Научные комментарии Юлии Матвеевой.

В оформлении использованы фотографии со съемок фильма «Пророк. История Александра Пушкина» (2025, производство ООО «Централ Партнершип», ООО «Киностудия «Слово», ООО «Студия «ТРИТЭ» Никиты Михалкова»).

© Производство фильма, ООО «Централ Партнершип», 2025

© Производство фильма, ООО «Киностудия «Слово», 2025

© Производство фильма, ООО «Студия «ТРИТЭ» Никиты Михалкова», 2025

© Сценарий, изображения, ООО «Централ Партнершип», ООО «Киностудия «Слово», ООО «Студия «ТРИТЭ» Никиты Михалкова», 2025

© Текст, оформление, ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Лавка Александра Филипповича Смирдина считалась лучшей в Петербурге. Неудивительно – это был больше, чем просто книжный магазин. В одном месте располагались и библиотека, и книжный клуб, куда можно было прийти в любое время и за чашкой чая побеседовать с книгоиздателями, поэтами, писателями или просто любителями разговоров о судьбах русской литературы. А еще, собственно, сам магазин. Уникальный в своем роде. Именно на его прилавках первыми появлялись все новинки.

Здесь же можно было найти самые популярные и редкие издания.

«Подумаешь, книжный магазин! – усмехнется читатель. – Великое дело!» Ну, как посмотреть. Из сегодняшнего дня – ничего особенного, а вот если из прошлого, то совсем другая картина. Именно благодаря Смирдину в 1831 году в России появился магазин, подобных которому не бывало. Ведь как оно выглядело еще лет десять назад? Книги хранились в подвалах торговых лавок, и лишь изредка выбрасывались на столы между другими товарами, как мало кому интересный хлам. А в лавке предприимчивого Александра Филипповича русская литература впервые переселилась из подвалов на блестящую витрину. Он первым решил подавать книги как ценность!

И успех не заставил себя ждать.

Хозяин привык к потоку посетителей, но в тот день случилось настоящее столпотворение. Шум, суета, забыв все приличия, уважаемые господа, стоявшие у стены или входа, прижимались ближе к прилавку, толкая и сминая тех, кто впереди. Те же, в свою очередь, вынуждены были почти ложиться на прилавок, с мольбой заглядывая в глаза хозяина. Некоторые дамы драматично тянули свои ручки вперед, но Смирдин был непреклонен:

– Спокойнее! Спокойнее! Раскупили «Онегина».

Но его слова тонули в шуме толпы:

– Извините, мы здесь с восьми утра стоим!

– Да когда же начнут продавать?

– Даю три цены!

– Четыре!

Смирдин уже ничего не отвечал, только устало улыбался. Не без удовольствия надо признать. Приятно же, когда твое дело процветает.

У дальнего стеллажа, уставленного полками, стоял худощавый молодой человек с гусарскими усиками и сосредоточенным взглядом. Руками он раздвигал книги, а глаза напряженно пробегали по обложкам – не то, не то, все опять не то!

И вдруг – раз! – между полкой и стеной она. Сначала взгляд выхватил знакомое сочетание букв, а вслед за ним рука вытянула с полки столь желанную книгу! Прижав свое сокровище к груди, он, расталкивая толпу, подошел к Смирдину и протянул находку.

На обложке красовалась надпись: «А.С. Пушкин. Евгений Онегин».

– О, так вы – везунчик! – усмехнулся хозяин и ловко достал из-под прилавка оберточную бумагу. – Дайте заверну. Смертоубийства мне еще здесь не хватало. Забирайте-забирайте.

Прежде чем за спиной молодого человека захлопнулась дверь в лавку, он снова услышал уставшие мольбы хозяина:

– Пожалуйста! Не толпитесь! Не толпитесь!

В феврале в Петербурге с особенной силой лютует ветер. Словно перед весной у него открывается второе дыхание. Весны захотели? А вот нет! Еще померзните! Пронизывает насквозь, ловко преодолевая любую преграду. Лучшие меха, самую прочную шинель, бобровую шапку с головы снесет.

Куда уж там пальто молодого корнета (младшего офицера, хоть и гусарского полка).

В центре было как всегда оживленно, почти как в книжной лавке. Да и разговоры все те же.

Вот пробежал газетчик, звонко выкрикивая: «Последние новости про Пушкина!»

Почти над ухом молодого человека послышался голос хозяина мясной лавки, что есть мочи зазывающий покупателей:

– Страсбургский пирог – любимое блюдо Пушкина!

Из соседней лавки, тоже мясной, тут же раздавался возмущенный бас, перекрывающий конкурента:

– Рубленые котлеты – любимое блюдо Пушкина!

Молодой человек плотнее сжал губы и, не глядя на мясников, устремился дальше. Обогнал двух господ средних лет:

– Сколько у него долгов! – цокал языком один.

– Напротив, он богат! Брат друга моего дяди бывал у него, – со знанием дела констатировал второй.

Молодой гусар прибавил шаг. Справа послышался одобрительный вой толпы. Это в уличном кукольном театре давали «Руслана и Людмилу», а зрители поддерживали богатыря Руслана во время его схватки с Черномором.

Чуть подальше встретилась группа литераторов. Шли неспешно, говорили со знанием дела:

– Что вы?! Никогда он не написал бы такой пошлости.

– Какая наивность, mon cher[1], Пушкин порою писал такое, что нельзя при дамах. Кстати, сколько их у него?

– Говорят, у него некрасивая жена, – вмешалась в разговор юная барышня.

– Право, вы сошли с ума! – возмутился литератор средних лет. – Наталья Николаевна – красавица, и у них настоящая любовь.

Молодого гусара разговоры не удивляли. И вряд ли кого удивили бы. О ком же еще говорить? Поэты в то время были самыми популярными людьми. Пушкин же – самым известным среди них. А после выхода «Евгения Онегина» Петербург просто сошел с ума! Публика следила за каждым шагом автора, с ним мечтали познакомиться, просто увидеть, посидеть в одном зале, услышать голос.

И, конечно же, каждый день рождал новые мифы о кумире публики.

А ведь, как это очень часто бывает, почти никто не ожидал от него столь блестящего будущего…

Комната Пушкина в лицее мало чем отличалась от таких же комнат его сверстников: кровать, широкое окно, комод, стол, портреты на стенах. Разве что разбросанные по всем углам листы бумаги, с нервными строчками на них, выдавали в хозяине творческую личность. Или просто не самого собранного человека.

С рассветом через окно в комнату вливался солнечный свет. Пушкин не закрывал шторы. Утренние лучи касались его лица, а он блаженно улыбался во сне. Ему снилось, как толпа почитателей его таланта хором скандирует: «Пушкин! Пуш-кин! Пуш-кин!»

– Пушкин… – раздался шепот из-за двери, – Пушкин!!!

Саша продолжал спать.

Вдруг раздался резкий удар, двери распахнулись и в проеме появился крайне напряженный Данзас.

Грохот заставил Пушкина подскочить на кровати. Он тут же сообразил, что к чему, и вылетел из комнаты в коридор, застегивая на ходу форму. Недовольный Данзас быстро зашагал за ним.

– Non progredi est regredi![2] – подгонял он друга, стараясь говорить тише, но от волнения голос звучал громче, чем хотелось.

– Festina lente[3], – зевнул в ответ Пушкин.

– Как знаешь! Но они уже пришли! – беспечность друга возмущала, говорить тише не получалось.

– Черт!

Дверь одной из комнат общежития отворилась, из нее выглянула голова Кюхельбекера. Заспанный и недовольный он уставился на друзей:

– Messieurs[4], к чему хождения с утра?

– Кюхля, спать! – в один голос рявкнули Пушкин с Данзасом и побежали дальше по коридору.

Добежали до лестницы, Пушкин остановился, его мучал вопрос:

– Костя! Данзас! А кто с ним пошел?

– Тихо! – друг показал ему «стой» и прислушался.

– Скажи, кто с ним пошел? Что за несчастная душа согласилась на это, а?

Вместо ответа Данзас резко развернулся и прижал Пушкина к стене.

В это же время в верхнем пролете лестницы показалась фигура Пилецкого-Урбановича, надзирателя лицея по нравственной части. Молодые люди замерли, стараясь не дышать. Попадаться на глаза надзирателю в то время, когда все должны быть в постели, точно не стоит – наказания не избежать. Жестокого наказания. Господин Пилецкий-Урбанович не из тех, кто церемонится и прощает даже малую провинность. Про его издевательства в стенах лицея ходили легенды. А уж к Пушкину у него была давняя жгучая неприязнь.

Он прошел по коридору неспеша, прислушиваясь. Не заметив ничего подозрительного, надзиратель вернулся в экзаменационный зал, где вовсю шли приготовления.

Воспользовавшись его уходом, Пушкин и Дан-зас помчались по коридору к входной двери, которая – ожидаемо! – оказалась заперта. Данзас достал украденный ранее ключ и попытался вставить его в скважину. Руки не слушались. Ключ тоже не хотел поворачиваться.

Пушкин выхватил у друга ключ, чтоб самому взяться за дело. «Не идешь вперед – двигаешься назад», – ехидничал он, но вдруг ключ выскользнул из рук на пол, издав громкий звенящий звук.

Тут же послышались шаги надзирателя.

Не помня себя, друзья продолжали борьбу с дверью и, наконец, победа! Проход открыт! Вперед!

Когда Пилецкий появился в коридоре, он никого уже не увидел. Дверь была закрыта.

Но его цепкий взгляд заметил крошечную записную книжку, забытую на полу. Открыв ее на первой странице, он довольно улыбнулся.

Затем посмотрел в окно и убедился в своих догадках: по залитой ранним солнцем поляне бежали двое лицеистов. Ну, ничего. Далеко не убегут. Попался, Пушкин!

Участники поединка встретились у леса.

Дуэлянты – наш герой и наглый, надменный Корф, который презирал Пушкина за беспечность, склонность к беспорядку и эмоциональность. И никогда не скрывал этого.

Но плевать на противника! Куда интереснее секунданты – тот самый Данзас и… Пущин. Пущин! Друг Пушкина! Так вот почему Данзас молчал! Теперь ясно: как сказать, что секундант врага твой друг?!

Иван Пущин стоял молча, опустив голову и плечи. Пушкин прожигал его взглядом. Была бы его воля – испепелил бы предателя!

Не в силах далее выносить этот взгляд, Иван подошел к Корфу и почти прошептал:

– Прошу, извинись перед ним. Пушкин просто так не отстанет.

– Заслужил. Слишком наглый! – послышался нарочито громкий ответ.

– Подвинься, Иуда! – Пушкин наконец обратился к Ивану. – В пасти Люцифера новый предатель. Иван Пущин.

– Саша, не надо высоких слов…

– А как называть того, кто клянется тебе в вечной дружбе и в итоге становится секундантом твоего врага?

– Ты мне не сказал, когда и где будешь драться… Я был вынужден… – оправдывался Пущин.

– Ну и зачем это? Чтобы опять отговаривать? – вступил Данзас.

– Просить. Саша, я знаю, что ты ничего не боишься, но я боюсь… Не надо. Это настоящее оружие, – его взгляд с опаской скользнул по брошенным на землю шпагам, – я боюсь тебя потерять…

Пушкин задумался. Данзас, заметив это, приблизился к нему:

– Погоди, Пушкин! То есть я рискую, краду ключи и шпаги, а он что-то промямлил, и ты забыл все оскорбления?! Не-не, мой друг, так не пойдет! Жребий брошен…

Пушкин помедлил еще несколько секунд и произнес:

– Господин Корф, вам повезло. Я готов выслушать все ваши извинения.

– А я, конечно же, готов их принести, – улыбнулся Корф и, как только послышался отчаянный вздох Данзаса, добавил. – Но за что именно мне извиниться? За то, что назвал вас глупцом?.. Или, может, бедняком?.. Или обезьяной?.. Или…

Он не успел договорить. С каким-то звериным криком Пушкин кинулся вперед, размахивая шпагой и не видя ничего вокруг. Зато Корф видел прекрасно и ловко увернулся от атаки, после чего сам сделал выпад вперед.

– Саша, стой! – бегал вокруг Данзас. – Господа, стойте! Остановитесь! Это не по правилам дуэли! Прекратите!

Но нет! Новая атака! Которую снова с легкостью отразил Корф, а затем – раз! миг! взмах шпагой! – и у Пушкина на лице кровь. Это, кажется, привело его в чувства, он оторопел на короткое время, трогая порез на своей щеке… Но через пару секунд отбросил шпагу и кинулся на Корфа врукопашную. На этот раз атака удалась, не ожидавший нападения противник упал на землю. Завязалась неуклюжая драка. Лицеисты катались по земле, осыпая друг друга ударами, размахивая кулаками, как придется. Несостоявшие-ся секунданты пытались их разнять, но вскоре сами оказались на земле.

И тут до них донесся крик надзирателя:

– Messieurs!!! Veuillez cesser sur le champ!!![5]

Он бежал прямо к ним и это не предвещало ничего хорошего.

Не прошло и часа, как переодетый в чистое Пушкин, потупив глаза в парту, сидел вместе с другими лицеистами в классе.

Солнце пробивалось сквозь красные шторы. На доске ровным почерком педагога были выведены астрономические графики и формулы. Несколько учителей стояли так же у доски, с укором глядя на провинившегося Пушкина. Даже портреты со стен, кажется, смотрели с укором. Пилецкий любил и умел устраивать публичные наказания и в данную минуту наслаждался своим положением:

– Какой стыд! Его величество строжайше запретил дуэли! Но для Александра Пушкина слово императора ничего не значит! Allez, expliquez-nous votre sauvagerie![6]

– Прошу, определите меня в карцер. Смогу, наконец, дочитать там Данте, – встал из-за стола обвиняемый.

Раздался смех лицеистов, что только еще больше разозлило надзирателя. Он резко повернулся к учителям и воскликнул:

– Et voila! Je рейх mem pas le punir![7] Запретили розги – вот и получайте! Ужасный характер, последний почти по всем предметам! Ноль талантов!!! Раз вы все не способны, я возьмусь за него!

В доказательство своих слов Пилецкий схватил со стола указку и крепко сжал в руках. Ученики с опаской уставились на нее.

Им на помощь, как всегда, пришел Куницын – любимый учитель большинства лицеистов, добрейший человек, преподаватель политических наук. Он заговорил мягко и вкрадчиво:

– Мартын Степанович, mon cher, я не хочу умалять проступка Александра. Mais il est extremement done![8] Вы сегодня на экзамене услышите его поэзию. Она удивительная.

Пилецкий криво усмехнулся, взял со стола маленькую черную книжку, и с видом победителя стал читать:

В классе грянул смех. Куницын тоже не смог сдержать улыбки. А вот самому Кюхле было не до смеха, крайне возмущенный, он пытался перекрыть общий гогот: «Почему кюхельбекерно? При чем тут я?!»

– Как вы посмели читать мои личные записи?! – в ярости закричал Пушкин.

– Mon cher, Александр бережет лучшее для нашего почетного гостя. Верно? – снова вступился Куницын.

– Выступать перед Державиным, великим поэтом? Не многовато ли чести?.. – оскалился Пилецкий.

– Что вы знаете о чести, Пилецкий? – не унимался Пушкин.

– Monsieur[9], я предлагаю вам вновь обратиться ко мне как подобает…

– А как подобает?.. Месье Надзиратель?..

– Что за наглость?!

– Вам ли говорить о наглости? Тому, кто посмел совать нос в мои личные тетради? Рассказываете нам о свободе, и тут же следите за каждым шагом…

– Если вы сейчас же не замолчите, я отстраню вас от экзамена!

– Конечно! Лучше заставить молчать того, кто говорит правду. Ничего, наступит и мое время…

– Пушкин! – прикрикнул Пилецкий. – Не берите на себя слишком много! Я вижу вас насквозь: хам, лентяй, задира, бездарность! Ваша стихия – драки и дуэли! Ваше время? Помилуйте! Да с такими талантами, каку вас, можно оказаться только за решеткой! Мой вам совет: уймите свой нрав и слушайтесь тех, кто мудрее!

– Не вас ли? Благодарю! Откажусь! Вряд ли вы сможете научить чему-то дельному!

А вот это было уже явным перебором.

За дерзость в общении со старшими Пилецкий отстранил Пушкина от участия в экзамене по словесности. Казалось бы, велика беда! Кому нужны эти экзамены и контрольные? Одни только переживания!

Но нет. Все совсем не так. Не в лицее!

Это был переводной экзамен в окончательный класс, к тому же открытый, публичный. На него были приглашены известные педагоги из Петербурга! Пушкин специально к этому дню написал стихотворение «Воспоминания в Царском Селе», чтоб прочитать его на зачете по российской словесности. Именно там должен был присутствовать великий Державин. Можно сказать, кумир Пушкина и всех молодых людей, считающих себя поэтами.

Сам Пушкин мечтал об этой встрече с того момента, как начал писать. Прочитать свои стихи перед Державиным – что может быть грандиознее? Что может быть важнее для начинающего поэта? Ни-че-го.

И вот его отстранили.

Лучше розги! Карцер. Отчисление из лицея, в конце концов. Только не отстранение!

Но может ли рядовой ученик, а для некоторых еще и первый разгильдяй лицея, что-то сделать кроме как смириться со своей незавидной участью? Рядовой – нет, а вот он смиряться не намерен! Не выйдет у них ничего. Не в этот раз. Не таков Александр Пушкин!

Он знал, что учителя его поддержат, как минимум тот же Куницын. Главное – выступить, а там будь что будет! Поэтому, когда начался экзамен, Пушкин пробрался в зал и замер в ожидании своего часа.

В центре зала, за длинным столом, вместе с другими экзаменаторами сидел Державин, в мундире и плисовых[10] сапогах. Он был очень стар и экзамен этот его давно утомил. Он сидел, подперев голову рукой. Лицо его было бессмысленно, глаза мутные. Все в точности, как на портрете, где он был представлен в колпаке и халате.

Так он сидел и дремал до тех пор, пока не начался экзамен по русской словесности. Тут он оживился, глаза заблестели. Он весь преобразился. Лицеисты читали его стихи, разбирали их и в один голос хвалили. Он слушал с удовольствием, внимательно и с необыкновенной для таких почтенных лет живостью.

Наконец пришло время Пушкина. Все было заранее оговорено, поэтому он знал, когда вступить. И вот, на глазах удивленного Пилецкого, Пушкин встал и громко начала читать заготовленное стихотворение. Сердце бешено билось, голос звенел в тишине аудитории:

Не помня себя от волнения, Пушкин закончил стихотворение. Аудитория замерла. Ни звука. Ни шороха.

Наконец Державин встал. В глазах его, недавно так сладко дремавших, блестели слезы. Он мягко улыбнулся Пушкину и несколько раз хлопнул в ладоши. Это подхватили другие учителя.

Пушкин, совсем юный, взволнованный, нервный, не веря своему счастью, стоял в середине класса и принимал первые овации.

От самого Державина.

Вот она, долгожданная свобода!

В 1817 году студенты покинули стены Царскосельского лицея, чтобы начать самостоятельную жизнь. Самый первый и самый известный выпуск потомки стали называть «пушкинским», хотя, справедливости ради, почти все сокурсники поэта оказались выдающимися людьми. Но это чуть позже. Пока же – волнение, планы, надежды. И грусть, конечно.

Всегда сложно прощаться с местом, где был счастлив. А лицеисты были там счастливы.

Но, как бы там ни было, пора жить дальше. Желательно ярко и насыщенно.

Куда направиться полному надежд и творческих планов молодому человеку? Особенно, если он горяч, азартен и уверен в своем исключительном таланте. Конечно, покорять Петербург! Столица, с ее шумными улицами, величественными дворцами, кипучей светской и интеллектуальной жизнью манила молодого поэта.

И тут повезло: Пушкин был зачислен на службу в Коллегию иностранных дел, в должности коллежского секретаря. Вот уж поистине не пыльная работа. Должность вообще не предполагала ежедневного присутствия в конторе, как и активного труда, зато давала возможность жить в столице, с головой окунуться в ее блеск, а заодно завести новые знакомства. Не служба – мечта!

А самое главное, столь неутомительная служба позволяла заниматься тем, к чему стремилась душа, сердце и все существо – литературой!

Сочинений скопилось много, да и новые появлялись одно за другим, оставалась самая малость: о них должна была узнать публика. А там и признание не заставит себя ждать. В том, что читатели будут в восторге, а его ждет слава, Пушкин не сомневался.

Это давало ему смелости стучаться во все литературные журналы и входить во все возможные редакции, предлагая свои произведения.

Он даже вступил в одно литературное общество. Его участники собирались в трактирах и бальных залах, вели долгие споры об изящной словесности, читали друг другу произведения и много выпивали. Практической пользы общество не приносило. Зато давало пьянящее ощущение, что ты причастен к миру литературы, что ты тоже – поэт! Поэтому Пушкин не унывал.

Квартиру пришлось снять попроще. Маленькую. В бедном, плохо освещенном доме-колодце с единственным подъездом. Окна выходили как раз в этот самый двор.

Чтобы попасть в жилище, надо было подняться по серой темной лестнице, с чугунной балюстрадой, где часто бродили пьяные слуги и дворники. Внутри, сразу у входной двери, стояла кровать, на ней довольно частно возлежал смятый бухарский халат или хозяин жилища в этом самом халате. Тут же рядом стоял стол, на нем громоздились бумаги и книги. Пустые стены, из мебели одинокий соломенный стул, «мой угол тесный и простой». Все, как и в лицейской комнате: тот же поэтический беспорядок.

Зато здесь прекрасно сочинялось и писалось. В этих стенах он завершил поэму «Руслан и Людмила», которая в скором времени должна была его прославить. Но пока автор об этом не знал (хотя мечтал, конечно).

В Петербурге Пушкин особенно увлекся театром. Посещал премьеры и даже пробовал силы в роли критика. Но страсть к сочинительству взяла верх, и он захотел написать для театра тоже. Пьесу, да не одну! В стихах! Но не такую, как у корифеев вроде Шекспира или Софокла, у него будет иначе – легко, захватывающе. И он потихоньку писал.

Ну, а пока мечты о славе были лишь мечтами, Пушкин читал друзьям. А друзьям нравилось. Ему аплодировали, просили еще. Во время пирушек обязательно выкраивали время, чтобы Саша «прочитал».

Поэты тогда были на особом положении: ни актеры, ни певцы не были так популярны, настоящие знаменитости выходили только из поэтов. Хорошие стихи тут же становились популярными, их переписывали, учили наизусть, передавали друг другу. Вечером прочитано, утром уже во всех приличных домах и салонах обсуждают: «А вы слышали новое произведение N? Это прелесть что такое!» Авторов носили на руках толпы поклонников. В переносном, а часто и в прямом смысле.

Данзасу нравилось «про кота», то есть предисловие к поэме «Руслан и Людмила».

Пушкину же нравилось сочинять. И читать написанное перед публикой.

Даже больше, чем кутить в трактирах. Хотя, конечно, одно другого не исключало.

Вот, к примеру, друзья позвали его на бал к княгине Голицыной. Казалось бы – где княгиня, и где недавний лицеист, никому неизвестный поэт, мелкий госслужащий? Но излишнее самоедство – это не про Пушкина.

Поэтому в назначенный день и час он в старом фраке и дырявых туфлях вышел из своей квартиры. Тут же наступил в одну из луж, которые заполонили запущенный двор. В это же время кто-то из добрых соседей сверху решил навести дома порядок и выбросить помои. В окно, конечно же. Привыкший к подобным выходкам Пушкин, ловко отпрыгнул в сторону, но капли грязной воды, как назло, все-та-ки попали ему на рукав. Надо же было, именно сегодня! Всегда же уворачивался. Теперь извольте: старый фрак дополнили грязные капли. Но что же теперь?

Не поворачивать же назад из-за такой мелочи. Он отряхнул рукав с напускной небрежностью и резким движением поднял воротничок.

Воротник оказался в его руках. Оторванный.

Из парадной выбежал Никита, слуга, с цилиндром в руках. Протянул его Пушкину, подчеркнуто заботливо.

– Что-то побелели вы, барин. Климат, на вас так влияет, да?

– Никит… – Пушкин протянул слуге непришитый воротничок, – на славу пришил, нечего сказать! Низкий поклон тебе!

– Так сами чините тряпку эту половую. Али не научились в богадельне-то?

Никита был не из робкого десятка, это точно.

Пушкин молча забрал у слуги цилиндр и пошел, отряхиваясь, по грязной, темной улице к экипажу, ожидающему у арки.

Сложно было представить себе что-то более нелепое в такой дыре, как этот красивый новенький экипаж. Разве что двух молодых франтов в нем – Ивана Пущина во фраке и Константина Данзаса в парадной форме Инженерного корпуса.

Заметив прыгающего между луж Пушкина, друзья вышли ему навстречу. Данзас, конечно, не смог упустить такого случая и не сыронизировать:

– Здравия желаю, Пушкин! Кажись, из лицея до Петербурга было бы ближе, да?

– Данзас… – одернул друга добродушный Пущин. – Да не слушай его! Хороший район, хороший. Очень… самобытный.

Пушкин усмехнулся и запрыгнул в экипаж.

Под стук копыт он наблюдал из окна свой бедный район, который со стороны казался еще более унылым, а Пущин в это время пытался примостить к его старому фраку белый платок, чтоб закрыть зияющую на самой груди дыру. Не сказать, чтоб это сильно спасало положение, но Иван искренне старался.

– Ну, что это? – не выдержал Пушкин, выдернул платок и выбросил его. Уж пусть будет, как есть.

В окне наконец показался блестящий Петербург – богатые центральные улицы шумели, сияли, манили. Рестораны и театры зазывно мигали огоньками, смех праздно гуляющих столичных жителей будоражил, открывая взору совсем другую жизнь.

Наконец, они остановились напротив шикарного особняка, к которому неспеша двигались люди. У здания горели десятки факелов, крутились фейерверки, слышался девичий смех. Ко входу по украшенной тропинке тянулась толпа гостей. Друзья примкнули к ней. Барышни, идущие впереди, хихикали и оглядывались на красавца Данзаса (в воен-ной-то форме!).

– Дамы, здравия желаю! – млел от удовольствия Данзас.

– Ты всем теперь будешь здравия желать?

– Ты не бубни, а учись, Пушкин. У тебя один шанс произвести первое впечатление на столичных дам.

В ответ Пушкин хмыкнул, указывая на дырку во фраке.

– Саша, l’habit ne fait pas le moine[11], – успокаивал Пущин, – зато ты служишь в Министерстве иностранных дел… с перспективами…

Тут же перед ними вырос распорядитель бала и с нескрываемым презрением оглядел Пушкина с ног до головы:

– Месье, приглашения!

От неожиданности Пушкин остановился. Из-за спины распорядителя вынырнул Данзас и ткнул ему под нос пригласительный.

– Простите, он с нами, – Пущин подтолкнул друга ко входу. – Заходим внутрь. Я тебя представлю друзьям. Важным людям. Расскажи им про службу. Но самое главное – почитай им чего-нибудь!

– Ты дамам лучше читай. Про кота, дуб, цепь… – Данзас взял с подноса бокал шампанского. – Что ж друзья. В атаку! Дамы! Здравия желаю!

Пушкин тоже взял бокал, выпил его залпом и сразу почувствовал себя увереннее. Дырка на фраке уже не так сильно досаждала, музыка веселила сердце, а при взгляде на дам, ярких, как сказочные птицы, все дурные мысли испарялись. Хотелось только одного – бесконечного праздника. И плевать на все вокруг.

Взгляд скользнул в сторону и зацепил Данзаса в кругу смеющихся девушек. Тот подмигнул другу, приглашая присоединиться к их компании. Пушкина не надо долго уговаривать, он уверенно шагнул вперед.

Но тут за локоть его схватил Пущин. Это еще что?! Неужто опять решил морали читать?!

– Саша! Смотри! Жуковский! – с жаром шептал Пущин, указывая в сторону.

Там, в Бронзовом зале, в белом фраке с пурпурным атласным галстуком Жуковский читал, стоя в центре почтенных господ-литераторов. Как оперный певец во время арии, всем видом источая величие и собственную значимость:

Оглушительные аплодисменты. Восхищенные вздохи. Возгласы «браво».

– Оставьте. Не стоит… – кокетничал Жуковский в ответ.

И сорвал еще одну волну оваций. Пущин, утягивая за собой друга, подобрался поближе к поэту и подхватил:

– Великолепно! Великолепно! Василий Андреевич, поздравляю с назначением! Обучать великую княгиню – это большая честь. А… Иван Пущин. Помните меня?

– Нет, но благодарю. Волею Божьей!

Неловко вышло: Иван был уверен, что Жуковский вспомнит их. Он ведь не раз приезжал в лицей, пару лет назад они даже разговаривали, поэтому сегодня Пущин рассчитывал возобновить общение. Дружба с влиятельным и знаменитым человеком всегда на руку молодым. Особенно в столице. Но что поделать? Придется начинать сначала:

– Я хотел представить вам своего друга, он тоже поэт… Александр Пушкин.

– А, да. Не тот ли Пушкин, кем восхищался покойный учитель наш Державин? – продолжая раскланиваться с поклонниками, протянул Жуковский. – И что вы? Пишете?

– Он пишет поэму! – с воодушевлением вмешался Иван.

– Поэму? Какая амбиция! – усмехнулся мэтр. – Прочитайте!

– Я только начал… – замялся Пушкин. – У лукоморья дуб зеленый, златая цепь…

Он не закончил, потому что в этот миг в зал вплыла хозяйка вечера – великолепная Авдотья Голицына, в диадеме, ловко подхватившей светлые локоны, небесно-голубом платье, открывающем изящные плечи. Она сразу и безраздельно завладела вниманием каждого гостя. Даже Жуковский не смог тягаться с хозяйкой эффектностью, да и не стремился. С мягкой улыбкой он склонился поцеловать ее ручку:

– Авдотья Ивановна! Ну это пошло – так любить внимание!.. Так что там про лукоморье?

Пушкин молчал, не в силах оторвать глаз от хозяйки вечера.

На помощь другу пришел Данзас.

– Господа! Дамы! – начал он, подводя Пушкина к Голициной. – Ее сиятельство, блистательная княгиня Голицына, открывшая нам всем двери своего прекрасного дома, приготовила сюрприз гостям! Сегодня для вас выступит молодой поэт, которому рукоплескал сам великий Державин! Александр Пушкин и его поэма… «Руслан и Лариса»!

Данзас сделал два шага назад, оставив друга одного в кругу гостей. Голицына пристально смотрела на незнакомца. Сраженный Пушкин стоял как столб.

– Державин-то под конец совсем сдал! – прошептал довольно громко генерал из свиты княгини. – Оборванцев в поэты стал записывать.

Негромкий, унизительный смех, как круги по воде, разошелся среди гостей.

Пушкин почувствовал, как закипает: и не за такие дерзкие насмешки он вызывал на дуэль, но его сдержали пронзительный взгляд и красота княгини.

А в следующий миг голос молодого поэта перекрыл нарастающий шум толпы:

Шум стих. Голос Пушкина зазвучал увереннее:

В проеме дверей зала столпились молодые люди, заинтересованно слушая.

Гости замерли, не дыша. Ни единого звука в зале! Пушкин вошел в раж, стал читать еще громче.

Данзас, довольно улыбаясь, оглядывал публику, и заметил в стороне странного человека в черном. Тот записывал стихотворение в блокнот, глядя на чтеца исподлобья, при этом совсем не был похож на поклонника. Выглядело все это крайне странно. Поймав холодный взгляд незнакомца, Данзас отвел глаза и передернул плечами.

выдохнул Пушкин и замолчал.

Тишина.

Ни аплодисментов.

Ни восторга.

Ни единого вздоха.

Похоже – провал…

– Пойдем, – шепнул Данзас, подталкивая друга в сторону. – Надо было про кота…

Но тут ручки хозяйки вечера в шелковых перчатках сложились вместе – хлоп-хлоп-хлоп – ее примеру последовали другие, постепенно наполняя зал ровным гулом аплодисментов.

– Очень смело! – произнесла Голицына. – Пушкин – певец свободы!

Ошалевший от собственного триумфа и красоты Авдотьи Ивановны, Пушкин шагнул вперед и с жаром продолжил:

Голицына улыбнулась той снисходительно-понимающей улыбкой, на которую способны только давно признанные красавицы света, привыкшие к обожанию.

– Мальчик мой, – ласково засмеялась она, – вы очень талантливы, но сердце свое я вам не подарю. Не унывайте, милый, я уже подарила вам куда больше.

– Что же?

– Внимание Петербурга, – княгиня взяла под руку генерала и пошла в другой конец зала, показывая, что на этом разговор окончен.

Не успел Пушкин толком приуныть, как его обступила толпа молодых людей. Их голоса перекрывали друг друга:

– Почитайте еще что-нибудь!

– Поедемте с нами!

– Пушкин! Браво!

– Браво! Еще!..

Так началась совсем другая жизнь.

Его стихи узнала широкая публика. Теперь их читали не только друзья, а весь Петербург и даже за его пределами, его сочинения ждали, переписывали, учили наизусть, декламировали вслух. Свет только и говорил, что о появлении нового гения, и Пушкин день ото дня становился все популярнее. Журналы печатали, литераторы благосклонно приняли его в свой круг, отдавая должное таланту, поклонники, как и положено, восхищались.

Что касается самой восходящей звезды литературы, то не одни лишь стихи занимали его жизнь и помыслы.

Пушкин стал завсегдатаем дома Голицыной, да и всех мало-мальски крупных светских сборищ и балов, где неизменно оказывался в центре внимания. А также гостем трактиров и ресторанов, порой нескольких за вечер.

В умении веселиться он был таким же неистовым, как в поэзии. Выпить бутылку рома на спор – легко! Дурачиться и выкрикивать колкие эпиграммы – сколько угодно! Закружить в танце барышню, одну-другую – с превеликим удовольствием. Бегать с друзьями по ночному Петербургу, придумывая хулиганские выходки – бесконечно. Нарываться на дуэли – конечно, натуру свою так просто не исправить. Шампанское, дамы, балы, карты…

Иногда, бывало, из этого дурмана вдруг выплывет укоряющее лицо Жуковского: «Александр, когда же вы допишете «Руслана»?»

Так он же пишет. Он все-все успевает.

И даже расхаживать по рядам в театре с портретом Лувеля в руках. Того самого французского противника монархии, убившего наследника престола на выходе из оперного театра. На портрете, между прочим, красовалась надпись «Урок царям». А в зале слышался возмущенный ропот. Даже княгиня Голицына была не в восторге от этой выходки, а Данзасу вновь померещился человек в черном, что-то старательно записывающий. А померещился ли?

Однако не было времени думать о дурном. Вперед – к новым приключениям!

Были среди них и мистические. Кто же не любил в молодости пощекотать нервы?

В одном из портовых кварталов Петербурга располагался салон известной гадалки Кирхгоф.

Немка преклонного возраста появилась в Петербурге в начале XIX века. Откуда она прибыла, никто не знал, впрочем, как и ее точного имени: одним она представлялась Шарлоттой Федоровной, другим – Александрой Филипповной. Едва обосновавшись в столице, госпожа Кирхгоф открыла собственный магический салон, где предлагала всем желающим широкий выбор гаданий: на картах, по руке, на кофейной гуще, на песке. В считаные дни она стала знаменитой, а к салону потекли потоки жаждущих узнать свое будущее. Встречи с ней искали и в то же время боялись. Кто-то считал ее ведьмой, кто-то женой сбившегося с пути пастора. А самые впечатлительные особы свято верили в то, что загадочная гадалка – призрак, который сошел в реальный мир с картины Рембрандта и вселился в тело старушки.

Чаще всего к Кирхгоф обращались заядлые дуэлянты и картежники, неверные жены и их молодые любовники, охотницы за знатными женихами. Богатые аристократки, дабы сохранить свои секреты, отправляли за гадалкой экипаж и впускали в дом через черных ход, остальные добирались сами, под покровом темноты. Никто не выходил от прорицательницы с улыбкой на лице. Как правило, посетители выглядели очень удрученными, а многие так и вовсе хватались за сердца и еле переступали ногами.

Не миновал мистического салона и наш герой. Заявился после затяжной прогулки по столичным кабакам, с друзьями, нетрезвый.

– Мир дому сему! Шампанского! – огласил мрачную, наполненную дымом и треском свечей прихожую голос Пушкина.

Из полумрака появилась фигура Голицыной.

– Александр, здесь вам не попойка! Здесь салон великой прорицательницы!

– Вас люблююю я понемногу… – улыбался пьяный Пушкин в ответ.

– Княгиня, мы тоже пришли узнать будущее! Клянусь! – вступился Данзас. – Да, Пушкин?

Поэт откинул голову назад и закрыл глаза.

– Это он вошел в транс… – поддерживая друга, бормотал Пущин. – Прощу прощения, извиняюсь…

Они вдвоем потащили полуживого поэта к двери гадалки, несмотря на его вялые протесты: «Поедем есть страсбургский пирог[12]?»

Прорицательница, как ее уважительно называли почитатели, Кирхгоф занимала тесную комнату, наглухо задрапированную тяжелыми темными шторами. На столе тлела свеча, лежала колода карт и что-то похожее на глубокую чашу. Хозяйка беспрестанно курила трубку.

Данзас усадил сонного Пушкина на стул напротив гадалки. Пущин предусмотрительно сел рядом, подпирая друга плечом.

– Мадам! – с пафосом воскликнул Данзас. – Великий Пушкин – прямиком с Олимпа! Желает развеять мглу над своим блестящим грядущим!

– Великий ваш и не вспомнит ничего с утра… – усмехнулась гадалка.

– А мы на что?! – не сдавался Данзас, подкладывая Пущину карандаш и лист бумаги. – Записывай… давай-давай…

Гадалка отложила трубку в сторону.

– Великий Пушкин… – продолжила она, глядя на него в упор. – Дар и правда есть. И дикий, непокорный дух. А где он, там и опасность. И долгий путь. Далекий… Не всегда желанный… Страданий много…

В чаше, стоящей перед гадалкой, вспыхнул огонь. Из него Кирхгоф достала щипцами серо-желтую кость, положила ее в ступку и стала ломать тяжелым пестиком на куски. Затем высыпала получившуюся муку на стол.

– Есть женщина… Сестра? Нет! Подруга? Нет! Жена… – водила она руками по столу, рисуя в костной муке силуэты. – Кто-то уйдет. Близкий? Родственник? А может, друг? Да, друг.

Данзас заерзал на стуле.

– Счастье. Сильно позже. Или смерть и вечность. Сможешь выбрать, – тут голос гадалки изменился. – Белок глаз, кровавый узор сосудов. Бойся белого цвета! Белой лошади… Белой гривы… Белой головы…

Голова Пушкина упала ему на грудь и, не в силах далее держаться, он звучно захрапел.

Очнулся уже у выхода из салона. В голове – туман, фигура гадалки и какие-то обрывочные фразы. Друзья, к счастью, рядом. Данзас вел его под руку на выход, Пущин читал запись с листа бумаги:

– Опасность. Долгий нежеланный путь. Страдания. Жена…

– Сочувствую! – вздохнул Данзас.

– Уход друга…

– Этого не дождешься! – продолжал Данзас и хорошенько тряхнул Пушкина, чтоб тот приободрился. Никакой реакции.

– Потом счастье или смерть и вечность. Бойся белой лошади, гривы или головы…

Данзас, в надежде все-таки разбудить друга, стал хлопать его по щекам:

– Саша! Саша! Саш!

Это подействовало. Пушкин открыл глаза, отшатнулся в сторону и недовольно воскликнул:

– Ай! Да хватит лупить! Мы едем есть пирог?!

И в подтверждение серьезности своих намерений вырвался из рук друга и неровной походкой стремительно зашагал вперед.

– К Беранже! – воскликнул вслед ему Данзас и поспешил догонять.

Ночь обещала бурное продолжение!

Но у выхода из салона компания резко остановилась. Слегка покачиваясь под воздействием шампанского, друзья таращились вперед. Пушкин моргал, пытаясь сфокусировать взгляд.

На улице у самого выхода стоял арестантский экипаж, а возле него человек в черном. Явно ждал их. Тот самый человек, которого Данзас частенько замечал около распоясавшегося Пушкина и пытался убедить себя, что это галлюцинация. Нет, не галлюцинация. Стоит довольно уверенно, реальный человек из плоти и крови, с резким голосом:

– Господин Пушкин, вы арестованы.

Аааа! Так все-таки галлюцинация! Тьфу-ты! Друзья начали громко хохотать – какой еще арест?! Пушкина?! За что?!

– Вас Кюхля подослал? – рыдая от смеха выдавил из себя Данзас и отвесил театральный поклон. – Передайте ему – преклоняемся!

Но в следующую секунду два жандарма, уверенно чеканя шаг, подошли к Пушкину, взяли его под руки и направились в экипаж.

Смех утих, друзья расступились. Стало приходить осознание того, что это все же не розыгрыш. По спине Данзаса пробежал холодок. Пущин в ужасе не сводил глаз с Александра.

Жандармы твердо и уверенно вели Пушкина к двери. Он в недоумении озирался по сторонам:

– Я цилиндр забыл!

Его слова повисли в воздухе. Только руки жандармов еще крепче впились в локти и резко подтолкнули в экипаж. Раз – и Пушкин уже внутри. Два – и дверь с решетками на окнах перед ним закрылась. Три – он уже едет по темным, мрачным улицам совсем недавно такого радушного, заполненного куражом Петербурга. Словно в другой город попал. Промозглый. Сырой. Серый.

Сколько они ехали? Он слышал только стук в висках и совсем не ощущал хода минут.

Экипаж остановился. Руки жандармов снова подхватили его и проводили к двери какого-то здания. Оно выступило из темноты как мрачный корабль из черных волн океана, со скрипом отворяя свою ржавую дверь.

Его вели по коридору. Низкий потолок. Узкий проход. Стены давили с обеих сторон, казалось, еще немного и они просто раздавят его. Сквозь глухой и ровный стук шагов несколько раз прорывался звон цепей. Или это показалось? В самом деле, почему же сразу цепи? Ну, здание. Ну, коридор. Мало ли чем он может оказаться… Стены вдруг расступились и по одной стороне пошли окошки с решетками, а за ними – люди. Узники. Другого быть не может. Такой отрешенный взгляд и серый цвет лица ни с чем не спутаешь. Они бывают только у тех, кто не один день провел в подземелье и потерял надежду на свет.

Потом снова стены и звуки цепей вдалеке. Но теперь он уже точно знал, что ему не показалось.

Наконец они остановились перед дверью с табличкой «БЕНКЕНДОРФ». Пушкин, видимо предчувствуя что-то, сразу запомнил эту фамилию.

Дверь за ним закрылась. Он оказался посреди тесного и душного кабинета, в центре которого за столом сидел его хозяин. Стол был завален бумагами, сам Бенкендорф что-то писал, потом поднял взгляд на вошедшего и тут же снова погрузился в документы.

Тишина. Такая, что слышен скрип пера, и скрип этот почему-то заставлял вспомнить звук цепей из коридора.

Пушкин переминался с ноги на ногу.

Время тянется. Перо скрипит. Нервы сдают. Наконец он не выдержал:

– Да… я думал, что пользуюсь популярностью только среди женщин.

В настораживающей тишине кабинета его голос прозвучал неожиданно. Но Бенкендорф по-прежнему не реагировал.

– Ну, мы же сняли этого карлика со столба… мы дали ему десять рублей, – продолжал Пушкин.

В ответ все тот же скрип пера.

– Шутки в сторону! Я верну Трубецкой ее кошек. Могу идти?

Снова скрип пера. Что ж, видимо, и правда время шуток закончилось.

– Ну, хорошо. Ладно, я все понимаю. Это из-за «обломков самовластья» и портрета Лувеля… Но весело же было…

Перо замерло. Бенкендорф поднял глаза на Пушкина:

– Весело? Тогда, я полагаю, вы и в Сибири не заскучаете.

Пушкин онемел.

Вот к чему были все эти звуки цепей и скрип пера. В ужасе он пытался выдавить хоть какой-то ответ, хоть слово в свое оправдание, да хотя бы просто осознать происходящее, но бесполезно.

Его. Хотят. Сослать. В Сибирь.

Нет, никак не укладывается в голове. Просто набор слов какой-то, не имеющий к нему никакого отношения. Он же не преступник. Ведь не может такого быть, чтоб его – в Сибирь. Сослать. Хотят.

Бесконечно тягучие секунды, а в голове по-прежнему протест, какой-то гул, гам, шум, гром. Или это уже не в голове?

Да, шум доносился из коридора, из-за двери, недовольный Бенкендорф его тоже услышал и поморщился.

Вдруг дверь распахнулась и в нее влетел всклокоченный Пущин. Нарвался на острый взгляд Бенкендорфа, неловко поклонился и замер.

– Что происходит? – процедил хозяин кабинета.

Пущин собирался было ответить, но не успел. В кабинете возник Жуковский, при параде, деловито-вальяжный, как всегда.

– Василий Андреич… – нахмурился Бенкендорф.

– Александр Христофорыч, – поэт окинул взглядом узкую коморку, – когда уже на новый кабинет насажаете?

– Как раз нахожусь в процессе.

– В таком случае, переезд придется отложить.

Жуковский подмигнул Пушкину и протянул хозяину кабинета письмо. Тот с явным недоверием открыл конверт и стал читать, по мере чтения лицо его становилось еще более угрюмым.

– Благодарите Господа, что княгиня Голицына пока еще не поняла, за кого ее попросили заступиться, – процедил Бенкендорф, закончив чтение. – Но, поверьте мне, она поймет. И я дождусь момента…

– Ждите! А пока дадим юноше шанс, – перебил Жуковский и кивнул Пушкину в сторону двери.

Пушкин тут же очнулся. Свобода! Сибирь отменяется! Не скрывая ликования от победы, он шагнул к выходу, но за спиной снова послышался ледяной голос Бенкендорфа:

– Василий Андреич! А в столице не сложно ли будет использовать этот шанс? Все-таки кровь молодая, много соблазнов, – в этом нарочито заботливом тоне был явный подвох.

– Ничего… С Божьей помощью.

– Да, все в его власти, я понимаю. Но и мы с вами можем помочь. Отправим молодой талант послужить туда, где поспокойнее. Княгиня ведь не сочтет неуважением к ее просьбе такую нашу с вами помощь, правда?

Вот, собственно, к чему вел Бенкендорф: пусть не в Сибирь, но выслать молодого поэта придется, раз уж он впал в немилость. И попробуй поспорь с жандармами, велик шанс и самому оказаться в опале. Пришлось Жуковскому пойти на уступки:

– Полагаю, что нет. Не сочтет.

– Значит – решено, – легкая улыбка впервые появилась на лице Бенкендорфа.

А вот с лица Пушкина исчезла.

– Вы высылаете меня из Петербурга?!

Каким бы ни был этот дряхлый, унылый дом, а покидать его все-таки было нестерпимо жаль. Особенно, когда едешь далеко, надолго и против воли. Пушкин с тоской осматривал единственный подъезд, в котором располагалась его квартира, пока Никита грузил чемоданы в карету.

Александр не знал, когда вернется и вернется ли именно сюда, поэтому мысленно прощался с двором и стенами, когда-то его приютившими.

День, как нарочно, выдался чудесный: теплый, не жаркий, ясный. Совсем не подходящий под унылые проводы и охватившее героя хмурое расположение духа.

За спиной послышался звук колес и следом бодрый голос Данзаса:

– Господин Пушкин! Надумали улизнуть?

Пушкин обернулся. Из подъехавшего экипажа вышли Данзас с Пущиным и Жуковский с книгой и… картиной.

– Александр! – улыбаясь протянул он. – Запоем прочел «Руслана». Сражен! А вот это вам – для вдохновения!

Широким жестом он развернул картину и протянул вперед. Это оказался портрет. И чей же? Самого Жуковского!

Растерянный Пушкин, не понимая, как на это реагировать, переводил взгляд с портрета на оригинал и обратно.

– Победителю-ученику от побежденного учителя! – добродушно провозгласил Жуковский. – А это в дорогу, новый Байрон. Delicious writing![13]

Пушкин взял подарки и обнял Жуковского.

А вот Пущин был настолько расстроен, что не нашел сил ни подбодрить друга, ни пошутить.

– За ум что ли взяться? А то потом скажешь: зря за Сашку заступался… – попытался пошутить Пушкин.

– Дурак! – Иван резко обнял его. – До встречи!

– Прощай, братик.

– Дай и мне его обнять! – подскочил Данзас. – Дружище… Все дрянь и гадость, стакан и красота – вот жизни радость! Еще покуролесим…

– Да! – отозвался Пушкин.

И вот снова за окнами экипажа замелькал Петербург. Притихший. Будто замерший в недоумении – «Куда же ты? Ведь сегодня бал…»

Фигуры друзей давно скрылись из вида и, чтоб не терзать сердце долгим прощанием с улицами города, Пушкин открыл том Байрона и погрузился в чтение.

На юге солнце особенно безжалостно. Это каждый приезжий чувствует в первую очередь – палит и жжет, слепит и изнуряет. Местные привыкли, что немудрено, но вот если не родился в тех местах, можно и не стараться, не привыкнешь. Жизнь на юге – предприятие, прямо скажем, на любителя, а в том, что оно не подходило Пушкину, сомнений не было никаких.

Особенно гадко было в такой день трястись по пыльной дороге, состоящей, кажется, из одних кочек и колдобин.

Дорога шла вдоль поля. Духота.

И словно в насмешку над страданиями пассажира (человека, напомним, северного) вдоль поля, ближе к горизонту, поднимался вверх густой дым от пожара. Будто и без горящих полей недостаточно зноя в этом дне.

Наконец карета остановилась у края поля, балансируя между кочек. Из нее, хмурясь на солнце, недовольный и небритый вышел Пушкин. Бросил тоскливый взгляд на клубы дыма вдалеке.

– И дым отечества нам сладок и приятен… Почему не я это написал? – бормотал он себе под нос и, спотыкаясь на ямах, шел по полю.

Чуть в стороне стояли мужики и с интересом наблюдали за пожаром. Экое происшествие среди однообразных трудовых будней крестьян! Пушкин приблизился к ним и окликнул. Мужики перевели взгляд на барина, но с места не сдвинулись.

– Господа! Коллежский секретарь Пушкин, прибыл по приказу генерал-губернатора Воронцова! – вяло отрапортовал он. – Кто может рассказать, что здесь произошло?

Мужики молча кивали друг на друга, но явного желания говорить никто не выражал. Наконец, один смельчак отделился от группы, шагнул вперед и авторитетно начал:

– А… так она сюдой, а потом…фьють и тудой… А мы айда… и все сожгли. А как? Вот так… да…

Мужик откинул голову назад, явно довольный своим отчетом.

Пушкин посмотрел на него, вздохнул, буркнул «благодарю» и поковылял назад к экипажу.

Вот по такого рода происшествиям он писал доклады и рапорты начальству в последние три года.

Тоска! Настоящее наказание! Переводить подобные, с позволения сказать, речи мужиков на канцелярский язык – можно ли представить себе более губительную службу для поэта? Для известного поэта причем. Вряд ли.

В прошлом 1823 году он попросил перевода в канцелярию графа Михаила Воронцова в Одессе. Послушался приятелей Вяземского и Тургенева. Они настоятельно рекомендовали, заверяя, что здесь ему будет всяко лучше, ибо меценат Воронцов не станет противиться его творческому развитию, напротив, поддержит, поможет опубликовать произведения. Но все вышло иначе: от обязанностей чиновника поэта никто не освободил. Да, граф разрешил Пушкину пользоваться своей роскошной библиотекой и дал полную свободу в выборе книг, но вот времени на это не предоставил. Продолжил гонять по служебным делам пуще прежнего, не смущаясь, далеко ли, близко ли, как Бог на душу положит.

Губернатор Воронцов относился к Пушкину с нескрываемым высокомерием, говорил «не больше четырех слов в неделю», как сам же писал своим друзьям. И при каждом удобном случае давал понять, что не является поклонником творчества поэта, да и поэтом-то серьезным его не считает: «Нельзя быть истинным поэтом, не работая постоянно для расширения своих познаний, а их у вас недостаточно».

Расширение познаний своего подопечного он, судя по всему, считал своей личной задачей.

Дошло до совсем уж обидного. Воронцов поручил Пушкину ехать в экспедицию по проблеме саранчи. Саранчи! Разузнать и зафиксировать причины гибели урожая (хотя и без того было понятно, что сгубила его та самая саранча) и как происходило нашествие вредных насекомых.

Вот что это, если не злейшая ирония над поэтом и унижение честолюбивого дворянина? Другой причины в этой командировке Пушкин не увидел.

Деваться, однако, было некуда. Поэт выполнил задание и даже отчитался перед графом, предоставив такой вот рапорт:

Саранча

23 мая – Летела, летела,

24 мая – И села;

25 мая – Сидела, сидела,

26 мая – Все съела,

27 мая – И вновь улетела.

Как и ожидалось, Воронцов был взбешен. Тряс бумагами перед лицом Пушкина, краснея и срываясь на крик:

– Это шутка?! Саранча прилетела, села, все съела и снова улетела!

– Записал почти дословно… – отбивался Пушкин.

Губернатор глубоко вздохнул и зажмурил глаза. Потом продолжил довольно резко, но уже без крика и нервов.

– Напомните-ка, Пушкин, есть ли у вас состояние?

– Увы, не дал Господь!

– Зато долгов аж за воротник насыпал. Верно? Говорят, ваше благородие извозчики уж и возить отказываются?

Попал в точку, по самому больному. В комнате вдруг стало еще жарче, чем было, Пушкин раскрыл веер, по счастью оказавшийся в кармане, и стал им обмахиваться.

– Три года по южным губерниям ездите, – продолжал свою отповедь губернатор, – везде с вами носятся как с писаной торбой за стишки ваши! Велика птица! Но мне здесь поэты не нужны! Уясните себе это!

В подтверждение своих слов он подошел к Пушкину и вырвал у него из рук веер.

– Не будете работать, вмиг лишу жалования. Чтобы к вечеру был готов отчет!

Если день не задался с самого утра, то уж во всем.

Сначала эта изнуряющая жара, палящее солнце, ни намека на облака или прохладный ветер. Пылища, духотища! Полдня потратил на рапорт, получил очередной выговор и теперь вместо того, чтоб спокойно направиться домой, придется заново переписывать эту муть.

Он вышел из здания, хмуро оглянулся по сторонам и свистнул, подзывая извозчика. Один как раз ехал неподалеку. Но вместо того, чтоб остановиться, пролетел мимо:

– Заплатишь когда, ваше благородие? – послышалось над самым ухом.

Извозчик промчался мимо, едва не сбив с ног поэта-должника. Он едва удержался, а вот бумаги все попадали. Не задался день, точно не задался.

Раздосадованный коллежский секретарь Пушкин, чертыхаясь, собирал бумаги с земли.

– Прими с улыбкою, мой друг, свободной музы приношенье, – послышался совсем рядом женский голос.

Только этого не хватало: услышать свои собственные стихи, ползая по земле за какими-то бумажками. Жаль, что нельзя притвориться глухим. Пришлось обернуться, все неудовольствие читалось на лице Пушкина.

На него с улыбкой смотрела красивая молодая женщина. В ее позе чувствовалась уверенность в своей неотразимости, шутливые искорки в глазах отплясывали какой-то буйный танец.

– Написал некий Пушкин. Читали? – усмехнулась незнакомка.

Ее явно забавляла эта ситуация и очень хотелось поиграть. Пушкин смягчился, почему бы и не включиться в игру?

– Боюсь, не имел счастья. А он хорош?

– Великолепен! «Кавказский пленник» чудная вещица. Словно из-под пера великого Байрона.

– Стыдно за невежество. Но, может быть, вы найдете время и почитаете мне этого Пушкина? – он осмелел, прекратил сбор бумаг и выпрямился. – Хочу быть просвещен.

– С удовольствием. Люблю просвещать, – сияла незнакомка.

Эта игра-интрига нравилась Пушкину. Он еще раз отметил, как хороша его собеседница, сколько в ней милого кокетства и задора. Еще больше приосанился и почти забыл про свои бумаги. До них ли? Назревала интересная авантюра.

Но о документах пришлось вспомнить в следующий же миг. Дверь снова отворилась, и на сей раз из нее вышел сам господин губернатор, заметил Пушкина и направился к нему.

«Сейчас все испортит», – с тоской подумал поэт, понимая, что Воронцов продолжит свое занудство про рапорт к завтрашнему утру.

Но он ошибся. Губернатор подошел к незнакомке.

– Лизон! – вполне буднично произнес он. – Прости, я не смогу обедать.

– Как? – брови красавицы взмыли вверх.

– Я буду поздно, не жди меня, ложись, – по тому, как дежурно он поцеловал собеседницу, стало ясно, что они муж и жена. Следующую фразу он произнес более эмоционально: – Пушкин, работать! Вечером!

Губернатор свистом окликнул экипаж и заторопился к нему.

Пушкин пытался осмыслить то, что увидел. По всему выходило, что его незнакомка – Лиза, это жена губернатора. И как же теперь быть? Как быть с так хорошо начавшейся авантюрой?

– Ну, вот у меня и появилось немного свободного времени, – Воронцова словно прочитала его мысли, – или Байрон потерял интерес?

– Да нет. Ему стало еще интереснее! – искренне отозвался Пушкин.

Отказываться от такой приятной компании лишь из-за мужа-губернатора? Своего начальника? Это уж совсем не про него!

Да и кто бы устоял перед Елизаветой Воронцовой, тем более если она сама так настойчиво предлагает свою дружбу.

Дизон, как все ее называли на французский манер, была дочерью польского гетмана. Вышла замуж довольно поздно для своего времени, ей было уже сильно за двадцать, зато крайне удачно. Муж – граф Михаил Семенович Воронцов, был героем войны 1812 года, богат и успешен в карьере.

На их свадьбе было немного гостей, зато каких! Сам герцог Веллингтон почтил своим присутствием. Сразу после торжества супруги отправились в Париж, а когда вернулись через год, Елизавета родила дочь, которая, к несчастью, умерла почти сразу. Оправившись от потери, Воронцовы снова уехали путешествовать за границу.

Затем мужа назначили губернатором в Одессу. Южные пейзажи и климат очень нравились Лизон, и невероятно ей шли. Она буквально расцвела! И сразу же заблистала в свете!

Ей было за тридцать, но выглядела она совсем юной, да и в душе была молоденькой барышней. Обладая врожденным легкомыслием и кокетством, она желала одного – нравиться, и никто лучше нее в том не преуспел. Лиза не была канонической красавицей, но ею невозможно было не любоваться. Быстрый, нежный взгляд ее миленьких небольших глаз пронзал насквозь, а улыбка и губы, казалось, так и напрашивались на поцелуй.

Неудивительно, что мужчины теряли голову от Воронцовой и изо всех сил стремились заполучить ее внимание. Она же всегда была мила и приветлива, чем только еще больше распаляла к себе интерес.

Естественно, что, как только завязалась их дружба с поэтом, на полях пушкинских рукописей тоже стал появляться профиль прекрасной Елизаветы (он любил делать наброски, когда размышлял).

Граф генерал-губернатор к увлечениям жены относился безразлично, если они не падали тенью на его репутацию. Оскорблений же своего имени не терпел. С супругой не ссорился, но, если кто-то из поклонников жены вел себя слишком навязчиво и бестактно, легко расправлялся с ним.

Общение жены с поэтом поначалу его не сильно тревожило.

Александр приходил к графине после службы, в ее квартиру. Как и положено истинной поклоннице изящных искусств, Лизон рисовала и сама. Когда было настроение. Потому мольберт с незаконченным пейзажем надежно обосновался в ее будуаре. Было в нем и большое количество книг и цветов. Все гармонично, все красиво, все служило созданию атмосферы и тому, чтоб подчеркнуть прелесть хозяйки.

Елизавета обычно присаживалась на край дивана и слушала, как Пушкин читал ей свои новые сочинения. Сам поэт довольно вольготно располагался на том же диване или кровати.

– Боже… Саша! – с ударением на последний слог восклицала Воронцова, слушая стихи. – Как хорошо!.. Просто чудо! И эта ваша грузинка Зарема, какая она… Ммммм!

– Любопытно. То есть вам по нраву героиня, которая погубила другую.

– Да! Готовая на все, ради любви!

В этот момент Лиза так пленительно улыбалась, что Пушкин, не в силах совладать с собой, потянулся, чтоб ее поцеловать:

Но не сработало! Воронцова выслушала стихи и тут же ловко отвернула свою милую головку, избежав нежелательного поцелуя. Это было обидно. Пушкин резко встал и направился к двери. Он не любил, когда над ним насмехались и водили за нос. Тем более, не привык к таким грубым отказам от прекрасного пола.

Если он ей нравится лишь как поэт, пусть читает тексты с листа, зачем зовет к себе?

– Заинтриговать и уйти? Стойте! – воскликнула Лиза.

Пушкин решительно дернул дверь, но та оказалась заперта. Послышался смешок графини. В руках она держала ключ.

– Читайте мне. Сейчас, – кокетливо потребовала она

– Уж поздно для чтений…

В ответ Лиза подошла к открытому настежь окну и приготовилась выбросить в него ключи.

– Лизон! Вы что? Наслушались про гарем и решили завести себе наложника?

– Да! Теперь вы мой литературный раб! – она шагнула к нему на встречу. – Ну не будьте таким скучным, Байрон!

– У Байрона нет времени! Ваш муж дал ему дел до конца его дней.

– А вы наплюйте на эту ерунду. Поэт вы или нет?

Подобного вопроса он не стерпел бы ни от одного мужчины! Как можно усомниться в том, кто он есть по призванию. Однако, что не позволительно другим, позволено Воронцовой.

– Лизон! Эта ерунда меня кормит.

– Какая скука! – продолжала она, кажется, совсем не замечая, что ее слова могли прозвучать обидно. – Если бы у меня была хоть капля вашего таланта, я бы писала день и ночь, я бы бросила все, я бы колесила по миру! Строчить отчеты – не дело Байрона!

– Байрон не живет в России. У нас стихами не заработаешь. Державин был сенатором, Жуковский воспитывает великую княгиню. Вяземский – князь с десятком тысяч душ. Я пишу отчеты.

Он собрал свои рукописи и снова шагнул к двери.

– Нет, вы не Байрон, – вздохнула Лиза, – вы не герой.

– Я не герой… Да… Но поясните мне, отчего же все покупают Байрона?

– Он великолепно пишет, и у него такая яркая, интересная жизнь. О ней все говорят.

– Все говорят, и поэтому покупают…

Воронцова хитро улыбнулась.

Пушкин потихоньку начал понимать: для того чтобы твои книги покупали, недостаточно быть просто хорошим поэтом. Даже прекрасным поэтом быть недостаточно. Надо быть личностью, о которой все говорят. Популярной в светских кругах.

Подтверждая его догадки, Воронцова рассказала о бурной жизни великого Байрона, окруженного легендами и слухами. О его многочисленных дамах сердца, которых он походя соблазнял и так же легко оставлял. Некоторые ему даже мстили за это, распуская слухи, пытаясь открыть публике «истинное» лицо Байрона-чудовища. Однако это только подогревало интерес к нему и популярность росла. Такой вот парадокс.

Воронцова, как истинная ценительница поэзии и знаток света, решила помочь талантливому поклоннику стать еще более знаменитым. Это интересно. Забавно. А главное, таким образом она тоже внесет свой вклад в литературу.

Начинать следовало, как считала Лизон, с внешности. Увы, Пушкин не обладал яркой красотой и аристократичностью Байрона, но в нем, без сомнения, был свой шарм. Непослушные кудри никак не хотели укладываться, пусть остаются как есть. Это даже добавляет романтизма образу. Кроме того, кудри были на пике моды. От париков тогда уже отказались, предпочитали естественный цвет волос, но все непременно хотели иметь локоны-завитки! А тут такой подарок природы, не надо мучиться и крутить. Под них просится что-то еще, отличительное, необычное. Может быть… бакенбарды? Прекрасно! Их явно не хватало! И после этой поездки на юг они останутся с ним на всю жизнь.

Одевался Пушкин неплохо, как и все молодые люди его времени, в строгий сюртук, брюки, цилиндр. Подтянутая фигура позволяла носить самые узкие фасоны. Пушкин страшно гордился своей стройностью. Как-то даже подозвал одну из молодых служанок и предложил ей померить талии. Выяснилось, что объем у них один и тот же. «Следовательно, из двух одно: или я имею талью 15-летней девушки, или она талью 25-летнего мужчины», – не без удовольствия написал он тогда другу.

Так вот фигура позволяла одеваться модно. Увы, доходы не позволяли слишком франтить. Но чу-дить-то можно? Раз уж судьба забросила его на черноморское побережье, самое время примерить своеобразный «восточный костюм»: шаровары, ботинки на высоком каблуке, яркую рубашку, вышитый кафтан поверх, турецкую феску на голову и трость. Еще наперсток, чтоб сохранить модный маникюр.

В таком виде Пушкин стал прогуливаться по улицам Одессы и, конечно, не остался незамеченным. Старшее поколение фыркало и возмущенно таращило глаза, молодежь заходилась от восторга.

Пошли разговоры о том, что в самой столице модники нынче тоже надевают что-то восточное, а бакенбарды вообще на пике!

Выходит, он на верном пути, можно усилить эффект. Хулиганить и провоцировать Пушкину нравилось, чем же еще развлекаться, если под запретом его первая страсть – дуэли: вызвать никого нельзя, он под строгим присмотром. Зато чудить можно вволю, лишь бы не про политику, об этом он хорошо помнил. Поэтому делал то, что получалось лучше всего после стихов: играл в карты, пил шампанское, не пропускал ни одного бала и ухаживал за дамами. Последнее ему особенно удавалось. Барышни слетались как бабочки. Заучивали стихи, затаив дыхание слушали новинки, хранили его записки и рисунки (не только профиль Воронцовой мог изобразить Пушкин).

О нем стали чаще писать в газетах, причем не только в связи с литературой. Например, о том, как соперник в карточной игре вызвал его на дуэль, Пушкин вызов принял, в назначенный час приехал, но стрелять не стал. Пустил пулю вверх! За что удостоился заголовка на первой странице: «Благородный дуэлянт Пушкин».

Воронцова оказалась права: чем чаще его имя звучало, чем популярнее становился Пушкин, тем лучше продавались его книги. Рассказывали, что в одной лавке тираж смели за полчаса, а те, кому не досталось, устроили настоящий бунт от обиды.

Пушкин ликовал. Теперь в свободные от службы часы он наслаждался жизнью популярного молодого поэта. И по-прежнему обществом Лизон Воронцовой.

Ее супруг, конечно, замечал гораздо больше, чем казалось, и догадывался обо всем. Он оставался приветлив с поэтом, но его доброжелательность была опаснее гнева. Это знали все поклонники Лизон, позволившие себе чуть больше.

Воронцов умел выждать удачное время для мести, усыпив бдительность недруга. Чем ненавистнее был ему человек, тем приветливее обходился он с ним; чем глубже яму он рыл, в которую собирался столкнуть своего врага, тем дружелюбнее жал его руку в своей. Тонко рассчитанный и задолго подготовленный удар падал всегда на голову жертвы в ту минуту, когда она меньше всего этого ожидала.

Вот и Пушкин из просто опостылевшего своенравного ссыльного очень быстро перешел в ряды противников. А что лучше всего сделать с недругом, который оказался в твоих краях поневоле, в ссылке? Отправить его в другое место!

Этим и озаботился губернатор, для чего написал письмо куда следовало:

«Главный недостаток Пушкина – честолюбие. Он прожил здесь сезон морских купаний и имеет уже множество льстецов, хвалящих его произведения; это поддерживает в нем вредное заблуждение и кружит его голову тем, что он замечательный писатель, в то время как он только слабый подражатель писателя, в пользу которого можно сказать очень мало, – лорда Байрона. Это обстоятельство отдаляет его от основательного изучения великих классических поэтов, которые имели бы хорошее влияние на его талант, – в чем ему нельзя отказать, и сделали бы из него со временем замечательного писателя. Удаление его отсюда будет лучшая услуга для него».

Сам Пушкин узнал об этом не сразу, более того, накануне он планировал бежать с Лизон в Париж.

– Лизон, открывай! – услышала среди ночи Воронцова стук в окно.

Отворила ставни и в комнату залез необыкновенно взбудораженный Пушкин.

– Саша! Что случилось?

– Случилось то, что должно! – он схватил ее за руку. – Пора завоевать весь мир! Сейчас Кишинев, оттуда в Вену и в Париж. Карета ждет… Я же тебе писал об этом!

– Да, но я подумала… – Воронцова улыбнулась и отступила назад, – не слишком ли далеко зашла наша шалость?

– Представляешь, что случится, когда все поймут, что мы сбежали?! – не унимался Пушкин и кинулся собирать платья Лизы в одну кучу. – А где шампанское?! Непременно надо шампанского!

– Саша. Прости. Но я не брошу мужа, с которым стояла под венцом. Такого у нас не прощают.

– Да это чепуха! Мы их герои, они нас любят!

– Да… и смешают с грязью, как только оступимся. Глумиться над падением кумира – нет ничего веселей. Начнут здесь, вскоре слух обо мне дойдет и до Парижа. Это меня погубит.

Пушкин замер.

Он никогда раньше не слышал, чтобы Воронцова говорила таким тоном. И этот ее взгляд ему не знаком. Да и выражение лица. Это вообще какая-то другая Лиза, чужая. И она точно никуда не поедет, можно даже не уговаривать.

– Ну, хорошо… – он положил платья на кровать, – я все отменю.

– Не надо! Ты езжай и живи, веселись в салонах по всей Европе.

– Лизон, на черта мне эти салоны без тебя?!

В ответ Лиза сняла с пальца крупное золотое кольцо витой формы с большим сердоликом-интальо[14] и вырезанной на нем надписью и вложила в руку Пушкина:

– Саша, пусть этот талисман хранит вас в ваших странствиях.

– Он мне не нужен. Я не еду никуда, – оттолкнул он подарок.

И готов был остаться. Здесь. В ссылке. В этой жаре и духоте, но с ней. С Лизой. При мысли о разлуке хотелось зажмуриться от боли. Нет, он теперь никак не сможет без нее. Если бы не Лиза, он бы сгнил здесь заживо, причем давно. Это она вернула ему желание жить, рядом с ней успокаивалась его душа, а сердце так сладко билось.

Лиза шагнула в сторону, освобождая ему проход к открытому окну, медленно подняла надменный взгляд. Стальной голос отчеканил:

– А если я увижу вас еще раз, пожалуюсь мужу.

Определенно это была не его Лиза. Она не смогла бы бросить ему столь унизительные слова! От такой надо бежать скорее, хоть через трубу, лишь бы не видеть ее больше! Прочь из этой комнаты! Не помня себя от обиды, он рванул к окну. На один миг помедлил – не показалось ли? Воронцова стояла как статуя, холодная и прекрасная, не глядя на него. Не показалось.

Пушкин вылез в окно и ставни тут же за ним закрылись.

Лиза упала на кровать и залилась слезами. Их связь давно надо было прекратить, это стало слишком опасно. Как бы больно ни было сейчас, как бы славно и весело ни было раньше, дальше так продолжаться не могло. Она слишком хорошо знала своего мужа, на что он способен, и не стоило ждать от него пощады.

У кареты Никита популярно объяснял кучеру ситуацию:

– Дело плохо. Добром это все не кончится, влюбился в нее барин совсем.

Белый как полотно Пушкин запрыгнул в карету. Никита присвистнул кучеру, мол, я же тебе говорил, и они тронулись в путь.

Пушкин теребил в руках перстень.

– Но я другому отдана и буду век ему верна… – складывались сами собой слова, но внутри все восставало. Он ударил кулаком карету и рявкнул: «Разворачивай! Назад!»

Он решил вернуться, чтобы еще раз поговорить.

Нехорошо, да и не хотелось вот так расставаться, будто на полуслове обрывать их историю. Взять и перечеркнуть всю рукопись. Никак не верилось, что Лизон это все всерьез.

У дома Воронцовых его карету встретил сам граф в сопровождении двух офицеров. Тут стало очевидно, что все действительно всерьез.

– Господин губернатор! А я думал, по ночам вы крепко спите, – не удержался от колкости Пушкин.

Два офицера тут же подошли к нему и схватили за руки.

– Вы уволены со службы, – спокойно произнес Воронцов, – эти офицеры сопроводят вас в ваше родовое село Михайловское. В ссылку.

– Из ссылки в ссылку? Не смешите! У нас же не ссылают за уязвленную супружескую гордость.

Снова он перегнул палку. Об этом ему красноречиво «сообщил» удар под дых, полученный в ту же секунду от губернатора. Когда жертву держат два офицера, атаковать ее не составляет никакого труда.

– Барин! – кинулся вперед Никита.

– Стой-стой-стой!

– Глупый мальчик, – продолжил Воронцов, – у меня не меньше связей, чем у ваших покровителей. Бенкендорф просил кланяться. Да, и еще кое-что. Совет. На дорожку. Будьте милее с теми, от кого зависит ваша судьба.

Офицеры швырнули Пушкина в карету и захлопнули дверь. Карета сразу тронулась, за окнами поплыли виды ночного города.

На следующий день Пушкин покидал столь нелюбимый им юг. Но отчего-то это не приносило ему в тот миг радости.

Местная молодежь тоже была крайне огорчена его отъездом, особенно дамы. Несколько месяцев спустя от поэта пришло письмо, в котором он рассказал одесским друзьям о том, как обустроился на новом месте. Дамы выпросили себе письмо Пушкина и разделили его между собою по клочкам: каждой хотелось иметь хоть строку, написанную рукой поэта.

Десять дней изнурительной дороги по Российской империи (с самого юга почти на самый север) и Пушкин, наконец, прибыл в родительское имение Михайловское. Эти владения в Псковской земле его прадед Абрам Ганнибал получил от самой императрицы Елизаветы Петровны. Он же разбил на территории парк с прудом и цветниками, да построил небольшой и очень простой домик, который так с семнадцатого века ни разу и не перестраивался. Поэтому довольно скоро усадьба приобрела вид слишком уж скромной, почти запущенной. Тем не менее это было довольно уютное место: дом стоял на холме с садом и прекрасным видом на озеро, окруженное лесом.

Однако на Пушкина вид этого уютного дворянского гнезда наводил лишь лютую тоску, зубы сжимались от бессилия и хотелось тихонько выть, порой и не тихонько вовсе, кому ж охота хоронить себя в такой глуши во цвете лет?

Первые дни он провел, не выходя из комнаты. Долго спал, тут же на диване принимал пищу и снова проваливался в сон. Ничего не писал, если не считать короткое письмо друзьям, в котором сообщил о том, что изменил место пребывания, да добавил в финале: «Бешенство скуки пожирает мое глупое существование».

В его комнате почти сразу образовался традиционный бардак, а желание его побороть никак не посещало. Никита тоже рвения не проявлял, заходил к барину редко, ибо было чем заняться во дворе и в остальной части дома.

Темнело быстро, вечер проходил при тусклом свете одинокой свечки, но и этого света хватало, чтобы перо само-собой привычно выводило на белом листе профиль Воронцовой.

Дни тянулись еще дольше, чем во время самого безжалостного зноя на юге, покидать дом не хотелось вовсе.

В один из таких бесконечных дней в комнате появился озадаченный Никита (сколько времени его не было?) с увесистыми стопками бумаг в руках.

– Ну, что, барин, куда писульки ваши ложить?

Ответа не последовало, Пушкин продолжил молча лежать и смотреть на профиль Лизы.

Никита демонстративно вздохнул и свалил все в кучу на письменный стол, пусть барин сам разбираемся, ему некогда! Так бардак захватил и стол, единственное пока нетронутое место в комнате.

Пушкин перевел взгляд на эту груду бумаг, бесформенную и безжизненную. Говорят, что стихи отражают душу поэта. Скорее всего, так и есть. Вот, к примеру, эта самая куча-мала сейчас как никогда была близка к его внутреннему состоянию.

Он пролежал на диване, пока тело полностью не окаменело. Тут уж деваться некуда, надо было хоть чуть-чуть размяться.

Он подошел к столу, вытянул первый попавшийся листок, перечитал написанные строки. Швырнул обратно. Стихи! Кому вообще нужна эта поэзия?! Жил он без этого целых несколько дней и дальше проживет. Пустая трата времени, безделица!

Но до чего же больно и горько так думать. И обидно. И странно… И невозможно… Настолько, что ощущаешь физическую боль в груди, то ноет, то горит нестерпимо.

Отказаться от стихов. Сможет ли?

Он присел на корточки, склоняясь над брошенным недавно листом бумаги, как над выпавшим из гнезда птенцом, поднял его, еще раз перечитал, и в следующую же секунду принялся править написанное, сидя на полу, тут же; с каким-то остервенением безжалостно вычеркивал одни строки и писал над ними другие.

Вечер сменила ночь.

Утро он пропустил, потому как очнулся от сна-за-бытья, когда за окном было опять темно. Очнулся на полу, в окружении бумаг, не вставая, продолжил писать, ловить бегущие вперед мысли, примерять рифмы.

И снова ночь, пропущенное утро, сумерки и вечер. Никита заходил и выходил, приносил еду, уносил еду.

Строки, строки, строки, и не было ни малейшего желания выбраться из них, как и сил остановиться. Он сдался. Сдался стихам.

А до чего ж славно и хорошо выходило! Сам себе дивился.

Что ни строчка – алмаз!

Одна историческая драма «Борис Годунов» чего стоит! Новый для него жанр и сразу так удачно получилось! «Ай, да Пушкин! Ай, да сукин сын!» – воскликнул он, перечитав завершенный текст.

После того, как писал что-то, сразу же отправлял в Петербург: пора-пора снова произвести фурор в литературе. Вот и Жуковский говорил ему в письме о том же: «На все, что с тобою случилось и что ты сам на себя навлек, у меня один ответ: поэзия. Ты имеешь не дарование, а гений. Ты богач, у тебя есть неотъемлемое средство быть выше незаслуженного несчастия, и обратить в добро заслуженное».

Ах, добрый друг Жуковский! Пушкин читал и невольно улыбался. Его дар может быть одновременно и сокровищем, и проклятием, зато друзья, с которыми свела жизнь, только одним: бесконечным счастьем и главной удачей.

– Барин, цензурики прислали, – утром Никита бросил на стол пухлый сверток.

Пушкин схватил конверт, разорвал его и впился взглядом в рукопись. Она кровоточила красными чернилами: правки, замечания, комментарии и как итог – отказ в публикации.

Он сел в кресло и уставился в стену. Наверное, именно такое положение дел и настроение принято называть безысходностью: ты можешь писать сколько угодно и что угодно, однако это не напечатают. Тогда к чему все?.. Еще одно открытие: писать в тот день совсем не хотелось, оказывается, вдохновение боится красных чернил.

Никита зашел с чаем, бросил изумленный взгляд на барина, который вдруг неподвижно сидел вместо того, чтобы строчить и бубнить что-то себе под нос, и привычно поставил чашку на стол.

Так и повелось.

Короткие дни сменяли длинные вечера и ночи, Пушкин писал, отправлял конверты в Петербург, а в ответ неизменно получал изуродованные красные рукописи. В конце концов, он перестал ждать иного, и просто продолжал сочинять.

Со временем Пушкин стал выходить днем на прогулки, заново открывая для себя родовое поместье, которое оказалось действительно очень живописным и располагающим к творчеству. Услышанные случайно диалоги, наблюдения, короткие встречи, отдельные реплики он собирал, как драгоценные самоцветы, украшая ими свои сочинения. Порой и сюжет где-то подсмотреть удавалось.

Вот группа мужиков в фуфайках выстроилась кругом, а в центре – молодой парень и поп в черном подряснике. Парень крепкий, в тулупе нараспашку и шапке, чуть съехавшей набок, розовощекий, с широкой улыбкой. Поднимает руку вверх, прямо к поповской голове, прицеливается и – вот это да! – дает по лбу щелбан. Мужики дружно гогочут.

И вот, извольте:

Крестьянские мальчишки бьются на палках, изображая жаркую схватку.

– Сегодня я Руслан! – кричит один.

– Нет я! – перекрикивает второй – Я вчера Черномором был.

На это Пушкин мог только горько усмехнуться: надо же было оказаться в заточении в такой глуши, чтобы лишний раз убедиться, насколько популярны и любимы его сочинения самыми разными людьми.

Из дряхлой избы выбегает мужичок, прикрывая голову руками, а за ним разъяренная баба с треснувшим корытом в руках.

– Сам в нем стирай, окаянная душа! – орет она и бросает в мужа корыто.

уже сложилось в голове, когда он подошел к дому после дневного променада.

А там, у главной лестницы, ведущей в дом, его ждал настоящий подарок, коими судьба в последнее время в принципе не баловала, – Иван Пущин! Порядком возмужавший, повзрослевший, его бесценный друг! Вот уж настоящая негаданная радость! Вот уж истинно счастливый день!

Убедившись, что это все не сон, Пушкин повел друга в дом.

Пущин скакал в Михайловское всю ночь, без перерыва. Хотел доехать до рассвета, чтоб никто его не видал. Этот визит был небезопасен и для него самого, и для Пушкина, из-за неусыпного надзора, но не приехать к другу в ссылку он не мог! Рискнул! Гнал лошадей, что было мочи, так сильно, что у крыльца не смог затормозить, сани улетели в сугроб!

Конечно, чтоб оставаться на несколько дней не могло быть и речи (все из-за того же надзора), поэтому Иван собирался уехать в тот же день, а значит, времени было до обидного мало и надо успеть наговориться, не упустить ни единой драгоценной минуты!

Они вспоминали лицейские годы, говорили о литературе, обсудили недавнюю сенсацию – комедию Грибоедова «Горе от ума», рукопись которой Пущин привез с собой. Даже забрели в давно забытую жителями поместья бильярдную комнату, где по этому случаю впервые за долгое время затопили и сыграли.

Разговор лился как горная река, бурно, стремительно, сворачивая в самых невероятных местах, шампанское лилось не менее бурно и потому скоро было полностью выпито. Причем в основном хозяином дома, Пущин в тот день был на удивление сдержан, видимо не только внешне изменился, но и растерял юношескую бесшабашность. В другой раз поэт обязательно пожурил бы его за это, возможно, даже был бы раздосадован, но сегодня им владело только одно чувство – радость от встречи, а остальное не имело никакого значения. По-настоящему раздосадовало его то, что бутылок больше в поле зрения не осталось. Но он не сдавался, кинулся искать в шкафу, за столом, за стульями, потом лег и полез под диван.

Пущин, заметив на полу разбросанные рукописи, тоже опустился на четвереньки.

– А я все думал, куда наш Пушкин делся? А он тут на полу валяется, – бережно складывая рукописи усмехался он.

– Оставь, брат, не читай. Это все равно напечатать никогда не разрешат.

– Но по друзьям-то раздать можно?

– Ага, и в Сибирь потом со мной поедешь?

– Может и поеду, – неожиданно серьезно ответил Пущин.

– Давай лучше рассказывай дальше, что там в столице, чем живет она нынче… Нашел! – поэт торжественно достал из-под кровати бутылку шампанского.

– Столица живет… Да вот… Слух пошел, что император устал иль болен. И скоро отречется. И будет Константин, который примет наш проект конституции. А там мы требуем свободу слова. А это значит, что и цензуре, и ссылке твоей скоро конец!

– Ааааа!.. – вяло усмехнулся Пушкин, наливая шампанское в кружку. – Вновь лиры сладостной раздастся голос юный…

– Вот именно этот голос нам сейчас и нужен.

– Да кому он нужен?

– Нам всем! Ты для меня всегда героем был. А сейчас не только для меня.

– Оставь это, друг мой… – Пушкин поднял кружку, изображая тост и продолжил пить.

Пущин сел на диван, став вдруг очень сосредоточенным, даже напряженным, как перед важным событием или решением. Смотрел прямо в глаза, старался говорить спокойно, но из-за внутреннего волнения сбивался, его голос то становился нервно-восторженным, то снова стихал.

– Мы все твои стихи читали. У тебя что ни слово, то прямо в сердце! Мы благодаря тебе свободою горим! Благодаря тебе Россию ото сна будим. И твоего голоса нам сейчас очень не хватает…

Теперь стало понятно, ради чего он приехал, о чем на самом деле хотел поговорить: поделиться мечтами о новой России, своими планами. Пушкин поставил кружку с шампанским и подошел к рабочему столу. Что ж…

– Сладко поешь, – негромко произнес он, затем открыл один из ящиков, где лежала небольшая шкатулка.

Она был до верху набита исписанными листами. Покопавшись в них, Пушкин достал с самого дна несколько страниц и протянул другу.

– Вот. Цензура это прочитает, и я до конституции твоей не доживу.

Пущин принялся читать. С жадностью поглощал каждое слово и сердце его рвалось вперед. Строки были так точны и остры, что, казалось, резали воздух. В них каким-то непостижимым образом отразились все мысли, мечты, надежды, а главное – переживания Пущина и его соратников. Именно это им всем было нужно! Вот они, слова, способные зажечь еще тысячи сердец и поставить всех плечом к плечу, для борьбы за новое будущее!

– «От пелены предрассуждения разоблачался ветхий трон… Оковы падали… Андрей Шенье…»

Воодушевление, с которым Пущин изъяснялся, напугало Пушкина, было в нем нечто настораживающее, а вовсе не любовь к поэзии или свободе. Что-то задумал его друг?.. Словно отвечая на этот мысленный вопрос, Иван аккуратно сложил лист с рукописью и спрятал в карман сюртука. Ясно, он заберет стихи с собой. Пушкин насторожился: очевидно же, что он не будет читать подобные строчки прекрасным дамам или перелистывать для души перед сном. Ему они явно нужны для других целей.

– Я буду осторожен, – поймав тревожный взгляд поэта, успокоил Пущин.

Он уехал этой же ночью, чем только еще больше озадачил, не помешали ему ни метель, ни мороз. Очень торопился, а на прощание сказал только, что теперь ничего не боится, и указал на сверток со стихами в кармане у самого сердца.

От приятного волнения после встречи с другом Пушкин долго не мог уснуть, ходил из угла в угол. Их разговор разжег надежду на то, что может и правда скоро все переменится, с него спадет проклятие цензуры и все стихи будут напечатаны! Не зря же столько горячих молодых умов борются за свободу, за эту мифическую желанную мечту. Не может, не должна борьба эта быть бесплодной!

Спохватившись, он убрал рукописи, которые достал из ящика, на место, от греха подальше. Новый мир еще не наступил, осторожность не повредит.

Пока прятал, на глаза попался скомканный клочок бумаги, незамеченный почему-то раньше на самом дне. Пушкин развернул его и нахмурился, неровные буквы (чей почерк? Данзаса? Пущина?) гласили довольно зловеще: «Опасность, долгий нежеланный путь. Страдания. Жена, уход друга. Позже счастье – или смерть и вечность. Белая лошадь, грива или голова…»

Он вспомнил ночь, узкий коридор, тесную комнату в табачном дыму. Или не табачном? Странная женщина за столом водит рукам, сам он, кажется, спит на плече Пущина и сквозь сон слышит ее голос: «Страдания… уход друга…»

Точно! Гадалка Киргоф! Это же с той ночи листок. Записал, видимо, кто-то из друзей, не надеясь на то, что Пушкин сам вспомнит хоть слово. И ведь правда не вспомнил бы, так и жил бы себе спокойно. Зачем же эти строчки снова попались ему на глаза?

Он бросил листок и поморщился: гадко все это. Страх, как мерзкая черная крыса, прошмыгнул в самое сердце. Следом за ней засвистел холод, по телу побежал озноб. Бррр…

На улице ветер тоже усилился, словно почувствовал что-то дурное, да так, что с грохотом распахнул настежь окно. Влетел в комнату, закружил бумаги, задул свечи. Пушкин стоял под холодным шквалом, не двигаясь.

В комнату вбежал всклокоченный Никита.

– Барин! Помирать решили, так лучше на мороз идите! Нечего дом застужать…

– Никит…

– Чего, барин?

– Ты в предсказания судьбы веришь?

– Да бесовщина все это! – отмахнулся Никита, закрывая окна. – Кто в Бога всемогущего верует и знаки его различить может, тому ни кофий, ни карты не страшны… А вы чего вдруг спрашиваете?

Пушкин не ответил. Никита покачал головой и продолжил закрывать окна, бормоча себе что-то под нос.

Утром в комнату вбежал крепостной.

– Император Александр скончался, – выдохнул он.

Значит прав был Пущин, когда предупреждал об этом и мечтал о переменах, началось! Наступает новое время, а с ним – конец и цензуре, и надзору, и ссылке. Новый император подарит людям (и самому поэту, конечно) долгожданную свободу!

Пушкин вскочил с места, достал из шкафа жестяную кружку и ткнул ее Никите.

– Бреемся и выезжаем!

– Ну куда, барин? Ну, пока мы доедем, его уже похоронят.

– Да меня не интересует мертвый император. Пришло время присягнуть живому.

Такого воодушевления он не испытывал очень давно, буквально искрился от нахлынувших вдруг сил и жажды деятельности, если он останется дома, бездействуя, да его просто разорвет, вместе со всем имением!

В это же время в Петербурге Пущин с друзьями узнали об отречении Константина от престола и что новым императором, вопреки всем ожиданиям, стал Николай.

– Хуже не бывает. Этот точно не решится на перемены. Значит, надо выходить. И требовать Константина. И конституцию, – таким было единогласное решение.

Разгоряченный Пушкин выбежал на крыльцо дома и замер: по всей округе разносился собачий вой. Зловещий. Беспрерывный.

– Дурной знак, – поморщился Никита.

Пушкин вздрогнул: рука наткнулась на бумагу в кармане. «Страдания… смерть… белая грива… белая лошадь…» – побежало перед глазами.

Возле крыльца Никита помогал запрячь коня, который брыкался, фыркал и рвался вон, его белоснежная грива металась в воздухе.

Испуганный Пушкин рванул к Никите:

– Белого не бери! Давай другого!

В Петербурге Пущин и будущие декабристы вышли на улицу и двинулись в сторону дворца.

Сани, везущие Пушкина, еле-еле продвигались вперед по плотному глубокому снегу. Вороная лошадь фыркала, с трудом поднимая ноги, наконец, вскинула голову и встала как вкопанная.

– Лошадь встала, – мрачно констатировал Никита.

– Дай сюда, – Пушкин перебрался на место кучера и дернул за вожжи. – Пошла! Пошла!

Лошадь громко заржала и снова потянула вперед.

Сани то прыгали по сугробам, то заваливались в ямы. Скрипели, кряхтели. Рвались, кажется, из последних сил. Наконец провалились вглубь и остановились, увязнув в снегу. Лошадь несколько раз дернулась – куда ей вытянуть такую тяжесть – и тоже встала.

– Да чтоб тебя, корыто проклятое! – в отчаянии Пушкин пнул сани ногой.

В тот момент он был готов идти пешком, сколько бы времени и сил это не потребовало.

– Сейчас исправим, барин, – обнадежил Никита и нагнулся к полозьям.

Пушкин ждал, стоя посреди дороги. Его окружала белая гладь.

И тревожная тишина.

Тем временем на Сенатской площади Пущин со словами «За Константина и конституцию» и знаменем в руке двинулся вперед, увлекая за собой других декабристов. На их пути стояли ряды военных, служащих царю.

Через снежное поле в сторону Пушкина пробирался заяц-беляк. Не добежав совсем чуть-чуть, зверек остановился и уставился прямо на поэта своими черными глазами-смородинами. Стоял без движения, почти сливаясь с окружающей его гладью. Пушкин тоже не мог оторвать от него своих глаз, а жар внутри стремительно стихал, на его место, как дым сквозь щели, заползала тревога и необъяснимая тоска.

Белое поле… белый заяц… тишина…

– Готово, барин! Можно ехать, – крикнул Никита.

– Нет. Разворачивайся, – ответил Пушкин и сел в сани.

Заяц тоже развернулся и убежал.

Восстание было подавлено. Все его зачинщики схвачены и брошены в тюрьму. В тот же день в доме каждого побывала полиция с обыском. Бенкендорф рапортовал новому императору:

– Ваше Императорское Величество! Заговорщики арестованы… А в их домах были найдены произведения Пушкина. В том числе и те, что не прошли цензуру. Я думаю, что он в не меньшей степени виновен в этом досадном инциденте.

Он не мог уснуть, рой мыслей беспрестанно гудел в голове. Думал о друзьях, об их будущем, которое представлялось самым мрачным, об их поступке и каждый раз возвращался к той минуте, когда повернул назад. Верно ли, что он все равно не успел бы? Верно ли, что не было никакого шанса встать в тот день рядом с другом? Или все же мог успеть?

Хотя его собственное будущее тоже представлялось, мягко говоря, неясным. О том, что он пытался самовольно покинуть ссылку скоро станет (или уже?) известно Бенкендорфу. Его новые стихи подвергнутся еще более жестокой цензуре. А старые… А за старые, видимо, придется ответить.

На улице послышался топот копыт, у дома он стих, пара секунд тишины и раздался громкий стук в дверь.

Затем сразу скрип засова, неразборчивый разговор – чей-то требовательный тон и тревожный шепот слуги – и по лестнице загремели тяжелый шаги.

В двери комнаты возникла фигура в черном (Данзас бы ее наверняка узнал).

– Собирайтесь. Поедете со мной.

– Что стало с бунтовщиками?

– Зачинщики повешены.

– А Иван Пущин?

– Сибирь. Каторга. Александр Сергеевич, собирайтесь, говорю.

Ночь. Темная карета. Напротив человек в черной форме.

Свет только от луны и от снега, тусклый и холодный, явно сочувствующий путешественнику. В душе уныние, хотя совсем недавно Пушкин мечтал покинуть опостылевшее Михайловское. Отныне оно будет для него не только местом, где он томился в ссылке, но где суждено ему было в последний раз повидать друга.

Уже светало, когда экипаж, наконец, остановился, и Пушкин оказался у дворца. Дверь охраняли копии его дорожного спутника в черном. Последние события приучили опасаться таких фигур, но деваться было некуда. Готовый ко всему, Пушкин шагнул внутрь.

Но к такому оказался не готов.

В просторной прихожей с винтовой лестницей сидел человека в спортивном костюме, завязывая шнурки на ботинках.

– Кто вы?! – выпалил он и зачем-то добавил, вероятно, от неожиданности: – Думаете, я упаду к вам в ноги и буду умолять о милости…

Но не договорил, потому что человек в спортивном костюме встал, и Пушкин узнал в нем императора Николая.

– Зачем в ноги, Александр Сергеевич? – бодро улыбнулся он. – Никто не просит. Здравствуйте!

– Ваше Императорское Величество.

– Николай Павлович.

В комнату вошел Бенкендорф. Император кивнул в его сторону:

– Кажется, вы знакомы. Бенкендорф у меня теперь шеф жандармов, главный по крамоле и поиску. Даже графа ему дал.

– Переехали в новый кабинет? – снова не удержался и съязвил Пушкин.

– Обращайтесь соответствующе, – процедил новоиспеченный шеф поэту.

Пушкин отвесил комичный реверанс.

– Бросьте, Пушкин! – рассмеялся император. – Сыграете со мной?

Ничего не понимающий Пушкин последовал туда, куда указал царь и оказался в большом пустынном зале. Перед входом слуги вручили каждому мяч и ракетку. Это было уже чем-то превосходящим все фантазии!

Наш герой, конечно, не так сильно удивился бы такому повороту, если б знал о собеседнике чуть больше. Ведь император Николай I с молодости славился своей силой и физической подготовкой. Воспитывали его по-спартански и с детства готовили к службе в армии (никто не видел в нем наследника престола): заставляли заниматься спортом, участвовать в парадах. За непослушание оставляли без ужина и иногда секли розгами. Не мудрено, что вырос Николай человеком закаленным и неприхотливым в пище, а еще он отличался твердым характером, железной силой воли и требовательностью.

Своих детей он воспитывал не так строго, но необходимость спорта признавал, поэтому устроил для них гимнастические площадки на берегу залива в Петергофе.

Так что ранее утро для нового императора по старой привычке начиналось с зарядки, к которой он и предложил присоединиться поэту. Даже разъяснил правила игры, напоминающей большой теннис, и, вероятнее всего, то был первый в истории России частный урок по этому виду спорта.

– Вот этой ракеткой бьете по мячу и перекидываете через сетку. И постарайтесь не попасть в лоб Бенкендорфу…

Жаль, именно этого Пушкину больше всего хотелось.

Дальше все развивалось еще более неожиданно. После физической разминки разговор плавно перешел на политику.

– Почему вас так удивил мой выбор места для беседы? Что, в вашем лицее не было спорта? Только стихи?

– Отчего же не было? Мы фехтовали…

– А ведь я бы мог учиться с вами. Да. Представляете? Вели бы беседы о хорее. А может, и вовсе были бы друзьями.

– Едва ли. Мы учились, не беседовали. Да и вам, думаю, власть дороже свободы… – Пушкин осекся.

– Что вам так нравилось в этом вашем лицее? – император проигнорировал выпад.

– Учителя. Друзья. Дух свободы и равенства.

– Свобода, равенство, братство… Знаю-знаю. Ачто это все значит на деле? Да, я понимаю, что стране нужны перемены и, уверяю, я их тоже хочу. Однако я противник резких перемен, куда лучше постепенно менять систему изнутри. Но мне вот что интересно: если бы вы оказались на моем месте, как бы правили вы?

– Зачем вам мои советы? Вы же и есть власть… – Пушкин снова осекся, надо бы прикусить язык, нельзя же бесконечно испытывать терпение царя. – Например, система образования. России нужно образование.

– Согласен.

– Отмена крепостного права…

– Такая идея была и у меня.

А Пушкин думал, что сегодня утром его уже ничто не удивит. И вот, извольте – неожиданная сговорчивость и понимание от самого царя. Неужто такое бывает?

– Отмена цензуры, – бахнул он.

– Конечно. Нужно. И начнем сейчас же! Отныне я буду читать вас лично, стану вашим цензором! Удивлены?

– Не скрою, удивлен, – Пушкин сделал паузу. – И главная просьба: верните бунтовщиков из ссылки.

– А вот к этому я пока не готов.

– Я готов лично поручиться за Ивана Пущина!

– Я вам обещаю изучить его дело. Пока все. А вот вы можете возвратиться в Петербург.

– Я признаться думал, что моя ссылка продлится вечно.

– Благодарю за игру, – император встал, готовый завершить разговор, но помедлил. – Александр Сергеевич, окажись вы в Петербурге в день восстания, что бы вы делали?

– При всей преступности замысла… Стоял бы рядом с другом, – ответил Пушкин.

– Верные люди нынче на вес золота.

Император жестом показал поэту, что тот может идти.

Вот так он вернулся в Петербург, а его литературная карьера пошла на новый виток: когда твой цензор сам император, многие замолкают. Были в этом и свои сложности, конечно, ведь теперь, чтобы напечатать стихотворение Пушкина в журнале, издатель был обязан получить не только разрешение своего цензора, но и дождаться особого разрешения Николая I, а оно часто задерживалось. Но все покорно ждали, а владельцы книжных лавок с радостью распахнули свои двери для новинок от известного поэта.

В лавке Смирдина давно не случалось такого ажиотажа.

Самого дорогого автора он встречал с неизменной улыбкой, заглядывая в глаза:

– За день все продано! Никогда такого не было. Ай да Пушкин! Все вас хотят! Вот мы «Фонтан» уж третий раз печатаем. Нам бы чего нового. Как там «Годунов»?

– Николай Павлович читает. Не поторопишь.

– Конечно-конечно! Но мы очень ждем!

По пути к выходу поэта окутывал шепот посетителей: «Пушкин», «Это сам Пушкин». На улице совсем юный гимназист протянул ему книгу и карандаш, волнуясь пробормотал: «Александр Сергеевич, подпишите. Будьте добры. Пожалуйста».

Следом подбежала группа девушек, судя по яркой одежде и громким голосам, мещанки. Затараторили, перебивая друг друга:

– Здравствуйте, месье Пушкин!

– Александр Сергеевич, когда ждать следующую главу «Онегина»?

– Онегин с Татьяной будут вместе?

– С кого вы писали портрет Татьяны?

И так почти каждый Божий день.

Казалось бы – внимание, поклонники, известность, но, представьте себе, и они могут утомить. Особенно, если в душе с недавних пор поселилась ноющая пустота.

Увы, даже к славе можно привыкнуть.

А вот к неожиданным появлениям Константина Данзаса, видимо, привыкнуть нельзя.

– Mesdames[15], пропустите гения! Брысь! – раздался бравый оклик.

Вслед за голосом, перекрывшим щебет девушек, возник и его владелец. Хорош, ничего не скажешь: в новой форме, на груди сияет награда «За храбрость»! Левая рука забинтована и висит на перевязке. В правой руке – бутылка, а сам Данзас внушительно пьян.

– Пушкин, сорвал банк? Хорошо! – гремел он. – Так… Едем выпить, а потом плясать. Там и девушки получше будут.

– Давай заедем к Беранже, просто поедим, а? – по пути к экипажу предложил Пушкин. Шумные гулянки в последнее время его крайне утомляли: никакой радости, все известно наперед.

– Отставить! – рявкнул Данзас. – Друг вернулся с войны! С ранением и наградой. Он выбирает!

Они подъехали к довольно большому особняку, и судя по тому, что к нему стекались экипажи и гости, в доме начинался бал. Пушкин поморщился, но оставлять друга не хотел, поэтому обреченно направился внутрь.

Там Данзас нетвердой походкой взбирался по лестнице на второй этаж. Как всегда, приветствовал и заигрывал со всеми хорошенькими дамами по пути и без конца требовал шампанское. Барышни кокетливо смеялись, а заметив идущего рядом Пушкина, впадали в благоговейный трепет: «О, Боже! Это же Пушкин…», и робко шагали за ним следом.

До цели – небольшой комнаты на втором ярусе, они добрались, окруженные десятком прелестниц. Данзас довольно ухмылялся и наполнял бокалы.

– Ну, пожалуйста! – неслись девичьи мольбы к Пушкину. – Прочтите одну!.. Одну!..

– Сейчас будет крайне неудобно. Простите, – уклонялся поэт.

– Чего ты ежишься, Саш? Дамы просят! – возмутился Данзас.

Этот натиск было явно не остановить, проще сдаться. Пушкин стал читать:

Девицы замерли завороженные, дыша через раз. А Пушкин только тверже убедился в том, что смертельно устал развлекать и развлекаться. Надорвалось что-то, сломалось, и то, что прежде казалось весельем, теперь выглядело пустой тратой времени. Возможно, привык к уединению во время ссылки, но скорее всего просто сам изменился, потому внимание публики его отныне только тяготило: в шуме голосов личное одиночество ощущалось особенно явно.

– Простите… – бросил он и собрался уйти, но Данзас схватил его за руку.

– Ты куда? Они почти готовы!

– Ну, давай дальше сам.

– Да что с тобой?! Где тот Александр, который каждое утро встречал с новой мадам? А ну пошел в бой! – он стал подталкивать поэта к девушкам.

– Костя! Да успокойся, ну! Хватит! Ты год уже не просыхаешь. Хватит шампанского, езжай домой, – сопротивлялся Пушкин.

– Бросаешь друга на поле битвы? Предатель!

Пушкин замер.

– Извинись.

– Пущина предал, а теперь и меня?

– Ты совсем в горячку впал?!

– У тебя ж теперь новый дружок – Николашка! Обезьянка ты наша!

Один миг и Пушкин рванулся, прижав Данзаса к стене!

– У барьера повторишь? – прошипел он.

– Прости…

Данзас поморщился, хватаясь за больное плечо, а Пушкин вышел комнаты. От греха подальше.

На балконе было свежо и сравнительно тихо. Через закрытые двери музыка звучала приглушенно, а голосов не было слышно и вовсе. Идеально! С высоты открывался вид на город, Пушкин смотрел вдаль и наслаждался наконец-то уединением.

Но недолго.

– Извините. Можете отойти? – послышался голос.

Он обернулся и увидел девушку, судя по всему, она только что вышла на балкон. Юна и очаровательна, в прозрачном облаке воланов и кружев, чуть раскрасневшаяся от недавних танцев. Темно-русые волосы, фарфоровая кожа и миндалевидные глаза, очень живые и блестящие.

Пушкин отошел в сторону, а девушка достала из-за балконной колонны бокал шампанского и сделала пару глотков.

Ее движения были просты и естественны, без тени жеманства или кокетства.

– Блажен, кто в шуме городском мечтает об уединенье… – не слишком довольным тоном прокомментировал Пушкин.

– Красиво, – и она сделала еще глоток. – Кто автор?

– Александр Пушкин, – он вздохнул, до чего же утомили эти «оригинальные» шутки.

– Аааа, да, что-то слышала про него.

А ведь девушка в самом деле его не узнала! И танцы, которые продолжались в зале без ее участия, судя по тому, как она то и дело озиралась на дверь, волновали юную особу куда больше, чем какие-то стихи.

– Я – Александр Пушкин, – растерянно представился поэт.

– Ой, простите! Наталья Гончарова, – и еще глоток.

– Боитесь, что внутри все закончится?

– Нет, – засмеялась Наташа. – Маман сватает меня к старику-генералу. Но шампанское пить не дает. А я только так его терплю.

– А стоит ли терпеть?

– Конечно. Выйти замуж – мой долг.

Такой простой и прямой ответ. Пушкин впервые, кажется, на нашелся и смог только кивнуть.

– А второго бокала не припасли?

– Увы!

Тогда Пушкин аккуратно взял бокал из ее рук и выпил до дна.

– Вас что тоже к кому-то сватают?

– Да нет, я просто, признаться, устал от общества, – улыбнулся он, но, заметив, что Наталья восприняла его слова буквально и собралась уйти, поспешно добавил: – Нет-нет, я имею в виду от балов!

– А мне нравится! Даже со стариком плясать лучше, чем сидеть взаперти с маман.

– А я как будто и здесь взаперти.

– Попробуйте тоже потанцевать. Так легко, так свободно! Про все на свете забываешь! И вы будете должны мне бокал. До встречи, Александр Пушкин.

И она исчезла в толпе танцующих.

Он же не мог более оставаться на балконе в одиночестве, зачем это теперь? В каком-то дурмане поэт последовал за новой знакомой. Голова его закружилась, да-да, это не фигура речи! Он не замечал никого вокруг. Даже генерала, склонившегося в легком поклоне перед Натальей, вероятно, приглашая на танец…

Пушкин протянул ей руку, она ему – свою и послушно скользнула за ним по паркету.

Все испарилось. Только обнимающая их музыка. Только он и она. Шаг к шагу, жест к жесту. Две фигуры как единое целое.

После их встречи прошло несколько минут, а Пушкин уже понимал – вся его жизнь переменилась. Нет ни душевной пустоты, ни вязкой скуки, если есть улыбка Наташи.

Музыка стихла, из тумана постепенно выступали очертания гостей бала, и вдруг кто-то резко рванул Наташу за руку. Это была ее маман.

– Mais que vois-je l là? Sois sage![16] – процедила она в гневе и потащила дочь к выходу.

Ошалевший Пушкин поспешил следом. Платье-облако неумолимо удалялось.

– Мадам! – пробирался он сквозь толпу. – Мадам! Я никак не хотел оскорбить ни вас, ни вашу дочь…

Уже на улице, у экипажа маман остановилась и окатила Пушкина ледяным взглядом:

– Месье, она ребенок. Не знает, с кем связалась…

Очевидно, в отличие от дочери мать Гончарова знала, кто такой Пушкин.

– Да, вы правы. Но, уверяю вас, все в прошлом. Я сейчас более чем благонадежен.

– Ссыльный писака! – с каким-то особенным презрением бросила маман и закрыла дверь экипажа. – Трогай!

Последнее, что увидел Пушкин, было растерянное лицо Натали в окне…

И начались новые мытарства. На этот раз – о, ирония судьбы – они касались личной жизни поэта, настигшей его вдруг любви! Безоговорочной, истинной, всепоглощающей – именно так! Уж кто-кто, а Александр Пушкин был хорошо знаком с легкими увлечениями и разного рода романтическими симпатиями. Чувства к Наталье Гончаровой не имели ничего общего с тем, что он испытывал ранее.

«Я влюблен, я очарован, я совсем «огончарован», – признавался он друзьям, но в шуточном стихотворении было совсем мало шутки.

«Отныне участь моя будет связана с этой молодой особой», – твердо решил он и посватался к Гончаровой, призвав на помощь своего приятеля, знаменитого дуэлянта и авантюриста Федора Толстого-Американца, потому как он был хорошо знаком с маман Натали и вхож в их дом.

Ответили ему уклончиво: мол, слишком молода Таша (как ее ласково называли домашние) для семейной жизни, да и две старшие сестры еще не замужем, не следует переходить им дорогу. Вполне сойдет за вежливый отказ. Все понятно: на самом деле маман надеялась найти для красавицы-дочери более выгодную партию, чем вернувшийся из ссылки поэт.

Пушкин же не думал отступать и написал несговорчивой маменьке письмо, где слезно благодарил за полученный ответ, который, как ни посмотри, все же «не есть отказ». Пусть знает, что он настойчив.

А сам кинулся искать способ повлиять на родственников Натали. Самым верным, конечно, было бы действовать через императора, но к тому было крайне сложно прорваться.

– Меня к нему не допускают, – жаловался Пушкин Жуковскому, – а вы воспитываете великого наследника и видите его каждый день. Попросите принять меня.

– Боже, что вы опять натворили?

– Ничего!

– Тогда, вероятно, у него просто нет времени. Но тут я бессилен.

– Я могу к нему просто ворваться?

– Нет. Никогда не рискуйте расположением императора! Разозлите его и все, кто вам целует руки, в них же плюнут. Как же хорошо, что у вас есть такой учитель, как я, – тут Жуковский заметил, что его ученик совсем приуныл. – Что вам неймется? У вас все прекрасно. Все, что вы пишите, – прямиком в историю литературы!

– К черту литературу, – мрачнел Пушкин. – Мне уже который месяц не дают увидеться с Наташей. А, может быть, он просто напишет письмо, мол он меня читает и готов поручиться…

– Боюсь, что он вас не читает.

– Он меня читает. Пусть напишет письмо, что готов поручиться о моей полной благонадежности!

– Николай Павлович все решения по вам доверил вашему любимому жандарму. Вам нужно идти к нему.

– Никогда не пойду унижаться к этой змее в мундире! – огрызнулся раздосадованный Пушкин.

Но через пару дней вошел-таки в новый кабинет Бенкендорфа.

– Мое почтение. Прекрасный кабинет.

Бенкендорф не выразил даже намека на удивление. Возможно, долгие годы службы научили скрывать эмоции, а может, просто ожидал этого визита.

– Я узнал, что император доверил вам цензуру моих произведений. Что ж, очень рад, что теперь хоть кто-то их читает. Я вынужден потребовать…

– Остановлю вас, – голос такой же беспристрастный, как и выражение лица, – требовать не стоит.

Очень хотелось ответить резко, но тут надо было быть полным идиотом или искателем приключений, а у Пушкина не было намерения пополнить ряды ни первых, ни вторых, по крайней мере сегодня. Чтоб сдержаться, он заговорил быстро, избегая пауз и стараясь не смотреть в глаза хозяину кабинета:

– Прошу прощения, ваше высокопревосходительство. Если ваше высокопревосходительство не сочтет это большой сложностью для себя, я нижайше прошу вас засвидетельствовать в письме мою благонадежность. Ради счастья с девушкой, которую я люблю, мать которой видит во мне ссыльного писаку.

– А вы благонадежны?

– Всегда был и остаюсь.

Вот тут на лице Бенкендорфа впервые отобразилась эмоция, и это было удивление.

– Пушкин, вы?! Право, вы снова бьете все рекорды наглости. Вы ли благонадежны? Помилуйте! Дуэлянт, бунтовщик, клеветник царя, игрок. Я что-то упустил?

– Обвинения справедливы. Но все это в прошлом, уверяю вас. И смею полагать, я искупил все прошлые грехи ссылкой. Не так ли? Ссылкой, куда ваше высокопревосходительство меня направили.

– Искупили? И не вы ли написали «Во глубине сибирских руд», посвятив это декабристам?

– Я писал друзьям.

– А «Годунов»? «За царя-ирода грешно молиться», не ваш ли текст?

– Годунов умер двести лет назад.

– Зато государство живо! И народ должен быть един. Поэзия должна объединять народ, а не вносить смуту!

– Какую смуту, помилуйте? За пару строк вы заклеймили меня бунтовщиком? Меж тем мои стихи любят все – от генерала до ямщика. Так может они-то как раз объединяют народ? Сказки, «Онегин»…

– Милые вещицы. Но вряд ли они кого-то объединили….

– Неужели? Их знают все, от мала до велика. А как насчет моих стихов? Вы же и сами их знаете прекрасно.

– Я разве спорю? – поднял бровь Бенкендорф. – В стихах вы гений. Бесспорно! Так употребите свой гений на пользу Отечеству. Напишите что-то, что и воодушевит, и утешит всех. Что будет вселять уважение к Отечеству, к нашему правителю. Про Петра Первого, например. Чем не герой? Наш государь его очень чтит. И я уверен, что поэма о Петре точно сплотит и поддержит народ.

– Писать стихи на заказ? Я поэт. Не портной, – оскорбился Пушкин.

Видимо от удовольствия, что его слова все-таки задели и обидели гостя, Бенкендорф смягчился:

– А если этим вы докажете свою благонадежность? Не только царю, но и еще одной особе? Подумайте сами, никто не хочет мужа бунтаря… Что скажете, Пушкин?

– Муза фальши не терпит.

– К чему же фальшь? Пишите искренне. Как умеете. Подумайте над этим.

Очевидно, что «подумайте» было брошено из вежливости, за ним скрывалось явное предложение сделки: если напишете нечто в государственных интересах, отпразднуете свадьбу! В противном случае о Наталье придется забыть.

Скрепя сердце Пушкин согласился.

А некоторое время спустя, под колокольный звон, он вывел за руку из московской церкви Вознесения

Господня, что на Большой Никитской улице, свою ненаглядную красавицу-жену.

Обоих переполняло счастье. И любовь.

Состоятельная в прошлом семья Гончаровых к тому времени погрязла в долгах. Дочери порой были вынуждены появляться на балах в поношенных платьях. Приданного ни у одной не было. Это также было одной из причин, по которой мать Натали откладывала свадьбу, не хотела отдавать дочь замуж бесприданницей.

Пушкин сам решил эту проблему: продал часть имения, подаренного ему отцом, и отдал эти деньги своей будущей теще на приданое. Все расходы на свадьбу он также взял на себя.

«Я женат – и счастлив, – писал Пушкин другу вскоре после свадьбы. – Одно желание мое, чтоб ничего в жизни моей не изменилось, – лучшего не дождусь. Это состояние для меня так ново, что, кажется, я переродился».

Он давно мечтал о тихой уединенной жизни, к счастью, Наташа была с ним в этом намерении согласна, поэтому летом молодожены переехали в Царское Село, в деревянный дом с мезонином и верандой.

Жизнь их протекала спокойно. По утрам Пушкин купался в пруду Александровского парка, пил чай, а затем уединялся в свой кабинет для работы. Наташа тем временем занималась вышиванием или чтением, предварительно наказав слугам вести себя сколь возможно тихо – глава семейства работает! После обеда чету часто видели гуляющей среди дорожек императорских парков. Слух об этом быстро облетел окрестности, и дачники, а также светская публика из столицы, стали специально приезжать в парк посмотреть на знаменитого поэта с молодой женой.

Слава о красоте юной Пушкиной распространилась мгновенно. Разумеется, помимо восторгов, не обошлось и без едких замечаний от недоброжелателей: якобы Наташа пустая и бездушная красавица, а сам поэт – ее невольная жертва. Самого поэта это, впрочем, ничуть не волновало.

У них часто бывали гости. Все больше друзья Пушкина. Родственники Натали не спешили навещать ее в деревне, только брат приехал однажды и написал потом маман: «Меж ими царствует большая дружба и согласие; Таша обожает своего мужа, который также ее любит; дай Бог, чтобы их блаженство и впредь не нарушалось».

Это были самые беззаботные и счастливые годы. Пушкин много и с необыкновенным удовольствием писал, почти завершил «Евгения Онегина».

Здесь родились их дети: Машенька, Саша, Гриша и Наташа. Счастье умножилось в четыре раза! Можно ли желать большего?

Иногда Пушкин отлучался по делам или проведать знакомых. В разлуке забрасывал жену письмами, полными простых, но горячих признаний: «Я должен был на тебе жениться, потому что всю жизнь был бы без тебя несчастлив». Годы шли, их жизнь текла как ручеек в летнем залитом солнцем лесу.

Любовь Наташи к мужу день ото дня становилась глубже, она буквально боготворила его, бесконечно восхищалась. Однако запертая в имении не первый год, в окружении лишь маленьких детей и прислуги, невольно затосковала по Петербургу. Воспоминания все чаще подбрасывали ей картины прошлой яркой жизни: веселые балы, беседы с подругами, театр, наполненные прохожими улицы. Даже поздняя осень в городе не казалась такой уж мрачной, а зима долгой и нудной. В деревне несколько месяцев из окна наблюдаешь лишь один пейзаж – плотный снежный покров, где не ступала нога человека, все равно что белая пелена перед глазами. В столице совсем другое! Экипажи носятся с утра до вечера. Глядишь, то ярмарка, то гулянье какое, а то просто погожий день выведет горожан на прогулку. Никогда не скучно, а пусто вообще не бывает.

Наконец, она по-настоящему заскучала и решилась на разговор с мужем.

Пушкин, как всегда, после обеда работал в своем кабинете. Она зашла к нему, отодвинула бумаги, которыми был завален стол, и присела на край.

– Саша…

– Сейчас, мой ангел… сейчас… – он писал с азартом картежника.

– Саш…

– Не мешай, мой ангел… чуть-чуть…

– А как ты думаешь, мы бы могли переехать в Петербург? – осторожно спросила она.

– Таша… – усмехнулся Пушкин в надежде, что она шутит, – ну, во-первых, это дорого.

Натали положила перед ним лист с расчетами.

– Я все посчитала. Нам вполне хватит.

Значит, все-таки всерьез. Наивное дитя с мольбой в глазах не знает, как фальшива и губительна жизнь, в которую она стремится. Да и откуда ей знать, если первый бал закончился замужеством, а других почти и не было.

– Я сам так долго рвался в Петербург, а потом понял, что он сводит людей с ума. Зачем нам это? У нас есть наш мир, мы в нем счастливы. Я никогда в жизни не был так счастлив.

– Я тоже очень счастлива, но я немного устала. Хочется, чтобы было живее, город, свет, люди, общение… Давай поедем только на месяц? Мы натанцуемся на год вперед. Повеселимся, устанем и сразу вернемся. Ты и я вместе. Давай? Да?!

Он обнял и поцеловал жену в ответ. Он не умел ей отказывать.

Наташа всегда любила танцевать, а годы, проведенные вдалеке от балов, еще больше разожгли эту любовь. С первых же дней в Петербурге чета Пушкиных стала завсегдатаями всех пышных залов, где раздавались звуки вальса. Натали порхала на паркете совершенно счастливая и сразу же завоевала популярность в свете. За костюм «жрицы Солнца», в котором она появилась на маскараде, посвященном Масленице, ее единодушно признали королевой бала, чему Наташа радовалась как ребенок.

– Моя жена нынче в большой моде… – улыбался, глядя на это, поэт.

Пушкин же почти не танцевал. Ему не нравился шум, а еще больше – мужские взгляды, устремленные на его жену. Порой он не сдерживался и просил ее «не вертеть хвостом», но она только заливалась смехом в ответ. А еще так искренне удивлялась, что ему становилось неловко за свои слова и мысли.

– Саша! Пойдем танцевать скорее, я жду! Давай вместе, – звенел ее голосок.

Он успокаивался на некоторое время (очень короткое!) и пытался отвлечься общением. Выходило тоже скверно.

Сложнее всего было во время командировок, на которые Пушкину приходилось отлучаться, а Натали оставалась в Петербурге одна. Он слишком хорошо знал публику и нравы, царящие в свете, чтобы не переживать за жену, которая по своей неопытности легко могла стать жертвой сплетен или чьих-то дурных намерений. Мысль о том, что кто-то оскорбит его Наташу похотливым взглядом или – чего хуже! – словом, была самым страшным истязанием для него.

«Повторю тебе помягче, что кокетство ни к чему доброму не ведет; и хоть оно имеет свои приятности, но ничто так скоро не лишает молодой женщины того, без чего нет ни семейственного благополучия, ни спокойствия в отношениях к свету: уважения. Не даром кокетство не в моде и почитается признаком дурного тона. В нем толку мало… Гуляй, женка, только не загуливайся, и меня не забывай…»

По возвращении в Петербург он старался сопровождать супругу везде, даже вопреки своим желаниям, понимая, что молодой женщине (разница целых тринадцать лет) тяжко чахнуть в четырех стенах.

На одном из балов к Пушкину неспеша подошел сам император, окруженный толпой придворных.

– А вот и главный придворный поэт! – улыбнулся Николай I.

– При всем уважении к вам и вашему двору – просто поэт, – сдержанно усмехнулся Пушкин, ибо ему совсем не льстила роль придворного шута.

Рядом тут же возник Жуковский и в очередной раз попытался сгладить ситуацию.

– Александр скромничает! Как и многим вещам, он научился этому у меня! – засмеялся он.

– Вынужден перед вами извиниться, Пушкин, – продолжил царь, – обещал читать ваши произведения, но, клянусь, не было ни минуты. Страна не ждет!

– Ну, ничего. Мы с Александром Христофоровичем тоже нашли… некое взаимопонимание.

– Это я знаю не понаслышке! Кстати, историю Петра я прочел. Интересно, но есть еще над чем поработать.

– Над чем?

– Петр был моим кумиром с детства. И я надеялся, что увижу своего героя. Но, увы, увидел совершенно незнакомого мне человека, – император даже не пытался скрыть разочарования.

А Пушкин своего недоумения: ему указывают как нужно писать?! Ему?!

– Я не хотел делать из него памятник. Он интересный и сложный, – с легким нажимом растолковал он. – Не уверен, что публике сейчас нужно именно это.

– Не волнуйтесь. Я пишу много лет и знаю, что ей нужно.

Самое время снова выйти Жуковскому, снять накал:

– Где же ваша супруга, Александр? Вы до сих пор не познакомили нас!

– Натали! – Пушкин окликнул жену, танцующую с каким-то кавалером.

Однако, она не слышала. Горящие глаза, легкий румянец, улыбка – ей было явно весело. Как показалось Пушкину, даже слишком весело. Но император ее хорошо разглядел даже на расстоянии.

– Браво, Пушкин! Бриллиант, достойный не поэтического взгляда, а императорского внимания.

Укол в самое сердце.

– Николай Павлович, – натянул улыбку Пушкин, – по моему опыту, дамы чаще предпочитают поэтов императорам.

Ответный укол.

Взгляд царя стал каменным. Он демонстративно отвернул голову, холодно произнес: «Надеюсь, не все. Пойдем, mein Herzchen[17]» – и удалился вместе с супругой.

– Вы что наговорили?! Идите и немедленно извинитесь! – тут же зашипел Жуковский.

– Боитесь, он подумает, что дерзости я тоже у вас научился? – несмотря на победу в словесной баталии, жар продолжал съедать его.

Жуковский вздохнул.

– Александр, я забочусь о вас. Вам еще столько предстоит написать!

– Напишу. Литература не пострадает. Ваше имя тоже.

Честно говоря, ни литература, ни Жуковский, ни даже император его в данный момент совсем не волновали. Его взгляд был прикован в Наташе. Вот она кружится в хороводе, смеется, локоны порхают в воздухе. Вот хоровод закончился и что же? Она идет в другой конец зала, а за ней следует кавалер – молодой и, судя по тому, как она улыбается, очень остроумный.

Пушкин вспыхнул и в несколько шагов оказался рядом с женой. Очень вовремя, потому как молодой человек решил окутать его жену «милыми» комплиментами, не слишком похожими на простую любезность. Зато на чистейшем французском.

– Я не шучу! Смотрю на дам вокруг, и плакать хочется. А на вас – так сразу улыбаюсь!

– Понимаю! Я дома так же на нее смотрю, – вступил Пушкин, чей французский был ничуть не хуже. – Добрый вечер!

Молодой человек слегка опешил, но нашелся.

– Жорж. Жорж-Шарль Дантес, – представился он.

– Приятно. Александр.

– Пушкин! – воскликнул Дантес. – Я знаю, я ваш поклонник!

– А я о вас совсем не слышал.

– Я только мечтаю получить хоть часть той славы, что есть у вас, – любезно улыбался француз.

– Вот! А ты боялся Петербурга, Саша! – рассмеялась Наташа. – Кругом поклонники! Я пойду танцевать!

И она кинулась в самую гущу танцующих так, словно звуки музыки сами несли ее и кружили.

– Таша… – тихо окликнул Пушкин, но она уже никого не слышала.

– Позвольте извиниться. Я не предполагал, что у Натальи столь знаменитый и уважаемый супруг, – оправдывался Дантес.

– Все в порядке.

– Надеюсь, вы не осудите молодого человека за хороший вкус.

– Вы тоже простите. Я принял вас за охотника до чужих жен.

– Вы не ошиблись, – и Дантес чуть понизил тон, давая понять, что их разговор останется, между ними, и «он-то-все-понимает». – В свою защиту скажу, что вы сами в юности таким не брезговали.

Я знаю все о ваших похождениях. Или это гнусная ложь?

– Нет-нет. Был грешен, – буркнул Пушкин.

– Да в чем тут грех? Интрижка с чужой женой – самый верный путь получить внимание общества!

– Но теперь, когда я женат, я отношусь к этому по-другому.

– Но вы-то дали Натали все, о чем она мечтала, я уверен, – подбодрил Дантес. – А вот посмотрите!

Он указал на стоявшего неподалеку господина лет шестидесяти. Рядом с ним слишком очевидно скучала неприлично молодая и красивая жена. Дантес поймал ее взгляд и подмигнул. Польщенная вниманием дама залилась краской.

– Обычная история. Старик, без денег. Женился на красивой, но тоже бедной девушке. Подарков ей не дарит. Она скучает. Как не помочь бедняжке? Или этот! – он указал на чиновника на вид слегка за тридцать, который бурно ссорился с женой. – Смотрите, какой смешной…

– Но этот не старик, – возразил Пушкин.

– Практически. Сколько ему? Лет тридцать пять?

– Мне тридцать четыре.

Дантес широко улыбнулся:

– Год в запасе. Шучу!

Не сказать, чтобы беседа доставляла Пушкину большое удовольствие, напротив, он собирался ее скорее завершить, придумывал предлог, и тут очень кстати перед ними возник дворцовый слуга.

– Господин Пушкин, Его Императорское Величество желает вас видеть.

– Простите, месье Дантес, – не без радости откланялся Пушкин.

– Конечно! Счастья вам и вашей прекрасной жене. Скользкий все-таки этот пижон. И выскочка.

Император располагался в отдельной ложе, напоминающей шатер, специально обустроенной для него и огороженной от зала плотным занавесом. Внутри были разбросаны шелковые подушки, на которых возлежали приближенные царя и женщины. Все пили шампанское. Сам Николай Павлович сидел на кресле-троне, возвышаясь над остальными.

– А, Пушкин, проходите, друг мой. Выпейте со мной, – поэту тут же поднесли бокал. – Я, знаете ли, много думал и решил, Пушкин, что вам нужен новый чин.

– Служу отечеству! – Пушкин был польщен и не скрыл улыбки: хоть что-то приятное в этом дне, повышение ему будет очень кстати. Содержать семью на гонорары от сочинений не просто.

– Вы много трудились, Пушкин, и заслужили быть камер-юнкером.

– Прошу прощения? – улыбка испарилась. – Камер-юнкером?

– Именно! Виват!

Нет, он отказывается в это верить! Недоразумение!

– Но я слишком стар для камер-юнкера и это стало бы мне унижением…

– Напротив. Это великая честь!

Тон императора сомнений не оставлял: это не ошибка, он впрямь решил таким странным образом «осчастливить» поэта.

Пушкин сделал глубокий вдох, выдержал паузу, чтобы немного успокоиться и не наговорить лишнего.

– Николай Павлович, я не могу принять его. Это придворный чин, а мы с Натали не думали оставаться в Петербурге.

Государь помрачнел.

– Обращайтесь ко мне, как подобает, Пушкин – Ваше Императорское Величество. Все же хорошо, что меня не отправили в этот ваш лицей. А то я бы тоже не знал своего места, – он сделал акцент на последних словах, потом улыбнулся и с вызовом добавил, – и, по моему опыту, женщины предпочитают императоров камер-юнкерам.

Пушкин не верил своим ушам: неужели император все это затеял, чтоб отомстить за те слова про поэтов? А может, ему так приглянулась Наташа, что он готов даже на… Нет, надо сейчас же остановить эти мысли, иначе его точно снова занесет не туда.

– Николай Павл… Ваше Императорское Величество, позвольте поинтересоваться: вы приняли решение о судьбе бунтовщика Пущина?

– Да. Я ведь его помиловал. Думаю, этого довольно, – безмятежно ответил государь и жестом указал Пушкину на дверь.

Ему снился ряженый поэт с бала. Он размахивал лирой перед лицом Пушкина и хохотал: «Знай же, надменный поэт. Вчерашний фортуны любимец. Лира моя болваном отныне тебя наречет». Десятки смеющихся лиц сомкнулись в кольцо, кто-то набросил на его плечи яркий шутовской костюм камер-юнкера, в небо полетели фейерверки, ревущий хохот перекрывал звук взрывов… Пушкин старался спрятаться, метался, в поисках выхода, в конце концов, начал задыхаться и… проснулся.

Рядом стоял сын Саша и испуганно смотрел на отца.

– Маман просит идти к завтраку… – пролепетал мальчик.

Пушкин прижал к себе сына, поцеловал его и пошел в столовую. Он чувствовал себя разбитым и страшно уставшим, а отражение в зеркале показало, что не только чувствовал. Может, и прав был пижон Дантес: Пушкин действительно почти старик? Хм. Откуда только этот Дантес в его голове с самого пробуждения? Чего не хватало! Пошел прочь!

За столом сидела Наташа, их дети и сестра Наташи – Катя. Младших детей кормила именно она, жена была увлечена чтением почты. На тумбе поодаль расположились две ровные стопки – цветные приглашения в одной и счета в другой. Натали, разумеется, изучала приглашения.

– Bonjour, la famille![18] – он устало опустился на стул.

– Bonjour, papa![19]

Аппетита совсем не было, он протянул руку к счетам и стал их перелистывать.

– Bonjour… – откликнулась Наташа и обеспокоено добавила, – Саш, не нужно начинать день со счетов.

– Нужно начинать его с приглашений на бал? – съязвил он в ответ.

– Катюш, отведи детей поиграть, пожалуйста, – как только сестра с детьми вышли, Наташа мягко продолжила, – Саш, я ищу супруга для Кати. Бедняжке двадцать пять лет. Ты же не хочешь, чтобы она у нас вечно жила?

– Супруга для Кати или поклонников себе?

– Дорогой мой муж, дала ли я вам каким-нибудь своим словом или, может быть, действием повод усомниться во мне?

Пушкин опустил глаза:

– Нет. Прости.

– Саша, зачем вся эта ревность? – она подошла к мужу и обняла его. – Я же тебя всегда зову. Пойдем сегодня с нами?

– Я постараюсь.

Пушкин поцеловал жену, взял счета и вышел.

Надвинув на глаза цилиндр и подняв повыше воротник, он поспешно пересекал улицу, надеясь быть не узнанным. Но его узнали. И нет, вовсе не поклонники, а кредиторы, которые уже не первый день поджидали и выслеживали его повсюду. И началось:

– Господин Пушкин! Господин Пушкин, вы месяц назад обещали вернуть деньги…

– Да погоди ты, он мне тысячу рублей уже полгода как вернуть не может.

– Пушкин, сколько можно? В долговую тюрьму хотите?

Пушкин ускорил шаг и запрыгнул в проезжающий мимо экипаж, спасаясь в очередной раз бегством.

Увы, обходиться без долгов никак не получалось, а в последнее время они увеличивались необыкновенно быстро.

Будучи представителем обедневшего дворянского рода, Пушкин не мог похвастаться большим состоянием. Отец никогда не давал денег. Наташа тоже оказалась бесприданницей. Но литература приносила ему хороший доход, и чем дальше, тем выше. За «Евгения Онегина» автор получил просто баснословную сумму в сорок пять тысяч! Когда был холостяком, он не чувствовал острой нехватки денег.

Да и после свадьбы первое время тоже: и в деревне, и в Москве им хватало пусть не на роскошную, но вполне достойную жизнь.

Петербург же все переменил, да и в принципе расходов прибавилось – на жену, на детей. Очень скоро никакие гонорары и служебные выплаты не могли покрыть их потребностей. К тому же, что греха таить, Пушкин был не из тех, кто ущемляет себя, любил пожить на широкую ногу.

Выезды, приемы, балы стоили дорого. Ведь на выход никак нельзя надеть обычный сюртук, нужен мундир, а жене – особенное выходное платье, и чтобы парикмахер уложил волосы. Помимо нарядов нужно тратиться на экипаж, на содержание квартиры. Не мудрено, что за четыре года брака у Пушкина образовалось долгов на шестьдесят тысяч.

К тому же страсть к картам часто давала о себе знать. В Москве Пушкин был даже на особом счету в полиции – входил в тридцатку самых заядлых игроков. И проигрывал много, до самой зари не мог оторвать глаз от зеленого карточного стола.

Теперь приходилось пожинать плоды своего расточительства и азарта. Лавировать между кредиторами как между волнами, будто и без того у него мало переживаний и персон в окружении, способных их доставить. Вот хотя бы Смирдин, к которому Пушкин и поехал в то утро, после разговора с женой. Отказался – негодяй! – взять его новое произведение, мол название какое-то непонятное «Капитанская дочка». Когда это название играло решающую роль, интересно? Крутится юлой, нет бы, правду сказать. Ведь на самом видном месте у него стояла афиша с именем Фаддея Булгарина. Этого подлеца! Можно подумать, его «Эстерка» – название удачное!

Когда-то они с Пушкиным вместе печатались в одном журнале и даже питали друг к другу симпатию, но потом пути разошлись, равно как и взгляды. В первую очередь на литературу. Булгарин считал, что писатель непременно должен поучать и просвещать публику, а Пушкину эта идея претила. Поэт – не учитель! Не в том его призвание. Так ладно бы на том спор и остановился, но нет. Булгарин не унимался, слава недруга не давала ему покоя, и он разразился мерзкой статейкой, где осмелился критиковать творчество Пушкина, и даже написал на него несколько доносов. Тот, конечно, в долгу не остался, и посвятил ему пару едких эпиграмм.

Теперь же книги этого человека продаются у Смирдина, а «Капитанская дочка» им не угодила. Хотя на прощание хозяин лавки намекнул, что не хочет публика читать исторические произведения, да еще и от камер-юнкера, лучше что-то попроще, с оригинальным сюжетцем. Словно Пушкин не поэт, а обслуга.

Мало того, что в тот день посещение лавки Смирдина настроения не улучшило, так на выходе его снова атаковали кредиторы. К счастью, в этот раз тоже удалось улизнуть.

Домой он вернулся внутренне расшатанный. Бродило внутри, как терпкий приторный виноград все вместе: и возмущение, и неуверенность, и досада, и страх. Зашел в кабинет, сел за стол и решил ближайшее время никуда не выходить. Укрыться здесь, успокоиться, вернуть душевный мир в мире домашнем.

Ведь мог же он когда-то быть абсолютно счастливым в своем доме и не терзаться.

Взял лист бумаги, хорошо бы что-то написать. За окном темно, а дома такая тишина, что слышен скрип пера. Дети наверняка уже спят, потому-то все так беззвучно.

А Наташа?

В этой петербургской квартире все иначе, даже тишина: в тишине такой нет покоя, она вся – нерв. Дом-пристанище остался в деревне, а эта квартира пуста, ее комнаты хоть и заполнены вещами и голосами, это всего лишь место жительства, не дом. Он не чувствует себя спокойно здесь. Да и возможно ли это, если Наташи нет? Она снова на балу. Да-да, конечно, она звала его, очень просила, как всегда, впрочем… Он не отрицает. Да, надо бы ему просто писать, пока никто не отвлекает, пока тишина. Но как?

Нет ничего страшнее этой тишины! Мучает она, не дает сосредоточиться.

Наташа ведь звала, а он обещал постараться. Надо, значит, поехать к ней. Писать, когда она там, он все равно не сможет!

Наступила зима – время бодрящих холодов и ярких звезд. Зимой особенно светло, ведь под ногами не черная земля, а белый ослепительный снег. Пушкин любил суровую зиму, вдохновлялся ее красотой, сколько образов рождалось в голове поэта при виде снега: «пухлая пелена», «падающие звезды», «великолепные ковры»… И это только малая часть. А метель? А снежная буря, мороз?

Пушкину нравилось прогуливаться по зимнему Петербургу, любуясь скованной в лед Невой и снежными узорами на окнах. С мороза заходить домой было особенно приятно, а голоса детей и застолье с горячим чаем мысленно возвращали его к счастливым дням в деревне.

В тот день мороз был особенно забористым, так что пришлось даже сократить прогулку, и, мечтая о дымящейся чашке ароматного чая, он поспешил домой.

Еще в прихожей он услышал оживленный разговор и звуки, похожие на звон бокалов. Радостная Наташа выбежала навстречу и потянула в комнату:

– Саша! У нас гости.

В комнате сидела совершенно счастливая Катя и… Дантес, с бокалами шампанского в руках.

– Дорогой, помнишь Жоржа Дантеса?

– Mais oui. On est tous les deux connaisseurs de la beaute femine![20] – улыбался Дантес, откинувшись на спинку кресла.

Пушкин захотел в ту же минуту схватить его за шиворот и выставить вон из своего дома. Но каким-то чудом сдержался, из уважения к дамам, однако изображать из себя радушного хозяина, да даже самую простую формальную любезность был не намерен!

– Что вы здесь делаете?!

– Ау нас хорошая новость! – щебетала Наташа. – Жорж пришел сделать предложение нашей Кате.

В подтверждение ее слов Дантес достал бархатную коробочку и продемонстрировал всем ослепительной красоты кольцо, предназначенное, судя по всему, невесте.

– Нравится? – он перешел на русский.

– C’est magnifique![21] – выдохнула Катя.

– Очень! – кивала Наташа.

– Merci[22]. Стоило целое состояние!

Пушкин с отвращением смотрел на Дантеса – этого надутого индюка! – который вдруг возник в его доме, сидит сейчас на его диване, в обществе его жены и родственницы, как ни в чем не бывало. Словно они не враги вовсе. Не может же щеголь не понимать, что Пушкину тошно видеть его лицо, что своими неуместными и настойчивыми ухаживаниями он едва не уничтожил их с Наташей счастье, их репутацию, их покой. Что его слащавое лицо и журчащая речь вызывают в Пушкине шквал ярости, он раздражает его, как никто и никогда до этого. Конечно же, Дантес все прекрасно понимал, невозможно было не понять! А значит, провоцировал нарочно.

Сколько раз Пушкин порывался вызвать его на дуэль!

С каким удовольствием вот прям сейчас пристрелил бы его. Чтобы больше никогда не видеть, забыть, стереть, вымарать из своей жизни, как и не было!

– Вы создаете у меня чувство, как будто мне не рады в этом доме… – отреагировал Дантес.

Нет, вы слышали?! Этот скоморох еще прикидывается!

– Votre impression, cher ami, ne vous a pas trompe![23] – огрызнулся Пушкин и вылетел из гостиной.

– Саша!.. Pardon[24]…

Наташа бросилась за мужем.

Пушкин метался по кабинету. В каком-то забытьи он бросился к сундуку, достал из него ящик с пистолетами и схватил один из них.

– Саша! Саша! Поговори со мной! Саша, пожалуйста, поговори со мной!

Наташа подбежала к мужу и выхватила из его рук пистолет. Он в беспамятстве смотрел куда-то сквозь нее:

– Наташа, дай! Наташ, я просто убью его и все.

– Нет! – она спрятала пистолет за спину.

– Хорошо, я вызову его на дуэль. И завтра убью.

Наташа кинулась к двери и встала поперек, заграждая ему выход:

– Нет! Я тебе не позволю.

– Ты что, любимого защищаешь? – шипел Пушкин.

– Саша, нет! Он оказывал мне знаки внимания, но я всегда говорила «нет».

– А потом привела его к нам в дом, да?

– Да, я решила женить его на Кате. Чтобы эти слухи прекратились.

– Да это чушь, Наташа! Это – чушь! – взвился он. – Я был когда-то таким же Дантесом! Для графини Воронцовой, и я это знаю! Я знаю все, что у него в голове!

– Саша, я – не Воронцова. Почему ты не веришь мне?

– А как?! Как я могу тебе доверять, если я тебя вижу только по утрам? Если ты пропадаешь на балах целыми днями?

– Саша, ну я же всегда тебя звала. Я каждый раз тебя просила ехать с нами.

– Да ладно, к черту! Пусти меня.

Наташа не двигалась с места.

– Нет, я не пущу.

– Пусти меня!

Он сделал резкий шаг вперед, но Наташа не пошевелилась. В ее глазах сверкали слезы и страх.

Невинный решительный ангел! Можно ли ей противиться? Нет, конечно. Можно лишь недоумевать, за что ему столько счастья, при всех-то былых «подвигах». Без сомнений, Натали ни в чем не виновата, он напрасно мучает ее, своего ангела. Но ничего не может поделать, это чувство сильнее его.

Пушкин вздохнул и отошел к своему столу.

– Хорошо, я напишу ему письмо. Такое, что он меня сам вызовет…

Наташа оторопела от ужаса.

– Саша, а что будет, если ты погибнешь?

Он схватил со стола листок с предсказаниями Кирхгоф и протянул жене.

– Смотри!

– Опасность, долгий нежеланный путь… – читала Наташа. – Саша, что это за бред?

– Это не бред! Ты что?! – тряс он помятым, грязным листком. – Мне нагадали, посмотри, здесь все сбылось. Уход друга, жена… смотри!

Наташа смотрела на мужа с нежностью и жалостью. Так смотрят на детей, слабых стариков и сумасшедших. А Пушкин и правда выглядел в этот момент не совсем вменяемым – всклокоченный, с горящими глазами, как в лихорадке.

– Смотри… – он тряс перед ней исписанным клочком бумаги.

– Саш, я смотрю… – успокаивала она мужа.

Но он ничего не слышал. В каком-то остервенении он схватил чистый лист бумаги и стал писать письмо Дантесу. Перо не слушалось, рука дергалась, он злился еще больше.

– Бояться белой головы, – бубнил он под нос, потом резко повернулся к жене, – ты поняла? Твой Дантес не белый головой.

– Я поняла, Саш… – примирительно сказала Наташа и попыталась обнять его. – Я все понимаю. Очень трудно не верить тому, что твердят все вокруг. Но постарайся. Пойми, для них это просто забава, не более. Сегодня говорят, завтра – нет. А ты ведь можешь погубить нас. Достаточно только одного неверного шага… Саша. Не надо. Не делай этого. Верь мне. Верь мне, пожалуйста. Вот, возьми мою руку, видишь, я рядом. Мы вместе. Ты и я. Только не оставляй меня одну…

Пушкин смягчился, прекратил писать.

Наташа взяла из его руки бумагу с предсказанием и поднесла к свече.

– Это нам точно не нужно. Эта дорога ведет в пропасть, Саша. И в нее так легко упасть… Нет. Будь со мной. Только со мной. И верь мне.

Пламя схватило помятый лист и стало жадно поглощать его.

Пушкин посмотрел на таящие в огне буквы, потом на Наташу – такую родную и такую испуганную, и наконец очнулся: он чуть было не позволил какому-то заезжему франту разрушить свое счастье. Слушал ядовитый шепот толпы, хотя стоило слышать только один голос – Наташин. Поверил бумажке с предсказаниями, а не жене и своему сердцу.

Надо это прекратить. Остановить. Пока не случилось необратимого.

Целительные воспоминания. В те морозные дни они согревали Пушкина и Наташу, примиряли и успокаивали. Во время прогулок или бесед за столом супруги снова и снова проваливались в прошедшее, как в мягкую перину. Беседы-отдушины укрывали их от наглых вторжений извне и разрушающих страхов, наполняя взамен нежностью.

Вот они только переехали в Царское Село. Наташа поначалу не была сильно загружена бытом, дети еще не родились, она читала стихи мужа или слушала, как читал он. Потом нарочито небрежно ухмылялась: «Хм, ну неплохо… неплохо…» Пушкин возмущался и щекотал ее в отместку: «Неплохо?.. Что значит «неплохо», а?!» Она боялась щекотки, но стойко держалась до последнего, нарочно не спешила признавать гений мужа. А в стихах, кстати, знала толк: было время, когда сама пробовала писать.

Потом появились дети. Как они любили летом все вместе играть на лужайке у дома! Валялись на траве, бегали, шумели, прятались…

А их переписка! Каждый раз, когда Пушкин уезжал по делам, Наташа писала ему почти ежедневно, подробно рассказывала о прошедшем дне, делилась самыми сокровенными мыслями, и все это вперемежку с нежными признаниями. Он встречал письма с поистине детской радостью, осыпая поцелуями каждый конверт. Тут же писал ответ, где с признаниями в любви неизменно соседствовали и легкие подтрунивания. Наташа не обижалась.

Да, им было что вспомнить, и все еще было, о чем мечтать.

Пушкин закончил новую повесть, а Смирдин с радостью ее принял, даже заплатил вперед, как в лучшие времена. Поэт ликовал! Вообще же, семейная идиллия последних дней, спокойствие, которое робко обосновалось в их доме, очень вдохновляли, и он снова стал писать. Идеи одна за другой влетали в его голову, только успевай ловить.

Вот и в тот день после прогулки он сразу же сел за рабочий стол – на ум пришли удачный строчки. Хотел записать, но взгляд упал на нераспечатанное письмо, лежавшее поверх рукописей. Так как конверт не был похож на те, в каких обычно приходят счета, Пушкин его открыл, предвкушая приятные вести: заказ на новое произведение, письмо от издателей, из редакции, о повышении гонорара, в конце концов.

На белом фоне довольно умело (стоит признать) был нарисован диван и две фигуры на нем, женская и мужская, а над головой каждой подпись «Дантес», «Пушкина».

Искусный автор дивана, видимо, сомневался в своей способности писать людей, поэтому уточнил имена героев, дабы исключить кривотолки.

Диван с ярко-алой обивкой, ажурными ручками и спинкой.

Карикатурный Дантес тянул руки к такой же карикатурной Наташе, которая с радостью отзывалась на объятия, а чуть ниже шел похабный текст, о том, что Пушкин отныне входит в состав ордена рогоносцев.

«Кавалеры первой степени, командоры и кавалеры светлейшего ордена рогоносцев, собравшись в Великом Капитуле под председательством достопочтенного великого магистра ордена, его превосходительства Д. Л. Нарышкина, единогласно избрали г-на Александра Пушкина коадъютором великого магистра ордена рогоносцев и историографом ордена».

– Саша, пойдем спать, завтра все доделаешь, – Наташа стояла в дверях комнаты.

До чего она хороша, его ангел, невозможно не любовался.

На столе же перед ним совершенная грязь: пошлое письмо, вульгарная фигура нарисованной барышни, «орден рогоносцев».

– Ложись, я поработаю немного, – улыбнулся Пушкин.

Сомнений не было, паскудное послание – дело рук Жоржа Дантеса, это ясно по характеру письма, по европейской традиции опрыскивать конверт парфюмом и его аромату, по бумаге и почерку.

Яснее ясного, что дальше так продолжаться не может! Пушкин тут же написал ответ с вызовом, приправив его изрядной порцией оскорблений (чтоб не дать шанс сопернику отказаться). Он настаивал на том, чтоб поединок состоялся как можно скорее, завтра же! Каждая минута промедлений, когда они дышат одним воздухом с негодяем, была оскорбительна для него и для его жены.

Друзьям он не сказал ни слова, пока не получил ответ, который, к счастью, пришел довольно быстро. Боялся, что его начнут отговаривать или сделают так, чтобы эта дуэль не состоялась.

Всю ночь он просидел за столом, не замечая ход времени: вот только Натали ушла в свою комнату, а в доме стихло, и – миг! – на горизонте уже затеплился утренний свет. Не в силах ждать дольше, он быстро оделся и направился к Данзасу. Тот оказался дома, на удивление трезв и даже не помят. Визит Пушкина его удивил: «Сколько лет…».

Без прелюдий и объяснения Пушкин объявил, что вызвал Дантеса на дуэль и теперь ему нужен секундант.

– Почему я, а не Жуковский? – вопрос логичный: в последнее время они редко виделись, образ жизни стал слишком отличаться.

– Отговаривать будет. К императору жаловаться побежит. Ты мне нужен.

– А если…

– Брат, я не умру, – прервал Пушкин. – Не сегодня. Не судьба.

Они сели в экипаж, и тот помчался за пределы города. Пушкин был на удивление спокоен, молчал и непрестанно глядел в окно.

На Дворцовой набережной, близ Троицкого моста Данзас заметил карету, в которой сидела Наташа. Как было бы хорошо им с Пушкиным увидеть друг друга: если кто-то и мог остановить поэта в ту минуту, то только жена. Данзас попытался привлечь ее внимание, приложив ладонь к окну экипажа (чтоб Пушкин ничего не заметил), но Наталья не увидела его. Либо из-за чрезмерного расстройства, либо ее близорукость, над которой часто подтрунивал муж, подвела и в этот раз.

А Наташа тем временем искала мужа. Утром его не оказалось рядом, в рабочем кабинете тоже, а на столе был брошен листок с карикатурой. Ей сразу стало все ясно.

Первым делом она бросилась к Жуковскому: утро он обычно проводил в кафе с друзьями-литераторами, беседуя о словесности. Забыв о приличиях, она вбежала в зал, нашла взглядом поэта и бросилась к нему:

– Немедленно говорите, где он!

– Кто? – таращил глаза Жуковский.

– Где Саша?

– Не имею понятия, где он должен быть.

В ответ Наташа протянула ему карикатуру. Жуковский моментально пришел в себя: «Дьявол!» Яснее ясного и то, где сейчас Пушкин, и почему никто ничего не сказал!

Сам он ничего не мог предпринять, надеяться можно было только на вмешательство императора.

– Дуэль? Как это в духе Пушкина! – Николай, кажется, не сильно удивился новостям.

Он дал распоряжение Бенкендорфу найти место поединка и предотвратить его во что бы то ни стало.

Но первые новости появились не сразу: «Его экипаж видели на пути к Черной речке…»

Сведения были верными, но сильно запоздалыми.

В назначенное время Пушкин вышел из экипажа, умиротворенный и улыбающийся. Скоро, наконец, все закончится и жизнь потечет по-старому, без обид, сплетен, без Дантеса.

– Вам подходит это место? – уточнил Данзас у присутствующих.

Соперник и его секундант кивнули в ответ.

– Давайте начинать, – сказал Пушкин.

– Господа, – начал секундант Дантеса, – вы становитесь в пяти шагах от барьеров. По моему сигналу можете сходиться к ним и стрелять в любой момент.

Соперники взяли пистолеты, отмерили шагами расстояние и отметили барьер. Затем стали расходиться. Дантес часто дышал, споткнулся, Пушкин же был как никогда хладнокровен.

Данзас понимал, что правила дуэли чрезмерны и почти не оставляют шансов выжить, а тем более остаться невредимым: слишком маленькое расстояние, барьер и того меньше, никакого права первого выстрела, напротив, стрелять можно в любой момент. Практически верная смерть. Конечно, заикаться о перемирии не стоило, Пушкин не стал бы даже слушать, но Данзас до последнего искал способ переубедить друга. За плечами поэта было более двадцати пяти вызовов на дуэль, однако большинство из них не состоялись из-за перемирия, а в тех, что были, Пушкин обычно стрелял в воздух. Вот бы и в этот раз обошлось!

– Прошу у вас разрешения подойти к своему дуэлянту, – он подошел к Пушкину. – Саша. У тебя дуэлей было много, но ты же не убивал никого.

– Костя…

– Это тебя наизнанку вывернет. Это очень сложно пережить.

– Ну, что же – жребий брошен, – Пушкин прицелился: разговор окончен.

– Allons у![25] – скомандовал секундант Дантеса.

Соперники повернулись друг к другу.

Направились к барьерам.

Шаг, второй, третий, четвертый… Выстрел!

Первым спустил курок Дантес.

Пушкин упал и схватился за бок.

Данзас бросился к нему, кровь из раны моментально промочила одежду насквозь:

– Саша…

– Попал… – вид у поэта был растерянный, он, конечно, не ожидал такого поворота, но все же приподнялся на локте и выставил руку с пистолетом вперед. – Я готов, я буду стрелять.

Секунданты встали на свои места и тут же раздался второй выстрел.

Упал Дантес.

Данзас подбежал к Пушкину, чтобы поднять его.

– Убил я его? – уточнил Пушкин

– Нет, – секунданты видели, что пуля задела плечо соперника.

– Хорошо. Поправимся и продолжим.

– Ну, ты и болван! – Данзас приподнял его и повел к экипажу. – Зажми здесь. Держись…

Снег мешал идти, а Пушкин слабел с каждым шагом, сложно было удержать даже голову, она сама собой запрокидывалась назад.

– Саша! Саша! – кричал Данзас и теребил его за волосы, похлопывал по щекам.

У Пушкина кружилась голова, в глазах все плыло.

– Что ты делаешь? – бормотал он.

– Отряхиваю… У тебя вся голова в снегу…

– Белая голова…

Он вяло улыбнулся – «белая голова» – и потерял сознание.

Никита заметил их, помог погрузить бесчувственного барина в экипаж и погнал лошадей вперед, что было мочи.

Наташа мерила шагами прихожую, не находя себе места, когда Никита на руках внес Пушкина в дом.

– Саша…

– Наталья Николаевна, идите в комнату. Идите к себе в комнату! Барыня, Христом Богом прошу, отойдите отсюда!

Никита отнес Пушкина в его кабинет.

Следом, мимо оцепеневшей Наташи, пробежал Данзас и врач Задлер.

– Все будет хорошо… Будете еще много лет раздражать окружающих… – подбадривал доктор, осматривая рану.

И это было, увы, неправдой. Задлер догадывался, что время упущено, он навряд ли сможет помочь, сколько бы еще тазов с водой и тряпок не принесли ему перепуганные слуги и Наташа. У Пушкина была очень большая кровопотеря еще на месте дуэли, затем долгая поездка до дома, и все это время кровь шла, не останавливаясь. Скверная штука. Изъять пулю Задлер не мог, да и никто на его месте не смог бы.

Оставалось одно – попытаться хоть немного облегчить боль, а для этого существовало не так много средств: пиявки, да смена повязок. Помогало плохо, но Пушкин старался не подавать виду, не кричать, чтоб не испугать жену и детей, пытался сам ставить себе пиявки, дабы как можно меньше тревожить близких.

Боль с каждым часом усиливалась и становилась нестерпимой настолько, что поэт впадал в беспамятство: попросил принести ему пистолет застрелиться, прервать, наконец, эти мучения. И если бы мог тогда ходить сам, один из приступов, скорее всего, завершился бы самоубийством.

К счастью, случались и просветы, боль утихала, жар спадал, сознание возвращалось, но таких минут становилось все меньше и меньше.

Наташа не спала все двое суток, сидела в соседней комнате, прислушивалась, а когда разрешили войти, стояла у кровати мужа на коленях.

Утром стало очень тихо, в окно скользнули первые нежные лучи солнца, Пушкин спокойно проспал почти час и открыл глаза.

– Наташа… Наташ… – шепнул он. – Дай морошки. – Что?

– Морошки.

– Да, сейчас.

Растерянная Наташа подошла к столу и взяла вазочку с любимым лакомством мужа – моченой морошкой, она всегда водилась в их доме, и, конечно, в этом кабинете. В сердце робко встрепенулась радость: если просит морошку, наверное, пошел на поправку.

Она села на край кровати и стала кормить Пушкина с ложечки.

– Вот…

– Вкусная, – он с трудом разжевал пару ягод. – Попробуй.

– Сейчас… – Наташа послушно взяла одну ягодку. – Кислая.

– Все будет хорошо, – улыбнулся он в ответ.

В комнату зашел врач, увидев Наташу, недовольно нахмурился.

– Выходите.

Солнечный луч упал на подушку рядом с головой поэта, заставив его медленно прикрыть глаза, а перед Натальей в тот же миг закрылась дверь.

Через пятнадцать минут врач сообщил о смерти Пушкина.

Смерть Александра Пушкина ожидаемо вызвала настоящую бурю в обществе.

Жители Петербурга, а в особенно простолюдины и мужичье, страстно жаждали отомстить Дантесу. Никто не хотел даже слышать о том, что была дуэль, она прошла по правилам и Дантес не убийца, в глазах взрослых и детей он был именно таковым.

Почти три дня тело поэта оставалось дома, и все это время народ валил в дом толпами, чтоб проститься с ним: женщины, старики, дети, студенты, простолюдины, даже нищие в лохмотьях. Крестились, целовали руку покойного, многие плакали. Даже во время отпевания в Конюшенной церкви собралась такая толпа народа, что площадь стала похожа на ковер из голов, и это несмотря на то, что был понедельник и изначально церемония планировалась в другом месте. Целые департаменты просили разрешения не работать, чтобы иметь возможность пойти помолиться об упокоении раба Божия Александра.

В журнале «Литературные прибавления» появилась статья, посвященная смерти поэта: «Солнце нашей поэзии закатилось!.. Всякое русское сердце знает всю цену этой невозвратимой потери, и всякое русское сердце будет растерзано».

Наташа с детьми почти сразу уехали в поместье к ее брату, о чем ее просил сам Пушкин, жила тихо, уединенно, никуда более не выходила, в светской жизни не участвовала.

В Петербурге остались только поклонники поэта и друзья.

– И обходя моря и земли, глаголом жги сердца людей! – бормотал себе под нос Жуковский во время прогулок по набережной.

Повторял фразу, смакуя, перебирая каждое слово, катая его на языке, как дорогое лакомство, и ухмылялся от удовольствия – ну до чего ж хорошо написано! Ай да, Пушкин!

– Мороз и солнце, день чудесный! – смотрел он на блестящий под солнечными лучами лед на Неве, хмыкнул: и ведь как точно подмечено, и ведь иначе не скажешь!

Странно, конечно, когда тот, кому ты в каком-то смысле был не только другом, но и наставником, уходит из жизни раньше тебя. Тем более, если он мог еще так много создать, а Жуковский, возможно, мог бы дать ему еще какой-то совет, поделиться опытом, мнением…

Вздыхал, улыбался воспоминаниям.

– Василий Андреевич, – раздалось за спиной.

Перед ним стоял молодой человек, с гусарскими усиками, в пальто молодого корнета и книгой под мышкой. Что-то знакомое было в его облике.

– Да, юноша. Чем могу помочь?

– Хотел принести вам соболезнования. Как другу Александра Сергеевича.

– Друг… Был ли я ему другом?

– И учителем. Все об этом знают.

– Ну да. Хотел ты войти в историю, Василий Андреевич, и вошел.

Хм, кажется, этот молодой человек – завсегдатай лавки Смирдина.

– И вот… Александр Сергеевич меня так вдохновлял… – молодой человек достал из кармана листок и протянул Жуковскому, – и я написал стихотворение о нем. Не прочитаете?

Жуковский прочитал название «Смерть поэта», а затем само стихотворение, залпом, как стакан прохладной воды во время жажды.

– Как вас зовут?

– Михаил Лермонтов.

– У вас блестящее будущее, друг мой…

Сложно было поверить в такое совпадение, но чутье и опыт Жуковского подсказывали, что перед ним стоит следующий великий поэт. Он ласково улыбнулся и пошел дальше, а молодой человек остался на месте, наблюдать за заходящим солнцем.

1826 г.

1836 г.

Смирдйн Александр Филиппович (1795–1857) – российский издатель, книготорговец и типограф; первым в России начал платить авторам и переводчикам постоянные гонорары. Издавал Пушкина, Карамзина, Крылова, Державина и других.

Куницын Александр Петрович (1783–1840) – адъюнкт-профессор (помощник или заместитель профессора) нравственных и политических наук в Царскосельском лицее (с 1811 по 1820).

Данте Алигьери (1265–1321) – средневековый итальянский поэт, мыслитель и богослов, автор «Божественной комедии».

Державин Гаврила Романович (1743–1816) – один из лучших русских поэтов эпохи классицизма, государственный деятель и действительный тайный советник.

Карамзин Николай Михайлович (1765–1826) – российский историк, общественный деятель, издатель, переводчик, писатель и поэт. Автор двенадцатитомника «История государства Российского» и повестей «Бедная Лиза», «Наталья, боярская дочь», «Марфа-посадница, или Покорение Новаго-рода» и других.

Шекспир Уильям (1564–1616) – английский поэт, драматург и актер, автор таких пьес как «Ромео и Джульетта», «Гамлет», «Отелло», «Макбет» и многих других.

Софокл (около 496 – вторая половина 406 до н. э.) – древнегреческий драматург, автор пьес «Антигона», «Царь Эдип» и «Электра».

Козлов Никита Тимофеевич (1778–1858) – дворовый крепостной семьи Пушкиных, слуга («дядька») Александра Сергеевича.

Жуковский Василий Андреевич (1783–1852) – русский поэт, переводчик и живописец, один из основоположников романтизма в русской литературе.

Лувель Луи Пьер (1783–1820) – французский ремесленник, противник монархии Бурбонов, убийца Шарля-Фердинанда, герцога Беррийского – младшего сына графа дАр-туа (будущего Карла X). За содеянное он был приговорен к смертной казни и обезглавлен на гильотине.

Милорадович Михаил Андреевич (1771–1825) – российский генерал от инфантерии, герой Отечественной войны 1812 года, санкт-петербургский военный генерал-губернатор. Был смертельно ранен Петром Каховским во время восстания декабристов 14 декабря 1825 года.

«К Беранже!» – знаменитая кондитерская С. Вольфа и Т. Беранже в Санкт-Петербурге, из которой Пушкин и Данзас поехали на место дуэли на Черной речке 27 января (8 февраля) 1837 г. Сейчас по этому адресу (Невский проспект, 18) находится «Литературное кафе».

Бенкендорф Александр Христофорович (1781–1844) – российский военный и государственный деятель, граф, член следственной комиссии по делу декабристов, глава Корпуса жандармов и Третьего отделения (занимавшегося политическим сыском и цензурой).

Байрон Джордж Гордон (1788–1824) – английский поэт и общественный деятель, один из основоположников жанра романтической поэмы, автор «Паломничества Чайльд-Гарольда» и «Дон Жуана».

Воронцов Михаил Семенович (1782–1856) – российский военный и государственный деятель, генерал-фельдмаршал, генерал-губернатор Новороссии.

Вяземский Петр Андреевич (1792–1878) – российский поэт, публицист, государственный деятель и первый председатель Императорского исторического общества. Друг Пушкина.

Тургенев Александр Иванович (1784–1845) – российский государственный деятель, литератор, историк. Друг Пушкина.

Веллингтон Уэсли Артур (1769–1852) – британский военный и государственный деятель, дипломат, командующий англо-нидерландской армией в битве против армии Наполеона при Ватерлоо.

Вульфы – соседи Пушкина в Михайловском. Прасковья Александровна Осипова-Вульф жила в усадьбе Тригорское вместе с детьми от двух своих браков и принимала Александра Сергеевича как родного. Сын Прасковьи Александровны Алексей считается прототипом Ленского, а старшие дочери – Анна и Евпраксия явились вдохновением для Ольги и Татьяны Лариных.

Грибоедов Александр Сергеевич (1795–1829) – русский драматург, поэт, литературный критик и дипломат, автор комедии «Горе от ума».

Шенье Андре Мари (1762–1794) – французский поэт, сперва приветствовавший Французскую революцию, но позже разочаровавшийся в ней. За свои памфлеты и статьи против якобинцев и террора был арестован и казнен по приговору революционного трибунала.

Толстой Федор Иванович (по прозвищу Американец) (1782–1846) – русский дворянин, авантюрист и путешественник, страстный картежник и дуэлянт.

Булгарин Фаддей Венедиктович (1789–1859) – российский прозаик, журналист и издатель, неофициальный эксперт Третьего отделения. Автор романов «Иван Выжигин», «Эстерка» и «Правдоподобные небылицы, или Странствование по свету в двадцать девятом веке».

Нарышкин Дмитрий Львович (1764–1838) – обер-егермейстер (придворный, высший чин императорского двора), муж Марии Четвертинской, многолетней любовницы императора Александра I. Пятеро их совместных детей носили фамилию Нарышкиных.

Задлер Карл Карлович (1801–1877) – российский врач-акушер и историк-любитель, главный врач придворного Конюшенного госпиталя.

Лермонтов Михаил Юрьевич (1814–1841) – русский поэт, прозаик и драматург. Автор таких произведений, как «Герой нашего времени», «Демон», «Мцыри», «Бородино» и многих других.

1. Переписка А. С. Пушкина: В 2 т./Ред. коллегия: В. Э. Вацуро и др.; Сост. и коммент. В. Э. Вацуро, М. И. Гиллель-сона, И. Б. Мушиной, М. А. Турьян. – М.: Худож. лит., 1982. – Т. 1–2. – (Переписка рус. писателей).

2. Пушкин без глянца/Сост., вступ. статья П.Фокина. М.; СПб.: «Т8 Издательские технологии»/«Пальмира», 2022. – 271 с.

3. Пушкин в воспоминаниях современников: В 2 т. – 3-е изд, доп. / Вступ. ст. В. Э. Вацуро; Сост. и примеч. В. Э. Вацуро, М. И. Гиллельсона, Р. В. Иезуитовой, Я. Л. Левко-вич и др. – СПб.: Академический проект, 1998. – (Пушкинская библиотека).

4. Тархова Н.А. Жизнь Александра Сергеевича Пушкина. Книга для чтения. М.: «Минувшее», 2009. – 784 с.

5. Летопись жизни и творчества А. С. Пушкина, 1799–1826 / Составитель М.А. Цявловский. Л.: Наука. Ленингр. отд-ние, 1991.

Электронные ресурсы:

https://feb – web. ru/feb/pushkin/def ault. asp

http://lib.pushkinskijdom.ru/Default.aspx?tabid= 10183

Авторы сценария

Василий Зоркий

Андрей Курганов

при участии Феликса Умарова

Ольга Тиханова – автор художественной новеллизации, российский писатель, сценарист, преподаватель и театровед (закончила ГИТИС в 2003, театроведческий факультет), работает на телевидении и издается в ЭКСМО (дебютный роман «Проект «Замуж»).

Научные комментарии подготовила Юлия Матвеева, кандидат филологических наук, ученый секретарь ГМИРЛИ имени В.И. Даля, литературовед. Секретарь Ассоциации литературных музеев Союза музеев России, постоянный участник конференции «Болдинские чтения» и Пушкинской конференции филологического факультета МГУ имени М.В. Ломоносова, автор статей и методических разработок, в том числе для студентов. Опыт музейной работы – 20 лет.

Павел Кузьмин, исполнитель роли Мартына Пилецкого-Урбановича

Взгляд Пилецкого заметил крошечную записную книжку, забытую на полу.

– Господа, стойте! Остановитесь! Это не по правилам дуэли! Прекратите!

Кай Гетц, исполнитель роли Пушкина-лицеиста

– Что вы знаете о чести, Пилецкий? – не унимался Пушкин.

Пушкин встал и громко начал читать заготовленное стихотворение.

Поэты были на особом положении: ни актеры, ни певцы не были так популярны, настоящие знаменитости выходили только из поэтов.

Юра Борисов, исполнитель роли Александра Пушкина

Гости замерли, не дыша. Ни единого звука в зале! Пушкин вошел в раж, стал читать еще громче.

Илья Любимов, исполнитель роли Василия Жуковского

Оглушительные аплодисменты. Восхищенные вздохи. Возгласы «браво».

– Оставьте. Не стоит… – кокетничал Жуковский в ответ.

– Дар и правда есть. И дикий, непокорный дух. А где он, там и опасность. И долгий путь. Далекий… Не всегда желанный… Страданий много…

Сергей Гилев, исполнитель роли Александра Бенкендорфа

Снова скрип пера. Что ж, видимо, и правда время шуток закончилось.

Евгений Коряковский, исполнитель роли Михаила Воронцова

– Велика птица! Но мне здесь поэты не нужны! Уясните себе это!

Аня Чиповская, исполнительница роли Елизаветы Воронцовой

– Написал некий Пушкин. Читали? – усмехнулась незнакомка.

– Да! Теперь вы мой литературный раб! Ну не будьте таким скучным, Байрон!

«Бешенство скуки пожирает мое глупое существование».

Вот они, слова, способные зажечь еще тысячи сердец и поставить всех плечом к плечу, для борьбы за новое будущее!

Илья Виногорский, исполнитель роли Ивана Пущина

Тем временем на Сенатской площади Пущин со словами «За Константина и конституцию» и знаменем в руке двинулся вперед, увлекая за собой других декабристов.

– Отныне я буду читать Вас лично, стану Вашим цензором! Удивлены?

Роман Васильев, исполнитель роли Константина Данзаса

– Бросаешь друга на поле битвы? Предатель!

Все испарилось. Только обнимающая их музыка. Только он и она. Шаг к шагу, жест к жесту. Две фигуры как единое целое.

– А Вы благонадежны?

– Всегда был и остаюсь.

Обоих переполняло счастье. И любовь.

«Я женат – и счастлив. Одно желание мое, чтоб ничего в жизни моей не изменилось, – лучшего не дождусь. Это состояние для меня так ново, что, кажется, я переродился».

– Да в чем тут грех? Интрижка с чужой женой – самый верный путь получить внимание общества!

– Выпейте со мной. Я, знаете ли, много думал и решил, Пушкин, что Вам нужен новый чин.

Евгений Шварц, исполнитель роли императора Николая I

– По моему опыту, женщины предпочитают императоров камер-юнкерам.

Алена Долголенко, исполнительница роли Натальи Гончаровой

– Дорогой мой муж, дала ли я Вам каким-нибудь своим словом или, может быть, действием повод усомниться во мне?

Наташа кинулась к двери и встала поперек, заграждая ему выход:

– Нет! Я тебе не позволю.

– Это нам точно не нужно. Эта дорога ведет в пропасть, Саша. И в нее так легко упасть… Нет. Будь со мной. Только со мной. И верь мне.

Наташа искала мужа. Утром его не оказалось рядом, в рабочем кабинете тоже, а на столе был брошен листок с карикатурой. Ей сразу стало все ясно.

Соперники взяли пистолеты, отмерили шагами расстояние и отметили барьер. Затем стали расходиться.

– Ну, что же, жребий брошен, – Пушкин прицелился: разговор окончен.

Флориан Дебиендра, исполнитель роли Жоржа Дантеса

Правила дуэли чрезмерны и почти не оставляют шансов выжить: слишком маленькое расстояние, барьер и того меньше, никакого права первого выстрела, напротив, стрелять можно в любой момент.

Сложно было поверить в такое совпадение, но чутье и опыт Жуковского подсказывали, что перед ним стоит следующий великий поэт.

мой дорогой (фр.).

Не идешь вперед – двигаешься назад! (лат.).

Спеши медленно (лат.).

Господа (фр.).

Господа!!! Немедленно прекратите!!! (фр.).

Давайте, объясните нам вашу дикость! (фр.).

Вот! Я даже наказать его не могу! (фр.).

Но он невероятно одарен! (фр.).

Господин (фр.).

Плис – разновидность бархатной ткани.

не одежда красит человека (фр.).

Страсбургский пирог – изысканное блюдо французской кухни, запеченная в тесте жирная гусиная печень (фуа-гра) с добавлением трюфелей, мяса или дичи.

Как же вкусно пишет! (англ.).

Инталии – вставки в перстни с изображениями, выполненными в технике углублённого рельефа.

Дамы (фр.).

Что я вижу? Веди себя прилично! (фр.).

моя дорогая (нем).

Привет, семья! (фр).

Привет, папа! (фр).

Ну да. Мы оба ценители женской красоты! (фр.).

Это прекрасно! (фр.).

Спасибо (фр.).

Ваше чувство, дорогой друг, вас не обманывает! (фр.).

Простите (фр.).

Сходитесь! (фр.).