Суббота, вечер. В клубе концерт народной музыки. Сильвия идти не захотела.

— Скучная древнючая музыка, — сказала она. — Скучные древнючие люди. Скучное древнючее место.

И вообще! Ей хотелось читать, или писать, или рисовать, или просто сидеть дома и страдать, или думать о мире, о красоте жаворонков, об ужасах юности, о протестах… А ещё ей хотелось оказаться сейчас в бухте Каллеркоутс. Или сидеть и скучать по Максин.

Мама только улыбнулась.

— Ох, Сильвия, ты просто стесняешься. Я-то вижу.

Сильвия нахмурилась и покраснела.

— Пойдём, моя хорошая, — продолжила мама. — С соседями познакомимся. И полезно, и приятно, правда?

Сильвия хмыкнула. Но надела чистые джинсы, джемпер, серьги-звёздочки. И даже губы накрасила.

— Вот и славно, — сказала мама. — Ты очень мила!

Мама встала рядом, обняла её и развернула так, чтобы их отражения показались в зеркале на стене рядом с фотографиями.

— Да мы обе весьма милы! — воскликнула мама.

Сильвия нехотя улыбнулась.

Она узнавала своё лицо в мамином, а мамино — в своём.

В густеющих сумерках они прошли переулком к распахнутым дверям Общинного дома.

Мимо прошествовал мужчина: он нёс скрипку в футляре на лямках, как рюкзак.

Он сказал: «Добрый вечер». Мама ответила: «Добрый вечер».

Ещё несколько человек самого разного возраста направлялись к клубу с инструментами — в футлярах и без. Некоторые явно прибыли откуда-то не из деревни, а пара человек вообще вышли на глазах у Сильвии из лесной чащи. У клуба стояли фургоны и машины. Подкатывали велосипедисты — дети и подростки, — на шеях у них болтались на шнурках деревянные сабо.

Прошли внутрь.

Сильвия закусила губу. Она стеснялась, ужасно стеснялась.

В помещении была длинная барная стойка, вдоль неё стояли мужчины и женщины и пили пиво из кружек, вино из бокалов. Компании сидели за квадратными столами. Малыши бесились в дальнем конце зала — там было пока пусто. С потолка яркими полосами падал свет. Сильвия опустила голову: под этим жутким светом сразу будет видно, что щёки у неё пунцовые.

Они с мамой стояли у бара.

— А ты чего хочешь? — спросила мама, заказав себе вино и арахис.

Водки.

— Ничего, — сказала она. — Колу.

— Найдёшь нам местечко?

— Привет, Сильвия.

Это был Андреас Мюллер. Он сидел поблизости за столиком, перед ним — кружка пива. С ним были пожилые мужчина и женщина.

— Подсаживайтесь! — сказал Андреас.

Сильвия колебалась, ну тут подошла мама, и они вместе сели за столик к Андреасу.

Его приятели оказались четой фермеров с дальних сопок, звали их Оливер и Дафна Додд. Оливер был в коричневом твидовом костюме. Дафна — в старом красно-коричневом платье с цветочным узором. В руках — крошечная флейта, женщина называла её «пикколо».

— А ты играешь на чём-нибудь? — спросил Оливер.

Сильвия покачала головой. Внезапно она вспомнила начальную школу, уроки мисс Прингл, вкус пластикового мундштука, дырочки под кончиками пальцев, неловкость, которую она ощущала, играя на блокфлейте, выдувая эти неуверенные звуки.

Она отпила колу. Мама сжимала её ладонь и при этом непринуждённо болтала с Андреасом и остальными о клубе, деревне и здешних красотах. Андреас пояснил Оливеру и Дафне, что этот край — мамина родина, хотя она не была тут с самого детства. Фермеры принялись расспрашивать маму о житье-бытье, она рассказала им о своей работе с проблемными детьми.

— Что-то много их развелось в последнее время, — заметила Дафна.

— Возможно, так было испокон веков. Мир прекрасен, но жить в нём непросто. — Мама посмотрела на Сильвию. — Тебе ведь тоже непросто, дитя?

Сильвия покраснела и отвернулась.

Мама погладила её руку.

— Она стесняется.

Внутри Сильвии полыхнул гнев.

Порыв огрызнуться: Я не стесняюсь!

Порыв надерзить: А если стесняюсь, ну и что?

Порыв процитировать прекрасные слова Максин: «Ты только с виду стеснительна, милая подруга. Но в этом твоя сила. Ты открытая, честная, правдивая. И очень смелая».

Мысль о Максин её успокоила.

Захотелось сказать: Волноваться надо за тех, кто не стесняется. Но она промолчала.

Взрослые продолжали болтать. Дафна и Оливер пытались вспомнить бабушку и дедушку Сильвии, но тщетно.

— Ох, всё быльём поросло, — сказала Дафна. — Лесников было так много. Помню только, как уезжали…

Сильвия пила колу. И не особо вслушивалась.

Она думала о своей жизни в Ньюкасле, о своих прекрасных друзьях.

В разных концах зала люди наигрывали на скрипках — каждый своё. Несколько детей пищали на забавных маленьких волынках.

В углу, закрыв глаза, стояла молодая рыжая женщина, на талии у неё была волынка со множеством трубок. На мешок она давила локтем, прижимая его к телу. Пальцы бегали по отверстиям, и волынка издавала пронзительные птичьи звуки.

Пара девушек с грохотом отплясывала в деревянных сабо.

Высокий мужчина устанавливал в свободной части зала микрофон.

Откуда ни возьмись нарисовался Колин.

— Привет, Сильвия. Мы тебе рады!

Он кивнул на один из дальних столов. Там сидел Габриель, а с ним парень и девчонка. Каждый прижимал подбородком скрипку к плечу — они играли. Габриель улыбнулся ей и помахал.

— Приходи к нам, если тебе разрешат, — сказал Колин и обратился к маме: — Я Колин, а там мой брат Габриель. Наш отец тоже где-то здесь. Привет, Андреас.

Андреас улыбнулся.

— Привет, дружочек.

Но Колина как ветром сдуло.

Мама улыбнулась и снова сжала руку Сильвии.

— Мы познакомились, когда я гуляла, — пробормотала Сильвия и отпила колу.

Андреас засмеялся.

— Уж если кого занесло в нашу деревню, он первым делом познакомится с Колином.

Сильвия взглянула на Габриеля. Он играл на скрипке, наклонившись вперёд и чуть раскачиваясь. Мелодию было не разобрать. Но вот Габриель снова остановился и снова посмотрел на неё. Она отвернулась.

Высокий мужчина сказал в микрофон:

— Добрейший вечер, народ. Хорошо, что все вы тут собрались.

Оливер сказал, что ведущего зовут Майк.

Майк начал концерт сам: спел песню про резню, смерть и боль.

И рассмеялся.

— Ох уж эти древние баллады! Кровь рекой, гора трупов. Давайте-ка я лучше утешу ваши нежные сердца нежной песней.

И он снова запел: о лесах и сопках, о ветре и птицах, о ручьях, что сливаются в реки.

Потом к микрофону потянулись скрипачи и дудочники, гармонисты и волынщики. Сперва — начинающие. С инструментами они обращались неумело. Музыка их звучала натужно, с ошибками, но зал подбадривал, аплодировал. Потом заиграли мастера, в основном старики и старухи.

Габриель с друзьями сыграли плясовую, и весь зал отчаянно хлопал и топал в такт. Когда всё закончилось, Габриель высоко поднял скрипку, посмотрел на Сильвию и засмеялся, а она снова отвернулась, отхлебнула колу.

Она пыталась сопротивляться. Пыталась убедить себя, что вся эта музыка — просто глупая древняя ерунда. Но звуки трогали душу, проникали в неё до донышка. Яркий свет уже не резал глаза. Она начала потихоньку расслабляться и, преодолевая застенчивость и сопротивление, отдалась происходящему. Старый, как Андреас, старичок в поношенном коричневом костюме заиграл на волынке, словно эти дудки были естественным продолжением его тела. Он играл как дышал. А зал перестал дышать и заворожённо замер. Когда он остановился, людей словно освободили от заклинания. Заиграли другие волынщики и аккордеонисты. Сильвия то вслушивалась, то отвлекалась.

Временами она ловила на себе взгляд Габриеля. Временами она твердила себе, что всё это очень глупо. Не может её трогать такая музыка! Но музыка затягивала её снова и снова, она даже забыла о Габриеле. Музыка словно требовала, чтобы она, Сильвия, принадлежала ей и только ей.

Вдруг шёпот мамы:

— Ты в порядке, детка?

А она-то почти забыла, что мама рядом.

— Да, — пробормотала она. — Да.

Мама улыбнулась, сверкнула глазами.

— Я ни на чём не умею играть и чувствую себя никчёмной, а ты? — спросила она.

Сильвия кивнула.

— И я.

— Жаль, что ты блокфлейту бросила, да?

Дафна подошла к микрофону и заиграла на своей флейте-пикколо странную весёлую танцевальную мелодию, которая почему-то заставила всех рассмеяться. А потом молодая рыжая женщина заиграла на волынке. И эта мелодия опалила всех тоской и печалью. Она играла с закрытыми глазами. А Сильвия смотрела во все глаза. Женщина словно исчезла, словно сама стала волынкой, обратилась в музыку. Тут вперёд выскочила плясунья в сабо. Сильвия застонала. Уйди! Не порть музыку! Но стук деревянных башмаков — глухой и странный — заменил ударные: он впечатывался в пол, настойчиво перебивая сладкоголосые трубки, и эти удары вибрировали, ввинчивались в тело, проникали под кожу, в сознание Сильвии.

Она снова взглянула на Габриеля. Теперь он и его друзья стояли у стены. На неё он больше не смотрел — только на музыкантов. И раскачивался, словно в танце.

Сильвия наблюдала. Его тело так чувствует ритм! К компании подошли две девочки, помладше неё. Они запели, и голоса их слились в прекрасный хор, они пели о лугах и рассветах, о рыбах и птицах, о матерях, отцах и младенцах, и к глазам Сильвии подступили слёзы, потому что они были там, все вместе, все связаны воедино красотой песни и красотой своих тел, и она снова подумала о Максин и потянулась к маме, чтобы ощутить тепло её тела, и мама обняла её, подпевая девочкам: старинная мелодия была ей знакома. Наконец песня смолкла и все в зале захлопали. Затем Майк подошёл к микрофону, всех снова поблагодарил и, подняв обе руки, провозгласил:

— А теперь, милейший народ, продолжим выпивать и станем танцевать!

Едва он отошёл, к микрофону вышли новые музыканты, заиграли быструю ритмичную музыку, и народ начал отплясывать.

Андреас обратился к ней через стол:

— Ты на чём-нибудь играешь?

Она хотела было сказать: «На блокфлейте, совсем чуть-чуть, потому что в детстве мне эта штука казалась дурацкой». Но просто покачала головой.

— У нас любой заиграет, — сказал он.

Она пожала плечами.

— Танцуешь? — спросил он.

Танцую? Ну да, с Максин, с Франческой и Микки. Да, она чувствует, как втекает в неё музыка, как мышцы, ноги и руки отзываются на каждый звук. Но танцевать здесь? С этими незнакомыми людьми? В этом странном новом месте?

Она опустила глаза и покачала головой.

— А вы, миссис Карр? — спросил он.

Мама засмеялась.

— С удовольствием, Андреас. Доченька, я потанцую — ведь ты не против?

Сильвия кивнула. Она смотрела, как хрупкий тщедушный старик и стройная молодая женщина пробираются между столами к танцполу. Андреас взял маму за руку своей морщинистой дрожащей рукой, а другую руку положил ей на талию. Танцевали они слегка деревянно.

— Привет, Сильвия.

Рядом стоял Габриель со скрипкой в руке.

— Хочешь танцевать? — спросил он.

Она покачала головой.

— Это несложно. Ничего страшного.

Она подняла глаза. Почему он думает, что она боится?

— Привет, Габриель, — сказала Дафна. — Сильвия не боится. Захочет — пойдёт танцевать.

— Конечно, — сказал он. — Я присяду?

Сильвия пожала плечами. Он сел. Взял пару орешков из плошки. Положил рядом на лавку футляр со скрипкой.

Фермер взял жену за руку.

— У тебя теперь есть компания, — сказал он Сильвии, — так что, если не возражаешь, мы с женой тоже потанцуем.

И, взявшись за руки, Оливер с Дафной отправились танцевать.

— Они волшебные, правда? — сказал Габриель.

— Да.

— Как тебе у нас? — спросил он.

Сильвия посмотрела на маму, а мама помахала в ответ.

— Ты не очень-то разговорчивая, — сказал он.

Внутри неё всё ещё бился ритм, заданный плясуньей в деревянных башмаках.

Почему надо что-то говорить?

Она положила в рот арахис.

— Я знал, что ты придёшь, — сказал он.

— Да? Почему?

— Нутром чуял. Как увидел тебя в окне, сразу подумал: Сильвия обязательно придёт в клуб. Глупо, да?

— Наверное.

Он наклонился ближе, будто что-то неотложное толкало его к ней.

— Этот мир жесток и ужасен, так? — сказал он. — На самом деле не так! Он жесток и ужасен, но… Он чудесный!

Она промолчала.

— Извини, — сказал он. — Наверное, я тут в глуши слегка одичал.

Она сунула в рот ещё один орешек.

— Ну… похоже, — сказала она.

— Выйдешь со мной на улицу?

— Куда?

— Всего на пару минут. Я не опасный. То есть я, может, и странный, но не опасный.

Она посмотрела в сторону танцпола.

Мама танцует. Лицо счастливое.

— Мы не пойдём в темноту, на свету останемся, — продолжал он. — Хочу тебе что-то показать.

— Что?

Он схватился за голову.

— Блин, ну и дурак я. Вели мне катиться к чёрту. И я покачусь.

Она засмеялась. Он выглядел таким смущённым.

— Ладно, пошли. — Она встала. Дверь была совсем рядом. И Сильвия первая шагнула в ночь.

Снаружи топтались люди. Болтали, сплетничали. Несколько парней курили. Чуть поодаль целовалась пара. Их вроде бы никто не замечал. На краю освещённого пространства стояла металлическая скамья.

Они прошли туда. Сели. Музыка выплёскивалась наружу вслед за ними, проникала в тело и разум.

Габриель положил футляр со скрипкой себе на колени. Огляделся: проверил, нет ли вокруг любопытных глаз. И открыл.

Пошарив под скрипкой, он достал предмет цвета топлёного молока, похожий на крошечную флейту.

— Вот, смотри, — сказал он. — Тогда, ночью, я играл на этой штуке. Это полая кость.

Он поднёс инструмент ближе к ней, но не выпускал из рук.

— Кость животного, — уточнил он.

— Чья?

— Может, оленья. Может, лисья. Иногда эти дудочки делают из птичьих костей или даже рыбьих.

Она отпрянула. Нет, она не возьмёт это в руки!

— Вот мундштук, видишь? — сказал он. — Тут отверстия, можно пальцами зажимать. Настоящий музыкальный инструмент.

Он протянул ей кость.

— Не знаю, сколько ей лет, — сказал он. — Сто или много раз по сто. А может, всего десяток. Возьми, не кусается.

Света хватало, чтобы угадать в этой кости странную красоту. Взять кость в руки она не отважилась, лишь дотронулась кончиком пальца. Гладкая, сухая. Чуть изогнутая.

— Я никому её не показывал, только Колину и отцу, — сказал он. — Но раз ты тогда подошла к окну…

Он поднёс кость к губам и издал короткий, чуть дребезжащий звук.

— Это первый музыкальный инструмент, — сказал он. — На таких играли древние люди. Их находят в пещерах по всему миру.

Он выдул ещё несколько тихих, едва слышных звуков и сказал:

— Они были для волшбы. Чтобы завораживать живых и вызывать мёртвых. С них началась вся музыка.

Звуки текли словно сквозь неё.

Кто-то поблизости произнёс:

— Что это, чёрт возьми?

Габриель перестал играть.

— Чувствуешь? — спросил он. — Что-то разом могучее и странное, да?

Ей хотелось сказать: Играй ещё.

— Представь, я играю на полой кости здесь, на севере, — сказал он, — а ты слышишь меня там, в самом сердце города.

Из клуба вышла мама.

Габриель сунул полую кость обратно в футляр.

— Всё хорошо? — спросила мама.

— Да, — ответила Сильвия.

— Ты Габриель, верно?

— Да, — сказал Габриель.

Он пожал маме руку.

Мама была счастливая и, похоже, слегка пьяная.

— Тут так мило! — сказала она. — Я со всеми перезнакомилась. И с твоим отцом, Габриель. Он здорово танцует! Ой, какие у вас тут звёзды, только посмотрите!

Из дверей снова выплеснулась музыка. Мама покачнулась и притопнула ногой в такт.

— А вы двое что же не танцуете? — спросила она.

— Мы потом, мам.

— А-а, ну ладно, я тогда обратно пойду, раз у тебя всё в порядке.

Они снова были одни.

— Хорошая у тебя мама, — сказал Габриель.

— Ты сказал, что я слышу тебя в сердце города. Что ты имел в виду?

— Не знаю. — Он покачал головой, словно сам удивился своей глупости. — Я многого не знаю. В мире столько всего, о чём никто не знает. Почему ты сюда приехала?

— Маме всё надоело. И отец, и работа. Ей позарез было нужно что-то мирное и красивое. Вот и всё.

— А ты? Почему ты приехала?

— Я вообще не хотела ехать!

Она засмеялась. И он засмеялся.

— Но теперь ты здесь, — сказал он.

— Теперь я здесь.

— И тут оказалось не так уж плохо.

Она посмотрела в его сияющие глаза.

Пожала плечами.

— Ага. Я думала, будет хуже.

Они слушали музыку, которая звучала в клубе.

Люди входили и выходили. Несколько человек подошли поздоровались с Габриелем. Он представил Сильвию, все пожали друг другу руки.

— Нас тут немало, — сказал он. — Разбросаны по пустошам и сопкам. Но музыка всех собирает.

Компания юнцов тихонько беседовала, усевшись в траве: кто на корточках, кто на коленях. Они пустили по кругу бутылку и понемногу отхлёбывали.

— Может, вернёмся внутрь? — предложила Сильвия.

Она остановилась на пороге. Волынщики и скрипачи наяривали во всю мочь. Габриель встал рядом. Их родители кружились в танце по неведомой спирали, держась за руки.

— Похоже, мы никому особо не нужны, — сказал Габриель.

Они снова вышли на улицу.

— Пойдём дальше? — сказал Габриель.

— Дальше?

— Здесь слишком много людей. Просто чуть дальше, недалеко.

Он кивнул во тьму между деревней и лесом.

— Там есть ещё одна скамейка. Не бойся. Ты же знаешь, что я не опасен? Просто слегка сумасшедший, вот и всё.

Вокруг темнота. За спиной остались музыка и смех. Сердце у Сильвии колотилось. Трава под ногами искрила. Лес стоял глухой, чёрный, непроницаемый. Они подошли к скамейке, сели. Сюда долетал свет луны и звёзд.

А свет у дверей клуба был как далёкий фонарь.

Габриель снова вынул полую кость.

— Их использовали для инициации, — сказал он. — Музыка помогала детям пройти через обряды, которые превращали их во взрослых.

Он тихонько рассмеялся. Его глаза сверкали, лицо сияло.

— Думаешь, чушь несу?

— Нет, — сказала она, но мысль не уловила.

— Сама посуди: что происходит с детьми сегодня? Они заперты в школах, в четырёх стенах, их пичкают знаниями, мучают тестами. Где обряд инициации? Одни экзамены дурацкие.

Она засмеялась.

— У меня в следующей четверти как раз экзамены! Пора зубрить, а не тут прохлаждаться.

— Тебе здесь лучше.

— Уверен?

— Ты же сама знаешь, что мир устроен по-дурацки. Откуда столько несчастных нервных детей? Нам нужна другая жизнь!

— Какая другая?

— В ней должно быть много всего! Больше, чем сейчас! Ой, не знаю! Ничего я не знаю!

Он снова притих, напрягся.

— Разве тебе это не нужно?

— Что?

— Тебе не нужно быть настоящей? Самой собой? Той Сильвией Карр, которую сотворили для счастья?

Она хотела сказать «нет», но запнулась.

Неужели у неё действительно есть эта потребность, это внутреннее стремление? Стать той, которую сотворили для счастья?

Она посмотрела в глаза этому странному мальчику. В них пылал неукротимый дух. Габриель тоже смотрел ей в глаза.

— Ты особенная, — сказал он. — Не как все.

— Да ладно! Ты меня совсем не знаешь. Мы только что познакомились.

— Это неважно. У тебя есть душа или что-то вроде души. Не знаю, что именно, но в тебе есть то, что остальные утратили. То, что нам всем нужно. То, для чего у нас нет слов.

— Гонишь, — сказала она.

Он рассмеялся.

— Допустим, — тихо сказал он. — Может, я проторчал в этой глуши слишком долго. Может, всё это дурость, но я смотрю на тебя и думаю, что ты особенная.

— Я — просто я. Обычная девочка. Сильвия Карр.

Он всматривался в ночь, словно искал что-то во тьме.

— Понял! — прошептал он. — Наверно ты знаешь и умеешь что-то, чему я никак не могу научиться.

— Ты о чём, Габриель?

— Ты вроде шамана.

— Что-о-о?

— Шаманка. Волшебница. Колдунья.

— Опять гонишь?

— Такие люди уходят в темноту, в пустыню, меняют там себя коренным образом, а затем возвращаются к людям. Их заклинания, их музыка могут изменить мир.

Она рассмеялась.

Он кивнул:

— Я знаю, звучит по-дурацки! Но просто представь! Вдруг это правда?!

Она хихикнула.

— Ага. Может, это и правда, Габриель.

Он ахнул.

— Тогда…

— Тогда что?

— Тебе понадобится твоя собственная.

— Что?

— Твоя собственная полая кость, Сильвия!

Она уставилась на него, на этого странного мальчика, с которым сидела сейчас на скамье на краю чёрного леса. Что, чёрт возьми, происходит?

— Мы найдём тебе кость! — сказал он. — И смастерим тебе инструмент!

— Ты свихнулся, — прошептала она.

— Сам знаю, — сказал Габриель. — Но ты тоже.

В ту ночь она проснулась или ей показалось, что проснулась. Но она снова услышала музыку. На этот раз музыка доносилась не извне, а каким-то чудесным образом — изнутри, из неё самой. Она была полой костью. И она звучала. Открыла рот — и оттуда вылетел звук. А ещё внутри было счастье. В окно задувал ветерок. Ухала сова. Она опять открыла рот — опять звук. Музыка. Она подумала о сияющем городе за горизонтом и о тёмном лесе — тут, в конце улицы. Она согласилась, смирилась с тем, что разум её воистину бескраен: он способен охватить всё это пространство, все эти расстояния, все галактики над головой, всех кроншнепов и сов, все металлические скамейки и все полые кости. Она снова выдохнула тихие звуки. Они с лёгкостью вылетели из её лёгких, из горла, из несомкнутых губ. Завтра она сходит наверх, туда, где были отметины на скале, где была связь. Там голос Максин. Там ухо Максин.

— Ага! Парня подцепила! Ясненько!

— Да ну тебя, Максин!

— …красивый?

— Что?

— Ну же, Сильвия. Он страстный?

— Кажется… да.

— Кажется ей! Имя красивое. Га-бри-ель.

— Да.

Трр-трр.

Она помахала телефоном.

— …он там гниёт?

— Что?

— Почему он в глухомани гни…

Связь исчезла. Вернулась.

— Не знаю.

— Ты. Не знаешь. Так разберись!

— Мы сегодня увидимся.

— Ага! Отлично. Отличненько!

— У тебя-то что происходит?

Трр-трр. Исчезла. Вернулась.

— …в субботу утром.

— Что?

— …поваляться на мосту в субботу утром.

— Хорошо!

— …медленно так, на великах, через Тайн…

— По воде?

— По туннелю, дурында!

Трр-трр.

Она помахала телефоном, своей волшебной палочкой. Потопала ногами по отметинам на скале — вдруг поможет?

— Выясни.

— Что выяснить?

— О нём. И расскажи потом…

Связь ушла напрочь. Она топала, махала телефоном, но без толку.

— Пока-пока, Максин, — прошептала она в пустоту.

Села на каменную поверхность. Затянула шнурки на купленных мамой ботинках и широко улыбнулась. До чего же удобные эти ботинки! Она взяла травинку, подула. Кроншнеп отозвался. Пели жаворонки. Самолётов не было.

Она легла на скалу, на причудливые узоры. Представила, как эти узоры отпечатываются на её коже — на спине и плечах. Всем телом вдавилась она в скалу — да-да, эти узоры останутся на ней навсегда. Солнечные лучи падали почти отвесно. Высоко в небе медленно кружила пара канюков. Она закрыла глаза и впустила в себя их пронзительный клёкот.

Габриель. Она знала, что никогда прежде таких парней не встречала.

Да, он красивый, очень красивый. Но дело не только в красоте. Дело в его глазах, где пылает страстный, неукротимый дух. А может, дело в том, что он сказал о ней?

Про душу. Или его слова и правда какое-то безумие?

Они условились. Они сегодня встретятся.

Она взяла скребок и нож, хотя не знала зачем. Просто завернула их в старую футболку и положила в свой городской рюкзачок. Мама приготовила ей с собой бутерброды. И дала бутылку воды.

— Никогда не ходи без припасов, — сказала она. — Во всяком случае, в этих краях.

Они с мамой открыли карту: деревня, вересковые пустоши, лес, фермы, тропы для пешеходов и верховых, ручьи. Скрещённые мечи на местах былых сражений. Самые старинные названия написаны готическим шрифтом. Крестами отмечены точки, где можно увидеть всякие древности.

Сильвия проследила по карте свой утренний маршрут.

— Вот сюда я сегодня ходила, — сказала она. — Там на камнях много странных отметин.

— Наскальные рисунки, — сказала мама. — Тут их много. Никто не знает, что они означают и когда появились, но они нас всех переживут, они навечно. Такие рисунки встречаются повсюду в мире.

На карте неровной красной линией была очерчена довольно большая территория. На ней жирными заглавными красными буквами написано:

ОПАСНАЯ ЗОНА

— Что это? — спросила Сильвия.

Мама нахмурилась.

— Полигон. Там военные испытывают новое вооружение. В войнушку свою играют. Красоту нашу портят.

— А-а, так вот что это было, — сказала Сильвия.

— Что?

— Я слышала взрывы. Думала, приснилось.

Мама горько рассмеялась.

— Взрывы самые настоящие. Как ещё им убедиться, что всё работает? Что всё под прицелом? Это же вечная история. Земля выглядит такой мирной, но этот мир обманчив. Тут всегда шли бои. — Она обвела рукой карту. — Повсюду. И здесь, и здесь, и здесь…

Она указала на скрещённые мечи.

Потом изобразила, будто сейчас отщипнёт, вырвет кусок карты.

— Тут, сразу под вереском, под травой, целые залежи костей. За много столетий.

Она разжала пальцы, словно высыпала сорванные вереск и траву обратно на землю.

— Но теперь всё шито-крыто, всё снова спрятано.

Она сложила карту.

— Заблудиться вам не грозит. Его отец сказал, что парень знает здешние места как свои пять пальцев. И погода прекрасная. Тебе нравится Габриель?

Сильвия пожала плечами.

Мама улыбнулась.

— Я чувствую, что мальчик необычный, особенный. Куда пойдёте-то?

— Он обещал всё тут показать.

— Хорошо. Только не слишком далеко. И возвращайтесь до темноты, ладно?

— Да, мам.

— Вот и умница. Телефон не забыла?

— Не забыла. А толку? Связи нет.

Крепко сжав губы, она сидела на жёстком кухонном стуле в ботинках, в непромокаемой куртке, с рюкзачком на спине.

Сидела, уставившись в стену. А сердце отчаянно колотилось.

Мама хмыкнула.

— Сильвия, у тебя видок, как у первоклашки первого сентября!

— Да?

— Да. Будущая отличница, но трясётся как заяц.

Она услышала, как он открывает калитку, как стучит в дверь.

Мама поцеловала её в лоб, велела повеселиться. И с улыбкой выпроводила Сильвию за порог.

Он провёл её мимо заброшенной часовни, мимо клуба, а потом спросил:

— Ну, куда идём?

— Так ты же сам знаешь дорогу.

— Ах, я? Дорогу куда?

Она пожала плечами и засмеялась.

— Тогда сюда, — сказал он.

Под ногами коробились неровные шлакобетонные плиты. На обочине стояла брошенная спортивная машина без колёс. В высокой траве лежали три рухнувших тотемных столба.

— Лесники сколотили их много лет назад, — пояснил он. — Но теперь они сгнили и рухнули.

Столбы представляли собой кресты с резьбой: тут тебе и звери, и похожие на маски лица, а ещё крылья.

— Раньше вокруг них танцевали дети, — сказал он. — Люди устраивали под ними пикники. Я как раз тут играл, когда ты меня услышала.

— А почему ночью?

— Ночью всё круче, разве нет? Ты не любишь ночь?

Конечно, любит. Ещё бы.

— А вот здесь можно увидеть, как из-под земли выходят призраки.

— Шутишь?

— Чистая правда! Их тут целая толпа вылезла пару недель назад!

Призраки. В детстве, стоило лечь в постель, как её охватывал страх: вон там, в темноте, блуждают призраки и вот-вот постучат к ней в окно.

— Говорят, вместо них сделают новые, — сказал Габриель.

— Новых призраков?

— Ха-ха! Новые тотемные столбы.

— Хорошо. Детям же надо вокруг чего-то танцевать.

Сильвия опустилась на корточки. Из давным-давно вырезанных узоров пробивались крошечные папоротники. Яркими пятнами зеленел мох. Жуки, улитки, паутина. Там, где столб когда-то соприкасался с землёй, древесина раскрошилась и потихоньку превращалась в саму землю.

Она прижала ладони к столбу. Да, он гниёт, но на нём растёт и крепнет новая жизнь и красота.

Двинулись дальше. Дошли до широкого быстрого ручья с мягким дёрном и камнями по берегам. Там была женщина с малышкой. Женщина наклонилась, взяла ребёнка за руки, попятилась… И девочка пошла — спотыкаясь, падая, снова вставая. Она шла-шла… Упала.

Женщина засмеялась.

— Давай, Рози. Всё получится!

Женщина их заметила.

— Привет, Габриель! — сказала она. — Смотри, Рози, к нам пришёл Габриель с подружкой! Покажи им, как ты ходишь!

Малышка шагнула, пошатнулась, плюхнулась на попу, села и широко улыбнулась.

Сильвия улыбнулась в ответ. Ей вспомнилась фотография: она, маленькая, делает первые шаги на кухне, а папа держит её за руки и хохочет. Она тогда тоже спотыкалась, падала и снова вставала.

Смех у женщины был звонкий и счастливый.

— Это Сильвия, — сказал Габриель. — А это Изабель.

Они поздоровались.

— Помаши Сильвии! — сказала Изабель, и Рози смеясь замахала руками и даже завиляла попкой, словно в танце.

Они пошли дальше. Через каменный мост с поручнями-брёвнами. Внизу в воде плескалась рыба.

— Форель, — сказал Габриель.

Ниже по течению взмыла в небо большая серая цапля.

Они стали соревноваться: бросали палочки с одной стороны моста и бежали на другую проверять, чья проплыла под мостом быстрее.

— Моя! Я выиграла! — кричала Сильвия.

— Нет! Это моя палка!

— Нет же! Моя! Ну, давай ещё раз!

Они хохотали, глядя друг другу в глаза. Потом двинулись дальше.

Дойдя до опушки, услышали голос Изабель.

— До свидания! Рози вам машет!

Они оглянулись. Изабель стояла на берегу, подняв Рози над головой.

Они помахали в ответ.

— Пока-пока!

Габриель на миг коснулся её локтя, и они зашагали дальше по узкой тропе, в лесной мрак.

Едва вошли, как все звуки внезапно стихли.

Деревья тут когда-то высадили ровными прямыми рядами, и они стояли теперь навытяжку. Так же, навытяжку, лежат мертвецы в могилах. Солнечный свет сюда почти не проникал.

Сильвия нахмурилась. В голове роились забытые сказки о Златовласке, о Красной Шапочке, о Белоснежке. Внезапно она принялась рассказывать:

— Когда я была маленькой, мы ездили в лес, Чопвелл-Вуд, за ёлкой. Я всё время плакала. Думала, нас медведи съедят.

— Будет неплохо, если они тут снова появятся, — сказал Габриель.

— Медведи? Здесь?

— Допустим, не медведи. Но, например, волки и уж точно рыси. Они скоро вернутся. И для людей они не опасны.

Сумрак под кронами. Сильвия пыталась представить рысь и волка в просветах между деревьями.

— Было бы здорово, — сказала она.

— Да. Но их надо вернуть не только в лес. Их надо принять, впустить в душу. Бесполезно возвращать в природу диких животных, если мы сами не изменимся.

Дальше шли молча.

Она вдруг ощутила, что она сама — лес.

Внутри неё, прижимаясь к земле, скользнула рысь.

На самом краю сознания взвыл волк.

Она представила, как превращается из Сильвии в зверя.

Как крадётся через этот лес на четырёх лапах в поисках добычи, боясь, что сама станет чьей-то добычей.

Губы невольно сложились так, словно она сейчас зарычит, зашипит, завоет.

Лес внутри неё становился всё темнее, темнее.

Он полнился сказаниями и былями из прошлого, опасениями и надеждами на будущее.

Теперь она — Гретель, а рядом с ней Гензель, и они вот-вот заблудятся.

Она оглянулась.

Откуда они пришли? Смогут ли когда-нибудь найти выход?

Она засмеялась.

Не сходи с ума, велела она себе.

И осеклась.

Нетушки, решила она. Сходи с ума, Сильвия. Можно.

Они свернули на узкую, еле заметную тропинку. Вокруг теснились деревья, под ногами торчали корни, валялись еловые шишки. Она споткнулась. Эти выбоины остались ещё с тех времён, когда сажали лес. Сильвия невольно высматривала среди камней, на неспокойной растревоженной земле, древние скребки и лезвия.

Вышли на поляну: замшелая почва, замшелые камни, куст боярышника с сияющими белыми цветами.

Тёмный пруд с пятнами света и распластанными по поверхности изумрудными водорослями.

Они сели на камни. Вокруг жужжали насекомые. В траве неловко подпрыгивал и корчился крошечный лягушонок.

— Такие места есть по всему лесу, — сказал Габриель. — Но многие о них знать не знают. Старые забытые поляны — остатки пустоши, которая простиралась здесь раньше, до того как высадили деревья.

Будь её разум лесом, чем или кем будут в нём эти поляны? Остатками древних Сильвий?

Габриель достал из рюкзака полую кость. Поднёс к губам. Долгая, сладостная нота. Он играл как дышал.

— Сначала нужно подуть очень осторожно, прочувствовать, как извлекается звук, чтобы добиться правильной вибрации. — Он снова дунул и вдруг прошептал: — Смотри. Белки.

Да, на ветке, совсем невысоко, сидели две белки. А намного выше, на том же дереве, — вороны.

— Знаю-знаю, ты сейчас скажешь, что они пришли на твой зов, — съехидничала она.

— Само собой. Я заиграл, и они тут как тут. Ты свидетель. Кого ещё позовём?

Он снова дунул. А потом ахнул, улыбнулся и кивнул в чащу.

— Вон! — сказал он. — Видишь?

— Кто там?

— Да смотри же!.. Ну всё, ушёл. Ладно, теперь твоя очередь.

Он протянул ей кость, но тут же одумался.

Вытер мундштук о рубашку и снова протянул.

— Не бойся, не укусит, — сказал он.

Она взяла кость.

Какая лёгкая! Чуть толще пальца, чуть длиннее ладони. Три отверстия, чтобы извлекать звуки разной высоты.

Так странно держать в руках этот инструмент. Осмелится ли она поднести его к губам? Чья это кость? Какого зверя? Где и сколько времени она хранилась? Кто ещё держал её в руках, чьи ещё губы её касались? Чем можно от неё заразиться?

— Откуда ты это взял? — спросила она.

— Мы тогда только переехали. Я ходил-бродил, хотел всё исследовать. Нашёл разрушенный фермерский дом — далеко на сопках. Там десятки заброшенных домов. В том доме ещё стояли стулья, на стенах висела пара картин, на кухне допотопная плита. Двери болтались, крыша провалилась. Груды ножей-ложек, кастрюль-сковородок, какие-то светильники. Мусор. Всё уже мхом поросло. Там и нашёл. Кость просто валялась среди мусора. Я сначала не знал, что это такое, позже выяснил. В общем, так: полые кости — это первые музыкальные инструменты. Ими когда-то пользовались шаманы и маги. Может, фермер или его жена были шаманами. Или колдунами. Почему нет?

Она вспомнила об Оливере и Дафне Додд, с которыми познакомилась в клубе. Женщина в старом платье играла на флейте-пикколо. Да, она вполне тянет на волшебницу.

— Любая музыка была колдовством, — сказал Габриель. — Любая песня была заклинанием. Маги играли на полой кости и перевоплощались в зверей и птиц. Сыграй на кости орла — станешь орлом. Сыграй на кости лисы — станешь лисой. Если играть умеючи, можно перейти границу между миром живых и миром мёртвых.

Он посмотрел на полую кость.

— Ты достиг такого умения? — спросила она.

— Нет. Я не знаю, от какого животного эта кость, и ни в кого не превращаюсь. Я играю, но я просто я, Габриель. И я никуда не перемещаюсь. Башка мешает.

— Как?

— Я всё время думаю, анализирую. Не могу перестать, не могу просто отдаться музыке. — Он засмеялся. — Ты, небось, думаешь, я сбрендил. Сбрендил, конечно, но недостаточно. Попробуй ты! Может, у тебя получится отключить голову? Позвать зверей. Может, ты сама станешь зверем! Или попадёшь мир духов.

— Ха!

— Ну же, Сильвия. Играй.

Она приблизила кость ко рту.

— Это безопасно, — сказал он.

— Точно?

Она поднесла кость к губам и снова опустила.

Руки дрожали.

Кость снова у губ. В губах. Она дунула — нежно-нежно.

Никакой музыки. Просто многократно усиленный выдох.

— Ты почувствуешь, когда начнёт получаться, — сказал он. — Пока расслабься и представь себе звук. Это поможет его создать.

Она закрыла глаза. Зажала пальцем одно из отверстий в кости. Потом выдохнула и — да! — почувствовала, как её дыхание можно превратить в музыку.

Она закрыла ещё одну дырочку. И выдохнула сильнее.

Она выбрала этот звук, нашла его и удержала — на секунду, ещё на секунду, ещё…

Голова закружилась, казалось, она куда-то улетает…

Она выдыхала звуки. Кость вибрировала, щекотала губы и язык.

Она опустила кость и открыла глаза.

Габриель улыбался. Сиял.

Она засмеялась в ответ.

— Круто! — сказала она.

— Теперь ты всегда найдёшь свой звук.

Она вытерла губы.

И посмотрела на предмет, который держала в руках.

— Сильвия, сыграй ещё.

Она снова дунула в кость и на этот раз нашла звук быстрее. Нашла способ сделать его чуть громче. Нашла следующий звук, зажав другое отверстие. Потихоньку разобралась, как этими звуками управлять. Она ощущала их разом и внутри себя, и снаружи. Закрыла глаза, расслабилась… Получилась музыка.

— Вон, смотри! — Габриель указывал куда-то сквозь деревья. — Видишь?

Сильвия затаила дыхание.

Олень! И ещё один! Два оленя совсем рядом, головы обращены к ним, уши настороженно вздёрнуты, глаза сияют.

— О-о-о… — Она онемела.

— Это ты позвала их, Сильвия.

— Не выдумывай! Олени просто гуляли по лесу.

— Просто? Гуляли?

Они не сводили глаз с оленей, а те отвернулись и исчезли среди деревьев.

— Прекрасные! — прошептала она.

— Да. Робкие. Пугливые. Дикие.

Он улыбнулся и добавил:

— Похожи на Сильвию.

Они бродили в лесной глуши.

Долго.

— Ты в школу ходишь? — спросила она.

— Ха! Не хожу! Сейчас, по крайней мере. Может, однажды и осчастливлю их.

Они пошли дальше.

— Пока башка мешает, — произнёс он.

Сильвия ждала продолжения.

Они шли не останавливаясь.

— Я умный, — продолжил он.

— Да ну?

— Я не выпендриваюсь. Это правда. Воспитатели и учителя — ещё до школы — твердили: ах-ох, Габриель, какой ты умный, какой талантливый!

— Повезло.

— Думаешь? Они заставили меня рано, раньше времени, сдать переходные экзамены. Я всё сдал. Они хотели, чтобы я перескочил через класс, и я уже собрался, но вдруг понял, что не хочу быть ах-каким-умным. А ещё в старшей школе требовали носить форму. Ну, это не для меня. Я бросил.

— Из-за формы?

— Не только. Мне говорили, что с такими мозгами я могу делать что угодно, стать кем угодно. С такой башкой любые экзамены нипочём, с такой башкой можно освоить все старые мысли, накопленные человечеством, можно поехать в Оксфорд, чтобы на мальчика там посмотрели и сказали: ах-ох, Габриель, какой он умный, какой талантливый! Мы возлагаем на него великие надежды. Он всем покажет! Он будет успешным и богатым. Станет банкиром! Юристом! Политиком!.. Да кому нужны эти завышенные ожидания? Эти ничтожные цели?

— Кем ты хочешь быть?

— Не знаю. Но чтобы не просто думать, но и делать. Чтобы не просто поддерживать мир таким, каким он был всегда, а менять его. Чтобы извлекать музыку из полой кости! Ха-ха!

Он ускорил шаг, продолжая горько смеяться, а потом вдруг остановился. И задрал правый рукав выше локтя.

Она увидела шрамы, кривые шрамы там, где бритва или нож взрезали нежную кожу.

Он поднял рукав на другой руке.

Тоже шрамы.

В глазах у него стояли слёзы.

Он снова опустил рукава.

— Извини, — сказал он. — Я тебя напугал. Не надо было показывать.

— Надо, Габриель. Спасибо, что показал.

Она легонько коснулась его руки.

— Я ведь и тут не уникален, да? — сказал он.

Она вспомнила о детях, с которыми работает мама, об их печальных историях. Вспомнила нескольких одноклассников.

— Так много кто делает, — сказала она.

Он кивнул.

Двинулись дальше.

Тропа теперь шла вверх. Она вывела их на другую поляну — с грудой бесформенных чёрных камней. На них выскоблены дуги, круги, спирали. Встав на колени, они потрогали эти древние изображения. Сильвия закрыла глаза и уплыла в какую-то иную реальность, где не было Габриеля, а сама она стала девушкой, которая присела здесь в далёком прошлом, чтобы процарапать эти картинки. Каким тогда был мир? А жаворонки пели? Неужели олени приходили по зову полой кости? Как общались тогда её ровесники? Бродили вместе по лесу, говорили друг с другом, молчали? Резали себе руки, как Габриель? Изнывали от счастья? Страдали оттого, что молоды?

— Тебе было больно? — тихо спросила Сильвия.

— Ну… да.

Он снова поднял левый рукав, провёл по шрамам кончиком пальца.

Она спросила, можно ли потрогать.

— Конечно, — ответил он.

Она прикоснулась к нему нежно-нежно, а он улыбнулся и опустил рукав.

— Сбрендить можно по-разному, — сказал он. — Так не надо. Неправильно.

Они сели возле камня.

— Меня хотели запихнуть в больницу, — сказал он, помолчав. — Обещали ненадолго: кое-что проверят, оценят, ну и чтобы я оклемался. Я пошёл типа на пробу, познакомиться. Они все были такие милые, добрые. Думаю, всё же я был очень болен и был готов с этим смириться… но потом…

Она ждала. Молчала.

— Потом отец сказал: а давай уедем, всё бросим и уедем?

— И ты оказался здесь?

— Да. И мне здесь лучше, чем в любом другом месте.

— Я рада, — отозвалась она.

Они выпили немного воды и разделили поровну шоколадку, которую Габриель прихватил с собой.

— Я больше никому не рассказывал.

— Спасибо, Габриель.

Они молча сидели у камня.

Солнце роняло на них свет, и они не искали тени. Они вслушивались в тишину, которая полнилась звуками: шелестом ветерка средь листвы, пением птиц, шорохами, их собственным дыханием и биением их сердец.

Сильвия легла на мягкий дёрн. Вот по её руке прополз муравей. А теперь — паучок. Над головой жужжали мухи.

Рядом, совсем близко, росли ромашки. Габриель сорвал несколько цветов и начал плести венок.

Она закрыла глаза. Интересно, если лежать тут достаточно долго и неподвижно, сколько живности на ней соберётся? Превратится ли она в естественный подлесок? Сольётся ли с землёй, на которой лежит? Вырастут ли на ней цветы? Выроют ли звери норы в её теле? Станет ли она частью творения?

Она дышала всё глубже, глубже.

Время шло, текло. Солнце медленно катилось по небу.

— Я могла бы лежать здесь вечно, — вздохнула она. — Просто лежать.

— Я тоже. Но ночью будет очень холодно.

Она улыбнулась. Села.

Словно пробудилась от глубокого сна.

— Думаю, нам пора, — сказал он.

— Куда?

— Куда глаза глядят. — Он рассмеялся. — Дойдём и разберёмся.

Он наклонился, протянул ей руку, помог встать и надел на неё венок.

Венок оказался велик, она просунула туда голову, и цветы легли ей на грудь, точно бусы. Они приятно льнули к коже.

— Красиво, — сказал он.

— Показывай путь, Габриель.

Их снова обступили деревья.

Дошли до обрыва. Габриель показал ей озеро — совсем неподалёку.

— Если нырнуть, увидишь на дне деревню. И железная дорога есть, и школа. Просто на реке построили дамбу. Затопили и долину, и деревню, и теперь даже не догадаться, что там жили люди.

Их плечи соприкоснулись.

— Может, так всё и кончится, — сказал он. — Никаких людей. И это к лучшему.

Он кивнул на ворон, которые кружили над деревьями. Напомнил ей про оленей и белок.

— Им ведь будет лучше без нас, как считаешь?

— Думаешь, людей спасать не стоит? — спросила она.

— Может, и стоит, если люди изменятся. Если перестанут портить всё вокруг.

— Сольются с природой?

— Хотя бы попытаются.

Они шли сквозь звуки и запахи: сквозь пение птиц, сквозь аромат деревьев и трав. Она присела на корточки и прижала ладони к земле — холодной, мягкой и влажной. Потом потёрла ладонями кору дерева. Потом — свои щёки. На коже остались крупицы земли, прохлада воды.

Она ощущала себя единым целым с деревьями, с землёй, с воздухом. Она была не просто Сильвией. Она была ими. А они — ею. Она была лесом, землёй, воздухом. Они породили её, а она — их. Она хотела любить их, а они — её. Почему люди не понимают, что, мучая Землю, мы мучаем самих себя? Вредим самим себе?

У неё словно пелена упала с глаз.

И она увидела красоту так остро, как никогда прежде.

С разума у неё тоже упала пелена.

И в голову ей пришли мысли, которые никогда не приходили прежде.

— Мы такие глупые… — пробормотала она, пытаясь выразить свои мысли словами. — Но вдруг наша глупость — это… что-то типа детской хитрости? Вдруг мы сами себя перехитрили? Мы же любим Землю. В глубине души мы это знаем. Мы не просто здесь находимся. Мы — это Земля. Земля — это мы. Мы любим друг друга.

— Скажи это поджигателям лесов и заодно всем, кто загрязняет воду и воздух. — Габриель вздохнул. — И ещё этим… кто бомбы делает.

— Они тоже не со зла. Их просто плохо воспитали. Они так толком и не повзрослели. И теперь поджигают леса от обиды. И сбрасывают бомбы, потому что не знают, как иначе справиться с отчаянием.

Они пошли дальше. Ей не хотелось думать о сложном, но эти мысли возвращались снова и снова.

— Возможно, мы их не останавливаем, потому что всё идёт как надо, — сказала она.

Он промолчал.

— Потому что подспудно знаем, что ради всего мира с человечеством нужно покончить.

— Убиваем себя ради мира?

— Да!

Она затараторила, позволив этим ужасным мыслям наконец облечься в ужасные слова.

— Мы делаем это всё быстрее и быстрее. Мы бомбим и бомбим. Позволяем миру накаляться, чтобы точно в нём не выжить. Мы знаем, что покончить с человечеством надо быстро, чтобы то, что тут останется, могло начать восстанавливаться.

— То есть мы совершаем самоубийство? — сказал он.

Она задумалась.

— Нет! Не самоубийство. Мы приносим жертву. Жертвуем собой ради мира. Мы саморазрушаемся, чтобы мир воссоздал себя — уже без нас.

— Жесть, — сказал Габриель.

— Жесть, — ответила Сильвия.

И ещё одна мысль внезапно пришла ей в голову. Она даже остановилась. И посмотрела на Габриеля.

— Так ты не просто себя резал? Ты хотел себя убить?

— Да.

Он сказал это быстро и тут же отвернулся.

— Да, — повторил он. — Были моменты, когда я считал, что это лучший выход. Или вообще не видел другого выхода. Мир без меня был бы лучше.

— Ох, Габриель.

Он снова взглянул на неё.

— Я знаю, — сказал он. — Ты думаешь: ох, Габриель, бедный мальчик. Но теперь я в порядке, Сильвия, честно. Я становлюсь сильнее. И смелее.

Он быстро зашагал через лес. Она шла рядом.

Она хотела избавиться от всех этих ужасных мыслей о Габриеле и о саморазрушении, но они не уходили.

Нашли ещё одну полянку. Посидели, поели.

Она думала о мире без Габриеля, без людей.

— Кто будет разглядывать наскальные рисунки? — произнесла она вслух. — Кто увидит оленей и деревья? Кто будет дуть в полые кости?

Как странно, что мир может существовать без людей — без тех, кто способен этим миром любоваться и просто на него смотреть.

Они пошли дальше, и она смотрела на мир во все глаза. Как он прекрасен, как прост и чудесен! Она протянула руку, коснулась коры и листьев. Она слушала мир во все уши: и пение птиц, и вздохи ветра, и шорох травы под ногами.

Она не щурилась, выходя под пятна солнечного света. Она впитывала солнце и всю красоту мира. А мысли скакали. Откуда этот свет, этот цвет, эта красота? Почему мир такой здешний, такой настоящий, такой реальный и при этом такой непостижимый? Как мы посмели причинить ему столько боли? Неужели нас тут однажды не будет? Она вздохнула.

— Габриель, только посмотри… Как красиво.

— Это и придаёт мне сил. Думаю, красота меня и спасла. Только она. Красота мира.

— Ещё бы!

— Как можно даже помыслить о том, чтобы всё это бросить? Как люди на это решаются?

— Может, тут всё же останется горстка людей, — сказала она. — И они начнут заново. Может, у них получится?

— Наделают те же ошибки.

— А вдруг не наделают?

— А вдруг быть человеком — это и значит совершать те же ошибки?

— А вдруг где-то во Вселенной есть существа, которые не совершают ошибок?

— А они точно люди?

— А что значит быть человеком?

Они шли, очарованные и растревоженные своими мыслями, которые метались от пылинок под ногами до звёзд в далёких галактиках.

Они блуждали по лесу и по тайным закоулкам своих душ.

Они двигались сквозь время. Миг за мигом постигали настоящее. Ещё миг — и они уже в будущем. Ещё миг — и они вернулись в прошлое.

Иногда их руки и плечи соприкасались. Кто это с ней? Она никогда раньше таких людей не встречала. Что влечёт её к нему, что заставляет так свободно идти с ним рядом, думать с ним рядом, делиться с ним своими раздумьями? Куда это её заведёт?

Она отвлеклась от идеи самоубийства и жертвы. Сейчас она думала о мальчике, шедшем рядом с ней, о своих друзьях дома, в Ньюкасле: Максин, Микки и Франческе, — друзьях, с которыми танцевала, с которыми стояла у Памятника во время протестов.

— Вовсе не факт, что мир будет разрушен, — сказала она.

— Мы — не разрушители, — сказала она.

— Мы можем всё изменить, — сказала она.

— Кто «мы»? — спросил Габриель.

— Те, кто изменит мир. Странные и страстные. Неравнодушные. Любящие. Юные.

Они шли и шли.

Сильвии хотелось найти другую поляну, где они снова сядут бок о бок на древнем камне и будут длить и длить этот разговор, этот поиск надежды, её семян и корней.

Но нашли они не поляну, а нечто совсем другое. Остановились, замерли.

Он застрял меж ветвей. И чуть покачивался.

— Канюк, — прошептал Габриель.

Крылья птицы были широко распахнуты, словно — уже в смертельной агонии — канюк рвался выпростаться и улететь.

Габриель снял рюкзак. Залез на дерево.

Осторожно высвободил тело птицы, наклонился и протянул Сильвии. Она приняла его обеими руками.

Бережно опустила на землю.

Размах крыльев был огромен — шириной с её разведённые руки.

Хищник. Носитель смерти. Перья, клюв и когти. Мощь, красота и беззащитность.

Канюк отчасти сгнил, отчасти засох.

В груди у него зияла дыра.

Огнестрельная рана.

— Охотники твердят, что идут на кроликов, уток или крыс, — сказал Габриель. — А сами, как завидят что-то прекрасное, недосягаемое для них, убогих, просто не могут этого вынести. Они должны это прекрасное уничтожить.

Широко раскинув руки, она провела ладонями по перьям, костям, плоти, ощутила всё это кожей.

Такой красивый, такой свирепый, такой совершенный.

Из глаз у неё закапали слёзы: никогда прежде она так близко не сталкивалась с беззаботной жестокостью людей.

— Надо его похоронить, — сказала она.

— Зачем? Он скоро распадётся и превратится в землю. Или его съедят. Собственно, вот, смотри: им уже питаются черви и насекомые.

Она разглядела червей и насекомых.

— Да, вижу, канюк своей смертью поддерживает другую жизнь.

— Разрушение и созидание, — сказал Габриель. — Рука об руку. Вместе.

Она погладила мягкие перья, дотронулась до острых, как кремень, когтей и клюва. Она не могла отнять ладоней от этого создания, такого прекрасного даже в смерти.

— Может, тебя-то он и ждал, Сильвия? — сказал Габриель. — Может, вот она, твоя полая кость?

Она растерялась, но всё же необъяснимо поняла, о чём он.

— Давай скажем канюку спасибо за его жизнь, — продолжил Габриель. — И извинимся за тех, кто его убил.

Они встали на колени. Сильвия закрыла глаза и зашептала. Когда она была маленькой, в школе их заставляли молиться богу, в которого она не верила даже тогда, в детстве. Слова той молитвы всегда были для неё бессмысленны. Но слова благодарности и восхищения, которые она шептала сейчас этому существу, казались самой что ни на есть истинной молитвой.

Потом она извинилась перед канюком и перед всеми земными и небесными тварями.

— Прости нас всех, — прошептала она.

— Эх, жаль, я нож не захватил, — сказал Габриель.

Сильвия вытерла слёзы и открыла рюкзачок.

— Зато я захватила.

Она достала нож.

— Нам нужно крыло, — сказал Габриель.

Она недоумённо подняла глаза.

— Там полая кость, — пояснил он.

Она начала отрезать крыло.

А потом она шла через лес с крылом в руке — оно было почти такой же длины, как её рука, такой же ширины, как её плечи.

Огромное, но лёгкое-лёгкое. Казалось, оно состоит почти исключительно из воздуха.

Они молча шли обратно — мимо мертвенно прямых деревьев, мимо полян, мимо наскальных рисунков и сияющего пруда. Вокруг её ноши жужжали мухи, приходилось их отгонять. Крохотные существа переползали с крыла ей на пальцы. Она нежно смахивала их свободной рукой.

На опушке леса остановились.

Так странно было снова увидеть простор, ручей, мост, упавшие тотемные столбы, деревню.

День клонился к вечеру. На западе солнце быстро скатывалось за горизонт. Скоро начнёт темнеть.

— Что теперь с ним делать? — спросила Сильвия.

— Положим к отцу в сарай, — ответил Габриель. — Попробуем завтра отчистить.

Они отнесли крыло к дому Габриеля.

Положили на скамью в сарае.

Заперли сарай.

До этого момента она двигалась как заворожённая, но теперь увидела сад. Точно впервые.

Там росло много овощей.

Там была теплица.

А ещё — небольшая ветряная турбина, лопасти которой так и мелькали.

— Отец поехал за Колином, — сказал Габриель. — Скоро вернётся.

Они стояли, будто не зная, что ещё сказать друг другу напоследок, как расстаться.

— Я расскажу отцу, почему крыло попало в сарай, — сказал он. — Если спросит.

Она молчала, внезапно охваченная прежней привычной, сильной робостью.

Всё это было так ново… этот мальчик, эта птица, это место.

— Я пойду, — пробормотала она.

Но медлила.

За один день она стала каким-то совсем другим человеком, непохожим на Сильвию, которая встала поутру. Новые мысли, новые ощущения, новые токи в её уме и теле.

Этот новый мальчик.

Она вздохнула, снова пробормотала «я пойду» и снова не двинулась с места.

Они смотрели друг на друга.

Золотое закатное солнце сияло в его глазах. Отсвечивало у него в волосах.

Она хотела сказать: «Ты очень красивый, Габриель».

Она хотела, чтобы он сказал: «Ты очень красивая, Сильвия».

Запели вечерние птицы.

Она заметила оленя — совсем рядом, за забором сада.

— Мы ещё увидимся, — пробормотала она. — Завтра.

— Да. До завтра, Сильвия.

— До завтра.

Они с усилием разомкнули взгляды.

Вернувшись домой, она не могла усидеть на месте. Но мама ждала подробностей.

— Да, мама, — ответила Сильвия. — Я чудесно провела время.

— Значит, он тебе нравится?

Сильвия покраснела.

— Да, мам. Мы гуляли в лесу.

Мама улыбнулась.

— Просто бродили, — добавила Сильвия. — Видели оленей и белок. И древние рисунки на камнях.

Как рассказать, что и сама она превратилась в лес? Как рассказать, что она отрезала крыло канюку и собирается смастерить из него флейту? Она ведь даже не знает, что и зачем делает.

— Мы видели тотемные столбы, — сказала она. — И малышку на берегу, она при нас сделала первый шаг.

— Он о себе рассказывал?

— Немного.

— Я так понимаю, что эта семья тут временно. Его отец плотник. Но сейчас они как бы… взяли паузу.

Сильвия почти не слушала. Мысленно она снова шагала с огромным, но невесомым крылом в руке. Ей хотелось шагать и шагать или снова взять нож и начать резать.

— Энтони сам растит мальчиков, — продолжила мама. — Их мать умерла вскоре после рождения Колина.

Сильвия ахнула.

— Он не сказал. Бедный Габриель.

— Бедные они все.

— Откуда ты узнала?

— Я же с его отцом кофе пила.

— Ой, да. Забыла.

— И я немного его порисовала. Видишь?

Она показала карандашные наброски: Энтони сидит в кресле. Энтони в профиль, Энтони анфас.

— Очень похоже вышло, мама.

— Он хороший человек.

— Ага…

Мама отложила эскизы и рассмеялась.

— Где ты витаешь, Сильвия?

Сильвия захлопала глазами.

— Прости. Новостей, конечно, нет?

— О папе? Нет. Скоро будут. С ним всё в порядке, занимается любимым делом.

— Фотографирует ужасы.

— Да. Фотографирует ужасы.

Они уселись с книгами, включив бра. Но Сильвия не могла читать. Слова чернели на ярко-белой странице бессмысленными закорюками.

И опять в руке огромное и невесомое крыло. Под ногами тропа, усыпанная иглами и сучьями. Рядом идёт Габриель. Она видит его лицо, его глаза, поры на его коже. Слышит его голос.

— Дитя, ты в порядке? — окликнула мама.

— Да.

Ей хотелось сказать: Мама, со мной творится что-то странное.

Но как объяснить, что она имеет в виду?

Может, в здешних краях в ней просто проявилась та странность, которая всегда таилась внутри? Может, тут любой становится странным. Или самим собой.

Чего ж ей так неспокойно-то?

Свет за окном померк окончательно.

— Знаешь, я пройдусь, — внезапно сказала она.

— Куда? К Габриелю?

— Нет. Поднимусь на холм, посмотрю на звёзды.

Мама засмеялась.

— Не заблудись.

— Ни за что.

Вверх по залитой звёздным светом тропе — на вершину, к звёздам.

Дозвонилась!

— Я вижу тебя, Максин! — закричала Сильвия.

— Где?

— Я вижу вдали огни города. Ты там!

— Ты напилась, что ли?

— Максин, сегодня такая отличная связь! Я сейчас на холме, тут тьма кромешная. Нет, не такая уж кромешная. Тут звёзды, Максин! Целые галактики! Они танцуют прямо над головой! Вот протяну руку и потрогаю! А ты там, где свет, он мерцает, сияет вон там, на юге. Я машу тебе, Максин! Помаши в ответ.

— Машу, Сильвия, аж двумя руками. Йо-хо-хо! Как погуляли?

— Погуляли?

— У тебя свиданье-то было, дурында?!

Связь пропала.

Трр-трр.

Она взмахнула телефоном. Своей волшебной палочкой.

Звёзды так густо разбросаны по бескрайнему небу, свет их так ярок и ясен. Их так много! Всё новые звёзды проступают меж звёзд, за звёздами. Откуда тут вообще взяться темноте?

Она встала на цыпочки, потянулась… Да она вот-вот до них дотронется, соберёт целую пригоршню — лично для себя. Она открыла рот пошире и глубоко вдохнула: сейчас она проглотит всю галактику!

Вливайтесь в меня, звёзды. Втекайте в меня, галактики. Влетайте в меня, кометы, метеоры и…

— Эй, ты тут?

— О Максин, тут так красиво! Если бы ты…

— Короче, что вы делали? Что он…

Трр-трр. Связь, ну же! Взмах волшебной палочки…

— Может, я и в самом деле зверёныш? Меня так папа называл. Дитя леса. Дитя ночи…

— Кто? Что?

Трр-трр. Связь, ау! Взмах палочки.

— Должны быть другие, Максин.

— Что? Кто?

— Другие во Вселенной ждут нашего зова. И зовут нас. Они, инопланетяне, ловят наши сигналы, а мы ловим их. Сутками напролёт все сканируют небо — ждут сигналов.

— …ты совсем сбрендила…

— Ха-ха-ха! Ну и ладно! Но их там может вовсе не быть. Или они однажды там были, да сплыли. А могут и быть.

— Сильвия, ты расскажешь, в конце-то концов?!

— Да вообще жесть! Тут темноты не существует. И тишины не существует.

— …не существует?

— И, может, я тут смогу быть самой собой. И изменить мир. Здесь место силы.

Трр-трр. Связь то потухнет, то погаснет.

— Влюбилась!

— Что?

— Ты влюбилась. В Габриеля!

— Ха! Максин, я во всё тут влюбилась!

— …чокнулась…

— Ага, чокнулась. Чокнутая Сильвия на холме в ночи… Помаши мне, Максин!

— Что?

— Помаши! Рукой! Встань лицом к северу. Видишь меня? Я здесь, в ночи. Смотрю в сторону Ньюкасла. Вижу зарево над городом. Я тебя вижу! Привет, Максин!

— Ха-ха-ха! Привет, Сильвия, чучело!

— Ты машешь?

Трр-трр. Связь висит на нитке.

— Машешь мне?

— Да! Эге-гей!

— Эге-гей!

— Спок-ночи, чокнутая моя!

— Споки-споки!

Их голоса смолкли. Тишина.

И эти звёзды, и эти галактики, и эта скала под ногами с причудливым узором. И этот воздух — у него есть вкус! — и эта сова — как она ухает! — и этот загадочный узор, и её сердце… о, как бьётся её сердце…

Что значит быть Сильвией, здесь и сейчас, на холме, в ночной тьме? Каково это — познать беды и боль, мёртвых зверей и разрушенную планету и, вопреки всему, томиться непостижимой радостью?

Каково слышать свой собственный крик — внезапный крик жизни, из самого нутра.

В мёртвом существе роились живые. Иные. Там ползали черви. Там извивались личинки. Там бегали жуки. Влажная плоть, липкая слизь на перьях. Страшная вонь.

Они поставили на огонь огромную кастрюлю с водой. Вода закипела.

Сильвия погрузила туда крыло.

И придерживала его палкой, чтоб не всплывало.

Одна минута, две, три, четыре.

Она вынула крыло.

Встряхнула. Дохлые черви, личинки и жуки попадали в воду.

Она принялась отделять перья от плоти: выкручивала их, выдёргивала, крепко зажимая меж пальцев. Потом работала ножом и скребком: резала и скоблила. Наконец перья выпали — такие прекрасные, одинаковые, как на подбор.

Их уложили на стол — сушиться.

Дело происходило в саду, возле дома Габриеля.

Они сидели на простых деревянных стульях у старого стола. Стол стоял на траве.

Габриель напевал какую-то старинную песню — из тех, что пели в тот вечер в клубе.

Из дома вышел отец Габриеля.

Сильвия с ним ещё не знакомилась.

— Это Сильвия, — сказал Габриель.

— Да, я так и предполагал.

Он протянул руку, и она собиралась её пожать, но он засмеялся, внезапно сунул руку в карман и снова засмеялся.

— Я видел, где только что побывала твоя рука, — сказал он. — Так что прости, обойдёмся без формальностей. Но приятно познакомиться. Вижу, сын вовлёк тебя в свой проект. Откуда взяли крыло?

Габриель рассказал, что случилось с канюком. Отец проворчал:

— Всегда найдутся те, кто готов стрелять и мучить. И что вы сейчас затеяли?

Габриель пожал плечами.

— Просто очищаем кости.

Его отец кивнул, словно они занимались совершенно нормальным делом.

Мужчина он был крупный, широкоплечий. В джинсах и старомодной синей рубашке.

Глаза голубые, волосы светлые, как у его мальчиков. На Сильвию он смотрел по-доброму.

— Хорошо, что ты к нам заглянула, — сказал он. — Меня зовут Энтони.

Он взял длинное маховое перо — из тех, что расположены на краю крыла, — довольно закивал и пробормотал:

— Что может быть красивее, а?

Сильвия покачала головой:

— Ничего.

— Он у меня хороший, — сказал Энтони, нежно сжав плечо сына. — Ты ему помогай, но в самую глухомань с ним не ходи. Незачем — если не хочется.

Он скрылся в доме, а они стали работать дальше. Вот большие маховые перья. Вот покровные — поменьше, понежнее. А это крошечные, нижние — мягкие, как пух.

Они вытащили все перья до единого.

На столе лежало крыло без перьев. Мясо, прилегающее к кости, частично сгнило, частично сварилось. В нём каким-то образом выжили несколько червей.

Взяв скребок в правую руку и придерживая крыло левой, Сильвия начала методично соскабливать мясо.

Все её чувства обострились донельзя.

Габриель мурлыкал себе под нос.

А Сильвии в его песне слышался крик канюка.

Мясо отделялось довольно легко.

Она быстро добралась до костей.

Но вот эти остатки мяса уже не соскрести.

Она снова окунула крыло в кипящую воду.

И надавила палкой, чтобы не всплывало.

Одна минута, две минуты, три, четыре.

Остатки мяса отпали, остались в кипящей воде.

Она снова подняла крыло. Снова поскребла. Крыло теперь представляло собой единую связку костей, горячих, бледных, обесцвеченных. От них шёл пар.

Их положили сохнуть на стол рядом с перьями.

— Крыло — это рука, — сказал Габриель. — Точно как у нас. У птиц тоже есть плечо, и, соответственно, это плечевая кость. А вот локтевая…

Ничего себе! Она же это проходила по биологии! С мистером Аткинсоном!

Она протянула руку, коснулась кости.

— Это лучевая. А это локтевая! — Она схватила свою руку, нащупала кость под кожей и плотью. — Кости канюка совсем как у человека.

— Но они полые, — сказал Габриель. — Поэтому птицы лёгкие и могут летать.

— Да.

Она снова дотронулась до костей.

И представила, как хлопают крылья, поднимая птицу в воздух.

Она широко раскинула руки и засмеялась, представив на них перья.

Птичка Сильвия.

Канюк Сильвия.

— Каждая кость — это полая кость, — сказала она. — Каждая кость — музыкальный инструмент.

— Вся птица — музыкальный инструмент, — сказал Габриель.

— Это так красиво! — сказали они вместе.

И засмеялись, глядя друг другу в глаза.

Она вздохнула. И задумалась. Какую же выбрать кость?

— Возьмём локтевую, — решила она. — Вот эту.

Локтевая кость была длиннее плечевой и одной длины с лучевой, только шире.

Сильвия взяла в руку нож. Попыталась отделить локтевую кость от локтевого сустава. Задача сложная, особенно с непривычки. Скребок соскальзывал.

Этак она, чего доброго, сломает, а не отрежет кость. Стоп. Сейчас нельзя напортачить. Нельзя всё испортить. Не для того канюк лишился крыла.

— Погоди, — сказал Габриель. — Попробуем по-другому.

Он метнулся в сарай и принёс оттуда небольшую пилу-ножовку. Почти новую. Тонкую, с острыми стальными зубчиками.

Сильвия взяла пилу.

И принялась пилить — медленно, осторожно.

Она чувствовала, что достаточно чуть нажать — и готово. Но так тоже нельзя. Неправильно.

Она отложила пилу и снова взялась за древний нож.

— Надо сделать, как делали они, — шептала она. — Иначе нет смысла.

Она закрыла глаза. Вдохнула поглубже. Нож точно слился с её рукой. А сама она… Она была сейчас той девочкой, которая мастерила свою флейту пять тысяч лет назад.

Она снова начала пилить локтевую кость возле локтевого сустава.

Рука её двигалась взад-вперёд, и остриё древнего кремнёвого ножа ходило взад-вперёд по поверхности кости.

Она даже дышала медленно, размеренно и не давила на нож — пусть режет сам, он знает, как надо.

Да. Сработало. Камень медленно прорезал кость насквозь.

Она снова вдохнула, расслабилась и снова начала резать, на этот раз около запястья.

Да. Получилось.

Она отделила локтевую кость от крыла.

Кость была слегка изогнута. Чуть длиннее её ладони и чуть толще большого пальца.

Такая сильная. Такая хрупкая.

Она подняла её и увидела небо — свет свободно лился сквозь кость.

Она вздохнула.

Что за странное чувство? Или она внезапно утратила способность чувствовать? Перестала быть Сильвией? Вообще перестала быть? Она тряхнула головой, призывая себя вернуться.

Снова погрузила кость в воду, чтобы кипяток убил любую заразу.

Вытащила.

Положила на стол — остывать и сохнуть.

— Мы сошли с ума, — пробормотала она.

— Да, — сказал Габриель.

Она поднесла кость к губам. Дунула. Никакого звука, разумеется, не вышло.

Они положили рядом ту кость, на которой играл Габриель. Сравнили. Ага, нужен мундштук, и он должен быть скруглён и обточен.

Она вспомнила блокфлейту из своего детства.

Габриель принёс напильник.

Металл? Она покачала головой.

Нашла на земле плоский камень. Он-то и будет её напильником. Она медленно сгладила-скруглила один конец кости.

Снова дунула. Воздух легко прошёл насквозь. Но звука по-прежнему не было.

— Не хватает дырок для пальцев, — сказала она.

Она стиснула нож в ладони, вздохнула, прижала остриё к кости и принялась вращать осторожно… нет, ещё осторожнее, чтобы не расколоть эту хрупкость. Руки, пальцы и разум работали слаженно, будто какое-то необъяснимое чутьё подсказывало ей, что и как делать.

Кончик ножа уже глубоко, не выскочит.

Поворот.

Ещё глубже.

Образовалось отверстие. Она чуть расширила его ножом, зачистила края скребком, отполировала камнем.

Снова погрузила кость в кипяток. Придержала палкой.

И опять забыла, кто она такая и где находится.

Достала.

Дала кости остыть.

Поднесла к губам, дунула.

Ничего. Только звук самого выдоха.

Присмотрелась, вспомнила свою блокфлейту, сравнила с полой костью Габриеля. Представила свистульки, кларнеты, гобои.

— Мундштук должен быть поуже, — прошептала она. — Чтобы воздух сфокусировался, а потом вырвался на свободу.

— Как при свисте, — сказал Габриель.

Он чуть вытянул губы и свистнул.

Оба улыбнулись.

Рядом на дереве пела птица: из её горла, из клюва вырывались звуки.

Они задумались.

Под деревом валялись сучки и веточки.

Она взяла в руки сучок, осмотрела.

Не то.

Другой. Ещё один.

Наконец выбрала, содрала кору и отрезала короткий, не больше сантиметра, кусок.

Снова взяв в руки скребок и камень, она начала обтачивать сучок — чтобы он вошёл в отверстие, через которое вдувается воздух.

Примерила, ещё немного обточила и отшлифовала. Надо с его помощью сузить отверстие в кости и получить настоящий мундштук.

Она ввела сучок в отверстие. Но держаться он там не желал.

— Нужен клей, — сказал Габриель.

— Не клей. Что-то более древнее.

Они задумались.

— Яйцо, — пробормотал он и скрылся в доме.

Принёс яйцо и миску. Разбил яйцо в миску. И Сильвия каким-то образом поняла, что надо делать. Она окунула палец в белок. И размазала белок по поверхности сучка.

Потом снова вставила его в кость и прижала.

Вроде держится.

Они ещё подождали, чтобы белок окончательно высох.

— Разве этому не учат в школе? — проворчал Габриель.

— Да учителя этого сами не знают.

Она бережно держала кость на ладони.

Затем поднесла к губам и дунула.

Сильновато.

Дунула потише.

Получился скорее писк, чем музыка, но всё же подобие ноты.

Она пробовала так и этак, пытаясь найти подход к инструменту.

Вот проклюнулся чуть более мелодичный звук.

Она дунула совсем тихонько. Звук получился еле слышный.

Дуя, она то открывала, то закрывала дырку пальцем.

Звук получался то пониже, то повыше.

Она взялась за нож и провинтила ещё одну дырку для пальца.

Зачистила её скребком и камнем.

Снова дунула. Пальцы то зажимали, то открывали дырки.

У неё получались разные звуки.

Она засмеялась.

И заиграла увереннее.

Да, она начала понимать, как это делается.

Она держала в руках хрупкую флейту, сделанную из кости канюка, флейту, похожую на прародительницу всех флейт не свете. Она дула в полую кость. Хрупкая музыка изливалась из глубин её естества. Музыка прошила насквозь сначала её саму, потом кость птицы, стала сильнее, гуще и заставила вибрировать воздух вокруг них с Габриелем. Музыка слилась с воздухом сада, с воздухом Нортумберленда и устремилась в высокое бескрайнее небо над их головами. Сильвия переступала с ноги на ногу, словно в танце. Она была разом и собой и… музыкой. Она была крылом. Она была полой костью. Она танцевала с Габриелем. Они танцевали в саду под древнюю музыку, а над ними на дереве пела птица.

Девушка пришла той же ночью.

Беззвучно.

Но был запах.

Запах солоноватой земли, дровяного дыма и пота.

Возможно, именно запах Сильвию и разбудил.

Она открыла глаза, повернулась.

Девушка стояла у окна. За ней сияли звёзды.

Волосы длинные, льняные. Одеяние не то из шерсти, не то из шкуры какого-то зверя. Девушка была одного роста с Сильвией.

Лицо бледное. На нём темнели глаза и рот. На шее болтались бусы. На запястьях по браслету.

Их взгляды встретились.

Страшно не было.

Никто из них не отпрянул.

Девушка протянула руку к тумбочке у кровати.

Взяла скребок. Он лёг ей меж пальцев как влитой. Она поднесла его к глазам, а затем начала скрести невидимое. То, что видела только она. Потом взяла нож и стала резать то, что видела только она. Спокойно и методично. Потом она вернула скребок и нож на тумбочку.

Взяла полую кость, рассмотрела, осторожно повертела в пальцах, приготовилась играть: расслабила плечи, точно на глубоком выдохе.

Она поднесла инструмент к губам, снова взглянула на Сильвию.

И заиграла на древней флейте. На полой кости.

Музыки слышно не было.

Её пальцы поднимались и опускались, её щёки и губы двигались в согласии с её бесшумными вдохами и выдохами.

Тишина.

Никаких ночных звуков.

Сильвия не слышала даже своего дыхания.

Тишина поглотила все звуки.

Тишина сама стала звуком — единственным звуком.

Сколько-то времени девушка играла, а затем отняла инструмент от губ. И двумя руками положила обратно на тумбочку.

Раздался глухой стук — кость соприкоснулась с тумбочкой.

Сильвия и девушка переглянулись.

Девушка присела и принялась водить ногтем указательного пальца по полу.

Едва слышный царапающий звук.

Девушка выпрямилась, встала.

В её прощальном долгом взгляде замерцало подобие улыбки.

Она исчезла.

Остались только окно, ночь, звёзды.

Сильвия уснула.

Наутро, вскоре после рассвета, она присела там, где девушка скребла пол.

Царапины.

Сильвия провела по ним указательным пальцем.

В этих изгибах и спиралях ей явственно слышалась музыка.

Она ощущала её каждой клеткой.

Днём Сильвия надела ботинки и куртку и пошла наверх, на холм. Одна.

Телефон она с собой не взяла.

Она стояла на выскобленных на скале древних рисунках и дула в полую кость.

Училась играть, играя.

Рядом пели зяблики. В вышине реяли хищники.

На соседнем холме, среди вереска и папоротника, появилось оленье семейство. Они ненадолго замерли — посмотрели на неё, послушали, а затем побрели дальше спокойно и непринуждённо. Тут был их дом.

Выше тропу пересекла лиса. Она тоже остановилась. Огненно-рыжая, с блестящими глазами. Посмотрела, послушала и скользнула дальше.

Сильвию охватила знакомая боль — боль утраты, страха и тоски, — но она продолжала играть, и боль утраты, страха и тоски растекалась в воздухе вместе с музыкой.

Она играла на полой кости, а колючий влажный ветер играл на ней самой.

Щёки были мокры от сырого воздуха.

Вдалеке безмолвно пролетел самолёт.

Она его заметила, но продолжила спокойно заниматься своим делом.

Её ступни и тело обратились в камень.

Её дыхание и разум растворились в воздухе.

Её музыка была разом и камнем, и воздухом.

Она чуть раскачивалась.

Она исторгала себя наружу вместе с музыкой.

А исторгнув, посмотрела на себя извне и поняла, что, даже если она сейчас уйдёт прочь, другая Сильвия Карр останется на скале и продолжит играть. Продолжит играть…

Казалось, она может превратиться в жаворонка, взмыть в небо, посмотреть вниз, а там, на скале, будет играть Сильвия Карр. Всегда.

Птицы пели и звали…

Воздух и земля пели и звали…

О, как же сладко слиться с землёй, с воздухом, с музыкой.

Как же…

— Сильвия! Сильвия Карр!

Она вздрогнула.

Резко очнулась.

— Сильвия-я-я!

Голос Колина доносился откуда-то издалека.

А-а, вон он — крошечная фигурка ниже на тропе. Несётся сломя голову, вопит её имя, и это имя закручивается вокруг неё смерчем.

Она опустила руку с костью. И стала ждать.

Точно выпрастываешься из сна.

Нет, не из сна. Из чего-то более сильного, глубокого и странного.

— Откуда ты вернулась? — прошептала она себе. — Что, чёрт возьми, с тобой делается?

Мальчик приближался.

Воздух вздрагивал от его криков, земля сотрясалась от его шагов.

Добрался. Остановился.

— Она не знает, где ты! — сказал он. — Зовёт, звонит!

О чём он?

Она онемела.

— Твоя мама! — повторял он.

Слова казались бессмысленными.

— Тебя мама зовёт!

Она спустилась со скалы.

Положила полую кость в карман куртки.

— Пошли скорее! — Колин обернулся, словно собираясь вести её.

— Зачем? — сумела спросить она.

— Что-то случилось. Ты ей нужна.

Он снова оглянулся.

— Сильвия, ты идти-то можешь?

Она заморгала, кивнула и с трудом выговорила:

— Да.

— Хорошо!

Она последовала за ним.

Пока он вёл её вниз, Земля и Вселенная закручивались вокруг неё вихрем.

Мама была возле машины — запихивала чемодан в багажник.

— Где тебя носит?

Сильвия махнула рукой в пустоту.

— Просто. Была наверху.

— Где наверху? Я тебе звонила-звонила… Не слышала, что ли?

Сильвия стояла столбом.

— Сильвия!

— Что — «Сильвия»?

— Кое-что случилось. Мне срочно надо в город.

Сильвия зажмурилась, пытаясь сосредоточиться на происходящем.

— Кое-что? С папой?

— Нет. С одним мальчиком.

— Опять твои мальчики! Ты в отпуске, мама.

— Он сбежал из дома.

— И что? Все дети хотят сбежать из дома.

— Его зовут Малкольм. Ему всего двенадцать лет. Он меня зовёт.

— Что?

— Мне передали, что он ни с кем, кроме меня, говорить не будет.

— Кто передал?

— Его мать.

— Его мать звонит тебе, когда ты в отпуске?

— Сильвия, он сказал, что хочет покончить с собой.

— Значит, ему надо к врачу.

— Он и обратился к врачу. Он хочет меня видеть.

— Ох, мам.

— Ты поедешь?

— Я? Почему?

— Чтобы не быть тут одной.

— А ты надолго?

— Не знаю. На день-два. У него никого нет, Сильвия.

— Мать же есть?

— Ты просто не знакома с его матерью.

Сильвия вздохнула. Её собственная мама всегда жертва, в любой ситуации.

— Значит, остаёшься? — уточнила мама. — И ты тут одна справишься, правда?

— До города всего пятьдесят миль, — сказала Сильвия. — Я всё-таки не во Внешней Монго…

— И семья Габриеля рядом. Я предупредила Энтони. Ещё есть Андреас.

— Да, мама. Всё будет хорошо. Поезжай к своему мальчику. Твоих проблемных мальчиков никто, кроме тебя, не спасёт.

— Да. Тебе не страшно?

— Мам, ну…

— Ладно, дщерь, поняла. Я туплю. И нежничаю.

— Мам. Ты любимая.

— Да?

Сильвия потянулась и поцеловала маму в щёку.

— Да. Ты очень любимая. Езжай осторожно.

— Хорошо. Ты справишься?

— Да, мам.

— Ты точно не боишься?

— Мам!

Мама села в машину, захлопнула дверцу и уехала. Сильвия смотрела, как машина взбирается по извилистой дороге и выезжает из деревни.

Она стояла там, пока мамина машина не скрылась из виду. Колин стоял рядом.

— Ты знаешь этого Малкольма? — спросил он.

— Нет.

— Мы о тебе позаботимся.

— Обо мне не нужно заботиться.

Она нащупала в кармане полую кость.

Вокруг воцарилась тишина.

Она вздрогнула.

Её внезапно охватил страх.

И она пошла качаться на качелях с Габриелем.

Цепи грохотали, скрипели, а они раскачивались взад-вперёд, взад-вперёд.

Молча.

Габриель напевал какую-то народную песенку в ритме качелей.

— Мне мама рассказала про твою маму… — сказала Сильвия.

— Ну да…

— Ужасно.

— Иногда мне кажется, что я её почти не помню. А потом помню. Мы о ней часто говорим. Тогда она с нами.

— Это хорошо.

— Люди обычно не знают, что сказать, — добавил он. — Да что тут скажешь? Она умерла. Давно.

Верно. Сказать было нечего.

Они раскачивались взад-вперёд, взад-вперёд.

— Дурацкая штука, — сказал он. — Долой смерть!

— Да, — подхватила она. — Долой!

Стая скворцов разом вспорхнула и с криками улетела прочь.

Они качались, они улыбались, цепи скрежетали, а их мысли катились дальше.

— Девушка… — начала было Сильвия.

— Девушка?

Она засмеялась. И поняла, что не знает, как рассказать. Она просто качалась и смотрела вперёд, за холмы, в небо.

— Да, — сказала она, — жила-была девушка, вот и всё.

— Так начинаются сказки. Или песни.

Он запел.

Жила-была девушка, вот и всё. Её звали Сильвия Карр. Её занесло в нортумбрийскую глушь, И это был сущий кошмар.

Он раскачался сильнее, и качели поднялись выше, скрипя и скрежеща.

Она познакомилась с олухом, Надышалась там чистым воздухом, А потом нашла птицу, Канюка — не синицу, Взявши полую кость, Чтобы сделать не гвоздь, Чтобы музыке литься…

Он захихикал.

— Называется «Баллада о Сильвии Карр», — пропел он и добавил: — Жизнь всегда можно спеть.

— Пой, — сказала она.

Ростом — крошечная птичка, Силой — вылитый медведь, А умище… а умище… Как… трагедь или комедь…

Он расхохотался.

— Может, вся твоя жизнь — баллада! И вообще жизнь любого человека — баллада. И если подобрать правильные слова и мелодию, люди будут петь её вечно!

Он запел:

Ла-ла-ла, маленькая Сильвия Карр, Ла-ла-ла-ла-ла, великая Сильвия Карр!

Его песня вместе с их хохотом взмыла вверх, как вихрь, над деревней, над холмами и унеслась в безбрежное небо.

Взад-вперёд качались они. Вверх-вниз.

Скрип-скрип. Вжик-вжик.

Да, я сказка, подумала Сильвия. И баллада.

Взад-вперёд, взад-вперёд.

Взад-вперёд, вверх-вниз.

Скрип-скрип. Вжик-вжик.

— Да здравствует жизнь, — пел Габриель. — А смерть — долой, долой, долой!

Ужинала она в тот вечер у Габриеля.

Энтони готовил рагу. Красное месиво — помидоры, лук, свёкла и горох — булькало в чёрном котле, источая чесночный аромат. Вот он насыпал туда перец. Вот поставил в духовку противень с огромными картофелинами.

Запахи еды сшибали с ног.

Колин расставлял на столе тарелки и чашки, раскладывал ножи и вилки, а ноги его словно танцевали под какую-то рок-музыку, которую слышал только он.

За каминной решёткой горел огонь.

Сильвия сидела на диване перед камином. С Габриелем. В руках у него были ручка и блокнот. Он писал, зачёркивал, смотрел в пространство, закрывал глаза, вздыхал, прищёлкивал языком, качал головой, снова строчил, смеялся, снова вздыхал, снова писал, зачёркивал, писал…

— Хочу быть птицей, — сказал он.

— Птицей?

— Ага. Им не нужно сочинять песни, они просто поют. Просто открывают клюв, и из него льётся музыка.

Он вытянул губы. Свистнул.

— Раз и готово!

Он снова засмеялся.

— Хочу я в небо взмыть, как птица, — произнёс он. — Вполне себе начало песни, да?

Из огня с треском вылетели искры. Сильвия их затоптала.

Мама позвонила на местный телефон.

И сообщила, что с Малкольмом вроде обошлось. Он уже намного спокойнее. Конечно, покончить с собой он на самом деле не хотел. Просто сигналил: нужна помощь. Она пока побудет в городе, с ним рядом.

— Кстати, отец звонил, — сказала она.

— Папа? Где он?

— У чёрта на куличках. В Риме! Фотографирует скворцов, жрёт спагетти и снова намылился в Сирию.

— В Сирию?

— Дурак.

— Ох, мам…

— Не умнее Малкольма и… остальных. Как у тебя дела?

— Очень хорошо. Энтони готовит рагу.

— Чудесно. Передай-ка ему трубку.

— Кому? Энтони?

— Да. На пару слов.

Она окликнула Энтони, отдала ему трубку.

Энтони сразу заулыбался.

— Да-да, она в порядке. Глупости, Эстелла. Ты бы моих тоже приютила.

Он тихонько рассмеялся, сказал «до встречи» и вернул трубку Сильвии.

Голос у мамы помягчел.

— Может, останешься сегодня у Энтони? — предложила она.

— Может, и останусь, — сказала Сильвия, но знала, что не останется.

Ей и дома хорошо.

— Не волнуйся, мам, — сказала она. — И о папе не тревожься.

— Ладно. Не буду.

— Я тебя люблю.

— А я тебя. Спи спокойно, дитя.

— Договорились. Спок-ночи.

Она снова села на диван. Габриель всё строчил в блокноте.

Остановился, пропел себе под нос.

Она пыталась разобрать слова. Но не могла.

Он ей улыбнулся.

— Сложится, — пробормотал он.

Потом он куда-то ушёл, а вернулся с фотографией.

— Это она, — сказал он.

Темноволосая женщина в джинсах и клетчатой рубашке смеялась, прикрывая глаза от солнца.

— Красивая, — сказала Сильвия.

— Была, да. И останется. Её звали Ребекка.

— Ты на неё похож.

— Ага. Похож.

Он вздохнул.

— Вот и всё, — сказал он.

Он отложил фотографию.

На диване уютно, от камина идёт тепло. Он сидел совсем близко. Их бёдра и плечи соприкасались.

Им дышалось легко и свободно.

Он напевал. Её мысли блуждали. Но непременно возвращались к той девушке, к её нереальной реальности.

— Налетай! — сказал Энтони.

Они уселись за стол.

Сама себе удивляясь, Сильвия с жадностью умяла две порции рагу и две огромные картошки, словно впрок, словно готовилась к путешествию или подвигу. Ей налили белого вина. На сладкое ели вкусный лимонный пирог.

Энтони спросил, останется ли она ночевать.

Она покачала головой:

— Спасибо, но я домой. Не волнуйтесь.

— Уверена?

— Да я же тут, совсем рядом.

— Ну, смотри сама. Вообще, деревня у нас тихая, бояться нечего.

Она надела куртку и пожелала всем спокойной ночи.

Габриель пошёл её провожать.

Они вместе смотрели на восходящую луну.

И твердили, что луна очень красива.

— Жила-была девушка Сильвия Карр, — тихо пропел Габриель. — И странный парень, с которым она качалась на качелях, сказал, что она красивая.

— Так и сказал? — спросила она.

Он улыбнулся, и в его глазах блеснула луна.

— Так и сказал. Он даже сказал: очень красивая.

Она вздохнула. Но глаз поднять не могла.

Не сейчас, сказала она себе.

Подошли к её дому.

— Замечательный был день, — сказала она.

— Это точно.

— Спокойной ночи, Габриель.

Он вздохнул. Разочарованно?

— Спокойной ночи, Сильвия, — сказал он. — Если что, зови. Мы тут близко.

— Спокойной ночи.

Он ушёл. Его светлые волосы сияли под луной.

Она вошла в маленький тёмный домик. Одна.

Поднялась в спальню, не раздеваясь.

Включила свет. Занавески были раздвинуты.

Окно состояло из чёрных прямоугольников, где отражалась она сама вместе с комнатой.

Она выключила свет, и отражения исчезли.

Она прижала ладони к стеклу и всмотрелась в ночь.

Там были луна и бессчётные звёзды.

Там был Ньюкасл — тусклое зарево на юге.

Она представила маму в центре этого зарева.

А где, интересно, Рим?

Ещё южнее?

Сколько придётся ей топать, чтобы увидеть сияющий на горизонте Рим?

И будет ли папа всё ещё там, в сияющем Риме?

Она села на край кровати, в эпицентре северной тьмы, в эпицентре северной тишины.

И поняла: она ждёт ту девушку.

Именно поэтому она вернулась домой. Поэтому осталась одна.

Она закрыла глаза.

— Приходи, — прошептала она.

И открыла глаза.

Ничего не изменилось.

Она взяла полую кость и заиграла. Тихо-тихо.

Внезапно раздался смех, а снаружи донёсся надтреснутый крик совы.

— Приходи же. Пожалуйста.

Опять смех, а потом тишина. Ничего и никого.

Она снова заиграла. Музыка лилась из полой кости, облетала комнату и возвращалась к ней через уши.

Её собственная музыка искала её, звала.

Она шептала:

— Приходи, пожалуйста.

Дважды, трижды, четырежды слова слетали с её губ и облетали комнату.

Они возвращались, и она повторяла их снова.

— Ну же! Приходи, приходи, приходи.

Её собственные слова возвращались и шептали ей на ухо.

Её собственные слова искали её, звали.

Приходи. Приходи сейчас.

Я тебя жду, Сильвия.

За спиной захлопнулась входная дверь, защёлкнулась калитка.

На ней были купленные мамой ботинки, куртка.

В карманах — скребок, нож, полая кость.

Все огни в окнах уже погасли.

На улице тишина, только звук её шагов в тяжёлых ботинках.

Возле дома Габриеля она помедлила.

Он пел.

Жила-была девушка, вот и всё…

На мгновение она представила, как её обнимают его руки, как касаются её губ его губы. Так уже было — с другими мальчиками. Но этот другой, особенный. Она тряхнула головой и сказала себе: Ещё не время. Не сейчас.

Может, потом, после.

Она нахмурилась. «После» — это когда? Что она имеет в виду?

Она пошла дальше. Миновала клуб, облезлую телефонную будку, болтающегося на одном гвозде Христа. Вот и тотемные столбы. Резьба на них сейчас кажется глубже, чернее — по контрасту с поверхностями, освещёнными луной.

А мир такой серебристый, призрачный.

На мосту она внезапно вздрогнула и замерла. Ручей бурлил под ней, пенился в своём каменном ложе. Она же вовсе никуда не собиралась! А потом вышла из дому и отправилась — куда? Может, её и в самом деле кто-то ведёт? Кто-то ею руководит? Зовёт?

Я тебя жду, Сильвия.

Она подошла к опушке леса и остановилась. Тропа, прямая как стрела, убегала в чащу. Лучи лунного света пронизывали кроны и, достигнув земли, ложились на неё причудливым узором.

— Глупая Сильвия. — Она сказала это шёпотом, потому что снова вспомнила о Белоснежке, Златовласке и о Гензеле с Гретель.

Она вспомнила о волках и медведях. Вспомнила, как в детстве плакала от страха в Чопвелл-Вуд, когда они ездили за ёлкой.

Глупая Сильвия.

Тут нет никаких опасностей. Это не Внешняя Монголия. Это нежный английский север, в паре часов езды от дома. Это Нортумберленд.

Сама она — Сильвия Карр, ей пятнадцать лет, она самая обычная девочка, смелая, застенчивая, независимая, современная. Она — девушка.

Она вынула из кармана полую кость и тихонько дунула.

Из-за спины вылетела сова — большое бледное существо — и, бесшумно хлопая крыльями, пролетела над её головой в лес. Сова летела прямо над тропой то под лучами луны, то в тени деревьев. Из тени к свету. Сильвия смотрела, как она постепенно исчезает вдали.

Лес стоял густой, неподвижный, прекрасный.

Он её ждал.

Смелее, Сильвия, сказала она себе.

Она тихонько дунула в полую кость. Получилась музыка.

Потом она вдохнула поглубже и вошла в лес.

Она шагала по тропе из тени к свету и вдруг вспомнила себя маленькой девочкой — дома, в Ньюкасле. Они были на кухне втроём: Сильвия, мама и папа. Она устроилась между ними на диване. На коленях у неё лежала мягкая игрушка — тигрица Белинда. Родители, как это принято у родителей, рассказывали, как она появилась на свет.

Мама засмеялась.

— Они заглянули внутрь, Сильвия.

— А я жила внутри тебя?

— Да, вот тут. — Мама погладила свой живот. — Они стали тебя искать, шарить.

Сильвия захихикала.

— Там же темно!

Папа тоже засмеялся.

— Конечно, темно! Но прекрасная медсестра зажгла фонарик, и мы все принялись тебя искать.

— И нашли?

— Нас предупредили, что ты очень крошечная.

— Крошечная? Как Белинда?

— Намного меньше, чем Белинда. Крошечная, как… ноготок.

— Или даже меньше, — сказала мама. — Как жучок.

Сильвия хихикнула. Жучок! Крохотный жучок Сильвия.

— Ещё они сказали, — добавил папа, — что мы тебя непременно узнаем, потому что ты будешь помигивать.

— Помигивать?

— Да! — подтвердила мама. — Как яркая звёздочка в небе.

— Или как крошечный космический корабль, — сказал папа, — который возвращается на Землю из дальней дали.

— Помигивать будет твоё сердечко, — объяснила мама. — Сердце бьётся и мигает.

Сильвия ахнула.

— И вы меня нашли?

— Да-да, конечно! — сказала мама. — Искали-искали и нашли. Ты была живая — там, внутри. Твоё сердечко билось и помигивало. Наш жучок рос, рос и превратился в прекрасную девочку.

Все трое молчали, ошеломлённые величием жизни.

И сели ещё теснее. Сильвия крепко прижала к себе Белинду.

— Мне было страшно там, внутри? — спросила Сильвия.

— Ну что ты, доченька, — сказала мама. — Внутри меня было самое безопасное место на свете. Мы нашли тебя в темноте и знали, что ты родишься.

— И вырастешь, — добавил папа. — Так всё и случилось. У нас растёт чудо-девочка, растёт как на дрожжах.

Они засмеялись. Все вместе.

— Я стану ещё больше! — сказала Сильвия. — Стану большая, как… лошадь. Большая, как… дом.

— Как дом? — Папа улыбнулся.

— Да. И тогда мама, папа и Белинда смогут во мне жить!

— Отличная идея! — сказала мама.

— И это будет самое безопасное место на свете!

Воспоминания детства… Сильвия вздохнула, но шагу не сбавила. Над ней темнели кроны деревьев. В лунных лучах мелькали летучие мыши. Где-то ухала сова. Кто-то шуршал в кустах и траве. И лай… И отдалённый вой.

И глухой гул самолёта. И её шаги по земле. И её дыхание, вдох-выдох, вдох-выдох. И воспоминание о родителях, о том, как они сидели втроём, тесно прижавшись друг к другу. Их дыхание, их шёпот, их голоса — они её утешают, хвалят, говорят, какая она замечательная и какой замечательной она будет всегда. Она, Сильвия Карр, превращается из девочки в девушку, в молодую женщину, её кости и мышцы становятся сильнее, она меняется, умнеет, познаёт новое. Сильвия Карр свободно перемещается по своему городу, свободно ступает по прекрасной земле. А внутри Сильвии Карр расцветает песня обо всём сущем, о творении жизни.

Она поднесла к губам полую кость и тихонько дунула.

Звук как выдох. Как птичий посвист.

Звук очень древний, очень новый.

Она дунула ещё раз. И услышала рядом шорохи, потому что к ней шли звери.

Она снова положила кость в карман и двинулась дальше.

Она шла через лес и слышала голос Габриеля — словно он пел ей, словно его слова были её шагами, словно его мелодия прокладывала ей путь. Она двигалась вперёд в ритме его песни.

Жила-была девушка, и её звали Сильвия Карр.

А потом она почувствовала, что её взяли за руку.

Чьи-то пальцы сомкнулись вокруг её пальцев, нежно сжали, нежно потянули за собой.

Пойдём со мной, Сильвия Карр.

Сильвия Карр, я тебя жду.

И она пошла в самую чащу.

Кто здесь с ней? Та девушка? Или кто-то другой?

Не разглядеть.

Она дрожала, но не боялась.

Рука держала её крепко, вела всё дальше.

Они сошли с тропы и зашагали между могучими стволами.

Земля была неровной. Сильвия задевала плечами деревья. Ныряла под ветки. Оказывалась то в тени, то под луной. В какой-то момент чужие пальцы сжались сильнее, потянули её назад, остановили. Она замерла. Но кто-то неподалёку продолжал двигаться. Сильвия слышала шаги. Увидела огромный тёмный силуэт. Услышала сопение. Зверь прошёл мимо. Пальцы, державшие её, расслабилась. Они двинулись дальше. Возник порыв повернуть назад, в деревню.

Она этому порыву не поддалась. Она должна идти дальше. Потому что она Сильвия Карр. Это её история, её песня.

Ты же храбрая, сказала она себе. Значит, иди вот так — сквозь лес, сквозь ночь.

Что-то ждёт её впереди, совсем недалеко. Что-то ждёт её с совсем недавних времён, каких-то пять тысяч лет.

Они двигались дальше, синхронно, шаг за шагом.

Земля пружинила под ногами, но стала ровнее, мягче — именно здесь лес был не природный, а высаженный. Промежутки между деревьями увеличились, и над ними виднелось небо. Там сияла полная луна.

Теперь они двигались вверх, всё ускоряя шаг. Её руку держали тёплые сильные пальцы.

Добрались до вершины холма. В лунном свете Сильвия увидела тёмную скалу с узорами — теми самыми, которые она представляла на собственной коже, которые знала не глядя. Скала, казалось, мерцала.

Деревья вокруг изменились. Густые заросли хвойных исчезли вовсе. Деревья росли группами, разной формы. А вот тянет могучие ветви к небу огромный дуб.

Её проводником всё-таки оказалась та девушка. Вот она — уже отпустила её руку и просто стоит рядом. Она настоящая? Из плоти и крови? Она освещена лунным светом, как всё вокруг. И остаётся во мраке, как всё вокруг.

И снова порыв: броситься наутёк, убежать, отринуть происходящее…

И снова Сильвия заглушила в себе этот порыв.

Спокойно, велела она себе. Смелее.

Она глубоко вдохнула. Распахнула глаза, распахнула разум.

Она не сопротивлялась.

Она открыта всему, что с ней происходит.

Она повернулась к девушке, и та стала более реальной — под взглядом Сильвии, при свете луны.

Девушка позволила себя рассмотреть. Она тоже распахнула себя миру. Ей было столько же лет, сколько Сильвии. Она была такого же роста, как Сильвия. Её лицо сияло, глаза блестели. На ней было бледное рубище, бусы из чего-то похожего на морские ракушки и такие же браслеты. Ноги босые.

Сильвия смотрела на девушку, та — на неё.

Девушка стояла, спокойная и сильная, как сама Сильвия.

Сильвия присмотрелась. Одевшись иначе, эта девушка могла быть её одноклассницей. Могла стоять в пикетах у Памятника. Очень древняя, очень юная.

— Меня зовут Сильвия, — сказала Сильвия.

Лицо девушки чуть дрогнуло, смягчилось, на нём появилась тень улыбки.

Снова появились запахи: пот, солоноватая земля, дровяной дым.

Теперь к ним добавилось дыхание девушки.

Не сводя с неё глаз, Сильвия сказала:

— Мне пятнадцать лет.

Чёрт, ну разве эта девушка способна понять про возраст?

— Я такая, как ты, — сказала Сильвия.

Девушка смотрела ей в глаза.

— Меня зовут Сильвия Карр, — сказала Сильвия. — А тебя?

Девушка достала из складок своего рубища кремнёвый нож. И показала Сильвии. Присев у скалы, она провела по ней кончиком ножа — изобразила спираль и соединила её со спиралью, которая уже была там вырезана. Она водила остриём снова и снова — на скале появилась бороздка. Девушка взглянула на Сильвию. В её глазах сияла луна. Сильвия нахмурилась, но потом поняла. Она достала из кармана куртки собственный нож, тот, что подарил Андреас, тот, которым она порезала палец. Сильвия посмотрела на знаки, изгибы, завитки и спирали. И присела рядом с девушкой. При ярком свете луны она провела по скале кончиком ножа — изобразила маленькую, меньше её ладони, спираль и тоже соединила её со спиралью, которая была вырезана там раньше. Она не давила. Кремнёвый нож был твёрже скалы, он легко оставлял в ней борозду. Лунный свет падал сбоку, лишь подчёркивая черноту этой новой борозды. Она снова провела остриём ножа, надавив немного сильнее, сделав бороздку чуть глубже, как у девушки. Та наблюдала. Затем она показала Сильвии круглый камень, который лежал рядом на траве, и взяла его в правую руку. Левой она удерживала лезвие ножа в бороздке. Она постучала камнем по ножу, как молотком, и нож двинулся вперёд, углубляя бороздку. Она повторяла движение снова и снова. Спираль становилась глубже, чётче, чернее под лунным светом.

Сильвия уже сообразила, что к чему. Девушка протянула ей круглый камень. Он был чуть больше кулака и легко умещался у Сильвии на ладони. Она его сжала.

И осторожно постучала камнем по ножу сверху. Нож двинулся вперёд по спиральной бороздке. Девушка кивнула. Всё правильно, Сильвия.

Девушка подняла с травы ещё один такой камень.

Они трудились слаженно, работали кремнёвыми ножами и каменными молотками — стучали, царапали. Вновь и вновь, вновь и вновь их руки закручивали на скале спирали. Сильвия отрешилась от всего вокруг — так уже было однажды, когда она извлекала кость из птицы. Она слилась с собственной рукой, с ножом и камнем, с их движением, оставлявшим отметины на скале. Она стала единым целым с девушкой, они обе погрузилась в общее дело.

Сколько времени они там провели, закручивая спирали? Часы? Годы?

В какой-то момент, отложив каменные молотки, они взялись за более тонкую работу: стали зачищать откосы спиралей.

Наконец узоры были готовы.

Напоследок девушки соединили свои спирали дугами.

И, отойдя на несколько шагов, осмотрели результат своего труда.

Сильвия улыбнулась. Девушка улыбнулась.

Они были рядом, что-то свело их на этой скале.

Девушка убрала нож. Сильвия сунула свой нож в чехол и спрятала в карман.

Они положили на траву каменные молотки.

Девушка повернулась и взяла Сильвию за руки. За обе руки сразу.

Они стояли, держась за руки, возле скалы, покрытой древними рисунками, улыбались друг другу и чувствовали, что их обеих переполняет нежность, могучая нежность.

Сильвия обняла девушку, девушка обняла Сильвию, и каждая ощущала, как дышит другая и как бьётся у неё в груди сердце.

Всей недюжинной силой своего сердца, всей недюжинной силой своего разума Сильвия Карр ощутила в себе мощь, о которой прежде не ведала. Когда они с девушкой разомкнули объятия, она увидела мерцание огней ниже на склонах. Услышала детский смех. Услышала голоса взрослых — они вольно разносились в чистом воздухе. Под лунным светом она разглядела фигуры людей. Их хижины. Казалось, она заглянула в самую глухую тьму, в самые неизведанные глубины собственного сознания.

Девушка протянула руку и вынула у Сильвии из кармана полую кость. Она поднесла кость к губам, посмотрела в глаза Сильвии и заиграла.

Сколько минут она играла? Сколько тысяч лет? Музыка исторгалась из её тела, из птичьей кости, из всех прошлых веков и разливалась в напоённом луной воздухе Нортумбрии, напитывала тело, ум и душу Сильвии Карр.

Сильвия превратилась в эту музыку, она не могла двигаться и не могла говорить. Наконец она прошептала:

— Я — это ты. — А потом засмеялась и тихонько добавила: — Ты — это я.

Она взглянула вниз и вдаль — туда, откуда пришла.

Всё там было по-новому, всё изменилось.

И она подумала: Как же мне вернуться?

Девушка коснулась её щеки.

Сильвия упала и провалилась в сон.

Она лежала у скалы под большим деревом, раскинув руки — как канюк, как тотемные столбы, как распятие с висящим на одном гвозде Христом. Рядом, освещённая луной, спокойно сидела девушка в рубище, с бусами из морских ракушек.

Я сплю? Или умерла?

Она изменилась — как тотемные столбы, как канюк. Её плоть и кости начали обращаться в землю, в прах. По ней ползали пауки и жуки. По ней скользили черви. Ею питались личинки. Из земли под ней сочилась влага. Сверху на неё оседала роса. Земля забирала её к себе. На неё падали капли дождя. Её обдувал ветер.

На смену ему приходили бури и смерчи, ливни и снег, мороз и лёд. Их сменяли яркое солнце и палящий зной. А земля вращалась и вращалась, а время шло и шло.

Девушка растворилась в воздухе, но рядом появлялись другие девушки, другие люди — кто-то шёл мимо, кто-то оставался с ней, а сама она покрывалась лишайниками, цветами, мхом и папоротниками.

Над ней жужжали пчёлы.

По ней ползали гадюки.

Кролики рыли в ней норы поменьше.

А барсуки — побольше.

Из неё росли кусты и деревья, на их ветвях птицы вили гнёзда. И пели над ней. И все они кормились ею, питались ею, и стала она не только землёй, но и всем миром.

Медведи и волки, олени и лисы ступали по ней. Дети срывали ягоды с кустов, которые росли на ней. Мальчишка украл яйцо из гнезда коноплянки прямо над ней. Женщина просидела много часов на её узорчатых камнях, оплакивая умершего ребёнка. Влюблённые лежали на ней, любили друг друга и шептали, что будут любить друг друга вечно. Двое мужчин дрались на ножах, потом один из них упал и пополз прочь, и кровь вытекла из него до последней капли и впиталась в неё. Поблизости были поля сражений, и оттуда неслись вопли и стоны. Потом в тишине слышались крики кукушек и сов, песни жаворонков, собачий лай и детский смех. А земля вращалась и вращалась, а время шло и шло. Солнце всходило и заходило. Луна то росла, то убывала. Огромные галактики кружили и танцевали по бескрайнему небу.

Пришли люди с ковшами и машинами и взрыли землю, и лес поднялся вокруг неё — ровные прямые деревья с толстыми стволами и тёмными ветками. Иногда в чистом воздухе над деревьями с рёвом пролетал самолёт. Однажды в тихий солнечный день над ней парил канюк, и раздался треск, и канюк стал падать, хлопая крыльями, пытаясь улететь от внезапной боли. Он упал и повис на дереве рядом с ней.

А потом пришли девушка и юноша. Они долго бродили меж деревьев, беседуя о созидании и разрушении, и обнаружили среди ветвей полуразрушенное пернатое чудо, и извлекли из него полую кость, а из кости — музыку, которая раздвигает пространство и время.

— Сильвия! Сильвия Карр!

Голос высокий, тонкий… Доносится издалека, но аж звенит в утреннем воздухе.

— Сильвия-я-я-я!

Она его на самом деле слышит? Или это сон?

Гораздо яснее звучат голоса птиц — они несутся из леса, с просек, с опушек. Трели малиновок и дроздов, крики ворон и воронов, щебет крапивников и зябликов. В небесной выси заливаются жаворонки, кружат канюки. В их прекрасных телах, в их полых костях рождается музыка. Через узкое птичье горло и острый разверстый клюв она исторгается наружу. Поёт воздух, поёт земля, поёт время, празднуя конец ночи и возвращение солнца. А вот и оно — огромный огненно-жёлтый шар вдали над холмами, над деревьями, над озером. Мир пошёл на новый поворот.

Музыка снова закружилась в солнечном свете, взметнулась вихрем вокруг Сильвии Карр, прошла по закоулкам её ушей, пропитала растущее тело, заполонила мятущийся разум, расплескалась в тоскующей душе.

И вырвала её из объятий сна и смерти.

Она открыла глаза.

Небо безмятежно голубое.

Земля нежная и тёплая.

Она постепенно просыпалась.

Где она? Кто она? Она родилась заново?

Что за радость плещется внутри? Это радость рождения?

Она открыла рот, и её песнь, её собственная бессловесная музыка выпорхнула, поднялась в воздух и заняла своё место в птичьем хоре.

Она ощущала своё тело, кости, плоть.

Она нежно коснулась своей щеки.

Провела ладонью по волосам.

Посмотрела на себя.

Так. Она лежит на траве.

На ней ботинки, джинсы и непромокаемая куртка.

Она встала. И опустилась на колени перед скалой. Там рос белый лишайник. На древних знаках, в их стёртых погодой и временем бороздках зеленел мох. Сильвия провела пальцем по спиралям, которые они с девушкой оставили на камне, по дуге, которая связала одну спираль с другой и со всеми остальными. Которая соединила всё воедино.

Она улыбнулась.

У скалы лежал камень. Каменный молоток, почти утопший в траве. Он порос мхом.

Она подняла его, оторвала клочья мха. И увидела следы ударов о другие древние орудия. Она вернула его на траву, а рядом положила нож, скребок и полую кость.

Посмотрела на них и осталась довольна.

— Я Сильвия Карр. — Её шёпот растворился в воздухе.

И она улыбнулась, радуясь, что она — Сильвия Карр.

Время шло, и свет вокруг неё разгорался.

— Сильвия! Сильвия Карр!

Тот самый тонкий голос. Пока далеко.

— Сильвия-я-я-я!

Она представила, как он спешит меж деревьев, как попадает из тени в свет, из света в тень, как его маленькое тело перемещается в этом огромном древнем месте.

— Я здесь, — тихо откликнулась она. — Ищи меня. И скоро найдёшь.

— Сильвия-я-я-я!

Да, она Сильвия, но одновременно она — девушка с бусами из морских ракушек, девушка, которая привела её в лес, девушка, которая стояла на коленях рядом с ней под луной и выбивала спирали в скале.

Как странно и как удивительно быть собой — разом и прежней, и новой.

— Привет, Сильвия.

Голос совсем рядом.

Она обернулась. Вот он, её юный светловолосый друг Колин, спокойно сидит на траве у скалы.

Он снова произнёс «привет».

Она попыталась заговорить, но звуки не выходили изо рта, не складывались в слова.

— Колин, — произнесла она наконец. — Ты давно тут сидишь?

Он засмеялся.

— Целую вечность, — сказал он. — Пошли домой?

— Я к тебе стучал-стучал. Даже гальку в окна бросал.

— Гальку?

— Да. Такие мелкие камешки.

Они возвращались через лес.

Сильвия всё ещё находилась меж сном и явью.

— Завтракать пора, — сказал Колин.

— Завтракать?

Он фыркнул.

— Да, Сильвия. Завтракать.

Её ноги двигались медленно. И заплетались. Она переставляла их осторожно, бережно. Как ребёнок, который учится ходить. Снова учится ходить.

Она облизнула губы, пошевелила языком и проговорила:

— Я п-п-просто пошла п-п-прогуляться.

Похоже, она снова учится говорить.

Похоже, она снова учится жить.

Она шла прочь из леса, над бурным ручьём, мимо упавших тотемных столбов, мимо болтающегося Христа.

Энтони и Габриель ждали у своего дома. В лучах рассветного солнца.

— Получите-распишитесь! — сказал Колин.

— Небось, с жаворонками встала? — спросил Энтони.

Она нахмурилась. При чём тут жаворонки?

— П-пошла п-п-побродить, — тихо ответила она.

— Ну, заходи, поешь.

Габриель взял её за локоть и повёл в кухню.

На столе хлопья и фрукты. Энтони заварил чай и кофе.

— Она была недалеко. — Колин засмеялся. — Я снова нашёл заблудшую овечку!

Сильвия ела жадно, словно после долгого пути, словно растратила все силы.

Она жевала тосты — кусок за куском.

Пила сладкий чай — кружку за кружкой.

Слова стали даваться ей легче.

Разум прояснился.

— Наверное, я заснула, — сказала она. — Там было очень уютно.

По её джинсам полз паучок. Она подставила руку, и паучок переполз на тыльную сторону ладони.

Она заметила у себя на коже ссадины и царапины. Подушечки пальцев распухли и болели.

— Там было красиво, — сказала она.

Габриель не сводил с неё глаз.

Она выпила ещё чая.

Какая-то её часть осталась в лесу, у скалы, с девушкой.

В далёком прошлом.

Возможно, она осталась там навсегда.

Она выхлебала последнюю кружку до дна.

Пока она была не готова ни с кем общаться.

— Я пойду домой, — сказала она.

— Уже? — удивился Энтони.

— Да. Простите.

— Можно я с тобой? — спросил Габриель.

Они шли по узкой дороге к её дому.

— Я бродила всю ночь, — сказала она.

— Ну… я так и знал.

— Да?

— Вчера вечером, перед сном, я подумал, что ты исчезла. Ушла.

— Куда ушла?

— Не знаю. Может, в Ньюкасл.

— Отсюда? Ночью?

Он рассмеялся.

— Мне даже показалось, что тебя здесь вообще не было, что ты мне примерещилась.

— Я тут, Габриель. Вполне настоящая. — Она похлопала себя по рукам, по щекам. — Видишь? Хочешь проверить? Потрогай.

Он коснулся указательным пальцем её плеча.

— Живая, как жизнь, — сказал он.

— Ага, живая, как жизнь.

Деревня потихоньку просыпалась. Мимо проехала машина — и вот эта машина уже точка на дороге, взбирается на холм.

— Ты путешествовала к духам? — спросил он.

Она вынула из кармана тяжёлый камень.

— Я его нашла. Обычная вещь. Духи ни при чём.

Она отодрала от камня клочок мха.

— Там была девушка, — сказала она.

— Ах, снова жила-была девушка. И её звали Сильвия Карр?

— Да. Нет.

— Самый таинственный ответ. Да нет. Нет да.

Она улыбнулась.

— Я расскажу тебе, Габриель, — тихо сказала она. — Но не сейчас.

— С тобой всё в порядке?

— Кажется, я там умерла.

Она сама удивилась, что произносит это вслух. И засмеялась.

— Что за чушь! — сказала она. — Я же не могла умереть. Да?

— Не могла… Вообще, я не знаю, Сильвия.

— А что значит умереть?

— Не знаю, — повторил он.

И засмеялся. И она засмеялась вместе с ним.

— А хоть кто-нибудь хоть что-нибудь знает, Габриель?

— Не я.

— И не я.

У дома Андреаса они увидели, как он выходит на крыльцо, спускается в сад, ставит на стол поднос с чашкой, садится.

Он им помахал.

Сильвия и Габриель поздоровались, открыли калитку. Сильвия протянула Андреасу камень.

— Я нашла это. В лесу.

Он взял камень дрожащими руками, осмотрел.

— У тебя зоркий глаз, девочка, — сказал он и провёл пальцами по камню. — Видишь эти щербины? Значит, это древний молоток. Камень, который помогал вонзить нож в скалу.

Он вернул ей каменный молоток.

— Прошлое окружает нас повсюду. — Она повторила слова, которые услышала от Андреаса всего несколько дней назад.

Она ощущала тяжесть камня в руке, его прохладу на коже. Она ощущала присутствие девушки рядом с собой, внутри себя. Её руку в своей руке.

— Прошлое глубоко внутри нас, — сказала она. — Оно ждёт, хочет, чтобы мы о нём узнали.

Однажды она расскажет Андреасу о полой кости, о девушке, о камне.

Это нельзя откладывать, потому что Андреасу девяносто пять лет.

Его глаза сияли.

— Но мы с вами находимся здесь и сейчас, мои чудесные юные друзья, — сказал он. — Смотрите, какое прекрасное утро!

— Прекрасное! — повторил Габриель.

— Подумайте, как было бы ужасно, — продолжил Андреас, — жить в таком великолепии и не ценить его.

Сильвия глубоко вдохнула и раскинула руки вширь и вверх — к утреннему небу.

— Да! — сказала она. — Было бы ужасно!

Андреас взялся за чашку.

— Выпью-ка я чаю, — сказал он. — А вы, мои чудесные юные друзья, идите любоваться великолепием. Цените его!

И Сильвия с Габриелем пошли дальше.

Остановились у двери её дома.

— У меня идея, — сказал он. — Нам с тобой надо сыграть на полых костях вместе, в клубе.

— Нам? Вместе? А я сумею?

Они стоят совсем близко друг к другу.

Чувствуют дыхание друг друга.

— Полую кость нельзя таить от мира, — говорит Габриель, — на ней надо играть для всех. Но мы сначала порепетируем, да?

— Да, Габриель. Решено.

Она делает шаг к двери. И замирает.

— Мне надо идти, — говорит она, но остаётся на месте.

Потянувшись вперёд, она обхватывает его за пояс и быстро целует в щёку.

Он краснеет, а она улыбается.

— Я перешла границу, — шепчет она и, ничего больше не сказав, входит в дом.

Она сидит одна на стуле в сумеречной комнате.

И чувствует, как кровь течёт по её венам, как вздымается грудь при каждом вдохе. Она молода. Она свободна. Она — Сильвия.

Она проспала много часов. Без сновидений.

На холме прорезалась связь. Удалось поговорить с мамой. Оказалось, мама осталась в городе не зря. Сейчас-то уже всё хорошо, но было плохо. Мальчик сбежал. Его нашли в Каллеркоутс, в пещере на берегу. Он спал. Кроме мамы, он не был готов ни с кем говорить. Признался, что хотел покончить с собой. Хотел утопиться, но вода была слишком холодной. Хотел спрыгнуть с утёсов, но утёсы были слишком низкими. Он себя презирал: даже самоубиться — и то ума не хватило. На самом деле он хотел другого. Того, чего хотят все люди. Но не все находят. Он хотел любви. Он хотел жить.

— Думаю, он бы тебе понравился, — сказала мама. — Тот ещё фрукт, но оно и понятно, жизнь у него нелёгкая. Может, пообщаешься с ним, когда вернёшься?

Сильвия улыбнулась, вспомнив всех маминых подопечных, с которыми ей довелось пообщаться за последние годы.

— Да, мам. Попробую.

Так странно думать о возвращении в обычный мир.

— Малкольм — почти твой ровесник, — сказала мама, — но совсем незрелый. Ему ещё взрослеть и взрослеть.

— А где папа? — спросила Сильвия.

— Похоже, всё ещё в Риме. — Мама горько рассмеялась. — Я сдаюсь, Сильвия. Мне всё равно.

— Нет, тебе не всё равно.

— А ты почём знаешь?

Связь то гасла, то возвращалась. Кажется, мама обещала скоро приехать.

Сильвия успела сказать, что у неё всё в порядке. Да, Габриель и его семья о ней заботятся. Да, она счастлива. Нет, она не чувствует себя брошенной.

Всё, связь сдохла окончательно. Маму больше не слышно.

Сильвия посмотрела за холмы в сторону города.

Скоро возвращаться.

В углу сидели мыши. Неподвижно так сидели — две тени у плинтуса. С потолка свисали на нитях три паука. На заборе перед окном восседала галка. Нет, две галки.

Она не обращала на них внимания.

Она дула в хрупкую полую кость. То зажимала пальцами дырочки в кости, то отпускала. Звуки получались лёгкие, нежные. Она дунула сильнее — звуки стали чуть громче.

— Но разве нас услышат в вашем огромном клубе? — спросила она.

— Мы скажем Майку, чтобы он велел всем замолчать, — ответил Габриель. — Он их утихомирит.

Репетировали у неё дома, в гостиной. Мама ещё не вернулась.

Они были вдвоём.

Сначала пытались играть народные песни — «Раз поутру», «Воды Тайна», — но их музыкальные инструменты для этого не годились: не хватало нот. Поэтому они стали просто дуть в свои полые кости, то сильнее, то слабее, работали языками, щеками, пальцами, лёгкими. И мелодии получались каждый раз новыми, совсем разными. Иногда они резали слух, а иногда ласкали. Иногда звуки были неровными, отрывистыми, даже противными, а иногда соединялись в полную гармонии и изящества музыку.

Габриель засмеялся.

— Даже не знаю, зачем мы репетируем, — сказал он. — Вряд ли мы доведём хоть одну мелодию до совершенства. И репертуар нам не собрать.

Но они продолжали играть, позабыв обо всём. Впрочем, Сильвия знала, что не отдаётся музыке целиком. Потому что боится снова перенестись в древность, снова пересечь какую-то неведомую границу. В лесу это получилось естественно, но зачем делать это в деревне, в доме, где когда-то жили лесники? Да и не хочется ей никуда, ей хорошо здесь, в этом месте, в это время, с этим мальчиком.

Она широко улыбнулась. Кивнула на мышей и пауков и прошептала:

— Хорошие у нас слушатели?

— Да, — шепнул он в ответ.

Она знала, что музыка их сближает: они дышат в унисон, а тела их раскачиваются в такт. Иногда их плечи соприкасались. И они улыбались, глядя друг другу в глаза. А потом они смотрели друг другу в глаза без улыбки — заглядывали в глубины, созданные и раскрытые музыкой. Но границу она больше не переходила.

Достаточно того, что творится у неё внутри. Там столько перемен…

Когда за окном окончательно смерклось, она отложила кость.

Мыши исчезли. Пауки уползли. Галки улетели.

— У нас всё получится, — сказала она.

— Конечно.

— Только я на людях стесняюсь.

— Я тоже. Но всё будет хорошо.

— Конечно.

Он смотрел на неё, не сводя глаз.

— Мы всё отрепетировали, — сказала она. — Наверно, на сегодня всё.

— Как скажешь. — Он пожал плечами.

Она проводила его к двери.

Они поцеловали друг друга. В щёку.

Он ушёл.

Девушка не возвращалась. Мама не возвращалась. Сильвия осталась одна. Она играла на полой кости в кухне, в маленькой гостиной, в спаленке наверху. Стояла и играла. Ложилась на пол и играла. Иногда ей казалось, что она поднимается с пола, взлетает, парит, что она превращается в канюка, из кости которого сделан её инструмент.

По ночам ей снилось, что на ней и внутри неё растут леса. Что леса растут по всему миру. Ей снилось, что все живые, все мёртвые и все ещё не родившиеся танцуют вместе на лесных полянах.

Однажды ночью её спальня превратилась в лесную поляну.

Она лежала там, как сбитый выстрелом канюк. Из-за деревьев вышли люди с кремнёвыми ножами. Они опустились на колени или присели на корточки рядом с ней. Её распилили, разрезали, разделали и разложили её кости на земле.

Потом взяли локтевую кость, вычистили оттуда костный мозг, вырезали отверстие-мундштук и дырки для пальцев.

И тут девушка всё-таки появилась. Именно она взяла инструмент, сделанный из локтевой кости Сильвии, и заиграла. Играла она очень красиво, и люди стали танцевать под музыку, исходившую из кости Сильвии.

И девушка превратилась в ту птицу, из которой вынули полую кость. В птицу по имени Сильвия Карр. Девушка стала Сильвией Карр. Её кости были костями Сильвии. Её плоть была плотью Сильвии. А сама Сильвия Карр была счастлива, что эта девушка держит её в руках, дышит ею, стала ею…

Она была Сильвией, Сильвия была ею.

Проснувшись, Сильвия знала, что всё меняется и со временем изменится ещё больше.

Проснувшись, она познала счастье, которого никогда раньше не ведала.

Сильвия взяла альбом и нарисовала скалу, а у скалы девушку. С длинными волосами, с бусами из ракушек. Её взор, спокойный и ясный, был устремлён вдаль. В одной руке — кремнёвый нож, в другой — каменный молоток.

Сильвия вздохнула. Рисунок далеко не идеальный, но лучше у неё не получится. Она закрутила его в рулончик и пошла к Андреасу.

Было холодное утро. Моросил дождь.

Она постучала. Медленные, шаркающие шаги. Наконец дверь открылась.

Андреас стоял на пороге, опираясь на палку трясущимися руками.

— Холод плохо переношу. Вообще, день на день не приходится. — Он улыбнулся. — Заходи, Сильвия.

Она села в кресло. Он принялся уговаривать её выпить чаю: он заварит.

— Я тут для вас нарисовала, — перебила она Андреаса и развернула рулон.

Сейчас, когда на картинку смотрела ещё одна пара глаз, она понравилась Сильвии больше: яркая трава рядом с тёмной скалой, узоры на скале, да и сама девушка выглядела более реальной. Живой.

Такой, какой она была на самом деле.

— Замечательно! — воскликнул Андреас.

Он всмотрелся в изображение, потом внимательно посмотрел на неё.

— Это ты, Сильвия?

Как объяснить?

— Думаю, что да, Андреас. Какой я была пять тысяч лет назад.

— Значит, точно ты. Спасибо.

По стенам комнаты — книги, книги, книги. Ещё на полках лежали разные древние орудия труда. На полу у ног Андреаса стояла старая картонная коробка.

— А я тут ворошу своё прошлое, — сказал он и глубоко вздохнул. — Я считал, что осилю это в одиночку. Но кто знает? Ты пришла, Сильвия, и в этом что-то есть. Ты в самом начале пути. Я близок к концу.

Он кивнул на коробку.

— Помоги-ка.

Она подняла коробку, поставила на стол. Он снял крышку.

Внутри были бумаги и фотографии.

— Это я, — сказал он. — Таким я был пять тысяч лет назад. Или восемьдесят лет назад.

Он достал одну фотографию. И прижал картинкой к груди.

— Может, ты меня возненавидишь, — проговорил он, глядя вдаль, волнуясь, но стараясь побороть волнение. — Я много раз собирался уничтожить эти вещи… Только от них никуда не деться. Прошлое нужно знать.

Он перевернул фото. Поблёкшее цветное изображение. Мальчик. Ни тени улыбки. Одет в шорты, ботинки, коричневую рубашку с галстуком. На голове пилотка.

— Мне было пятнадцать лет, — сказал Андреас. — Как тебе сейчас.

Оправившись от первого потрясения, она взяла фото в руки. Да, это Андреас. В лице старика сохранились черты этого мальчика.

Он достал ещё одну фотографию. Группа мальчишек в форме, с рюкзаками марширует по лесной тропе.

Он ткнул пальцем.

— Опять я. Видишь, как я счастлив?

Она кивнула.

— Гитлерюгенд, — произнёс он.

Повторил. Сделал паузу. Она молчала.

— Ты не уходишь, Сильвия?

Она покачала головой. Она не могла говорить.

— В гитлерюгенде были все. Все дети. Мы были счастливы. Я слышу топот наших ног. Наши песни. Мы любили петь, жить в палатках, маршировать, митинговать. Быть вместе. Мы чувствовали себя свободными.

Он помедлил. И взял дрожащей рукой следующую фотографию.

— Мы его любили, — сказал он.

Сотни мальчиков с суровыми лицами стоят шеренгами на стадионе. Перед ними, подняв руку в характерном приветствии, вышагивает Гитлер.

— Да, — повторил Андреас. — Мы его любили.

Он указал на мальчика в первом ряду.

— Гляди, какой я счастливый, Сильвия. Какая радость сияет в моих глазах.

Она смотрела на мальчика Андреаса, на старика Андреаса. И не могла выдавить ни слова.

— Довольно скоро я бодро и радостно отправлюсь на войну. И встреть я тебя тогда, я бы попытался тебя уничтожить.

Он закрыл крышку. В руке у него остались три фотографии.

— Ну что? Ненавидишь меня теперь? — спросил он.

Как разобраться? Как вместить это в голову? Этот мальчик… и этот добрый старик?

— Это не вы, — сказала она. — Сейчас вы другой.

— И тем не менее. Тот маленький Андреас жив в нынешнем. Юный и жестокий жив в немощном старце.

— Вы изменились.

— Да. Я изменился. Вместе с миром. Я попал в плен, и это меня спасло. Я оказался в Нортумберленде. Меня спасли леса, музыка, жаворонки и каменные топоры. И они продолжают меня спасать.

Он наклонился к ней чуть ближе.

— И ты меня спасаешь, Сильвия.

Он выпил чаю.

— Это история длиною в жизнь, — сказал он. — И скоро конец. Но чем ближе к концу, тем яснее, что, возможно, это история о надежде. Тот заблудший паренёк и нынешний трясущийся старец… История вселяет надежду.

— Конечно, Андреас!

— Остерегайся взрослых, которые хотят, чтобы дети ходили строем, — тихо произнёс он.

Потом они пили чай. Молча, вместе.

Дождик тем временем кончился, показалось солнце.

Андреас протянул ей фотографии.

— Забери их, пожалуйста, — сказал он. — Надеюсь, ты мне не откажешь.

Она приняла этот странный дар от этого странного парадоксального человека.

— Уничтожь их, если хочешь, — добавил он.

Она понятия не имела, зачем ей эти снимки, но чувствовала, что они останутся с ней навсегда.

Она положила их в карман куртки.

— Спасибо за замечательный рисунок, — сказал он. — Я буду его хранить.

Они пожали друг другу руки, и она вышла на улицу.

Ярко светило солнце.

Свет просачивался из окон и дверей клуба на тёмную улицу.

Сильвия и Габриель вошли вместе. С ними были ещё Энтони с Колином. Мама так и не вернулась.

Они подсели за столик к Андреасу. Перед стариком стояла кружка светлого пива, которую он поднял в знак приветствия.

Высокий мужчина, Майк, возился на сцене с микрофоном.

Повсюду музыканты: сидят за столиками, подпирают стены, пьют в баре. Там и сям спевки — поют приглушёнными, красивыми голосами. Музыка несётся со всех сторон: скрипки с аккордеонами, свистульки с барабанами. В тёмном углу старик жмёт на мехи, и его волынка жалобно стенает в ответ. На каждом пустом пятачке бесится ребятня.

К ним подсели Оливер и Дафна Додд. Он всё в том же старом твидовом костюме, она — в своём блестящем платье с красно-коричневыми цветами.

Оливер засмеялся.

— На том же месте в тот же час, — сказал он.

— Детка, привыкаешь потихоньку? — спросила Дафна у Сильвии. — К нам ко всем? И к этому месту?

Сильвия кивнула. Она не знает места лучше. Она отвечала и одновременно слышала себя как бы со стороны.

— Вот и мы всё тут любим, — обрадовалась Дафна. — Хотя мы, конечно, не много других-то мест повидали. Это вы, молодые, по всему миру путешествуете.

К Габриелю подошли приятели, спросили, будет ли он им сегодня аккомпанировать. Он ответил: да, возможно, но попозже.

И добавил, что сначала будет играть с Сильвией. Парни заулыбались.

Она покраснела. Они снова улыбнулись. Она снова покраснела.

— На чём играете? — спросил Оливер Додд.

Сильвия вынула из кармана свой инструмент и робко положила на стол.

— Господи боже! Полая кость! — воскликнула Дафна. — Можно потрогать?

Дафна взяла кость двумя руками — ровно так, как девушка тогда, в ночи.

— Это был канюк, — сказала Сильвия и повернулась к Андреасу. — Я выточила кость ножом, который вы мне подарили.

— На такой флейте из кости играл мой отец, — сказала Дафна. — Давным-давно. Я была совсем маленькой. Он играл, а мы, дети, танцевали, обо всём позабыв. Как в сказке…

Она поднесла кость к губам, извлекла звук и блаженно улыбнулась.

Потом, по-прежнему двумя руками, вернула инструмент Сильвии.

— Отец говорил, что оставит мне свою кость в наследство. Да где её теперь искать? — Она засмеялась. — Поэтому я играю на пикколо. Они с полой костью ближайшие родственники.

Она сыграла несколько тактов на пикколо.

— Мило. Но не то, верно, Сильвия? Нет волшебства.

И тут Габриель вынул свою полую кость.

Дафна снова ахнула.

Протянула руки, взяла инструмент.

Выдула несколько нот разной высоты.

В глазах у неё стояли слёзы.

— Эту я нашёл, — сказал Габриель. — На заброшенной ферме. На дальней сопке.

Дафна не могла выпустить кость из рук.

— Неужели? — повторяла она. — Конечно, нет… А вдруг всё же?

Она снова заиграла.

Закрыв глаза и улыбаясь.

— Всё как в детстве, Оливер, — сказала она мужу.

— Потому что детство в тебе, любимая, — отозвался он. — Ты и сейчас дитя.

— Отец говорил, что не знает, от какого зверя эта кость. Иногда уверял, что от тощей лисы, иногда — от дикой кошки, иногда — от беркута. Кто знает, что тут правда?

Она поднесла инструмент к губам и глубоко вдохнула, словно хотела уловить дыхание отца и всех тех, кто играл на этой кости за много веков.

— Иногда по ночам, — продолжила она, — мне кажется, будто я её слышу. Звук разносится по сопкам. Как во сне… Может такое быть? Отец всё силился вспомнить, откуда она взялась. И не считал себя её владельцем. Говорил, что владеть — негодное слово. Потому что кость будет переходить из рук в руки, побудет у одного, потом у другого, и так до тех пор, пока не сломается. Или до скончания веков.

Она сидела, закрыв глаза и улыбаясь. Внутри неё звучала музыка её детства.

— Это было давно, — произнесла она наконец и вернула кость Габриелю. — Играй хорошо, сынок.

На сцену вышли первые музыканты: стайка детишек лет девяти-десяти со скрипочками. Они пилили и попискивали, но иногда получалось вполне складно. Им бурно аплодировали. Затем выступили певицы, те же, что неделю назад. Пели они о влюблённых, разделённых бескрайними водами, и о паре ворон, которые клевали тело заколотого рыцаря. Потом настал черёд плясунов в сабо, а аккомпанировал им гармонист. Пары тут же заполнили танцпол. Майк спел старинную балладу, такие обычно поют без музыки и только в здешних краях: про Шотландию, Англию и кровавые битвы. Дафна выступила на пикколо, приятели Габриеля снова позвали его им подыграть, но тут Габриель встал, дал Сильвии знак сделать то же самое, и они вместе пробрались меж столов к сцене. Габриель пошептал Майку на ухо, и тот, подняв руки, призвал всех замолчать, потому что «среди нас есть новый музыкант, точнее музыкантша, и ей нужно немного тишины». Сильвия ужасно застеснялась, но, встав рядом с Габриелем, поняла, что храбрости ей всё же хватит, и произнесла:

— Я сыграю для вас на полой кости.

Тихие аплодисменты, ласковые ободряющие возгласы… Почти полная тишина.

Стоя на сцене, она вдруг осознала, как хрупок её инструмент, как он мал, как лёгок. Кто сидит подальше, наверно, его и не разглядит. Она поднесла кость к губам. Звук получился тихий, хрипловатый. Разве его тут услышат? Но Габриель придвинул микрофон ближе, звук усилился и растёкся по залу.

Никакой мелодии она не заготовила, да и не могла заготовить. Она могла лишь извлекать звуки: выдыхать их из собственного тела, чтобы потом, ужавшись, они попали в выточенную её руками кость. Она полностью расслабилась. Пальцы сами бегали по предназначенным для них дырочкам. Она меняла интенсивность дыхания. Играла, закрыв глаза и чуть раскачиваясь. В какой-то момент она их снова открыла и увидела, что те, кто стояли, подошли ближе к сцене, а люди за столиками сидят, подперев головы руками, и удивление их растёт с каждым звуком полой кости. Она начала постукивать ногой об пол. Народ зашевелился, задвигался и принялся раскачиваться в такт. Она дунула сильнее, ещё сильнее, и звуки окрепли — такие могучие, такие странные, точно голос неведомого существа, голос воды или ветра. И сама она слилась с этими звуками.

Они кружили по комнате, возвращались к ней, звучали снова и снова. Сильвия почувствовала, что опять меняется, как менялась каждый день с тех пор, как приехала в этот северный край. Она, хрупкая пятнадцатилетняя девочка, стояла на маленькой сцене с хрупким инструментом у губ и чувствовала, что вот-вот оторвётся от пола и взмоет ввысь, как канюк, как жаворонок, как ангел, чувствовала, что весь мир и всё прошлое и будущее звучат сейчас через неё, через полую кость по имени Сильвия Карр.

И друг её Габриель тоже заиграл свою музыку на своей кости.

И вышли на сцену другие музыканты — с трубами, дудками, скрипками, барабанами, гитарами, аккордеонами; а вот и плясуны в сабо, и певцы, и все они творили музыку в старинном клубе в лесной деревне в далёком Нортумберленде. Танцпол заполнился людьми, старыми и немощными, весёлыми и молодыми. Они двигались по спирали, и эти бесчисленные спирали закручивались по залу, связывая каждого с каждым, каждого со всеми, возрождая бесконечную спираль — танец жизни и времени.

Потом Сильвия и Габриель вышли на улицу и сели на скамью между тьмой и светом. Близко-близко друг к другу. Сильвия сказала, что она должна скоро вернуться в Ньюкасл — в свой город, к друзьям.

— Объявлен ещё один день протестов, — сказала она. — Я обещала Максин, что буду с ними.

— Само собой.

— Не могу же я всю жизнь по лесам шататься. Да и учёба начинается, экзамены на носу. Переводные-итоговые. Именины сердца!

— Шутишь?

Она засмеялась. Но задумалась.

— Понимаешь, Габриель… Я знаю, что в школах много всякой дурости, но мы там все вместе. Я, Максин, Франческа, Микки, все-все. И школа нас пока не испортила. А наша общая жизнь помимо школы ещё важнее, чем сама школа.

Она глотнула ночной воздух. Очень вкусный.

— Мы все друг друга любим. Любовь — это главное. Любовь даёт надежду. — Она пихнула его локтем. — И вообще осталось два года всего. И выпускной.

— Трындец. Старшая школа! Все форму носят?

— Не-е-е. Что хотят, то и носят.

Она снова пихнула его локтем.

— Может, твоей умной башке тоже стоит переехать в город? А, Габриель?

— Допустим.

— Да, просто допусти такую мысль. Ты бы приехал, со всеми познакомился… подружился…

Он отвёл глаза.

— Мы не дадим тебя в обиду, — добавила она тихонько. — Нам всем нужно быть вместе.

Она не раз об этом думала. И знала, что права.

— Да, Габриель, — сказала она. — Тебе надо быть с нами.

Народ выходил из клуба. То и дело звучало «спокойной ночи».

Андреас сказал, что они играли волшебно. И поплёлся по улице, опираясь на палку.

Вышли Оливер и Дафна Додд.

— Я рада, что она досталась тебе, сынок, — сказала Дафна Габриелю.

— Думаете, это та самая?

— Почти не сомневаюсь. Такие полые кости наперечёт. Они переходят из рук в руки, из века в век.

Додды попрощались.

— Береги её, — сказала Дафна напоследок, когда они с мужем уже скрылись в темноте.

— Что всё-таки случилось той ночью? — спросил Габриель.

Она глубоко вздохнула. С чего начать? Слова нашлись прежние:

— Там была девушка.

— И её звали Сильвия Карр?

— Да нет. Нет. Или да. Я была ею, а она была мной.

Он молча ждал продолжения.

— Мы с ней были в лесу всю ночь. Или целую вечность. Выскребали рисунки на скале. И я там, по-моему, умерла.

Он ждал.

— Я как бы слилась с природой, с миром. Умерла и воскресла. На мне рос лес. А теперь я здесь. И собираюсь вернуться в школу. Дичь какая-то.

Свет в клубе погас. Вышел Майк.

— Вы оба молодцы, — сказал он и запер двери. — У меня в концерте такого номера отроду не было. Спокойной вам ночи.

Он оставил их наедине в темноте.

Над ними бесконечными спиралями кружили звёзды и галактики.

Внутри них бесконечными спиралями закручивалась жажда любви и счастья.

— Ты красивая, — сказал Габриель.

— Ты красивый, — сказала Сильвия.

Больше сказать было нечего.

Они поцеловались.

И ещё раз.

Мама осталась в городе. Сказала, что не может сейчас бросить мальчика. Они говорили по телефону в доме Энтони.

— Ты-то в порядке, детка?

— Да, — ответила Сильвия.

— А Габриель? И вся семья?

— Всё хорошо, мам.

Мама откашлялась и заговорила об отце. Он звонил. Он всё ещё в Риме, уплетает спагетти и фотографирует скворцов. И его всё ещё тянет на войнушку.

— Так странно, — сказала мама. — Я там, где все мы когда-то были вместе. Тут была наша общая жизнь. Теперь здесь только я. Ты в лесу, а он у чёрта на рогах и стремится ещё дальше.

— Я скоро вернусь, — сказала Сильвия.

— Я за тобой приеду.

— В субботу митинг у Памятника, — сказала Сильвия. — Я хочу там быть.

— Я тебя заберу, успеем.

— Так ты от него уходишь?

Мама долго молчала, а потом прошептала:

— Прости.

В глазах у Сильвии вскипели слёзы.

— Такова жизнь, — пробормотала она. — Всё меняется.

— Странно, что это говоришь ты, а не я.

— Я люблю тебя, мам, — сказала Сильвия.

— И я тебя. Очень.

Сильвия с Габриелем ходили гулять. Качались на качелях. Находили в лесу залитые солнцем мшистые полянки.

Она показала ему свои рисунки, выскобленные на скале.

— Ты на скале, а я на своей коже, — сказал он. — Мы оба хотим оставить след. Древний след на теле.

— Но тело не скала, Габриель. Тело нежное. Его надо беречь.

Она коснулась его щеки.

— Тело священно, — сказала она.

Прошёл день. И ещё один день.

Она рассказала ему о своих друзьях и о городе.

— Я раньше всегда прятался, — сказал он в ответ. — Учился один в комнате. Раньше…

— Затворник?

— Может, и так. Я убедил себя, что мне нравится, чтобы только я, мои книги, моя башка. — Он пожал плечами. — И моя боль.

— Ты и дальше хочешь так жить?

Он покачал головой.

Он знал всех птиц, все травы и цветы.

Называл без запинки все сопки и речки.

Рассказывал про сражения, которые здесь происходили.

Они вместе грозили кулаками низколетящим самолётам.

И проклинали глухие взрывы, доносившиеся с полигона.

В один из дней они шли-шли и дошли до берега озера — того самого, с затопленной деревней. И опять завели речь о разрушении и созидании. Они понимали, что озеро разрушило деревню, но само оно и его окрестности были прекрасны.

— Что-то умирает, — сказала Сильвия. — А что-то рождается взамен.

Она тряхнула головой. И даже немного поплакала.

До чего же проста и очевидна эта истина. До чего же глубока…

Когда они возвращались, наступила ночь. Небо было усеяно звёздами. Фермерские дома на сопках сияли, как далёкие галактики. На южном горизонте светился Ньюкасл.

Сильвия кивнула в направлении города.

— Смотри, как красиво, Габриель, — сказала она. — В Ньюкасле очень красиво.

— Так же красиво, как здесь? Твой Ньюкасл красив, как лес, как сопки, как озеро, как звёзды?

— Всё это нужно и важно. И город, и вересковые пустоши. И тьма, и свет.

— Может, я и приеду к вам, — сказал он. — Вывезу башку на простор.

— Приезжай, Габриель! Ты нужен и важен.

Наступило субботнее утро. Сильвия прибрала в доме, упаковала одежду, сняла со стен фотографии.

Сложила мамины рисовальные принадлежности. Отдельно завернула скребок, нож, молоток. И полую кость. И фото Андреаса-подростка. Заварила чай, сделала тосты. И стала ждать маму.

Мама налетела как смерч.

— Называется «отдохнула»! — сказала она. — Встала чуть ли не затемно, и сейчас даже присесть некогда, назад кубарем.

Мама положила в папку наброски, которые успела сделать: портреты Сильвии, Андреаса, Энтони, Габриеля и Колина. Холмы, лисица, олень на далёком склоне.

— Не отдохнула, не порисовала… — сказала она.

— Спасибо, что привезла меня, мама.

— Ха! Ты-то как раз сюда и не рвалась.

— Да что я понимала-то?

— А что ты теперь понимаешь?

Сильвия засмеялась.

Она показала маме полую кость.

— Теперь я умею делать вот такое, — сказала она.

— Забавная штучка.

— Сейчас нет времени объяснять, что это. По дороге расскажу.

Они положили вещи в багажник, закрыли дом и пошли по деревне — прощаться.

Энтони они застали у часовни. На приставной лестнице, с молотком в руке.

— Сейчас спущусь, погодите, — сказал он. — Я давно, ещё как сюда переехал, собирался его поправить. Руки не доходили.

Он прижал вторую руку Иисуса к кресту.

Прибил гвоздём. Подёргал: крепко ли держится?

— Теперь порядок. Никуда не денется, — сказал Энтони и спустился на землю.

Из дома вышли Габриель с Колином.

Сильвия и Габриель отошли в сторонку.

Поцеловались.

— Я приеду, — сказал Габриель.

Вернулись оба с пунцовыми щеками.

Энтони с мамой обсуждали, как скоро их семьи встретятся снова.

Все обнялись, попрощались.

На обратном пути завернули к Андреасу.

Постучали. Он открыл.

Попрощались.

Андреас взял Сильвию за руку.

— Спасибо, что выслушала, — сказал он. — И спасибо, что не возненавидела.

— Мы ещё встретимся, — сказала мама.

— Кто знает… — Андреас улыбнулся.

Они сели в машину. Проехали мимо клуба, мимо тотемных столбов, мимо крепко прибитого Христа. Мимо качелей, мимо тропы и дорожного знака с изображением шагающего человечка. Её увозят прочь от леса, тьмы, тишины. От наскальных рисунков и древней музыки. От лисиц, оленей и канюков.

Прочь от прошлого? Нет, Сильвия всё это заберёт с собой.

Оно уже в ней, внутри.

Машина ехала быстро. Вот они уже на гребне холма, и впереди спуск в следующую долину.

На самом верху мама затормозила. Они открыли окошки и посмотрели назад. В вышине парили хищники. И жаворонки. Пониже летали кроншнепы. Трава клонилась под порывами ветра.

Земля простиралась вширь. Небо простиралось ввысь. Без конца и края.

Вдруг на дорогу, прямо перед машиной, выскочила пара оленей. Их тела вытянулись в прыжке — чёткие контуры на фоне неба. Приземлившись, они тут же помчались дальше, топча траву и вереск. Потом замерли, оглянулись на Сильвию с мамой.

До свидания.

Вперёд.

Они съехали вниз, в долину.

Вскоре тёмной полосой на горизонте показалось море. На нём — силуэты кораблей. И ветряков с вращающимися лопастями. И рваный абрис замка Данстанбург на утёсе.

Вот и холмы остались позади. Вокруг — заброшенные угольные шахты.

— Может, музыку включим? — спросила мама.

— Я сама сыграю! — сказала Сильвия.

Она достала полую кость, поднесла её к губам… Звук. И ещё звук.

— Дщерь! Какой удивительный инструмент!

— Мы с Габриелем сделали его из птичьей кости.

— Как это?

Сильвия заиграла. Нежно-нежно. Но достаточно громко, так что шум двигателя не заглушал музыку. Мама вздохнула.

— Это очень красиво. Намного лучше, чем старая хриплая магнитола.

Сильвия искоса взглянула на маму. Что-то мама слишком разволновалась.

— Мам, всё хорошо?

— Да. Конечно. Играй-играй!

— Но ты всё же смотри на дорогу, мам.

— Смотрю, не бойся.

И Сильвия снова заиграла, соединяя тьму леса с сияющим сердцем Ньюкасла.

Проехали Уорк, Саймонберн, Чоллерфорд, Уолл. На шоссе A-69 — плотный поток машин в сторону города: грузовики, легковушки, фургоны. Полицейская машина с мигалкой и воющей сиреной. Вдали появились городские крыши и шпили.

— Возврат к цивилизации, — сказала мама. — Ты играй-играй. Это прекрасно.

Перед последней кольцевой развязкой все сбрасывают скорость. Указатели, светофоры, стрелки — над шоссе, на обочинах, на асфальте.

Они въехали на эстакаду и дальше, в западную часть города, мимо магазинов, пивных и ресторанчиков восточной кухни, мимо церквей, храмов и мечетей. Тормоз, газ, снова тормоз. А Сильвия всё играла. А мама всё улыбалась.

Повсюду много молодёжи — пары и компании, у некоторых в руках транспаранты и самодельные плакаты.

ТРЕБУЕМ ПРАВА ГОЛОСОВАТЬ!

НАМ 16! МЫ — БУДУЩЕЕ!

У НАС НЕТ ДРУГОЙ ПЛАНЕТЫ!

БУНТ РАДИ ЖИЗНИ!

Одежда на них — прикольнее некуда. Одни стоят в обнимку и раскачиваются, другие распевают песни. Глупые, серьёзные.

— Мы такие, мама, — сказала Сильвия. — Сегодня наш день.

А вот и родной дом — в ряду таких же аккуратных домов.

Сильвия сняла ботинки и куртку. Надела кеды, джинсы, ковбойскую рубашку.

Быстро сделала бутерброд.

— Максин, я успеваю, — крикнула она в телефон, выбегая из дома.

— Ура! Добро пожаловать в реальный мир! Встречаемся на Хеймаркете!

Бегом до метро. Сколько же тут народу!

В основном — молодёжь, подростки. Попадаются знакомые. Они улыбаются, машут.

Вокруг так много людей. И так шумно. И так всё быстро… Совсем недавно людей вокруг неё было очень мало. И было тихо. Может, она отсутствовала пять тысяч лет?

Состав остановился. Она выскочила. Поднялась по эскалатору.

Вот они все. Максин, Микки, Франческа и остальные.

— Добро пожаловать в настоящее! — объявляет Максин. — Тебя прям миллион лет не было!

Максин чмокает её в губы.

Радость. Вкус радости. Вкус общности. Вкус безумия.

Все они спешат к Памятнику. Так много молодёжи, плакатов, баннеров. Вокруг Памятника — огромной колонны с фигурой Чарльза Грея, которая уже больше века высится над Ньюкаслом, — гудит толпа.

Перед Памятником возведена сцена. Группа подростков настраивает инструменты. Рядом поэты, музыканты и политики. Девчушка лет десяти говорит в микрофон, что настало время молодых.

Толпа всё растёт. Люди пришли целыми семьями — с малышнёй и младенцами. Со старушками и стариками. Сильвия и её друзья взволнованно болтают, смеются. У Микки под мышкой барабан, он похлопывает по нему ладонью.

Музыканты начинают играть.

Все танцуют и подпевают.

Толпа колышется в такт.

Выступают дети, подростки.

Взрослые их ободряют, аплодируют.

Песня закончилась. Внезапно Сильвия понимает, что пробирается сквозь толпу к сцене. Поднимается на сцену. Перед ней сам собой оказывается микрофон.

— Я хочу для вас сыграть, — произносит она.

— Громче!!! Не слышно!!!

— Я хочу для вас сыграть.

Как, почему она вышла на сцену? Она совершенно не собиралась этого делать, но вот она — стоит перед морем людей в самом центре города, слышит их голоса, видит их лица: вон Максин — рот до ушей, вон лица её друзей и ещё множество изумлённых лиц. Они ждут, они смотрят на неё, на маленькую застенчивую Сильвию Карр.

А в руке у неё только эта хрупкая вещь.

Но не зря же она сюда вышла. Надо просто сделать то, ради чего она это затеяла. Она подносит кость к губам, наклоняется к микрофону и начинает играть. Толпа тут же стихает, толпа хочет расслышать музыку.

Тишина растекается от сцены к краям толпы, а Сильвия играет. И музыка из птичьего крыла, из полой птичьей кости, из северных лесов и горла маленькой девочки пронзает сердце города.

Сильвия забывает обо всём.

Так уже было однажды. Она покидает своё тело. Взмывает ввысь, как птица, смотрит вниз и видит играющую Сильвию, видит толпу вокруг неё. Видит спирали, в которые все они сливаются: спирали галактик, времени, скал и людских душ.

И вот она снова летит вниз по спирали и поёт, поёт, как жаворонок, как канюк, который возвращается на землю.

Она снова стоит на сцене с полой костью у губ.

И продолжает играть.

Вон она, та девушка, среди жителей Ньюкасла. То же лицо, те же глаза, те же волосы, те же бусы из ракушек, те же серьги из ракушек. На ней белая футболка с принтом: две соединённые спирали.

Сильвия отнимает от губ полую кость и говорит:

— Я — это ты, а ты — это я.

Девушка улыбается. Толпа молчит.

— Мы древние и совершенно новые, — говорит Сильвия.

— Мы — лес, и мы — город, — говорит она.

— Мы стеснительные и дикие, — говорит она.

— Мы всегда будем вместе, — говорит она.

Она снова играет на своём хрупком инструменте. Эта мелодия изменчива и вечна.

— Мы хрупкие и маленькие, — говорит она. — Но мы красивы и сильны, и мы можем изменить мир.