Серия «Невероятные миры Фриды Нильсон»

На русском языке публикуется впервые

У меня есть младший брат. Зовут его Мортимер, ему восемь лет. У него светлые волосы, синие глаза, а на одной щеке ямочка. Он кажется мне лучшим братом в мире, но это просто потому, что я очень его люблю. Иногда он бывает противным, но я всё равно его люблю. А меня зовут Самуэль. Мне одиннадцать лет, и волосы у меня тёмные. Мне кажется, вид у меня самый обычный.

Мы с Мортимером жили у тёти Тюры: она забрала нас к себе, когда наши настоящие родители умерли. Давно это было. Они чем-то заболели — и вот их уже нет на свете. Сначала мы с Мортимером несколько лет жили в приюте. А в один прекрасный день на пороге появилась тётя Тюра, посмотрела на нас своими блёклыми глазами и сказала:

— Теперь, мальчики, вы будете жить со мной.

— А у вас хорошо? — спросил я.

— Коне-е-ечно, — пропела она.

И мы ей поверили.

Стояла весна, светило солнце. Мы шли через весь город в свой новый дом. В канаве росли одуванчики. Мортимер наклонился, сорвал один и протянул тёте Тюре. Стебелёк был коротковат, но Тюра рассмеялась: «Вот спасибо!» И я подумал: какая она добрая. Хорошо, что мы будем жить у неё.

Но после этого дня тётя уже больше не смеялась. Окна её жилища на втором этаже выходили во двор, да и жить там было не так уж хорошо, как обещала Тюра. В этой тёмной, сырой комнатушке у нас с Мортимером даже кровати не было — мы спали на матрасе за дымоходом. На следующий день тётя Тюра объявила, что мы должны научиться работать: если хочешь, чтобы голод не заглядывал к тебе в дом, нечего сидеть сложа руки. И детям работа найдётся.

Тюра зарабатывала тем, что полировала посуду из нейзильбера — «нового серебра». Поначалу кажется, что «новое серебро», наверное, даже красивее, чем простое старое. Но на самом деле нейзильбер этот вроде ненастоящего серебра, его у нас в одной мастерской делают. Клепают обычный кофейник из сплава, а потом опускают в ядовитую жижу посеребрить. На кофейнике остаётся серебристый налёт, который выглядит как настоящее серебро. Но на самом деле это просто металлический кофейник в нарядной одёжке.

Как бы то ни было, Тюра была полировщицей в этой «серебряной» мастерской. Каждое утро она приносила оттуда посеребрённую утварь, на которую следовало навести блеск. Вечером Тюра относила в мастерскую готовые вещи. И чем больше она успевала сделать, тем лучше ей платили. Этому же ремеслу предстояло научиться и нам с Мортимером.

Тюра зажимала коленями пепельницу и объясняла, как её полировать. Сначала надраиваешь узенькой щёткой с деревянной ручкой. Потом берёшь маленький кровавик, тоже на ручке, и так же усердно трёшь им, пока пепельница не заблестит. А тереть надо очень упорно. «Новое серебро» так просто не отполируешь.

— На одну вещь уходит много часов, — сказала Тюра и сунула пепельницу мне в руки, а Мортимеру вручила сахарницу. — А теперь постарайтесь как следует.

И мы стали полировать посуду.

С того самого дня мы с младшим братом с утра до вечера надраивали пепельницы, сахарницы, кастрюли и кофейники. Мы зажимали их коленями и тёрли так, что руки болели и глаза слезились от тусклого света. Ногти у нас лопались, а от едких паров полироли кружилась голова. Прошёл год, другой, мы выбивались из сил, но мастерская лишь извергала всё новые и новые вещи, которые следовало познакомить со щёткой и кровавиком, и конца этому не было.

Иногда — когда мы с Мортимером корпели над очередной сахарницей — со двора до нас доносились детские голоса. Другие ребята играли, смеялись, окликали друг друга. Когда Мортимер слышал их, то становился очень серьёзным. Как будто слышал что-то из другого мира, полного загадок и тайн. Если Тюра выходила на улицу — за дровами или в уборную, — мы с Мортимером сразу бросались к окну, чтобы хоть одним глазком посмотреть на ребят во дворе.

Мы только одним глазком, говорил я. Да, соглашался Мортимер и кивал светловолосой головкой. Но мы почти всегда забывали о времени. Тут-то и являлась Тюра, злая, мечущая громы и молнии из-за того, что мы не надраиваем посуду. Порой ей случалось рассвирепеть так, что она доставала из-за комода мерзкую узловатую палку и отвешивала мне удар. Раз я старший, говорила она, то мне и следить, чтобы мы работали. От удара, конечно, было больно, но пусть, думал я, лишь бы она не напустилась на Мортимера. Я всегда думал, что если она когда-нибудь ударит моего брата, то я вырву палку у неё из рук и побью её саму. Буду бить, пока не лопнет кожа, пока не покажется кровь, пока тётка, рыдая, не скорчится на полу!

Вы, может, скажете, что я скверный человек, раз у меня такие мысли. Не знаю. Знаю только, что очень люблю своего брата. Если бы кто-нибудь стал его обижать, я бы не сдержался. И ещё мне казалось несправедливым, что он целыми днями должен работать не покладая рук. Пусть бы он играл хоть иногда. По вечерам, когда с посудой бывало покончено, мы с Мортимером так уставали, что просто валились на матрас. Лежали там, в углу, прижавшись друг к другу, и я шептал ему:

— А давай как будто мы ужасно устали.

— Давай, — отвечал он.

— Потому что весь день играли, — говорил я. — Играли с самого утра.

— Да!

— И так заигрались, что забыли отдохнуть.

— Да, здорово было. Я устал и хочу спать. А завтра опять побегу на улицу.

— Спокойной ночи, Мортимер.

— Спокойной ночи.

И он засыпал. А я ещё какое-то время лежал без сна, глядя в окно. Смотрел в небо, на белую луну, и думал о чём хотел. Я мало что помнил из того времени. Из времени, которое было до тёти Тюры, до приюта. Помню только две вещи.

Первое — что у нас были другие имена. Не Самуэль и Мортимер. Нас звали Сем и Иммер. Хотя, когда мы стали жить у тёти Тюры, она сказала, что это не так. Что нас всегда звали Самуэль и Мортимер, а Семом и Иммером нас, наверное, кто-то прозвал. Потом тётя Тюра наложила запрет на прежние имена. Не надо цепляться за прошлое, говорила она, тем более что эти имена ненастоящие.

Но я всё равно думал, что Сем и Иммер — наши настоящие имена. Как будто так зовут двух мальчиков, которые всамделишные мы! Мы просто изображаем Самуэля и Мортимера, чтобы тётя Тюра не разозлилась.

Второе, что я помню, — это как я сидел на кухне у кого-то на коленях, и этим кем-то, наверное, была моя мама. Я не помню её лица, зато помню, как она говорила мне:

— Ты живёшь у меня в сердце.

Я спрашивал:

— Твоё сердце — это дом?

— Да, — отвечала она, — красный домик, и в нём две комнаты. Иммер тоже там живёт.

Я прижимался ухом к её груди и слушал:

— Там что-то громко стучит!

И она, смеясь, объясняла:

— Сем и Иммер прыгают на кровати.

Как часто я вспоминал эти слова! И как часто мне хотелось в домик, где мы когда-то жили. Хотелось сильно, до боли. Каждый день я страшно уставал, но иногда по нескольку часов не мог уснуть. Всё плакал и плакал, потому что не жить нам больше в том красном домике. Мы теперь живём у злой тётки Тюры в уродливом доме из серого камня. А ведь тот красный домик — наш настоящий дом, так же как Сем и Иммер — наши настоящие имена.

Однажды — это было не так уж давно — я плакал и случайно разбудил Мортимера.

— Ты чего плачешь? — спросил он.

— Мне грустно.

— Почему?

— Потому что мы с тобой живём у тётки Тюры. Потому что нам нельзя играть. А ещё потому, что мне нельзя называть тебя Иммером.

— А почему ты хочешь называть меня Иммером?

Я сел на матрасе. Луна светила холодно, меня пробрала дрожь. Я знал, что Мортимер, когда мама с папой умерли, был очень маленьким и ничего не помнит. В ту ночь именно это показалось мне ужасным. Что воспоминания есть только у меня. А вдруг я всё забуду? Потому что если тебе не с кем разделить воспоминания, то откуда тебе знать, что они настоящие?

— Слушай меня, — сказал я и обнял Мортимера. — На самом деле тебя зовут не Мортимер. Тебя зовут Иммер. А меня Сем. Понимаешь? Так нас называли мама с папой. Когда мы ещё жили в красном домике. И целыми днями играли.

— Правда?

— Правда.

Может, я и приврал немного, потому что не помнил в точности, как всё было в то далёкое время. Я просто чувствовал, что, когда мы жили в красном домике, каждый день был счастливым днём.

— Но, — продолжал я, — эти имена нельзя произносить вслух. Мы о них можем только думать. Так решила тётя Тюра.

— Почему она так решила?

— Она думает, что это ненастоящие имена, — объяснил я. — Но мы-то с тобой всё знаем.

Он кивнул.

— Дай честное слово, — попросил я, — что никогда не забудешь, как тебя зовут.

— Честное слово.

Тогда я ещё раз крепко обнял братика в холодном свете луны, ткнулся носом в его светлые пушистые волосы и сказал:

— Мы всегда будем друг другу лучшими друзьями, правда?

И Мортимер ответил:

— Всегда.

Так всё и началось. Из-за наших настоящих имён. Не напомни я Мортимеру, что на самом деле его зовут Иммер, мне и рассказывать сейчас было бы не о чем: ничего бы просто не произошло. Не знаю, поверите ли вы моей истории, потому что приключение вышло удивительное — удивительное и опасное. Но вся эта сказка — чистая правда, и королева Индра говорила мне, что её рассказывали не один, а многие тысячи раз. И по сию пору рассказывают. Каждый день во всех уголках земного шара люди рассказывают её — сказку о стране линдвормов[1].

Через несколько дней после нашего с Мортимером разговора Тюра оступилась на лестнице и подвернула ногу. Я думал, что от её воплей дом рухнет. К вечеру лодыжка посинела, распухла и сделалась похожей на сливу.

— Придётся вам идти в мастерскую за дневной платой, — проговорила Тюра. Она, стеная и охая, лежала в кровати. — Поди сюда, я посчитаю.

Мне пришлось подойти к кровати и отдать тётке всё, что мы в тот день наполировали. Пепельницу, две лопаточки для торта и гребень, над которым Мортимер бился с самого утра. Тюра быстро подсчитала, что за всё нам следует двадцать пять эре: десять за пепельницу и по пять за все остальные вещи.

— Старший мастер уходит домой в семь вечера, так что пошевеливайтесь.

Мы приготовились бежать, но в последнюю минуту Тюра схватила меня за руку и, тяжело дыша, подтащила к себе. Блёклые глаза сурово сверкнули.

— И не вздумай являться домой без денег. Слышишь, Самуэль?

Я торопливо кивнул, вывернулся из тёткиной хватки и пустился за Мортимером, который уже бежал вниз по лестнице.

Начиналась весна, снег уже растаял. Мусор и навоз повылезли на свет божий. Вскоре наши босые ноги побелели от холода, но радости у нас не убавилось. Как же чудесно было вдыхать прохладный весенний воздух, какая радость смотреть на чёрных галок в небе, слышать, как крякают на реке утки! Как хорошо, что нам выдался случай сбежать из унылой комнатушки! Мы даже не думали, какое печальное зрелище собой представляем: босые, со сморщенными от полировки руками, в залатанной одежде. В мешке, в котором Тюра относила в мастерскую отполированное за день, я нёс лопаточки для торта и всё прочее; каждая вещица была заботливо обёрнута в ветошь, чтобы не поцарапать. Мортимер скакал то на одной ножке, то на другой, а иногда и на обеих сразу и возмущался, что мы, как рабы, день-деньской полируем все эти лопаточки, пепельницы и прочее. Нейзильберу вообще не место на земле, объявил он.

— Это почему? — спросил я.

— Потому что, если бы не он, мы могли бы делать что хотим!

— Глупый, если бы нейзильбера не было, Тюра придумала бы для нас другую работу.

— Какую, например?

— Башмаки чинить. Или плести корзины — какие, знаешь ли, на рынке продают. Или веники вязать. С сиротами всегда так.

— Да ну? — Мортимер ущипнул себя за подбородок.

— Да без «ну», — сказал я.

Потому что так и есть. Я как-то спросил тётю Тюру: неужели все дети, кого взяли на воспитание, работают как взрослые? И она ответила — да. А почему, спросил я. Тётя Тюра посмотрела на меня так, будто я позволил себе неслыханную наглость, и ответила: «Потому что иначе они никому не нужны».

Мортимер снова ущипнул себя за подбородок и задумался, а потом сказал:

— Ну а если не будет ни башмаков, ни корзинок, ни веников?

— Да ладно. Всегда что-нибудь найдётся.

— Ну и глупо. — И он стал скакать, напевая и бормоча — что именно, мне было не разобрать.

Вдруг Мортимер остановился и показал на что-то пальцем.

— Видел когда-нибудь такую здоровую крысу?

Я обернулся. У сточной канавы сидела и смотрела на нас чёрная зверюга.

— Ну и гадость.

Терпеть не могу крыс. Иногда по ночам я слышал, как они возятся в углах комнатушки, и всегда боялся, что крыса пробежит мне по лицу.

— Она тащится за нами от самой табачной лавки.

— Быть такого не может.

— Нет, может. Я сам видел.

— Крысы не бегают за людьми, — сказал я. — Пошли!

И потянул Мортимера за собой: мимо дома шляпника, мимо молочной лавки, мимо конюшни лошадиного барышника. Вот и река: чёрная блестящая лента, которая вьётся через весь город. Мы перешли по мосту на другой берег. Всё это время крыса бежала за нами. У дровяного склада я остановился и прошипел:

— А ну отстань от нас!

Крыса села на задние лапы и поморгала чёрными, как горошины перца, глазками. Повела носом, словно пыталась обнюхать мои слова, вызнать, настоящей или притворной была моя злость. Я топнул ногой, чтобы прогнать крысу, но она не убежала. Нет, она опустилась на все четыре лапы и приблизилась. При этом крыса улыбалась.

Я попятился, чувствуя, как у меня свело желудок. Неужели я сплю стоя? Крысы же не умеют улыбаться! Несколько отвратительно долгих секунд я рассматривал её, не зная, верить своим глазам или нет. И тут Мортимер шагнул вперёд и пнул крысу! Крыса кубарем прокатилась по булыжникам мостовой и замерла. Откуда ни возьмись по улице загремела телега, гружённая всяким хламом. Я не успел ничего сделать, даже подумать ничего не успел — в одну грохочущую секунду тяжёлое колесо прокатилось по крысе. Возница погнала лошадь дальше, и вскоре телега скрылась из виду.

Мы с Мортимером постояли, глядя на тельце. Потом Мортимер сказал:

— Она мне не понравилась.

Я с трудом сглотнул: во рту у меня пересохло.

— Т-ты видел… То есть, конечно, видел: она нам улыбалась?

Мортимер замотал головой:

— Нет. Хотя вообще-то да. Нам разве не пора идти?

Я снова посмотрел на крысу. Может, встанет, встряхнётся? Вряд ли. Наверное, она умерла.

— Пора, — буркнул я, и мы потащились дальше вдоль дровяного склада. Мне вдруг стало страшно, почему — я и сам не знал. Может, просто испугался, что мы слишком долго там проторчали и теперь не застанем старшего мастера.

— Бегом! — сказал я.

— Бегом! — отозвался Мортимер, и мы пустились бегом, мимо механической мастерской, мимо двора, где прошлой осенью был взрыв, и мимо фабрики, где делают спички. Наконец мы добежали до ворот. Несколько раз мы приходили сюда с Тюрой, и я знал, где работает старший мастер. Еле дыша после бега, я посмотрел на узкое окошко. Свет горит! Значит, мы не опоздали!

Мы помчались через двор. Сколько там было интересного! Во дворе суетились рослые мужчины в рубахах до колен; такие же рослые женщины с закатанными рукавами проносили листы проеденного кислотой серебра. Ни те ни другие не обращали внимания на двух мальчишек-полировщиков, так что приходилось смотреть, куда идёшь, иначе затопчут. В подвальном этаже, где стояли паровые машины, что-то грохотало и стучало, а из помещения, которое называлось шлифовальная, доносился шум. Какой-то мальчик, стоя над двумя деревянными ларями, сортировал лом, и грохот металла поднимался чуть не до потолка.

Мортимер забыл, какая дверь нам нужна, но я помнил: зелёная, на которой ручка сидит криво. Мы оказались в коридоре, справа была дверь конторы. Я постучал.

— Да! — гаркнул старший мастер на весь коридор.

Мы открыли дверь и вошли. В кабинете от пола до самого потолка высились полки, заставленные отполированной посудой. У старшего мастера имелся и рабочий стол, но сейчас хозяин, похоже, уже собирался домой. Он как раз сунул в маленькую сумку коробку для завтрака и флягу. Мы поклонились и выложили из мешка отполированное серебро. Мастер подошёл к окну, где было светлее, и стал осматривать вещи. Иногда он что-то неласково бурчал: Тюра говорила, что он бурчит, чтобы люди не слишком гордились собой. Пока мастер рассматривал каждый край, каждое закругление, я думал о крысе, которая попала под телегу. Может, мы зря не попытались помочь ей? Может, мы могли бы спасти ей жизнь?

Ах, да зачем? Крысой больше, крысой меньше — какая разница! К тому же мне ведь просто померещилось, что она улыбается?

Наконец мастер покончил с осмотром. Мы получили свои двадцать пять эре, снова поклонились и выбежали из конторы. В коридоре мы остановились полюбоваться на монетку. Пламя в потолочной лампе было слабым, монетка казалась почти чёрной, но всё же блестела на моей ладони. Надо же — целых двадцать пять эре! Я даже почувствовал себя приличным человеком, ведь у меня в руках столько денег. Я приличнее любого мужчины, любой женщины, что суетятся во дворе мастерской. Я даже приличнее старшего мастера, хотя у него рабочий стол, наверное, битком набит монетами в двадцать пять эре. Мортимер завистливо смотрел, как я прячу монету в карман.

— Вот бы мне двадцать пять эре!

— Так это же не мои деньги, — сказал я. — Я просто отнесу их домой Тюре, а потом их у меня не будет.

Но мои слова Мортимера не утешили. Он тяжко вздохнул и повесил голову. Я поколебался. Деньги должен был забрать я, потому что именно я обещал принести их домой. Мортимер безалаберный, он легко может потерять монетку. Но когда брат так тяжко вздыхает, как его не пожалеть? В конце концов я сказал:

— Можешь понести её до дома. Если сунешь поглубже в карман, пообещаешь, что будешь её беречь и она никуда не денется. Обещаешь?

— Обещаю! — Мортимер, сияя как солнце, затолкал монету в карман тесных штанов. И мы побежали, всей душой радуясь всему подряд: что мы не упустили мастера, а успели вовремя, что у нас почти есть двадцать пять эре, что нас ждёт чудесная прогулка до дома и что небо, мелькнувшее в окошке над дверью, всё ещё светло и прекрасно. Но едва мы распахнули дверь, как я заорал и отскочил назад. Там сидела та самая крыса! Она больше не улыбалась. Строго взглянув на нас, крыса решительно проговорила:

— Извольте больше не пинаться, мои юные друзья. Всё, что мне надо, — это поговорить с вами в тишине и покое. Неужели разговор в тишине и покое может привести к каким-то ужасным последствиям?

— Говорящая крыса! — Мортимер присел на корточки и рассматривал крысу, открыв рот. — Самуэль, ты слышал?

Я кивнул, но не смог издать ни звука. Где это слыхано, чтобы крысы говорили? Наверное, надо испугаться?

Да я и испугался. Во всяком случае, немножко. Но крыса выглядела совершенно безобидной. Почти симпатичной. Под носом шевелились усики. Ушки были прозрачными, как лепестки шиповника. Крыса, точнее, крыс встревоженно посматривал на мужчин и женщин, суетившихся во дворе, не глядя себе под ноги.

— Может быть, поговорим в каком-нибудь укромном месте? — предложил он. — Мне лично на сегодня пинков хватило.

Мы с Мортимером кивнули: нам стало страшно интересно, что за разговор нас ждёт. Крыс пустился бежать — очень резво, несмотря на упитанность. Он стрелой промчался через двор, мы — за ним. За воротами мы потеряли крыса из виду, но вдруг из переулка донеслось:

— Я здесь!

Он ждал, сложив лапки на блестящем брюшке и обвив себя розовым хвостом.

— Мы думали, тебя переехало, — сказал я.

— Меня и переехало. Частично.

И крыс кивнул на хвост. Теперь только я увидел у него на хвосте рану, из которой сочилась кровь.

— Посмотрим, вдруг он ещё и срастётся криво. — Крыс покосился на Мортимера.

Наверное, ожидал извинений. Но Мортимер был не из тех, кто просит прощения. Не знаю почему. Просто он такой вот родился.

— Но, — продолжал крыс, — что жаловаться на окровавленный хвост, когда у иных кровоточит само сердце?

При этом он посмотрел так печально, что мне пришлось спросить:

— У кого же это сердце кровоточит?

— Не станем забегать вперёд, — ответил крыс. — Позвольте мне сначала представиться. Меня зовут Чернокрыс, и пришёл я издалека. Из мест, намного зеленее и изобильнее этих! Из мест, где вода чиста как хрусталь, а воздух наполнен ароматом роз и ромашек!

— Это где ж такое? — спросил я.

— Это… хм-м… — Крыс погрузился в раздумья. — Хороший вопрос, мой юный друг… Ответить нелегко… Думаю, можно сказать, что эти места находятся под. — Крыс помолчал и добавил: — Хотя если поразмыслить, то можно с тем же успехом сказать, что они находятся над. Всё зависит от того, как посмотреть, не правда ли?

— Не знаю, — осторожно сказал я.

— Да это и не важно, — заметил Чернокрыс. — На чём я остановился? Ах да, я представлялся. Мои юные друзья, я советник королевы Индры.

— Настоящей королевы? — У Мортимера округлились глаза.

— Хо-хо! Настоящее и королевее её и быть не может! Но жизнь королевы Индры отмечена печатью скорбного уныния.

— Чего-чего? — спросил Мортимер: ему тяжело было понять заковыристые слова, которыми так щедро сыпал крыс.

— Гр-рм, — произнёс крыс, размышляя, как продолжить. — Королева Индра, видите ли, всей душой желает стать матерью. Трудновыполнимая задача! В последнее время в нашем замке царят сильные чувства.

— Чего? — снова спросил Мортимер.

— Её милость бьёт посуду, — объяснил Чернокрыс и нервно хихикнул. — Скоро ни чашки не останется. И в такой печали королева пребывает оттого, что не может стать матерью. Я же, будучи её советником, в сердце своём положил изыскать способ помочь ей. Можете представить себе мою радость, когда я, после долгих размышлений, вдруг нашёл выход.

— И как тебе это удалось? — спросил я.

— О, это история, достойная удивления! Как-то я совершал свою обычную утреннюю прогулку по лесу: я глубоко погрузился в мысли о печалях королевы, но всё же заметил, что земля в одном месте не мёрзлая, а необычно мягкая. Мне вдруг показалось, что я слышу голоса. Детские голоса. Очень-очень слабые, они как будто доносились издалека. Я стал искать, принюхиваться, и мне далеко не сразу открылось, что эти голоса исходят из земли. Бог мой, подумал я, там, в земле, есть маленькие дети! А вдруг я смогу вырыть одного? Вдруг смогу сделать королеву Индру счастливой?

Мы с Мортимером слушали, присев на корточки, а Чернокрыс продолжал свой рассказ. Он принялся рыть так энергично, что из-под лапок вихрем летели чёрная земля, камни и червяки. Дыра становилась всё глубже. Дни сменялись ночами, но Чернокрыс не бросал труда. И вот в один прекрасный день он пробежал под землёй и выбрался на поверхность по ту сторону лаза. Но воздух в том месте оказался совсем не свежим и не сладким: он был густым от жжёного угля и выдохов паровых машин, он был скверным от нечистот и мусора. Чернокрыс увидел фабрики и дома. Увидел готовые рухнуть лачуги, увидел мощёные улицы — и везде на этих улицах бегали дети. Иные были чистенькими, с розовыми щеками.

— Но некоторые, — заключил крыс, — некоторые были совсем как вы.

Он снова сложил лапки на животе и улыбнулся. Ясно было, что дети вроде нас с Мортимером ему особенно понравились.

— Скажите-ка, мальчики, где живут ваши родители? — спросил крыс.

— У нас нет родителей, они умерли, — ответил я.

— О?

— Мы живём у тёти, — объяснил я.

— Понятно. А позвольте спросить… часто ли вам в тётином доме достаётся фазанье жаркое?

Мы с Мортимером помотали головой. Фазаньего жаркого нам и пробовать не доводилось.

— Нечасто? — уточнил крыс. — Но красивых игрушек у вас хотя бы в достатке?

— Ни одной нет, — ответил я. — Да мы и не успели бы поиграть. Мы целыми днями работаем.

Крыс поцокал языком.

— Ах вы бедняжки… Предположу, что и в шёлковой пижаме вы никогда не спали?

— Нет, — сказал я. — Никогда.

Крыс с довольным видом улыбнулся, помолчал, а потом продолжил:

— У нас, обитателей замка Индры, сколько угодно фазаньего жаркого, игрушек и шёлковых пижам. Но счастливы ли мы? Нет. Мы что ни день страдаем вместе с её милостью, и я, — он с серьёзным видом прижал лапку к груди, — даю вам честное слово, что ребёнок, который последует со мной к моей королеве, дабы утолить её печаль, — этот самый ребёнок получит всё, чего только ни пожелает.

— Я хочу с тобой! — тут же сказал Мортимер.

— Вот и славно! — возликовал крыс. — Исключительно хорошая новость! Не станем же терять времени! Я покажу вам, где лаз.

— Ну, посмотреть-то можно, — пробурчал я. Я не знал, верить ли крысу, но если его рассказ — правда, то всё, конечно, очень хорошо. Да и любопытно мне было, ничего не скажешь.

Крыс помчался вперёд, мы с Мортимером едва поспевали за ним. Пробежали мимо мастерских и фабрик, миновали большую школу, куда ходили дети, которым не нужно было работать, как взрослым. Потом повернули и пробежали мимо больницы, сумасшедшего дома и мертвецкой. Вот и кладбище.

Сюда мощёная дорога уже не доходила. Голая земля была присыпана тонкими, как кружево, прошлогодними листьями. На кладбище не было ни души. Начинало темнеть; каштаны тянули к небу острые ветви, словно желая схватить сумерки и подтащить их поближе, ускорив смену дня и ночи, хода времени, торопя тепло, чтобы побыстрее раскрылись листья. Мы пошли дальше, через северную пашню. В потёмках легко было запнуться о борозды в земле. В чьих-то далёких дворах жёлтыми квадратиками зажигались окна.

— Ну вот и пришли, — выдохнул Чернокрыс и остановился.

При виде дыры в земле меня проняла дрожь.

— Она же маленькая!

— Естественно, — согласился крыс. — Я вырыл узкий лаз с умыслом.

— С каким ещё умыслом?

— Когда я начал рыть, мне пришло в голову, что там, где есть дети, с большой вероятностью есть ещё и взрослые. Женщины, мужчины. И мои подозрения не беспочвенны, не так ли?

— Ну да, верно, — промямлил я.

— Мм! А женщины и мужчины мне в моём лазе совершенно не нужны.

— Почему это? — спросил я.

— Кто их знает, вдруг они окажутся опасными злодеями. — Крыс зажмурился.

— Это верно, — согласился я, потому что тут крыс был прав. Но меня всё-таки пугало, что дыра такая тесная.

— Предлагаю поторопиться, — пискнул Чернокрыс. — Барсучиха как раз готовит ужин. Если фазанье жаркое остынет, оно станет жестковатым.

Я помотал головой и сказал:

— Не пойду. Боюсь.

У крыса в глазах появилось смятение.

— Ну а ты, малыш? — Он посмотрел на Мортимера. — Что ты скажешь, мой юный друг?

— Ни он, ни я в эту дыру не полезем, — сказал я. — Нам пора домой. Пошли, Мортимер.

Я потянул Мортимера за собой через ухабистую пашню. Он шёл неохотно, несколько раз обернулся и чуть не упал.

— Может, хоть попробуем? — сказал он. — Может, лаз только в начале такой тесный?

— Мы и так задержались. Глупо было вообще сюда бежать.

Вскоре нас догнал крыс.

— Зачем такая спешка? — запищал он. — Заверяю вас, бояться совершенно нечего. Я поползу за вами и, если вы застрянете, подтолкну.

— Отвяжись! — Я вдруг понял, что не верю ни единому слову этой твари, в ней было что-то угодливое и лживое. — Отвяжись, а то я тебе хвост надеру!

Крыс живо попятился.

— Н-ну что ж, я не настаиваю. Если вам моё предложение не подходит, я могу обратиться к кому-нибудь ещё. Полагаю, — он огляделся, — я вернусь сюда, когда рассветёт. Если я верно проинформирован, дети с наступлением вечера отправляются в кровать. Прощайте, мальчики. Жаль, но… таково ваше решение.

Крыс повернулся и убежал. Возле дыры в земле он остановился, в последний раз бросил на нас грустный взгляд, юркнул в лаз и исчез.

Мы перепрыгнули канаву, вернулись на дорогу и торопливо зашагали через кладбище. Я видел, как светятся на краю больничного двора белёные стены мертвецкой. Потом мы миновали школу и мастерские. На мосту уже побывал фонарщик. При виде язычков пламени сердце у меня забилось медленнее. Но Мортимер явно загрустил. Я остановился в слабом свете фонаря и взял его за руку.

— Этот крыс хотел нас обмануть. Ты же сам понимаешь.

— Откуда тебе знать?

— В конце лаза нет никаких зелёных лугов и никакой королевы. Крыс хотел заманить нас в ловушку и погубить.

— Зачем?

Я не ответил, потому что сам не знал зачем. Мне хотелось стереть из памяти и крыса, и его речи, никогда больше о нём не думать.

— А теперь бегом, — сказал я. — Монетка у тебя?

Мортимер сунул руку в карман и наморщил лоб:

— Нет.

Когда я услышал «нет», то чуть не задохнулся. Сердце словно задёргалось на привязи, а холодный пот пронзил кожу тысячью булавок.

— Мортимер, если ты потерял деньги… Тюра меня до полусмерти прибьёт. Ну пожалуйста, скажи, что монета у тебя.

Мортимер поглубже порылся в кармане и вдруг просиял:

— Вот она! Застряла в подкладке.

Мортимер вытащил руку, но вместе с монетой выворотил наизнанку весь карман. Монетка описала в воздухе дугу, со звоном приземлилась на булыжники и покатилась. Я бросился было за ней, но сразу понял, что не успею, понял, какая катастрофа сейчас произойдёт. Когда она перекатилась через край и упала в воду, я лишь коротко, отчаянно простонал и с размаху лёг на перила. Там, где канула монета, расходились по воде маленькие круги.

— Вот и всё, Мортимер, — прошептал я.

Сейчас я поднимусь по двум лестницам и войду в нашу комнату, думал я, стоя в подъезде. Кругом темнота — в мастерской хотя бы были керосинки на потолке. Я поднимусь по двум лестницам, открою дверь и сразу же всё скажу. Тюра возьмёт палку, побьёт меня, а потом всё кончится. Потом мы с Мортимером ляжем, и я, может, буду плакать, потому что палка бьёт больно, но я буду плакать и от радости, потому что худшее позади. Утром, когда я проснусь, спина у меня будет в синяках. Я встану, и будет больно, но я обрадуюсь этим синякам. Потому что синяки означают, что худшее позади.

Всю дорогу до дома Мортимер молчал, а у дверей посмотрел на меня блестящими от страха глазами. И сказал — он, который почти никогда ни за что не просил прощения:

— Прости меня, Самуэль.

— Ты не виноват, — ответил я. — Всё вышло случайно. Пошли.

И я поднялся на второй этаж, в нашу комнату. Мортимер шёл следом. На первом этаже я услышал, как ссорятся соседи; где-то наверху кричали дети. Во дворе кто-то пел. Когда мы поднялись на второй этаж, я сразу открыл дверь.

Тюра с мокрыми от пота волосами лежала в кровати. Пламя вовсю горело в лампе, хотя это и было расточительством. В комнате стоял сильный запах, но пахло не полиролью. Запотевшее окошко плакало. Тюра подняла голову, и лицо у неё перекосилось от злости.

— Явились, — проскрежетала она. — Где вас носило?

— Мы потеряли деньги, — ответил я, потому что уже решил, что именно так и сделаю. Скажу сразу, чтобы всё побыстрее кончилось.

Тюра уставилась на меня. Понять, о чём она думает, было невозможно. Наконец она спросила:

— Что-что вы сделали?

— Потеряли деньги. Которые получили от старшего мастера. Двадцать пять эре. Монета упала в реку.

Тётка со стонами выбралась из кровати. Палка — гнусная, отвратительная палка, которая обычно бывала засунута за комод, — стояла теперь прислонённая к изголовью кровати. Тётке она, конечно, была нужна, чтобы ходить. Сжав клюку, Тюра, хромая, приблизилась к нам и, не говоря ни слова, сунула руку мне в карман штанов. Потом — в другой карман. Значит, она всё-таки думала, что я утаил монету. Припрятал, чтобы купить себе конфет.

— Я правду сказал. Мы остановились на мосту поговорить…

— О чём?

Я колебался, зная, что она не поверит моему рассказу о говорящей крысе. Если я выступлю с этой историей, она только пуще разозлится. Нет, про Чернокрыса лучше не упоминать.

— Ни о чём особенном. Я только хотел убедиться, что монета всё ещё в кармане у Мортимера. Когда он полез проверять, она выскользнула и упала в воду.

Тюра прищурилась:

— В кармане у Мортимера?

Я кивнул.

— Ты что, разрешил брату нести монету?

— Да.

— Почему?

— Чтобы… чтобы порадовать его, — промямлил я.

— Порадовать?

Я снова кивнул.

Тюра долго стояла молча, полуоткрыв рот, как будто не могла уразуметь услышанное. Потом вдруг обыскала карманы Мортимера, но и там ничего не нашла. И ей пришлось поверить, что монета упала в воду. Губы у неё сжались, глаза выпучились.

— Как ты мог? — закричала она. — Как ты мог доверить ему деньги? Он же ещё маленький!

— Может, пойти поискать? — торопливо сказал я. — Ну, то есть завтра утром?

Тюра хрипло, горько рассмеялась:

— Поискать? Ты что, умеешь плавать?

— Нет, — прошептал я.

Я смотрел, как её рука крепче обхватывает клюку, как проступают костяшки под тонкой кожей.

— Нет, ты не умеешь плавать. И я не умею плавать. А маленький болван, которому ты отдал мои деньги, и подавно не умеет. Я просрочила с платой квартирному хозяину, в продуктовой лавке у меня долгов по горло. Да ещё мы, трое бедолаг, не умеем плавать. Что мне, по-твоему, делать?

Я тяжело сглотнул, стараясь не смотреть на узловатую палку — как же я её ненавидел! — стараясь не думать об ударах, о том, какой жгучей бывает боль, когда лопается кожа. Палка была усеяна глазками от сучков, напоминающими злобные зенки.

— Не знаю, — промямлил я.

Молчание. Я смотрел в пол, боясь пошевелиться.

И тут Тюра издала какой-то шипящий звук, словно судорожно втянула в себя воздух. Я поднял глаза. Она плакала.

Мы с Мортимером покосились друг на друга. Я не знал, что делать. Мне было противно от этих слёз, я никогда ещё не видел, чтобы тётка плакала. Рот у неё кривился, словно в какой-то удивительной усмешке, по щекам лились слёзы. Тюра повернулась и заковыляла назад, к кровати. Палка неровно стучала по полу.

И тут до меня наконец дошло, что Тюра решила не бить меня. Не знаю почему. Тётка столько раз била меня за проступки, которые в сравнении с сегодняшним казались сущими пустяками. Может, ей так больно, что сил не хватает? Может, она в таком горе из-за денег, что всё остальное уже не важно? Тюра, тихо плача, села на край кровати, и в этот вечер ничего больше не случилось бы, если бы Мортимер в этот момент не произнёс:

— Разревелась.

Тюра подняла глаза, вытерла щёки и спросила:

— Что ты сказал?

— Не смей обзывать меня болваном, — сказал Мортимер.

— Ты что, рехнулся? — прошептал я.

Тюра наморщила лоб и снова спросила:

— Что ты сказал?

— Ты сама болванка, — не унимался Мортимер.

Мне захотелось провалиться сквозь пол. Я никак, ни за что не мог понять, откуда в нём столько смелости — нет, безумия. Может, его обманули тёткины слёзы? Может, он решил, что из-за слёз Тюра стала слабой, а мы сильными?

Тюра поднялась, подошла к нам и остановилась так близко, что Мортимер попятился. Тут он понял, что сказал лишнее. Понял, но не отступился. Он снова заговорил, на этот раз шёпотом:

— Ты даже не знаешь, как меня зовут на самом деле.

Тюра быстро взглянула на меня. Конечно, она поняла, о чём мы говорили с Мортимером без её ведома. Губы у неё снова сжались, ноздри раздулись. Непослушания она не потерпит. При виде непослушных детей у неё белело лицо и темнели глаза, словно они угрожали ей, пугали её. Словно они были чудовищами, которых она безмерно ненавидела.

— Да нет, я знаю, как тебя зовут, — сказала она. — А вот ты знаешь ли? Хотелось бы услышать.

Глядя в пол, Мортимер выговорил:

— Иммер.

Тюра в мгновение ока перехватила клюку и оперлась о стену, чтобы не упасть. Мортимер, белый как простыня, не шелохнулся. На лице брата тёмными были теперь только брови. Сердитые, тёмные, непокорные брови. Тюра занесла палку и обрушила на него первый удар. От боли Мортимер вжал голову в плечи, но стиснул зубы и не закричал.

— Неправильно, — сказала Тюра. — Ещё раз?

— Скажи «Мортимер», — прошептал я.

Мортимер молчал.

Тюра снова занесла палку и ударила.

— Ну?

Мортимер отказывался говорить.

Тётка била его без устали, и всё время, что она его била, я стоял оцепеневший, до смерти напуганный и смотрел. Я не мог двинуться, не мог заговорить. Я словно обратился в камень, и каждый удар, обрушивавшийся на спину Мортимера, гулом отзывался в моём каменном теле, словно в него била молния.

Тюра решила сделать передышку и впилась взглядом в Мортимера.

— Говори, как тебя зовут.

Мортимер поднял глаза. Лицо его стало липким от слёз и соплей.

— Меня зовут Иммер.

Тюра занесла палку и принялась снова избивать его. И сквозь тяжёлые шлепки слышался голос Мортимера: «Так назвали меня мама и папа! Это моё настоящее имя. И поэтому я никогда его не забуду!»

— А теперь спать! — рявкнула Тюра. — Спать, и чтобы я ни слова больше не слышала! — Она ткнула палкой в меня. — И ты тоже, сто несчастий.

Я убежал в угол и торопливо улёгся на матрас. Следом пришёл Мортимер; укладываясь, он всё ещё плакал. Тюра готовилась ко сну: потушила лампу, разделась, распустила длинные волосы, непрерывно вздыхая и охая над больной ногой. Наконец она улеглась. И доброй ночи не пожелала. В комнате стало тихо. Где-то доругивались соседи.

Наконец Мортимер перестал плакать. А я задумался: сколько же ночей я лежал на этом матрасе, представляя себе, как вырву палку у тётки из рук, пусть только попробует обидеть Мортимера. Я воображал, как злость придаёт мне сил, как я луплю Тюру до тех пор, пока она не станет умолять о пощаде. Но сейчас я думал, что оказался совсем не тем, за кого себя принимал. Я трус, я никогда не разозлюсь настолько, чтобы злость придала мне сил.

— Ты спишь? — прошептал я, хотя видел, что Мортимер лежит с открытыми глазами. Других слов я просто не мог придумать.

Мортимер молча смотрел на звезды, и было непонятно, о чём он думает. Наконец брат отвернулся и подтянул колени к груди. Мне захотелось погладить его по голове, но я не осмелился. Просто лежал, смотрел на его пушистые светлые волосы и был сам себе противен. Звук ударов эхом стоял у меня в ушах. Час уходил за часом. Луна выплыла из-за туч, и последнее, о чём я успел подумать, прежде чем наконец уснуть, — что луна похожа на некий предмет, отполированный кровавиком и жёсткой щёткой.

Сначала я решил, что вижу сон. Посреди ночи меня разбудил лёгкий стук, словно кто-то ходил по комнате. Я сел. Место рядом со мной оказалось пустым. Я осторожно выполз из-за дымохода и обнаружил, что дверь открыта, а Мортимер стоит на пороге и пристально смотрит на меня. Ждал ли он, что я проснусь? Или собрался уходить, но в последний миг не удержался и обернулся посмотреть на меня? На прощание?

— Мортимер! — шёпотом позвал я.

Тюра заворочалась во сне, что-то простонала. Я начал понимать, что не сплю. Что всё это наяву.

— Что ты задумал?

Мортимер не ответил. Лунный свет упал на его бледное лицо, очень серьёзное. Внезапно он повернулся и скрылся в коридоре.

— Подожди!

Я вскочил и кинулся за ним. Мортимер уже спускался по лестнице. Маленькая фигурка удалялась в темноте быстро, как тень.

— Мортимер, стой!..

На крутой лестнице я испугался, что оступлюсь, судорожно схватился за перила и неуклюже поскакал через две-три ступеньки зараз; меня подгоняли удары сердца. А вдруг Тюра проснулась от моего крика? Да какая разница. Мне казалось, что Мортимер вот-вот исчезнет.

Добравшись до нижнего этажа, я распахнул дверь и промчался в ворота. Мортимер уже бежал по мостовой, показываясь, когда луна появлялась, и исчезая, когда луна скрывалась за чёрными тучами.

— Пожалуйста, подожди!

Наконец Мортимер остановился. Грудь у него ходила ходуном под тонкой рубашкой, возле носа клубились облачка пара.

— Что на тебя нашло? — спросил я. — Ты куда собрался?

Мортимер молча уставился на булыжники.

— Искать монету? Ты же понимаешь, как это опасно!

Мортимер покачал головой и сказал:

— Я хочу посмотреть, правда это или нет.

— Что правда или нет?

— Что королева Индра мечтает о ребёнке.

— Мортимер, — вздохнул я, — это же неправда!

— Почему ты меня так называешь? — заорал он, внезапно разозлившись. — Почему ты называешь меня ненастоящим именем?

— Потому что… — Я сглотнул. — Сам знаешь почему… Мне нельзя называть тебя по-другому. Слушай, пошли домой.

Мортимер отвернулся, не желая смотреть на меня. Я не знал, как быть. Я мог бы придумать с десяток объяснений, почему не надо бежать посреди ночи из города, чтобы проверить, правду сказал крыс или наврал. Но звук, с каким палка отскакивала от спины Мортимера, всё ещё стоял у меня в ушах. Мне было стыдно. И я сказал:

— Давай сделаем так. Мы проверим, правда ли этот лаз ведёт в далёкие края, туда, где фазанье жаркое, игрушки и шёлковые пижамы и королева, которая хочет ребёнка. И если это неправда, если лаз — просто дыра в земле, которая никуда не ведёт, тогда мы с тобой вернёмся домой.

— Ладно, — согласился он. — Тогда вернёмся домой.

— Договорились.

И мы снова побежали прочь из города. Мы бежали мимо табачной лавки с тёмными окнами, мимо дома шляпника и конюшни барышника, мимо реки с чёрной водой. Мы бежали мимо мастерских и школы, мимо больницы и мертвецкой. К тому времени, как мы добрались до кладбища, ноги у меня заледенели, а горло болело от холодного воздуха. Спящие надгробия были похожи на овец.

— Как мы найдём лаз в такой темноте? — сказал я, когда мы, спотыкаясь, побрели через северную пашню.

Однако тут луне пришла охота снова выглянуть, и через миг поле оказалось залито светом. Вскоре я услышал крик Мортимера:

— Вот он!

Я побежал к брату. Мортимер уже успел встать на четвереньки и сунуть голову в лаз. Желудок у меня снова противно свело.

— Ты точно хочешь туда влезть? — прошептал я.

Мортимер поднял голову и взглянул на меня. Казалось, он ни капли не боится. Со словами «Пошли!» он полез в чёрный зев. Я последовал за ним.

Поначалу лаз был ровным и продвигаться вперёд было легко. Мы, конечно, ничего не видели и потому часто останавливались, чтобы отыскать друг друга, убедиться, что мы не потерялись и не остались в одиночестве. Земля под ладонями была холодной, колени больно ушибались о камни.

— Ты что-нибудь видишь? — спросил я.

— Нет.

— Может, повернём?

— Нет пока, — сказал Мортимер. — Давай ещё чуть-чуть.

И мы поползли дальше. Я задыхался: на меня давили стенки, и мне казалось, что воздух вот-вот кончится.

Вдруг Мортимер вскрикнул и куда-то провалился. Я пошарил вокруг, но его рядом со мной не оказалось. Я прополз на ощупь ещё немного — и провалился сам. Какое-то время я то катился, то съезжал и наконец снова наткнулся на Мортимера.

— Ты как? — спросил я.

— Нормально, — ответил он, хотя голос у него дрожал.

— Я хочу, чтобы мы вернулись, — сказал я. — Здесь уже опасно.

— Да, — согласился Мортимер. — Поворачиваем.

Я хотел вскарабкаться на склон, по которому мы съехали, но у меня ничего не вышло.

— Слишком крутой.

— Давай я. — Мортимер протиснулся мимо меня.

Он пытался и так и сяк, то прыгал, то полз, извиваясь, но каждый раз снова съезжал. Тогда я попробовал подсадить его — тоже без толку. Земля сыпалась мне в глаза, и я чувствовал, как во мне нарастает безудержный страх. Нам не выбраться.

Мортимер тяжело задышал и вдруг начал отчаянно махать кулаками вокруг себя, словно хотел сдвинуть, разбить стены.

— Попробуем пойти в другую сторону, — сказал я.

— Не хочу! — заплакал он. — Я хочу домой!

— У нас другого выхода нет, — сказал я. — Пошли.

И мы поползли дальше.

Да, наползались мы в ту ночь… Только ползти нам и оставалось — с разбитыми коленями и окровавленными руками. Почти вслепую, через чёрный лаз, который всё удлинялся, как бы мы ни торопились вперёд и как бы ни искали его конец, выход наружу. Мы то съезжали по очередному уклону, то останавливались и, обнявшись, плакали. Мне казалось, что время уходит в никуда и я вот-вот окончательно выбьюсь из сил и упаду замертво. Но мне нельзя было падать, мне ничего не оставалось, кроме как двигаться дальше. Я перестал понимать, ползу вниз или вверх. Теперь я знал только одно: как ползти, как переставлять ладони и колени, продвигаясь вперёд сквозь тьму.

Наконец нам пришлось сдаться. Непонятно, как Мортимер вообще столько продержался, но теперь он совсем обессилел. Он подполз ко мне, тяжело дыша, словно вот-вот уснёт, и сказал:

— Я больше не могу…

Я обнял его — молча, потому что не хотел помешать его отдыху, который он заслужил. Мне почему-то казалось, что это конец, мы здесь так и останемся. И я стал думать. Мортимер, мой младший брат. Ужасно несправедливо, что всё в нашей жизни было ненастоящим. Имена, которыми нас называли, не были нашими настоящими именами. Дом, в котором мы жили, не был нашим настоящим домом. Тётка Тюра, которая варила нам кашу и штопала протёртые на коленках штаны, не была нашей настоящей мамой. Даже серебро, полировкой которого мы занимались дни напролёт, было ненастоящим. Всё было только видимость, фальшивая картинка. А лаз в земле, который должен был привести нас в другое место, и подавно оказался ненастоящим. Я знаю, как брату хотелось верить, что он настоящий, что по ту сторону лаза нас ждёт что-то хорошее. Может быть, в глубине души я тоже хотел в это верить…

Мортимер повертел головой.

— Я думал, ты уснул, — прошептал я.

Мортимер потянул носом. Потом ещё раз, глубже.

— Я что-то унюхал.

— Что?

— Свежий воздух.

Я осторожно погладил его.

— Тебе, наверное, показалось.

— Нет. — Мортимер высвободился из моих рук и снова принюхался. — Не показалось.

И он снова пополз, да так быстро, что я еле поспевал за ним. Вскоре до меня тоже донеслось дуновение свежего ветерка, и это придало мне столько сил, что я вдруг рванул вперёд. Мы ползли всё быстрее, и вот — не знаю, как это вышло, — я почувствовал, что упираюсь ногой во что-то большое и твёрдое, наверное, камень. Камень вывернулся из ямки, в которой лежал, нога у меня соскользнула, а камень откатился в сторону. Очень скоро я услышал у себя за спиной гул. Поначалу отдалённый, он быстро нарастал и вскоре был уже так близко, что казалось, будто над головой грохочет гроза или рядом гудят паровые машины. Поняв, что происходит, я покрылся колючим ледяным потом.

— Лаз! Лаз обваливается! — крикнул я.

— Быстрее!

И я пополз быстрее, я в жизни не двигался с такой скоростью. Я летел как ветер, я не хотел умирать, не хотел становиться трупом, холодным, немым, под землёй, я хотел жить. И я увидел свет. Поначалу он был очень слабым, но я различил перед собой очертания Мортимера, и стенки лаза проступили из черноты. Темнота бледнела, воздух становился всё чище; я почувствовал, как обвал засыпает мне ноги, — и тут Мортимер рванул вверх, на свободу. Он схватил меня за руки и стал тащить, я отталкивался ногами — и земля наконец отпустила меня. Мы повалились на траву и лежали, глядя в небо. Я думал, что у меня лопнет сердце. Подземный гул нарастал, в несколько секунд он стал оглушительным, а потом всё стихло, совершенно стихло. Я обернулся и посмотрел на отверстие лаза. Дыра исчезла.

Совсем выбившись из сил, мы с Мортимером лежали на траве. Было непривычно светло. Начиналось утро, туман, пронизанный мелкой моросью, поднимался над землёй, как пар. Мы не знали, где очутились, но уж точно не на северной пашне. Это был какой-то лес, и таким свежим воздухом я не дышал ещё никогда в жизни. Радостно заливались птицы — как и положено, ведь пришла весна. Всюду росли подснежники.

Я взглянул на засыпанный лаз. На месте дыры осталась лишь ровная горка рыхлой земли с колодезную крышку. Мимо такой пройдёшь и не заметишь. Меня передёрнуло от одной мысли, что мы могли остаться там навсегда. Остаться под землёй и камнями. Но мы выбрались. И вот мы здесь, в совершенно новом, неизведанном месте, и, что бы с нами ни случилось дальше, вчера мы видели город, Тюру и её палку в последний раз.

Мы с Мортимером взялись за руки и зашагали. В эту ночь поспать не удалось, и надолго нас не хватило бы. Но лес, солнце и птичьи трели необычайно бодрили. Разве можно устать, когда вокруг такая чудесная весна?

— Надо же, в конце норы всё-таки что-то оказалось! — сказал я Мортимеру.

— Ага, — согласился он, и я обрадовался, что он не злится на меня из-за того, что я ошибался. Какой же он хороший!

Я покосился на Мортимера: в солнечном свете он был особенно симпатичным. Только светлые волосы торчали, как грязные пакли. На щеках пробился румянец.

Вскоре мы заметили сквозь стену ёлок какое-то серое строение, довольно большое. А вдруг это тот самый замок, о котором говорил Чернокрыс? Замок, в котором живёт его королева?

— Побежали! — сказал я.

И мы с Мортимером помчались, здорово перепугав тетёрку, сидевшую в кустах. Тетёрка взлетела, хлопая крыльями, как большим плащом, и скрылась за кронами деревьев; за ней последовал выводок птенцов.

У серой стены мы остановились. Да, строение оказалось замком. Каменная кладка, башня, окна со ставнями, а вокруг — стена, к которой подступили лесные деревья. В стене темнели узкие бойницы — они как будто пристально рассматривали нас. Где-то во дворе закудахтала курица. Я вдруг испугался. Что, если это замок не королевы Индры, а чей-нибудь ещё? И владелец рассердится, если мы постучимся?

Мортимер тоже испугался. Последние шаги он сделал, держась у меня за спиной. Я подумал: если в этом замке живёт кто-нибудь, кто покажется нам злым и опасным, мы повернёмся и убежим. А там видно будет — может, мы найдём другой замок, тот, что нам нужен. Может, в этой стране полным-полно замков?

Но когда мы подошли к воротам, на мусорной куче сидела и грызла хлебную корку крыса! Мы приободрились, и я со словами «Добрый день!» бросился к ней.

Крыса мельком взглянула на нас и снова занялась коркой.

— Ну вот мы с братом и пришли. Всю ночь ползли!

Ответа не последовало. Крыса грызла корку. Доев хлеб, она занялась старой птичьей костью, которую выудила из кучи. Мы с Мортимером переглянулись, и я сделал новую попытку:

— Мы бы хотели повидать королеву Индру. Она дома?

Крыса оторвалась от кости, воззрилась на меня чёрными глазами и зашипела. Под верхней губой блеснули жёлтые зубы. Я попятился и снова взял Мортимера за руку. Довольно долго мы стояли и глядели на крысу. Я чувствовал себя дураком и в то же время злился. Там, в городе, Чернокрыса так заботило, чтобы мы пришли. А теперь он даже разговаривать с нами не желает.

Вдруг с той стороны ворот послышались голоса. Кто-то сказал:

— Я их точно видел, видел в окно.

— Так отодвинь засов! — предложил другой голос.

Мы услышали скрежет, и ворота открылись.

— Ты прав! Это они! — восторженно воскликнул Чернокрыс и, покачивая брюшком, выбежал к нам. На хвосте у него была повязка. — Добро пожаловать, милые детки!

Оказывается, ворота открыл барсук, наряженный в пурпурную шёлковую курточку и шляпу. На первый взгляд он был как будто добрый, но когда заметил крысу, всё ещё сидевшую на мусорной куче, то взвизгнул и с отвращением на мордочке кинулся к ней.

— Брысь, пошла отсюда! — заорал он, и крыса с писком метнулась в море подснежников. Барсук улыбнулся и подошёл к нам. Вид у него был смешной, потому что шёлковая куртка оказалась ему велика. Рукава пришлось подвернуть, а пояс он несколько раз обернул вокруг себя, чтобы не наступить на него.

— Добро пожаловать, мои юные господа, — сказал он и поклонился так низко, что с него чуть не свалилась шляпа.

Мы с Мортимером переглянулись и рассмеялись. Никто ещё не называл нас господами. Но Чернокрыс нетерпеливо махнул хвостом.

— Не стой тут как остолоп, — сказал он барсуку. — Беги, доложи её милости, что ей надо подняться. Живей, Гримбарт!

Барсук убежал, переваливаясь на толстых лапах. Чернокрыс улыбнулся и потёр лапки.

— Вы и представить себе не можете, как я рад, что вы вняли голосу разума и пришли сюда! Я как раз хотел вернуться в ваш городишко, попытать счастья ещё раз. Бог мой, какое скверное место, оно просто дышит бедностью! Мои лёгкие всё ещё полны угольного дыма. — Чернокрыс высунул язык и покашлял. — И вот теперь эти невообразимости мне не грозят.

— Ты всё равно не смог бы вернуться, — сказал я. — Даже если бы захотел.

— Вот как?

— Лаз обвалился. Нас чуть не засыпало.

Крыс охнул:

— Какой ужас! Какой кошмар! Будучи инженером, я, разумеется, принимаю на себя всю полноту ответственности. Ох, ох, а ведь я всегда славился умением рыть хорошие, надёжные норы. К счастью, никто не пострадал. И поскольку вы уже здесь, лаз нам больше не нужен. — Глаза-перчинки сверкнули. — Входите же!

Мы проследовали за Чернокрысом. Под сводом ворот было довольно темно, но вскоре мы оказались во дворе замка. По траве разгуливала курица — её-то мы и слышали, а поодаль стоял небольшой хлев, в окно которого глядела корова. По другую сторону раскинулись делянка с душистыми травами и картофельное поле; здесь же были различные постройки, а прямо перед нами высился сам замок.

— Прошу сюда.

Чернокрыс потрусил вверх по ступенькам, толкнул двери. Мы с Мортимером поспешили следом. Потом мы шли по залам, коридорам, поднимались по очень узкой лестнице со множеством поворотов. Всё здесь было как в старые времена. На стенах лосиные рога, повсюду чучела животных. На полу — шкуры и тканые ковры. В каминах горел огонь. Ещё издали мы услышали чьи-то крики. Потом раздался звон: что-то разбилось, и крики повторились. Похоже, кричала женщина. Мы снова стали подниматься по лестнице, на этот раз винтовой. Я понял, что мы направляемся в башню, которую видели, стоя под стеной. Вскоре мы остановились у открытой двери. Барсук Гримбарт присел у косяка, обхватив голову лапами.

— Её милость бьёт посуду и никого не хочет видеть, — сказал он.

В ту же минуту из дверей вылетела тарелка с паштетом и со звоном разбилась о стену. За тарелкой последовал глиняный кувшин, содержимое которого пенистой волной окатило бедного Гримбарта с головы до лап.

— Теперь от меня будет пахнуть квасом! — взвыл барсук.

— Дай я с ней поговорю, — сказал Чернокрыс. — Иди умойся, уши в маринаде.

Гримбарт побежал вниз по ступенькам, путаясь в промокшей шёлковой курточке, а Чернокрыс сунул голову в дверь и сладко протянул:

— Ваша милость!

Кто-то всхлипнул.

— Ну-ну, ваша милость, не нужно грустить. — Он обернулся и прошептал: — Идите сюда, мальчики, давайте войдём и поприветствуем нашу королеву.

Мы двинулись за ним, хотя, конечно, не знали, кто кричит и почему. Мортимер прижался ко мне, и мы вошли. Посреди покоев стояла кровать с балдахином. Задёрнутые занавеси скрывали лежавшую — с постели доносились вздохи. Оконные шторы почти не пропускали солнечные лучи. Прерывистый тёплый свет исходил только от камина.

— Покажитесь ненадолго, ваша милость, — попросил Чернокрыс. — Даю вам честное слово, вы обрадуетесь.

— Нет, Чернокрыс, — ответила королева. — Довольно сюрпризов. Ничто не сможет меня обрадовать.

— Но сегодня, я уверен, вас ждёт большая радость, — проворковал крыс.

— Букеты и конфеты? — вздохнула королева. — Хватит с меня и того и другого, и я больше не хочу слышать, как ты читаешь стихи. Мне нужно только одно.

— И сегодня, — прошептал Чернокрыс, — вы получите желаемое. Ваша милость, я привёл двух маленьких детей.

После недолгого молчания королева проговорила:

— Двух детей?

— Точно так! Две штуки! Они явились из-под земли, ваша милость, из норы.

— Норы?..

— Да, норы. Не хочу хвастать, но эту нору, так уж получилось, вырыл я, ничтожный. Труды мои длились долго, ваша милость, но поскольку вы были заняты битьём посуды, то не заметили моего отсутствия, гр-рм… Как бы то ни было, мальчики сердечно хотят поприветствовать вашу милость.

— Что ж, — сказала королева, — пусть подойдут.

На кровати зашевелились, и в щель между занавесями просунулась рука. При виде этой руки у меня свело желудок. Рука была не человеческая. Кожа светлая, совсем как у меня, но грубая и покрыта чешуёй. Четыре костлявых пальца оканчивались когтями.

— Подойдите сюда, мальчики, — ласково позвала королева. — Подойдите и поздоровайтесь.

Мы с Мортимером словно приросли к полу. От страха я почти слышал шум собственной крови; ни за что в жизни мне не хотелось подходить к кровати. Если рука такая жуткая, то какова же вся остальная королева?

— Они боятся меня, Чернокрыс, — грустно произнесла невидимая за балдахином королева.

— Они просто стесняются, — заверил крыс. — Ничего страшного. — Он подбежал ко мне, потянул за штанину и прошептал: — Ну будьте же хорошими мальчиками, поздоровайтесь с королевой.

Мне каким-то чудом удалось оторвать ноги от пола и сделать несколько шагов. Наверное, я просто должен подойти к королеве? Вдруг она разгневается, если я откажусь? Мортимер шёл следом за мной, вцепившись мне в рубашку и еле слышно хныча.

Я подошёл близко-близко — так близко, что мог рассмотреть каждую чешуйку на тощей бледной руке, так близко, что слышал, как дышит королева за балдахином, — и тихо сказал:

— Добрый день.

Королева рассмеялась:

— Может быть, ты и руку мне подашь?

Я медленно протянул руку и пожал её пальцы. Они были такими холодными и странными на ощупь, что я вздрогнул.

— Как тебя зовут? — спросила королева.

— Самуэль.

— Самуэль? — Королева выпустила мои пальцы и медленно раздвинула полог. На миг у меня остановилось сердце: я увидел её, белую, свернувшуюся на перине. И не мог понять, страшная она или красивая. Но бояться я точно перестал: страх сменился изумлением. Никогда в жизни я не видел подобного существа. Королева больше всего походила на громадную бледную ящерицу-медяницу. Всё её тело покрывала чешуя, и королева блестела, словно только что сменила кожу. Лицо её было мордой ящерицы с круглыми карими глазами — но взгляд был не звериным, а человеческим.

— Ты назвал себя, — королева склонила голову набок, — но это имя, на мой слух, прозвучало фальшиво.

— Д-да?

Она улыбнулась:

— Может быть, ты думаешь, что оно тебе не подходит?

— Я не знаю, — прошептал я. Как трудно говорить, что думаешь! И как только королева поняла мои мысли? Мне казалось, что я прозрачный и меня видно насквозь.

Королева Индра вытянула шею.

— Кто это прячется у тебя за спиной? Может, у него тоже есть имя?

— Да, — сказал я, — это мой брат. Его зовут Мортимер.

— Понимаю. А можно ли взглянуть на него?

Я сделал шаг в сторону, чтобы Индра увидела Мортимера. От страха он упорно смотрел в пол. Волосы торчали как пакли, руки были чёрными от грязи и земли — но взгляд Индры потеплел.

— Ах! Ах, Чернокрыс… Он само совершенство! Ты только взгляни!

— А я что говорил, драгоценная королева? — улыбнулся крыс. — Теперь-то вы довольны?

Индра кивнула, и я увидел, что её глаза наполнились слезами.

— Уже много лет я не была так счастлива!

— Вам так долго хотелось ребёночка? — спросил Мортимер. Он, похоже, избавился от всякой робости.

— Да, — ответила Индра, — так долго.

Она сползла с кровати, чтобы взглянуть на Мортимера поближе. Извиваясь, она описала круг, рассматривая его так и сяк. Блестящий хвост завивался кольцами. Про меня королева как будто забыла. Она взяла ладошку Мортимера в свою.

— Неужели ты не согласишься, чтобы я баловала тебя до крайности? Неужели не останешься в моём замке, не сделаешь меня счастливой?

Мортимер медлил с ответом. Заметив, что он колеблется, Индра словно устыдилась. Бледные щёки покраснели.

— Ты, конечно, ожидал увидеть какую-нибудь другую королеву, — сказала она. — Линдвормы вызывают у тебя отвращение?

— Линдвормы? — спросил Мортимер. — Ты линдворм?

— Да. — Королева задержала на нём взгляд. — Разве ты никогда не слышал о линдвормах?

Мортимер помотал головой: нет, о линдвормах ни он, ни я слыхом не слыхивали. Мы знали только о гадюках, обычных змеях — а ещё, конечно, о ящерицах-медяницах, на которых королева Индра показалась мне похожей.

Мортимер покусал палец и спросил:

— А линдвормы добрые?

— Хо-хо, добрее их днём с огнём не сыщешь! — вмешался Чернокрыс.

Индра улыбнулась: наверное, ей понравилось, что крыс так нахваливает её сородичей.

— Линдвормы подобны другим живым существам, — сказала она. — Они рождаются и умирают. А пока живут, хотят родить детей, но, как и говорил Чернокрыс, мне оказалось не под силу стать матерью. Просто не вышло. Прошу тебя, скажи, что остаёшься! Я настаиваю.

— Я останусь, если останется Самуэль, — сказал Мортимер.

Тут Индра наконец вспомнила, что я стою рядом, и поспешно взяла меня за руку.

— Разумеется, вы останетесь оба. Не вижу причин прогонять одного из вас. А ты, Чернокрыс?

Чернокрыс рассмеялся, сотрясаясь всем своим крысиным тельцем:

— Тому нет ни единой причины, ваша милость!

Чернокрыс повёл нас в комнату, где нам теперь предстояло жить. Мы снова зашагали по коридорам и залам. В каминах плясало пламя, везде висели красивые гобелены, вышивки и звериные шкуры. На одной из полок я увидел чучело барсука. Барсук очень походил на Гримбарта, только шерсть у него была пожёстче и побита молью, да и шёлковой куртки, разумеется, не было: барсук стоял на четырёх лапах, как самый обычный зверь. Свечи в подсвечниках и люстре стали толстыми от оплывшего воска.

И всё же я не был уверен, что хочу здесь остаться. Зато Мортимер быстро принял решение. Ну да, королева Индра красива. Красива по-своему, скажем так. Но мне всё-таки было жалко, что она не похожа на обычную королеву в короне, драгоценностях и длинном шуршащем платье. Ведь королев примерно так себе и представляешь.

— Ну вот, пришли! — объявил Чернокрыс.

Он толкнул какую-то дверь, и мы шагнули в полутьму, где у меня тут же засвербило в носу от взметнувшейся с пола пыли.

— Здесь, похоже, давно не убирали, — сказал я.

— Здесь долго никто не жил, — объяснил Чернокрыс. — Это, понимаете ли, детская.

Он раздвинул тяжёлые шторы и впустил в комнату солнечный свет. Увидев, сколько здесь игрушек, мы с Мортимером с трудом поверили своим глазам. Меня пробрала странная дрожь. Здесь было столько всего, что и не пересчитать. Лошадки на палке, коляски, вырезанные из дерева звери, волчки. Были здесь и куклы с кучей кукольной одежды, настольные игры и кости. А ещё — ещё здесь были вещи, которые можно надеть: ожерелья, плащи, шляпы с перьями; не менее примечательным оказался и кукольный сервиз с кастрюльками, а в дальнем углу комнаты стояла двухэтажная кровать с блестящими расшитыми покрывалами.

— Моя вот эта! — Мортимер запрыгнул на нижнюю.

— Ага, — буркнул я и полез проверять верхнюю.

Спать на одной кровати было бы, наверное, привычнее. Во всяком случае, я так подумал, но ничего не сказал. Я же не маленький. Чернокрыс улыбнулся и упёр лапки в толстые бока.

— Отлично, отлично, — пропищал он. — Конечно, и кровать, и игрушки — всё очень старое. Но вы, надеюсь, останетесь довольны.

Чернокрыс подкинул в камин дров, куда-то убежал и вскоре вернулся на задних лапах, потому что в передних нёс горящую свечку. Подойдя снова к камину, он поднёс огонь к дровам.

— Как быстро занялись! — сказал он.

Неудивительно. Дерево так долго прождало в дровяной корзине, что высохло до звона. Чернокрыс раздул огонь, после чего объявил, что комнату следует привести в порядок.

— Омовение и вам пошло бы на пользу. — Он строго взглянул в нашу сторону. — Ну и грязи на вас! Я пришлю к вам Рыжий Хвост.

— Кто это — Рыжий Хвост? — спросил я, слезая с кровати. Перекладины старой лесенки поскрипывали.

— Рыжий Хвост — достойная жалости юная горничная, — вздохнул Чернокрыс. — За этой дурочкой нужен глаз да глаз, но с простой задачей она справится. А пока я вас оставлю.

Когда он скрылся, у меня защекотало в животе. Теперь можно взяться за игрушки. Мы почти крадучись приблизились к полке. С чего же начать? У Мортимера, похоже, тоже глаза разбежались, потому что из всех покрытых пылью кукол, волчков, деревянных зверушек и тележек он выбрал серый каменный шарик. Зажав его между большим и указательным пальцами, он восторженно рассматривал его, а потом перевёл взгляд на меня.

— Можно мне его запустить, Самуэль, как ты думаешь?

Я схватил его за руки. Сердце у меня билось так сильно, что я думал, что оно сейчас выскочит. И я сказал:

— Хватит с нас этих имён. Теперь мы будем называть друг друга по-настоящему!

Так мы и сделали. Стали называть друг друга по-настоящему — и с такой лёгкостью, словно нас всегда так звали. Ничего необычного в наших именах не было, да и откуда взяться необычному? Что такого необычного в том, чтобы называть себя своим истинным именем?

Мы стали смеяться и от радости щекотаться и валяться по полу — и мне стало гораздо лучше. Я вдруг понял, что хочу остаться здесь, в замке, хочу, чтобы королева Индра баловала меня, если ей так хочется!

Вдруг кто-то сказал: «Пи-пип!» Такой удивительной горничной, наверное, никто никогда ещё не видел! Не крыса, как Чернокрыс, и не барсук, как Гримбарт; перед нами стояла лиса с острой мордочкой и передними зубами, похожими на рисовые зёрнышки. Но, как и Гримбарту, одежда была ей велика. Подол белого безрукавного платья был измят: лиса постоянно наступала на него. На животе она завязала плетёный поясок, на голову надела золотую ленту, а с плеч свисала синяя узорчатая шаль с бахромой. Когда лиса с усилием потащила в комнату бадью с водой, шаль сползла.

— Чернокрыс сказал, что я должна здесь всё вымыть!

— Я тебе помогу, — сказал я, потому что бадья, похоже, была тяжёлой.

— Какой ты добрый! — обрадовалась Рыжий Хвост и с любопытством поглядела на нас бездонными янтарными глазами.

Из кармана платья у неё торчала щётка для мытья полов, а под мышкой лиса зажала метёлку для пыли. Втащив бадью, она скомандовала:

— Раздевайтесь!

Мы сложили свои лохмотья на стул, но Рыжий Хвост сказала, что нас ждёт новая одежда, так что старую мы можем бросить в огонь, если хотим.

Мы радостно переглянулись, подбежали к камину и побросали туда рубахи, штаны и исподнее. В первую минуту огонь чуть не погас, в комнате стало темно, однако потом первые язычки пламени лизнули гору тряпок, и вскоре огонь снова разгорелся. Мы кинулись к Рыжему Хвосту. Конечно, мы думали, что нам предстоит влезть в чудесную горячую ванну, однако Рыжий Хвост принялась обметать нас метёлкой. От смеха у нас чуть животы не заболели. Рыжий Хвост смеялась вместе с нами, но когда она собралась смахнуть пыль со спины моего братика, то вскрикнула и отдёрнула метёлку.

— У тебя синяки!

— Его побила наша приёмная мать, — сказал я. — Представляешь, сколько в ней было злости?

— Вот гадина! Если я её встречу, то непременно укушу за ногу.

Она отложила метёлку, и я подумал, что уж теперь-то нам можно влезть в бадью. Но Рыжий Хвост макнула в воду щётку и принялась надраивать нас с головы до ног. Тут я снова рассмеялся и сказал ей, что она очень смешная, а Рыжий Хвост ответила: чего это я смешная? А я сказал: просто смешная, и всё. И пока она скребла нас щёткой, мы смеялись все втроём.

После мытья Рыжий Хвост собралась принести нам одежду. Она сказала, что гардеробная в конце коридора. Мы решили пойти вместе с ней и нагишом выбежали из детской. По дороге Рыжий Хвост показала нам комнату, где спали Гримбарт и его жена, платяной шкаф, где устроился Чернокрыс — он притащил туда кукольную кроватку, которую когда-то обнаружил в детской. Потом мы подошли к комнате, где обитала сама Рыжий Хвост, и лиса гордо открыла дверь. Мы заглянули. Какой же там царил беспорядок! Повсюду валялись изорванные подушки и ношеное бельё, а ещё Рыжий Хвост показала нам коллекцию обглоданных костей, которую хранила под матрасом. Лиса объяснила, что это секретная тайна и нам ни за что нельзя её выбалтывать. После этого горничная понеслась дальше, в гардеробную; мы побежали следом. В гардеробной каждый из нас получил рубашку, бархатную курточку, шерстяные штаны, тонкие шёлковые чулки и башмаки. Одежда, похожая на ту, что носили дети в давние времена, оказалась нам впору.

— А почему твоё собственное платье тебе не подходит? — спросил я, когда мы возвращались в детскую.

Рыжий Хвост удивлённо оглядела свой наряд.

— Разве?

— Оно тебе велико.

Рыжий Хвост смущённо заморгала.

— Ах да, вспомнила. Платье-то сначала было не моё. Наверное, прежняя горничная была побольше меня.

— Прежняя горничная?..

— Та, что жила здесь когда-то давно, — пояснила Рыжий Хвост. — Жила… — Она покусала когти, подыскивая нужные слова. — В былые времена.

От радости, что она сумела выговорить это, Рыжий Хвост принялась напевать и подскакивать. Иногда она наступала на подол платья и спотыкалась, но радости у неё не убавлялось. Однако когда мы вернулись в детскую — которую тоже следовало привести в порядок, — лиса наморщила лоб.

— Комнаты моют не так, как моют детей, — объявила она.

— Да неужели? — сказал я.

— Да. Там надо по-другому. — Покусывая когти, Рыжий Хвост быстро обвела взглядом пыльную детскую и забормотала: — Чернокрыс же мне объяснял. Если я что-то сделаю неправильно, он так рассердится! Ах, только бы вспомнить… — Лиса вдруг просияла. — Ну конечно! Кажется, знаю!

Она живо опустилась на все четыре лапы и принялась вылизывать пол длинным розовым языком. Потом она вылизала полки и прошлась языком по кроватям, после чего лизнула запылённые шторы и снова взялась за пол. Мы переглянулись, улыбнулись, но тут в дверях возник Чернокрыс, и ему уж точно было не до улыбок.

— Рыжий Хвост! — зашипел он. — Опять ты всё перепутала!

Рыжий Хвост подняла на него глаза. Из пасти у неё свисал запылённый язык.

— Простите!

— О-о-ох, — простонал Чернокрыс, пошатываясь, вошёл в комнату и схватил щётку. — Несчастная я крыса! С какими дубиноголовыми приходится иметь дело! Всем, всем приходится заниматься самому!

С горестным видом Чернокрыс побрёл по детской, толкая перед собой щётку, вздыхая и охая. Но у меня от счастья пело в животе, вообще всё тело пело. В камине догорали обугленные остатки наших ненавистных старых штанов из грубой вотолы[2]. Штаны Самуэля, штаны Мортимера. А перед зеркалом стояли два мальчика в белых рубашках и бархатных курточках. И звали этих мальчиков Сем и Иммер.

Стоило нам решить, что отныне нас зовут Сем и Иммер, как мы уже не могли удержаться, чтобы не повторять эти имена чуть ли не поминутно. Например, когда мы уже собирались спускаться к ужину, я сказал: «Иммер, смотри не споткнись на лестнице», и он ответил: «Что ты, Сем, не споткнусь». А когда мы проходили мимо чучела рыси, он сказал: «Как живая, да, Сем?», и я ответил: «Точно, Иммер. Сейчас как прыгнет!»

Если честно, мне больше всего хотелось забраться в кровать и укрыться красивым одеялом. Мы ведь давно не спали. Но и ели мы тоже давно, так что и перекусить было бы неплохо.

— Мне кажется, столовая там, за этой дверью. Как по-твоему, Иммер? — И я указал на дверь.

— Может быть, Сем. Открой, и посмотрим.

Я открыл дверь: за ней и правда оказалась обеденная зала. За столом уже сидели и ждали Рыжий Хвост и Гримбарт. А ещё там были фарфоровая посуда, ножи, серебряные — из настоящего серебра! — вилки и большой стеклянный кувшин с квасом. Чернокрыс поставил на стол тарелку с лесными орехами.

— Садитесь, мальчики, — сказал он и с хрустом разгрыз орех.

Мы сели и стали осматриваться. Обои в столовой были затканы цветными узорами, в окошках поблёскивали зелёные стёкла. Потолочные балки казались тяжёлыми, как гробы, углы были серыми от паутины. Рыжий Хвост поглядела в свою пустую тарелку:

— Интересно, что сегодня добыл лесничий?

— Кабана, — с довольным видом ответил Гримбарт. — Жена сварила холодец из пятачка.

— Моё любимое! — Рыжий Хвост радостно захлопала в ладоши.

— А Индра разве не спустится? — спросил я, но не успел договорить, как королева вползла в столовую, волоча за собой длинный бледный хвост, и взобралась на кресло во главе стола.

— Какая на вас красивая одежда, мальчики! — сказала она. — И пахнет от вас чистотой. Неужели моя маленькая горничная управилась с заданием?

Чернокрыс закатил глаза, но я кивнул и ответил:

— Да. А ещё нас теперь зовут по-другому.

— По-другому?

— Да. Никогда в жизни нас больше не будут звать Самуэль и Мортимер. Отныне мы Сем и Иммер.

Я тут же испугался, что Индра скажет, как Тюра, что людей так звать не могут, и нам придётся смириться с тем, что мы Самуэль и Мортимер. Но Индра, сразу расслышавшая в моём старом имени фальшь, только улыбнулась и ответила:

— Сем и Иммер. Эти имена звучат верно и правильно.

— Так отпразднуем это! — И Гримбарт поднял кружку с квасом. Он и нам хотел налить, но мы отказались.

— У Брунхильды наверняка есть в буфете ещё можжевеловый компот, — сказала королева.

— Разумеется, ваша милость. — Барсучиха как раз вошла в столовую, путаясь в подоле слишком длинного для неё передника.

Она внесла блюдо с холодцом и поставила на стол. Я увидел большой пятачок, плавающий под слоем застывшего бульона. Никогда я ещё не пробовал холодец из свиного пятачка, да и вообще холодец не пробовал. У Тюры мы видели в основном хлеб да кашу.

— А я думал, будет фазанье жаркое, — пробурчал Иммер.

Я шикнул на него, уверенный, что сейчас его выругают за то, что он вредничает, но ничего подобного не произошло. Индра велела Брунхильде принести остатки вчерашнего ужина. Барсучиха убежала так быстро, что передник хлопал её по лапам, и тут же вернулась, таща фазанье жаркое для Иммера и можжевеловый компот для нас обоих.

Иммер стал есть фазана, а мы, все остальные, набивать рты холодцом, который был ничуть не хуже. Я смотрел, как барсуки и Рыжий Хвост передают друг другу кабанятину. Чернокрыс тоже взял кусочек: ел он очень аккуратно, ложечкой для соли. Мне вспомнилась другая крыса — та, что сидела на мусорной куче, грызла хлебную корку и зашипела на меня, когда я с ней заговорил.

— По-моему, не все звери здесь умеют разговаривать, — сказал я. — Вы вот умеете. Почему?

— Я знаю! — проговорила Рыжий Хвост с набитым ртом. — Индра наложила на нас заклятие!

Мы с Иммером посмотрели на Индру, глаза у нас округлились.

— Какое ещё заклятие? — спросил я.

Индра застенчиво опустила глаза. Наверное, ей не хотелось хвастаться, но тут Чернокрыс выплюнул хрящик и сказал:

— Да будет вам известно, что линдвормы — существа, подобных которым нет на свете. Они владеют силой, способной заставить последнего муравья подняться на задние лапки и молоть языком без устали.

— Хорошо, что эти мальчики уже умеют говорить, — заметила Брунхильда. — Её милости не придётся их зачаровывать.

— Да я бы и не смогла, даже если бы захотела, — ответила Индра и повернулась к нам с Иммером. — Мои заклинания действуют лишь на лесных зверей, а на людей — нет. Не знаю почему.

Иммер жевал фазанье мясо, что-то старательно обдумывая. Голова у него просто гудела от мыслей, это было видно по глазам. Наконец он указал на плошку с мясным соусом:

— Можешь сделать так, чтобы соусник заговорил?

Чернокрыс хрипло, с подвыванием рассмеялся:

— Соусник — не зверь!

Иммер понял, что сморозил глупость, разозлился и прошипел:

— Без тебя знаю!

— Чернокрыс не хотел тебя обидеть. — Гримбарт, чтобы утешить, погладил его по голове.

Но тут Рыжий Хвост набрала в грудь воздуха и выпалила:

— А подушки? Подушки же — звери?

Она сбегала за пышной подушкой, лежавшей на скамеечке у окна, и протянула её Индре:

— Ваша милость! Заколдуйте подушку, пожалуйста!

— Бог мой, с чего ты взяла, что подушки живые, глупая твоя голова? — спросил Чернокрыс.

Уверенности у Рыжего Хвоста поубавилось.

— Ну… если подушку укусить, в пасть же набьются перья?

Крыс не счёл нужным ответить — он лишь громко, раздражённо вздохнул. Пока Рыжий Хвост бегала положить подушку на место, Гримбарт добавил себе холодца и продолжил:

— Я думаю, нам всем трудно понять, как Индра накладывает чары. Такова природа колдовства. Но что же будет, если каждый второй барсук примется колдовать направо и налево?

Иммер так и сидел надутый. Он оттолкнул тарелку, сложил руки на груди и объявил, что хочет увидеть волшебное, потому что никогда в жизни такого не видел, а если все его так обижают, то он и есть больше не станет. Я решил, что теперь-то уж ему точно попадёт за вредность. Однако все принялись обсуждать, как бы немножко поколдовать, чтобы доставить ему удовольствие. Чернокрыс предложил, чтобы Индра наложила чары на козу, которая замусорила весь замковый двор. Если коза заговорит, Иммер наверняка развеселится. Но Гримбарт заметил, что это создание лучше оставить в покое. Однажды Индра заколдовала корову, чтобы Гримбарту было с кем поговорить во время утренней дойки. Но корова оказалась вредной и злющей, и, хотя Индра живо расколдовала её назад, молоко несколько недель отдавало навозом. Так что с колдовством всё не так просто. Тогда Брунхильда вспомнила, что днём на кухню залетел воробей. Она как раз готовила холодец, и выгонять воробья было некогда, поэтому он, наверное, так и сидит где-нибудь под потолком.

Гримбарт и Чернокрыс убежали ловить воробья. До нас донеслись грохот и звон: опрокинулось несколько кастрюль и пара чашек разбилась. Наконец они вернулись и выпустили птицу из мешка. Перепуганный воробей успел описать несколько кругов по столовой зале, когда Индра подняла руку и сделала движение, словно подтягивала птицу к себе на шнурке. Воробей упал на стол. Королева нагнулась к дрожащему тельцу и торжественным, глубоким голосом произнесла:

Я худа и длиннотела, Видом белая змея. Я волшебные оковы Налагаю на тебя. Я бела, с хвостом красивым — Как линдворм я создана. Мне дана большая сила; подчинись же мне сполна.

Воробей чирикнул и вскочил. Иммер смотрел на него округлившимися глазами, да и я тоже. Я еле дышал — так мне хотелось увидеть, как подействуют чары. Индра посадила воробья себе на ладонь и спросила, не желает ли он холодца.

— Если будет угодно вашей милости! — ответил воробей.

Надо же, получилось! Воробей заговорил. Индра сказала, что с удовольствием его угостит, и протянула ему немного холодца на пальце. Воробей одним махом склевал угощение.

— Вкусно! — пропищал он.

— Ну, о чём мы попросим нашего маленького друга? — Индра обвела нас взглядом. — Какое задание ему дадим?

Все заговорили наперебой. Брунхильда хотела, чтобы воробей вымыл посуду после ужина, Гримбарт — чтобы он вычистил хлев, а Иммер сказал:

— Может, попросим его спеть?

Эта мысль понравилась Индре, и она обратилась к воробью:

— Не будешь ли ты столь любезен спеть нам, пока мы ужинаем?

Воробей поспешно отвесил поклон и ответил:

— Всё, что будет угодно вашей милости.

И запел длинную томную песню о весне, любви и пылающих щеках. Какая же это была прекрасная песня! У всех слёзы на глаза навернулись. Когда воробей замолчал, все горячо зааплодировали.

— Чудесно! — сказала Рыжий Хвост. — Теперь у нас в замке с утра до вечера будут музыка и песни!

Но Индра покачала головой:

— Я лишь хотела показать Иммеру волшебство. Воробей не останется говорящим.

Она сползла со стула и открыла окно. Сидящие за столом звери с серьёзным видом ждали, что будет дальше. Чтобы отпустить воробья на волю, Индре надо было произнести новое заклинание, поэтому, извиваясь, она приблизилась к столу и склонилась над птицей. Рыжий Хвост, Брунхильда, Гримбарт и даже Чернокрыс казались зачарованными не хуже воробья. Рыжий Хвост задрожала от носа до хвоста, когда Индра заговорила:

Изреку слова иные, Принужденье уничтожу: Воробей пусть станет прежним, Два крыла его несут. Пусть чирикает, как прежде, Пусть от чар освободится, Пусть поёт он птичьи песни — Волхованию конец!

Воробей взлетел и снова заметался по обеденной зале как безумный. Ударился о стены, наткнулся на люстру так, что перья ожёг, и наконец вылетел в открытое окно. Рыжий Хвост перевесилась через подоконник и стала смотреть, как птичка исчезает за вершинами елей.

— Больше мы эту подушечку не увидим, — сказала она. — Я буду думать, что он счастлив.

У неё был такой потешный вид, что мы не удержались от смеха. Только Чернокрыс закатил глазки-перчинки и вздохнул:

— Бог мой, бог мой, вот дурная голова.

После ужина Гримбарт взялся показать нам клозет. Клозет — это то же, что уборная, только не на улице. Гримбарт шёл впереди со свечой в лапе. Вдоль узких длинных коридоров выстроились звериные и птичьи чучела. Наши тени, изгибаясь, скользили по стенам.

— Вы уж простите нашу горничную, — сказал Гримбарт. — У неё в голове шариков не хватает. Из всех нас ей пришлось труднее всего.

— В чём пришлось труднее всего? — спросил я.

— Да в превращении. Когда мы стали как люди. Зачаровать нас Индра зачаровала, но на этом ведь дело не кончилось.

— Разве?

— Не-ет, привыкать нам пришлось долго, — сказал Гримбарт.

Он распахнул дверку и поднял свечу над головой, чтобы было светлее. Я зашёл в клозет и спустил штаны.

— Долго, вот те слово, — продолжал Гримбарт. — Поначалу мне страсть как хотелось червяков.

— Правда?

— Истинная правда, — кивнул Гримбарт. — Так мне этих червяков хотелось — я чуть с ума не сошёл. Бывало, идёт дождь и видишь их в лужах — блестящих, жирных… О-о-о! Так что, если никто не смотрел, парочку и суну в карман. Потом я их ел тайком у себя в каморке. Теперь-то я от них отвык.

И Гримбарт с важной миной кивнул, словно показывая, что такому степенному, знающему жизнь барсуку, каков он теперь, и в голову не придёт съесть червяка.

Когда я управился, в клозет зашёл Иммер, и вскоре мы уже возвращались по тому же коридору со зверями и птицами, которые были набиты опилками.

— Да, нам всем пришлось постараться, — проговорил Гримбарт. — Но Рыжий Хвост почему-то так и не одолела эту науку. Наверное, в ней слишком глубоко сидит звериная натура. Рыжий Хвост, бывает, всё ещё гадит где придётся. Чернокрыс с ней очень строг, наказывает, даже под замок сажает. Так-то.

— Зачем? — спросил Иммер.

— Затем, чтобы наука впрок пошла. Он говорит, что её милость нас не для того зачаровала, чтобы мы носились на четырёх лапах и гонялись за собственным хвостом. У неё была нужда в слугах. Разумных слугах, которые помогут ей получить то, чего ей хочется.

— Маленького ребёнка, — подсказал Иммер и начал скакать по коридору.

— Верно, верно. — И Гримбарт с улыбкой взъерошил ему волосы. — Малыша.

— Представляете — столько лет хотеть ребёнка, и вдруг получить целых двух! — проговорил я, когда мы остановились у двери детской. — Вот ей, наверное, радость.

— Чего? — спросил Гримбарт. — А, ну да, ну да. Да и все мы та-а-ак рады! Ну, доброй ночи. Рыжий Хвост, наверное, приготовила вам шёлковые пижамы. Если, конечно, не зарыла их на картофельном поле: она так иногда поступает с хорошими вещами. Подушки берегите!

Он повернулся и, переваливаясь на толстых лапах, скрылся в коридоре.

Когда на следующий день я проснулся, солнце уже стояло высоко в небе. Я долго лежал в кровати, оглядывая комнату. Мне не верилось, что я и правда здесь. Что проснулся не на потрёпанном матрасе у Тюры. Но когда я всё понял по-настоящему, когда действительно уверился, то откинул одеяло, по лесенке спустился с кровати и подбежал к окну. При виде густого зелёного леса, раскинувшегося за окном, я разволновался, но это было хорошее волнение. На нижней кровати спал мой брат, светлые волосы которого разметались по подушке. Иммер. А я Сем. Вот кто мы теперь. Нет, в глубине души мы всегда, всегда были Семом и Иммером! Мне даже казалось, что я слишком легко позволил старому имени отдалиться от меня, как будто хотел от него избавиться. Вот бы взять его за шиворот и сказать ему всё, что я о нём думаю, а потом зашвырнуть подальше в лес, куда ворон костей не носил, чтобы оно никогда больше не показывалось мне на глаза. И теперь с ним покончено. Я подошёл к кровати и осторожно потряс Иммера за плечо:

— Просыпайся!

Иммер зевнул и сел.

— Что, уже утро?

— И давно, — сказал я. — Давай играть.

Тут с Иммера слетели остатки сна. Он живо вылез из кровати, и ему, конечно, тоже хотелось поиграть. Мы подбежали к шкафу с игрушками и выложили кое-что на пол. И если вчера я ещё немного стеснялся, то теперь запросто освоился. Мы опробовали пару волчков и лошадок на палке, а потом взялись переодевать кукол. Роясь в корзине с кукольными одёжками, я думал о словах Чернокрыса: что все игрушки здесь старые. Да и по кукле, сидевшей у меня на коленях, было видно, что с ней уже кто-то играл. Половина волос была выдрана расчёской, а швы вышитого ротика распустились, как будто чьи-то пальчики ковыряли их, пока они не порвались.

Толкнув задом дверь и наступая на подол, вошла Брунхильда с подносом.

— Встали, сони? Я вам завтрак принесла.

Она поставила между нами поднос, на котором стояли кувшин молока и тарелка с медовыми бутербродами. На мёд налипла барсучья шерсть, но я просто убрал пальцем самые длинные и толстые шерстинки и вонзил зубы в сладкий хлеб.

— А кто раньше играл в эти игрушки? — спросил я с набитым ртом.

Брунхильда взяла кочергу и поворошила пепел в камине. Под пеплом оказался уголёк, который за ночь не погас.

— Кто именно играл — этого я, конечно, не знаю, — начала она, подкладывая в камин поленья. Когда огонь разгорелся, Брунхильда села погреть лапы. Она была такая милая: чёрно-белая полосатая морда, в чёрных глазках отражается огонь. — Когда Индра поселилась в этом замке, здесь всё уже было — и игрушки, и горшки, и котлы, и мебель. Все эти вещички сохранились с прежних времён. Кроме, разумеется, луков и стрел, их мы сожгли.

— Зачем? — Я снова откусил от бутерброда.

— Таков был приказ её милости. — Брунхильда печально покачала головой. — Её милость не выносит вида луков, они её пугают. Ничто её так не пугает, как луки.

Иммер с жадностью поглощал свою порцию. Рыжему Хвосту удалось вчера вечером справиться с пижамами — красной для Иммера и зелёной для меня, — и теперь Иммер изо всех сил старался не закапать свою.

— Как странно, — пробормотал он.

— Ничего странного, — сказал кто-то от двери. Мы обернулись и увидели Индру. — Если бы вы знали, сколько зла могут принести луки и стрелы. Хорошо спалось?

Да, нам спалось хорошо.

Индра, медленно извиваясь, вползла в детскую и со счастливым видом осмотрелась. Наверняка её радовало, что в детской снова поселились жизнь и тепло.

— А ты видела, — спросил я, — сколько зла могут принести луки?

Индра указала на отметину на шкуре: у основания руки тянулся шрам. Королева осторожно провела по нему пальцем.

— Я видела… я видела страшное. Видела вещи, о которых вашим маленьким ушкам лучше не слышать.

Иммер во все глаза смотрел на шрам, и вид у него был одновременно испуганный и любопытный.

— Ты всё-таки расскажи! — попросил он.

— Может быть, — согласилась Индра, — может быть, вам и полезно будет узнать, как я сделалась владелицей этого старого каменного замка. Поди сюда, — и она протянула руку Иммеру, — посиди со мной.

Индра сложила хвост кольцами, и Иммер взобрался на её большое белое туловище. Я думал, что Индра и меня позовёт присесть, но она, кажется, решила, что двоим места не хватит. Она погладила Иммера по голове и начала:

— Наш замок окружают обширные густые леса. В прежние времена в этих лесах обитало множество линдвормов. Как вы уже поняли, линдвормы — существа особого рода. Подобно другим животным, линдвормы живут в лесах и полях, но владеют и даром речи, и способностью к волшебству. Линдворм, если ему позволить, может прожить тысячу лет. — Индра посмотрела в окно, на верхушки дальних елей, и продолжила: — Мы называли эту землю страной линдвормов. Вместе с нами здесь жили лоси, рыси, косули, муравьи и… люди.

— Всамделишные люди? — Я подумал, что Индра, возможно, говорит о зверях, которых зачаровали линдвормы, чтобы они ходили на двух лапах и разговаривали. Но Индра ответила, что те люди были самыми настоящими людьми. Их, как и линдвормов, в те времена здесь было много.

— Они тоже называли эту землю страной линдвормов? — спросил я.

— Не знаю, как называли её люди, но уж точно не страной линдвормов. Люди ненавидели линдвормов. Они преследовали и гнали нас.

Иммер грустно поглядел на неё, глаза у него блеснули, как звёздочки.

— Почему? — спросил он. — За что они вас ненавидели?

Индра проглотила комок в горле. Я понял, что ей трудно ответить на этот вопрос.

— Почему люди ненавидят то, чего не могут понять? — проговорила она. — Не знаю. Может быть, они считают, что в мире никому, кроме них, больше нет места? Может быть, им трудно делиться с другими?

Иммер хотел что-то сказать, но промолчал. Он откусил от бутерброда и медленно, задумчиво пожевал. Индра дрожащим голосом заговорила дальше:

— Когда начались гонения, я была ещё очень юна. Женщины и мужчины… они тысячами выходили из домов, и в руках у них были луки и стрелы. Они вознамерились истребить нас, всех до единого. Но линдворм — сильное существо. Мы стали обороняться, полилась кровь. Люди у меня на глазах убили мою мать. А когда я пыталась выдернуть из её тела стрелы, они пустили стрелу в меня. — Индра поглядела на шрам и как будто увидела стрелу, вонзившуюся в её плоть. — Я бросилась бежать, думая лишь об одном: забиться куда-нибудь, укрыться от… от всех этих стрел. На отдалённом холме я нашла убежище, чью-то брошенную нору, и спряталась там. Лежала в норе совсем одна, до смерти напуганная, и слышала, как вдали убивают друг друга люди и линдвормы.

В детской повисло жуткое молчание. Я вздрогнул, представив себе всё, о чём рассказывала Индра. Увидел, как линдвормы истекают кровью, крича от боли, услышал, как со свистом летят между стволами стрелы. Брунхильда поворошила кочергой в камине, и Индра уставилась на пламя.

— Сотню и ещё сотню лет я пролежала там, покрытая кровью и сукровицей, — продолжила она. — Я не шевелилась, впала в спячку от страха. Когда я очнулась, никого уже не было. Люди и линдвормы истребили друг друга. Я видела изломанные тела тех и других; сквозь кости проросла трава. В лесу остались только звери — и я, недавно очнувшаяся растерянная линдвормица. Существ, подобных мне, больше не осталось, я была одна. А этот замок… Когда я нашла его, время в его покоях словно застыло. Много человеческих жизней прошло с тех пор, как кто-то сидел на этих стульях. Никто не варил мясо в котлах на кухне. Никто не прикасался к игрушкам. Замок был словно склеп: следы жизни человеческой здесь иссохли и подёрнулись слоем пыли. Я решила остаться. Я вымела пыль и паутину, зажгла свечи в люстрах. Осторожно попробовав свои силы, я убедилась, что не потеряла волшебный дар. Звери лесные сделались моими слугами… я больше не была одна.

Индра улыбнулась, и вид у неё больше не был такой страдальческий. Она словно избавилась от малой толики своего ужаса.

— Мы живём здесь уже давно — я, моя дорогая Брунхильда и её муж. И конечно, Рыжий Хвост, Чернокрыс и лесничий. Люди исчезли, но после них остались домашние животные. Большинство погибло от голода в стойлах и на привязи. Но иные выжили и научились существовать в лесу. Мою корову по кличке Простокваша, козу Козицу, курицу Несушку — всех их загнал ко мне во двор лесничий. Скотник Гримбарт с любовью ухаживает за ними. Так что у нас бывают и сыр, и блины, а по вечерам — малина со сливками. Разве мы этого не заслужили?

— Конечно да! — сказали мы с Иммером, потому что так и думали.

Индра помолчала и погладила Иммера по голове.

— В ночь, когда мы запалили костёр из луков и стрел, я обрела покой. Помню, я смотрела, как языки пламени тянутся к небу, и думала, что сумела преградить путь своему страху. Мне никогда больше не будет страшно, говорила я себе. Я линдворм, я самопровозглашённая королева этих мест. Я никогда ни перед кем не стану дрожать. — Она вздохнула. — Но, бывает, я всё-таки дрожу, когда вспоминаю тех мужчин и женщин с луками и стрелами. Мне кажется, что если бы люди не придумали оружие, то жизнь в нашем лесу была бы совсем другой.

Иммер долго молчал, сидя у неё на коленях — щёки у него блестели от мёда, — а потом сказал:

— Какие они были злые, что стали стрелять в вас. По-моему, в мире для всех есть место, а не только для людей.

Индра рассмеялась. У неё были маленькие загнутые назад клыки — и как я их раньше не заметил?

— Брунхильда, это же чудесно! — воскликнула она. — Стоит весна, а прелестное создание, что сидит у меня на коленях, ведёт такие речи, что дух захватывает от восторга!

— Да, ваша милость, как есть чудеса расчудесные, — закудахтала Брунхильда.

— Я тоже считаю, что в мире всем есть место, — выпалил я. А вдруг королева решит, что мне нравится, когда люди пускают стрелы во все стороны и убивают других?

Индра спустила Иммера на пол и, извиваясь, поползла к двери.

— Вот и хорошо, — ответила она. — Я и не сомневалась, что вы оба добросердечные, щедрые создания. Ну а теперь ни я, ни моя служанка не станем больше вам мешать. Играйте, веселитесь, а если вам что-нибудь понадобится — пообещайте, что сразу же скажете мне.

Мы пообещали, и Индра с Брунхильдой ушли. Мы с Иммером остались в детской одни.

Я облизал мёд с пальцев и стал разбирать кукольную одежду. Но Иммер подошёл к окну и долго стоял там, о чём-то раздумывая.

— Почему Индра решила усыновить нас, если не любит людей? — спросил он наконец.

— Она только взрослых не любит, у которых луки и стрелы. И потом, она же не может родить сама.

— Почему не может?

— Ты сам понимаешь. Чтобы получился ребёнок, нужны двое — мама и папа. А Индра — единственный оставшийся на земле линдворм, так что у неё ничего не выйдет.

Иммер крепко задумался, а когда наконец понял, что я имел в виду, то просто произнёс: «А-а-а!» — и вернулся к ящику с кукольной одеждой. Мы стали перебирать все эти курточки, штанишки и шарфики. Я всё думал про детей, которые жили здесь в прежние времена. Может, любимой игрушкой девочки была как раз та кукла, которую я усадил себе на колени? Может, она тоже часто сидела на полу и переодевала куклу? И будто против воли ковыряла пальцем стежки кукольного рта, и они в один прекрасный день распустились.

А вдруг её мама и папа были среди тех страшных людей, которые затеяли войну? И девочка, может быть, слышала их вечерние разговоры, знала, что они обсуждают, что они выйдут с луками и стрелами и станут убивать.

Меня от всего этого снова пробрала дрожь. Я отыскал красивое платье — жёлтое, как львиная шкура, со стеклянными пуговками — и нарядил в него свою куклу. Продевая ручки в узкие рукава, я думал: как же хорошо, что во всём густом лесу не осталось ни одной женщины и ни одного мужчины, ни одного лука и ни одной стрелы.

Теперь мы с Иммером только и делали, что играли. С утра до вечера мы возились с куклами, мраморными шариками, деревянными зверушками и настольными играми. Ещё в прятки и пятнашки играли, или бегали наперегонки кругами по замковому двору. Стоило нам захотеть — и Брунхильда несла поесть: если не бутерброды с мёдом, то конфеты или орехи, а в столовой зале на обед мы получали лебединый паштет, свиное сердце или заячью ногу в желе. Конечно, иные блюда были на вкус странноватыми, потому что Брунхильда училась готовить сама, но обычно мы просто пальчики облизывали.

Однажды утром Чернокрыс пришёл проведать нас, когда мы только-только встали, и я спросил, нельзя ли погулять в лесу, потому что там мы не были со дня своего появления в замке.

— Её милость желает, чтобы вы ни при каких обстоятельствах не ходили в лес одни, — объявил крыс. Хвост у него наконец зажил, и повязка исчезла. — Бог мой, бог мой, она так боится за вас.

— А если ты пойдёшь с нами? — спросил я.

Чернокрыс пронзительно и как-то беспокойно рассмеялся.

— Будь я большим и сильным, меня вполне хватило бы, — ответил он. — Но нам лучше найти кого-нибудь ещё. Кого-нибудь, кто лучше защитит вас от лесных опасностей.

— Каких ещё опасностей? — спросил Иммер.

— От диких зверей, мой юный друг, от диких зверей. — Крыс серьёзно посмотрел на него. — Знал бы ты, сколько раз они пытались сожрать меня.

Тут он повернулся и шмыгнул прочь, но через мгновение снова сунул голову в дверь.

— Ну, шевелитесь! — распорядился он.

Мы с Иммером поскорее оделись и побежали за Чернокрысом по коридорам, вниз по лестнице и дальше, через двор замка. С воротами крыс справиться не мог. Мы с Иммером помогли ему поднять засов, и вскоре они с тихим скрипом отворились.

— Ну вот, — сказал Чернокрыс. — Лесничий живёт совсем рядом. Сюда, сюда!

В лесу мы очень быстро добрались до сторожки лесничего. Она, как и замок Индры, была сложена из камня и смотрела на мир маленькими окнами. К одной стене сторожки прижался клён. Рядом с клёном стояла сушилка для звериных шкур с растянутой на раме кабаньей кожей в потёках засохшей крови. Да, лесничий ведь поставлял в замок дичь.

— Тьодольв! — позвал Чернокрыс и постучал в дверь. — Просыпайся!

Не получив ответа, он полез в щель между дверью и порогом. Пыхтя и отдуваясь, крыс толкнул дверь изнутри, и мы втроём оказались в сторожке. Клён закрывал её почти полностью, и потому здесь было темно — я смог различить только стол и кровать. На шляпной полке лежала меховая шапка. Застарелый запах дыма дровяной печи смешивался с резкой, тошнотворной вонью хищника.

— Тьодольв, ты здесь? — спросил Чернокрыс.

Молчание.

— Я привёл детей, — пояснил крыс. — Детей Индры.

В темноте кто-то заворчал. Мы с Иммером испугались и попятились, но Чернокрыс откашлялся и решительно проговорил:

— Тьодольв, наверное, ты слышал, что высшие силы благословили Индру двумя мальчиками? Они пришли по подземному ходу, который вырыл я, и живут здесь уже несколько дней!

— Слышал, — отозвался голос, похожий на глухой рёв. — В субботу вечером Брунхильда принесла мне эту новость.

— Вот и отлично. Ну а теперь мы с мальчиками намереваемся совершить небольшую прогулку. Хорошо бы Тьодольв последовал с нами в лес приглядеть, чтобы с нами не случилось беды. Ведь Тьодольв понимает, как Индра боится за мальчишек.

— Да, — ответил голос из темноты. — Понимаю.

Какая-то большая фигура боком слезла с кровати и поднялась на лапы. Нет, лесничий был не большой — он был громадный: голова того и гляди упрётся в потолочную балку!

— Кто рано встаёт, тому бог даёт, — заметил Чернокрыс. — Но Тьодольв этого не знает.

— Мне бог никогда ничего особенно не давал.

Из полутьмы к нам вышел бурый медведь. Одеваться ему не требовалось: он так и спал в кожаных штанах. Ещё на нём был жилет на шнуровке. Медведь бросил на нас с Иммером такой мрачный и страшный взгляд, что я покрылся гусиной кожей. Мне казалось, что он нас терпеть не может, хоть и видит в первый раз в жизни. Медведь взял стоявший на ночном столике кувшин с квасом и влил в себя то, что в нём ещё оставалось, после чего рыгнул так, что мухи попадали в обморок.

— Не хочу, чтобы лесничий шёл с нами, — пробурчал Иммер.

— Я учу старого медведя дисциплине, — ответил крыс. — Вам понравится, вот увидите.

Он погнал нас с Иммером к двери, после чего строго взглянул на Тьодольва:

— Ну, ты идёшь? Или я должен рассказать королеве, как ты отправил нас в лес совсем одних, безо всякой защиты? Если мальчиков унесёт волк, тебя останется только пожалеть!

Тьодольв, ворча, нахлобучил на голову меховую шапку, и мы отправились в путь.

Стоял чудесный солнечный день. Среди подснежников уже пробивались красные и жёлтые первоцветы. День сиял даже в длинных нитях паутины, в птичьих трелях, звучавших из каждой кроны. Я поднял взгляд, и у меня чуть не закружилась голова: зелёный зал, ветки — своды, листья — потолок, солнце пробивается там и сям, бросая золотые отсветы.

— Интересно, — я прищурился, — а это солнце настоящее?

— В каком смысле? — спросил Чернокрыс.

— Ну… неужели это же солнце светит над мастерскими и дровяными складами у нас в городе?

У крыса сделался такой вид, будто я сказал что-то очень умное.

— Я об этом как-то не думал. — Он покусал коготь. — Я склонен полагать, что имеют место два разных солнца. И каждый должен решить для себя, какое из этих солнц настоящее. А, Сем?

— Ну, если так, — сказал я, — если надо решать самому, то я считаю настоящим здешнее солнце. Там, где мы жили у Тюры, по-моему, всё было ненастоящее.

— Всё?

— Да.

— Вообще всё?

— Вообще всё.

— Хм-м, — ответил Чернокрыс, и мы пошли дальше, приятно болтая. Лесничий, не говоря ни слова, шагал метрах в пяти перед нами.

— Тьодольв, ты не расскажешь нам, в чём причина твоего мрачного настроения? — спросил крыс спустя какое-то время.

Тьодольв сначала отмалчивался, но потом всё-таки пробурчал:

— Я был бы очень благодарен, если бы мне дали выспаться. Вот и всё.

— Выспаться? — Крыс хохотнул. — Замковая свита, если хочешь знать, уже несколько часов не спит.

— Но я вчера допоздна не ложился! — взревел лесничий так, что птички тучей вспорхнули с деревьев. — До самого рассвета!

Крыс остановился и уставился на Тьодольва, будто видел его насквозь.

— И почему же ты не ложился, позволь спросить?

— Почему? Ну… потому что был на охоте, разумеется, — пробормотал медведь.

— Значит, ты охотился. И не уничтожал все наши припасы! Да?

Тьодольв не ответил, на морде у него появилось что-то вроде раскаяния. Конечно, крыс был прав.

— Я и не знал, что твоё обжорство зашло так далеко, — продолжал Чернокрыс. — И Индра вряд ли обрадуется, если сегодня вечером будет нечего есть.

— Ха! Я выслежу жаркое к ужину, ты и глазом моргнуть не успеешь. Я до вечера с десяток жарких выслежу!

— Да ты едва на лапах держишься, — фыркнул Чернокрыс. — В таком состоянии ты и еловый саженец не завалишь!

Мы с Иммером переглянулись и захихикали. Надо же, как смело Чернокрыс заговорил с лесничим. Тьодольв что-то злобно проворчал и ответил:

— Посмотрим.

Мы прошли ещё немного. Чернокрыс мёл хвостом вокруг нас, присматривая, как бы с нами чего не случилось. Он, по-моему, ужасно суетился, как будто опасности подстерегали нас за каждым деревом. Вскоре Иммер заметил бабочку и стал гоняться за ней. Чернокрыс тут же разволновался:

— Смотри не заблудись!

Иммер его не слушал, со смехом гоняясь за бабочкой, которая порхала над черничником.

— Оставь её в покое и возвращайся! — призвал Чернокрыс. — Ты понятия не имеешь, как легко заблудиться в лесу!

Иммер и ухом не повёл, и крыс закричал:

— Сию же минуту поди сюда, или я скажу лесничему, чтобы он тебя привёл за шиворот!

Я бросил взгляд через плечо, чтобы посмотреть, слышит ли Тьодольв. Но медведя рядом не оказалось.

— Его нет, — сказал я.

Крыс остановился и огляделся.

— Тьодольв! — позвал он.

Ответа не последовало. Иммер бросил гоняться за бабочкой и подбежал к нам.

— Как ты посмел бросить нас одних так далеко от дома? — возопил Чернокрыс.

Ему снова никто не ответил.

— Не надо было его дразнить, — пискнул Иммер. — Теперь нам придётся выбираться самим!

— Наверняка вернулся к себе в лачугу и снова что-то ест, — проворчал крыс. — Вот об этом её милость точно узнает.

— А ты найдёшь дорогу к замку? — спросил я.

— Разумеется. Кру-угом!

Мы повернули и двинулись той же дорогой, по которой пришли. Но поскольку мы забрались в лес довольно глубоко, я заметил, что Чернокрыс не помнит дорогу и просто бодрится. Время от времени он останавливался, а потом бежал в новом направлении.

— Вот медведь, — бормотал он. — При первой же возможности удрал домой. Кошмар, какой кошмар.

Мы с Иммером шли за ним, держась за руки. Как всё-таки неприятно, что лесничий нас бросил. Он, конечно, дурак, но всё же большой и сильный — хорошо, когда такой рядом. У Чернокрыса лапки тонкие, как спички.

Вдруг совсем рядом, в зарослях, что-то зашуршало. Решив, что Тьодольв передумал и вернулся, Чернокрыс издал довольный смешок:

— А вот и наш лохматый приятель.

Но Тьодольв не показывался. Зато в зарослях снова кто-то шумно заворочался.

— Тьодольв! Ты что, в прятки играешь со старым Чернокрысом?

Из кустов донеслось храпение, и мы с Иммером прижались друг к другу.

— А вд-друг там волк, — проговорил Иммер. — И он нас с-съест.

— Не бойся, мой юный друг, — призвал крыс, трясясь всем тельцем. — С вами Чернокрыс!

В зарослях снова завозились. Ветви сильно качнулись, кто-то захрапел и зафыркал ещё громче. От страха я еле дышал. Вдруг из кустов высунулась голова какого-то зверя. Мы все трое с облегчением выдохнули.

— Всего лишь олень, — проговорил крыс.

Да, это был всего лишь олень — но какой громадный! Он возвышался надо мной на добрый метр. Рога на темени ветвились, как дерево. Олень помедлил, глядя на нас чёрными блестящими глазами. Изо рта у него медленно стекала струйка крови.

— Почему у него кровь? — спросил я.

Больше ничего я сказать не успел. Олень устрашающе заревел, и мы втроём подскочили. Олень продрался сквозь кусты, тяжело отфыркиваясь и опустив рога. И тут я увидел у него на горле рану. Шатаясь, олень попятился, словно чтобы лучше разогнаться, а потом с топотом кинулся на нас с Иммером. Мы завопили и бросились врассыпную, чтобы не угодить на рога.

— Чего ему от нас надо? — заорал я.

— Он ранен! — объяснил Чернокрыс. — Он просто защищается.

— От кого? Мы же не опасные!

— Похоже, олень думает по-другому!

Крыс стал подпрыгивать и размахивать лапками, чтобы отвлечь внимание на себя, но олень даже не взглянул на него. Он снова уставился на нас с Иммером и постоял, собираясь с силами, после чего повторил бросок.

Мы заорали так, что зазвенело между стволами. Я подумал: ну всё, нам конец. Если олень поднимет нас на рога, то из нас решето получится.

И вдруг сбоку на него налетел кто-то большой, больше оленя, с лапами величиной с тарелки. Медведь взревел и одним ударом свалил оленя на землю. С гулко стучащим сердцем я смотрел, как лесничий садится рядом со своей жертвой. Отдуваясь, медведь лапой вытер пену в углах пасти, после чего поднял глаза на нас.

— С одного удара не получилось. Сбежал от меня, подлец этакий.

От злости Чернокрыс просто вскипел:

— Не будет ли Тьодольв столь любезен просветить нас насчёт причин, которые заставили его покинуть нас?

— Да просто здесь кто-то разливался, что я не смогу ничего добыть к ужину. Вот я и пошёл добывать.

— Надо было предупредить! — прошипел крыс.

— Ха! Крысу-болтуна и двух сопляков? Мне меньше всего надо, чтобы они путались возле меня, когда я троплю зверя!

Тьодольв соскрёб немного мха и склонился над оленем, чтобы вытереть кровь. Крыс засопел: он, похоже, готов был разразиться новой гневной тирадой, но лишь произнёс:

— Думаю, нам пора домой.

— Вот и хорошо. — Тьодольв поднялся и забросил оленя на плечо, как мешок картошки. Хотя он и вытирал кровь на оленьей шее, она всё равно текла у него по спине, когда он шагал между деревьями. Мы поспешили следом, чтобы больше не потерять его из вида.

Долгое время мы все шли молча. Иногда я или Иммер хлюпали носом — такие страшные вещи мы видели. Чернокрыс старался утешить нас, но лесничий делал вид, что вообще нас не замечает. Непробиваемый, хуже камня.

Наконец Иммер так устал, что больше не мог идти, и тогда Тьодольв забросил его себе на другое плечо — легко, как пушинку. Иммер вцепился в медвежью шерсть, чтобы не скатиться. По-моему, выглядели они очень странно: огромная, качающаяся из стороны в сторону медвежья фигура с окровавленным оленем на одном плече и моим братом — на другом. Весенний ветерок раздувал пушистые светлые волосы Иммера.

Я вдруг понял, что хочу кое-что спросить у Тьодольва. Поначалу я не решался, но потом всё-таки набрался смелости:

— А тропить — это как?

Сначала медведь не ответил. Он продолжал размеренно, спокойно шагать, не отрывая глаз от мха, как будто даже не слышал меня. А потом сказал:

— У всего есть запах — слабее, сильнее. У дичи, конечно, от природы есть собственный, особый запах, но одного его недостаточно. Можно сказать, что во время тропления я рассматриваю плетёнку из запахов.

— Как это?

— Вот, например, трава, — и он махнул лапой на зелёный ковёр на земле, — у неё тоже есть запах. Если по ней пройти, то какие-то стебли сломаются и выпустят сок, запах изменится.

— Надо же!

— И у земли есть запах, — продолжал Тьодольв. — Но если эту землю взрыли чьи-то торопливые копыта, запах будет другой. Каменный валун пахнет по-своему, если по нему никто не ходил. Но если кто-то соскрёб лишайник, если вдавил мох до основания, камень запахнет иначе.

Олень, которого он тащил, начал съезжать. Лесничий дёрнул плечом, чтобы поправить тушу. Иммер тоже подскочил и рассмеялся. Тьодольв немного растянул губы.

— Запах, — продолжил он, — запах и инстинкт неразрывно связаны, они сливаются, становятся яснее и отчётливее. Как серебристые брызги у меня в голове. И эти брызги определяют мой выбор. Понимаешь?

— Не знаю. По-моему, всё очень сложно.

— Сложно? Что ж, может быть. Но если зверь, которого я вынюхиваю, ранен, — медведь кивнул на оленя, — всё становится проще. Запах крови — один из самых сильных. Его даже дохляк вроде тебя учует.

Я замолчал и стал обдумывать его слова. И подумал, что он, может, всё-таки чу-у-уточку хороший. Когда мы добрались до его сторожки, он дал туше съехать с плеча, а потом ссадил Иммера. Меховая шапка скатилась у него с головы. Я поспешно поднял её и повертел в руках. Удивительная это была шапка. Громадная, как ведро, и страшно лохматая. Никогда такой не видел.

— Может, ты как-нибудь разрешишь нам пойти с тобой в лес? — спросил я и в шутку нахлобучил шапку себе на голову. — Конечно, когда выспишься как следует.

Тьодольв быстро взглянул на Чернокрыса: тот, удалившись на пару метров, собирал первоцветы. Медведь упёрся в меня мрачными глазами хищника и сказал:

— Слушай меня внимательно. Не воображай, что ты чему-то от меня научишься. Я не просил у этой крысиной морды дозволения нянчиться с вами. Чем реже я буду видеть ваши сопливые носы, тем лучше. — Он сдёрнул с моей головы шапку и ощерился. — Понял?

— По-понял. — Я быстро закивал.

— Какая чудесная вышла прогулка! — сказал Чернокрыс. Он догнал нас, неся в лапках букетик. — А Тьодольв в очередной раз доказал, какой он искусный охотник. Снимаю шляпу.

Тьодольв фыркнул:

— Снимаешь шляпу? Это перед обжорой-то? — И он, не попрощавшись, ушёл к себе в сторожку, с грохотом захлопнув дверь.

Чернокрыс вздохнул и натянуто улыбнулся.

— Очаровательный тип, ему просто равных нет. — Он покачал головой и поцокал языком. — Ну а теперь пора домой. Мы ведь не хотим, чтобы её милость встревожилась из-за нашего долгого отсутствия?

И мы зашагали домой, в замок королевы Индры.

Лесничий оказался странным типом. Мне на минуту — когда мы возвращались домой — показалось, что капля ума у него всё-таки есть. Но я ошибся. Лесничий был злобным, и к тому же от него дурно пахло. Ни за что больше не пойду с ним в лес! Но, как бы то ни было, остальные звери были добры к нам с Иммером и обрадовались, когда мы вернулись в замок.

Я, конечно, понимал, что Индра любит Иммера больше, чем меня, это с самого начала было ясно. Она смотрела на него как заворожённая, словно исчезала куда-то. Какой счастливой казалась королева, когда глядела на моего брата! Я чувствовал, что меня это как-то болезненно задевает. Мне хотелось, чтобы она позвала меня посидеть у неё на коленях, чтобы она про меня говорила «чудесный» и всякое такое. Мне так хотелось, чтобы она увидела меня.

Однажды ночью я проснулся: мне нужно было в клозет. У Тюры к нашим услугам по ночам всегда был горшок, но здесь мне предстояло проделать весь путь по длинным коридорам на другой конец замка. А в коридорах было жутковато. Головы зверей, казалось, пристально рассматривали меня со стен. У иных была приподнята верхняя губа, обнажая клыки. Проходя мимо двери, ведущей в башню Индры, я заметил, что она приотворена, а по полу коридора протянулась полоска света. Я не стал долго размышлять, что бы это значило, и просто добежал до клозета, сделал свои дела и пошёл назад.

Снова оказавшись возле башни, я остановился и сунул голову в приоткрытую дверь. На верхние ступени лестницы падал слабый свет. Наверное, королева не спит, подумал я.

Может, подняться? Постучаться к Индре, сказать что-то вроде: у тебя горит свет, как ты тут?

А вдруг она не хочет, чтобы к ней заходили? Может, она желает, чтобы её оставили в покое?

Но всё-таки… всё-таки мне так хотелось подняться, поговорить с ней, побыть один на один, чтобы не бегали рядом, стараясь услужить, Чернокрыс или Брунхильда, чтобы не было Иммера, на котором королева так часто задерживала свой взгляд. Я собрался с духом, открыл дверь и стал подниматься по лестнице. Она была длинной и всю дорогу закручивалась винтом. Пахло здесь чем-то старым. Стёртыми от времени камнями и пылью былых времён.

Наверху оказалась ещё одна приоткрытая дверь. Я заколебался. Может, всё-таки уйти? Но тут из покоев донёсся голос Индры:

— Кто здесь?

— Я, Сем, — пробормотал я.

Молчание.

— Кто здесь? — повторила королева, на сей раз строже. Она меня не расслышала.

— Это С… я, — сказал я и открыл дверь.

Индра свернулась в глубокой оконной нише. Не знаю, как описать, но она казалась какой-то одинокой. Слабо, едва заметно королева улыбнулась:

— Ну, заходи.

— Угу.

Я переступил порог и огляделся. Однажды я уже заходил сюда, в самый первый день. Но тогда всё было в новинку, я даже Индру не знал. Теперь она интересовала меня гораздо больше. В покоях Индры, конечно, было красиво, но здесь как будто не жили. Я не заметил ни одной безделушки, которые придают комнате особый уют. В окне виднелся лес. Давным-давно, когда здесь жили люди, деревья, конечно, не подступали так близко к замку и из башни открывался прекрасный вид. А теперь можно было рассмотреть только двор и стену. Я собирался сказать Индре, что зашёл проведать её, но слова застряли в горле. Королева, кажется, поняла, в чём дело. Я как будто стал для неё прозрачным.

— Тебя, наверное, удивляет, что я не сплю? — спросила она.

— Нет… Хотя вообще-то да. Немножко.

Индра опустила глаза и задумчиво погладила подоконник бледной рукой. Она довольно долго молчала, а потом произнесла:

— Моя мать отложила яйцо в самое светлое время года. Ей было всего двести лет, она рано захотела детей. Мать всегда говорила мне, что миг, когда она прижала меня к себе, был самым счастливым мигом в её жизни.

Я не знал, надо ли что-нибудь говорить, и просто кивнул. Потом подумал, что, наверное, просто кивать невежливо, и ответил: «Ага».

— Каждый год в эти дни, когда близится самое светлое время года, я чувствую такую печаль… тоску по матери… отчаяние от того, что я сама не могу стать матерью… Мне кажется, что у меня не осталось ни прошлого, ни будущего, как будто та война отняла у меня и то и другое. Я много размышляла…

— О чём?

— Существует один великий вопрос. — Индра не сводила с меня глаз. — Тот самый, над которым билась и моя мать. О котором она допоздна спорила в глубине леса со своими сварливыми товарками: почему чары линдвормов бессильны перед человеком? Почему колдовство просто стекает с людей, как вода с цветочного лепестка? Мамины подружки говаривали, что природа, создавая нас и вас, задумала злую шутку.

— Неужели?

Индра снова посмотрела в окно, оглядела тёмные ели.

— Когда я сижу вот так у окна, — пробормотала она, — то думаю: если бы наши чары действовали на вас, всё было бы совсем по-другому. Всё было бы… справедливее.

— Конечно, — согласился я.

— Мне кажется, что если бы я сумела постичь человеческую природу, то смогла бы ответить на этот вопрос. Сколько ночных часов он не давал мне заснуть? Не одну сотню.

— Ух ты. В смысле — трудно тебе пришлось.

Индра снова замолчала, а потом ей в голову пришла какая-то мысль.

— А что, если помочь мне сможешь ты? — спросила она.

— Я? Как?

— Ты наверняка можешь что-нибудь рассказать мне о людях. Ну… чтобы мне было понятно.

— Ты так думаешь?

— А что? Ты ведь знаешь о людях гораздо больше, чем я. Расскажи о ком-то, кто тебе хорошо знаком. Например, о своей приёмной матери.

— О Тюре? Да я не знаю, что о ней рассказывать. О ней я теперь даже не вспоминаю.

— Может, всё же попробуешь?

— Ладно.

Индра воодушевилась.

— Садись.

Я уставился на неё:

— Куда садиться?

— Куда хочешь, — ответила Индра. Но, конечно, она не звала меня устроиться у неё на хвосте, потому что указала на стулья и свою кровать.

Я выбрал стул, стоявший у письменного стола. Индра приложила бледный пальчик к подбородку.

— С чего бы начать… Чернокрыс говорил мне, что она не разрешала вам играть. Верно?

— Да. Мы работали с утра до вечера, так что играть было некогда. Мы полировали серебро. Но оно было ненастоящее.

— Ненастоящее серебро?

— Его делали в нейзильберовой мастерской. Тюра приносила вещи домой, и мы должны были навести лоск. Она так зарабатывала — полировала дома посуду из ненастоящего серебра.

Индра кивнула и попросила:

— Рассказывай дальше.

Я задумался. Что она хочет услышать? Что покажется ей интересным?

— Она нас била, — сказал я.

— Она била вас?..

— Да… В основном меня. Я же старше.

Индра задумалась. Сразу было ясно, что мы, люди, видимся ей загадочными существами. Вещицами из проволоки, извивы которой она пыталась распрямить, чтобы рассмотреть материал. Лунный свет лился на неё, сидящую на подоконнике, и шкура Индры блестела, словно была покрыта серебром. Змеи больше и величественнее, я и представить себе не мог.

Может быть, я солгал, сказав, что больше не думаю о Тюре? Может, я про неё всё-таки иногда думал? Но, конечно, не скучал. Однако мне было интересно, думает ли она про нас. Может, спрашивает себя, куда мы подевались, когда нас тем утром не оказалось дома? Может, она хоть чуточку переживает, может, раскаивается, что лупила нас палкой и не сказала ни единого доброго слова, ни разу не улыбнулась, когда мой братишка говорил какую-нибудь детскую глупость. Интересно, как дела у Тюры: у нас-то с Иммером жизнь сильно изменилась. И живётся нам теперь лучше. Наверное, в глубине души мне даже хотелось бы, чтобы Тюра сейчас меня увидела.

— А ты знаешь почему? — спросила Индра.

— Что почему?

— Почему она вас била?

— Ну-у… наверное, она хотела добиться от нас чего-нибудь хорошего.

— В каком смысле?

— В смысле… чтобы получить плату за работу. Она плохо жила. Несколько раз чуть не переехала жить на улицу.

— Что это значит?

— Её могли выгнать из комнаты, где мы все жили. И если бы она потеряла комнату, то и работу тоже потеряла бы. Чтобы работать дома, надо иметь дом. А если у тебя нет ни дома, ни работы…

— Вот как.

— Но однажды, в последний вечер… вышло по-другому.

— По-другому?

— Мы её не послушались. И потеряли деньги… Я думал, что Тюра точно напустится с палкой на меня, но она… — Тут я сглотнул, потому что дальше надо было рассказать о том, чего я так стыдился. — Она побила не меня, а Иммера.

— Неужели?!

— Он не захотел сказать, что его зовут Мортимер. И она его побила. Тюре очень хотелось, чтобы нас звали теми, другими именами.

— Почему?

— Не знаю. Сем и Иммер — так нас звали раньше, когда мы жили с мамой и папой. То есть… они нас так называли. А Тюра сказала, что нельзя всё время цепляться за прошлое.

Индра долго молчала, а потом покачала головой.

— Ужасно, — сказала она. — Работа, подённая плата, палки и запрещённые имена. Чем больше я пытаюсь понять людей, тем меньше мне это удаётся.

— Угу, — буркнул я.

Жаль, конечно, что я не смог ей помочь, но другого результата я и не ждал. Вопрос очень уж трудный. Как могу ответить на него я — мальчик, который ничего не знает о колдовстве и чарах?

Индра задумчиво посмотрела в окно.

— Тоска по матери будет мучить меня, пока я живу. И я, кажется, никогда не найду ответа на важный вопрос.

— Ну…

— Но не век же длиться печали! — Она улыбнулась, и эта улыбка была не настороженной, а самой настоящей. — Я всё же вижу, что у меня есть будущее. В самое светлое время года со мной будет Иммер.

Я ничего не сказал, но Индра, должно быть, заметила, что я опечалился, потому что поспешила добавить:

— И конечно же ты. Ты, Сем.

— Угу.

— Сердечно благодарю тебя за то, что ты пытался помочь мне.

— Да ничего особенного.

Мы с ней надолго замолчали, а потом я сказал:

— Ну, я пойду.

— Если хочешь.

Я подошёл к двери, но у порога остановился. Мне кое-что пришло в голову, и я не знал, надо ли об этом говорить. Может, меня тогда будет видно совсем насквозь? Но мне захотелось, чтобы Индра знала про меня всё. Чтобы она смогла увидеть меня.

— Надо было мне тогда вступиться, — сказал я и обернулся.

— Что-что? — переспросила Индра.

— Когда она его била. Мне надо было вступиться.

— Зачем?

— Ну, он же мой младший брат. А младших братьев надо защищать.

Индра задумалась — непохоже, что она меня поняла. Наконец она вскинула голову и улыбнулась.

— Не тревожься, Сем. По-моему, с Иммером не случилось ничего дурного. Он выглядит бодрым и счастливым, правда?

— Ну да. Да.

Я вышел и стал спускаться по длинной винтовой лестнице.

Когда я возвращался в детскую, звериные головы таращились на меня со стены коридора. Смотрели стеклянными глазами — чёрными, блестящими, пустыми. А у Тюры стены были голые. Только старые газеты на самых затёртых местах. А ещё сундучок, который она соорудила из ящика из-под сахара и в котором хранила свою скудную утварь. Две тарелки и кружка. Поцарапанный стаканчик, из которого пила квас, — наверняка она его где-нибудь нашла.

Не знаю почему, но мне пришло в голову, что в этот стаканчик было бы очень красиво поставить цветок. Тот самый, который Иммер сорвал в день, когда она вела нас из приюта к себе домой. Когда мы с ним шли, взявшись за руки, и сами сияли как солнце, а солнце висело в небе, как большой круглый одуванчик.

Но Тюра так и не поставила одуванчик Иммера в стакан. Она сунула его в карман и там забыла. В одуванчиках и нейзильбере есть что-то бедное. Над приёмными детьми фонарь светит тусклее, и я, наверное, должен был понять, почему Тюра не поставила одуванчик Иммера в стакан с водой. Я должен был понять, что значит быть ребёнком Тюры. Но я не захотел ничего понимать. В тот день я просто радовался. Светился на пару со своим братом. Мне хотелось сказать ему, что приёмная мама забрала нас, чтобы мы оба стали хорошими мальчиками.

Иногда кто-нибудь из поданных Индры отправлялся обследовать замковые подвалы. Там, в каморах и кладовых, свален был всевозможный хлам, оставшийся после людей, которые жили здесь в давние времена: сундуки со всякой утварью, бочки и глиняные кувшины с высохшим содержимым, рваные башмаки, пушистые шали — добро, густо припудренное пылью.

Однажды в ветреный день, когда облака плясали на небе, Брунхильда раскопала в куче старья маленький парус. Стоя посреди двора, она чесала макушку, а все прочие столпились вокруг неё, разглядывая парус круглыми глазами.

— Наверняка это парус для маленькой лодки, — с важной миной объявил Чернокрыс. — Для крысолодки.

— А мне кажется, этой штукой махали на еду, чтобы быстрее остывала. — И Брунхильда помахала парусом, словно перед ней дымилось фазанье жаркое, которое она хотела охладить. — Так что нам больше не придётся обжигать язык!

Индра, извиваясь, несколько раз обогнула барсучиху. Она склоняла голову то вправо, то влево, будто пытаясь решить, не таит ли парус опасности: вдруг люди сделали его, чтобы убивать линдвормов? Однако вскоре она встряхнула головой и сказала:

— Я склонна думать, что это просто какое-то рукоделие. Например, коврик, какие вешают на стену.

— Вряд ли, — сказал я. — Я такие уже видел.

И тут все отвлеклись от паруса и уставились на меня.

— С такими ребята играли у нас в городе, в Тыквенном парке. Летом. Их запускают в воздух, и они летают.

Брунхильда тут же попыталась запустить парус, чтобы он воспарил в небо. Она снова и снова подбрасывала его над головой, но парус каждый раз падал на землю.

— Верёвочку нужно, — подсказал я. — И ещё надо разогнаться.

— Может, возьмём верёвочку и пойдём на луг, где берёзы растут? — предложила Рыжий Хвост. — Посмотрим, как Сем запускает парус?

— Да-а-а! — И все умоляюще уставились на Индру.

— Можно, ваша милость? — спросил Гримбарт. — Вот, наверное, веселье!

К всеобщей радости, королева согласилась.

— Давайте устроим пикник, — решила она и отправила Брунхильду на кухню собрать кое-какой еды. Чернокрыс сбегал к себе и принёс моток бечёвки.

Вскоре мы уже стояли у ворот с корзинками и всем прочим, радостные и оживлённые. А я радовался ещё больше — потому что знал, как обращаться с парусом. Знал о том, о чём не знает больше никто.

— Полный вперёд! — скомандовал Чернокрыс, и мы пустились в путь.

В лесу шумела жизнь. Всюду пели птицы, два зайца бросились наутёк, заслышав, как мы с треском идём через кусты. Лесничий Тьодольв перед сторожкой занимался оленьей шкурой.

— Идём с нами! — позвала Рыжий Хвост. — Ты глазам своим не поверишь, когда увидишь, что будет делать Сем!

— Если я не поверю глазам, какой тогда смысл смотреть? — пробурчал Тьодольв.

— А, чего? — глупо спросила Рыжий Хвост.

Но Индра с улыбкой заметила:

— Может быть, моему лесничему всё-таки удастся отвлечься от своих занятий? Всего на пару часов. Видишь, все остальные уже с нами.

— Я лучше дома останусь. — И Тьодольв хмуро зыркнул на нас с Иммером.

Индра это заметила.

— Тебя что-то заботит, Тьодольв? — Тон её голоса стал более строгим, и Тьодольв поспешил помотать головой:

— Ни в коем разе. Никаких забот. Я только шапку захвачу.

Медведь нырнул в свою сторожку и вернулся с меховой шапкой в лапах. Он надвинул её на лоб, и мы пошли дальше уже ввосьмером.

Идти было недалеко. Вскоре мы уже расстилали на лугу с берёзами плед, принесённый в корзинке. Все, кроме меня, расселись, а я достал из кармана моток бечёвки, который дал мне Чернокрыс. Парус состоял из двух связанных крест-накрест палочек и натянутой на них оранжевой ткани с красивым узором. Я не знал, где надо крепить верёвочку, так что пришлось действовать наугад. Потом я поднял парус на вытянутых руках и почувствовал, как ветер хочет поиграть с ним, как подёргивает и тянет ткань. Я принялся бегать, как те ребята в Тыквенном парке. А потом выпустил парус из рук, и он взвился в небо. Индра восторженно засмеялась, звери завопили: «Ур-ра-а!» Все — кроме, конечно, Тьодольва, но всё равно было видно, как округлились глаза на его недовольной морде. Ха-ха, пусть посмотрит. Я остановился и ещё отмотал бечеву. Вскоре ко мне подбежал Иммер:

— Можно мне попробовать?

— Конечно, — сказал я. — Держи.

Иммер взялся за верёвочку и прищурился, глядя на парус, плясавший у него над головой. Оранжевая ткань блестела, сверкая под солнцем, как молния. А у счастливого Иммера сверкали во весь рот белоснежные зубы. Я вспомнил день, когда пошёл с Тюрой на рынок, потому что надо было нести покупки. Вспомнил, как в первый раз увидел яркие штуки в небе над Тыквенным парком. Тюра сказала, что это новомодное развлечение — воздушные змеи. И фыркнула: да уж, богачи могут себе позволить выбрасывать деньги на яркие безделицы. Некоторые как сыр в масле катаются. А их отпрыски целыми днями только и делают, что дёргают за верёвочку да глазеют на эту раскрашенную чепуху. Как мне было жаль, что Иммер не пошёл с нами: вот бы ему посмотреть на воздушных змеев. Но Тюра решила, что он должен остаться дома. Если он пойдёт с нами на рынок, сказала она, то времени мы потеряем вдвое больше, и это решило дело. Я вспомнил, как разозлился на неё. Иммер ещё слишком маленький, чтобы оставаться дома в одиночестве, ему будет страшно, и я знал, что всё это бесконечное время, что нас нет, он просидит на подоконнике. Будет глядеть на ворота и шептать что-то себе под нос, чтобы успокоиться, как будто словами можно прогнать страх. Почему Тюра не разрешила ему пойти с нами? Почему даже не подумала, что ему страшно одному? Почему мы были нужны ей только ради выгоды?

— Парус опускается!

Крик Иммера вернул меня на землю. Я поднял глаза: и верно, змей скользил вниз.

— Ничего страшного, — сказал я. — Давай вместе.

Я забрал бечёвку и предупредил Иммера, что сейчас мы побежим со всех ног.

— Готов?

— Да!

И мы побежали. Ветер подхватил змея, устремил ввысь, ткань засверкала под солнцем — а мы заорали от восторга, оттого, что лишь тонкая верёвочка связывает нас с чем-то, что летает в такой вышине, куда и птицы едва достают.

Теперь змей уверенно держался в небе, и мы остановились. Я оглянулся и посмотрел на остальных. Звери достали из корзинок ревеневый пирог и какое-то питьё. Они сидели как на картине, на олеографии, какие вешают на стену. Чернокрыс уминал за обе щеки. Рыжий Хвост, у которой зубы росли редко, то и дело роняла крошки из пасти. Брунхильда отрезала кусок пирога мужу, и тот благодарно поцеловал её. Тьодольв, поглощая пирог, мыслями был где-то далеко, а его челюсти работали с угрюмой монотонностью.

Рядом сидела Индра — большая, блестящая, красивая. Не поселившая меня в своём сердце. Её желанным ребёнком был Иммер, только Иммер переехал в красный домик в её груди. А я так, лишь довесок. Ну и что с того? У меня теперь есть всё что хочешь. Шёлковая одежда, жаркое, а уж игрушек сколько! Слуги прибегают, стоит мне щёлкнуть пальцами, для игр — целая сотня комнат! Так чего мне печалиться, у меня ведь жизнь — лучше и быть не может?

— Идите пирог есть! — позвала Брунхильда.

— Да ну. Давай лучше ещё змея позапускаем, — сказал я Иммеру. — Здорово, да?

— Ага.

Мы задрали головы и стали смотреть на оранжевую точку в небе. Я так радовался, что мы стоим тут с моим братом и запускаем раскрашенную чепуху, как называла воздушных змеев Тюра.

Вскоре, дожёвывая на ходу, прибежала Рыжий Хвост.

— А можно мне попробовать?

— Да. Только сначала мы с Иммером наиграемся.

Рыжий Хвост, быстро хлопая глазами, уставилась вверх.

— Сейчас я его поймаю!

И она начала по-дурацки скакать, пытаясь допрыгнуть до змея. Конечно же, змей летал слишком высоко.

— Ты же понимаешь, что его не поймать, — сказал я.

Однако Рыжий Хвост запрыгала ещё усерднее. Она путалась в подоле длинного платья, падала, но поднималась и снова принималась скакать.

— Ты нам мешаешь! — Я хотел отпихнуть лису. — Скоро будет твоя очередь.

Но Рыжий Хвост не унималась. В глазах у неё появился странный блеск, нос напрягся, верхняя губа поднялась. Она решила, что воздушный змей — это добыча. Рыжий Хвост сделала очередной прыжок и схватила бечёвку острыми зубами.

— Отпусти!

Но Рыжий Хвост рванула змея на себя — он накренился и упал на землю. Лиса стрелой бросилась к нему и вцепилась в оранжевую ткань. К моей радости, Иммер звонко рассмеялся и стал гоняться за Рыжим Хвостом, желая отнять змея. Рыжий Хвост чуть с ума не сошла от восторга. Она прыгала туда-сюда, и бечёвка резкими рывками следовала за ней.

— Он сломается! — заорал я.

Тут и все остальные наконец поняли, что сейчас произойдёт.

— Опять эта глупая лиса за своё! — взвыл Чернокрыс. Он вскочил и закричал Рыжему Хвосту: — Сию же минуту прекрати!

Но Рыжий Хвост не слушалась. Не могла послушаться. Я стоял, глядя, как она мечется туда-сюда, как подпускает Иммера поближе, а когда он уже готов вырвать змея у неё из пасти, отпрыгивает в сторону. Чернокрыс вопил что есть мочи. Индра, наблюдая за погоней, сунула в рот ещё кусок пирога. Может, она думала, что всё это просто весёлая игра?

— В последний раз говорю, слабоумная! — выкрикнул Чернокрыс. — Останови-и-ись!

Рыжий Хвост остановилась, но, вместо того чтобы выпустить змея из пасти, принялась трясти его так, словно вознамерилась вытрясти из него душу. Тут её и догнал Иммер. Он вцепился в змея, и началось перетягивание. Каждый тянул на себя, крыс вопил, я вопил тоже, Иммер смеялся — и змей с треском сломался.

— Нет!

Я бросился к ним и отнял змея. Не удержался и всхлипнул. От змея остались одни лоскуты.

— Вот так всегда, — встрял Чернокрыс. — Как же мы не догадались, что нельзя подпускать её к парусу.

— Я так хотел позапускать ещё, — проговорил я.

Рыжий Хвост ужасно разволновалась. Она, кажется, только теперь поняла, как глупо себя вела.

— Прости меня, — прошептала она.

Иммер притих, как всегда, когда ему следовало просить прощения.

— Моя верёвочка тоже пала жертвой лисы, — вздохнул Чернокрыс. — Как же это, чёрт возьми, отвратительно. Не лучше ли вернуться домой, ваша милость?

Индра вскинула голову:

— Ну, раз парус всё равно больше не запустишь…

Мы молча собрали корзинки, Гримбарт стряхнул крошки с пледа, и мы тронулись в обратный путь. Конечно, настроение у нас было уже не такое радостное, как по дороге сюда. Погода менялась, небо потемнело. Я нёс изорванного змея. Иммер шёл вприпрыжку, поглядывая иногда на Рыжий Хвост, у которой от стыда повисли уши. Чернокрыс громогласно рассуждал о том, какая она глупая.

— С тех пор как ваша милость её зачаровали, от неё одни неприятности! То она гадит прямо в комнатах, то пытается прикончить неодушевлённые предметы! У нас скоро ни одной подушки не останется!

— Я никогда не научусь, как правильно, — всхлипнула Рыжий Хвост.

Брунхильда погладила её по плечу.

— Когда всё безнадёжно и черно как ночь, знаешь, что я говорю себе? «Подними взгляд, Брунхильда, — и увидишь новые возможности!»

Кто-то фыркнул у неё за спиной.

— Что такое? — натянуто спросила Брунхильда.

— Что же такого безнадёжного есть в твоей жизни, позволь узнать? — спросил Тьодольв.

— Да много чего, скажу я тебе. Взять хотя бы тот день, когда мне надо было испечь яблочный пирог — и я обнаружила, что яблоки кончились. Будь я из тех, кто легко впадает в уныние, я бы сразу сдалась, но я, — она стукнула себя лапой в грудь, — увидела возможности. Я сказала себе: «Яблок у нас нет, зато есть свиная кожа». Такой вкусный яблочный пирог, как в тот день, мне ещё не удавался. Это подтвердили все, кто попробовал мой пирог!

— Безделица, — проворчал Тьодольв.

— Без… что? — переспросила Брунхильда.

— Нет яблок — это разве большая беда?

— Для тебя, может, и нет. Но большая беда или малая — не важно, если она случается с тем, кто из породы уныльцев. Вы с Рыжим Хвостом тоже можете извлечь пользу из моего метода «Подними взгляд». Если хочешь изменить жизнь — надо поработать головой, вот и всё, что я хочу сказать.

Тут Тьодольв злобно зыркнул на нас с Иммером. Не знаю, как и описать: я прямо-таки увидел, как в его голове ворочаются тёмные мельничные жернова. Что-то мелькнуло во взгляде Тьодольва, когда он уходил к своей сторожке. Решительность, которой прежде не было. Зато Рыжий Хвост всю дорогу до замка смотрела в небо, выглядывая там возможности, о которых говорила Брунхильда. Но так ничего и не увидела.

К тому времени, как мы пришли в замок, Рыжий Хвост, кажется, поняла, что её ожидает. Небо налилось свинцом, дул сильный ветер. Рыжий Хвост попыталась удрать к себе, чуть не запутавшись в подоле, но Чернокрыс не собирался отпускать её просто так. Убежать лиса не успела. Чернокрыс шумно вдохнул и громко объявил:

— Лисице придётся посидеть в погребе!

Рыжий Хвост замерла на месте, а потом повернулась к нему:

— Можно я пойду? Пожалуйста! В погребе так одиноко!

— Раньше надо было думать, прежде чем испортить прекрасный день и мою верёвочку! — прошипел крыс. Он схватил Рыжий Хвост за платье и потащил за собой, к тёмной сырой яме в земле — погребу, где хранили картошку.

— Прости меня, — твердила Рыжий Хвост, и слёзы катились у неё по щекам. — Чернокрыс, миленький, пожалуйста, прости!

Но Чернокрыс приказал Гримбарту поднять люк и повернулся к Рыжему Хвосту:

— Полезай вниз. Будет тебе урок, раз и навсегда!

Медленно, со слезами Рыжий Хвост полезла в погреб. Гримбарт захлопнул люк.

— Готово! — сказал Чернокрыс. — Ну что, пора и ужинать? — Он поглядел в небо. — Давайте в замок, пока не пошёл дождь.

Я выбросил сломанного змея и пошёл к дверям за Чернокрысом и прочими. Но Иммер остался, и вид у него был ожесточённо-упрямый. Чернокрыс остановился на лестнице и обернулся:

— Поторапливайтесь, ваша светлость!

— Ни за что! — выкрикнул Иммер и топнул ногой так, что полетели земля и камешки. — Ни за что в жизни!

— В чём дело? — испуганно спросил крыс.

— Ты плохой!

— В жизни такого не слышал, — выдавил Чернокрыс и повернулся к Индре. — Взываю к вашей милости!

— Ну-ну, — сказала Индра Иммеру. — Не нужно принимать всё так близко к сердцу. Рыжему Хвосту уже случалось сидеть в погребе, и не раз.

— Мне всё равно! — выкрикнул Иммер. — Я всё равно не хочу, чтобы Чернокрыс сажал её в погреб!

— Но ведь и Чернокрыс не хотел, чтобы порвали его бечёвку, верно? Идём же. Ты разве не хочешь поужинать?

Несколько долгих, злых, упрямых секунд Иммер медлил, а потом решительным шагом направился к двери.

— Не буду я с вами ужинать! — выпалил он и почти побежал по лестнице, ведущей в детскую. — Вы злые! Все злые, все!

Индра печально смотрела ему вслед. Чернокрыс вздохнул и сказал:

— Что ж, оставим его в покое. Захочет есть — одумается.

Мы миновали холл и прошли в обеденную залу. Из погреба доносились приглушённые вопли.

Вскоре в окна обеденной залы застучали капли дождя. Гримбарт развёл в камине огонь, и все расселись, стараясь устроиться поуютнее. Но это было нелегко, потому что вопли Рыжего Хвоста пробирали до костей.

Вскоре Брунхильда внесла ужин — она разогрела немного кровяной похлёбки. Барсучиха поставила на стол супницу и стопку глубоких тарелок, и все стали разливать себе суп. Разговор не клеился. Я думал об Иммере. Как бы мне хотелось, чтобы он сидел с нами за столом. Мне казалось, что мы все перессорились, хотя я и не понимал почему. Не я же запер Рыжий Хвост в погребе.

— Да-а, говорите что хотите, — сказала Брунхильда, усевшись, — а всё-таки хорошо, что мы придумали, что делать со старым погребом.

Гримбарт кивнул, словно она сказала что-то дельное.

Снова воцарилось молчание. Стук дождя перерос в грохот, но и грохот не мог заглушить отчаянных воплей Рыжего Хвоста.

Гримбарт после долгих размышлений сказал:

— Ну а разве в погребе когда-нибудь хранили картошку?

— Ай, да мы же пытались, — сказала Брунхильда. — Но ничего не вышло. Картошка там полежала да и сгнила. Ты разве не помнишь?

— Нет. — Гримбарт почесал голову. — Нет, не помню.

— Ну а я это помню так, словно всё было вчера. — Брунхильда обрадовалась, что завязался хоть какой-то разговор. — Год на картошку выдался очень плохой. Половину урожая побил мороз, а половину того, что осталось после морозов, поела тля. Я её пыталась прихлопнуть метлой.

— Картошку? — глупо спросил Гримбарт.

— Нет, мой милый. Тлю, конечно. Но её становилось всё больше, да так быстро! Глазом моргнуть не успеешь, как у неё уже и дети, и внуки, просто не понимаю, как так получается.

— Это партеногенез, — объяснил Чернокрыс, который находчиво уселся на краю своей тарелки. С усиков у него капала похлёбка.

— Па… что?

— Это явление также называется «непорочное зачатие», — продолжил крыс. — Самке тли, чтобы оставить потомство, не нужен самец. Всё, что ей нужно, — благоприятные условия.

— А что значит «благоприятные условия»? — вежливо поинтересовался Гримбарт.

— Хорошее питание, Гримбарт, хорошее питание. Для тли это картофельные листья. Не одуванчик, не марь обыкновенная. Картофельных листьев достаточно, спросите саму тлю.

И Чернокрыс подобострастно улыбнулся Индре. Та поднесла к губам ложку, погоняла похлёбку во рту и с громким звуком проглотила. Но Брунхильда с обиженным видом отложила ложку. Наверное, решила, что крыс перехватил у неё нить разговора, который она начала.

— Ну, так или иначе… — продолжила она, — после того как тля сожрала половину того, что осталось после того, как мороз побил первую половину, — хотите верьте, хотите нет, а половина сгнила! Та половина, то есть которая осталась от той половины, которую тля сожрала после того, как первую половину побил мороз…

— Да замолчит она или нет?! — рявкнула Индра, и Брунхильда осеклась. Однако Индра имела в виду вовсе не её, а Рыжий Хвост, чьи пронзительные вопли вынимали душу.

— Придётся мне сделать ей внушение, — сказал Чернокрыс и уже хотел было слезть со стола, как вдруг Рыжий Хвост затихла. Больше из погреба не доносилось ни звука.

Мы выдохнули — все как один. Наконец-то стало немножко легче не думать о горничной. Во всяком случае, почти не думать. Но мне всё равно хотелось, чтобы Иммер был с нами. Когда он рядом, то как будто становится светлее и радостнее. Хотя от огня в камине и так исходило тепло, а после похлёбки мы ели конфеты — жаловаться было не на что.

Гримбарт, набивший рот конфетами, вдруг сказал:

— Всё-таки странно, что картошка сгнила.

Брунхильда открыла было рот, чтобы ответить, но прикусила язык и посмотрела на Индру. Похоже, она думала, что пожелание замолчать относится в том числе и к ней, и долгое время сидела, раскрыв рот и не зная, что предпринять. Индра раздражённо вздохнула:

— Можешь говорить, Брунхильда.

— Спасибо, ваша милость, — ответила Брунхильда и повернулась к Гримбарту: — Ничего странного, мой милый. Люк-то закрывается неплотно.

— Как это?

— Он, видишь ли, сильно рассохся. А тем летом, уже после того как я засыпала в погреб картошку, дождь полил как из ведра. Погреб-то и затопило.

Все уставились на неё.

— Как из ведра… — сказал я. — То есть как сейчас?

— Вот именно, — подтвердила Брунхильда. — Очень быстро, за каких-нибудь полчаса вода поднялась. Половину картошек мне удалось выловить ситом, ну а уж остальные погнили.

Пару секунд мы все смотрели на неё, а потом повскакивали со стульев.

— Вы куда? — спросила Брунхильда. Она ещё не поняла того, что поняли все остальные.

— Спасать дурную лисицу! — выкрикнул Чернокрыс. — Несите шест!

Мы выбежали под проливной дождь. Земля превратилась в жидкую грязь, всюду разлились огромные лужи-зеркала. Зеркала, по которым бешено отплясывали дождевые капли. Брунхильда убежала за жердиной из рамы для сушки сена — обычно длинная палка безо всякого толка валялась у сарая. Гримбарт открыл люк, и мы сгрудились у погреба.

— Я её вижу! — Чернокрыс указал на какой-то лоскут, который колыхался под водой, словно странный плавучий цветок.

Прибежала Брунхильда. Опустив жердину в погреб, она покрутила ею в воде и выловила шаль Рыжего Хвоста. Но сама Рыжий Хвост ей не попалась.

— Тыкай шестом в воду, пока не наткнёшься на неё! — проорал Чернокрыс, стараясь перекричать барабанную дробь дождя.

Брунхильда стала тыкать, а все остальные обступили её, всматриваясь в мутную воду. Тяжелее всего пришлось Гримбарту: он держал люк, потому что упор куда-то делся.

— Ничего не вижу! — пискнула Брунхильда. — А ещё мне дождь в глаза льётся!

Чернокрыс повернулся к Индре:

— Ваша милость! Похоже, горничная скончалась!

После недолгих размышлений Индра сказала:

— Я проверю.

И одним длинным, гибким движением соскользнула в погреб. Блестящий хвост шлёпнул по поверхности и скрылся под водой. Довольно долго мы стояли как оцепеневшие, глядя в подвал, в глубине которого извивалась большая блестящая змея, заставляя мутную воду вскипать, словно в котле. Слова Чернокрыса звучали у меня в ушах, всё больше становясь действительностью. Холодной, острой, как зубная боль, действительностью. Горничная скончалась. Её больше нет. Нет Рыжего Хвоста с янтарными глазами и острым носиком. В наш первый день в замке она обметала нас метёлкой для пыли и мыла щёткой. Она хотела всё делать правильно — и почти никогда ей это не удавалось.

— У меня лапы сводит, — простонал Гримбарт, сражавшийся с тяжёлым люком.

— Сам понимаешь, придётся потерпеть, — огрызнулся Чернокрыс. — Иначе я подопру люк твоей убогой головой.

— Ох, — только и ответил Гримбарт.

Тут мне показалось, что я слышу чей-то смех. Я обернулся. Откуда звук — из хлева?

Я медленно приблизился к приоткрытой двери и распахнул её. Дверь тихо скрипнула, и Простокваша ответила мычанием. Коза жевала сено, лёжа в углу, а курица Несушка сидела на насесте и о чём-то квохтала сама с собой.

Снова послышался смех. А ещё странное мурчание. Оно шло из пристройки, куда Гримбарт сложил остатки зимнего сена.

Я вошёл в пристройку, но сначала ничего не увидел. Постоял, рассматривая копну сена, которая странно мурчала и к тому же шевелилась. Внезапно из сена высунулась голова Рыжего Хвоста.

— Пи-пип!

— Здравствуй, — сказал я, потому что не знал, что ещё ответить, когда тебе говорят «пи-пип». — Ты что здесь делаешь?

— Ничего, — ответила Рыжий Хвост.

— Мне какое-то мурчание послышалось.

— Да? — Рыжий Хвост округлила глаза. — Наверное, это коровка мурчит?

Я хотел было ответить: «Не говори глупостей, коровы не мурчат», но не стал, потому что понял: Рыжий Хвост надо мной смеётся. Тут подтянулись остальные.

— Я точно видела, как он входил сюда, — послышался голос Брунхильды. — Видно, хотел погреться возле скотинки.

— Сем! — позвал Чернокрыс. — Ты тут? Мы потерпели неудачу, Сем. Боюсь, с лисой придётся проститься. Когда дождь кончится, мы попробуем вёдрами вычерпать воду из погреба. Устроим похороны…

Увидев, кого я обнаружил в сене, Чернокрыс замолчал.

— Глядите! А вот и Рыжий Хвост! — Брунхильда всплеснула лапами.

Чернокрыс сузил глаза. Вокруг него натекла большая лужа: дождевая вода с шерсти лилась ручьями. Чернокрыс не знал, радоваться ли тому, что Рыжий Хвост жива, или сердиться, что все труды по её спасению были предприняты зря.

— Сколько ты здесь сидишь? — спросил он.

— Давно уже! — жизнерадостно ответила Рыжий Хвост.

Чернокрыс засопел. Затрясся. Похоже, он всё-таки решил разозлиться.

— И как же ты сумела самостоятельно выбраться из погреба, позволь спросить?

— Я не сама выбралась.

— Прошу прощения? — Глаза у Чернокрыса окончательно превратились в щёлочки.

— Я не сама выбралась. Мне помогли.

— И кто же тебе помог? — спросил крыс.

Тут сено снова зашевелилось, и из него высунулась ещё одна голова. Светлые пушистые волосы.

— Пи-пип, — сказал Иммер. — Это я помог Рыжему Хвосту выбраться. Потому что ты от злости запер её в погребе.

— Да-а, от злости, — подтвердила Рыжий Хвост. — Я вымокла по колено.

— А кое-кто и ещё больше вымок! — Чернокрыс, стоя в луже, трясся всё сильнее. — Позволь сообщить, что её милость лично рисковала жизнью, разыскивая тебя в погребе!

— Не так уж и рисковала, — сказала Индра. — Я редко принимаю ванну и в погребе хорошо освежилась. А теперь пора и назад, верно?

Чернокрыс подрожал ещё немного, а потом повернулся к выходу.

— Поисковые работы отменяются! — прокричал он. — Эта дурья башка лежала в сене! Возвращаемся к конфетам.

Рыжий Хвост ужасно обрадовалась: она любила конфеты больше всех.

— Съем четырнадцать штук, — решила она и вихрем промчалась через хлев. Иммер со смехом кинулся вдогонку. Чернокрыс рассерженно посмотрел ему в спину.

— Ваша милость! Может быть, уместно было бы сделать Иммеру выговор за непослушание?

Индра вскинула голову и сказала:

— Не понимаю, какая в этом необходимость. Я, со своей стороны, только рада, что горничная выбралась из погреба вовремя.

— Вот и хорошо, правда? — сказала Брунхильда. — Вдруг бы она так и осталась там лежать. Разлагаться бы начала. И нам оставалось бы только выбросить её подальше!

Гримбарт кивнул, словно барсучиха сказала что-то дельное, и мы, свита, потянулись под проливной дождь.

Дождь зарядил надолго. Несколько дней лило как из ведра, и в большом каменном замке стало холодно и сыро. Гримбарт то и дело таскал дрова, но, как он ни топил, мы постоянно зябли.

Однажды вечером я спустился к Брунхильде попросить чашку горячего молока. Распахнув дверь, я увидел за кухонным столом Тьодольва: перед медведем выстроились глиняные тарелки, полные еды. Медведь забрасывал в себя всё подряд: глазированные рёбрышки и пудинг с почками, кровяную колбасу, свиной язык, паштет из лёгкого, цельных голубей с крошечными яйцами пашот. Брунхильда еле успевала подавать на стол. Каждую вторую ложку медведь запивал квасом из кружки.

Вообще-то я с удовольствием ушёл бы оттуда, потому что у меня не было никакого желания с ним разговаривать. Но Тьодольв, похоже, дожидался меня.

— Садись, — сказал он.

Я нехотя вошёл и сел. Приятно, конечно, погреться у печи, но от лесничего, как всегда, несло каким-то уксусом. Свою громадную меховую шапку он положил на стол.

— Я только хотел попросить горячего молока, — промямлил я.

— Конечно, сейчас сделаю, — ответила Брунхильда и тут же случайно села в паштет.

Когда она поставила тарелку перед Тьодольвом, паштет украшала изрядная вмятина, оставленная барсучьим задом, но медведя это не смутило. Он запустил в паштет лапу и принялся забрасывать его себе в пасть. Я довольно долго сидел, с отвращением наблюдая за ним, а потом сказал:

— Ты чего хотел?

Прежде чем ответить, медведь придвинул к себе ещё паштета. Жевал он, не закрывая пасть, и я видел, как зубы размалывают еду. Наконец медведь упёрся в меня взглядом и спросил:

— Нравится шапка?

— Чего? Какая?

Он кивнул на свою меховую шапку — ту самую, которую я примерил в день, когда мы заходили в сторожку.

— А, эта. Ну, не знаю…

Тьодольв провёл языком по передним зубам.

— Угадай, из кого она.

— Чего? — снова спросил я.

— Угадай, из чьей шкуры.

Я задумался, осторожно трогая густой, плотный мех.

— Из куницы?

— Нет.

— Белка?

— Нет.

— Бобёр?

— Опять не угадал.

— Ну… тогда не знаю.

Тьодольв растянул пасть в жуткую улыбку. Карие глаза сверкнули.

— Из медведя, естественно.

— Ме-медведя? — проблеял я и испуганно отдёрнул руку. — Вот ужас!

Тьодольв сунул в пасть рёбрышко и снял с него мясо своими желтоватыми клыками хищника.

— Да вроде не намного ужаснее, чем когда я задрал оленя и сшил из его шкуры штаны?

— Но… но ты же сам медведь? — пробормотал я.

— Ну и что? Если мне придётся убить медведя, я убью медведя. И другой медведь точно так же убьёт меня.

Он отхлебнул кваса, пена потекла по углам пасти. Я подумал, что в жизни не имел дела с таким мерзким типом. Дома, в квартале, где жила Тюра и где ошивалось множество оборванцев, таких точно не водилось.

— И тебе пришлось? — спросил я.

Тьодольв утёрся лапой.

— Тот медведь стоял между мной и тем, что мне было нужно, — объяснил он. — Тем, что я хотел заполучить любой ценой.

— Зачем?

Тут Брунхильда уронила на пол кастрюлю. Грохот поднялся на всю кухню.

— Ох-ох… — Брунхильда наклонилась за кастрюлей. — Тьодольв, будь так добр, подай мне тряпку.

Тьодольв, ворча, тяжело поднялся и подошёл к шкафчику с полотенцами. Когда он протянул тряпку Брунхильде, та уже успела убрать кружку с квасом и подать вместо неё сладкий пирог с миндальной посыпкой.

Тьодольв посмотрел, как Брунхильда выливает остатки его любимого напитка в ведро с помоями, тяжело вздохнул и занялся пирогом. Во взгляде у него было что-то мрачное. Тревога?

— Кабан или лось, олень или медведь — мне всё равно, — снова сказал он. — Но если можно избежать драки с тем, кто равен мне по силам, это хорошо. Тот хольмганг[3] мог закончиться моей смертью. — Он ухмыльнулся. — Знаешь, как звери выбирают добычу?

— Нет.

— Они выбирают того, кто слабее. — Медведь положил тяжёлые лапы мне на плечи. — Ты разве не знал? Выбирай того, кто слабее, Сем, и ты выйдешь победителем.

— Тьодольв, ты же любишь, чтобы ужин тебе приносили в сторожку, — натянуто сказала Брунхильда. — Почему тебе вдруг захотелось поужинать здесь?

— Поболтать охота. — И Тьодольв откусил ещё пирога.

— Вот как, — проворчала Брунхильда. — Но теперь-то ты наговорился? Пора и домой?

— Не-ет, — отозвался Тьодольв. — Я ещё посижу, составлю Сему компанию… Чего ты хотел?

— Горячего молока, — сказал я.

— Вот именно. Будь любезна, поторопись-ка с молоком. Сем и так долго ждал.

Брунхильда, вздыхая, достала молоко из кладовой. Плеснула щедрую порцию в трёхногий котелок и поставила его на огонь. Тьодольв тем временем продолжал бессвязный рассказ о медведе, которого он убил на хольмганге и который чуть не убил его самого.

— Силу зверя я чую по запаху. Тот медведь недавно покинул берлогу. Был голодный и слабый. Вонь его выдала. Я думал, борьба будет недолгой, но не учёл медвежьи инстинкты.

Брунхильда закашлялась.

— Я на минуточку, — пискнула она и так быстро выбежала из кухни, что подол фартука хлопнул её по лапам. Тьодольв проводил барсучиху взглядом. Мне не нравилось, что я остался с ним один на один. На улице шумел дождь.

— Уже поздно, — сказал я и поднялся, но Тьодольв силой усадил меня на стул.

— Подожди.

Он вдруг как будто занервничал. Снова взглянул на дверь, за которой скрылась Брунхильда, и сказал:

— Я подумал.

— О чём? — удивился я.

— О твоём предложении. Может, это и не такая уж глупая мысль и мы как-нибудь сходим в лес вместе? С тобой и твоим братом.

Я не знал, что ответить. Мне совершенно не хотелось гулять в лесу с Тьодольвом, да и Иммеру, скорее всего, тоже. Однако я боялся сказать об этом.

— Мы могли бы сходить в одно особенное место, — продолжал Тьодольв. — Место, о котором знаю только я.

— Ну… Мне сначала надо спросить разрешения.

— Нет-нет, — поспешно проговорил медведь. — Не спрашивай.

— Почему это?

Медведь наклонился ко мне — так близко, что я видел каждую жилку в его блестящих глазах. Из пасти несло печёнкой и пирогом.

— Улучи минуту, когда никто не будет знать, что вы ушли, — прошептал он. — Вообще никто. Дело важное.

Меня накрыло неприятное чувство. Холодная как лёд тревога, от которой волоски на шее встали дыбом.

— Зачем тебе надо, чтобы мы с братом пошли с тобой в лес, да ещё и чтобы никто об этом не знал? — спросил я, но Тьодольв только покачал головой и многозначительно взглянул на дверь.

— Хватит разговоров. Кухарка вот-вот вернётся. Приходите. Приходите, и я покажу вам кое-что, что вы точно захотите увидеть.

Я быстро поднялся.

— Мне пора. Я хочу спать. И кстати, мне совершенно нечего скрывать от кухарки. По-моему, она добрая.

Тут Тьодольв схватил меня за руку, да так крепко, что у меня сердце чуть не остановилось, и зашипел сквозь острые блестящие зубы:

— Добрая? Барсучиха Брунхильда добрая, да? Все они добрые, пока бегают вокруг вас на задних лапах и приносят вам всё, чего вы ни пожелаете. Но не о том они мечтают, чтобы разгуливать в человечьих обносках и подавать паштеты всяким соплякам! Знаешь, что пытался отстоять медведь, которого я заломал? Знаешь, за что он отдал свою жалкую полуголодную жизнь?

— Пусти! — заорал я, но Тьодольв вцепился в меня ещё крепче, и я почувствовал, как его когти протыкают мне кожу.

В эту минуту из очага послышалось сердитое шипение: молоко убежало. Пена перелилась на угли, густой дым наполнил кухню. Тьодольв, ругаясь на чём свет стоит, схватил котелок, обжёгся и выругался ещё ужаснее. Сбежавшее молоко уходило в щели между досками пола. И тут посреди всего этого беспорядка возник Чернокрыс, по пятам которого следовала Брунхильда.

— Что здесь происходит? — возопил Чернокрыс.

— У барсучихи молоко убежало, — пробурчал Тьодольв. Стараясь избежать строгого взгляда крыса, он схватил полотенце и вытер жижу.

— Брунхильда хотела уведомить меня, что лесничий сидит на кухне и его поведение выходит за рамки приличия, — ответил Чернокрыс. — Она сказала, что Тьодольв пугает Сема глупыми байками.

Брунхильда заложила лапы назад, с тревогой ожидая, куда повернёт разговор.

— Итак, Тьодольв? — спросил Чернокрыс.

— Я только хотел рассказать мальчику пару забавных охотничьих баек, — пробурчал медведь. — Я не хотел его пугать.

Молчание. Чернокрыс сузил глазки.

— Интересно, как её милости понравится, что ты сидишь на кухне и столь непринуждённо рассказываешь охотничьи истории. Может быть, мне стоит спросить её?

Тьодольв торопливо замотал головой. Странно было видеть, как такая громадина съёживается — покорная, напуганная.

— Нет-нет. — Медведь схватил свою шапку и надвинул пониже на лоб. — Хватит историй. Мальчику они не понравились. Мне пора.

Он прокосолапил через кухню и распахнул дверь. Дождь лил не переставая. Перед тем как скрыться, медведь обернулся и посмотрел на меня, но что он хотел сказать этим взглядом, я не понял. Наверное, ничего хорошего.

Когда Тьодольв ушёл, Брунхильда взялась за уборку. Конечно, медведь вытер пол не так хорошо, как, по её мнению, следовало бы.

— О-хо-хо, — вздохнула она. — Такой уж он есть, наш старый лесничий. Что тут ещё скажешь.

— Он злой. Хотел заманить нас с Иммером в лес, и чтобы никто не узнал.

— Ты про что это? — спросил крыс.

— Он так говорил. Чтобы мы пошли в лес, не спрашивая разрешения. Он какую-то гадость задумал, это точно!

Чернокрыс долго смотрел на дорожку, по которой ушёл Тьодольв.

— Странно, очень странно, — пробормотал он, после чего подобрал на полу полуобглоданное рёбрышко и принялся объедать с него мясо и плёнки. Видно было, что в крысиной голове роятся какие-то мысли. Приняв решение, он швырнул рёбрышко через плечо и сказал:

— Не думаю, что тебе стоит обращать внимание на россказни Тьодольва. Забудь их и живи дальше. Но на всякий случай, — тут он серьёзно взглянул на Брунхильду, — договоримся, что сегодня Тьодольв ужинал на кухне в последний раз. Пусть остаётся, где ему полагается, и не причиняет нам хлопот. А Сему больше не придётся слушать охотничьи истории. Так будет лучше всего, верно?

Брунхильда закивала: да, она тоже думает, что так лучше всего. Она сказала, что ей очень нравится самой относить еду в сторожку лесничего и всегда нравилось. Барсучиха сложила лапы на круглом животике, и вид у неё стал привычно умудрённый.

— Может, хочешь взять молоко с собой? — спросила она. — Я вскипячу ещё.

Я помотал головой. Желание выпить горячего молока улетучилось без следа. Я пошёл к двери, которая вела в коридор, но на пороге обернулся и посмотрел на Чернокрыса и Брунхильду.

— Тьодольв ещё говорил, что медведь, которого он убил… что тот медведь что-то защищал. Вы не знаете, что он защищал?

Чернокрыс улыбнулся.

— Припоминаю, что всё дело вышло из-за черники.

— Черники?..

— Да-да. Медведи любят чернику до безумия. Ты разве не знал? Спокойной ночи.

— А, спасибо.

Я возвращался к себе по извилистым коридорам, и над головой у меня горели в люстрах свечи из пчелиного воска. Я всё ещё дрожал, руку саднило после хватки Тьодольва. Какой он всё-таки страшный. Страшный, коварный, жуткий. Если в лесу и правда есть что-то, что он хочет нам показать, то зачем он меня так уговаривал? Нет, тут какая-то хитрость. Он хотел заманить нас в лес. Интересно, что он собирался сделать, когда мы окажемся у него в лапах совсем одни? Обошёлся бы с нами, как с тем оленем? Я покрылся гусиной кожей. Нет, ни за что, никогда я не пойду в лес с Тьодольвом. Я с самого начала догадывался, что он нас ненавидит. А теперь знаю это наверняка. Вот только не понимаю почему.

Из-за бесконечного дождя обитатели замка сделались вялыми. Мы перетащили игрушки и еду в обеденную залу и целые дни проводили там. Брунхильда бросила убирать грязную посуду. Казалось, прежние бодрость и упорство покинули её без следа. Барсучиха, сгорбившись, сидела на подоконнике и, прижав носик к стеклу, со вздохами смотрела на дождь. Рыжий Хвост вышивала. Она гоняла иголку с ниткой туда-сюда по лоскуту ткани и то и дело колола лапы до крови. Гримбарт и Чернокрыс подтащили к камину подушку и сидели у огня, поедая конфеты и орехи. Ели они с тем страдальческим, тоскливым видом, с каким едят, когда давно уже насытились, но остановиться нет сил. Вокруг них валялись сладкая посыпка и ореховая скорлупа — все ругались, перешагивая через этот мусор. Посеревшая Индра свернулась в углу.

Мы с Иммером играли в настольную игру вроде шахмат — их я когда-то видел в витрине табачной лавки. Однако наша игра немного отличалась от шахмат. Много зелёных фигурок, несколько красных фигурок и одна красная фигура побольше. Мы, конечно, не знали, как в неё играть, но я придумал правила: зелёные фигуры — это враги-захватчики, они хотят сбить большую красную фигуру князя. Красные фигуры его защищают. Ходить можно только прямо, наискосок ходить нельзя.

— Ходи, твоя очередь, — сказал я.

Свою фигуру я передвинул уже давно и теперь ждал, когда Иммер сделает ответный ход. Иммер полулежал на столе, подперев щёку рукой.

— Смотри. — Я показал пальцем. — Если ты сходишь вот так, то собьёшь мою фигуру.

В ответ Иммер пустым взглядом посмотрел на пешки и вдруг смешал фигуры.

— Надоело, — сказал он. — Хочу играть в зверей.

— Да, да, да! — Рыжий Хвост бросила своё рукоделие. — Я тоже хочу!

— Но мы же играем. — И я снова начал расставлять фигуры. — Без терпения ничему не научишься.

Но Иммер уже убежал играть к Рыжему Хвосту. Они сдвинули вещи и грязную посуду в сторону и разбросали по полу подушки с лавок. Я подошёл к ним и осторожно спросил:

— Вы в каких зверей играть будете?

— Какие в лесу живут, — сказал Иммер.

Брунхильда навострила уши и повернулась к Иммеру:

— А ты умеешь играть в зверей?

Иммер не ответил: он как раз сооружал нору из диванных подушек. Я припомнил, как в хлеву слышал из сена странное урчание.

— По-моему, Иммер знает, как играть в зверей, — сказал я. — Рыжий Хвост его научила.

Рыжий Хвост бросила встревоженный взгляд на Чернокрыса в надежде, что он ничего не слышал. Как бы не так.

— Какая наглость! — фыркнул крыс. — Какая неслыханная наглость! Теперь эта пропащая лиса потащит за собой дитя!

— Не обижай Рыжий Хвост, — сказал Иммер, — она тебе ничего не сделала.

— Прошу прощения? — запыхтел крыс, но Иммер его уже не слушал. Он живо опустился на четвереньки и принялся обнюхивать всё вокруг. Рыжий Хвост последовала его примеру. Оба стали бегать по зале и на пару обнюхивать стулья, тарелки и друг друга. Потом Рыжий Хвост убежала в нору, подрала подушки когтями, повертелась и улеглась спать. Иммер тоже прокрался в нору и заурчал. Рыжий Хвост вскочила и залаяла, Иммер ответил лаем, и вскоре они уже катались по полу клубком, из которого доносилось шипение и фырканье, летели клочья шерсти, волос и брызги слюны. Оба так увлеклись игрой, что не замечали остальных. Я думал, что всем эта игра кажется глупой, но Брунхильда и Гримбарт смотрели на неё во все глаза.

Даже Индра, казалось, немного стряхнула с себя скуку и следила за игрой со слабой, едва заметной улыбкой. Чернокрыс кинулся к королеве и принялся жаловаться:

— Ваша милость, взываю к вам! Неужели горничной дозволено вести себя подобным образом? А мальчику?

Индра отвернулась.

— Но что я могу поделать? — ответила она.

— Что поделать?! Ваша милость, но ведь это ваша милость всегда желали, чтобы мы вели себя как люди!

— Теперь я думаю иначе. Эта игра меня забавляет.

Брунхильда и Гримбарт переглянулись. Наконец Гримбарт решился подойти к Индре.

— Ваша милость… — Он снял шляпу. — Ваша милость хочет сказать, что нам тоже можно поиграть в зверей?

— Почему бы и нет? — ответила Индра. — Если вам так хочется.

Гримбарт с Брунхильдой не стали терять времени. Гримбарт отшвырнул шляпу, и оба кинулись к Иммеру и Рыжему Хвосту.

— И мы хотим с вами!

Иммер с Рыжим Хвостом на радостях облизали им морды. Потом все принялись распихивать носами подушки, пока лежбище не стало достаточно большим. Покончив с устройством норы, все четверо решили, что пора поесть. Гримбарт сбегал за орехами и конфетами. Орехи и конфеты он принёс в пасти, выплюнул в нору, и все принялись с чавканьем поедать «добычу». Чернокрыс наблюдал за ними с недовольным ворчанием. Он брюзжал, что в жизни не видел столь недостойного поведения. Но когда Брунхильда попыталась разгрызть орех, Чернокрыс кинулся к ней, чтобы показать, как надо правильно разгрызать орехи. С этой минуты он тоже включился в игру, да с таким пылом, которого хватило бы на всех играющих. С пронзительным писком Чернокрыс раскачивался на балках, и Индру смешило, как стремительно он карабкается вверх и вниз по тяжёлым шторам. Королева посматривала на меня, а потом подползла ближе.

— А ты, Сем, не хочешь поиграть?

— Не знаю. Мне эта игра не очень-то нравится, — пробубнил я. — Я не умею в неё играть.

Рыжий Хвост, грызущая ножку стула, услышала мои слова и подбежала к нам.

— Не расстраивайся! — В её пасть набились щепки. — Я тебя научу. Становись вот так.

Я встал на четвереньки.

— Вот и всё! Погоняешься за мной?

— Ну… попробую.

— Не поймаешь, не поймаешь! — пропищала Рыжий Хвост и унеслась.

Я побежал следом. Коленкам было больно, но я передвигался довольно быстро. Рыжий Хвост шмыгнула в дверь, я — за ней.

Когда я оказался в коридоре, лиса уже дожидалась меня там — она меня опередила.

— А теперь урчи!

Я заурчал. Рыжий Хвост пришла в восторг. Пронзительно вереща, она понеслась по коридору так, что пламя свечей пригнулось. Я довольно долго гонялся за ней — мимо чучел, по всему коридору, но, завернув за угол, я вдруг потерял её из виду. И стал оглядываться. Рыжего Хвоста нигде не было.

Послышался смешок. Дверь у меня за спиной оказалась приоткрыта — звук шёл, конечно, оттуда. Я скорее пополз туда и скользнул внутрь.

В комнате без окон царил полумрак. Если бы не свет люстр из коридора, было бы совсем темно. Я подумал, что это, наверное, какая-то общая комната. Разглядел стол, низкие стулья, на стенах угадывались очертания сотни оленьих рогов.

А вот и Рыжий Хвост — высовывает мордочку из-за дровяной корзины!

— Ха-ха, теперь не уйдёшь! — И я кинулся ловить её.

Но когда я уже готовился схватить Рыжий Хвост, меня что-то удержало. Лиса стояла неестественно спокойно. И платья на ней не было. Она смотрела перед собой безжизненным взглядом. Я осторожно протянул руку и коснулся её. Желудок скрутило: я понял, что ошибся. Это не Рыжий Хвост. Это одно из набитых опилками чучел.

В следующую секунду дверь захлопнулась. И всё поглотила темнота.

— Ну хватит, — сказал я.

Молчание.

— Открой, пожалуйста.

Рыжий Хвост не ответила — только совсем рядом послышался смешок. Я попытался схватить её, но неудачно.

Снова хихиканье, прямо у меня за спиной! Я крутанулся на месте, но и на этот раз оказался недостаточно проворным.

— Пи-пип! Я здесь! — донеслось из дальнего угла.

Я двинулся на звук, но «пи-пип» тут же послышалось откуда-то ещё. Досадное «пи-пип» звучало то здесь, то там. Рыжий Хвост двигалась очень быстро и совершенно беззвучно. Я вдруг испугался. Мне захотелось выйти из тёмной комнаты, выйти немедленно! Я встал и заторопился к двери, натыкаясь в кромешной темноте на мебель и больно ушибаясь. Наконец я добрался до двери. Она была заперта.

— Не смешно! — Я чуть не плакал. — Я ничего не вижу!

И тут — в мгновение ока — голос Рыжего Хвоста изменился. Он больше не был писклявым. Он стал глухим, угрожающим, в нём зазвучали выпущенные когти и острые зубы. В голосе Рыжего Хвоста пробудились хищные инстинкты и жажда крови:

— Но я-то тебя вижу. И сейчас доберусь до тебя!

В следующий миг лиса, урча, сбила меня с ног и принялась хватать зубами. Я завопил — завопил от страха и отчаяния:

— Прекрати! Не надо! Хватит, хватит! — Мой крик перешёл в отчаянный плач. Я рыдал так, что, наверное, стены дрожали.

Тут из коридора снова упала полоска света. Рыжий Хвост отперла и широко открыла дверь. Сама она стояла на пороге, испуганно глядя в мою сторону.

— Прости! Я не хотела тебя напугать. Я думала, это игра.

— Больше не хочу играть! — И я кинулся прочь.

Я побежал по коридорам назад, к обеденной зале, но оттуда доносилось всё то же фырканье, и мне расхотелось входить. Я сел у стены и обхватил колени руками. От плача я трясся и иногда икал. Но я не только испугался: я ещё и разозлился. Эта игра мне не нравилась, в ней было что-то неправильное, странное, неестественное. Почему Иммер начал её — ему ведь всего-навсего было немного скучно?

Вскоре я услышал, как приближаются чьи-то шаги. Если это Рыжий Хвост со своими извинениями, то я с ней даже говорить не намерен!

Но это оказалась не Рыжий Хвост, а Брунхильда. Барсучиха тащила в лапах какую-то лохматую кучу; меня она увидела, только когда подошла совсем близко. От неожиданности Брунхильда подпрыгнула и чуть не уронила свою ношу.

— Ох! Ты здесь, Сем?

— Угу.

Брунхильда склонила голову к плечу.

— Тебе что, миленький, грустно?

— Да ну… Только Рыжий Хвост, по-моему… ненормальная какая-то.

— Все так думают! — сказала Брунхильда. — Не принимай её поступки близко к сердцу. — Она немного помолчала и добавила: — Ты себе и не представляешь, какой глупой была я в своё время. Поначалу, после того как Индра нас заколдовала, меня так пугал огонь в камине! Я вбила себе в голову, что он кусается! — И она рассмеялась до слёз.

Я кивнул на кучу:

— Что это у тебя?

— А! Муж придумал, чтобы я принесла нам мех!

— Мех?..

— Да!

Брунхильда свалила кучу на пол и взяла из неё что-то мохнатое. Это и впрямь оказался мех — куртка старинного покроя, с капюшоном и ремнём на поясе.

— А зачем он вам? — поинтересовался я.

Барсучиха снова рассмеялась:

— Чтобы надеть, конечно! Нарядимся зверями! Так-то играть будет ещё веселее!

Я вздохнул. У меня духу не хватало спросить, не думает ли Брунхильда, что они с мужем и так похожи на зверей, безо всяких шкур. И только сказал:

— Ты правда думаешь, что надо затевать все эти переодевания? Может, пора уже закончить игру?

— Закончить?

Она с усилием подняла гору шкур, круглым задом толкнула дверь в обеденную залу и, пятясь через порог, сказала:

— Ну что ты, Сем, миленький! Игра только началась!

Игра в зверей в обеденной зале становилась всё более дикой. Вскоре диванные подушки уже валялись изорванные в лоскутья. Гримбарт снова начал есть червяков, а Брунхильда далеко обходила очаг, чтобы огонь не набросился на неё. Иммер едва глядел в мою сторону: он только и делал, что носился по всей зале в завшивленном меховом балахоне, от которого несло конюшней. Когда я пытался заговорить с ним, он в ответ только урчал, а по вечерам, когда надо было отправляться спать, сворачивался клубком под столом, вместе с остальными. Я отправлялся в детскую без него. Как же мне было одиноко! Как будто я — единственное человеческое существо на всём свете. Я снова начал думать о красном домике. Но не о том, что в груди у Индры, — нет; туда, я знал, мне не попасть. Я думал о другом домике. Домике, о котором так часто мечтал вечерами в жилище Тюры. О домике, где есть кровать, на которой мы с Иммером прыгаем так, что стены гудят. Я так желал этого, что чуть умом не тронулся, а однажды ночью мне приснился странный сон. Сначала я искал что-то в лесу, а потом услышал поодаль стук — глухой, размеренный — и вдруг вдалеке, между стволами, различил красные стены. Я побежал туда. Но чем ближе я был, тем сильнее размывались стены. Наконец они будто растворились, и вместо них возник дом из камня. Я вдруг оказался внутри этого дома и узнал его. Это был дом, в котором мы жили раньше, в городе. Во всяком случае, почти тот же: кое-что было по-другому. Я поднялся по длинной лестнице и открыл дверь в какую-то большую комнату. В дальнем углу этой комнаты я увидел Тюру и моего брата. В руке Тюра сжимала стоглазую палку. Стук, на который я пошёл, на самом деле оказался звуком, с каким палка отскакивала от спины Иммера. Я завопил так, что чуть горло не треснуло, — но совершенно беззвучно. Этот беззвучный вопль меня убивал. Он высасывал из меня воздух, заставлял ссыхаться, как будто я яблоко, которое завалялось в траве после лета. Яблоко, от которого осталась только кожица, тонкая, почерневшая.

Я проснулся весь в поту и долго сидел в кровати, чувствуя, как мёрзну от страха — так мне было не по себе. Я взглянул на окно, на щель между шторами. Уже светало. Дождь наконец закончился.

Я быстро слез и переоделся. Бросив пижаму лежать на полу, я пробежал по коридору и спустился по лестнице.

В столовой как раз начинали просыпаться. Гримбарт, Брунхильда, Рыжий Хвост и Чернокрыс мохнатой кучей лежали под столом и потягивались. Иммер выполз из-под стола — как будто на поиски съестного. Я подошёл к нему и присел на корточки.

— Слушай, может, хватит тебе ползать тут на четвереньках? На улице так хорошо!

Иммер наморщил нос и зафыркал.

— Прекрати! Прекрати сейчас же! Ты же умеешь разговаривать?

Иммер подобрал недоеденную конфету и стал грызть её передними зубами.

— Могу, но не хочу, — сказал он.

— Почему?

— Потому что скучно.

— Что скучно? Разговаривать? Какая муха тебя укусила?

Иммер снова зафыркал, извернулся и уполз к остальным. Я ему был не нужен.

Появилась, неся поднос с завтраком, Индра. Она подползла к подоконнику, устроилась там и стала есть, поглядывая на играющих. Вдруг она бросила на пол хлебную корку. Иммер, Рыжий Хвост и остальные кинулись к подачке. Они грызлись, ворчали, дрались — да просто рехнулись из-за этой корки! Индра посмотрела на меня и рассмеялась. Как будто думала, что меня это зрелище забавляет не меньше, чем её, — или считала, что должно забавлять. Она собиралась было швырнуть ещё одну корку, как вдруг раздался крик. Кричал Иммер. Он поранился — наверное, ободрал руку об изгрызенную ножку стула. Королева бросилась к Иммеру осмотреть рану. Смешно было, как она с ним нянчится. Если бы поранился я, Индра на меня и не взглянула бы.

— Надо остановить кровь! — сказала она, но никто её не слушал. Звери подбирали крошки и даже не заметили, что Иммер поранился до крови. Индра подползла к Брунхильде и схватила её за шкирку. — Отведи мальчика на кухню и перевяжи рану! Сейчас же!

Брунхильда встряхнулась, попыталась вывернуться и залаяла. Индра занесла руку, чтобы отвесить ей затрещину, но тут вмешался я:

— Я перевяжу!

Королева посмотрела на меня:

— А ты сумеешь?

— Конечно. — Я подбежал к Иммеру и взял его под мышки. — Ну давай, вставай как положено, на обе ноги. И руку подними повыше.

Индра отшвырнула Брунхильду, помогла мне поставить Иммера на ноги и настрого велела ему слушаться меня.

Мы поспешно вышли из столовой и прошагали по коридорам к лестнице. Я крепко держал Иммера за руку. Заметив, что я не повернул направо, в холл, а иду к входной двери, он удивлённо уставился на меня.

— Мы куда? Кухня же в другой стороне!

Я остановился. Сердце стучало как молоток.

— Пойдём погуляем в лесу. Мы с тобой — и больше никого.

— Зачем?

— Ну, мне так хочется. Хочется поиграть с тобой.

— Во что поиграть?

— Во что хочешь. Только не в зверей.

Иммер подумал и сказал:

— Ты же собирался перевязать мне рану.

— Да там перевязывать нечего. Сам посмотри.

Иммер поднял руку и стал рассматривать небольшую ссадину; он понял, что я прав. Кровь уже начала подсыхать. И всё-таки он не знал, как быть.

— Индра не хочет, чтобы мы гуляли одни.

— А ворот из обеденной не видно, — продолжал я. — Никто не заметит, что нас нет. К тому же Чернокрыс, по-моему, болтал про волков, только чтобы нас напугать.

Когда я открывал дверь, руки у меня дрожали. Мы вышли на замковый двор. Под ногами чавкало после ливня. Открытая дверь хлева забыто скрипела под ветерком. Откуда-то донеслось жалобное блеяние. Иммер шёл неохотно: видно было, что ему не хочется в лес. Но я был настроен решительно: сегодня Иммер будет со мной. Мы с ним поиграем в обычные игры, и он наверняка забудет про всякую ерунду в столовой. Таща его за руку, я прошёл под сводом и открыл ворота. Мы поспешно зашагали по сырому мху. Мне хотелось убраться подальше — как можно дальше от замка, как можно дальше от сторожки Тьодольва. Надо же — мы ушли в лес одни, не спросив разрешения. Лесничий именно этого и хотел: чтобы мы навестили его одни. Так ему проще было бы сделать с нами то, что он пожелает. Шеи у нас тонкие — он бы их сломал как спички.

При этой мысли меня затошнило, зато ноги зашагали быстрее. Мы пробежали через лощину, обошли пару высоких валунов, которые, как семейство троллей, застряли между стволами. Перешли вброд ручеёк, где вода бурлила по бурым камням на дне, поднялись на невысокую гору и шли по хребту, пока он не кончился. Тут только я позволил себе и Иммеру замедлить шаг. Сердце, стучавшее как молоток, успокоилось. Замок скрылся из вида.

Папоротники задевали нас за ноги. Бойко щебетали птицы, береста под дождевыми каплями отливала серебром. Мы молчали. Иммер шёл надутый. Наконец он сказал:

— Индра не хочет, чтобы мы уходили из замка.

— Ты уже говорил. Не думай сейчас об этом.

Иммер вздохнул, с корнем вырвал лютик и почти сразу выбросил.

— Мне её жалко. Вдруг она будет беспокоиться, — пробурчал он.

Я фыркнул. Меня злило, что он так печётся об Индре и его больше заботят её чувства, чем возможность хоть немного побыть со мной.

— Вряд ли она будет так уж беспокоиться, — сказал я.

Иммер постоял, как будто обдумывая мои слова, и снова зашагал.

— А по-моему, будет.

Мы опять замолчали. Солнце жгло шею, от пота чесалось тело. И всё же я чувствовал ледяной холод. Мне хотелось взять Иммера за руку. За мягкую руку, за которую я его держал, сколько себя помнил. Но я не решался. Вдруг он вырвется?

— Помнишь тот красный домик? — спросил я.

— Какой ещё домик?

— Красный домик, в котором мы жили, когда были маленькими.

— Нет.

— Да нет, я понимаю, что ты его не помнишь. Но я же тебе про него рассказывал!

Иммер пожал плечами и проводил взглядом трясогузку.

— Может быть.

— Значит, всё-таки помнишь?

— И дальше что?

— Тебе разве не хочется, хоть немножко, туда вернуться? Помнишь, как мы лежали за дымоходом и шептались?

— Ты это о чём? — фыркнул он, как будто думал, что я брежу.

— А, да ни о чём.

Мы опять надолго замолчали. Мне хотелось плакать, но заплакать я не мог. Я же старший брат. А он — младший, спорщик, неуклюжий — делал всё по-своему и думал только о себе.

— Ну, чем хочешь заняться? — спросил я.

— Не знаю.

— Хочешь, в прятки поиграем?

— Нет.

— На дерево залезем?

— Нет.

— Может, шалаш построим?

— Нет.

Я вздохнул:

— Почему ты ничего не хочешь?

— Потому что не хочу быть в лесу.

— Почему?

— Тут волки.

— Врёшь!

— Не вру!

— Нет, врёшь! — Я почувствовал, как во мне нарастает злость. — Ты говоришь про волков, потому что на самом деле тебе хочется вернуться в замок! И опять играть во всякие странные игры со зверями!

— Ну и что такого? Нам было весело! И чего ты на меня раскричался?

— Потому что ты от меня отвернулся! Это несправедливо!

— Ничего я не отвернулся. Всем можно играть!

— А я не хочу играть, я не умею! И потом, всем в этом замке на меня наплевать!

— Не наплевать!

— Индре — уж точно! — заорал я так, что горло засаднило. — Она только тебя любит! И ты мне больше не друг!

Последние слова я выкрикнул чуть не на весь лес. Иммер пристально смотрел на меня. Взгляд у него потемнел так, что я почти испугался. Лицо напряглось, и он заплакал.

— Уходи! — выкрикнул он. — Уходи отсюда! Сейчас же уходи!

— Никуда не пойду. Сам уходи! Возвращайся в замок, вам же там так весело!

Иммер постоял на месте. Шмыгнул носом, втягивая сопли. Слёзы оставили дорожки на чумазых щеках. Летний ветерок раздувал одежду. Иммер повернулся и поплёлся прочь.

Когда он скрылся за стволами, меня охватила паника.

— Нет! Не уходи! — закричал я. — Ты должен остаться со мной!

Я бросился за ним, метался между деревьями, высматривая светловолосую головку.

— Вернись! Пожалуйста! Не уходи от меня!

Но Иммера нигде не было. Я повалился на землю, в мокрый мох. У меня наконец получилось заплакать. Я рыдал, трясся всем телом, и в конце концов потерял счёт времени. В голове мелькали путаные мысли и образы, от которых я задыхался. Красный домик. Такой неясный. В него невозможно поверить. Кто-то в этом домике любил меня. И в это поверить было совсем невозможно.

Почему меня никто не любит? Даже Иммер больше не любит меня. Я всё думал, думал, я пытался понять, пытался разобраться в той путанице, что творилась у меня в голове. Может, Иммер перестал любить меня ещё в тот последний вечер у Тюры, когда она его побила? Может, с тех пор он презирал меня? Решил, что без меня ему будет лучше?

Иммер, думал я. Мой младший брат. Я помню, как мы вместе полировали нейзильбер. Помню, как болели суставы и кровоточили костяшки пальцев. Помню, как нас тошнило от паров полироли. Мы голодали и мёрзли, мы не знали, когда нам в следующий раз доведётся поесть. Не знали, когда Тюра отпустит нас спать, позволит отдохнуть, — как нам нужен был отдых! Мы не знали, будет ли в нашей жизни свет — или кромешная ночь пришла навсегда. Но одно мы знали точно: мы — лучшие друзья. И кто из нас подумал бы, когда мы только пришли в замок Индры, что я стану тосковать по прежней жизни? Кто поверил бы, что мне будет хотеться назад, к тяжкому труду и грязи, к страху перед крысами в углу? Кто разглядел бы в том времени что-то настоящее?

Близился вечер. Мокрый, окоченевший, я поднялся с земли. Мне не хотелось оставаться ночью одному в лесу. Мы с Иммером успели уйти далеко от замка, пора было в обратный путь.

И тут мне показалось, что я учуял какой-то запах. Поначалу он был очень слабым, и я подумал, что мне померещилось. Но я пошёл на запах и уверился: кто-то развёл в лесу костёр. Я продолжил идти и вскоре увидел тонкую струйку дыма. Поодаль росли густые кусты, и тот, кто развёл костёр, был прямо за ними.

Я испугался. Наверняка это Тьодольв отправился на охоту. Решил поужинать и теперь как раз поджаривает что-нибудь из своей добычи. Разумнее всего повернуть назад.

А вдруг это не Тьодольв, а Иммер? Вдруг он бегал, бегал по лесу, искал меня, устал, замёрз и развёл костёр, чтобы согреться?

Дурацкая мысль. Иммер понятия не имеет, как разводить костры в лесу, тем более всё отсырело после дождя. И всё-таки… Всё-таки я надеялся, что это он. Нужно пойти проверить.

Я подкрался к кустам, тихо-тихо ступая по мягкому мху. У кустов я присел, замер и стал смотреть сквозь листву. У костра кто-то двигался. Потянулся взять что-то с земли — поднял оружие? Кто-то гораздо крупнее Иммера, но гораздо меньше Тьодольва. От нетерпения сердце у меня забилось быстрее. Кто это? Может, у меня получится осторожно раздвинуть кусты? Я протянул руку и очень медленно отвёл ветки в сторону.

Когда я увидел существо у костра, земля качнулась у меня под ногами. Стало трудно дышать. Я оцепенел. Не мог ни подняться, ни убежать, хотя именно это и надо было сделать. Я всё сидел и смотрел на существо. Которое развело костёр. Которое сидело у огня, и отсветы пламени играли у него на лице. Которое явилось из прошлого. Которого больше не существует, которое не должно существовать, потому что оно злобное и опасное, опаснее любого другого существа. Я смотрел на человека с луком и стрелами.

Человек с луком и стрелами потянулся за чем-то стоявшим у огня. За котелком, в котором пузырилось что-то вязкое. Человек палочкой зачерпнул густую массу и стал мазать лук там, где крепилась тетива. Какой-то клей?

Человек работал долго и тщательно. Наконец он, не поднимая глаз, произнёс:

— Ты выйдешь когда-нибудь или нет?

Это он мне? Он меня увидел? Сердце забилось так, словно хотело проломить грудную клетку. Надо бежать. Но он наверняка бегает быстрее меня.

Я ничего не ответил — просто сидел там, не сводя глаз с человека. А он продолжал трудиться над своим луком. Клей быстро схватился, и человек для пробы натянул тетиву. Потом отложил лук, встал, подошёл к кустам, за которыми я прятался, и отвёл ветки. Я поднялся. Даже теперь я не мог заставить себя бежать. Просто стоял и смотрел на человека, а он смотрел на меня. Глаза у него были тёмные.

— Ты плачешь. Почему?

Я быстро вытер щёки. Как странно: я плакал и сам не замечал, что плачу.

— Я не верил… — начал было я, но голос меня подвёл.

— Во что не верил?

— Не верил, что они ещё остались.

— Кто?

— Лю-люди.

Человек наморщил лоб, словно услышал что-то странное.

— То есть — я думал, что в этих лесах люди не живут, — сказал я. — Давно не живут.

Он коротко кивнул:

— Я не из этих лесов.

Человек снова сел. Над костром на вертеле у него жарилась пара окуньков. Я осторожно приблизился к нему, поглядывая на лежащие на земле лук и колчан со стрелами. Маленькие железные острия. Потом я рассмотрел одежду человека: кожаные штаны и куртка, короткие мягкие сапоги с завязками на лодыжках. Такая же одежда осталась в замке после людей, живших там давным-давно. Хотя, конечно, его была попроще.

— Кто ты? — спросил я.

— Просто охотник, сам по себе. Зовут меня Але. А ты кто?

— Сем, — буркнул я. Теперь это имя мне не так уж нравилось. Но я и по старому имени не скучал. Почему-то оба они сейчас казались мне неправильными.

Человек снова кивнул.

— Здравствуй, Сем, — сказал он.

— Здравствуй.

Але повернул окуньков на вертеле. Пламя костра отражалось у него в глазах.

— Ты садись, — сказал он. — Есть, наверное, хочешь?

Я постоял в нерешительности. Но есть и правда хотелось. Але достал из заплечного мешка еду — простую еду, и это было в ней лучше всего. Просто хлеб и кусок колбасы. Не свиной пятачок в желе, не пудинг с почками, не заячью ногу. Обычную еду, которую едят обычные люди.

Когда я сел, Але протянул мне кружку с водой.

— К сожалению, я не могу её отдать тебе. У меня с собой всего одна.

Я долго сидел, держа кружку в ладонях. Слёзы рвались наружу, я едва сдерживал их. Боялся ли я? Да. Но все эти простые вещи были так прекрасны, что мне стало всё равно.

— Ты сказал, что не из здешних лесов, — начал я. — Зачем ты сюда пришёл?

Але сунул в рот кусок рыбы.

— Я увидел в небе одну странную штуковину.

— Что ещё за штуковину?

— Не знаю. Что-то парило в небе, очень маленькое. Отсвечивало серебром и золотом. Я ничего похожего раньше не видел.

Мне стало жарко. Я понял, что за штуку видел Але. Конечно, воздушного змея, которого мы запускали. Которого я запускал. Знать бы это в день, когда я бегал по лугу со змеем. Знать бы, что мой змей привлечёт сюда человека.

Але отломил мне хлеба и начал свой рассказ. Он отправился настрелять уток и намеревался уйти от дома на расстояние шести-семи дней пути. У Але имелось на примете особенное озеро, куда он наведывался за кряквами. Но в этом году кряквы покинули озеро, и Але, вместо того чтобы повернуть домой, решил уйти дальше, чем обычно, — на ту сторону гор. Он подумал, может, получится найти ещё какое-нибудь озеро, где тоже полно уток. Перебравшись через горы, он и заметил точку, которая так удивительно поблёскивала в небе.

— Мне стало интересно, и я решил найти эту штуку. — И Але оглядел меня с головы до ног. — Ну а ты? Что ты здесь делаешь?

Я уставился в землю и какое-то время сидел молча, а потом спросил:

— У тебя ещё вода есть?

Але потянулся к бурдюку[4] и плеснул в кружку ещё воды. Он, наверное, понял, что я не хочу говорить о себе, потому что заткнул бурдюк и стал рассказывать дальше. Как он всё искал ту штуковину и как дождь лил с утра до вечера.

— Если бы я знал, что он и не собирается заканчиваться, я бы, может, и бросил поиски. — Але улыбнулся. — Но вещи мои в промасленном мешке остались сухими. А если умеешь устроить навес, то и в грозу можно отлично выспаться. — Он поднял лицо к небу и прищурился. — Вот только найти ту штуковину у меня не вышло. В тот день я видел её в первый и последний раз.

— Странно, — пробормотал я.

— Да.

Але пожал плечами. Наверное, на самом деле змей ему был не так уж важен? Он, похоже, делает то, что в голову взбредёт. Мешок собрал на семь дней, а в лесу пробродил вдвое дольше. Увидел какое-то пятнышко в небе, решил его найти — и только ради этого прошёл такой путь.

— Озеро я всё-таки присмотрел, — сказал Але. — Сегодня утром, когда дождь наконец перестал, я отыскал красивое озерцо и какое-то время пробыл там.

— Добыл уток? — спросил я.

Але подмигнул:

— Окуньков добыл.

И он стал показывать мне свои рыболовные снасти, нож, топорик — всё, что было у него в заплечном мешке. Не многое же он взял с собой, отправляясь на охоту. Из еды — только полбуханки хлеба, колбасу и кусок вяленого мяса, а ещё немного соли и приправ.

— Иногда отправляешься за птицей, а добываешь рыбу, — сказал Але. — Рыбе тоже надо радоваться.

Я задумался над его словами. Отправиться за птицей, а добыть рыбу. Мне представились красный домик и огромный роскошный замок Индры со множеством комнат.

— А если тебе никогда не хотелось рыбы? — спросил я. — Если птица — единственное, чего тебе хочется в жизни?

Але откусил колбасу, которая тянулась, как резиновая, и сказал, пережёвывая мясо:

— Я думаю, мы не для того живём, чтобы получить то, чего нам больше всего хочется. Мне кажется, мы живём для другого.

— Для чего? — спросил я.

Он ещё пожевал колбасу и провёл языком по передним зубам. Помолчал, а потом сказал:

— У меня в деревне есть одна пословица.

— Какая?

— У нас говорят: «Учи своего ребёнка».

Не знаю, почему мне так не понравились эти слова. Наверное, я был зол на свою жизнь. Ведь люди в его деревне учили и любили своих детей, а не умирали от какой-нибудь болезни и не оставляли их сиротами.

— Какая-то короткая пословица, — сказал я.

Але усмехнулся.

— А там продолжение есть: «Учи своего ребёнка, как сделать лук и стрелы. Учи своего ребёнка, что лук нужен для хороших дел».

— Для хороших д-дел?

— Да.

Я покачал головой:

— Что же хорошего может быть от лука со стрелами?

Але снова засмеялся:

— Кряквы, знаешь ли, это очень даже хорошо. И зайцы тоже.

— Но стрелять ведь можно и в другое, — пробурчал я. — Стрелять, убивать, истреблять.

— Что, например?

— Ты ничего не знаешь про этот лес? — спросил я. — Совсем ничего?

Але оглядел деревья, стоявшие вокруг.

— Я знаю, что люди не живут здесь уже много лет. Ещё я, конечно, слышал сказки. — Он взглянул на меня. — Ты хочешь мне что-то рассказать? Мне кажется, у тебя тяжело на душе.

Рассказать? Мне хотелось бы рассказать всё. Хотелось бы часами говорить, рассказывать о них — об обезумевших зверях, о моём младшем брате, который как будто перестал быть моим братом, и об Индре — белой змее, которая меня не любит.

Но я не мог. Самым опасным, самым страшным, что знала Индра, были женщины и мужчины с луками и стрелами. Сейчас Але один. А вдруг, вернувшись в деревню, он всё расскажет женщинам и мужчинам? Вдруг они явятся сюда?

— Уже поздно, — сказал я. — Мне пора. А про штуковину, которую ты видел, я думаю…

— Что?

— Думаю, тебе померещилось. Над этим лесом солнце иногда странно играет.

Але кивнул:

— Может, ты и прав.

Я поднялся. Ноги затекли после долгого сидения.

— Можно узнать, куда ты сейчас? — спросил Але.

Я не знал, что ответить. Жалко, что я не успел уйти до того, как он спросил.

— Ты что, заблудился? — Он встал. — Я помогу тебе найти дорогу домой.

— Нет!

Але сделал было шаг, но остановился.

— У меня нет дома, — сказал я. — Я сам по себе. Как ты.

Але снова оглядел мою одежду. Нарядные штаны, белая рубаха. Одинокий бродяга? Охотник? Але мог бы осмеять меня, если бы захотел. Выругать за враньё. Но он не засмеялся и не стал меня ругать. Он снова сел и добавил:

— Если ты пустился в путь, тебе придётся нелегко.

— Почему это?

— А где твой мешок? Чем ты собираешься кормиться?

— Я могу… ягодами…

— Ягодами?

— Да.

— Так-так.

Больше Але ничего не сказал. Он стал собирать вещи. Уложил в мешок остатки колбасы, стёр с ножа рыбью чешую.

— Я пошёл, — сказал я.

— Иди. Удачи тебе.

— Угу.

Я повернулся и побрёл по мху. Обогнув несколько валунов, я остановился. Не знаю почему, но сердце у меня готово было лопнуть. Я не понимал, почему не могу больше сделать ни шага. Мне не хотелось возвращаться в замок, к бестолковым играм и одиночеству. Мне хотелось вопить и колотить что-нибудь, и вдруг я начал кричать, накинулся с кулаками на папоротник и крапиву так, что от них клочья полетели. Я всё лупил по ним, кожу саднило, но мне было всё равно. Потом я заплакал. Я стоял там, плакал — и вдруг у меня за спиной хрустнула ветка. Я обернулся.

— Дело в том, — проговорил Але, — что наесться ягодами досыта очень трудно.

— Да? — всхлипнул я.

Але сунул руки в карманы и долго стоял, рассматривая меня. А потом сказал:

— Если хочешь, я научу тебя, как сделать лук и стрелы.

— Есть разные способы сделать лук, — объяснял Але. Он пообещал показать мне самый быстрый. — Чтобы к следующему полнолунию у тебя к ягодам был кусок мяса. — И он подмигнул.

— Хм.

Але шагал по лесу, присматриваясь к деревьям. Я старался поспевать за ним. Какое-то время я держался позади него, а потом спросил:

— А быстро это?

— В несколько дней будет готово.

— Н-несколько дней? Несколько дней — это быстро?

Але пристально посмотрел на меня:

— Да. Но если тебя никто не ждёт, то куда тебе торопиться?

— Ну да, точно, — промямлил я, не зная, что ещё сказать.

Але потянулся к какой-то ветке — вроде кленовой, обхватил её одной рукой и согнул, чтобы проверить, насколько она упругая. А я тем временем размышлял, что скажут прочие обитатели замка, если я вернусь лишь через несколько дней.

Может, оно и к лучшему, если я погожу возвращаться? Может, они соскучатся по мне? Может, Иммер раскается, что столько играл со слугами, а обо мне и не думал?

Взять лук с собой я, конечно, не смогу. Индра придёт в ярость от одного только его вида. Спрятать где-нибудь в лесу? И иногда убегать из замка, чтобы пострелять?

Проверив ветку, Але решил, что она не годится: слишком хлипкая. Он широко, уверенно зашагал дальше, ища подходящее дерево.

Наконец он высмотрел ясень — хорошее прямое деревце — и срубил его. Мы вернулись к костру. Але расколол ствол надвое, половину получше пристроил себе на колено и стал показывать, как выстругивать лук ножом. Снимать древесину надо очень понемногу. Ошибёшься, снимешь слишком много — и лук выйдет ломким, треснет, когда станешь стрелять. Раз десять провёл ножом — проверь, хорошо ли гнётся заготовка.

Вскоре пришла моя очередь попробовать. Я сел на поваленное дерево и покрепче обхватил нож. Когда строгал Але, всё казалось так просто! У меня, наоборот, нож часто скользил не туда. Ладони отвыкли от работы и быстро покрылись волдырями.

Солнце садилось, небо окрасилось розовым. Але подбросил в костёр ещё поленьев. Он попросил у меня нож. Сказал, что его нужно наточить, и достал из заплечного мешка точильный брусок. Я стал ждать, отложив ясеневую заготовку, дал рукам отдохнуть. Языки костра выстреливали вверх, жар ложился на лицо. Интересно, подумал я, виден ли дым из замка? Наверное, нет. Ни одна живая душа не знает, где я. Глупо, наверное, оставаться в лесу с чужаком, незнакомцем?

Я покосился на Але, который точил нож. Пальцы привычно обхватили брусок — маленький, блестящий, видно было, что он хорошо послужил. А вдруг Але опасен? Для уток уж точно. И для окуней. А для линдвормов? Для меня?

— Зачем тебе учить меня, как сделать лук? — спросил я.

Але поднял глаза — почти чёрные под спадавшими на лоб волосами.

— Да ведь я говорил. Чтобы помочь тебе ни от кого не зависеть.

— Ну а… я же не твой ребёнок.

Але усмехнулся:

— Тут ты прав. Но пока жизнь не подарила мне собственных детей, я могу и тебя учить.

Але опробовал лезвие на большом пальце и решил, что оно достаточно острое. Тогда он убрал точильный камень в мешок и протянул нож мне. Я покачал нож на ладони, глядя, как вечернее солнце отражается в стали.

— Детей, по-хорошему, лучше вообще не рожать, — сказал я.

— Почему это?

— Потому что родители умирают. И тогда детям не позавидуешь.

— Если так рассуждать, придётся отказаться от очень многого в жизни, — заметил Але.

— Может быть. Какая разница. Детей рожают только дураки.

Несколько минут я обдумывал эти слова. Раньше я никогда так не говорил и даже не думал. Но я не раскаивался, нет. Я сказал то, что хотел сказать. Красный домик… Меня злило, что я так долго цеплялся за него. Мне казалось, что я сам себя обманул. Хотелось забыть, что он когда-то существовал.

Але помолчал, а потом произнёс:

— Я останусь здесь, пока не будет готов твой лук. Потом мы с тобой простимся, и я уйду домой. Что скажешь?

— Не знаю, — промямлил я.

Он взглянул мне в глаза.

— Иногда идёшь за птицей, а добываешь рыбу, — напомнил он. — Может, стоит попробовать удовольствоваться рыбой?

Я подобрал с земли заготовку. Она пока и близко не походила на лук. Лук самого Але был сработан из дерева, которое сначала несколько недель сушилось. Но его оружие — не из тех, что можно сделать за несколько дней. Я буркнул «ну да», облизал мозоли на ладонях и снова взялся за нож. Выстругивая заготовку, я подумал: хорошо, что мой лук не надо делать несколько недель.

Но те несколько дней, что я провёл с Але, вышли не такими уж тяжкими. Такого в моей жизни ещё не было. Всё казалось таким простым! А с какой лёгкостью я забыл и замок, и его обитателей, как легко было работать руками, хотя ладони саднило, как легко засыпал я по ночам на постели из лапника, а как запросто мы разговаривали с Але — человеком с тёмными глазами и дружеской улыбкой. И хотя его наверняка удивляло, как я, одиннадцатилетний мальчик, оказался совсем один в такой глуши, он ни о чём меня не расспрашивал. Зато мы беседовали о лесе, о разных птицах, которых видели в небе, о цветах, что росли на земле, о грибных наростах на мёртвых стволах. Але показывал и рассказывал — он столько всего знал! Знал даже, как называются созвездия.

Иногда мы не выстругивали лук, а занимались другими делами. Например, однажды пошли охотиться на кабанов. Але одной стрелой уложил годовалого кабанчика. Мы притащили поросёнка к костру, и Але показал мне, как потрошить и разделывать тушу. Мы устроили из веток раму и повесили сушиться кишки — длинные, блестящие. При виде их мне вспоминалась пряжа, которую соседка Тюры красила и вывешивала во дворе на просушку. Когда я выбегал в уборную, то всегда останавливался поглазеть. Карминная краска, как свиная кровь, капала на грязную землю и собиралась в лужи.

А ещё мы пошли на озеро, где Але поймал тех окуньков. Солнце уже садилось, было тихо, свет причудливо играл на поверхности. В глубине озера будто горел огонь. Мы разделись донага и забрели в воду. Поначалу было так странно! Я боялся, что какая-нибудь щука вцепится в меня. Но Але сказал, что бояться нечего, и вскоре я уже плескался в воде, как будто сам стал рыбой. Надо же — я вообще в первый раз в жизни купался в озере. Если только кто-нибудь не водил меня купаться раньше, когда я был совсем маленьким, так давно, что я этого и не помнил. Але подобрал на дне чёрный камень. Сказал, что приметил эти камни, ещё когда рыбачил здесь в первый раз. Он положил камень на ладонь и показал мне. Когда на чёрное падал солнечный свет, на камне проявлялись тонкие зелёные прожилки.

— Красивый, правда? — спросил Але.

— Ага. Красивый.

Мы решили собрать десять таких камней. Але нашёл три, а остальные семь — я.

— Хорошо, что один из нас такой востроглазый, — сказал Але, когда мы, с мокрыми волосами, возвращались на стоянку. Камни мы несли в узле, который Але связал из своей рубахи.

А ещё мы ловили тетёрок. У Але была льняная пряжа, из которой он сделал петли. Мы пристроили несколько силков и петель в развилки стволов и на скалах: Але думал, что тетёрок можно поймать и там. Очень важно было натыкать вокруг ловушек берёзовых веток, потому что тетерева — не дураки. Мы насыпали на камни хлебных крошек и ушли. Если нам не повезёт, сказал Але, то крошки съест белка, — но нам повезло! Когда мы на следующее утро пошли проверять силки, то на скалах обнаружили двух уже мёртвых тетёрок! Мы отнесли их к костру и стали ощипывать. Дело это оказалось нелёгкое, потому что у нас не было котла, в котором тетёрок можно было бы ошпарить. Но если не сдаваться, то можно справиться и без котла. В то утро, когда мы корпели над тетёрками, дул лёгкий ветерок. Под конец вся стоянка была усыпана белым пухом. Мы шутили, что на нас как будто снежная буря обрушилась.

Но поросёнок, камни и тетёрки — это ещё не всё. Мы делали кое-что и поинтереснее. Резали бересту, собирали сосновую смолу, спускались к реке, чтобы набрать ивовых побегов. Каждый день мы понемногу делали то одно, то другое, а потом снова садились за лук. Лук медленно, но верно проступал из куска дерева.

Наконец — под вечер — я закончил работу. Але сразу это понял, когда я прервался и попробовал лук на изгиб. Он бросил на лук всего один взгляд и сказал:

— Хорошо. Достаточно.

Охотились и собирали камни мы не для пустой забавы. Свиные кишки пошли на тетиву. Когда они просохли, Але нарезал их на ремешки, и мы свили из них крепкую тетиву. Готовую тетиву закрепили на концах лука. На одном конце крепление сделали так, чтобы при желании можно было ослабить или подтянуть тетиву.

Стрелы мы сделали из ивовых побегов. Выбрали самые прямые и обрезали их до нужной длины. Правильная длина, как сказал Але, — это от локтя до кончика среднего пальца. Наконечники для стрел мы выточили из яшмы, которую нашли на дне окуневого озера. Наконечники на стрелах самого Але были железные, потому что у него в деревне жил кузнец, но здесь, в лесу, надо брать что дают. И они вышли острыми — наконечники моих стрел! Я опробовал их на пальце. Острые как ножи.

Но стрелы были ещё не готовы. Стрелам требовались направляющие, чтобы стрела полетела точно в цель. На направляющие и пошли перья тетёрок. Мы расщепили стержни перьев ножом, смешали клей из сосновой смолы и угольного порошка. А на порошок размололи пару угольков из костра. На конец каждой стрелы мы наклеили по три кусочка пера, а перья потом обожгли по краям, чтобы они стали одинаковыми.

Уже в самом конце мы сделали из бересты и свиных ремешков колчан. Теперь всё было готово.

Близилась ночь. Горел костёр — ровно, наш костёр всегда горел ровно. Я сидел на поваленном дереве и смотрел на пламя. Иногда переводил взгляд на опасные вещи — лук и колчан со стрелами, лежавшие у моих ног. Проводил пальцем по натянутой тетиве.

Але сматывал непригодившиеся ремешки из кишок.

— Доволен? Ты почти всё сделал сам.

— Угу. — Я обхватил себя, как будто у меня болел живот.

— О чём думаешь? — спросил Але.

— Ни о чём.

Я сказал неправду. Я, конечно, кое о чём думал, сидя у костра и глядя в огонь. Я думал о словах Але, которые он сказал в первый вечер: когда лук будет готов, он простится со мной и уйдёт домой.

Я снова перевёл взгляд на свой лук. Да, я был горд и доволен. Но на самом деле мне хотелось, чтобы мой лук был другим луком. Из тех, над которыми надо трудиться несколько недель.

Утро следующего дня выдалось серым. Может, и не серым, может, я просто проснулся слишком рано. Я чувствовал себя неотдохнувшим и таким же тусклым, так что не стал вставать и снова лёг. Меня знобило. Але не было, но костёр уже горел. Вскоре Але вернулся — он ходил за водой. Положил бурдюк на землю, взял палку, поворошил поленья. Он ничего не говорил, только время от времени посматривал на меня. Потом протянул мне кусок кабанятины, но я отвернулся.

— Что случилось?

Я не ответил. Але не стал повторять вопрос, и я сел, обняв колени.

— Сердишься на что-нибудь?

Я помотал головой.

— Тебе грустно?

Я стиснул зубы и проглотил комок, стоявший в горле. Говорить было трудно. Мне не хотелось разныться из-за того, что мы сейчас распрощаемся. Не хотелось выглядеть перед Але малышом.

— Хорошо бы так было всегда, — тихо сказал я. — Чтобы мы с тобой жили в лесу.

Але кивнул:

— Да, хорошие были дни. Но у меня есть дом, и он ждёт меня.

Меня как будто ударили в живот. Мне не нравился дом Але. Не нравилось, что у Але есть что-то кроме меня, что-то, по чему он скучает.

Але сел на поваленное дерево.

— Я позвал бы тебя с собой, — сказал он. — Но у меня такое чувство, что тебя здесь что-то держит. — Он попытался взглянуть мне в глаза. — Ты уж прости, Сем, но иногда я смотрю на тебя… в тебе есть какая-то уклончивость.

Я сидел, не зная, что ответить. Я-то надеялся, что никакой уклончивости во мне не заметно. Думал — как просто оказалось забыть жизнь в замке и все печали. Но Але сумел меня разглядеть.

— Мой младший брат, — промямлил я наконец.

Але кивнул. Во взгляде у него был интерес: я ведь в первый раз заговорил о себе. Он молчал, дожидаясь, когда я захочу продолжить.

— Я пытался заботиться о нём, но не сумел, — сказал я. — А теперь мне кажется, что он меня больше не любит. У него новые друзья. Я этой компании не подхожу.

— Понимаю. — Але надолго задумался. — Уверен, что рано или поздно вы вернётесь друг к другу. Может, ему просто надо побыть с теми новыми друзьями. Но и старшего брата он не забыл.

Я смотрел на плясавшие передо мной языки пламени. А что, если Але прав? Что, если Иммер когда-нибудь снова повернётся ко мне? Как и когда?

Але положил руку мне на плечо:

— Не хочешь испытать его?

Я покосился на свой лук — новенький, древесно-белый, прислонённый к бревну, на котором сидел Але. Конечно же, мне хотелось пострелять. Конечно, пальцам не терпелось натянуть тетиву, конечно, хотелось, чтобы первая же стрела уверенно полетела прямо в цель. Как у Але, когда он убил поросёнка. Мне хотелось стрелять, как Але.

Мы пожевали мяса, выпили по кружке воды. Потом я вскинул на плечо колчан и взял лук. Но так не бывает, сказал Але, чтобы человек в первый раз в жизни взял лук — и сразу отправился на охоту. Недалеко от нашего лагеря стояло гнилое дерево — отличная мишень; к нему мы и отправились. Отошли на нужное расстояние — метров на десять, — и Але сказал, чтобы я попробовал выстрелить.

Я тут же страшно разволновался. Вытянул из колчана стрелу, положил её на тетиву. Я видел, как стреляет Але. И вот я сам натягиваю тетиву и стреляю.

Не пролетев и двух метров, стрела упала на землю. Мне стало жарко от стыда. Я побежал поднять стрелу, вернулся на то же место и снова выстрелил.

Новый выстрел тоже оказался неудачным. Даже смехотворным: вильнув, стрела улетела в колючие кусты.

— Молодец, — сказал Але.

— Какой там молодец, — проворчал я.

— Но ведь ты сделал всего два выстрела. Давай ещё один.

Я снова побежал за стрелой. Больно оцарапался о колючки. И покраснел как свёкла, на этот раз от злости. Але сказал:

— Не волнуйся, нам торопиться некуда.

Нет, нам было куда торопиться. Сегодня — последний день, который мы проводим вместе. Очень скоро Але забросает угли землёй, возьмёт свой мешок и отправится домой. И когда он пойдёт через лес, по горам, берегом тёмного окуневого озера, то станет думать обо мне хорошее. Например, так: да, он умеет управляться с луком, этот Сем. Стрелок не хуже меня!

Пусть он так и думает. Пусть запомнит обо мне что-то хорошее.

Я сделал глубокий вдох, другой, положил стрелу, натянул тетиву — и выстрелил.

Я снова и снова отправлял стрелу в цель, но она не хотела никуда лететь. Моим попыткам далеко было до того, как ровно, прямо в цель посылал стрелы Але. Мне казалось, что я сейчас лопну от отчаяния.

— Ты должен знать, зачем стреляешь, — сказал Але и улыбнулся.

— Не смейся!

— Я не смеюсь.

— Нет, смеёшься!

Але посерьёзнел, почти рассердился.

— Я бы никогда не стал смеяться над тобой. Но если не знать, зачем стреляешь, никогда не попадёшь в цель.

— Не понимаю, о чём ты. — Я торопливо провёл ладонью по лицу, не зная, слёзы ли щекочут мне лицо или нет. Но если слёзы, то я их вытру! Я их не звал!

Але сел на камень, попросил меня сесть рядом и стал объяснять. Когда он стреляет, то всегда знает зачем. Если он стреляет в крякву или зайца — то чтобы утолить голод. Если в волка — то чтобы волк не разорвал его на тысячу кусков.

У меня округлились глаза.

— Ты правда убил волка?

Але кивнул. В тот год стояла долгая и очень холодная зима, и однажды Але наткнулся в лесу на волка.

— Я убил его не затем, чтобы съесть, но чтобы меня не съели самого. Волк изголодался. — Але подумал, подыскивая слова. — И то, что я убиваю ради себя, уравнивает меня с лесными хищниками, верно?

— Угу.

— Но… но есть, наверное, что-то, что отличает нас, людей, от зверей.

— И что?

— Вспомни пословицу, про которую я рассказывал. Я про неё немного знаю — только что она очень старая. Мне кажется, в нас, людях, во все времена была особая сила: желание делать добро.

— Но… что это значит? Звучит как-то сложно.

— А по-моему, всё очень просто. Мне кажется, смысл в том, чтобы о других думать больше, чем о себе. Думать о маленьких и слабых. О том, что маленьким и слабым надо помогать, даже если ничего от этого не приобретёшь. Но ты ведь и так это знаешь.

— Да? — спросил я.

Але улыбнулся:

— Когда ты говорил о младшем брате, Сем, у меня на душе потеплело. Когда ты рассказывал, как пытался заботиться о нём.

Я почувствовал, что краснею. Лицо обжигало, даже кожу на голове — так я себя презирал. Ведь правда была не в том, что я старался заботиться. Правда была в том, что мне не хватило смелости. Когда Тюра била Иммера в тот вечер, я молча смотрел, как она его бьёт. Я трус, и Иммер это понял. Вот и трещина, которая прошла между нами. И звери из замка Индры тут не виноваты.

Але взглянул мне в глаза:

— Выпрямись, слышишь? И учись стрелять дальше.

Я помотал головой. Теперь-то я понимал, почему мои стрелы не летят в цель. Я стрелял только потому, что хотел, чтобы Але считал меня хорошим. Но если ты в глубине души знаешь про себя, что ты ничтожество, то уже не важно, как туго ты натягиваешь тетиву. Я отшвырнул лук.

— Что ты делаешь?

Я снял колчан и отправил его следом за луком.

— Мне не нужны ни лук, ни стрелы, — сказал я.

— Лук и стрелы нужны каждому.

Я усмехнулся. Вот умора. Подумать только: Але столько знает и столькому меня научил — а есть вещи, ему неизвестные.

— А вот и нет, — сказал я. — Нашему лесничему ни лук, ни стрелы не нужны.

— Вашему лесничему?..

— Угу. Он свою добычу не стрелами убивает.

— А как?

— Одним ударом.

Але сощурил глаза, словно пытаясь разобрать, не выдумываю ли я.

— Какой странный лесничий, — сказал он.

Я хотел ответить: у Индры в замке всё странное. Наша горничная видит в темноте. А кухарка боится огня.

Но нет. Я и так распустил язык. Зачем я, дурак, проболтался про лесничего? Я встал.

— Мне пора.

— Оставишь лук на земле — тетива растянется от сырости, — предупредил Але.

Я не ответил. Наплевать мне, если лук станет негодным, я его ненавидел. Мне было противно, что Але потратил на меня столько времени.

Але снова посерьёзнел, и я не знал, злится он или нет. Наконец он спокойно кивнул:

— Если тебе пора идти — иди. Ты сам принимаешь решения.

— Да.

Але помедлил, прищурился, глядя в небо.

— Как бы мне хотелось снова увидеть ту штуковину, — сказал он. — Ещё хоть разок. Мне, понимаешь, не кажется, что мне померещилось. Я в тот день так отчётливо её видел — она как будто притягивала меня. Хотела, чтобы я сюда пришёл.

— Ага…

Але посмотрел на меня своими тёмными, почти чёрными глазами.

— Приходи ко мне, Сем. Приходи, когда захочешь. До моего дома добраться нетрудно. — Он повернулся и указал вдаль. — Как перевалишь через горный хребет, увидишь долину, в ней течёт река. Иди вдоль реки вниз. Дня через три увидишь, как дымки поднимаются в небо. До них будет ещё далеко. Но это печные трубы моей деревни. В деревне спросишь, где мой дом. — Он вдруг улыбнулся и кивнул. — Видел? Мимо тебя щегол пролетел.

Я огляделся, но птицы уже не было.

— Угу.

И я ушёл. Ушёл не оборачиваясь. Я уходил всё дальше, а сам думал, каким меня запомнил Але. Я-то запомню почти всё. Я запомню, как он был одет и как разговаривал. Запомню, как он держал нож, когда резал мясо, запомню, как щурился и склонял голову к плечу, как раздувал огонь. Запомню, какими плавными движениями он показывал по ночам созвездия, запомню длинные спокойные гребки, когда он плавал. Запомню его трутницу[5] с отлетевшей пуговицей и мешок, который затягивался четырьмя шнурками. А ещё я запомню лучшее: я запомню, что Але увидел меня.

Сколько времени я провёл в лесу? Четыре дня? Пять дней? Я не считал, я забыл о времени, мне было хорошо в компании Але, и я старался не думать о реальности. А сейчас я словно очнулся от долгого сна. Может, Иммер извёлся от тревоги?

Я попрошу прощения, думал я, торопливо шагая между деревьев. Скажу ему, как стыжусь того, что случилось в тот последний вечер у тётки. Может, извинений будет достаточно? Может, всё снова станет как раньше, может, мы с Иммером уже сегодня вечером будем играть, как всегда?

Обратный путь к замку пролегал по невысоким горам, через речку с бурливой водой, в обход валунов, похожих на семейство троллей, — и дальше, через лощину. Я обернулся всего однажды, уже когда почти пришёл. Я смотрел на лес, который раскинулся между мной и Але, и думал, что проведённые с Але дни были как сон. Но они прошли. На меня надвигались будни — сырые, холодные, угловатые, они требовали моего внимания. Я тяжело вздохнул, прошёл остаток дороги и постучал в ворота.

Дожидаясь, когда мне откроют, я представлял себе, как все удивятся, когда я войду в замок. Наверное, настоящий переполох начнётся, а может, все кинутся ко мне со слезами на глазах и скажут: как хорошо, что ты вернулся, мы так тревожились за тебя!

Но мне никто не открывал. Я постучал ещё, потом ещё. Наконец — прошло минут десять, не меньше — послышался скрежет засова, и ворота приотворились. В узкую щель просунулся нос Гримбарта. Вид у барсука был неряшливый, грязная сальная шерсть лоснилась. Гримбарт поморгал своими барсучьими глазками: он как будто не знал, кто я такой. Наконец в его голове что-то забрезжило, и он сказал:

— Сем?

— Да, — ответил я.

— Это ты?

— Да, я вернулся.

Гримбарт с некоторым недоумением посмотрел на меня, пожал плечами и открыл ворота.

Вместе мы пошли через двор. От Гримбарта пахло так, будто он давно не мылся. Вши вольготно разгуливали по меховой куртке: я прямо-таки видел, как они ползают в длинной шерсти.

— Её милость уже не ждала, что Сем вернётся. — Гримбарт почесал нос. — Она не сомневалась, что он не пожелает дальше оставаться в её скромной обители.

— Я только… ну, мне надо было побыть в одиночестве, — ответил я. — Надеюсь, вы не слишком тревожились?

— Поначалу-то тревожились, как же. Её милость прямо не в себе была, чуть замок не разнесла. Но через пару часов всё наладилось.

— Через пару часов?..

— Ну да. Как малыш Иммер вернулся. Заходим?

Гримбарт открыл дверь и шагнул в тёмный холл. Я, слегка колеблясь, последовал за ним. Гримбарт, пока мы шли к лестницам, с остервенением чесал нос. Наконец барсук изловил докучавшую ему вошь, сунул в пасть и с тихим щелчком разгрыз.

— Вот и я тебя укусил!

Гримбарт облизнулся, рассмеялся и распахнул дверь в столовую.

В нос ударила чудовищная вонь. От большого обеденного стола остались одни щепки. Рыжий Хвост, лёжа на подушке, вылизывала себе спину. Брунхильда стояла в углу и грызла завшивленный ковёр. В столовой царили вялость и безразличие. Индра свернулась в кресле с высокой спинкой. Она прижимала к себе какой-то большой тряпичный свёрток. Чернокрыс раскачивался на люстре. Заметив меня, он пронзительно запищал:

— Хо-хо, глядите, какого кота впустили!

Рыжий Хвост подняла глаза:

— А у нас есть кот? Хочу гоняться за котом!

— Дурочка, — прикрикнул на неё Чернокрыс. — Я про Сема.

— Про Сема? Кто это? — И Рыжий Хвост часто заморгала.

— Это тот мальчик, миленькая. — Брунхильда вперевалку подошла к лисе и погладила её по голове. — Мальчик, который пропал. Их было двое, помнишь?

— Мо-ожет быть, — мяукнула Рыжий Хвост. — Но во-о-от бы обменять одного на кота. Можно обменять одного мальчика на кота?

— Молчать! — загремела Индра.

Все дёрнулись, и настала тишина. Узел, который Индра держала в объятиях, зашевелился, как будто в нём кто-то спал и теперь от её окрика проснулся. Из тряпок показалась головка с грязными светло-русыми волосами. Иммер. Когда он повернулся ко мне, у меня свело желудок. В голубых глазах брата было что-то ужасное, почти враждебное.

Индра смотрела на меня с отвращением. Она тяжело дышала, как будто в ней набухал, готовясь прорваться, гнев.

— Итак, отступник вернулся? — произнесла королева.

Я не знал, что ответить. Не знал, что значит «отступник», но понимал, что вряд ли это что-то хорошее. А ещё я понял, что никто в этом замке и не думает со слезами бросаться мне на шею. Наконец я еле слышно выдавил:

— Да.

Индра сузила глаза и прошипела:

— Как ты посмел!

— По-посмел?

— Ты без позволения увёл моего малыша в лес. Увёл туда, где с ним могло случиться что угодно. Его могли разорвать дикие звери! Он мог утонуть! Мог заблудиться и умереть от голода! Ты украл его у меня!

— Я т-только хотел поиграть, — в отчаянии ответил я. — Мне было так одиноко!

— Сколько лет я ждала! — зарычала Индра. — Сколько долгих лет жила одним желанием! Сколько лет мне ничего больше не хотелось — только бы стать матерью! А когда нежный луч счастья осветил наконец мою жизнь, ты поставил моё счастье под угрозу! Из-за того, что тебе вздумалось поиграть!

— Я не понимал, что всё так серьёзно! — сказал я. — Никогда больше так не поступлю!

— Разумеется, не поступишь! — Королева немного успокоилась и продолжила: — Итак, ты вернулся. Ты хочешь снова пользоваться моим гостеприимством. Что ж… Но учти, с этой минуты ты не смеешь даже прикасаться к моему малышу! Ты не смеешь находиться в одной комнате с ним. Если ты хотя бы посмотришь на него, то в ту же минуту покинешь мой замок. Понятно?

Я заплакал так, что затрясся всем телом. И хотя мне нельзя было больше смотреть на Иммера, я всё же взглянул на него. И прошептал:

— Прости меня. За то, что я не вступился за тебя перед Тюрой. Я должен был за тебя заступиться.

Но Иммер уткнулся лбом в блестящий живот Индры.

— Я не хочу разговаривать с Семом, — сказал он. — Он злой. Заманил меня туда, где опасно.

— Знаю, малыш. — Индра погладила его по головке, обняла, словно желая утешить. Но вдруг она что-то учуяла, и в глазах у неё мелькнула подозрительность. Королева усадила Иммера, сползла с кресла и, извиваясь, описала несколько кругов возле меня.

— Что-то… что-то не так, — глухо бормотала она, — что-то не так.

Индра подняла морду к моему лицу. Открыла рот, высунула раздвоенный язык и стала водить им в воздухе, в паре миллиметров от моей кожи. Меня пробрало до костей, но я боялся пошевелиться. Внезапно взгляд Индры наполнился ужасом, и она с пронзительным криком отшатнулась от меня.

— От тебя пахнем человеком! Ты пропитался мужским запахом!

Я до смерти испугался. Мне и в голову не пришло, что от меня может пахнуть Але. А вдруг звери всей толпой отправятся в лес искать его? Или, того хуже, Индра напустит на него Тьодольва?

Королева схватила меня за шиворот.

— С кем ты якшался? Кто был там, в лесу?

— Ни-никто. Никого там не было! Я был в лесу один!

— Лжец! — загремела Индра. — Я чую запах, отчётливо чую! Тот самый запах, от которого у меня сводит внутренности!

Чернокрыс спрыгнул с люстры и шлёпнулся на буфет. С буфета он сполз на пол, подбежал к нам и стал обнюхивать меня мокрым носиком.

— Не ошибается ли ваша милость? — заметил он. — Мальчик пахнет собой, только чуть по-другому. Он взрослеет. — Крыс насмешливо взглянул на меня. — Я слыхал, что тяжкие испытания приводят в движение колесо зрелости. Что, юноша, намучились вы в лесу?

И он рассмеялся.

Неприязнь во взгляде Индры смягчилась, но только слегка.

— Какая гадость, — сплюнула она. — Тьфу на зрелость. Тьфу на мальчишек, которые становятся мужчинами.

Королева подползла к Иммеру. Прижимая его к себе одной рукой, она зазмеилась к двери. На пороге Индра обернулась и тяжело уставилась на меня:

— Держись от малыша подальше. Ты понял?

Я уткнулся лицом в локоть, вытер слёзы и кивнул:

— Да, понял.

— А вы, все остальные, — за уборку! И чтобы этого свинарника здесь не было! Игры кончились. С этой минуты мы с малышом пребываем у меня в покоях. И я ожидаю, что служить нам будут как подобает.

И королева, прижимая к себе Иммера, скрылась в коридоре. Чернокрыс поглядел ей вслед глазами-перчинками и упёр лапки в бока.

— Ну, чего ждёте? Принимайтесь за уборку!

Брунхильда, Гримбарт и Рыжий Хвост кинулись исполнять приказ. Они раскрыли окно и принялись швырять в него мусор. Во двор полетели обломки мебели и солома. Чернокрыс сидел на подоконнике и с наслаждением распоряжался. Пошвыряв в окно обломки, звери сняли меховые куртки и плащи и отправили их той же дорогой. Потом все выбежали во двор жечь одежду и мусор.

Я сел на пол. Я провалился в отчаяние — и в то же время чувствовал себя таким дураком! С чего я вообразил, что в замке станут скучать по мне? С чего решил, что простое «прости меня» всё исправит? И вот я в замке — и никто, никто не хочет иметь со мной дела. Я плакал, вытирал щёки, но, сколько бы я ни вытирал слёзы, они никак не кончались. Одна радость — звери не станут искать Але, не причинят ему вреда. Хорошо, конечно, что Чернокрыс вбил себе в голову, будто запах Але — мой запах, но ведь это не так. Сидя в слезах на нечистом полу обеденной залы, я был уверен в одном: я не взрослею. Ещё никогда в жизни я не чувствовал себя таким маленьким.

Я остался в каменном замке, и потянулись тяжкие дни. Дни, полные одиночества. Да, когда я не захотел играть вместе со всеми, мне тоже было одиноко. Но теперь я просто не мог ни с кем поиграть: со мной никто не хотел знаться. Чернокрыс взял за обыкновение называть меня «вероломный негодяй», а стоило мне войти в комнату, как у всех бывших там зверей сразу находилась причина покинуть её. Они не доверяли мне. Они, как и Индра, считали, что я хотел отнять у них Иммера.

Сам Иммер почти не выходил из покоев королевы. Звери перетащили туда игрушки и книжки, и Индра с Иммером целые дни проводили вдвоём. Индра читала ему сказки и всячески хлопотала над ним. Брунхильда приносила Иммеру конфеты, да и чего только не приносила. Я, конечно, не спрашивал, можно ли мне поиграть с братом, — я и так знал ответ.

Неужели это навсегда? Неужели они никогда не простят меня?

Я так долго не выдержу, думал я, спускаясь как-то вечером на кухню раздобыть еды. Уйду из замка. Переберусь через горы, отыщу ручей в долине, пойду по течению, а через три дня стану всматриваться вдаль — и увижу, как множество дымков тянется в небо. Я пойду на эти дымки, что поднимаются из печных труб, и в деревне Але попрошу показать, где его дом.

От этих мыслей у меня душа болела, так мне хотелось в ту деревню. А ещё — потому что я знал: в день, когда я уйду из замка, я покину Иммера навсегда.

На кухне никого не было. Я нарочно прождал допоздна, чтобы Брунхильда наверняка покончила с мытьём посуды после ужина и мне не пришлось ловить на себе её злобные взгляды. Стола в обеденной зале больше не было, и слуги собирались за кухонным. Конечно, никто и словом не обмолвился мне, что ужин готов.

Я шагнул в кладовую и огляделся. Хлеб, варенье, вяленый кабаний окорок. На блюде — остатки жаркого из оленины. Я подцепил кусочек мяса и отправил в рот. Вкусно. Я взял ещё кусочек. И вот, жуя мясо в полутёмной кладовой, я услышал голоса — они приближались откуда-то со двора. Я быстро закрыл кладовую. Дверь кухни с громким стуком распахнулась, раздался топот и чей-то голос:

— Клади её на стол!

Гримбарт.

— И порошок от живота давайте!

— Воняет от неё просто тошнотворно, — сказал другой голос. Чернокрыс.

Я замер, недоумевая, о ком это они. В нос мне пополз запах навоза и аммиака. В кладовой было темно, но наверху в двери имелись дыры для вентиляции, а на полу рядом со мной стояла невысокая бочка.

Я тихо-тихо придвинул бочку к двери и влез на крышку. Вытянув шею, я стал смотреть в дыры.

Коза неподвижно лежала на кухонном столе. Гримбарт пытался массировать ей живот. Брунхильда рылась в банке с лекарствами, а Рыжий Хвост просто стояла рядом и глазела. Чернокрыс взбежал на лавку и взялся за пшеничную булочку.

— Был бы у нас сифон — можно было бы сделать ей промывание желудка, — сказал он с набитым ртом. — В сарае разве нет сифона?

— Не надо, Чернокрыс, — проскулил Гримбарт. — Испробуем пока порошок.

— Сию минуту найду! — прощебетала Брунхильда и снова принялась рыться в банке.

Коза еле слышно заблеяла, и Гримбарт покачал головой.

— Я один во всём виноват, — сказал он. — Дурак я, дурак.

И он несколько раз стукнул себя по лбу, приговаривая «дурак я, дурак». Рыжий Хвост смотрела на него круглыми глазами.

— Гримбарт, ты чего такой грустный? — спросила она.

— Он сожалеет и раскаивается, — объяснил Чернокрыс.

— Раскаивается?.. — переспросила Рыжий Хвост.

— Именно так, — ответил Чернокрыс. — Сожалеет и раскаивается.

И Чернокрыс, отправляя в рот всё новые кусочки хлеба, стал объяснять, в чём дело. Пока в замке шла игра в зверей, скотный двор слегка пришёл в запустение. Несколько дней в хлев никто даже не заглядывал, что имело весьма плачевные последствия. У недоенной Простокваши начался мастит. Несушка впала в беспокойство и чуть не умерла от лихорадки, но хуже всех пришлось козе по имени Козица. Ей несколько дней не приносили овёс, и коза так оголодала, что сжевала старый башмак. Башмак встал поперёк желудка, и Козицу раздуло, как воздушный шар. Когда Гримбарт нашёл её, коза лежала в жёлобе для стока навоза, и её рвало ошмётками башмака. Гримбарт пытался отпаивать её ромашкой, но ромашка что-то не помогла, и теперь вся надежда была на Брунхильдин порошок от живота.

— Короче говоря, — заключил Чернокрыс, — в то время как скотник, стоя на четырёх лапах в обеденной зале, пожирал конфеты, коза умирала от истощения.

— Дурак я, дурак, — повторил Гримбарт.

Разговоры о столовой и прошедших днях вызвали у Брунхильды глубокий вздох, и кухарка опустилась на табуретку.

— Как жаль, что её милость запретила нам играть. Мне-то казалось — такая весёлая игра.

— Весёлая, — согласился Чернокрыс.

— Но там ещё что-то было, кроме веселья, — сказала Брунхильда. — А вот что — не могу припомнить.

— Порошок! — простонал Гримбарт.

Брунхильда вскочила, схватила банку и наконец отыскала мешочек с порошком. Интересно, сколько мне ещё торчать в кладовой? Я устал, спать хочется. Но мне оставалось только ждать, когда звери разберутся с козой и разойдутся. Если я покажусь из кладовой сейчас, они вообразят, что я за ними шпионю, и обозлятся.

Брунхильда отыскала воронку. Гримбарт сунул воронку козе в горло и отправил в неё всё содержимое мешочка. Коза вырывалась и брыкалась. Когда звери наконец отпустили её, она соскочила на пол и, стуча копытами, несколько раз обежала вокруг стола.

— Вылечилась! — сказала Рыжий Хвост.

— М-ме-е!! — Коза опрокидывала горшки, стулья и всё, что попадалось ей на пути.

— Гоните её, пока она всю кухню не разнесла! — распорядился Чернокрыс.

Гримбарт бросился открывать дверь. Коза галопом вылетела во двор, и вскоре неистовое блеяние донеслось уже издалека. Гримбарт закрыл дверь. А потом сел на пол и заплакал.

Остальные с недоумением смотрели на него. Наконец Брунхильда спросила:

— Что с тобой, мой хороший? Козочка-то выздоровела.

Гримбарт всё плакал. Наконец он, хлюпая носом, проговорил:

— Как вы не понимаете! Это же оно. Предвестие.

— Чего? — мяукнула Рыжий Хвост.

— Теперь мы знаем, что с ними со всеми станется! — сказал Гримбарт. — Ох, бедняжки!

Брунхильда и Рыжий Хвост, которые так и не поняли, о чём толкует Гримбарт, с глупым видом переглянулись, но Чернокрыс хитро рассмеялся:

— Я знаю, о чём речь. Барсук имеет в виду, что мы только что получили возможность представить себе, какая судьба ждёт его подопечных, когда Индра снимет с нас заклятие.

Я, так и стоявший среди банок с вареньем и окороков, вздрогнул. О чём это он?

Рыжий Хвост поскребла голову и спросила:

— А какая судьба ждёт подопечных Гримбарта, когда Индра снимет с нас заклятие?

— В замке не останется никого, кто смог бы ухаживать за скотиной, — объяснил крыс. — Поскольку Гримбарт переедет в нору и снова заживёт обычной барсучьей жизнью.

Мою усталость как рукой сняло. Напрягая каждый мускул, я вслушивался в разговор, который шёл по ту сторону двери.

Гримбарт — он так и сидел на полу — шмыгнул носом и сказал:

— Всё это время я думал, что, когда придёт пора, я просто выпущу их в лес. Тьодольв ведь их в лесу когда-то нашёл, из леса и в замок пригнал. Я и думал, что воротиться в лес им будет нетрудно, но теперь… — Он проглотил комок, и подбородок у него задрожал, как на резинке. — Теперь я смотрю на дело иначе. Совсем иначе! Они не выживут! Станут есть что ни попадя, запор у них будет! Они умрут! — Гримбарт закрыл морду лапами. — Жизнь в хлеву… она их испортила.

Чернокрыс сбежал на пол, к Гримбарту, и погладил его.

— Знаешь, в чём твоя беда? — спросил он. — В тебе её слишком много.

— Чего? Чего во мне много?

— Эмпатии. Иными словами — сочувствия. Оно в тебе завелось, когда Индра заколдовала тебя. Но вся прелесть в том, что, когда её милость тебя расколдует, процент эмпатии в тебе упадёт до нуля. Так что, когда ты станешь жить в лесу и лакомиться червяками, ты и не вспомнишь про свою скотинку.

— Может быть, — проворчал Гримбарт. — Но сейчас я про неё очень даже помню.

— А самое главное, — вмешалась Брунхильда, — что в лесу башмаки не валяются. Так что можешь быть уверен, что Козица больше ничего такого не съест.

— Отлично сказано, Брунхильда! — Чернокрыс снова погладил Гримбарта. — Ну же, дружище, возьми себя в лапы! Сейчас не время рыдать. Скажи, разве не всей душой ты желаешь того, что нас ждёт?

Гримбарт кивнул и вытер слёзы.

— Всей, Чернокрыс. Прямо всей душой желаю.

— Как и все мы, — проворковала Брунхильда.

— Я бы очень-очень желала того, что нас ждёт, только я всё время забываю, что нас ждёт, — сказала Рыжий Хвост.

— И очень хорошо, — огрызнулся Чернокрыс. — Иначе ты тут же кинулась бы к мальчикам и всё бы им разболтала. И всё испортила бы, что было бы весьма некстати, ведь мы уже так близки к цели. — Он с важным видом упёр лапки в бока. — Ну, пора спать! Предположу, что барсучихе завтра с утра придётся отмывать кухню. По-моему, запах навоза успел впитаться в стены. Какая гадость.

Наконец звери приготовились разойтись. Я был как на иголках. Но когда уже решил, что меня не раскроют, ручка на двери кладовой задёргалась.

— Ты что делаешь, позволь спросить? — очень строгим голосом осведомился Чернокрыс.

— Я подумала, может, там косточки остались от мяса, что мы ели за ужином… — ответила Рыжий Хвост.

— И для чего же они тебе понадобились?

— Ну… у меня иногда зубы ужасно чешутся.

— Ты прекрасно знаешь, что тебе не разрешается глодать кости в комнате! — грянул Чернокрыс. — Её милость ясно дала это понять! Никто больше не ведёт себя по-звериному. Нам надо сосредоточиться, иначе всё полетит к чертям.

— Извини, Чернокрыс, — мяукнула Рыжий Хвост. — Я забыла. Мне так трудно, Чернокрыс.

Чернокрыс очень мягко ответил:

— Это потому, что ты безнадёжно глупа. Но наберись терпения. Недалёк уже тот день, когда ты избавишься от человечьих тряпок и бус. Когда ты снова станешь лисицей, с которой ты так долго в себе боролась. И всем твоим затруднениям придёт конец.

— А, вспомнила! — сказала Брунхильда.

— Что вспомнила? — спросил Чернокрыс.

— Слово вспомнила. Играть в зверей было не только весело. Это было освобождение!

— Не в бровь, а в глаз, барсучиха Брунхильда! — одобрил Чернокрыс. — Скоро, очень скоро мы обретём свободу по-настоящему. Когда Индра получит то, чего она хочет.

Слуги принялись беспокойно перешёптываться и взволнованно переговариваться о чём-то. В них что-то бурлило и клокотало. Даже в глазках Гримбарта зажёгся огонёк, и барсук проговорил: «Скоро! Скоро мы станем свободными! Ждать уже недолго! О, как это будет прекрасно!»

Наконец звери скрылись в коридоре. Последним, что я услышал, был хитрый смешок Чернокрыса, эхом отозвавшийся между каменных стен.

Когда я в тот вечер ложился спать, хитрый пронзительный смех Чернокрыса всё звенел у меня в ушах. Ночевал я, конечно, теперь один. Иммер спал в покоях королевы. Я лежал, уставившись на потолочные балки и паутину. Мысли в голове гудели как пчелиный рой. Индра собирается расколдовать своих слуг. Они снова станут животными. Оставят горшки и кастрюли, бросят мыться и выгребать навоз — и уйдут жить в лес. Индре больше не нужны слуги — как так? Почему всё держат в тайне от нас с Иммером? И чего всё-таки хочет Индра? Я вертелся с боку на бок, и смех Чернокрыса звенел у меня в ушах. Было в этом смехе что-то зловещее. Что-то, от чего я покрывался гусиной кожей, хотя ночь выдалась тёплая и одеяло липло к телу.

Я слез с кровати. Пытаться уснуть всё равно бессмысленно. Я принялся ходить взад-вперёд по детской. Надо узнать больше. Надо с кем-нибудь поговорить, но с кем? В замке не осталось никого, кто хочет иметь со мной дело.

Я замер.

Никого, кроме…

Кроме того, кто когда-то просил меня прийти.

Я вспомнил тот вечер на кухне, и меня пробрала дрожь. Налитые кровью глаза, острые жёлтые зубы. Лесничий. Лесничий, который хотел, чтобы мы с Иммером пошли с ним в лес — тайком от всех.

Что он там говорил о Брунхильде и всех прочих, когда я собрался уходить, а он схватил меня за руку?.. «Не о том они мечтают, чтобы разгуливать в человечьих обносках и подавать паштеты всяким соплякам!»

Сердце у меня вдруг забилось быстрее. Может, Тьодольв и пытался рассказать мне о том, чего так сильно хотят слуги, о том, что чары рассеются, о свободе, которую обретут звери? Не потому ли он так нервничал, не желая, чтобы его услышал кто-нибудь ещё?

Я стал смотреть в окно, пытаясь припомнить, что говорил Тьодольв. Он упомянул, что хочет что-то мне показать. Место, о котором знает только он. Я тогда решил, что он врёт и просто хочет заманить нас с Иммером в лес. Но что, если он не врал? Что, если в лесу и правда что-то есть — что-то, на что стоит взглянуть?

Я снял пижаму и оделся. Осторожно открыл дверь детской и выскользнул в коридор. Свечей в люстрах горело немного. Двери в другие комнаты были закрыты. В этих комнатах спали Брунхильда, Гримбарт, Рыжий Хвост и Чернокрыс. Те, кто так заботился о нас. Кто нежил и баловал нас, приносил нам всё, о чём бы мы ни попросили. Кто так радовался, когда мы с Иммером появились в замке, — но кто сам рвался прочь отсюда. Я быстро спустился по лестнице и толкнул входную дверь. Прошагал под сводом, вышел за ворота. Нет, я не знал, доверяю ли я Тьодольву. Знал только, что больше не доверяю Брунхильде, Гримбарту, Рыжему Хвосту и Чернокрысу.

Стояла бледно-серая летняя ночь. Мне было жутко одному в лесу. Вдалеке пронзительно закричала неясыть, и от этого крика я покрылся гусиной кожей. Я побежал быстрее, чувствуя, как ветки хлещут меня по лицу, а штанины намокают от росы на траве. Ещё издали я увидел, что в сторожке Тьодольва светится окно. Тьодольв не спит. Может быть. Или же он ужинал, лёжа в кровати, и так объелся, что уснул, не потушив свечи? Я тихонечко поднялся на крыльцо. Хотел заглянуть в окно, но занавески были задёрнуты. Набраться смелости и постучать в дверь? Нет, пока рано. Сначала узнаю, чем он занят. Если он валяется в доме объевшийся до тошноты, я не стану заявлять о себе. Может, с той стороны дома тоже есть окно? Я повернулся, чтобы спрыгнуть с крыльца, — и тут со звоном, от которого у меня чуть не остановилось сердце, опрокинул ведро, которого раньше не заметил. Ведро покатилось, громко скрежеща и вываливая содержимое, и не успел я слово сказать, как дверь домика распахнулась. В дверном проёме, в прямоугольнике жёлтого света, стоял Тьодольв.

От страха у меня язык прилип к гортани. Я смотрел на медведя, не в силах даже пикнуть. Тьодольв нагнулся и стал собирать то, что вывалилось из ведра. Какие-то скребки, ножи — наверное, чтобы обрабатывать шкуры.

— И-извини, я споткнулся, — сказал я.

Тьодольв в ответ что-то проворчал. Поставив ведро на место, он сунул лапы в карманы и посмотрел на меня:

— Пришёл, значит?

— Да… пришёл.

— Я надеялся, что ты и брата приведёшь.

— Не получилось, — сказал я. — Мы с ним… мы больше не разговариваем.

Какое-то время Тьодольв обдумывал тот факт, что мы с Иммером рассорились, а потом кивком пригласил меня войти.

Я осторожно переступил порог и огляделся: я же помнил, что здесь творилось в прошлый раз. Темно, сыро, застарелый кислый запах дровяной печи смешивается с вонью хищника.

Но сейчас всё было по-другому. Я увидел то, чего не увидел в прошлый раз. Домашний уют. Кровать застелена, у очага, в котором потрескивает огонь, — кресло со скамеечкой для ног. Рядом — стол, на столе тарелка с едой и стакан. Да, в сторожке было довольно уютно. Тепло, хорошо и просторно.

Тьодольв уселся в кресло. Я, похоже, пришёл, как раз когда он решил закусить на сон грядущий. Медведь пристроил тарелку себе на колени и снова взялся за еду. Он ел молча, всё ел и ел, и наконец я, стоявший на одном месте, почувствовал себя глупо.

— Ну… я слышал, как остальные кое-что говорили, — начал я.

— Ага.

— Они не знали, что я их слышу.

— Эге.

Тьодольв словно лопатой забрасывал в пасть фаршированные яйца, колбасу и куски мяса. Подбородок у него лоснился от жира.

— Когда Индра снимет заклятие с Гримбарта, Брунхильды, Рыжего Хвоста и Чернокрыса, она и со мной то же сделает?

Медведь продолжал жевать. Еда как будто разбухала у него в пасти. Во взгляде у Тьодольва появилось мрачное выражение, но не его обычная угрюмость — нет. Что-то мрачно-тревожное. Он кивнул:

— Значит, слова сказаны вслух.

И он продолжил насыщаться. В пасть отправились несколько пирожков, за которыми последовал пудинг с сердцем и почками.

— Сядь. — Тьодольв кивнул на скамеечку для ног.

Я подтащил её к себе и опустился на мягкое сиденье. От огня щекам стало жарко. Не отрывая взгляда от тарелки, Тьодольв сказал:

— Ты смельчак, раз пришёл. Ты, может, мне не поверишь, но… Я старался быть любезным. Наверное, в любезности мне ещё надо потренироваться.

— Угу.

Тьодольв посмотрел на кусочки: какой выбрать. Подцепил жареную птичку, забросил в пасть и с хрустом прожевал. Проглотил и основательно запил из стакана.

С наслаждением крякнув, медведь некоторое время посидел с закрытыми глазами, словно его нёбо всасывало вкус еды, а потом посмотрел на меня.

— Какое облегчение, — сказал он, — что барсучиха прекратила бегать на четырёх лапах и снова взялась за стряпню.

— Угу.

— Пока она дурила, один старый медведь питался весьма скудно.

Я снова ответил: «Угу». Мне хотелось сказать ещё что-нибудь, но пока не получалось.

Тьодольв откинулся на спинку стула, поковырял в передних зубах острым, как шило, когтем и стал рассказывать. Брунхильда имела обыкновение каждый вечер укладывать ужин в большую корзину с крышкой и прогуливаться к сторожке. Миг, когда можно было поднять крышку и посмотреть, что наготовила кухарка, был для медведя самым торжественным временем дня. Принесённые вкусности он выстраивал рядком на кухонном столе, придумывая, в каком порядке их съесть. Он просто обожал эти минуты. Но когда началась игра в зверей, Брунхильда стала небрежной. Несколько дней она появлялась с какими-то постыдными объедками и обглоданными костями. Поначалу она ещё оставалась поговорить, рассказать о забавах, происходивших в столовой зале, но вскоре впала в беспокойство из-за того, что оказывалась не со всеми. Она просто вываливала кости, объедки и прочую гадость на крыльцо и со всех ног убегала обратно в замок. А однажды вечером и вовсе не пришла.

— Их игра… — Тьодольв потрогал стаканчик. — Она, можно сказать, была освобождением от здравого смысла.

— Угу, — сказал я. — То есть я её так и не понял. Я пытался играть, как они, но ничего хорошего не вышло.

Мы помолчали. Тьодольв глядел в огонь.

— Видишь ли, — сказал он, — слугам Индры эта игра так хорошо далась вот почему: с тех пор как королева их заколдовала, они только и мечтают избавиться от заклятия. Происхождение, натура… тянет их к себе.

— Тянет?

— Она рвёт и ломает их мохнатые тела. Они как могут противостоят своей природе — ради королевы. У кого-то получается лучше, у кого-то хуже. Но всем им хочется одного и того же. Они не хотят быть слугами. Они хотят быть зверями.

Я смотрел на Тьодольва. Всё в нём было такое огромное, медвежье: сутулое туловище, тяжёлые лапы, голова тупым треугольником. А ещё нос, такой чуткий, что Тьодольв мог по запаху понять силу зверя.

— А ты? — спросил я. — Тебе тоже хочется?

Медведь взял салфетку, висевшую на спинке кресла, и вытер углы пасти.

— В самом начале хотелось, — сказал он. — Да, поначалу было непривычно. Одежда жала и натирала. Но потом со мной что-то произошло.

— И что же?

В глазах Тьодольва как будто зажглись фонари.

— Я почувствовал вкус.

— Вкус?

— К хорошему житью, Сем. Еда, кровать, одежда. Огонь, который согревает, подушка, на которую можно положить голову. Они рвутся обратно в лес, но я, — он покачал головой, — я давным-давно понял, что хочу умереть в кожаных штанах. Я не хочу для себя дикой жизни в лесу, потому что слишком хорошо её помню. Я помню холод. Помню, как сыро было в пещерах, где я пытался жить, и какие там были обвалы. Помню тучи комаров и блох. Я помню, что значит ужинать муравьями, помню даже это чувство, как они роятся в желудке, прежде чем умереть. — Он длинно вздохнул. — Стряпня Брунхильды — совсем другое дело. Жаркое, пудинги. Обожаю сидеть в кресле и высасывать тушёные почки. Не говоря уже о её квасах. Когда у меня зимой гаснет огонь в очаге, является барсук с полными санками дров. А если штаны сзади треснут, я просто пошлю их Рыжему Хвосту, и она зашьёт прореху. Так и живу. От меня требуется только снабжать замок дичью.

Медведь тяжело вздохнул. Да, по нему было видно, как ему нравится его нынешняя жизнь. Вдруг он посерьёзнел.

— Мне повезло, что мы столько лет прожили как люди. Но всё это время меня в глубине души гложет тревога. Мне неспокойно думать, что придёт день, когда мы исполним наш долг перед королевой до конца и она произнесёт заклинание, которое разрушит чары. И тогда мы вернёмся в прежнее состояние. Чернокрыс снова будет подбирать орехи под кустом, Рыжий Хвост — играть по ночам с другими лисами в свете луны. Гримбарт со своей самкой выроют себе нору в земле, а я… — Он с трудом сглотнул. — Я снова стану искать пропитания в муравейниках.

Воцарилось молчание. Слышно было только, как потрескивают поленья. Тьодольв сидел смирно, погрузившись в мысли.

— Природа, видишь ли, безжалостна, — проговорил он. — Чтобы понять это, мне понадобилось пожить балованной человеческой жизнью.

Я взглянул ему в глаза, мне хотелось отвлечь его от мыслей.

— Ну а когда королева снимет заклятие… Это ведь произойдёт в день, когда она получит то, чего хочет?

Медведь поднял на меня глаза и еле заметно кивнул:

— Да.

— Я думал… — Тут я усмехнулся, потому что чувствовал себя глуповато. — Я думал, что единственное желание Индры — это ребёнок. Поэтому она так обрадовалась, когда Иммер появился в замке?

Тьодольв не ответил. Он поднялся, составил остатки еды и грязную посуду на разделочный стол, достал из шкафа фонарь и зажёг его, сунув в очаг лучинку. Поставив перед очагом заслонку, чтобы не летели искры, он сказал:

— Пошли.

Я не стал ничего спрашивать — просто пошёл за ним к двери. На гвоздиках висели всякие охотничьи принадлежности: капканы, силки. На одном гвозде ничего не висело; на него Тьодольв пристроил фонарь и стал шнуровать жилет и затягивать ремень на поясе. Потом протянул лапу и взял с полки шапку. Мне не хотелось смотреть на эту шапку, но я просто не мог удержаться. Жуткая, мрачная шапка, которую Тьодольв сшил из медвежьей шкуры. Хотя сам медведь. Мне это было непонятно. Тьодольв заметил, на что я поглядываю, и понял, о чём я думаю.

— Индра, заколдовав нас, не изменила нас полностью. Слуги в замке сохранили своё маленькое «я». У меня оно тоже осталось. — Медведь помолчал, словно подыскивая слова. — Видишь ли, у меня почти нет совести. Я, как любой зверь, думаю в основном о себе. Когда я убивал того медведя, я ничего не чувствовал. Тебе это отвратительно. Но мне и на твоё отвращение наплевать.

Я задумался. В каком-то смысле я его понимал. Наверное, он не виноват, что родился без совести?

— Но всё-таки, как ты мог убить его из-за куста черники?

Тьодольв непонимающе посмотрел на меня:

— Черники?

— Ну да. Чернокрыс сказал, что тот медведь бился за чернику.

Тьодольв безрадостно, холодно рассмеялся.

— Как мало ты знаешь, Сем, — сказал он. — Но сегодня ночью ты узнаешь больше. Идём, нам пора.

Когда мы вышли на крыльцо, какое-то испуганное животное с шумом ринулось в лес. Судя по звуку — большой зверь вроде оленя, который напал на нас с Иммером. Тьодольв принюхался, но ветер дул не в нашу сторону, и медведь не смог разобрать, что это был за зверь. Очень может быть, что и кабан, сказал он. Некоторые кабаны под триста кило весят.

— Ну ладно. — Лесничий закрыл дверь сторожки. — Пошли.

Он зашагал между стволов, я — следом за ним. Из-за фонаря тени деревьев казались полупрозрачными, почти невидимыми, они раскачивались вокруг нас в странном танце. Я снова услышал неясыть, а один раз прямо над головами у нас со свистом пронёсся вальдшнеп.

Тьодольв молчал. Я понимал, что мы направляемся к месту, о котором он говорил. К месту, где было что-то, что он очень хотел мне показать. Мне хотелось поскорее там оказаться. Я думал: чего всё-таки хочет Индра? Может, то, чего она хочет, находится в лесу? Но как одно связано с другим? Раз или два я пытался выспросить у Тьодольва, куда мы идём, но он только отвечал:

— Увидишь. Уже скоро.

И мы шли дальше. Какие-то птицы кричали, хлопали крыльями. Иногда терновник хватал меня за рубашку. Но путь действительно оказался недолгим. Тьодольв остановился и сказал:

— Вот.

— Вот? — Я огляделся. — Что — вот?

Медведь поднял фонарь и поводил им вокруг. Свет упал на большой четырёхугольник из серых камней. Камни, уложенные один на другой, поросли мхом, а кое-где кладка обрушилась.

— Это что? — спросил я.

— Фундамент дома.

— Фундамент?

Медведь кивнул:

— Здесь кто-то жил. Время разрушило дом, в котором мы с тобой стоим. Вокруг тебя стены, которых больше нет. Они сгнили, когда провалилась крыша. Замок Индры сложен из камня, и крыша у него сланцевая. Его построили люди, у которых были власть и деньги, — какая-нибудь княжеская чета. А в этом доме жили ничем не примечательные люди.

— Ничем не примечательные, — пробормотал я и огляделся. Дом, в котором мы стояли, был небольшим, комнаты всего две. Кухня и жилой покой?

— В нашем лесу таких развалин много, — сказал Тьодольв. — Я натыкаюсь на них время от времени, когда охочусь. Они засыпаны листьями, поросли кустами. Я нахожу краеугольные камни, печные трубы. А иногда и разную утварь.

Он отбросил лапой комок земли, потом ещё и вскоре подобрал какую-то находку. Нож.

— Люди, жившие здесь, сражались с линдвормами.

Медведь протянул мне нож — массивный, с ломким от ржавчины лезвием. Я вздрогнул, взяв его в руки. Мне представился мужчина, которому принадлежал этот нож. Или его владелицей была женщина? Может, как раз здесь стоял шкафчик, где она держала свои вещи. Украшения, огниво, иголки для шитья… и этот нож. Я представил себе, как женщина готовится к сражению, как она взяла лук, повесила на спину колчан со стрелами. И подошла к шкафчику, размышляя, не взять ли ещё и нож. Может, она покачала его на ладони — как я сейчас. Муж, уже стоявший у двери, крикнул ей: «Поторопись!» И женщина решила вернуть нож на место. Обычно она чистила этим ножом рыбу. Потом женщина вышла из дома, спрашивая себя, доведётся ли ей ещё когда-нибудь просто сидеть вечером на крыльце с ножом в руках и чистить рыбу.

Разглядывая нож, я вдруг понял, что у Але был нож похожей формы — с узким, чуть приподнятым на конце лезвием. У меня в руках такой же, только ржавый. Что, если в деревне Але обитают потомки тех, кто когда-то жил здесь? Что, если горстка женщин и мужчин уцелели в битве и решили уйти из этих мест? Чтобы начать новую жизнь там, где ничто не напоминает о крови и стонах. Думать о тех людях было интересно и грустно одновременно. Грустно, что Але состоит в родстве с теми людьми, ведь это они затеяли войну, исполнившись ожесточения и желания пролить кровь линдвормов.

— Понять бы, — сказал я.

— Что понять?

— Почему тем людям так хотелось убить, истребить линдвормов всех до единого. Вот что понять бы.

— Они ненавидели линдвормов.

— Я знаю. Но ненавидеть — это же неправильно?

Не отвечая на мой вопрос, Тьодольв проговорил:

— Да, здесь много развалин. Но именно в этом доме я нашёл кое-что особенное.

Он кивком велел мне следовать за ним. В нескольких метрах от фундамента медведь опустился на колени. Я прикинул, что мы сейчас во внутреннем дворике. Тьодольв поставил фонарь рядом с собой и принялся разгребать сор и сухие листья. Под мусором обнаружился большой плоский камень.

— Вот что я хотел показать вам с братом, — сказал медведь. — Никто в замке не знает об этом камне — неохота было про него рассказывать.

Я присел на корточки и стал рассматривать находку, сразу сообразив, что передо мной картинный камень[6]. Только трудно было понять, что на нём изображено.

— Возьми фонарь, — сказал Тьодольв.

Я послушался и поднёс фонарь ближе к потёртым рисункам, высеченным на камне. Когда-то изображение было, наверное, ещё и разноцветным. Я провёл указательным пальцем по бороздкам, и рисунок мало-помалу открылся моим глазам.

— Здесь люди с луками и стрелами.

— Верно.

— Они бегут.

— Опять верно, — согласился Тьодольв. — Они за кем-то гонятся.

— Угу. — Я тронул пальцем изображения тех, за кем гнались люди с луками. Изображения существ с длинными тонкими телами.

— Линдвормы!

— Да, — подтвердил Тьодольв. — Линдвормы.

— У них что-то в руках. У каждого линдворма в руках… человеческий ребёнок? Почему?

— Линдвомы украли этих детей.

— Украли? Как это? — Я взглянул на медведя. Морда Тьодольва в свете фонаря казалась отлитой из серебра.

— Твой младший брат — не то дитя, какого хочет Индра, — заговорил медведь. — Иммер нужен ей лишь затем, чтобы породить собственное дитя, Сем. Змеёныша-линдворма.

— Ли-линдворма-змеёны… как это? Зачем ей тогда нужен Иммер?

— Видишь ли, линдвормы размножаются не так, как обычные существа. Раз в году змея откладывает яйцо, и змей ей для этого не нужен. Для того чтобы в яйце зародилась жизнь, змее нужно лишь особое питание.

— К-какое?

— Детская кровь, Сем. Ничто другое ей не поможет. Ничто в целом мире больше не способно влить силу жизни в её мольбы.

Голова у меня вдруг закружилась, деревья понеслись, как на карусели.

— Д-детская кровь?

— Вот поэтому я вас так невзлюбил, когда вы появились в замке, — продолжал Тьодольв. — Но остальные-то обрадовались.

— Всё равно не понимаю. Индре ведь так дорог Иммер! Дорог с самого первого дня.

— Видишь ли, Иммер даст ей то, к чему она так безнадёжно стремится уже много лет. А когда Индра получит желаемое, слуги станут ей не нужны: она покинет замок и переселится со своим детёнышем в лес. Там они заживут жизнью линдвормов.

Думать у меня не получалось, я мог только дышать. Ужасное головокружение сменилось паникой. Мышцы превратились в подобие масла, которое оставили в тепле. Я снова стал смотреть на камень. Женщины и мужчины с луками и стрелами. Линдвормы убегают с добычей.

— И чт-то мне теперь делать?

— Как что, Сем? Забирай брата и бегите отсюда. Бегите и не возвращайтесь.

— Как?! Мне ни поговорить с Иммером нельзя, даже взглянуть в его сторону! Как же я с ним убегу?

— Захочешь спасти брата от смерти — найдёшь способ, — сказал Тьодольв.

— А ты… не можешь мне помочь?

Медведь замотал головой и снова холодно, безрадостно рассмеялся.

— Я и так рискую. Рисковать ещё больше я не собираюсь. Единственное моё желание — ещё много лет сидеть у камина, попивая квас. Если королева прознает, что я ослушался…

Он вдруг замолчал. Налетел порыв ветра, наш фонарь вспыхнул и погас. Тьодольв принялся рыться в карманах в поисках огнива — и вдруг взгляд у него остановился. Медведь повернулся против ветра, поднял морду и принюхался.

— Ты чего? — спросил я.

— Там кто-то есть, — пробормотал медведь.

— Кт-то?

— Пока не знаю…

Я всмотрелся в темноту, но ничего не разглядел.

— Может, это зверь, которого мы вспугнули у твоей сторожки? Может, он увязался за нами?

— Может, — буркнул Тьодольв.

Похоже, мои слова его не убедили. И я, конечно, понимал, о чём он думает: зверь у сторожки повадкой не напоминал ни оленя, ни кабана. А вдруг не оленя мы слышали, когда спускались с крыльца? И не кабана? Вдруг это было совершенно другое существо?

Тьодольв распрямился и беззвучно втянул в себя запахи, до отказа наполнив ими ноздри. В глазах у него мелькнул страх, и он повернулся ко мне:

— Когда ты уходил из замка, ты помнил, что я говорил тебе тем вечером на кухне? Ты не забыл, как важно, чтобы никто тебя не увидел?

— Не забыл. Ну, или… я как-то не подумал об этом. В замке все уже спали.

— Ты уверен? Уверен, что спали все?

Лишь когда Тьодольв произнёс эти слова, я сообразил, что одному из обитателей замка бывает трудно уснуть по ночам. Я вспомнил, кто сидит без сна, погрузившись в размышления. Кто живёт в башне, откуда замковый двор виден как на ладони.

— Думаешь, это она? Индра?

Тьодольв не ответил. Он затрясся всем своим медвежьим телом. Страх у него в глазах превратился в ужас.

— Бежим!

Мы сломя голову бросились через лес. Тьодольв впереди, я — за ним. Индра передвигалась стремительно: я слышал, как она с треском ломится сквозь кусты и заросли, слышал, как перепуганные птицы, хлопая крыльями, снимаются с гнёзд. Конечно, никакой не олень метнулся прочь, когда мы с Тьодольвом спускались с крыльца. Это была она, королева. Она последовала за нами в лес, до самых развалин, и слышала всё, о чём рассказывал мне Тьодольв, пока мы сидели над картинным камнем.

Линдвормы похищали детей. Потому-то люди их и ненавидели. Потому и решились истребить всех до единого. Индра не любила Иммера, и никто в замке не говорил нам правды. С самого первого дня обитатели замка скрывали от нас истинную причину, по которой королева с таким счастливым выражением останавливала взгляд на моём брате.

Мы выбежали на каменистый склон. Узловатые корни сосен дыбились чуть ли не на каждом шагу. Тьодольв споткнулся и упал. Он тут же поднялся, но сильно ушиб колено и больше не мог бежать быстро. Королева с шумом и треском приближалась.

— Она нас скоро догонит! — прохрипел я.

— Сюда! — Тьодольв бросился вниз по склону, я — за ним.

Мы спрятались под валуном с землёй и повисшими корнями. Я прижался к медведю. От него пахло зверем и потом. Фонарь остался у развалин, но в бледно-серых ночных сумерках я видел дико вытаращенные глаза Тьодольва. Он был напуган. Такого страха я не видел ещё никогда в жизни. Мне вспомнилось, что он сказал тогда, на кухне: что ему не хотелось бы драться с тем, кто равен ему по силам.

— А Индра… она сильная, как медведь? — прошептал я.

Тьодольв крепко зажмурился. Медведь старался сделаться невидимым, ужаться до размеров мышки. Он покачал головой и тоненьким голоском сказал:

— Она намного сильнее.

Стояла тишина. Индры больше не было слышно. Может, она нас потеряла? Мне казалось, что весь лес затаился и ждёт.

По склону, совсем рядом с нами, скатился камень. За ним последовал небольшой обвал. Тьодольв напрягся. С шорохом скатились ещё несколько комьев земли. Я понял, что они пришли в движение не сами по себе. Кто-то был там, наверху, над валуном, под которым мы так отчаянно пытались спрятаться. Бежать бессмысленно. Напрягшись всем телом, я думал: а вдруг… вдруг Индра просто остановилась, чтобы решить, в какую сторону двигаться дальше? Может, она сейчас с шумом скользнёт прочь по скалам и мы окажемся у неё за спиной?

И тут у меня свело желудок. Я увидел, что на земле в паре метров от нас что-то лежит. Шапка Тьодольва. Наверное, свалилась с него, когда мы лезли вниз. И та, кто сейчас над нами, эту шапку, конечно, увидит — стоит ей только посмотреть в нужную сторону. Тьодольв тоже заметил шапку. Он машинально ощупал голову, и тут по склону сошёл новый обвал, на этот раз гораздо мощнее. Обвал с грохотом и пылью, от которого земля качнулась под ногами. Я заорал, хотя знал, что надо молчать. Вокруг нас взметнулась туча пыли, и несколько секунд мы ничего не видели. Однако вскоре в пыли мелькнула фигура. Устрашающе большое змеиное тело светилось белым. Фигура медленно приближалась. Я ещё крепче прижался к Тьодольву, а он — ко мне; мы оба словно искали друг у друга утешения и защиты.

Индра подобрала шапку. Во время погони она оцарапалась, и на её теле виднелись тонкие длинные ссадины, сочившиеся кровью. Королева так и сяк поворачивала шапку в руках, словно рассматривала что-то интересное. Потом она поползла к Тьодольву. Во взгляде у неё было столько злобы, что я вздрогнул. На нас не отрываясь смотрели холодные змеиные глаза.

— Прошу, — сказала Индра и протянула шапку Тьодольву.

Медведь не мог пошевелить лапой.

— Ну-ну. Будь хорошим мишкой и возьми шапку. Ты же все эти годы с ней не расставался.

Тьодольв наконец заставил себя протянуть лапу и взял шапку. Надел. Во взгляде Индры появилось наслаждение: ей как будто нравилось видеть медведя таким перепуганным.

— Так-то лучше, — сказала она.

Королева перевела взгляд на меня. На лице у неё появилась та самая улыбка — слабая, еле заметная. Может, в этой улыбке было что-то презрительное? Может, улыбка Индры всегда была презрительной?

— А вот и Сем. Что-то ведь толкнуло меня проследить за тобой, когда ты среди ночи, да ещё так поспешно, покинул замок. Я, видишь ли, с трудом доверяю тебе с тех пор, как ты вернулся из леса и пахло от тебя так… неприятно. За мальчишками, которые становятся мужчинами, нужен глаз да глаз. — Индра погладила меня по щеке. — Они могут сделаться опасными.

— Прошу тебя… — Я заплакал и прижался к каменистому склону, пытаясь увернуться от её жуткой холодной руки. — Пожалуйста, не делай Иммеру зла. Н-не смей!

Индра склонила голову к плечу.

— Ты ещё не всё понимаешь, Сем. Таковы законы природы. И согласно этим законам я — смею.

— Нет!

— Когда тля пожирает картофельную ботву, чтобы стать матерью, назовём ли мы это несправедливым? — Индра покачала головой. — Не мы решаем, питаться нам тем или этим. Мы лишь послушно склоняемся перед природой.

— Есть же разница! — всхлипнул я. — Картофельная ботва… и мой брат…

— Для тебя, возможно, разница есть. Но, может быть, и тля удовольствовалась бы листом одуванчика, если бы смогла? Может быть, она пожирает посевы — и видит в этом своё проклятие? Знает, что её ненавидят, но ничего не может поделать?

Индра стала сновать перед нами взад-вперёд, как хищник, который отрезает своей жертве путь к бегству.

— Видишь ли, Сем, мне, чтобы стать матерью, потребна кровь юного существа. Чем меньше ребёнку лет, тем вернее результат. Ты, Сем, показался мне какой-то деревяшкой. Но когда я увидела твоего младшего брата, я поняла: мои молитвы услышаны. Теперь мне нужно только ждать. Ты спросишь — когда же придёт время? — Королева подползла так близко, что нос её почти коснулся моего уха, и зашептала: — Когда на лугах зацветут васильки… земля плодородна, а ветры легки… когда в королевстве наступят они — самые светлые летние дни. — Индра улыбнулась. — Сейчас я просто жду той тянущей боли в животе — боли, которая означает, что я готова отложить яйцо. И тогда Иммеру придётся помочь мне. Придётся отдать мне всё, что течёт у него в жилах, — всё до последней капли.

— Нет! — завопил я и стал бить её кулаками, бить яростно, чтобы ей стало больно. — Не смей! Не смей!

Королева по-змеиному стремительно схватила меня за горло, и я понял, какая она сильная, — Тьодольв был прав. Неимоверно сильная и цепкая. От её хватки горло у меня чуть не расплющилось.

— Смею и сделаю! — загремела она. — Никто не запретит мне того, на что я имею право! — Она, тяжело дыша, оскалилась. — Великолепный замок, игрушки, фазанье жаркое, шёлковая одежда — всё это служило одной цели: заманить сюда человечьего ребёнка, чтобы я сама смогла стать матерью. Поймёт ли кто-нибудь моё горе? Поймёт ли кто-нибудь, какую безутешную пустоту я ощутила, осознав, что нужная пища мне недоступна и что в здешних лесах не осталось живых людей?

Королева разжала хватку. Измученный, я упал на колени, кашляя и судорожно втягивая в себя воздух. Индра холодно смотрела на меня.

— Сколько попыток я сделала! Сколько глупых, отчаянных усилий совершила, чтобы найти другой способ! Я пила кровь лосят. Кровь кабанят. Кровь оленят и зайчат. Мягкие яйца, которые я исторгала из себя, были наполнены лишь косной безжизненной жидкостью. Даже медвежонка, которого добыл мне мой лесничий, оказалось недостаточно.

Я снова заплакал — заплакал так, что заболело в груди, — и сквозь слёзы взглянул на Тьодольва.

— Медвежонок? — спросил я. — Тот медведь… медведица защищала своего детёныша?

Тьодольв молча смотрел в землю. Тёмный, мощный, он словно был вырезан из дуба. Ему наплевать на моё отвращение. У Тьодольва нет совести. Ему интересен только он сам, только то, что с ним происходит. Он предал свою королеву. Каких последствий ждать? Индра подползла к медведю, и он попятился. Нос королевы почти касался морды Тьодольва.

— Да, — сказала она. — Детёныша. Помню, он оказался таким беспокойным! Опрокинул чан с бельём, которое стирала Рыжий Хвост, мыльная вода разлилась на полдвора. — Индра перевела взгляд на лохматую шапку. — Его мать упорно сопротивлялась, верно? Ты сам жестоко пострадал, тебе пришлось несколько недель пролежать, залечивая раны. Но ты не предавал меня. Каким послушным был тогда мой лесничий! Приносил мне всё, о чём я ни попрошу. Как жаль, что твоё послушание куда-то испарилось. Скажи, — её голос зазвучал по-другому, с наигранной мягкостью, словно королева хотела что-то понять, — с чего тебе пришло в голову рассказать Сему о прошлом линдвормов и людей?

Тьодольв проглотил комок в горле и зашевелил губами, словно придумывая, как начать.

— Мне показалось, я слышала, что всё дело в яствах, которые готовит Брунхильда?

— Д-да, я хотел убедить мальчиков уйти, ваша милость, потому что…

— Потому что — что?

— Потому что не хочу, чтобы ваша милость сняли с нас заклятие. Чтобы мне снова пришлось вести жизнь дикого зверя.

— А ты не хочешь вести жизнь дикого зверя?

Медведь помотал головой:

— Холод и голод, ваша милость. Муравьи в брюхе. Я больше этого не хочу.

Индра как будто изумилась:

— Не хочешь?

— Нет. Мне хочется, чтобы всё продолжалось, как сейчас. Мне, ваша милость, так нравится хорошее житьё.

Индра обдумала услышанное и вновь начала хищно сновать перед нами.

— Я догадывалась, что ты питаешь неприязнь к мальчикам. И думала, что тебе мешает человеческий запах. Но я ошибалась? Ты невзлюбил их, потому что знал: их появление положит конец твоему хорошему житью?

Тьодольв кивнул:

— Да, ваша милость. Сначала я как оцепенел. Мог только лежать в кровати, есть и думать, что всему конец. Но потом…

— Что потом?

— Потом я услышал, как Брунхильда сказала: подними взгляд — и увидишь возможности… Тут меня и озарило. Я решил: а что, если уговорить мальчишек пойти со мной в лес.

— Чтобы показать им картинный камень?

— Да, ваша милость. Но в тот раз мне помешал Чернокрыс. Поговорить с Семом мне только сегодня удалось, когда он пришёл ко мне.

Индра взглянула на меня:

— В Семе взыграла мужественность… Ему захотелось подвигов? Хорошо, что я успела вмешаться. Хорошо, что его младший брат спит сейчас у меня в покоях в счастливом неведении и не знает, что его ждёт.

С этими словами королева рывком подняла меня с земли — легко, как узелок с одеждой, — и потащила через лес.

— Помоги! — крикнул я Тьодольву. — Помоги мне, пожалуйста, помоги!

Индра остановилась и взглянула на медведя.

— Ну? — спросила она. — Бросишься Сему на выручку, померишься силой с линдвормом у него на глазах? — Индра коротко, презрительно рассмеялась. — Не думаю. Отправляйся же домой, насладись до конца последними днями, которые тебе остались в уютной сторожке. Ибо, как только я рожу дитя, ты, как и четверо других, вернёшься к дикой жизни в лесу, хочешь ты того или нет.

И королева быстро поползла дальше, зажав меня под мышкой. Я дёргался и брыкался изо всех сил. Вытянув шею, я увидел на склоне Тьодольва — тёмного, могучего. Он не сделал даже попытки броситься за нами. Учуяв Индру возле развалин дома, медведь, наверное, решил, что настала его последняя ночь — а вышло так, что королева пощадила его. Наверное, Тьодольв сейчас мало что чувствовал, кроме облегчения.

— Видишь ли, Сем, — проговорила королева, с шумом ползя через заросли, — Тьодольву, может, и полюбилось хорошее житьё, но в глубине души он остался животным. А животным героические поступки не свойственны. Героизм — глупая выдумка людей.

Ночь ещё не кончилась, но Рыжий Хвост уже носилась под замковой стеной. Она скакала туда-сюда, и шаль развевалась в дикой пляске, как крылья. Вряд ли Рыжий Хвост заметила Индру, ползущую со мной под мышкой. Я весь взмок от пота, волосы спадали на глаза, когда я дёргался в отчаянных попытках освободиться. Бесполезно. Сила Индры была чудовищной, как сила первобытного существа. Королева остановилась и стала смотреть на прыжки лисицы.

— Ты чем занимаешься?

— Играю! Играю, что я лиса, которая резвится в лунном свете. Ты только её милости не говори, а то мне нельзя играть. — Тут Рыжий Хвост сообразила, кто перед ней, и с писком зажала пасть лапами.

— Дай сюда! — прошипела Индра и сорвала с неё шаль. — Ступай разбуди Чернокрыса. Всех разбуди! Щенок прознал, что я собираюсь сделать с его братом.

Рыжий Хвост непонимающе взглянула на меня: она, как всегда, не сразу сообразила, чего от неё хотят. Я снова забился, задёргался и вскинул голову:

— Пусти! Пусти меня!

Тут Рыжий Хвост моргнула, и в её голове прояснилось.

— Да, да! Я сейчас всех разбужу!

Она живо скользнула в ворота и вбежала во двор, подол хлопал по её кривоватым задним лапам. Индра проводила лису взглядом, а потом схватила меня за горло и швырнула на землю. Я ударился грудью и чуть не задохнулся; не успел я втянуть в себя хоть немного воздуха, как Индра навалилась на меня своим громадным телом и упёрлась локтем мне в спину.

— Запах, — прошипела она и принялась заматывать мне рот усаженной шерстинками шалью. — Когда ты в тот день вернулся из леса, запах пробудил во мне воспоминания. Стоит мне закрыть глаза, и я заново переживаю смерть матери. Я вижу, как люди целятся из луков, как пускают в неё стрелы. Изогнутые древки, тугие тетивы. Я слышу жалобный плач матери… — Говоря это, Индра всхлипнула и продолжила, с каждой новой фразой борясь со слезами: — Мне тошно видеть человеческую алчность! Почему вы не хотите делиться? Почему хотите только брать, ничего не давая взамен? Вы вторглись в ход жизни с собственными правилами, вы лишь вертите ручку, заставляя колесо вращаться, а не бежите в нём, как все остальные. Это несправедливо!

Индра накрепко затянула шаль, перевернула меня на спину и уставилась холодными глазами.

— Если бы колдовские силы линдвормов действовали на людей, всё было бы иначе. С каким удовольствием я сменила бы предопределённые роли! Подняв на задние лапы лису и крысу, я принудила бы человека опуститься на четвереньки, научила бы вас быть зверями. Вот почему меня позабавила затея Иммера, когда он надел шкуру и принялся грызть мебель. Он словно понял то, чего не понимал до него ни один человек: вы — часть круговорота природы! — Индра улыбнулась. — Смерть Иммера послужит зарождению новой жизни, и это совершенно естественное дело. И тебе, человеческий лягушоныш, придётся услышать его жалобный плач.

Индра подхватила меня с земли и потащила в замковые ворота. Как я ни кричал, изо рта у меня исходило лишь отчаянное, полузадушенное мычание. Я пинался и дёргался изо всех сил, но не мог освободиться от её каменной хватки.

Во дворе уже дожидались взъерошенные Брунхильда, Гримбарт и Чернокрыс. Чета барсуков явилась в ночных рубахах.

— Ваша милость! — Чернокрыс бросился к Индре. — Что произошло, ваша милость? Вы хорошо себя чувствуете? Вы ранены!

— Я проползла пол-леса, чтобы изловить его. — Индра кивком указала на меня. — Негодяй медведь предал меня.

Все трое в ужасе ахнули. Чернокрыс, который начал было промывать раны королевы собственной слюной, пришёл в ярость.

— Каков подлец! — простонал он. — Надеюсь, ваша милость с наслаждением прикончили его на месте?

Индра покачала головой:

— Он этого не заслужил.

— Но, ваша милость… если медведь решил спасти мальчишек…

— Он не мальчишек решил спасти. Он сделал жалкую попытку спасти себя. Превосходные блюда барсучихи пришлись ему по вкусу до такой степени, что он не хочет, чтобы я сняла с вас заклятие.

Все трое снова с ужасом выдохнули и принялась переговариваться: «Вы только подумайте! Ни у кого ведь и в мыслях не было, мы всё это время держали его за честного медведя. Несговорчивый — да, но не лжец!» От болтовни у них пасти едва не раскалились. Наконец Чернокрыс повернулся к Индре:

— Но всё же, ваша милость… примите в соображение, какие разрушения Тьодольв может произвести, если появится здесь. Не кажется ли вам, что в его блужданиях по лесу есть что-то зловещее?

Индра покачала головой:

— Тьодольв — самый трусливый медведь в мире, я не собираюсь беспокоиться из-за него. Он будет достаточно наказан, когда ему придётся против воли снова стать частью природы. А с сегодняшней ночи он держится на безопасном расстоянии от меня, потому что знает.

— Что знает, ваша милость? — спросил Чернокрыс.

— Что стоит ему сунуть сюда нос, и я его убью. — Индра безжалостно улыбнулась, положила руку на живот, закрыла глаза и несколько раз глубоко вздохнула. — Должно быть, уже недолго. А пока нужно посадить Сема под замок, чтобы не кинулся к брату. Всё пройдёт гораздо спокойнее, если малыш не будет знать, что его ждёт.

— Пи-пип! — В дверях возникла Рыжий Хвост.

— Ты где болталась столько времени? — поинтересовалась Индра.

— Очень уж долго пришлось будить Иммера! Он устал и никак не хотел вставать. Но я схватила его зубами и трясла, пока он не проснулся.

В дверном проёме за спиной Рыжего Хвоста появилась помятая фигурка с пушистыми волосами.

— Зачем ты его разбудила?! — загремела Индра.

— Ва-ваша милость приказали разбудить всех…

Иммер тёр глаза, как будто они у него ещё не совсем проснулись.

— Вы чего тут делаете? — Он зевнул.

И тут я, несмотря на то что в глазах у меня мутилось от усталости, решился на последнюю попытку. Я дёрнулся, забился — и мне удалось высвободить руку из цепких рук Индры. Сорвав со рта шаль, я пронзительно закричал:

— Иммер! Не верь ей! Она тебя обманывает!

Больше я ничего сказать не успел: Индра швырнула меня на землю, как мокрое бельё на мостки.

— Молчать! — рявкнула она и зажала мне рот рукой.

Иммер моргнул раз, другой. Он непонимающе смотрел на меня, придавленного весом Индры и лежащего щекой на земле. Будто я что-то из прошлого и он никак меня не узнает. Внезапно брат повернулся к Индре:

— Почему Сем говорит, что ты меня обманываешь?

— Не знаю, дружочек, — нежнейшим голосом ответила Индра. — Знаю только, что его слова — нелепая ложь. Сем в последнее время очень плохо себя ведёт. Пусть немного посидит в погребе.

Иммер немного подумал и спросил:

— А… а зачем ты ему рот зажала?

— Чтобы из этого рта не прозвучала новая ложь, — прошипела Индра. — Пусть лучше молчит, чем болтает чепуху.

Иммер снова задумался. Бровки у него стали прежние, непокорные.

— Я всё-таки хочу с ним поговорить.

Индра натянуто улыбнулась:

— Знаешь что? Пусть Сем сначала посидит в погребе пару деньков, а потом вы с ним поговорите. Хорошо?

Иммер не знал, как быть, но тут Рыжий Хвост погладила его по головке и сказала:

— По-моему, очень хорошо. Хотя может выйти так, что ты к тому времени уже помрёшь и мы зароем тебя за старым свинарником. Мы там зарывали других малышей. — Тут она перевела дух и запрыгала. — А можно, ваша милость, я зарою Иммера, когда он умрёт? Я обожаю рыть ямки!

Иммер посмотрел на Рыжий Хвост, потом на Индру. Щёки у него побелели как мел, рот растянулся в испуганной улыбке.

— У-умрёт?

Индра поняла, что обманывать его и дальше не получится, и рассерженно заворчала:

— Неужели нельзя хоть раз обойтись без всей этой суеты?..

Она метнулась к крыльцу и крепко схватила Иммера за руку.

— Вы! Посадить Сема в погреб! — рявкнула она Чернокрысу и всем остальным. — Никуда не выпускать! А этого я до поры запру у себя в башне.

И королева скрылась в замке, утащив за собой Иммера. Последним, что я увидел, было светлое личико брата. И его синие глаза, в которых светился ужас.

Звери тотчас накинулись на меня, вцепились клыками и когтями и поволокли в погреб. Я орал и пинался, но их было четверо против одного, и вскоре Гримбарт уже поднимал рассохшуюся от старости крышку. «Раз! Два! Три!» — и Брунхильда с Чернокрысом спихнули меня вниз. Я грохнулся на жёсткий земляной пол. Гримбарт захлопнул крышку, и стало темно.

— Ну вот, — послышался блеющий голос Чернокрыса. — Теперь надо соорудить баррикаду.

— Ка… чего? — переспросила Брунхильда.

— Бегите на задний двор и найдите там побольше каких-нибудь обломков. Доски, шкафчики, сошники. Навалим весь этот мусор к воротам, чтобы негодяй медведь не прорвался.

— Да, но Индра же сказала… — начал было Гримбарт, но Чернокрыс перебил его:

— Индра сказала, что не собирается беспокоиться из-за него. Но тут на сцену выхожу я! Я буду беспокоиться вместо её милости.

— Но а… — снова начал было Гримбарт, но Чернокрыс опять перебил его:

— Я не доверяю медведю, вот и всё. Бдительности много не бывает.

— Может, и так, но…

Чернокрыс снова оборвал Гримбарта — на этот раз раздражённо:

— Если ты, Гримбарт, ещё хоть слово мне поперёк скажешь, я сделаю из тебя колбасу. А когда явится Тьодольв, я подам ему эту колбасу и скажу: это тебе от одного очень глупого и наглого барсука, который возомнил, что он умнее меня.

— Ох, — сказал Гримбарт. — Я всё понял, Чернокрыс. Сию минуту начнём строить.

— Вот это правильно, — с притворным дружелюбием сказал Чернокрыс. — Ну, за работу.

Не один час просидел я в погребе, слушая, как Гримбарт, Рыжий Хвост и Брунхильда таскают тяжести, а Чернокрыс — он назначил себя главным — время от времени велит им пошевеливаться, иначе он сейчас сбегает за колбасным рожком и примется набивать колбасу из барсучатины.

Снова настала ночь. Небо тонкими, как иголки, полосками светилось сквозь щели крышки. Я сидел в погребе уже много часов и весь заледенел от холода. Болела голова, а мыслей в ней роилось столько, что мне казалось, череп вот-вот треснет. Стоило мне закрыть глаза, как я видел перед собой оскаленные звериные пасти с острыми зубами. На руках и ногах у меня остались отметины — укусы, царапины. Воздух в подземелье был сырым. Я снова закрыл глаза и увидел брата. До той минуты, как Индра напитается из его жил, ещё оставалось какое-то время. Но я уже представлял себе то, о чём она говорила, и звуки отдавались в моей ноющей от боли голове: вот брат тихо плачет, вот Индра прокусывает ему кожу; плач становится всё тише — жизнь по капле вытекает из Иммера. О чём будет его последняя мысль, прежде чем он навсегда лишится сознания? Может, Иммер подумает обо мне? О старшем брате, который не сумел спасти его? Закрыв глаза в третий раз, я увидел оба своих имени. Одно — Сем. Другое — Самуэль. Я видел, как они шныряют по лесу, обнюхивают друг друга. Иногда сходятся в битве. Имена не нравились друг другу. Они и сами себе не нравились. Пусть бы они друг с другом покончили.

Я потянулся за хлебом и бутылью с водой, которые пару часов назад спустила мне Брунхильда. Отпил воды, попробовал грызть жёсткую корку, но голова разболелась ещё сильнее. К тому же есть не хотелось.

Где-то что-то лязгнуло. Во всяком случае, мне так послышалось. Где-то открылась дверь? В хлеву замычала Простокваша, и всё снова стихло. Нет, не всё. Совсем близко послышался ещё какой-то звук. Как будто кто-то поглаживает крышку погреба. Я отложил хлеб, поставил бутыль и поднялся. От долгого сидения болели колени.

— Кто там? — спросил я. — Кто там наверху?

Никто не ответил. Я потерял терпение:

— Да кто там? Отвечайте!

Снова молчание. И вдруг — скрип старых петель. Люк открылся, и в мою чёрную яму полился ночной свет. В проёме возникла на фоне неба змеиная голова Индры.

— Ты уж прости, Сем, но мне необходимо поговорить с тобой. Ты, наверное, спал?

Я не ответил. Неужто она и впрямь думает, что я сейчас могу спать?

В проёме показалась ещё одна голова — чёрная, очень маленькая, с глазками-перчинками.

— Он на ногах, — проблеял Чернокрыс. — Наверняка ему достанет бодрости поговорить с вашей милостью.

Королева улыбнулась. Она изменилась: просто лучилась тихим восторгом, почти блаженством.

— Не знаю, как начать, — заговорила Индра. — Со мной как будто произошло чудо. Я бодрствовала у подножия длинной лестницы, что ведёт в королевские покои. Мне пришлось ограничить свободу твоего брата, и ему это совсем не понравилось, так что я решила покараулить. Иногда я слышу, как неистово Иммер бросается на запертую дверь.

Услышав эти слова, я не сдержался и всё-таки заплакал. Подумал, как Иммеру сейчас страшно там, в башне, в каком он отчаянии, — и мне не хватило сил сдержать слёзы.

— Отпусти Иммера, пожалуйста, отпусти! Не убивай его!

— Ш-ш, не плачь. — Индра, извиваясь, стала спускаться ко мне. — Давай поговорим? Мне пришла в голову одна мысль… Удивительная мысль!

Наконец королева спустилась, заняв чуть не весь погреб. Я прижался к стене, не желая касаться её, не желая ощущать её дыхание. Но Индра подползала всё ближе, пока её лицо не оказалось рядом с моим.

— Всё это твоя заслуга!

Чернокрыс подпёр крышку какой-то доской и спрыгнул, шлёпнувшись на спину своей королеве.

— Осмелюсь предположить, что это немножко и моя заслуга, ваша милость.

— Ну конечно. Если бы не ты… мой милый крыс.

Чернокрыс уцепился за её шею и заурчал от удовольствия, когда королева погладила его по спинке и пощекотала под подбородком.

Я посмотрел вверх, на открытый люк. Заметив мой взгляд, королева снова улыбнулась.

— Жалеешь, что не можешь дотянуться? Жалеешь, что ты недостаточно рослый, что не можешь схватиться за доски наверху, выбраться из погреба и спасти брата? — Она склонила голову набок. — Похоже, тебе ещё рано становиться мужчиной, Сем. Я ведь права? Разве тебе не хочется ещё немного побыть маленьким и невинным? Разве не хочется понежиться в моих объятиях?

Я молчал, только ещё сильнее вжался в стену.

— По-моему, ваша милость, ему не хочется, — захихикал Чернокрыс.

— Зато мне хочется. — Индра вдруг подпустила в голос строгости. — Я хочу, чтобы этот лягушонок, этот осадок околоплодных вод, этот уклонившийся в сторону отросток сел рядом и послушал меня. И когда он меня дослушает, то поймёт, что нет никакого смысла спасать маленького Иммера.

Королева подтащила меня к себе, обхватила костлявыми руками за пояс и насильно усадила себе на хвост. Мне было противно, всё моё тело бунтовало. Я ощущал её кожу — тонкую, упругую, она обтягивала крепкие мускулы, как хорошо пригнанное платье.

— Итак, — Индра положила подбородок мне на плечо, — я лежала без сна у себя в башне, размышляя о том о сём. Когда тебя ждут большие перемены, легко впасть в некоторую задумчивость. Я думала о том, что замок, так долго бывший мне домом, скоро снова обратится в склеп. Вспоминала разные удивительные случаи, которые разыгрывались в замке с тех пор, как я стала здесь хозяйкой. Думала о зверях, пытавшихся сделаться людьми. О людях, которые вели себя как звери. О счастье иметь ребёнка, который скоро появится на свет, и о своей матери. Как бы мне хотелось поделиться с ней моей радостью… А ещё я, как прежде, билась над великим вопросом. Ты понимаешь, о каком вопросе я говорю? Мы с тобой не так давно обсуждали его — ночью, у меня в покоях. Я размышляла, и вдруг мимо меня пробежал Чернокрыс.

— Я заглянул на кухню, за бутербродиком на сон грядущий, — объяснил Чернокрыс. — И когда услышал, как тяжко вздыхает её милость, то, разумеется, спросил, как она себя чувствует.

— Я ответила, что лучше и быть не может, но мне хотелось бы найти ответ на один вопрос, чтобы тяжкие мысли больше не мучили меня.

— Я спросил, что за вопрос мучит вашу милость?

— А я ответила: всё тот же старый вопрос, Чернокрыс. Почему колдовская сила линдвормов не действует на людей? Почему человек — единственное существо в мире, способное противиться нашим чарам?

— Тут я сел на пол, — продолжил Чернокрыс, — откусил от своего чудесного бутерброда и задумался, а потом спросил: точно ли в целом свете нет существа, способного устоять против линдвормов?

— А я ответила: ни единого. Только сами линдвормы, но это и так понятно.

— А я спросил: почему? Почему это и так понятно?

— А я ответила: ты ведь и сам всё разумеешь, милый Чернокрыс. Если какая-нибудь змея обратит свои заклинания против другой, она станет опасна. Она сможет подчинить себе своих же сородичей. И тут, Сем, всё встало на свои места! Всё, о чём ты рассказал мне той ночью у меня в покоях! Я вдруг всё поняла! — Индра изогнула длинную шею и восторженно посмотрела на меня. — Мы с вами — близкая родня. Вот и всё.

— Не понял. — Я покачал головой. — Ты о чём?

— Ну-ну. Сейчас объясню.

Индра ссадила меня, поставила на земляной пол посреди погреба и заговорила — медленно, отчётливо, словно пытаясь объяснить свои мысли не только мне, но и себе.

— Когда я, израненная, искала убежища от стрел, я была смертельно напугана. Вдали шёл жестокий бой. Я видела ужасные вещи. Я видела женщин и мужчин с искажёнными от ярости лицами. Видела линдвормов, пронзительно кричавших от боли. Но в моём страхе было что-то ещё. В нём таилось сомнение, и оно росло по мере того, как люди всё ожесточённее преследовали мой род. Я спрашивала себя: а вдруг рассказы всех этих женщин и мужчин с луками и стрелами — правда? Ты знаешь, что они говорили?

Я помотал головой.

— Они говорили, что мы — зло.

Королева снова погрузилась в размышления, а потом продолжила:

— Видишь ли, я была очень молода. И никогда прежде не спрашивала себя, почему линдвормы размножаются так, а не иначе. Таков был ход вещей. Моя мать пила кровь человеческих детей, чтобы родить меня. Моя бабка пила кровь человеческих детей, чтобы родить мою мать. Моя прабабка… ну, ты понял. Всю свою жизнь я полагала, что питаться так — абсолютно естественно. Но когда я лежала в той пещере, мне пришлось задуматься. От хаоса, который творился у меня в голове, я впала в спячку.

Индра замолчала и долго сидела, глядя перед собой пустым взглядом.

— Эта мысль преследует меня с тех пор, как я очнулась. Но столь же неотступно и моё стремление стать матерью. Иногда меня терзали тяжкие мысли, я страстно желала заполучить человеческого малыша, чтобы вонзить в него зубы, — и в то же время спрашивала себя, не превращает ли меня это желание в сгусток зла… Меня разрывали сомнения. Ты, Сем, и ты, мой добрый крыс, — она снова пощекотала Чернокрысу подбородок, — вы развеяли мои сомнения. Вы помогли мне понять, что люди ничем не лучше. Людям от рождения присущ тот же инстинкт.

— К-какой ещё инстинкт? — спросил я.

— Подумай сам. Вспомни, кто запрещал вам называться настоящими именами.

— Но это же совсем другое! При чём здесь имена?..

— Ну как же другое? Ты разве не понимаешь? — Индра всплеснула руками и замолчала, словно давая мне время подумать самому. Но я лишь покачал головой:

— Н-не понимаю.

— Зачем Тюра забрала вас из приюта?

— Ну… чтобы мы работали, — промямлил я. — Она говорила, что дети, которых берут в семью, должны работать. Иначе они никому не нужны.

— Вот именно, — кивнула Индра. — Вы стали просто рабами. Но раб, который знает своё истинное имя, — плохой раб. Сем и Иммер — ласковые прозвища, которые дали вам ваши родители. И эти ласковые прозвища означают, что вы заслуживаете лучшей участи. Ласковые прозвища даже могут означать, что вы достойны любви. — Она улыбнулась. — В истинном имени раба есть вызов, мятеж. Тюра не питала к вам любви. Она требовала лишь слепого повиновения.

— Но почему?

— Потому что иначе ей бы пришёл конец! Ты ведь сам говорил. Тяжкий подённый труд, необходимость завершить работу в срок — всё было для того, чтобы Тюра сохранила работу и дом. Всё ради того, чтобы она выжила! — Королева схватила меня за руку. Её лицо оказалось так близко к моему, что наши носы едва не касались друг друга. Дыхание Индры отдавало многовековой затхлостью. — И я, Сем, тоже не хочу умереть. Смерть меня ужасает, и, когда вылупится моё дитя, я буду избавлена от этого страха. Я не исчезну с лица земли. Я буду жить в моём ребёнке.

Индра разжала руки, отползла и стала рассматривать меня — скорчившегося, дрожащего.

— Ты сказал мне, что раскаиваешься, — снова заговорила она. — Помнишь в чём?

Я кивнул и проглотил хриплое рыдание.

— В том, что я не вступился за Иммера, когда она его била. — Когда я произнёс эти слова, плотину снова прорвало. Слёзы лились по щекам, я плакал так, что тряслись плечи, а всё тело дрожало. — Я раскаиваюсь, потому что… как будто всё началось тогда. Всё ужасное, плохое, страшное. Всё это.

— А теперь, — сказала Индра, — мы перейдём к самому интересному — лучшее я приберегла напоследок. Оно ничего бы не изменило.

— Чт-то?

— Твоё заступничество. Если бы ты в тот раз набрался храбрости и избавил брата от палки, это ничего бы не изменило.

— Почему? Почему не изменило бы?

— Потому что — а теперь слушай внимательно! — за углом всегда ждёт какой-нибудь линдворм с занесённой палкой. Понимаешь, Сем, о чём я? Ходим ли мы на двух ногах или ползаем, опираясь на две когтистые руки; живём ли в прокопчённых угольным дымом городах, застроенных мастерскими, или в зелёном изобильном краю, где вода чиста, как хрусталь; словом, какими бы мы ни были — нас много. И то, что мы делаем с вами — маленькими, безответными, — можно, конечно, назвать злом. Но если назвать это инстинктом, то всё начинает выглядеть… гораздо естественнее. — Индра кивнула в подтверждение своих слов. — Земля — страна линдвормов. Вот о чём ты рассказал мне той ночью, но тогда я не сумела понять услышанное. Каждый день во всех уголках мира рассказывают одну и ту же сказку. Сказку о том, как сильный пожирает слабого. Правдивую сказку, Сем. И как грустно тебе это ни покажется, спасать брата нет ни малейшего смысла. Нет смысла сопротивляться. Желание вкусить крови, текущей в юных жилах, угаснет последним. Я пришла, чтобы сказать тебе об этом.

Индра посмотрела на меня. В её взгляде не было ни презрения, ни ненависти — ничего, кажется, не было. Наш разговор как будто опустошил её. Молчание вгрызалось в темноту.

Но тут Чернокрыс, который всё это время сидел, вцепившись в шею королевы, повёл хвостом и елейным голосом позвал:

— Ваша ми-и-илость… Может быть, теперь, когда всё устроилось…

— Может быть — что?

— Может быть, пора? Дать нам обещанное?

— Свободу? Уже?

— А почему нет? Ваша милость сами сказали, что ждать уже недолго, вы в любую минуту можете почувствовать боль в животе. Необходимая вам пища надёжно заперта в башне. Вы даже получили ответ на свой великий вопрос!

Индра подумала.

— Немного неожиданно, но… возможно, ты прав. Может быть, я начну с тебя? Прямо здесь, сейчас?

— Да! — простонал Чернокрыс. — О, неужели королева окажет мне такую милость? С каким нетерпением я жду этого мига! Умоляю вас, ваша милость! Я заслужил!

Индра рассмеялась. Приставив руку к шее, она помогла Чернокрысу по пальцам перебраться к ней на ладонь. Чернокрыс дрожал от предвкушения. Индра поднесла его к самому рту и зашептала в ушки, похожие на розовые лепестки:

А теперь послушай слово, Колдовство минувших дней: Человек ли, зверь — не ново, Я — одна из многих змей. Мой советник крыс задумал, Долг отбыв не до конца, Обрести скорей свободу, Но грызун получит… фи!

— В-ваша милость?

Больше Чернокрыс ничего сказать не успел. Пальцы Индры с такой силой сомкнулись вокруг мохнатого тельца, что изо рта Чернокрыса не шло ничего, кроме прерывистого пыхтения, а глаза чуть не вылезли из орбит. Королева заговорила глухим от ярости голосом:

— Мой советник, этот скользкий простак, вообразил, что его потребности важнее моих? Как ты посмел!

— Пфф! — сказал Чернокрыс. Наверное, он хотел сказать «простите», но воздух из него почти весь вышел, и получилось только «пфф».

— Сколько долгих лет я ждала! Сколько долгих лет мыслила лишь об одном! Ты останешься рядом со мной до тех пор, пока не заслужишь освобождения! А это случится, лишь когда появится моё дитя. И ни днём раньше!

Не выпуская крыса из рук, королева, извиваясь, поползла наверх. Выбравшись из погреба, она снова сунула голову в проём.

— Мне надо спешить назад, в башню, но я рада, что у нас с тобой вышел этот разговор — последний разговор. Ты, конечно, понимаешь, что, когда малыш Иммер напитает меня, мне придётся оборвать и твою жизнь. Рано или поздно ты станешь мужчиной, а я не хочу рисковать. — Королева склонила голову набок. — Какой-нибудь поклонник порядка, возможно, потребовал бы, чтобы я примирилась с человеком, ведь я теперь знаю, что мы родня. Но нет, как-нибудь потом. А теперь можешь спать дальше.

И королева выбила доску из-под крышки. В погребе снова стало темно.

От усталости я и правда уснул. Не знаю, долго я спал или нет, но с земляного пола меня поднял страх. Не успев открыть глаза, я уже знал, что меня разбудило. Кто-то плакал.

Сейчас, прямо сейчас, подумал я, она прокусывает кожу моего брата. Скоро его не станет, да и мне теперь жить недолго. Индра сказала, что после смерти Иммера мне тоже предстоит умереть. Вот, значит, оно — начало нашего конца. Нам даже не дали проститься друг с другом. Мне казалось, нет ничего хуже, чем стоять в погребе с колотящимся сердцем и прислушиваться к отдалённому плачу. Нам с Иммером не дали обняться в последний раз…

Но что-то было не так. Плач звучал знакомо, но плакал не Иммер. Наверху затопали чьи-то лапы, забубнили голоса — и не смолкали. Лишь всхлипывания становились громче.

Вскоре прорезался блеющий голос Чернокрыса:

— Всё равно это надо сделать, так что хватит реветь. За работу!

Шаги и плач приближались. Со скрипом отворилась дверь хлева.

— Что с ними будет? — проговорил плачущий. Я понял, что это Гримбарт. — Ох, что же с ними будет?

— Ну-ну, — ответил другой голос — Брунхильды. — Они просто научатся жить по-другому, вот и всё.

— Чего вы так убиваетесь, господин барсук? — спросил третий собеседник — конечно же, Рыжий Хвост.

— Потому что пришла пора выпустить в лес Козицу, Простоквашу и Несушку, миленькая, — объяснила Брунхильда. — Скоро Индра снимет с нас заклятие. Ты ведь помнишь, что случилось, пока мы играли в столовой? Вот мой муж и боится, что нашей животине, когда о ней некому будет позаботиться, придётся худо. Помнишь, как Козица сжевала башмак?

— Помню, помню, — жизнерадостно откликнулась Рыжий Хвост.

— Левой, правой, левой, правой! — раздался голос Чернокрыса. — Я не могу стоять тут весь день.

Гримбарт снова заплакал. Всхлипывания зазвучали глуше. Барсук скрылся в хлеву и почти сразу же вышел, явно ведя с собой Простоквашу: я услышал, как она мычит где-то рядом с погребом.

Гримбарт принял мычание за жалобу и просто разразился рыданиями.

— Она не хочет уходить! — судорожно всхлипывал он. — Ей так страшно! Нет, не могу…

Чернокрыс начал терять терпение.

— Бери эту дуру за рога и тащи прочь отсюда! Ты что, не понимаешь, что ничего другого не остаётся?

— Понимаю. — Гримбарт хлюпнул носом. — Но как же трудно. Пойдём, моя ромашка. Идём, идём.

Всхлипывания и стук копыт стали тише: барсук с коровой направились к воротам. Однако вскоре Гримбарт вернулся.

— Не могу! — удручённо сказал он. — Не могу я её выпустить!

— В последний раз тебе говорю, — зарычал Чернокрыс, — выпускай корову, иначе её придётся забить.

— Ты не понял, Чернокрыс. Я не могу её выпустить. Потому что ворота.

— Что — ворота?

— Забаррикадированы.

Пару минут все молчали. Потом Чернокрыс сказал:

— Что ж. Придётся нам разобрать баррикаду, выпустить животину и забаррикадироваться заново. Дел-то всего ничего.

— Всего ничего? — переспросил Гримбарт.

— Вот именно. Всего ничего.

— Но… мы же вчера не один час её возводили.

— Тем более хватит болтать, надо приниматься за работу, — ответил Чернокрыс со своим всегдашним фальшивым дружелюбием.

Снова воцарилось молчание. Гримбарт сказал:

— Да, Чернокрыс, наверное, ты прав. Чернокрыс?

— Что, Гримбарт?

— Ты ведь на этот раз нам поможешь?

— Гримбарт, Гримбарт, — ответил Чернокрыс, — как же ты меня обидел. Ты же знаешь, я всегда помогаю вам. Может быть, я не таскаю тяжести, но беру на себя задачи гораздо более важные: наблюдение, контроль, руководство. У кого в этой достойной жалости толпе хватит ума справиться с подобными задачами? У кого, кроме меня?

После небольшого молчания раздался голос Брунхильды:

— Может, у меня получится?

— Нет, Брунхильда, не получится. У тебя мозги могут загореться. А поскольку всё остальное у тебя сделано из чего-то… пушистого, то, боюсь, огонь может распространиться. Пых — и нет Брунхильды.

Больше ему ничего говорить не требовалось: Брунхильда с испуганным писком кинулась оттаскивать от ворот обломки мебели. Вскоре за дело взялись и Гримбарт с Рыжим Хвостом, а Чернокрыс взвалил на себя самую ответственную задачу — надзирать за ними. Насколько я понимал, все эти сошники, тумбочки и прочий хлам следовало перетащить по всему сводчатому ходу от ворот в замковый двор, чтобы освободить путь скотине. Работа шла небыстро. Утро перетекло в день, день сменился вечером.

Наконец — уже в сумерках — труд был окончен. Простоквашу, которая с мычанием топталась по двору, выгнали на свободу. Гримбарт рыдал во весь голос. Потом он выпустил Козицу с Несушкой и снова заплакал. Брунхильда и Рыжий Хвост пытались его утешить, а Чернокрыс изрёк:

— Хоть управились наконец. Я просто валюсь от усталости. — Он звучно зевнул. — Послушайте, вы сумеете закончить работу без меня? Я еле на лапах держусь. Мне надо поспать.

Заныла, открываясь, дверь замка.

— И смотрите, работайте на совесть! — строго произнёс крыс. — Все обломки до единого вернуть к воротам, и баста!

Дверь с лязганьем закрылась. Чернокрыс удалился.

Все остальные, похоже, опустились на лавку, стоявшую возле хлева. Во всяком случае, звук был такой, как будто они сели. Гримбарт снова заплакал.

— Ну-ну, — сказала Брунхильда. — Что тебе ещё оставалось? Не огорчайся так, лучше подумай, как славно они заживут в лесу.

— Потому что в лесу нет башмаков, которые могут застрять в животе, — подхватила Рыжий Хвост.

— Правильно, — согласилась Брунхильда. — В лесу нет башмаков, которые могут застрять в животе.

Все немного помолчали, и Рыжий Хвост опять заговорила:

— Зато в лесу есть подушки, и уж они-то в животе застревают ещё как. Со мной такое один раз было, давно уже. Ещё до того, как Индра нас заколдовала. Но я всё помню, как вчера. Мама выставила меня из норы: ей больше не хотелось обо мне заботиться. Я ужасно проголодалась и вдруг вижу: на земле лежит подушечка. Такая белая! Я как прыгнула, как вцепилась в неё — только перья полетели. Я её съела, а потом у меня из-за неё ве-е-есь живот забился. Я тогда чуть не померла.

Снова тишина. Наконец Брунхильда вздохнула.

— О-хо-хо… Ну что ж, пора приниматься за баррикаду. Ох, спинка моя. Мы и до рассвета не управимся.

После недолгого молчания Гримбарт сказал:

— Ну его к чёрту с его баррикадой.

— Что-что? — потрясённо переспросила Брунхильда.

— Ну его к чёрту с его баррикадой, — повторил Гримбарт громче.

— Что ты, ополоумел? — зашипела Брунхильда. — Одумайся, мой хороший.

Но Гримбарт, похоже, не собирался одумываться.

— Кто в замке главный? — спросил он.

— Индра, конечно.

— Вот именно, — сказал Гримбарт. — Вот и-мен-но! А Индра сказала, что не собирается беспокоиться из-за Тьодольва. Она сказала, что Тьодольв — самый трусливый медведь в мире. Вот так вот она и сказала.

— Так-то оно так, но…

— Чернокрыс нас запугивает, а мы слушаемся! — зашипел Гримбарт. — Он, подлец, даже не попрощался с Простоквашей. А сыр все эти годы ел! Ел так, что за ушами трещало!

— Да уж, сыра он съел немало, — согласилась Брунхильда.

— Надутый, бессердечный сырожор, который знай распоряжается другими, — проворчал Гримбарт. — Хочет баррикаду — пусть сам её и строит! Завтра же скажу ему, пусть только проснётся.

— Вправду скажешь? — В голосе Брунхильды прозвучали ужас и восхищение разом.

— Обязательно скажу. А теперь и нам пора спать.

— Вот и правильно, мой хороший, — сказала Брунхильда. — Идёмте спать. А ты, Рыжий Хвост… надеюсь, тебе хватит ума оставаться в кровати.

— Я тоже надеюсь! — пылко согласилась Рыжий Хвост. — Так надеюсь, что вот-вот лопну!

— Повтори-ка, Рыжий Хвост: мне нельзя убегать в лес. Я должна бросить игры в лису.

— Мне нельзя убегать в лес. Я должна бросить игры в лису.

— Очень хорошо, — одобрила Брунхильда. — А теперь марш в кровать!

— Эй, — позвал я. — Подождите!

— Что это? — насторожился Гримбарт.

— По-моему, Сем. Он же сидит в погребе, — напомнила Брунхильда.

— Ах да, я и забыл. — Кажется, Гримбарту показалось забавным, что я сижу в погребе.

— Может, подойдёте? — попросил я. — Ненадолго. Пожалуйста!

— Чего ему надо? — спросил Гримбарт.

— Чтобы мы подошли.

Какое-то время звери медлили. Потом их шаги послышались ближе, и вот я уже различил сквозь щели в крышке погреба их морды.

— Как ты там? — спросила Рыжий Хвост.

— Не очень. — Я изо всех сил старался не заплакать. — Очень не очень. Может, вы меня выпустите?

Брунхильда рассмеялась, словно заквохтала.

— С чего это нам тебе помогать?

— Мы же друзья! — сказал я.

— Были друзьями, — язвительно заметила Брунхильда. — Пока ты не попытался увести от нас Иммера. Я-то понимаю, что ты хотел его себе забрать, негодный мальчишка.

— И тебе всё равно, что с ним будет? — спросил я.

Брунхильда подумала и ответила: да, ей всё равно, что будет с Иммером, так что и говорить не о чем. Её волнует только свобода, которую все они скоро обретут.

— Ну а ты, Гримбарт? — сказал я. — Ты же знаешь, что такое сострадание?

— Знаю, — согласился Гримбарт. — И знаю, что оно у меня есть. Вот только если сострадания всего-навсего сколько-то процентов, то на корову, козу и курицу его хватит, а на мальчика уже нет.

Я с отчаянием вздохнул и перевёл взгляд на жёлтые глаза горничной, наблюдавшие за мной через щели в крышке погреба.

— Рыжий Хвост! Тебе же так нравилось играть с Иммером! Он всегда заступался за тебя. Рыжий Хвост! Он даже помог тебе выбраться из погреба, иначе ты утонула бы.

— Да-а, — словно в дрёме, протянула Рыжий Хвост — бездумно, как всегда. — Он мне помог.

— Ты же понимаешь, Рыжий Хвост, что Иммер не хочет умирать? Понимаешь?

Рыжий Хвост немного помедлила с ответом, а потом сказала:

— Иногда приходится делать что-то, чего тебе не хочется. Например, носить панталоны. И есть вилкой. Или ходить в уборную. Но стоит тебе привыкнуть — и всё уже не так ужасно. — Она вдруг просияла. — А знаешь что? Как только Иммер привыкнет быть мёртвым, ему сразу полегчает!

— Нет! — закричал я. — Не полегчает! Как ему может полегчать? Ну почему ты ничего не понимаешь, тупица?!

Рыжий Хвост замерла. Взгляд у неё потемнел, на глазах выступили слёзы, и лиса вдруг бросилась на крышку, словно желая добраться до меня и покусать.

— В лесу я снова стану собой! — прошипела она. — Буду есть что и как хочу! И никто больше не назовёт меня тупицей!

— Ну-ну, — стала утешать её Брунхильда, — ничего. Не обращай внимания. Уже недолго осталось.

Рыжий Хвост ещё несколько раз шмыгнула носом, и вся компания направилась к крыльцу. Дверь скрипнула, лязгнула, и слуги скрылись в замке.

Настала тишина. Тянущая, гложущая тишина. Я привалился спиной к сырой стене погреба и подтянул колени к груди. Время шло, настала ночь. Мне хотелось, чтобы рядом со мной был Иммер, хотелось обнять его в последний раз. Обхватить, такого маленького, руками, зарыться носом в волосы. Всего один только раз — перед тем как всему настанет конец.

Где-то что-то грохнуло. Не знаю, как описать этот звук. Было похоже на раскат грома, но не совсем.

Снова грохнуло, на этот раз сильнее. От страха я глубже вжался в темноту.

Грохнуло ещё, потом ещё — и настала тишина. Я долго сидел не шевелясь и просто ждал. Пытался сообразить, что же так ужасно грохочет, и думал, повторится звук или нет. Нет, грохот стих окончательно. Стояла всё та же тянущая, гложущая тишина.

Вдруг что-то с лязгом покатилось по земле. Как будто перевернулась бадья для стирки — наверное, слуги забыли её на замковом дворе. Кто-то шёпотом выругался. А потом я услышал кое-что ещё. Услышал тяжкое сопение и фырканье, словно кто-то принюхивался. Звук приближался. Вот он уже над крышкой погреба. Сквозь щели я увидел в сером ночном свете очертания чьей-то головы. Услышал, как взвизгнули петли, как жалобно затрещало дерево. Крышка погреба распахнулась. В проёме, нарисованный бесцветной кистью на фоне неба, стоял он. Хотя Индра была уверена, что он не придёт. Что он трус. Шапка на голове сидела громадным косматым ведром. На морде застыло всегдашнее брюзгливо-мрачное выражение. Да, в проёме стоял он. Тьодольв.

— Тебе лучше поторопиться. — Тьодольв протянул мне лапу. — Вдруг в замке меня тоже слышали.

Я поднялся на затёкшие ноги, ухватился за лапу, и медведь вытащил меня в светло-серую ночь. Какое удивительное чувство — не сидеть больше в сырости и холоде! Я почти забыл, как тепло и сухо жить на земле, а не под землёй. Когда Тьодольв попытался поставить меня на ноги, у меня подкосились колени. Я чуть не упал, но медведь подхватил меня.

— Где брат, знаешь? — спросил он.

Я бросил взгляд на высокую башню. Ставни были наглухо закрыты и наверняка заперты.

— Индра держит его под замком наверху, — ответил я.

— А сама где? Там, с ним?

— Сторожит, — объяснил я. — У подножия лестницы.

Тьодольв кивнул и обвёл взглядом серую громаду. Не видно ли огонька. К счастью, никто из обитателей замка не проснулся. Затем медведь взглянул на хлам и покрутил головой: тумбочки, буфеты, комоды таились в ночных тенях и теснили сошники, бочки и поилки.

— Это ещё зачем?

— Чернокрыс хотел забаррикадировать ворота, — объяснил я. — А другие решили — не нужно.

— Да уж, это точно. Я, пока ворота выломал, и так чуть на куски не развалился.

Медведь, ухмыляясь, потёр левую лапу. Я понял, что так страшно грохотало. Это Тьодольв с размаху навалился на ворота. Да, баррикаду звери не построили, но ворота всё же заперли, как обычно, на засов — толстый, обитый для прочности железом. Чтобы сломать его, требовалась недюжинная сила. Например, медвежья, подумал я и покосился на Тьодольва — громадного, могучего, косматого.

— Зачем? — спросил я. — Почему ты пришёл сюда?

Медведь перестал разминать лапу, словно хотел лучше осознать мои слова, — я такое уже видел. Потом он взглянул на меня: в нём что-то изменилось. В глубине мрачных глаз словно зажёгся свет.

— Я пришёл ради вас. Ради тебя и твоего брата.

— Но… я думал, тебе на нас наплевать. Ты же сам сказал, что у тебя нет совести.

— Я сказал, что у меня почти нет совести, — поправил Тьодольв. — А вы с Иммером как будто раздули эту искру. — Он посмотрел на свои лапы, сломавшие столько оленьих шей, и невнятно проговорил: — В наших лесах нет существа сильнее линдворма. Медведь, вступивший в схватку с ним, едва ли останется в живых. Но я сделаю всё, что могу. Может быть, тебе хватит времени забрать Иммера и сбежать.

— Не понял. — Я замотал головой. — Как ты решился на то, чего боишься? Готов даже собственной жизнью рискнуть?

— Да я же говорил. Хочу в кожаных штанах.

— Чего в штанах?

— Умереть. — Медведь пожал плечами. — Прошлой ночью Индра пощадила меня, и сначала… да, сначала я испытал облегчение. Наверное. Но всё, что я люблю — моя сторожка, мой камин, кресло, паштеты барсучихи… всего этого меня скоро лишат. А того, что жизнь предложит мне взамен, я не хочу. Если тебя лишают того, ради чего ты живёшь, смерть уже не так страшна.

— Но это ужасно!

Тьодольв рассмеялся. И это был первый раз, когда я слышал, как он смеётся. В смысле — смеётся по-настоящему.

— Не знаешь ты, что значит набивать рот муравьями в попытке наесться. Сем, ты просто не знаешь, что такое настоящий ужас. — Он помолчал и длинно вздохнул. — Для меня жить по-людски — это сон. Мне хотелось продлить его — для того я и привёл тебя к тем развалинам. Но у меня ничего не вышло. Вот почему я сейчас здесь.

Он снова оглядел замок: чёрные квадраты окон, башню, тянущуюся в небо, как каменный отросток. Я ничего не ответил — не нашёл слов. Конечно, я обрадовался, что он нам поможет. Как не обрадоваться. Совсем недавно я сидел в тёмном погребе, уверенный, что нам конец, — а медведь зажёг во мне надежду. Но он собирался биться с Индрой, зная, что стоит на кону, и это было поистине ужасно. Вот бы придумать, как дать ему всё, чего ему так хочется. Пусть бы и дальше он жил в своей сторожке, грелся у огня. И были бы в его жизни паштеты и всё прочее.

Тьодольв перестал разглядывать замок и сказал:

— Чтобы добраться до твоего брата, надо пройти мимо Индры, по-другому никак. А чтобы подняться по стене к окну, надо быть мухой. — Он поправил шапку и набрал в грудь воздуха. — Ну что ж. Если мы будем тянуть, легче нам от этого не станет. Пошли!

Мы двинулись через замковый двор, глядя себе под ноги. Не хотелось бы запнуться о какой-нибудь хлам, брошенный здесь Гримбартом или кем-то ещё. План Тьодольва не отличался сложностью. Вся надежда медведя была на то, что он сумеет застать Индру врасплох и выиграть время. Если она спит или хотя бы придрёмывает, он сумеет тяжело ранить её. Сражение затянется, а я тем временем поднимусь в башню, заберу Иммера, и мы успеем сбежать. Замок большой, в нём множество извилистых коридоров и переходов, в которых надо ориентироваться, чтобы добраться до дверей. Если нам хоть чуть-чуть повезёт, мы сумеем сбить с толку слуг, которые, конечно же, прибегут на шум.

Подходя к крыльцу, я заметил, что по небу протянулись тонкие солнечные лучи. В лесу громко, радостно пели птицы. Рассвет, прекрасный рассвет пылал радостью. Но на душе у меня не было ничего, кроме тревоги, страха и печали.

— В чём дело? — спросил Тьодольв. Он, наверное, заметил мою нерешительность.

— Я не хочу, чтобы тебе пришлось сражаться с Индрой. — Я попытался проглотить ком, который набухал у меня в горле. — Не хочу, чтобы… чтобы она тебя прикончила. Это несправедливо.

И тут я снова увидел в глазах медведя тот самый свет, мерцание или как там это ещё называют. Медведь улыбнулся и сказал:

— За меня не тревожься. Мне нужно совершить подвиг. Если Индра убьёт меня в бою, то я смогу умереть не как зверь, животное или скот, который печётся только о себе. Разве не прекрасно?

— Не знаю, — промямлил я. — Может, и прекрасно. — Помолчав, я добавил: — Но ты же хоть постараешься не погибнуть?

— Обещаю. — Медведь подмигнул. — Даю тебе честное слово, что постараюсь не погибнуть.

Мы поднялись на крыльцо.

— Помни, — сказал Тьодольв. — Мы должны застать её врасплох. К башне подходи очень тихо, чтобы никого не разбудить. Если Индра успеет подготовиться к моему появлению, шансов у нас почти не останется.

Я кивнул:

— Да, я буду идти тихо.

— Хорошо.

Тьодольв почти дотянулся лапой до дверной ручки — и тут меня прошиб ледяной пот: ручка повернулась на пол-оборота. Кто-то хотел выйти из замка. Мы с Тьодольвом в страхе переглянулись, бросились в разные стороны и прижались к стене по обе стороны двери.

Рыжий Хвост спустилась с крыльца, не заметив нас. Сосредоточенно глядя в землю, лиса монотонно бормотала:

— Мне нельзя бросать игры. Я должна бегать по лесу. — Она остановилась посреди двора и стала качать головой, обхватив её лапами. — Играть не в барсука, нет-нет-нет. А в кого? В зайца? Нет. Неправильно. Ох, как же трудно. Мне нельзя бросать игры. Я должна бегать по лесу… — Рыжий Хвост направилась к воротам, взбивая юбку задними лапами, но, когда я уже решил, что она сейчас скроется за воротами, лиса вдруг остановилась. Подняла морду и принюхалась. Медленно-медленно обернулась и посмотрела на нас.

— Рыжий Хвост, — зашептал я, — миленькая, не говори, что мы здесь. Беги в лес, поиграй!

Рыжий Хвост подошла ближе, загадочно глядя на нас с Тьодольвом, и мяукнула:

— Но я не знаю, в кого мне играть.

— В лису, Рыжий Хвост.

Рыжий Хвост сглотнула, склонила голову набок и наморщила лоб.

— А можно? У меня голова кругом идёт. Понимаешь, я такая глупая! Я больше не знаю, что мне можно, а чего нельзя. Не знаю, как мне стоять, как ходить, как и что говорить. Ничего не знаю. — По лисьей щеке скатилась слеза.

— Встань на четыре лапы, Рыжий Хвост, — сказал я. — Тебе сразу полегчает.

Лиса опустилась на все четыре лапы и попробовала пройтись.

— Вот видишь! Ты умеешь играть в лису.

— Ну, а звуки?.. — спросила она.

— Никаких! Играть надо тихо.

— Точно?

— Точно. Лисы — очень тихие звери, — заверил я.

— Лисы — очень тихие звери, — послушно повторила Рыжий Хвост.

— Правильно. А теперь беги играть.

Рыжий Хвост побежала было к воротам, но вдруг резко остановилась.

— А вот и нет, — сказала она и обернулась.

— Что — нет?

— Лисы вовсе не тихие. Лисы лают. Ты собирался меня обмануть!

— Извини, я не хотел! Я только хотел сказать, что прямо сейчас лаять не обязательно.

Рыжий Хвост улыбнулась и перевела взгляд с меня на Тьодольва. Выражение растерянности ушло и сменилось самоуверенностью, почти злорадством.

— А знаешь что? — сказала она. — Залаю-ка я прямо сейчас.

Лиса набрала в грудь воздуха и издала пронзительный, леденящий душу звук, от которого меня пробрало до костей. Мы с Тьодольвом бросились к лисе, чтобы заставить её замолчать, но было уже поздно. Через несколько секунд из замка послышался грохот: там кто-то суматошно метался. До нас донеслись вопли, встревоженные возгласы. Мы услышали, как нарастает звериная паника — кипучая, безумная. Звук становился всё громче, по лестнице как будто шла лавина, от которой звенели оконные стёкла. Лавина приближалась, звон усиливался. В открытые двери выбежали, спотыкаясь, барсуки и Чернокрыс. Завидев Тьодольва, крыс завопил ещё громче, чем Рыжий Хвост.

— Он здесь, медвежье отродье! — Крыс ткнул лапкой в нашу сторону. — Он здесь, да ещё мальчишку выпустил! — Тут он заметил разбросанные по двору обломки, и голос у него стал, как у Индры, мрачный и гулкий: — Кто принял в высшей степени безответственное решение ослушаться моего приказа? Кто решил не строить баррикаду?

— Я знаю кто! — живо отозвалась Рыжий Хвост. — Гримбарт! Он сказал, что если ты хочешь баррикаду, то сам её и строй. И что ты надутый сырожор.

Гримбарт, стоявший на крыльце в мешковатой ночной рубахе, наверное, мечтал провалиться сквозь землю. Чернокрыс вперил в него взгляд чёрных глазок и прошипел:

— Ты, бездельник, навлёк несчастье на всех нас! Слышишь? На всех! — И он снова указал на нас с Тьодольвом: — Взять их, бунтовщиков! Дерите их когтями! Рвите зубами! Убейте, если придётся!

Тьодольв положил лапу мне на плечо.

— Я возьму на себя барсуков и лису. А ты займёшься крысой. Понял?

— Д-да, — ответил я, глядя, как Гримбарт и Брунхильда несутся на нас: в глазах сверкает ярость, в пасти блестят зубы.

Тьодольв не раздумывая двинулся на барсуков и устрашающе взревел. Барсуки заложили уши назад и зашипели. Я было подумал, что они отступят, но Гримбарт и Брунхильда бросились в разные стороны, чтобы напасть на медведя с боков. Они по очереди вцеплялись ему в лапы: когда он стряхивал одного, на него тут же нападала другая. Рыжий Хвост, стоя поодаль, хлопала в ладоши. Она явно не понимала, понарошку это всё или всерьёз, да и разницы для неё никакой не было. Когда Брунхильда вцепилась Тьодольву в ляжку, он поднял морду, взревел — и тут уж Рыжий Хвост не сдержалась. Верхняя губа у неё поднялась, и лиса со всем пылом ввязалась в драку.

Я не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Каждый раз, когда Тьодольв ревел или кровь с шумом брызгала у него из раны, я холодел. Я холодел, глядя, как летят клочья шерсти, как пена пузырится в перекошенной пасти Гримбарта, холодел, слушая фырканье Брунхильды, в котором не осталось ничего человеческого. Меня кидало в дрожь от того, с каким наслаждением Рыжий Хвост рвала, терзала, драла когтями. Тьодольв, заметив, что я стою столбом, взревел:

— Ты чего ждёшь? Не слышал, что я тебе сказал?

Я обернулся и увидел Чернокрыса: он сидел под крыльцом, выкрикивая указания барсукам и Рыжему Хвосту. Советник королевы Индры был таким маленьким, что мог бы уместиться у меня в кулаке, но я всё-таки боялся. Боялся, потому что у него тоже имелись острые когти и зубы, — а крысиного укуса я боялся, ещё когда мы жили у Тюры. И тут я задумал коварное нападение. Пробежав через весь замковый двор, я зашёл к крыльцу сбоку. Чернокрыс меня не заметил. Он вопил, и брызги слюны летели у него изо рта:

— Взять его! Рвите ему морду! Выцарапайте глаза! Повалите на землю, никчёмные вы бездельники!

Я глубоко вдохнул, выдохнул, сосчитал про себя до трёх, бросился на крыса и крепко ухватил мохнатое тельце. Крыс завизжал, забился изо всех сил; я чувствовал, как извивается отвратительный хвост и крысиные зубы впиваются мне в кожу. От страха я ослабил хватку. Чернокрыс скользнул вниз, вырвался и гневно уставился на меня.

— Как ты посмел поднять на меня руку? — зашипел он. — Бездельник! Говорю тебе — прочь! Сию минуту! Ну, чего ждёшь?

Я проглотил комок в горле и, не слушая приказов крыса, двинулся на него. Он попятился и хотел было шмыгнуть в сторону, но я преградил ему путь. Крыс сунулся в другую сторону, но я снова успел заступить ему дорогу. После минутного размышления Чернокрыс изловчился, скользнул у меня между ног и с хохотом понёсся по двору. Я живо развернулся, и погоня началась. Мы бросались то в одну, то в другую сторону. Советник королевы Индры оказался поразительно вёртким. Он забивался под тумбочку, перелезал через ларь, обегал комод. Иногда прятался под кучей прелой соломы, и мне приходилось ворошить её вилами, чтобы выгнать его. Пару раз он забивался под корыто или лемех[7].

В конце концов мне удалось загнать его в угол там, где сарай примыкал к замковой стене. Чернокрыс блестел от пота. Когда я пошёл на него, вытянув руки, чёрные глазки наполнились ненавистью.

— Только подойди! — шипел он. — Я тебе пальцы откушу! О, с каким удовольствием я посмотрю, как они падают на землю, один за другим! Иди сюда, дай Чернокрысу попробовать твои пальчики на вкус!

Сердце у меня стучало как молоток, в ушах шумела кровь. Я смотрел на жёлтые крысиные зубы. А вдруг и правда откусит? Вцепится в пальцы так, что они упадут на землю. Я просто не мог броситься на него, снова схватить юркое тельце, я ненавидел себя за трусость, за никчёмность. И тут я заметил, что крыс сидит как раз под верёвкой, на которой Рыжий Хвост развешивала выстиранное бельё. Сейчас на верёвке висели, развеваясь, две рубахи. Ещё там было несколько кухонных полотенец — и шерстяное одеяло, которым, наверное, укрывались Гримбарт и Брунхильда. Я прикинул расстояние между одеялом и Чернокрысом — да, как раз. Если я не стану медлить…

Крыс тем временем продолжал со злобной угрозой:

— Ну так как? Хочешь, чтобы пальчики остались при тебе? Тогда будь хорошим мальчиком и отойди. Мне нужно вернуться к барсукам и руководить ими. Указать, как лучше прокрутить старого медведя на фарш.

В мгновение ока я сдёрнул одеяло с верёвки, и оно кучей упало на Чернокрыса. Советник королевы Индры оказался в ловушке.

От его визга у меня заложило уши, но я без труда сгрёб одеяло и кинулся к остальным. Тьодольв и не думал прокручиваться на фарш. Да, из ран лилась кровь, но ему удалось схватить барсуков за шкирку: Гримбарт свисал у него из одной лапы, Брунхильда — из другой. Барсуки сучили лапами и шипели. В спину Тьодольву вцепилась Рыжий Хвост. Она с упоением рвала ему зубами уши и загривок, но медведь только встряхивался, как будто лиса — не более чем слепень или другое какое докучливое насекомое.

— Поймал? — задыхаясь, спросил он.

— Да! Поймал! Вот он, в одеяле!

— Хорошо.

Медведь прошагал к погребу, пинком открыл крышку и сбросил туда чету барсуков. Потом стряхнул с себя Рыжий Хвост — та, тявкнув, шлёпнулась на землю, — подхватил её и отправил следом за барсуками. Затем я швырнул в погреб узел с крысом внутри, и мы хорошенько закрыли крышку.

Я с облегчением вздохнул и улыбнулся Тьодольву. Пускай сидят вчетвером в погребе, пускай рычат — нам они больше не страшны. Но Тьодольв — он тяжело дышал, брюхо так и ходило ходуном — только покачал головой:

— Рано радоваться.

Он бросил взгляд на дверь. На крыльце возникла Индра. Или она была там уже давно? Наблюдала за побоищем — и её забавляли пронзительные крики и кровь? Большое тело сияло в лучах рассвета. Удивительно, как такое ужасное, пугающее существо может быть столь прекрасным. Извиваясь, королева сползла по ступенькам и направилась к нам.

Индра пристально оглядела Тьодольва с головы до ног, как будто увидела что-то странное или интересное.

— С тобой, наверное, что-то случилось, — заметила она. — Сколько тебя знаю, ты был медведем, которым управляют инстинкты. И вот ты, вопреки всякому здравому смыслу, стоишь передо мной?

Тьодольв не ответил. Из погреба доносилась сердитая разноголосица запертых там зверей.

— Мой крыс хотел предостеречь меня, но я пренебрегла его словами. — Индра покосилась на крышку погреба. — Чернокрыс оказался прав, а я ошиблась. Но я, знаешь ли, — в её круглых глазах что-то сверкнуло, — не против сюрпризов. Неопасных сюрпризов.

— Я бы не сказал, что я неопасный, — ответил Тьодольв.

— Для оленей — может быть. Или для кабанов. — Индра подползла ближе. — Но линдворма тебе не одолеть. Так решила сама природа.

— Я не подчиняюсь природе, — без дрожи ответил Тьодольв. Хотя, может, в его словах и ощущалась еле уловимая дрожь. Но Тьодольв уже не был тем перепуганным медведем, которого я видел в лесу вчера ночью. Тьодольв стал другим.

Индра склонила голову набок.

— Не подчиняешься природе?

— Нет.

— Вот, значит, что с тобой произошло. Ты вырвался на свободу. Поставил себя выше извечных законов.

— Да, — согласился Тьодольв. — Всю свою жизнь я опасался бросить вызов тому, кто сильнее. Всю жизнь запах превосходства заставлял меня идти на попятный. Но я больше не буду отступать.

— Какие бы идеи ни засели у тебя в мозгу, — сказала Индра, — ты должен понимать, что мыши никогда не победить кошку.

— Почему это? — отозвался Тьодольв. — А если мышь бьётся за что-то большее, чем собственная мышиная жизнь?

Улыбка Индры была полна ненависти и слюны.

— Ну так давай посмотрим, что победит: мои инстинкты или твоё геройство.

И она внезапно с такой силой нанесла удар, что Тьодольв полетел на землю. Он проехался по двору и врезался в какие-то лари и бочки — только щепки в стороны полетели. Я потрясённо смотрел на него. Да, я знал, что Индра сильная, но не понимал насколько. Тьодольв весил килограммов триста, а королева швырнула его через полдвора одной рукой.

Медведь с трудом поднялся, но треснувшая бочка, о которую он опёрся, раскололась, и он снова рухнул. Медведь выглядел таким жалким, что я стиснул зубы, чтобы не заплакать. Опираясь о землю, медведь встал на колени. Индра ждала: она просто смотрела на него, и на её лице не было ни страха, ни настороженности. Несколько секунд Тьодольв собирался с силами. Потом оттянул углы пасти назад, оскалил зубы и с рёвом бросился на Индру. Сверкнули длинные, как ножи, когти, шерсть на загривке встала дыбом. Бешено размахивая лапами, медведь налетел на Индру, королева отвечала с той же яростью. Начало битвы между медведем и линдвормом было положено. Бой будет ужасным, от него задрожит земля — я понял это, пятясь к открытой двери. Он будет громоподобным, кровопролитным, чудовищным — и не окончится, пока один из бойцов не падёт. Ужасно. Да, ужасно, что Тьодольву придётся сражаться с королевой один на один. Но он сам так решил. А мне надо спасать Иммера от смерти, надо увести его отсюда, пока ещё есть время.

Добравшись до холодной темноты холла, я бросился за угол и побежал вверх по лестнице. С каждой ступенькой сердце у меня стучало всё громче. Скоро, уже скоро я поднимусь к Иммеру, к брату. Протащу его по всем извилистым коридорам, мимо спален, мимо детской, мимо пучеглазых пыльных зверей, набитых опилками. Сейчас, сейчас. Вон он — переход, ведущий к башне Индры. Я побежал ещё быстрее, так, что в груди заболело. Распахнув дверь, я бросился вверх по винтовой лестнице и уже на бегу кричал:

— Иммер! Я здесь, Иммер, сейчас я тебя выпущу!

Оказавшись наверху, я бросился к последней двери — той, что вела в покои королевы. Дверь заперта, я это знал, но ключа в скважине не оказалось. Я подёргал ручку, несколько раз сильно пнул толстые доски. Вскоре я услышал, как Иммер с той стороны тоже дёргает ручку и пинает дверь. Он что-то кричал, но слов я не мог различить. Слышно было только его отчаяние.

— Не бойся! — сказал я. — Попробуй успокоиться, я сейчас найду ключ.

Пространство перед дверью было очень маленьким, с лестничную клетку. Темно, ни одного окна. Я на ощупь двинулся вперёд, проверил половицы и гладкие стены, нашёл перила с шишечками и резьбой. Здесь должен быть какой-нибудь тайник или полка — место, где держат ключи. Нет. Ничего.

Ну конечно! Индра же караулила Иммера не здесь, а у подножия лестницы.

Я снова бросился вниз. Приоткрыл дверь пошире, чтобы падал свет из коридора. Со двора долетали жуткие звуки битвы. Что-то падало и с грохотом и треском ломалось. Я стал искать вверху и внизу. Я ощупывал выступы, проводил ладонями по кладке в основании стен — но находил только пыль и паутину. Мне стало очень страшно, но я подавил порыв бежать наверх и снова наброситься на дверь с пинками: с такой дверью мне не сладить ни за что в жизни. Я опустился на колени и провёл руками по взмокшим волосам, дёрнул так, что засаднило кожу на голове. Куда? Куда Индра сунула ключ? Где он был, пока Индра лежала тут, карауля Иммера? Лежала у подножия лестницы…

Я быстро поднялся — меня словно в спину толкнули. Я всё понял. Бросился к лестнице и проверил нижнюю ступеньку: углы, края, проверил, можно ли сунуть под неё руку, — и через секунду дрожащими пальцами нащупал железный ключ. Вот он, чёрный, блестящий, лежит у меня на ладони. Я не мешкая снова бросился вверх по лестнице. Иммер колотил в дверь так, что грохот стоял на всю башню.

— Вот он! — крикнул я и сунул ключ в скважину. — Не бойся, ключ у меня!

Я повернул ключ, распахнул дверь и крепко обнял братишку. Почувствовал, что он весь мокрый от пота и слёз, погладил разлохмаченные волосы, вдохнул его запах — никто больше так не пахнет. Иммер дрожал всем телом, вытаращенные глаза блестели.

— Мне здесь не нравится, Сем. И-индра… она злая. Сказала, что хочет сделать со мной что-то очень плохое!

— Пошли отсюда, — ответил я. — Индра не сможет тебе ничего сделать. Идём. Скорее.

Я быстро оглядел покои. Свет тонкими лучиками проникал в щели запертых ставен. В покоях царил хаос. Взбудораженный и напуганный, Иммер почти всё, что получал, бросал на пол. Еда и питьё были повсюду, остатки я увидел на письменном столе Индры. Королева, конечно, не хотела, чтобы он зачах прежде, чем она получит желаемое.

Я взял Иммера за руку, и мы побежали вниз по винтовой лестнице, по извилистым коридорам, потом ещё по одной лестнице. Когда я сообразил, что звуки битвы стихли, у меня заныло в животе.

Мы вышли в холл, и я на минуту остановился и навострил уши. Всё тихо. Мы осторожно двинулись по блестящему полу. Входная дверь так и стояла приотворённой, и я выглянул.

Битва закончилась. Везде валялись изломанная мебель, лари, какая-то утварь. Из погреба время от времени доносились глухой стук и рычание. Из упавшего на бок разбитого горшка что-то капало.

Вон он, Тьодольв! Медведь лежал на боку возле колодца и не шевелился. Земля вокруг него была тёмной от крови. Я не сдержался и всхлипнул. Мне хотелось броситься к нему. Но как решиться? Где Индра?

Мы очень медленно переступили порог. Во рту у меня пересохло, ладонь, сжимавшая пальчики Иммера, была липкой. Королевы нигде не видно.

А вдруг она тоже погибла? Лежит где-нибудь за кучей хлама — вон за тем перевёрнутым комодом? Ну конечно, она там! Надо только сбежать по ступенькам и посмотреть. И тут Индра внезапно возникла перед нами! Она поджидала нас, затаившись справа от двери! Мы заорали, я хотел утащить Иммера обратно в замок, но Индра захлопнула дверь. Она истекала кровью и двигалась с трудом, рывками.

— Ты не отнимешь его у меня! — зарычала королева. — Он мой!

Она схватила Иммера и потащила к себе, но я крепко держал брата. Королева ослабла от ран, иначе я не смог бы ей противиться.

— Нет, не твой! — со слезами закричал я. — Ты не смеешь забирать его! Не смеешь!

— Я долго ждала и теперь возьму своё! Ты не сможешь мне помешать!

Наконец Индре удалось вырвать Иммера у меня из рук. Она приблизила морду к моему лицу и подняла верхнюю губу, я увидел загнутые назад мелкие зубы.

— Я чувствую, время пришло, — прошипела Индра. — Сегодня ночью я должна вкусить пищу, которая вольёт жизнь в моё яйцо. Сегодня ночью я выпью кровь твоего брата, и в нашем лесу впервые после битвы с людьми вылупится дитя линдворма. Сегодня ночью.

Она занесла руку, и это было последнее, что я увидел. Удар был таким быстрым, что я его почти не почувствовал. Помню только резкую боль и что меня отбросило назад, на спину. Наверное, я ещё ударился о дверь или стену. В глазах стало черно.

Не знаю, сколько я пролежал на лестнице без сознания. Когда я очнулся, солнце стояло над замковой стеной уже довольно высоко. Голова раскалывалась от боли. В лесу пели птицы. Ни Индры, ни Иммера не было видно.

Я поднялся, и мне пришлось какое-то время постоять на коленях, чтобы не упасть. Перед глазами плясали чёрные мушки. Солнце палило безжалостно, и язык у меня распух. Шум в погребе стих. Собравшись с силами, я встал на ноги и пошёл к Тьодольву, который так и лежал возле колодца. Я потрогал медведя, он ещё дышал. Густая косматая шерсть была липкой, кровь уже начала подсыхать. Медведь открыл глаза, но сосредоточить на мне взгляд не сумел. Он заговорил, и голос из его горла выходил со свистом:

— Она забрала его и ушла. В лес.

Медведь стал хватать ртом воздух. Я посмотрел на его тушу, на сотни длинных рваных ран, розовых, распухших, и заплакал. Тьодольв растянул пасть в слабой улыбке.

— Мне не было страшно, когда я с ней бился. Мне не было страшно, Сем. Но знаешь, что я чувствовал?

Я помотал головой и шмыгнул носом, втягивая влагу.

— Я разозлился, — сказал медведь. — И дрался от души.

Ему удалось наконец повернуть голову и взглянуть на меня.

— Я дрался от всей души — за тебя и твоего брата. Как хорошо, что ты сумел раздуть во мне ту искру. Но я тебе больше не помощник. Придётся тебе искать Индру и Иммера самому.

Я закрыл лицо руками и покачал головой:

— Как? Как я их найду? Если Индра затащила его в лес, они могут быть где угодно!

Меня трясло от плача, и Тьодольв положил лапу мне на грудь.

— Не плачь. Помни, у всего есть запах.

И он указал на след — цепочку тёмных, почти чёрных капель. Цепочка тянулась через двор и исчезала в полутьме свода, ведущего к воротам. Кровь Индры.

— Знаешь, почему… — Тут медведю пришлось прерваться, голос его подвёл. — Знаешь, почему мы так хорошо чуем кровь? Знаешь, почему от запаха крови шерсть у нас встаёт дыбом, как волоски на листьях крапивы?

— Нет…

— Потому что мы хищники, Сем. Не только я, но и ты. — Медведь улыбнулся. — А ты не знал? Не знал, что в тебе есть искра?

Он бессильно опустил голову на землю, закрыл глаза и замолчал. Я ещё какое-то время посидел, поглаживая его, а потом поднялся. Подошёл к колодцу, напился, ополоснул лицо ледяной водой. И направился к стене. Из погреба доносился меланхоличный вой Рыжего Хвоста, он преследовал меня и в проходе, и когда я вышел из разбитых ворот.

Спутать след Индры с чем-то ещё было невозможно. Раны её сильно кровоточили, а там, где она проползла, трава полегла под тяжестью её тела. Я постоял, глядя на след: он тянулся по земле и исчезал между деревьями. Я пойду по этому следу. Но сначала кое-что захвачу.

Наш с Але лагерь я нашёл не сразу, но и быстрее, чем ожидал. Я же помнил, какой дорогой мы с Иммером уходили из замка — уходили в день, когда закончился дождь. Мы тогда пробежали через лощину, обогнули валуны, похожие на семейство троллей, и перешли вброд ручей. Потом шли по холмам, пока они не кончились. И вот теперь я шагал тем же путём, по холмам. Где-то здесь мы с Иммером и поссорились. Иммер убежал, я не знал, что делать, и не запомнил, куда иду. Но сейчас я довольно быстро отыскал место, где долго плакал, лёжа на земле. Я сразу почувствовал себя увереннее и побежал. Я бежал, ветки хлестали меня по лицу, хватали за одежду, но я не обращал на них внимания, потому что знал: уже близко место, где я в первый раз увидел, как Але переворачивает над огнём окуньков, место, где мы с ним прожили несколько дней.

Добравшись до кострища, я перевёл дух. Окинул взглядом обугленные головешки, опилки на земле. Дрожащей рукой подобрал тетеревиное перо, повертел в пальцах — и вдруг отчётливо вспомнил дни, проведённые с Але. Запах дыма и как щипало глаза. Вяленое мясо — как резиновое, волокна застревают в зубах. У воды в бурдюке привкус земли. Але говорил мне, как называются разные птицы. Показывал созвездия, и движения руки были плавными, словно Але пальцем рисовал линии, соединяя ими точки звёзд. Дни, когда всё было просто. Хорошие дни. Я стоял над кострищем. Повторятся ли они когда-нибудь? Станут ли в моей жизни чем-то большим, чем просто воспоминания?

Но я же пришёл сюда не мечтать и не о себе думать! Я выпустил перо, и оно, вертясь, опустилось на землю, а я заторопился дальше. Озеро, где мы купались и искали яшму, лежало неподалёку, но я направлялся не туда. От кострища рукой было подать до гнилого дерева, к которому Але в последний день отвёл меня учиться стрелять. Вон оно, мелькнуло среди стволов. Ветки без листьев походили на длинные чёрные руки с растопыренными вывернутыми пальцами. Я вытянул шею, но лука с колчаном не увидел. Сердце испуганно стукнуло, и я припустил ещё быстрее.

Добежал, остановился. Вот он, камень, на котором мы сидели и разговаривали. Пульс жёг мне кожу. Я обвёл взглядом землю под деревом. Лука не было. И колчана тоже. Але унёс их с собой.

Какой же я дурак. Разумеется, Але забрал лук и стрелы. Он ведь предупреждал меня, что если лук останется лежать на земле, то тетива от сырости растянется. Но мне было всё равно — я тогда фыркнул и сказал, что лук мне не нужен. Что на меня нашло, откуда такая безграничная глупость? Я сел, но тут же снова вскочил. Может, я зашвырнул лук с колчаном дальше, чем мне помнится? В заросли? Я полез в колючие кусты. Я ломал и выдёргивал ветки, но в глубине души уже знал, что ничего там не найду. Но мне надо было как-то справиться с отчаянием, оно нарастало, как давление в паровой машине. Я схватил камень, швырнул изо всех сил и заорал. Ну почему я такой дурак? И ещё я орал оттого, что знал: без оружия мне ни за что не одолеть Индру.

Когда камень упал на землю, что-то хрустнуло. Лесная живность, напуганная вторжением, притихла, и в тишине совсем рядом со мной села на землю какая-то птица с мухой в клюве. Щегол? Птица выпятила круглую грудку, настороженно поглядывая на меня.

Перед тем как мы с Але распрощались, он указал мне на щегла. Может, это тот самый? Может, у него тут гнездо? Не успел я додумать про гнездо, как птица вспорхнула и скрылась в кроне липы. Там, на ветке, она опустилась в гнездо, похожее на чашу. Но не от вида гнезда я завопил от радости, стоя в зарослях на коленях. Нет, я увидел кое-что другое. Прямо под гнездом, с раздвоенной ветки, примерно там, куда дотянулся бы взрослый человек, свисали две вещи: мой лук и колчан со стрелами.

Я вскочил и бросился к липе. Если потянуться, то я достану до лука. Потом я подтащил под ветку поваленный ствол, встал на него и дотянулся до колчана. Колчан я повесил на плечо. Меня переполняло предчувствие важного дела. Але оставил мне оружие. Оставил, потому что знал, что я могу за ним вернуться, что оно может мне понадобиться? Понял ли он это каким-то необъяснимым образом?

Я попробовал тетиву. Тугая. Хорошо. С растянутой тетивой у меня бы ничего не вышло, а свить новую я не сумею. Я крепко обхватил древко лука правой рукой, левой забросил за спину колчан. Потом повернул назад, к замку, и погоня началась.

Я, наверное, никогда не забуду день, когда выслеживал Индру. В лесу кипела жизнь. Мои уши наполняло птичье пение, гудение шмелей, ведь стояло самое светлое время года. Я шёл по дорожке из полёгшей травы, отмечая места, где королева вцеплялась когтями в землю, — там остались вырванные корни и вывороченная земля. Я замечал тёмные лужи и капли — кровь из её ран — и думал: что такое человек? Вот иду я, с оружием в руке, и несу в себе желание убить. Кто я? Хищник? Герой? Я, Самуэль. Я, Сем. Который дрожал, когда надо было поймать крысу. Каким должен быть человек, чтобы нравиться себе?

Вот о чём я думал. А ещё об Иммере. О моём младшем брате со светлыми пушистыми волосами и ямочкой на щеке. Когда он начал меняться? Когда в нём проснулось желание скалить зубы, рычать на меня? В день, когда мы пришли в замок? В день, когда он научился играть? А может быть, ещё раньше?

Или мы оба превратились в зверей в тот вечер, у Тюры? Может, я сам подтолкнул брата на этот путь, когда не заступился за него?

Теперь я знал, как они важны — и те искры во мне, и путь, который я выбираю. Но выбрать правильный путь непросто. Часто люди выбирают не правильный, а лёгкий путь. Почему? Почему так трудно сделать правильный выбор?

Белый лучистый шар солнца медленно опускался к горизонту. Индра сказала: сегодня ночью. Сегодня ночью она напитается тем, что течёт в жилах Иммера. Успею ли я? Доберусь ли до её логова, не опоздаю ли? Я лез через бурелом, карабкался по камням. Жизнерадостно пели птицы, бодро жужжали шмели. Они знать не знали о моих бедах, не знали, как тревожно бьётся у меня сердце. Ни до кого, кроме себя, им дела не было. Тьодольву не хотелось возвращаться к жизни дикого зверя. Он предпочёл умереть, лишь бы не становиться животным снова. Но я, шагая по следу, размышлял: а может, зверям жить легче? Ни до кого, кроме себя, им дела нет, ни о ком другом сердце не болит. Разве не проще жить по-звериному?

Через пару часов след пошёл круто вверх. Индра через кусты терновника ползла на гору, которая выгибалась над верхушками деревьев. Голая гора, на которой ничего не росло. Я полез вверх. Кусты рвали на мне одежду. Я лез вверх — извиваясь и по-пластунски; я покрылся ссадинами, мне приходилось всеми силами выдираться из колючей хватки кустов. Лук и колчан я двигал перед собой. Они, конечно, тоже застревали, и я всю дорогу боялся повредить тетиву. Отвратительные кусты венком окружали длинную гору, словно крепостной вал, чьё дело не подпускать захватчиков. Но я всё лез и лез, упорно высматривая след в путанице веток, — и наконец выбрался из зарослей. Поднялся, отцепил ветки от рубахи. Высоко же я забрался: передо мной был гребень горы. Проверил тетиву — целая, упругая. Я с облегчением вздохнул. Забросил колчан на спину и приготовился продолжать путь. Но когда я опустил взгляд, чтобы найти след, меня пробрал ледяной холод. Следа не было.

Я ошеломлённо, испуганно огляделся. На чёрной — наверное, сланцевой — скале не было ничего, кроме нагромождения валунов, покрытых лишайниками. Здесь не было травы, полёгшей под тяжестью змеи-линдворма, не было земли, которую могли бы взрыть когти Индры. А кровь — тёмные лужи и капли, такие заметные на лесной траве, — сливалась с чёрной поверхностью.

Я двинулся наугад, высматривая хоть что-то похожее. Вон там — не капля крови? Я бросился туда, но тут же понял, что принял за кровь вкрапление — пятно на скале, блестевшее, как стекло.

Я кидался в одну сторону, в другую, но нигде не видел даже признаков того, что здесь проползла Индра. Вскоре я уже стоял как парализованный. Ветер шевелил мне волосы. Солнце из белого стало огненно-красным. Куда делась королева? След оборвался, сказка окончилась здесь, на необитаемой чёрной скале. Среди нагромождения валунов, в стране линдвормов. Но я не мог смириться с таким финалом.

Конечно, Индра забралась именно сюда, размышлял я. Ей, раненой, наверное, нелегко было ползти вверх по крутому склону, продираться сквозь заросли — но она знала, что стоит на кону. Если она заберётся на гору, то без труда избавится от меня.

Или?..

Я присел на большой камень, пристроил лук на колени и попытался собраться с мыслями. Знает ли Индра, что я выслеживаю её? Там, у лестницы, она нанесла мне такой удар, что я потерял сознание. Убить меня было бы так просто.

Может, Индра думает, что убила меня?

Но если она так думает, то зачем уползла? Зачем утруждать себя, тащить Иммера в лес? Могла бы дождаться ночи в замке.

Индра ранена. Раны тяжёлые и ещё не успели затянуться. Она наверняка напугана, а лес ей — родной дом. Может, она только в лесу и чувствует себя в безопасности? Что там говорила королева в тот день в детской? Когда рассказывала о битве, о том, как она, израненная и смертельно испуганная, бежала в укрытие залечивать раны? «На отдалённом холме я нашла убежище, чью-то брошенную нору, и спряталась там…»

Я вскочил и ещё раз взглянул на гребень горы. На бесплодной земле лежали, как звери, валуны и камни. Тени вытягивались, как остроконечные шапки. Кое-где глыбы громоздились друг на друга, образуя глубокие пещеры. В их полутёмных пастях можно устроить отличное укромное логово. А что, если нора, в которой отлёживалась Индра, где-то здесь? Что, если Индра вернулась сюда? Вдруг она сейчас притаилась в темноте где-то поблизости? Может, она даже знает, что я здесь? Лежит тихо-тихо и рот Иммеру зажала… Дожидается, когда я брошу её выслеживать и уберусь отсюда?

Наверное, так и есть, подумал я. Наверняка!

Но как найти её логово? Я пристроил лук себе через правое плечо, чтобы можно было нести его вместе с колчаном. Потом опустился на колени возле одной из самых больших пещер и всмотрелся в темноту. Нет, ничего.

— Иммер! — позвал я, и мой крик унесло эхо. — Иммер, ты там?

Тишина. Конечно, королева ни за что не даст ему отозваться.

Попробовать сползти в нору?

Нет. Если я полезу вперёд головой, ничего не видя в темноте, то стану для Индры лёгкой добычей. Надо вычислить, где она, и выманить её на поверхность. Только так я смогу сделать хороший выстрел.

А вдруг я сумею по запаху определить, где она прячется? Тьодольв говорил, что есть запах, который сильнее всех остальных. Индра покрыта ранами — может, у меня получится?

Я закрыл глаза, опустил лицо к норе и втянул в себя воздух. Ноздри и глотку мне забил запах камней. Всё.

Следующая нора была недалеко — на расстоянии нескольких локтей. Я подполз к ней и сунул голову в темноту. Ничего.

Я ползал от пещеры к пещере, принюхивался и отфыркивался, а солнце всё ниже опускалось к тёмной полоске горизонта. Вечерняя прохлада забиралась мне под рубаху, ползла по спине, кусала за шею. Я стоял на четвереньках, пытаясь учуять запах крови, и думал: что такое человек? Что заставляет меня делать тот или иной выбор? Может, душевные муки?

Когда я нашёл логово с тем самым запахом, волоски у меня на руках встали дыбом. Потому что от этого запаха на меня накатили страх и возбуждение, я весь задрожал, даже пальцы задрожали. Металлический, сладковатый, тошнотворный запах, который ни с чем не спутаешь. Я снял с плеча лук и вытянул из колчана стрелу.

Мой крик в пропахшем кровью логове разросся, превратился в эхо. Я подождал, прислушался. Никто не ответил.

— Я знаю, что ты там, внизу! И знаю, что Иммер у тебя!

Молчание. Потом из глубины послышался презрительный голос королевы:

— Кто-нибудь говорил тебе, Сем, что ты какой-то навязчивый? Почти прилипчивый? Ты как закваска для теста: налипнет между пальцами и не избавишься от неё, сколько ни оттирай.

Я стиснул зубы и подавил желание ответить. Нельзя давать ей преимущество, нельзя дать ей заболтать меня. Она слишком сильна в своём хитрословии.

— Я хочу поговорить с братом, — сказал я.

— Твой брат, — голос Индры зазвучал по-другому — ласково, заботливо, — так долго пытался вырваться из моих рук! Он устал. Не надо волновать его.

— Я всё равно хочу с ним поговорить.

Несколько секунд королева обдумывала мои слова. Я услышал, как кто-то завозился в темноте, а потом…

— С-сем?

Из груди у меня вырвался вздох облегчения. Меня пугала мысль, что Индра уже успела сотворить с ним ужасное, что кровь, запах которой я учуял, была кровью не только Индры. Как же я обрадовался, услышав голос брата!

— Да, я здесь. Не бойся, Иммер.

— Но мне страшно! Мне т-тут не нравится!

— Я знаю. Всё будет хорошо.

Я положил стрелу, которую достал из колчана, на тетиву. Пальцы тряслись, я дрожал всем телом, но мысли мои были спокойны.

— Королева Индра! Я хочу, чтобы ты вышла.

— Зачем же, позволь спросить?

— Я пришёл… — Я замолчал. Как трудно сдерживать дрожь, как трудно не показать, что колеблешься. — Чтобы убить тебя.

Королева рассмеялась, и шепчущий смех отразился от каменных стен логова.

— Ты — убить меня?

— Да.

— У тебя хорошее чувство юмора, Сем. Жаль, что я не заметила этого раньше, я бы с удовольствием позволила тебе развлекать меня за ужином шутками и прибаутками. Но сейчас времени для забав не осталось. Свет, который просачивается сюда, ко мне и твоему брату, становится всё слабее. На нас опускается ночь, мне пора вкусить пищу. К тому же знай: я и так умираю.

Индра помолчала, а потом приглушённым голосом продолжила:

— Чутьё у меня не хуже, чем у Тьодольва. Я чую запах собственной силы и чую, как она по капле вытекает из меня. Раны, которые нанёс мне медведь, делают своё дело. Но я намерена оставаться в живых до тех пор, пока не отложу яйцо. Здесь до меня никто не доберётся. Ты, конечно, и сам сообразил, что мне это известно. Здесь я пролежала в спячке многие сотни лет — а когда проснулась, то сказала себе: эта пещера — самое безопасное место на земле. Здесь, Сем, я спрячу своё яйцо. Спрячу глубоко среди камней. Сюда не доберётся старая прожорливая росомаха, и голодный лис не сумеет протиснуться к моему яйцу; сюда сможет просочиться лишь существо длинное и худое, как линдворм. И когда я закрою глаза в последний раз — я буду знать, что продолжу жить в своём ребёнке. Если бы ты знал, как утешает меня эта мысль.

Снова молчание. От солнца осталась лишь пылающая макушка.

— Медведь стал моей гибелью, — призналась Индра. — Он оказался почти достойным противником. Но тебе, гадкий человечий лягушоныш, меня не убить.

— Тогда я убью твоё дитя.

— Что ты сказал?!

— Когда твоё дитя вылупится, оно выползет на поверхность искать еду. Тогда я его и убью.

Индра снова рассмеялась, но теперь в её смехе клокотала нескрываемая ярость.

— Осторожнее, Сем. Не все шутки уместны, когда перед тобой будущая мать.

— Я не шучу.

— Только что вылупившийся из яйца линдворм намного сильнее человеческого мальчика. Как же ты убьёшь моё дитя?

— Из лука, — сказал я.

Из глубин логова донёсся исполненный ужаса выдох:

— Лжёшь!

— Вылези и сама увидишь.

Индра медлила. Конечно, она пыталась понять, лгу я или нет, или сообразить, нужно ли ей покидать укрытие, чтобы всё увидеть своими глазами.

— Помнишь, как стонала твоя мать, когда стрела вонзилась ей в плоть? Может быть, так же будет стонать и твоё дитя?

Королева издала оглушительный рёв, от которого меня пробрала дрожь. Эхо звенело ещё несколько секунд. Потом я услышал, как Индра пробирается по каменному лазу, и попятился. Надо отойти на безопасное расстояние, чтобы она не смогла прихлопнуть меня или вырвать из рук оружие. Удары сердца отдавались по всему телу, верхнюю губу щекотал пот. Я натянул тетиву. Может, я всё-таки слишком близко стою? Я отступил ещё немного, снова натянул тетиву и — когда Индра показалась в зеве пещеры — пустил стрелу.

Стрела угодила в валун рядом с Индрой, отскочила и упала на землю. Индра с ужасом посмотрела на неё, а потом на меня. Я видел, что она до смерти напугана, видел дикий страх у неё в глазах — и мне это нравилось. Пусть боится. Пусть дрожит. Она заслужила свой страх.

— С-скажи мне, Сем, кто дал тебе лук?

— Никто. — Я вытянул из колчана ещё одну стрелу и положил её на тетиву. — Я сам его сделал.

С этими словами я пустил стрелу.

Новый выстрел вышел ещё хуже: стрела улетела за гребень горы. Но паника в круглых карих глазах Индры горела по прежнему.

— Эт-того не может быть, — проговорила королева. — Как ты, мальчик из прокопчённого угольным дымом города, смог сам сообразить, как изготовить такую вещь?

— Я и не сам. Мне помогли.

— Кто? — дрожа, прошептала Индра. — Скажи кто?

— Один человек.

— Человек. — Индра дёрнула горлом. Видно было, что мысли у неё в голове носятся по кругу. Она, конечно, вспомнила тот день, когда я вернулся в замок и пахло от меня по-другому.

— Значит, ты всё-таки с кем-то виделся. Все эти годы я прожила в уверенности, что в наших лесах не осталось ни одного мужчины, ни одной женщины.

— Человек, который показал мне, как сделать лук, не из наших лесов. — Я положил на тетиву третью стрелу. — Он из других мест, из дальней деревни. Не все люди погибли в той битве. Ты понимаешь, что это значит?

Индра помотала головой.

— Это значит, что, когда я убью тебя, победа останется за человеком. — Я выстрелил — и даже близко не попал. Индра проводила стрелу взглядом и подползла ближе. В углах рта угадывалась улыбка.

— Правильно ли я понимаю, что ты мечтаешь о новой жизни? Когда ты убьёшь меня, ты отведёшь брата в деревню, которая где-то за лесами, вы славно заживёте там, и всё будет хорошо. Я права?

Я не ответил. Из логова доносилось испуганное сопение Иммера вперемежку со всхлипами. Он, конечно, прислушивался к тому, что происходило наверху. Прислушивался и ждал, гадая, чем всё закончится.

Да, в мыслях я уже проделал путь до деревни Але. И представлял себе, как мы живём там — я, он и Иммер. Новая жизнь, хорошая жизнь. Но мне не понравилось, что Индра словно читала мои мысли, словно видела меня насквозь.

Заметив моё замешательство, королева улыбнулась ещё шире и сочувственно заговорила:

— Сем, но ведь человек — тоже линдворм. Разве ты забыл?

Я положил на тетиву новую стрелу. Индра снова взялась за хитрословие, снова хочет смутить мой разум. Не выйдет! Я не дам ей заговорить меня! Я натянул тетиву, выстрелил — и снова промахнулся. Вид у Индры становился всё увереннее.

— С чего ты взял, что эта твоя деревня лучше закопчённого города? Известно ли тебе, что приходится сносить детям в этой деревне? Что ты знаешь о людях, которые усыновляют сирот? О порке? Ничего!

— Я знаю, что человек, который помог мне сделать лук, — хороший человек!

— Откуда ты знаешь, что он хороший?

— Знаю, потому что… потому что он добрый!

— А знаешь ли ты, что людям надоедает быть добрыми? Им надоедает быть добрыми с назойливыми юнцами, которые вечно выклянчивают у них внимание и заботу.

— Он сказал, что будет рад, если я к нему приду!

— А он говорил, что станет любить тебя? — спросила Индра.

Я молчал. Этого Але, конечно, не говорил.

Королева снова улыбнулась.

— Я так и думала. Знаешь, ничто во всём мире не сравнится с родным ребёнком. — Она положила руку на живот. — А ты, Сем, был и останешься сиротой, взятым из милости. Тем же провонявшим полиролью головастиком, что и прежде. И твой брат тоже. А тот человек… Он, может быть, и возьмёт вас под крыло, но вот увидишь: в конце концов любви в нём окажется не больше, чем у меня или Тюры. Что с вами будет, когда ему всё надоест? Когда он поймёт, что посадил себе на шею двух юнцов, которых надо кормить, одевать и обувать и от которых ему никакого проку? А я тебе скажу, что будет: вам придётся расплачиваться, Сем. Тяжким трудом. И в один прекрасный день… в один прекрасный день он, этот добрый человек, поймёт, что ему нужна палка.

— Да замолчи ты! — Мне были противны мысли, которые она пыталась внушить. Я их не хотел, но они всё равно залезали в мою голову. В отчаянии я выстрелил ещё раз и ещё, но только хуже промазал. И с каждым моим промахом вид у Индры становился всё злораднее.

— Давай же, — прошипела она, — продолжай стрелять как попало, пока не истратишь все стрелы. А когда стрел у тебя не останется, я тебя прикончу. Законы природы восторжествуют — и я наконец спокойно поужинаю.

Новая стрела с позорным треском вонзилась в землю. Я дрожащей рукой пошарил в колчане. Одна. Осталась всего одна стрела. Снизу, из глубины логова, доносился плач Иммера. Стояла тишина, ночное небо выгнулось бледно-серой чашей.

И тут Индра засмеялась. Запрокинув морду к ночному небу, она смеялась, смеялась — и во рту у неё были видны мелкие, загнутые назад зубы. Мрачный презрительный смех отдавался вдали.

— Я знаю, почему твои стрелы летят мимо. Ты не видишь смысла попадать. Так ведь? Какой смысл геройствовать в стране линдвормов?

Когда она это сказала, мне сначала стало очень грустно. Потому что я подумал — наверное, так и есть. Мир и правда устроен несправедливо, здесь сильные уничтожают слабых. И так будет всегда, тут она права.

Но я не только опечалился. Я разозлился. Разозлился, когда подумал про законы природы. Разозлился, когда подумал о том, что она, королева, задумала сделать с моим братом. От злости у меня внутри всё забурлило. Да, Але не говорил, что станет любить меня. Но он показал мне, как сделать лук, чтобы я мог постоять за себя. И лук нужен не только для этого. Я представил себе, что сказал бы Але о словах Индры. Если ни в чём нет смысла, если нет смысла сопротивляться… Але бы прищурился, сдержанно улыбнулся и сказал бы: если в мире и правда нет любви — может, есть смысл драться упорнее?

Я положил стрелу на тетиву — свою последнюю стрелу. Посмотрел на Индру — на всё, чем она была. Длинное тощее тело, бледная, словно восковая морда. Круглые карие глаза источают презрение.

— В том, чтобы убить тебя, всё-таки есть смысл, — сказал я и спустил тетиву.

Моя стрела ударила Индре в грудь. Королева, дико вытаращив глаза, смотрела на древко, вошедшее в её плоть. Потом она посмотрела на меня — грустно, почти с укором — и, обессилевшая, осела на землю. Королева беспомощно разевала рот, пытаясь глотнуть воздуха. Я словно окаменел: просто смотрел на неё, на бледное змеиное тело, израненное, всё в крови. Меня затошнило, на лбу, под волосами, выступил холодный пот. Королева повернула голову, пытаясь взглянуть мне в глаза. Изо рта вырвалось сипение. Я понял, что она хочет что-то сказать, и заставил себя подойти ближе. Глаза Индры безжизненно блестели. Несколько мгновений она собиралась с силами, а потом произнесла:

— Скажи, Сем… Скажи мне, я — зло?

Я не ответил: не знал, что ответить. Я ненавидел Индру, но всё-таки мне было её жаль.

Индра проглотила комок. Губы у неё слиплись, язык еле шевелился.

— Я всего лишь хотела избежать смерти, — проговорила она. — Кто сможет указать границу между злыми намерениями и инстинктом?

— Не знаю. — Я подумал и прибавил: — Может быть, тот, кто будет рассказывать сказку о нас лет через сто, скажет, что это ты повстречалась со злом. Может, всё зависит от рассказчика?

Индра еле заметно кивнула:

— Правда. Правда тянется, как моя кожа. Каждый должен сам постичь, что правильно, а что нет. Так?

— Может быть, — пробормотал я.

Индра помолчала.

— Твой запах… в день, когда ты вернулся из леса, твой запах стал другим. С кем бы ты ни встретился в лесу, сколько бы своего запаха этот человек не передал тебе, что-то произошло в тебе самом, Сем. А теперь у тебя в руках лук и стрелы. Да, человек победил, победил по всем статьям. Человек получил всё. Мы, все прочие, остались ни с чем. Думаю, человека можно поздравить.

И она замолчала. Она умерла. Я постоял, глядя на королеву, замершую в луже собственной крови. Руки сложены на животе, словно Индра хотела обнять то, что в ней, — дитя, которому не суждено родиться. Мне было её жалко. Да, мне правда было жаль её.

— Сем!

Иммер! Я бросился к логову и сунул голову в лаз:

— Всё кончилось. Можешь выходить.

— Не получается! Я не достаю до края! Не д-достаю! — Голос у брата стал тоненький, как иголка, и он заплакал. — Сем, я никогда отсюда не вылезу. — И Иммер заплакал ещё горше.

— Не бойся.

Я отложил лук, лёг животом за землю и сунул руку в нору.

— Можешь ухватиться за мою руку?

Иммер хлюпнул носом и проныл, что не может, но вскоре его пальцы обхватили мои. И я стал тащить его наверх. Конечно, нам пришлось нелегко: несколько раз Иммер выпускал мою руку, с размаху падал и снова начинал плакать. Но в конце концов я его вытащил. Наконец-то он, мой брат, выбрался наверх; я обнял его и стал утешать. Как славно, когда его волосы щекочут мне нос, как славно вдыхать его запах, снова и снова говорить ему: не надо плакать, теперь всё будет хорошо. Индра умерла.

Иммер не захотел смотреть на мёртвую королеву и, пока я собирал стрелы, сидел на камне поодаль. Но всё же он время от времени косился в её сторону. Мрачный взгляд, сердитые тёмные брови. Весь в грязи, одежда изорвана.

— Дураки мы, что залезли сюда, — сказал Иммер. — Лучше бы у Тюры остались.

Я не ответил — ушёл за стрелой, которая улетела за гребень. Похолодало, с горы опускался туман. Поискав немного, я нашёл стрелу за нагромождением булыжников. Когда я вернулся, Иммер так и сидел на камне.

— А правда, что ты сам сделал лук? — спросил он.

— Правда.

— Трудно было?

— Ну так… Времени много ушло. — Я пересчитал стрелы, осмотрел наконечники. — Хочешь пострелять?

Иммер с отвращением замотал головой. Ну да, лук кажется ему страшным. Он же ещё маленький.

Я сунул стрелы в колчан, а колчан забросил за спину. Подошёл к телу Индры и присел на корточки, чтобы взглянуть на неё последний раз. Может, это и странно, но сейчас, израненная, в крови, с уставившимся в пустоту безжизненным взглядом, королева казалась не такой страшной. Может, к такому можно привыкнуть.

— Сил у нас не хватит, а то столкнули бы её в логово, — сказал я. — Похоронили бы. А так — пусть лежит как лежит.

Иммер фыркнул. Его не волновало, что мы бросаем Индру на съедение воронам. Ну да, он думает, что королева всё это заслужила.

— Пошли отсюда, — сказал он.

Я кивнул:

— Да, идём.

И мы полезли вниз по чёрной горе, которая выгибалась над вершинами елей. Мы ползли по-пластунски, лезли через отвратительные колючие заросли, а когда наконец распрямились, то пришлось снова проверить, не испортился ли лук, но он и на этот раз остался невредим. Хороший у меня лук.

Дальше мы зашагали через лес. Летнюю ночь переполняли тихие птичьи трели. Серп месяца висел на небе обрывком шёлковой бумаги. Мы шли уже довольно долго, но лишь теперь Иммер спросил:

— Мы куда?

— В замок, — ответил я. — Нужно кое-что собрать.

— Зачем?

— У нас впереди долгое путешествие.

И мы пошли дальше, оставалось уже немного. По пути мы не особенно говорили. Но Иммер держал меня за руку, и мне было спокойно. Мне нравилось держать его за руку, и я держал его так, сколько себя помнил.

Когда перед нами возник замок, солнце уже поднялось. Туман превратился в дым, поднимавшийся над землёй и таявший в воздухе. Птичьи песни стали звонче, птицы пели последний куплет, а потом должен был наступить покой. В этом покое мы медленно приближались к тёмным временам.

Мы прошли через выломанные ворота. Уже под сводом стены услышали шум, а когда оказались во дворе, возбуждённое рычание стало ещё громче. В нескольких метрах от колодца лежало тело Тьодольва. Громадное, косматое, застывшее. Вода из разбитого кувшина перестала капать, лужа на земле подсохла.

Возбуждённое урчание доносилось из погреба. Мы подошли, постояли, послушали. От тявканья, в котором было что-то безгранично кровожадное, волосы вставали дыбом. В погребе что-то гулко грохнуло — и вдруг все звуки перекрыл пронзительный визг, как будто кто-то процарапал вилкой по тарелке.

— Не будем открывать, — решил Иммер.

— Надо открыть.

— Нет! Не хочу.

— Но мы же не можем бросить их умирать там.

Я присел на корточки и собрался с силами. А потом ухватился за ручку и откинул крышку.

Моему взгляду открылся хаос: клочья шерсти, кровь, яростное безумие. Чернокрыс метался как ошпаренный. Гримбарт, Брунхильда и Рыжий Хвост гонялись за ним. Никто больше не ходил на задних лапах, ни на ком не было одежды. Панталоны, ночные сорочки, шали — всё валялось на полу, изодранное в клочья. Чернокрысу, похоже, откусили полхвоста. Наверное, именно его визг мы и услышали.

Иммер испуганно уставился в погреб.

— Что это с ними?

— Колдовство… — Я подставил под крышку доску, которую притащил сюда Чернокрыс. — Колдовство больше не действует.

Да, Гримбарт, Брунхильда, Рыжий Хвост и Чернокрыс снова стали зверями. Наверное, это случилось в тот самый миг, как умерла Индра, и Чернокрысу немножко не повезло, что именно в этот миг он оказался заперт в погребе вместе с остальными. Потому что столь любимые Индрой законы природы восторжествовали в мгновение ока. Те самые законы природы, в соответствии с которыми сильный пожирает слабого. А барсуки и лиса успели проголодаться. Оскалив зубы, вздыбив шерсть, они соревновались за право отобедать аппетитным рагу из крысятины, и Чернокрыс метался, спасая свою жалкую жизнь грызуна. В голове не укладывалось, что совсем недавно он помыкал барсуками и лисой, а они беспрекословно подчинялись малейшему его приказу. В каком-то смысле Рыжий Хвост получила возможность отомстить за все те наказания, которым Чернокрыс подвергал её за промахи. В каком-то смысле это было справедливо. Но я всё же отложил лук с колчаном и пошёл в сарай: я знал, что там есть лестница. Лестницу я спустил в погреб, и уже через пару секунд Чернокрыс выскочил на землю. Он опрометью бросился к воротам, но Рыжий Хвост тоже очень проворно вскарабкалась по перекладинам и кинулась за ним. Пронзительно визжа, крыса удрала в неизвестное будущее и скрылась из виду. Больше я не видел ни советника королевы Индры, ни горничной.

Супруги барсуки не сразу сообразили, как одолеть лестницу. Они пытались вскарабкаться по ней одновременно, но лишь срывались и падали на спину, суча в воздухе лапами. Однако вскоре справились и они. Барсуки стали бегать кругами по замковому двору, натыкаясь на обломки мебели и возбуждённо шипя на тушу медведя, так и лежавшую у колодца. Путь к свободе они обрели, лишь когда я взял палку и помог им. К этому моменту Иммер уже успел взобраться на кучу прелой соломы: он боялся, что барсуки укусят его за ногу.

Солнце поднялось выше и висело теперь над замковой стеной. Мы оба страшно устали, но желания задерживаться в замке дольше, чем нужно, у нас не было. Мы решили захватить кое-что в дорогу, найти в лесу подходящее место и разбить лагерь. Хорошенько выспаться, а потом уже пуститься в долгий путь.

Мы пошли в замок, поднялись по лестницам. Стояла тишина, а от холода руки у меня покрылись гусиной кожей. Мы шли к гардеробной, и чучела с разинутыми пастями таращились на нас. В гардеробной мы перерыли кучу фартуков и платьев, нашли наконец себе новые рубашки и штаны и стали переодеваться. В свете, который просачивался сквозь маленькое окошко, плясала пыль. Я вспомнил, как мы в первый раз пришли сюда с Рыжим Хвостом. Я тогда думал, что в этом замке нас ждёт счастливая жизнь. Но я ошибся. И я не знал, что даст нам долгое путешествие, ожидавшее нас с Иммером. Индра могла оказаться права, и мы действительно были и останемся двумя сиротами, которых усыновляют не любя. Двумя мальчишками, которых швыряет туда и сюда и которым никак не удержаться, какое бы место они ни пытались сделать своим домом. Но я надеялся, что королева всё же сильно ошибалась. Я надеялся, что на этот раз нас ждёт что-то хорошее.

Я помог Иммеру справиться с рубашкой, порылся в ворохе одежды и нашёл нам по подходящей куртке. Мы вышли из гардеробной, оставив изорванную одежду лежать кучей на полу.

На кухне мы собрали себе еды: хлеб, вяленое мясо, солонину, сыр, сушёные фрукты и ещё кое-что. Из бельевого шкафа я вытащил большую скатерть, и мы увязали в неё наши припасы. Ещё я сунул в узел огниво и бурдюк с водой и отыскал нож, которым Брунхильда колола щепу для очага. Нож я сунул за пояс. Закинул узел с едой за спину и толкнул кухонную дверь.

— Уходим? — спросил Иммер, когда мы снова оказались на замковом дворе.

Я подумал и сказал:

— Надо закончить одно дело.

И направился к хозяйственным пристройкам. В траве, запутавшись в крапиве и белой мари, лежал сломанный воздушный змей, которого мы когда-то запускали на лугу, где росли берёзы. Я поднял обломки, повертел в руках.

Иммер подошёл и сморщил нос:

— Зачем он тебе? Нам и так тащить о-го-го сколько.

— Он нетяжёлый, — сказал я и поставил узел на землю, чтобы сунуть в него сломанного змея. — Не волнуйся, я сам всё понесу.

Иммер повеселел. Я повесил на плечо лук с колчаном, поднял узел, и мы пошли к воротам, но по дороге остановились возле Тьодольва. Я присел на корточки. От медведя всё ещё пахло хищником — остро, сильно, почти тошнотворно. Он, как и Индра, оказался слишком тяжёлым, и мы не могли похоронить его как подобает. От этой мысли мне стало очень грустно, но у медведя, лежавшего в луже тёмной, уже подсохшей крови, был умиротворённый вид. В угрюмой гримасе угадывалась улыбка. Ну да, ему удалось умереть в кожаных штанах. А может быть, Тьодольв видел сон, и снились ему огонь в очаге и рагу из лосятины, которое всё не кончается, сколько ни ешь.

Если бы не ты, подумал я и погладил его нагретую солнцем щёку, всё обернулось бы совсем по-другому. Я никогда тебя не забуду.

Потом я поднялся, взял Иммера за руку, и мы снова зашагали к воротам. Мы оставляем за спиной удивительную жизнь, думал я. Жизнь в роскоши — и вонючем беспорядке. Мой брат едва не погиб, он был на волосок от того, чтобы послужить пищей громадной змее. Мне пришлось сражаться, чтобы он снова был рядом со мной. Природа хотела одного. Моё сердце — другого. Да, в зверях было много удивительного. Но в человеке удивительного ещё больше.

Путь до деревни Але занял у нас много дней. Ну и пусть. Мне хорошо было в дороге. Хорошо было шагать рядом с Иммером, болтать с ним, как раньше, помогать ему то с тем, то с другим. Мне нравилось говорить ему, как называются разные птицы и грибы, нравилось разводить по вечерам костёр, стуча кресалом по огниву — совсем как Але. А ещё мне нравилось показывать ему созвездия на ночном небе, и я словно рисовал пальцем линии, соединяя точки звёзд.

Мы были уже на полпути к горам, когда произошёл случай, о котором я хочу рассказать. Дело близилось к вечеру. Мы были в пути с самого утра и устали. Нашли красивую полянку и собрались заночевать на ней. Ещё мы заметили неподалёку ручей и решили первым делом запастись водой и выкупаться. Сбросив одежду, мы сложили её на поляне вместе с тем, что осталось от наших припасов, и убежали к ручью. Я захватил с собой бурдюк.

Трава так славно щекотала босые ноги! Иногда цветок клевера застревал между пальцев и с тихим «трр» отрывался от стебля. Мы слышали, как журчит и булькает поток, уже угадывали, как вьётся между деревьями серебристая лента. К ручью мы спускались боком, чтобы не покатиться вниз по склону.

Это был весёлый, жизнерадостный ручей, не особенно глубокий. Дно у него поросло водным мхом, и сотни зелёных прядей, похожих на рыбьи косточки, изгибались вместе с течением. Мы попробовали ногой, холодная ли вода. Вода оказалась такой холодной, что у меня кровь чуть не заледенела.

Я присел на корточки, сложил ладони ковшиком и стал поливать себе голову, а потом потёр лицо руками. Иммер объявил, что передумал и мыться не будет, — и не стал, сколько я его ни уговаривал. Он сел и принялся бросать в воду камни, и во все стороны летели брызги. Иногда они долетали и до него, и тогда он вопил, а я смеялся, но, конечно же, не злорадно. Я смеялся от радости, что мы с ним сидим возле бурливого ручейка и всё как раньше. Мы — Сем и Иммер. Лучшие друзья.

Вскоре я решил, что нам пора обратно. Нужно было устраиваться на ночь, собрать дров для костра и лапник, на котором мы собирались спать. Но Иммеру понравилось бросать камни, а потом он перешёл на палки. Он следил взглядом, как они летят по дуге, и ему хотелось посидеть на берегу ещё.

— Тогда сам придёшь, — сказал я.

— Угу. Потом приду.

Я вскарабкался по склону и пошёл через лес, неся наполненный бурдюк. Пели птицы, над ромашками гудели шмели. Солнце припекало, и я почти просох. Вдалеке уже виднелась полянка, на которой мы оставили вещи, от радости я припустил быстрее и до полянки добежал бегом. А когда добежал — там стоял, глядя на меня жёлтыми глазами, он. Волк.

Сначала я оцепенел. Я просто не мог поверить своим глазам: лес как будто сыграл со мной злую шутку. Но лес не шутил. Волк был самый настоящий: он отвёл от меня взгляд и принялся обнюхивать нашу одежду и всё, что лежало на земле.

Убежать? Если мне повезёт, может, я успею удрать от волка?

А вдруг он учует Иммера, прокрадётся к воде и нападёт на него? Нет, о том, чтобы убежать, нечего и думать.

Волк внимательно осматривал наше имущество. Лук мой лежал в траве, и я никак не мог до него дотянуться. Волк обнюхал тетиву, потрогал лапой колчан, словно хотел перекатить его, но потом бросил это занятие, снова повернулся ко мне и стал приближаться. Секунды тянулись, мысли у меня в голове проносились со страшной скоростью. Я вспомнил, как Чернокрыс боялся, что на нас нападёт волк, вспомнил, как перестал прислушиваться к его словам — просто потому, что волки нам не попадались. Я подумал о собственной глупой самоуверенности, а ещё об Але, которому одной долгой суровой зимой пришлось убить волка, чтобы волчьи зубы не разорвали его на куски. И вот я стою тут, одетый в одну только самоуверенность, и не могу дотянуться до лука. Я вспомнил слова Тьодольва о том, как безжалостна природа и как избалован человек, вспомнил, как Индра ненавидела нас за то, что мы не хотим бегать в колесе вместе со всеми. Вспомнил Рыжий Хвост, для которой жизнь стоила не дороже подушки. Сколько стоит моя жизнь в глазах этого волка, серого и голенастого? Ничего.

Не доходя до меня пары-другой метров, волк остановился. Тощий — наверное, молодой. У меня застучало сердце, кровь запульсировала во всём теле, ударила в голову. Я затопал ногами:

— П-пшёл отсюда!

Волк заложил уши назад. Испугался? Вдруг он оскалился — белые зубы сверкнули и в верхней, и в нижней челюсти. И каждый зуб в пасти выглядел так, что я чуть не упал в обморок.

— Пшёл! — заорал я ещё громче и замахнулся на волка бурдюком.

Волк шарахнулся и отбежал в сторону. Остановился и стал смотреть на меня, опустив голову и вздыбив шерсть. Потом повернулся и разочарованно потрусил прочь.

Я бросил бурдюк и кинулся к луку. Выдернул стрелу из колчана, натянул тетиву. Я долго стоял, глядя туда, где скрылся волк. Долго-долго, и руки и ноги у меня дрожали. Но волк не вернулся.

Меня вдруг разобрал смех. Не знаю почему, наверное, напряжение отпустило, а ещё от мысли, какой у меня глупый вид: стою тут в чём мать родила, зато с луком наизготовку. Но смеялся я не только поэтому. Меня смешило, что я думал, будто волк съест меня; на самом деле я заставил его удрать всего лишь простым «пшёл!». Я стал каким-то невесомым, словно воспарил над землёй. Я вернул стрелу в колчан, пошёл одеваться — и тут только, наклонившись, чтобы взять одежду, сообразил, что произошло. Узел, который я связал из скатерти и куда сложил всё съестное, был распотрошён, а еда исчезла.

Я упал на колени, отшвырнул змея и огниво и запустил руки в складки: вдруг волк хоть что-нибудь оставил — кусок хлеба или немного фруктов. Найти мне удалось лишь горсть обслюнявленных, облепленных волчьей шерстью орехов. От злости я сгрёб орехи в кулак и швырнул не глядя:

— Ах ты гад!

Орехи со стуком ударились о дерево и посыпались в траву вокруг меня. Тут вернулся Иммер.

— Ты чего? — спросил он.

Я ответил не сразу. Надо было как-то сказать брату, что мы остались без еды, а идти ещё долго. Мне казалось, что это я во всём виноват. Нельзя было оставлять еду без присмотра. Мой рассказ, конечно, испугал брата: он стал оглядываться, решив, что волк затаился где-то в кустах и ещё вернётся. Когда страх отпустил его, Иммер присел на корточки над опустевшим узлом.

— И что теперь делать? — хмуро спросил он.

— Ну, выбор у нас небольшой.

— Да?

Я оделся и велел ему тоже одеться. Потом повесил на спину колчан, взял лук. Меня грызло беспокойство. Не так уж просто попасть стрелой в дичь. Даже выследить её не так-то просто: у большинства животных и слух, и зрение отличные, какой-нибудь олень успеет скрыться задолго до того, как до него доберётся человек — недоумевающий и одураченный. Что мы станем делать, если у меня ничего не выйдет? Набивать животы кислицей и черникой? Ни на том, ни на другом долго не продержишься, а идти нам ещё долго.

Но живности в лесу оказалось много, и всего через пару часов мне удалось подстрелить зайца. Большой, упитанный, он свисал у меня из руки вниз головой, когда я возвращался на полянку. Иммер расплакался. Ему было жалко зайца, а потом, когда я освежевал тушку, стало жалко ещё больше. Он объявил, что ни за что в жизни не будет есть зайца.

— Фазанье жаркое шло хорошо, — напомнил я.

Иммер подумал и сказал, что с этого дня он и фазаньего жаркого в рот не возьмёт.

Но потом он так проголодался, что всё-таки пришёл есть зайца. И пока мы жевали нежное мясо, я вспоминал предсмертные слова Индры о том, как трудно понять, что есть зло.

Каждый должен сам постичь, что правильно, а что нет, думал я. Но голод, например, может легко изменить твои убеждения. Флюгер вертится под ветром инстинктов. Так вода колышет стержни водного мха, когда в ручей падает камень и течение на миг меняется.

И всё-таки мне нравилось быть старшим братом — умным, правильным; и пусть Иммер остаётся младшим — непослушным, которого заботят только собственные «хочу». Мне нравилось, стреляя из лука, каждый день добывать нам еду, нравилось нести её к костру, свежевать и насаживать на вертел над огнём.

К тому времени, когда мы заметили дымки над деревней Але, я стал уже довольно удачливым охотником. Может, конечно, не таким ловким, как Але, но благодаря мне мы всё-таки не голодали в дороге. Мы ели белок и зайцев, а ещё разных птиц. Помню, как стоял там, у оврага, где текла река, вдоль которой мы шли три дня, помню, как я, опустив узел на землю, рассматривал дымки и думал: так вот где ты живёшь. Среди этих дымков есть и твой. Я так скучал, я представлял себе, как мы снова встретимся. Видел, как ты открываешь мне дверь и даёшь пристанище. Ты учил меня самостоятельной жизни. Так волк учит волчонка вонзать зубы в горло лани. Так лось учит лосёнка, с какого дерева объедать листья. Так медведь, разворошив муравейник на глазах своего детёныша, учит его поедать насекомых и яйца. Теми, кто учит своих детей, движет доброта. Но что, если ты мне теперь не нужен?

Да, именно так я и думал, стоя у оврага. Думал, не ошибка ли спускаться в деревню Але, стучаться в его дверь? Может, стоит продолжить путь, вместе с Иммером пройти по реке к новой цели? Так молодые звери, когда пробьёт их час, покидают своих родителей. Мне уже скоро двенадцать.

Но мне не хотелось идти дальше. Я, конечно, научился стрелять, но всё равно скучал. Я так ужасно скучал, мне так хотелось снова увидеть его — человека с тёмными глазами и приветливой улыбкой. К тому же он наверняка может ещё чему-нибудь меня научить. Вязать силки, например. Потому что вязать силки я, когда мы ходили за тетёрками, так и не приноровился. Когда я пытался вслед за Але вязать узлы, они у меня только запутывались.

«Пошли», — сказал я себе и закинул за спину лёгкий узел. Пусть Але выпадет возможность научить меня вязать силки.

— Ты идёшь?

Иммер нашёл поваленное дерево, пролез по нему до тонкой верхушки и теперь раскачивался на ней всем весом. Сначала он меня как будто не услышал. Всё качался и качался, очень сосредоточенно, а позади него бурлила белой пеной река, и над водой тянулся похожий на край горелой бумаги лес. Наконец Иммер сказал:

— Иду.

Он качнулся, ловко спрыгнул с дерева, и мы стали спускаться в долину.

На окраине деревни играли дети. Гонялись друг за другом, вопили и смеялись во весь голос. Ещё там была собака — такая же весёлая. Но, едва завидев нас с Иммером, она залаяла, и дети бросили игру. Мы подходили, а они смотрели на нас — три девочки и мальчик.

Мы остановились поодаль. Все молчали, даже собака больше не лаяла. Иммер спрятался за мою спину — он, конечно, оробел. Я тоже робел, но взял себя в руки и сказал:

— Добрый день.

И тут же пожалел, что сказал именно так. Вышло как-то по-взрослому и даже напыщенно. Надо было сказать «привет».

Но дети пробормотали в ответ «добрый день», и мне показалось, что они и вправду решили, что я взрослый, в хорошем смысле. Я заметил, что они, округлив глаза, поглядывают на мой лук, и приободрился. Поставил узел на землю и утёр потный лоб.

— Хороший сегодня день.

Дети не знали, что отвечать. Младшая девочка поднялась на носочки, чтобы получше разглядеть Иммера, и спросила:

— Это твой брат?

— Да, — сказал я, а Иммер, который всё ещё робел, зарычал, намекая, чтобы я ничего о нём не рассказывал.

Я обвёл взглядом домики, выстроившиеся вдоль дороги, и спросил:

— Здесь что, все дома красные?

— Да, — в один голос ответили дети.

В том, что домики оказались красными, вообще-то не было ничего удивительного. В городе, где я жил, каждый второй дом был красным, кроме, конечно, каменных домов, которые не выкрасишь, и мертвецкой при лазарете — она была белая. Но табачная лавка была красной, и дом шляпника был красным, и домишко лошадиного барышника тоже. А ещё красной была нейзильберовая мастерская. В городе, где я жил, стояли сотни красных домов, но я всё-таки ужасно обрадовался, когда понял, что стены у домов в этой деревне того же тёмного, бархатистого красного цвета, а не коричневого, зелёного или жёлтого.

Я снова закинул узел за спину и спросил:

— Вы не знаете, где живёт Але?

Ребята энергично закивали — да, они знают, где живёт Але. В конце концов старшая девочка велела остальным замолчать, встала, расставив ноги, вытянула длинную тонкую руку и стала показывать:

— Он далековато живёт. Пойдёте по дороге и свернёте направо, только вам не первый поворот, иначе вы придёте к мельнице, вам второй поворот нужен. Там сначала пройдёте мимо трёх домов, которые стоят в ряд, а в последнем живёт Фенья.

Она кивнула средней девочке — видимо, её и звали Фенья. Средняя девочка так обрадовалась, что про неё сказали, что щёки у неё покраснели, как яблоки. Старшая девочка перевела дух и продолжила:

— Да, а потом идите, пока не увидите дом, где в саду растёт много-много шиповника, а на крыльце обычно сидит кот. Хотя иногда его там не бывает.

— Большое спасибо. — Я обернулся через плечо и добавил, уже тише: — Скажи «спасибо».

Но Иммер, конечно, ничего такого говорить не стал, и мы не торопясь пошли по деревенской улице. Иммер держался у меня за спиной, вцепившись в рубашку. Только когда мы отошли довольно далеко, он решился обернуться и посмотреть на детей, которые уже снова вовсю играли. Младшая девочка остановилась и помахала ему, и тогда Иммер набрался храбрости и помахал в ответ. Он так обрадовался, что пустился вприпрыжку.

— Хорошие они.

— Угу, — буркнул я.

Иммер скакал дальше, болтая обо всём на свете, но я в ответ только угукал, и Иммер спросил, почему я всё молчу.

— Да так просто, — сказал я, но это, конечно, была неправда.

На лбу, под волосами, проступил холодный пот, живот скрутило. Приближалась минута, о которой я думал столько раз, что и не сосчитать. Я рисовал себе, как обрадуется Але, когда увидит меня, как распахнёт дверь и скажет: «Входи!»

А вдруг он не обрадуется? Вдруг он просто так сказал, что хотел бы видеть меня в своём доме? Сболтнул, не особо задумываясь? Вот откроет он дверь, посмотрит на меня удивлённо и спросит: «Ты чего здесь забыл?»

Или будет, как предсказывала Индра. Он сначала обрадуется, а потом будет тяготиться нами.

Что угодно, только не это, думал я. Я не вынесу, если надоем ему, если раз за разом буду замечать, каким напряжённым становится его лицо, когда он меня видит; однажды он перестанет улыбаться в ответ на мои слова, а потом и вовсе перестанет замечать. Что угодно, только не это. Пусть лучше сразу нас выгонит. А ещё лучше — пусть даже дверь не открывает.

— Вон он, дом! — сказал Иммер.

Я столько раз представлял себе, как заору от радости и кинусь бежать к дому Але, как только его увижу, — но теперь буркнул только «угу» и остановился. Передо мной был красивый домик. Маленький. Кое-где его закрывали кусты шиповника, и я отважился подойти ближе, чтобы лучше его рассмотреть. Крыша покрыта толстым слоем дёрна. Трава у основания дома здорово вымахала. Старые стены, казалось, так просохли, что впитали краску и стали красными сами по себе. Окошки казались чёрными квадратиками.

Иммер подошёл к калитке и остановился.

— Нет здесь кота, — разочарованно сказал он.

— Угу. То есть — ну да, кота нет.

Иммер взглянул на меня. Синие глаза. Ямочка на щеке казалась мухой, которая присела отдохнуть.

— А он точно добрый? — спросил Иммер.

Во время нашего долгого путешествия я, конечно, много чего ему рассказывал про Але, про дни, когда мы жили в лесу, и про то, чему Але меня учил. Рассказывал я про всякое хорошее — а плохого ничего и не было. Иммер не меньше меня рвался в эту деревню, но вот мы здесь, и он сомневается. Неудивительно. Жизнь у Тюры и у Индры тоже поначалу выглядела неплохо.

Я не знал, как ответить. Конечно, Але добрый. Но я всё-таки не мог избавиться от тревожного чувства и не стал ничего обещать. Если Але окажется подобием Тюры или Индры, Иммер станет упрекать меня: я ведь заверил его, что всё будет хорошо! Он снова разочаруется, и между нами протянется трещина. А я этого не хотел.

— Если он злой, то мы тут не останемся, — коротко сказал я. Иммера, похоже, такой ответ успокоил.

Мы открыли калитку и зашагали по траве, причём вид у Иммера был довольно самоуверенный. Солнце било в глаза, и непросто было рассмотреть, что происходит за окнами. Мы поднялись на крыльцо.

— А вдруг его нет дома? — прошептал я.

— Дым же идёт, — ответил Иммер. Да, из трубы действительно поднимался дым — я сам видел, когда стоял на дороге.

Я постучал. Услышал, как кто-то подходит к двери с той стороны, шаги приближаются. В окошке мелькнула, как большая птица, чья-то тень. И дверь открылась.

Я уставился на человека, возникшего передо мной. На пороге стоял не Але. На пороге стояла какая-то женщина. Несколько секунд я ничего не понимал, но потом до меня дошло, в чём дело. Те дети надули нас. Указали нам не тот дом. Стоят небось теперь и смеются, как быстро та старшая девчонка сплела историю. Гады сопливые, подумал я. Попадитесь мне только.

— Здравствуйте, — сказала женщина.

— Здравствуйте, — промямлил я. — Извините, мы ошиблись домом.

— А кого вы ищете?

— Мы ищем, где живёт Але, — ответил я. — Нам не тот дом указали.

— Но Але живёт здесь, — сказала женщина.

— Зд-десь?

— Да. Мы здесь живём — Але и я.

Я довольно долго молчал, а потом произнёс:

— А… а вы тогда кто?

Женщина рассмеялась:

— Я жена Але!

Я похолодел. Жена Але. Как же так?

— Да что случилось? — спросила женщина, она заметила мой испуг.

— Да я думал… ну, то есть Але говорил…

— Что он говорил?

— Что он охотник сам по себе.

Женщина пожала плечами:

— Ну да, на охоту он отправляется в одиночку. И я тоже.

— А вы… у вас тоже, значит, есть лук и стрелы?

— Конечно. — И она кивком указала на крючья, вбитые в стену. На них висели два лука и два колчана. Один лук и один колчан я узнал. Вторые лук и колчан были почти такие же, но поменьше — примерно как мои.

— Але ушёл вытягивать сети, — сказала женщина. — Он должен скоро вернуться. Зайдёте?

— Угу.

Мы шагнули в тёмную прихожую. Иммер, как обычно, робел и не говорил ни слова. Я всё ещё не мог опомниться от того, что у Але, оказывается, есть жена. Сначала я решил, что он обвёл меня вокруг пальца. Но потом, подумав, понял, что там, в лесу, мы с ним оба ничего о себе не рассказывали. Я помалкивал насчёт замка — только в последний день проговорился про Иммера и лесничего. Хотя нам в те дни и так было чем заняться. Мы говорили про древесные наросты и птиц, Але объяснял, как прикончить кабана одной стрелой и как делать надрезы на берёзе, когда дерёшь бересту. Может, Але из чистой вежливости не стал говорить о себе, когда заметил, что я не хочу о себе рассказывать?

— Проходите, садитесь, — пригласила женщина.

— Угу. Спасибо.

Я оставил лук и колчан возле двери, вошёл в комнату и сел на краешек широкой деревянной лавки со спинкой. Иммер примостился рядом. Комната была самая обычная. Не нищая, как у Тюры. Не роскошная, как у Индры. Здесь стояли кровать, комод, зелёная ваза с колокольчиками. Лежали вязаные половики. Узор на них напоминал узоры на коврах, что висели в замке.

Женщина села на стул. Мне вдруг пришло в голову, что, когда мы возникли на её крыльце, она совершенно не удивилась — как будто так и надо было. Значит, Але всё-таки упоминал обо мне. Уже хорошо.

В доме стояла тишина. Я даже не слышал, чтобы в кухне потрескивал огонь. Никто не знал, о чём говорить. Иммер всё озирался, как будто ища что-то, а потом сказал:

— А почему у вас нет детей?

Я почувствовал, что краснею. Лучше бы он и дальше помалкивал. Но женщина, кажется, не обиделась и ответила:

— Да вот, не получилось. — Она довольно долго рассматривала меня. — Ты Сем?

— Да.

— А я Иммер, — вставил Иммер.

Женщина кивнула.

— Меня зовут Крикка.

Мы опять замолчали. За окном я видел розовые губки шиповника, видел, как бабочки-крапивницы танцуют одна вокруг другой. На небе неподвижно протянулись веретёна облаков. В доме было холоднее, чем на улице, и я немного замёрз. Никто ничего не говорил.

Вдруг кто-то заскрёбся в дверь.

— Это Але? — спросил я.

Крикка улыбнулась и сказала — нет, не Але. Она поднялась и пошла открывать. Кот шмыгнул в дверь, потёрся об угол комода и скрылся на кухне. Крикка снова присела. Она была не красивая и не уродина. Невысокая, темноволосая, с загорелым курносым лицом.

Иммер вдруг засмеялся. Он не мог остановиться, прямо булькал от смеха, а когда я его несколько раз спросил, в чём дело, он еле-еле выговорил, как смешно, что я решил, будто Але царапается в дверь, чтобы его впустили. Тут Крикка тоже рассмеялась, а я почувствовал себя таким дураком, что разозлился и меня даже затошнило. Крикка, наверное, это поняла, потому что перестала смеяться и сказала, что сделает нам бутерброды. И вот, когда мы ели хлеб с маслом, а солнце светило прямо в окно — лучи проходили сквозь вазу и бросали на стены зелёные блики, — открылась входная дверь. Сердце у меня оглушительно забилось.

— Я пришёл, — сказал кто-то в прихожей. Але. Да, да, это его голос! Я его не забыл, но он всё равно прозвучал как воспоминание. Когда съешь что-нибудь и думаешь, будто помнишь вкус, но, доведись тебе ещё раз попробовать такое, вкус оказывается гораздо лучше и полнее, чем тебе помнилось.

— Вот и хорошо, — ответила Крикка. — Хорошо, что ты дома.

Я услышал, как Але что-то вешает на стену — наверное, снасти. И ещё, кажется, снимает сапоги.

— Меня никто не искал? — спросил он.

Крикка улыбнулась, подмигнула нам и ответила:

— Ты в последнее время часто спрашиваешь, не искал ли тебя кто.

Але вздохнул так тяжко, что было слышно даже в комнате, где мы притихли над бутербродами. Он закрыл входную дверь. Потом, наверное, замер, потому что несколько секунд не было слышно ни звука: наверное, Але заметил чужие узел и лук. И торопливо шагнул в комнату. Увидев нас, он сначала остановился, будто не поверил собственным глазам. Стоял, смотрел и улыбался. Но не прежней своей улыбкой — дружеской, спокойной, тёплой и сдержанной. Это была другая улыбка — из тех, что вдруг совершенно по-детски расцветают на лице. Да, Але и правда сердечно нам обрадовался.

— Здравствуй, Але, — сказал я.

Але кивнул: он так и стоял с открытым ртом, как будто забыл, что нужно ответить, когда с тобой здороваются. Но потом всё же произнёс:

— Здравствуй, Сем.

Але пришлось сесть. Сидя на лавке, он не сводил с меня глаз и далеко не сразу заметил, что рядом со мной есть кто-то ещё. Заметив, Але снова кивнул и проговорил:

— Здравствуй.

Иммер что-то буркнул в ответ.

Крикка поднялась.

— По-моему, кот забрался на тёплую плиту, — сказала она. — Иммер, хочешь его погладить?

Тот кивнул — конечно, ему хотелось погладить кота. Брат сполз с лавки и пошёл за Криккой на кухню. Не могу сказать наверняка, но думаю, что Крикка поняла, что мы с Але хотим остаться вдвоём. Мы услышали, как они зовут кота, и Але сказал:

— Как же здорово снова тебя увидеть!

— Угу, — ответил я. — То есть да, и я рад, что тебя вижу.

Лицо у Але стало расстроенное. Или виноватое? Лоб напрягся, глаза заблестели. Але стал рассказывать, как много думал и беспрестанно спрашивал себя, не допустил ли ошибку, расставшись со мной в тот день. Он даже подумывал вернуться в лес, туда, где мы повстречались. Але надеялся, что ему удастся повидать меня, ему так хотелось узнать, как у меня дела.

Он усмехнулся. Странно, наверное, когда собираешься шагать двенадцать дней только ради того, чтобы спросить у кого-то, как дела. Я тоже усмехнулся, но подумал, что это вовсе не странно. По-моему, это очень хорошо.

И тут я кое-что вспомнил:

— Я тебе сейчас покажу одну вещь.

Вернувшись в прихожую, я схватил узел, вытащил воздушного змея и вернулся в комнату.

— Это ещё что? — спросил Але.

Я держал обломки так, что он никак не мог угадать в них змея.

— Если подклеить, то он снова полетит, — сказал я. — Будет парить в воздухе и блестеть на солнце. Я подумал, может, как-нибудь запустим его вместе? Хочешь?

Але изумлённо кивнул. Он понял: лоскутья, что я держал в руках, были той самой штуковиной, которая так манила его, что он перебрался через горы. Але рассмеялся и сказал:

— Конечно хочу.

Стояла осень. Прошло уже больше трёх месяцев с того дня, как мы с Иммером пришли к Але и Крикке. Яблоки собрали, крапива печально поникла. Но посидеть утром на солнышке было ещё приятно, здорово было дышать свежим воздухом и слушать, как перешёптываются деревья, когда ветер перебирает листву, которая уже начинает превращаться из зелёной в красную и жёлтую. Сейчас мы с Але как раз грелись на солнышке — сидели на лавке, устроенной с подветренной стороны. Стояло славное тепло, и, если закрыть глаза, казалось, что ещё лето, хоть и ненастоящее.

Спор на кухне продолжался, Иммер с Криккой шумно ссорились. Ничего странного в этом не было, они ссорились лишь изредка, если Иммеру хотелось чего-то, что Крикка ему запрещала. Однажды, например, он захотел пройтись до самой мельницы голышом; в другой раз объявил, что отныне ест только хлеб. Третья ссора вышла из-за того, что Иммер пожелал остричь себе волосы, а поскольку Крикке очень нравилось, что у него такие светлые пушистые пряди, она сказала «нет», и тогда Иммер от злости схватил ножницы и остриг бахрому на половике в прихожей. Сегодня они ссорились из-за имени. Спор начался немного раньше, за завтраком. Мы болтали, а Иммер сидел молча, задумчиво поедал простоквашу и от этой своей задумчивости не ответил Крикке, когда та спросила, что случилось. Доев простоквашу, Иммер вытер рот рукавом и объявил, что теперь его снова зовут Мортимер. Никто не знал, что на него нашло, да он и сам не имел понятия. Просто сказал, что так хочет, и всё. И Крикке, которая была не только добрая, но и справедливая, это не понравилось. Она, как и Але, знала историю наших имён и злоключений и считала, что звать в свою жизнь что-то из прошлого — это шаг назад. Через тонкое стекло до меня снова долетел её голос:

— Ты же боролся за то, чтобы называться Иммером! И твой брат тоже! Зачем тебе неправильное имя?

— Меня будут звать так, как я хочу! — вопил Иммер. — Тебе какое дело!

Крикка что-то проворчала в ответ, и мы с Але с улыбкой переглянулись. Ворчание означало, что Крикка готова сдаться. Так оно обычно и бывало, потому что она понимала, что имеет дело с упрямством ради упрямства и спорить дальше нет смысла. Да, нам и правда неплохо жилось в красном домике, скрытом за кустами шиповника.

Играли мы каждый день. Скакали на кровати у Але и Крикки, играли в прятки, строили в лесу шалаши. А змея запускали столько раз, что он нам почти надоел. Но мы не только играли. Мы ещё помогали со всякими домашними делами, потому что только так можно чему-то научиться. Мы стирали, собирали малину, пололи капустные грядки, столярничали. И поскольку у меня имелся лук, я часто ходил с Але или Криккой на охоту.

Спали мы с Иммером на деревянной лавке. У каждого из нас имелась своя подушка в синюю полосочку, а толстое шерстяное одеяло было одно на двоих — под ним было так тепло и хорошо! Если кто-нибудь спросит, как мы умещались на лавке, то у меня есть ответ: лавка раскладывалась. Але смастерил её давным-давно, ещё когда они с Криккой думали, что у них будут дети. Да, дети у них появились, но уже после того, как они с Криккой перестали надеяться, — и это, как сказал Але, просто чудо, как в сказке. Как в сказке с хорошим концом.

Иногда я вспоминал Индру и её хитрословие. Вспоминал, с каким злорадством она прочила, что я надоем Але. Сейчас, когда мы с ним сидели на лавочке и слушали, как ссорятся Крикка и Иммер, я вспомнил Тюру. Интересно, почему Крикка так легко сносила упрямство Иммера и отчего этого совсем не умела Тюра? Почему от нашего непослушания у неё так темнел взгляд и белело лицо? Она словно злилась и в то же время пугалась. Может быть, непослушание заставляло её спрашивать себя о том же, о чём спрашивала меня Индра: скажи мне, я — зло?

Хотя вообще-то я редко думал о прошлом. Я жил здесь и сейчас и радовался, что Индра ошиблась, сказав, что я надоем Але. Я радовался, что Крикка улыбается каждый раз, как Иммер говорит что-нибудь ребяческое, как положено младшему брату. И даже если в жизни не всегда получаешь то, чего тебе хочется, я всё равно радовался тому, что у меня есть.

Но что-то между мной и Иммером стало не так, как раньше. Я чувствовал: что-то меняется. Может, всё дело в том, что я взрослею? Иногда, когда мы скакали на кровати, мне вдруг начинало казаться, что пора прекратить и спрыгнуть на пол. Мне казалось, что я вырос из таких игр; и хотя у меня было чувство, что я предаю Иммера, я понимал: теперь мой лучший друг — Але. Потому что мне спокойно рядом с ним и мы похожи. Мне нравилось, что я много чему у него учусь, а ещё больше нравилось показывать Але, чему научился я. Иммер в основном вертелся рядом с Криккой, сколько бы они ни ссорились, и не замечал, что мы отдаляемся друг от друга. Так получалось само собой. Вот о чём я хотел рассказать напоследок.

Але повернулся ко мне, прищурился — утреннее солнце било ему в глаза — и долго смотрел на меня.

— Ты о чём-то хочешь спросить, — сказал я.

— Почему ты так думаешь?

— По тебе видно.

Але улыбнулся:

— Может, ты и прав. Может, у меня этот вопрос давно уже на душе лежит. Я его не задавал, потому что мне не хотелось, чтобы ты решил, будто я на тебя давлю. Но теперь я всё-таки задам его. — Он опустил глаза на руки, лежавшие на коленях, а потом снова взглянул на меня. — Я хотел спросить, счастлив ли ты. Раньше в тебе было что-то непрямое. Но сейчас я ничего непрямого не вижу и вот спрашиваю себя и надеюсь: может, это значит, что ты счастлив?

Я ответил не сразу, потому что сначала надо было прислушаться к себе. На такие вопросы надо давать честный ответ. Подумав как следует, я сказал:

— Да. Я счастлив. Правда счастлив.

Але ничего не ответил, только кивнул, и я заметил, что он обрадовался. Потом мы ещё посидели молча. Я смотрел на расстилавшуюся передо мной красоту, на золотое осеннее поле, которое раскинулось рядом с нашим садиком, на берёзовую рощу. Ветер срывал листья, и они крошечными блинчиками вертелись в воздухе. Смотрел на тёмный лес, которому конца-краю не было.

— Я тоже хочу спросить, — сказал я.

— Так?

— Индра мне кое-что сказала. Когда я сидел в старом погребе. Она сказала, что вся эта земля — страна линдвормов. Её страна… ну, она так считала. Но я хочу спросить: как эта земля называется? Иначе? Ты, Крикка, все остальные деревенские — как вы называете землю, на которой живёте?

— Мы называем её Иа-рид, — ответил Але. — Старое слово. — Он приставил к глазам ладонь козырьком, чтобы не щуриться. — Иа-рид значит «земля». Хорошее название, да? Земля ведь принадлежит нам всем. Именно земля даёт нам всё, что нужно для жизни.

— Да, — согласился я, — хорошее название.

Але закинул ногу на ногу, сцепил пальцы на колене, вздохнул, и в его вздохе чувствовалось удовольствие.

— Пойдём чуть позже рыбу удить, — сказал он.

— Ага. Пойдём.

Вдали, на поле, мелькнула лиса, волоча за собой пушистый хвост. Я сидел, и макушка моя касалась нагретой солнцем стены. Я улыбался, слушая последние возмущённые вопли, доносящиеся с кухни, и думал так. Иммер. Мортимер. Какое бы имя ты себе ни выбрал, ты навсегда останешься моим братишкой. Вот купол у нас над головой: когда он светлый и ясный, мы называем его «небеса», а когда обложен хмурыми тучами — «низкий свод». Имена и названия можно менять. Но пока я живу, я буду носить в себе желание делать добро. Я, Сем. Я, Самуэль. Не исключено, что вскоре я выберу себе третье имя. Потому что завтра небо будет красным.

Подписывайтесь на полезные книжные письма со скидками и подарками: mif.to/d-letter

Все книги для детей и родителей на одной странице: mif.to/deti

Линдворм — мифическое существо, напоминающее одноглавого дракона или змея с лапами. Прим. пер.

Вотола (устар.) — грубая шерстяная ткань, из которой делают верхнюю одежду. Прим. ред. 

Поединок двух викингов. Прим. пер.

Мешок из шкуры животного, предназначенный для хранения и перевозки жидкостей. Прим. ред.

Коробочка, в которой хранятся трут и кремень с огнивом, предназначенные для получения открытого огня. Прим. ред.

Картинные (или поминальные) камни — памятники эпохи викингов, валуны с нанесённым на них рисунком или орнаментом. Прим. пер.

Продолговатые, слегка изогнутые дощечки в форме лопатки, что-то наподобие черепицы. Прим. ред.