! Только десять минут. И ни секунды наедине, да еще в присутствии двух свидетелей. Они даже не могли поговорить, а только увиделись. Можно только удивляться, какими бессердечными могут быть люди!»

Впереди Михаила ждали тяжелые испытания. В конце августа его вместе с супругой заключили под домашний арест. «Наша охрана, – записал Михаил в дневнике, – состоит из 60–70 солдат. Посты размешены за нашим садом и за забором».

Захват власти в Петрограде большевиками первое время не отразился прямо на жизни брата поверженного Царя. Сам Михаил в ноябре явился в Смольный к управляющему делами нового правительства – Совнаркома – В. Д. Бонч-Бруевичу и попросил «узаконить» его положение. Здесь ему была выдана справка о том, что он «может свободно проживать» как гражданин Республики. Однако прошло несколько месяцев, и в конце феврале 1918 года «гражданина Романова» сослали в Пермь. Здесь он прожил почти три месяца.

Большую часть этого времени с ним находилась Наташа. В Перми они занимали несколько комнат в гостинице купца Королёва. (Иногда ошибочно гостиницу называют «Королевскими номерами», хотя правильно – «Королёвскими».) Дети остались у родственников, и Наталье Сергеевне приходилось отлучаться, чтобы обеспечить их безопасность. В конце концов с большим трудом ей удалось достать фальшивые документы и отправить сына Георгия с гувернанткой в Данию. Все-таки там Королем был двоюродный брат мужа (Христиан X), и она полагала, что это обеспечит сыну будущее.

18 мая Брасова в очередной раз покинула Пермь, чтобы добиться разрешения на выезд им с супругом за границу. Хлопоты ее оказались безрезультатными, она уже собиралась возвращаться к Михаилу, как вдруг получила сообщение, что ее супруг ночью якобы был «похищен неизвестными». Она прекрасно знала, что это ложь, так как все время Михаил и его секретарь Джонсон жили под постоянным контролем.

В состоянии крайнего возбуждения, преодолев сопротивление, она просто прорвалась к начальнику петроградский ЧК, известному большевистскому садисту и убийце М. С. Урицкому. Она требовала от того «объяснений». Красный бонза объяснения дал. Он обвинил саму Брасову в том, что это она организовала побег мужа и что «рабоче-крестьянская власть» разоблачит козни «врагов революции».

Брасову тут же арестовали и отправили в тюрьму, где она провела почти десять месяцев. Там она заболела, и ее перевезли в тюремную больницу, откуда ей удалось бежать. Через Киев и Одессу она добралась до Стамбула, а затем перебралась в Англию.

Никаких подробностей о судьбе Михаила она не знала. Не знала и о том, что в ночь с 12 на 13 июня 1918 года отряд местных большевиков осуществил давно намечаемую акцию, как они ее называли, «изъять из обращения» Михаила Александровича. Его вместе с секретарем англичанином Джонсоном вывезли в экипажах на окраину Перми, где и расстреляли. Тела же убитых сожгли.

Наталья Сергеевна Брасова (урожденная Шереметьевская).

Из фотоархива великого князя Михаила Александровича и его супруги. 1912–1914

Оказавшейся за границей Брасовой пришлось непросто. Она надеялась на помощь могущественных родственников мужа, особенно кузена его английского Короля Георга V. Но очень скоро поняла, что здесь рассчитывать ей не на что.

Ей не только никто из европейской родни не собирался помогать, но с ней не желали даже встречаться. Чурались ее и русские родственники, те из Романовых, кому удалось вырваться из России.

Первые годы Наталья Сергеевна не испытывала сильных материальных затруднений. Сохранились кое-какие деньги на счетах в банках. К тому же ей удалось вывести коллекцию изумительных драгоценностей, продажа от которых стала главным доходом несчастной вдовы. Но все имеет свой срок.

Бриллианты кончились, наступило время бедности, а затем и полной нищеты. Но еще раньше ее настигло новое горе: не дожив двух дней до двадцати одного года, в автомобильной аварии на юге Франции погиб ее сын Георгий. Случилось это летом 1931 года.

Последние годы своей жизни Брасова провела в Париже. Некогда томная красавица превратилась в страшную полубезумную старуху, которая скандалила за каждый грош с хозяевами третьеразрядных меблированных комнат, с бакалейщиками и мусорщиками. Ее горькая жизнь завершилась на больничной койке в приюте для неимущих 26 января 1952 года.

Великий князь и его новотитулованная супруга (к этому времени она получила в Германии титул графини Гогенфельзен) ликовали, надеясь теперь вернуться в Россию. Павел решил, что опала миновала, и даже обратился к царю с просьбой «узаконить брак», чтобы «положение его детей не было фальшивым». К этому времени, помимо сына Владимира, у них родилась дочь Ирина (1903–1990). В ноябре 1905 года появилась дочь Наталья (1905–1981).

Однако вскоре после похорон великого князя Сергея в Париж пришло известие, что Павлу запрещено вместе с женой появляться на публике. Объясняя мотивы своего решения, Император писал Павлу Александровичу: «Во всяком случае за мною остается право решения вопроса о времени, когда тебе разрешено будет приехать сюда с женою. Ты должен терпеливо ожидать, не забегая вперед. Позволив тебе приезжать в Россию от времени к времени, я желал этим дать утешение твоим детям видеться с тобою. Они потеряли в дяде Сергее, в сущности, второго отца. Не забудь, что ты покинул их для личного своего счастья».

Великий князь воспринял это как оскорбление и отказался появляться на родине без жены. Он просил своих братьев Владимира и Алексея оказать содействие и добиться от царя угодного решения – признать брак. Николай II оставался непреклонным. Своему дяде великому князю Алексею Александровичу он разъяснил мотивы своего отказа.

«Я смотрю на этот брак, как на поступок человека, который желал показать всем, что любимая им женщина – есть его жена, а не любовница. Желая дать новое имя сыну ее Пистолькорсу, он этим самым поднимает восьмилетнее прошлое, что в особенности неудобно по отношению к его детям от покойной Аликс. Они в таком возрасте, что скоро могут понять, какого рода отношения существовали между их отцом и его женою. Не думаю, чтобы это способствовало сближению их с ним. Репутация жены, восстановленная законным браком, опять поколеблется, благодаря подчеркиванию прошедшего. Наконец, совершенно естественно ребенку оставаться при матери и продолжать носить фамилию первого мужа. Вот те причины, которые заставляют меня не соглашаться на просьбу дяди Павла».

Шли годы, а в настроении Монарха ничего не менялось. В 1908 году возникла щекотливая ситуация. Дочь Павла великая княжна Мария в апреле того года выходила замуж на сына шведского короля Густава V Карла-Вильгельма-Людвига герцога Зюдерманландкого. Первоначально отец категорически отказался появляться на свадьбе без жены, но затем все-таки приехал и был лишь на акте венчания. Большинство остальных праздничных церемоний он проигнорировал.

Лишь через десять лет после брака Павлу было разрешено вернуться в Россию. Он был восстановлен на службе. Ему были возвращены звания. В 1914 году Павел и Ольга Валерьяновна построили в Царском Селе огромный дворец, обставленный изысканной мебелью в стиле Людовика XV, украшенный дорогими французскими гобеленами и картинами. Хозяйка стала здесь давать светские приемы.

Однако полного удовлетворения у «мадам» все-таки не было. Она хотела заиметь княжеский титул, стать «светлостью» и превратиться в полноправного члена императорской фамилии, войти в круг избранных, окружавших Императора. Неуемное честолюбие не давало Ольге Валерьяновне покоя. Она жаждала добиться приема во дворце, что означало окончательное признание.

Однако Императрица Александра Федоровна не желала видеть новоявленную родственницу, считая ее одной из главных возмутительниц спокойствия в среде Романовых, женщиной, «окрутившей бедного Павла».

Для графини отказ от аудиенции был настоящей драмой. Она была безутешна. Что же делать? Как вымолить признание? Однако неожиданно удача оказалась совсем рядом! Сестра графини, Любовь Валерьяновна Головина, и ее дочь Мария Евгеньевна («Муня»)[74] являлись преданными поклонницами старца Григория Распутина[75], принадлежали к числу самых близких ему людей. Они-то и предложили Лёле свести ее с этим человеком, для которого «открыты душа царя и царицы» и который «может совершать невозможное».

За исключением венценосцев, у Распутина среди Романовых не было сторонников, и графиня Гогенфельзен, пойдя на эту встречу, рисковала своей репутацией. Но другого выхода Ольга Валерьяновна не видела. Ее любимым девизом было: «Женщины возражений и поражений не признают!» Это было ее кредо, которым руководствовалась всю жизнь.

Графиня была человеком решительным и не боялась сплетен: за свою жизнь она к ним привыкла. В конце января 1914 года состоялась знаменательная встреча, которую она так описала в дневнике:

«Утром пришел Беби (ее сын Александр Пистолькорс. – А. Б.) и мы должны были идти гулять, но по телефону Муни должны были сейчас пойти к Григорию Ефимовичу. Впечатление странное, но чарующее. Он меня целовал, прижимал к сердцу, «тяжко полюбил» и обещал, что все сделает “у мамы” (Императрица), хотя “она строптивая”».

Графиня воспрянула духом, но вскоре «чарующее впечатление» было омрачено «дурной и тяжелой сценой», или, проще говоря, скандалом, который ей устроил великий князь Павел Александрович, узнав об этом знакомстве. Он наотрез отказался встречаться с Григорием, о чем тот просил, «чтобы все окончательно устроить».

Однако сестра Люба и ее дочь Муня продолжали уверять: «отец Григорий» обязательно поможет, тем более что к графине у него возникла большая симпатия. Невзирая на возражения мужа, она втайне от него через несколько дней после первой встречи опять виделась с Распутиным. Произошло это накануне его поездки в Царское Село, где он обещал «просить там за нее».

На следующий день после долгожданного визита, 3 февраля 1914 года, в девять часов утра (небывало раннее время для аристократки) она примчалась к Распутину, чтобы узнать подробности. Известия были обескураживающими: «Он с грустным и ласковым видом мне сообщил, что ничего не добился! В глазах Императрицы я все та же интриганка, желающая играть роль и одурачивающая даже его, Григория Ефимовича! Он говорил с 8 до 12 часов и что слова его и Ани (Вырубовой. – А. Б.) сильно продвинули дело».

Хотя надежда оставалась, но она куда-то отодвигалась. Пока же по существу ничего не менялось. Еще через неделю она увиделась с Распутиным в доме своей сестры, и эта встреча вообще произвела на нее гнетущее впечатление: «Григорий Ефимович заперся со мною в любимой спальне, и я ничего не понимаю. Говорил, что любит меня так, что ни о чем другом думать не может, целовал меня, обнимал, и мой глаз не мог не заметить его волнение. Взял у меня по секрету 200 рублей! Господи, что это за люди!»

Потрясение графини можно понять. Какой-то мужик ее обнимает, целует, объясняется в любви, а затем берет деньги! Господи, неужели все эти унижения не будут вознаграждены?

Вскоре она вместе с мужем отправилась на два месяца в Париж, где отдыхала от переживаний на родине. Когда в мае они вернулись в Петербург, то мечты графини стали осуществляться. Однако вряд ли тут определяющую роль сыграл Распутин. За Павла и его жену просили их родственники и некоторые влиятельные сановники, в числе которых были великие князья Дмитрий Павлович[76], Кирилл Владимирович[77], а также министр юстиции И. Г. Щегловитов.

Первой ее приняла вдовствующая Императрица, а затем, 5 июня 1914 года, – Александра Федоровна, которая, по наблюдению графини, «сначала волновалась и дышала тяжело, потом оправилась и мы говорили обо всем».

В 1915 году Ольга Валерьяновна получила титул княгини Палей. Двадцатилетняя борьба не прошла даром. К своим пятидесяти годам она добилась того, чего так давно и так страстно желала. Однако долго наслаждаться своим полным счастьем ей не пришлось.

После крушения монархии в 1917 году началась полоса жестоких испытаний. Арестовали мужа, а затем сына Владимира. После прихода осенью 1917 года к власти красных к ней только черные вести и поступали. Летом 1918 года в Алапаевске на Урале расстреляли сына.

Муж томился в Петропавловской крепости, и жена старалась сделать все для его спасения. Она оставалась в Петрограде в самые жестокие недели красного террора, надеясь на спасение своего дорого Павла. Девочек переправила в Финляндию, а сама решила не покидать столицы и каждый день часами смотрела на мрачные стены крепости, пытаясь представить, как там ее любимый. Она передавала посылки, записки, но так и не была уверена, получил ли Павел хоть что-нибудь.

Княгиня давно лишилась своего великолепного дворца, реквизированного «именем народа», и скиталась по знакомым, ночевала и просто у случайных людей. Она готова была все вынести, все выдержать, лишь бы спасти Павла. Но ничего не получалось. Женская преданность и любовь не могли унять общественной стихии.

В январе 1919 года она узнала страшное: Павла расстреляли. Лишь только тогда, с большим трудом, через болота и леса ей удалось пробраться в Финляндию и там увидеть своих дочерей.

Сохранилось ее письмо от 6 сентября 1919 года, которое она отправила из Финляндии своей знакомой княжне Марии Васильчиковой, где немало рассказала о своих мытарствах:

«Вы знаете, что всю мою жизнь – в течение 26 лет – я просто обожала Великого Князя со всей женской нежностью; в том же, что касается нашего мальчика, это была наша радость, наша гордость; такой он был хороший, способный и добрый! Во всей этой жуткой печали для меня лишь один луч утешения, что мой любимый Великий Князь не знал о страданиях мальчика. Я же покинула Петроград 10 января, после отвратительного и подлого убийства четырех Великих Князей. Меня больше ничего там не удерживало, а обе малышки уже с мучительным беспокойством ждали нас в Финляндии…

Вы спрашиваете у меня, дорогая, где находится могила Великого Князя! Увы! Именно из-за этого я нахожусь в двух шагах от границы. Они все четверо были расстреляны в Петропавловской крепости (вместе с 10 или 12 злоумышленниками, казненными в то же время) во рву, и сверх навалили дрова! Вот уже 8 месяцев я жду освобождения Петрограда от палачей, которые его угнетают, чтобы явиться туда и похоронить тело моего любимого по-христиански… Если Петроград будет однажды освобожден, я одна взойду на эту Голгофу. Эксгумация, захоронение, приход в наш чудесный дом в Царском (мое сердце сильно бьется при одной мысли об этом). А если бы была возможность, то привезти с Урала тело моего мальчика, объединить их в общей могиле и приготовить себе самой место между ними!»

Княгине не суждено было дождаться второго возвращения в Россию. В ноябре 1929 года она скончалась в Париже и была похоронена на кладбище Коломб.