Солнце поднялось так высоко, что еле угадывалось. Оно казалось капелькой масла в чашке чая с молоком. Небо было всюду, и, чтобы увидеть его, совсем не требовалось задирать голову. Земля, и та отдавала синевой.

На небольшом холмике Европа-Азия. Но это не столб на границе двух материков. Это был Худяков Алексей. Парень как парень: рослый, фигуристый, работящий. Портило его биографию только одно пятно — родимое. Коричневое, с пучками жестких ворсинок, разделив пополам лоб, нос и подбородок, расплылось оно во всю правую сторону лица.

Пятно. Сначала отец бросил их с матерью, потом… Потом мать бросила Лешку, а он школу. Первые же уроки географии принесли ему кличку «Европа-Азия». Сперва дразнили, когда дело доходило до ссоры. Дальше — больше, и кличка заменила имя. Она нравилась всем, кроме самого Лешки. Пробовал лупить подсильных, рвать рубахи на старшеклассниках, жаловаться учительнице. Бесполезно.

И в одиннадцать лет стал Алексей Иванович подпаском. Домой — в потемках, из дому — в потемкам. Никто не глазеет, не дразнится. Хорошо. Небо, да колхозные коровы, да еще пастух. Пастух — человек. Дяде Боре тогда девятнадцать вот-вот минуло, а умел смотреть на тебя так, что ни сутулиться, ни отворачиваться не приходилось, будто и нет никакого пятна. С чудаковатинкой только. На лице — ни родинки, любая краля за него пойдет не пойдет, а подумает — пас коров. Станет спрашивать — смеется:

— Читать книги нужно. Пастух — главная должность на земле.

Потом дядю Борю послали учиться в медицинский институт, и Алешка остался один. Предлагали помощника, но Худяков отказался. Зачем держать двоих там, где и один справляется.

И вот он уже сам такой же, как дядя Боря. Алексей радуется и письму от него, и первому жаркому дню, и тому, что сейчас он все видит и понимает: и редкий березничек с объеденными листьями, и похожих на божьих коровок одинаково пестрых коров, которые наверняка подумывают, как бы напиться и постоять по брюхо в воде; и свою жизнь тоже видит и понимает.

Пуще всего не любил Алексей зеркало и зиму. К зеркалу можно не подходить, а вот куда денешься от зимы с ее заносами, которые нужно разгребать, с сортировкой семян, с навозом, вечерней школой, с собраниями. Все на людях и на людях. Шутят, смеются. Над кем? Лешке все казалось, что смеются над ним. Смех злил, а откровенное невнимание девчат пугало. Сегодня утром вот, прогоняя табун мимо мельницы, опять видел парочку на верхней ступеньке лестницы. Доведется ли и ему поеживаться в одной рубашке на верхней ступеньке лестницы? Дядя Боря пишет что-то про новшества хирургии, зовет в город.

— Пустите в город.

Председатель оторопел. Он не слыхал, как вошел Худяков. Худяков старался меньше обращать на себя внимание.

— В город? Зачем?

— Жить.

— Жить? Что ты, Леша?

— Пустите.

— Да ты что? Ну Бориса мы направили, а тебе просто так захотелось из деревни? А кто коров пасти будет?

— Хоть сами. Пустите. Там же центр. И медицины там больше. Пластику делают. Я читал: делают. Пустите. Я же не насовсем прошусь.

Председатель долго и многозначительно скреб ногтем чернильную кляксу на скатерти, изучал потолок, вздыхал.

«Будто отчет сочиняет», — подумал Алексей.

— Э, ладно. Была не была — повидалась. Послезавтра машина идет, молоканка, езжай. Табун сдашь Прохору.

— Прохору не сдам. Заморит.

— Ну некому больше.

Покачивался Алексей в зиловской кабине, перечитывал на ровных участках дороги последнее письмо от дяди Бори и пробовал представить, как встретит его город, который видел он только в кино.

А город никак и не встретил. Не вытягивались на цыпочках прохожие, не краснели приветственные плакаты и флаги на улицах, не прибавилось товаров в магазинах, не поднесло хлеб-соль студенческое общежитие, когда он вошел в него. Только дядя Боря, захлопнув толстенную книгу, вылетел из-за стола.

— Лешка! Приехал-таки? Правильно, Есть хочешь?

— Я бы попил.

— Правильно. Вода — самое испытанное медицинское средство для приведения человека в себя. — Борис крутнул мутноватый от испарины графин. — Да ты садись, рассказывай.

— О чем?

— Обо всем. Про табун, про урожай. А, главное, как тебя председатель-то отпустил. Я думал, ему не растелиться будет. Что делать собираешься?

— Работать.

— Правильно. День-другой отдохнешь у меня, — я сейчас один в комнате, — а там пропишемся где-нибудь, и на завод.

Вставали рано. Борису не спалось — к защите диплома готовился, Алексею — по привычке.

— Ну, Алеха, тут тебя должны принять. Значит, прямо вдоль проспекта, пока не пересечешь трамвайную линию, и направо, — проводив до остановки, объяснил Борис.

— Подскажут.

— Подскажут. Язык есть — дорога есть.

В приемной отдела кадров завода уже переминалась с ноги на ногу очередь. Позевывали, посматривали на часы. Нетерпеливые меряли коридор. Худяков дождался последнего и убивал время чтением табличек над бойницами окошечек в обшарпанной стене.

— «Окно номер пять. Работает с девяти ноль-ноль до семнадцати ноль… Перерыв на обед с часу до двух». «Окно номер одиннадцать. Работает с двух до трех», — а в скобках чернилами от руки: (без перерыва).

Алексей хохотнул, аж паутинка закачалась. Опомнился, где он, покосился по сторонам:

— Н-да, безработицы уж не будет.

Таблички кончились, читать стало нечего, а очередь почти не подвинулась. Солнце, кряхтя, перелезло через крышу соседнего дома, полыхнуло во все окно, загуляло по коридору. Коричневая кожа родимого пятна ощутила тепло. Алексей перехватывал любопытные взгляды.

— Проклятый рост, и спрятаться не за кого.

Худяков резко оттолкнулся от стенки, вышел на улицу. Широкие, с ладонь, тополиные листья лоснились от тепла и света. Молоденькая мама нежилась на ребровой скамье сквера. Рядом колобком катался по аллее ребенок с ведерком и лопаткой. Алексей присел на свободную беседку в тени, задумался. С карагача прошлогодним листком упал воробей, затаился, определяя, что можно ожидать от этого парня. Подождал — не шевелится. Сложил поплотнее крылья и запрыгал по асфальту, чуточку кособочась. Э, да у воробьишки одна нога. Одноногий, а в клюве гусеница.

«Семья есть, дети, свое гнездо. У птиц проще. Они не смотрят на физические недостатки».

На колени легла лопаточка, ведерко. Малышка доверчиво уцепилась за брюки, норовя познакомиться поближе, привстала на цыпочки.

— Дядя.

Алексей наклонился к ребенку. Девочка глянула ему в лицо и вздрогнула. Подперев ручонками подбородок, попятилась, попятилась и заплакала. Подбежала обеспокоенная мамаша.

— Что вы ей сделали? Маленькая моя. Доченька. Напугалась дяди. Ишь он какой… — Женщина хотела сказать «бяка», но не сказала и закусила губу.

Худяков растерялся. Худяков не знал, куда деться. Вбежал в здание, рванул дверь приемной и оглушительно захлопнул ее за собой. С притолоки посыпалась известка.

— Это еще что за хулиганство? Вам чего?.. Видите: я занят. Выйдите!

— Смотрят на меня.

Девчонка с новеньким паспортом отступила от стола:

— Пусть он. Я подожду.

— Документы.

Алексей торопливо, будто боясь, что инспектор по кадрам может передумать, выдернул из кармана паспорт и трудовую книжку, не подал, а сунул их в поставленную на локоть руку.

— Послушайте, у вас же прописки нет. Вот так. Следующий!

— Не прописывают. Говорят: нигде не работаете, и не прописывают. А мне надо жить в городе. В городе медицины больше. Примите. Тут наш деревенский на врача сдает, у него перебьюсь. Примите.

— М-м. Пастух. Ну, и какую бы вы хотели работу?

— Черную.

— У нас нет черного труда. У нас все профессии одинаково почетны.

— Мне бы, которая почерней.

Кадровик ухмыльнулся.

— Заливщиком в чугунолитейный. Вот бланк. Пройдете медицинскую комиссию в нашем диспансере, сфотографируетесь — и в бюро пропусков.

— Не фотографироваться нельзя?

— Вы соображаете, что говорите? Следующий.

Худякову нравилось. Нравился цех, стук формовочных машин, конвейер. Нравился похожий на молоко утренней дойки розовато-белый металл, льющийся в формы. Формы чадили, вспыхивали синими огнями и медленно уплывали в тоннель вытяжного кожуха. Люди нравились. Каждый на своем месте, всем некогда, никто не лезет с расспросами. Нравился старший заливщик Гриша Хабибов и разливочный ковш. Ковш, что упрямый бык, которого держит за рога он, Лешка Худяков, и ворочает, как ему надо.

— Худяков, ты комсомолец? — вставив губы в самое ухо, прокричал мастер. Он же комсорг, он же редактор стенной газеты и еще кто-то.

Алексей покрутил головой.

— Почему?

— Не желаю!

— А в профсоюз когда вступать думаешь?

— А я хворать не собираюсь.

— После смены поговорим, — пообещал мастер.

— О чем он нашептывал? — Хабибов вытерся кепкой с пришитыми к козырьку синими очками.

— Да… В комсомол да в профсоюз подбивает.

— Подбивает? Тебя? Не верю. Домой пойдем — потолкуем.

«Потолкуете. Пока вы размываетесь, я где буду».

Алексей не ходил в душ. Перемешанная с по́том копоть маскировала пятно, и на него меньше заглядывались.

Ткнув вахтеру под нос пропуск, вынырнул из проходной, заторопился на остановку.

— Не спеши так медленно, — Гриша Хабибов, тоже грязный, поймал его за подол суконной куртки. — Побеседуем?

— Некогда. Вон мой трамвай.

Трамвай дзыкнул и зажужжал, как жук, который ползет, ползет, а взлететь не может. Худяков рванулся.

Бежал он как-то странно, не как все люди. Левая рука вытянута вдоль туловища; правая, согнутая в локте, отведена в сторону и чуть назад, пальцы сжаты в кулак. Бежал, покуда не догнал набирающую скорость коробку на колесах. Догнал, прыгнул на подножку, сдернул с головы фуражку и помахал ею.

— Тарбаган. Дикий тарбаган. А если приручить… — Гришины глаза стали еще у́же и заблестели.

Перед обедом Худякова вызвал к себе начальник.

— Зачем? — стараясь не смотреть на красивенькую рассыльную, удивился заливщик. Рассыльная повела плечиками.

В кабинете рядом с Ефимом Григорьевичем — моложавый мужчина, по-спортивному одетый.

— Знакомься, Леша: председатель комитета физкультуры и спорта завода Богданский.

— Почти Хмельницкий, — мужчина чуть приподнялся. — Слышали мы, ты бегать можешь.

— Ну, — не поняв, к чему клонят эти большие люди, и как надо держаться, буркнул Алексей.

— Понимаешь, через воскресенье первенство области, а у нас стайеров раз-два.

— Ну…

— Пробежишь?

— Нет. Можно идти?

— Что значит: нет. А честь завода? Слово такое честь знаешь?

— Ну.

— Пробежит, чего там. Побежишь ведь? — вмешался начальник цеха.

— А очень нужно?

— Да ты и не представляешь, как нужно.

— Подумаю.

— Вот и отлично. Живешь в котором общежитии?

— На частной.

— Не имеет значения. Ежедневно к шести часам на тренировки.

— На тренировки ходить не буду. Все?

— Да, можешь идти, Леша.

— Посадит он нас в лужу, Ефим Григорьевич, ой, посадит, — засокрушался Богданский.

— Посадит, посадит. А человек от рождения в одиночке. Понимаете?

— Так десять же тысяч метров. Не выдержать ему.

— А всю жизнь один на один с собой выдержит?

Стадион — огромная цветочная оранжерея, разбитая на склонах котлована. Столько красок, столько народу сразу Алексей еще никогда не видел.

«Ну и люду. Море. Тысячи глаз. Отказаться? Посулился».

А главный судья соревнований, проверяя исправность установки, постукивал уже ногтем по латунному лобику микрофона на красном бархате. От микрофона змеился под трибуны тонкий шнур.

— Дистанция десять тысяч метров. В забеге участвуют: Вадим Капустин, мастер спорта, политехнический институт. Алексей Худиков… Худяков, без квалификации, тракторный завод, э-э, номер двадцатый. Евгений Говорухин…

Алексей не запоминал ни фамилии, ни номера, ни спортивные разряды. Скорей бы, да отвязаться.

— Внимание! На старт!

Медленно поднялось и уставилось в большое небо дульце стартового пистолета. Стадион притих. Щелкнул выстрел. Замелькали, зарябили майки. Худяков отстал, чтобы не путаться под ногами, думал и так, и этак, и не мог понять причины медлительности участников забега.

— С их расторопностью полтабуна растеряли бы.

Отсчитывались круги. Бегущие растянулись. Капустин шел уверенно, ровно, далеко. Алексей, подражая передним, неумело болтал руками. В боку начинало покалывать.

— Зажирел на трамваях-то.

Богданский нервничал. Не вытерпел и, когда Худяков пробегал возле судейской коллегии, зашипел:

— Ш-шевелись, трепач. Сбе-е-егаю, — передразнил он, намекая на разговор у начальника цеха.

Алексея как шилом ткнули. Левая рука вытянулась вдоль туловища, правая, согнутая в локте, — в сторону и чуть назад, пальцы — в кулак. Не хватало сумки с краюхой хлеба да кнута.

Заорали, засвистели болельщики:

— Топчи их, черномазый!

— Алеха, жми-и-и!

— Худяков!!

«Почти нагишом чего не бегать. А вот в дождевике да по траве бы…»

— Давай, Европа-Азия, давай!

Алексей споткнулся, нахмурился, повернул голову на голос и… улыбнулся. На первом ряду — дядя Боря. А кличку уже подхватили:

— Азия, втыкай пятую!

— Начеши им Европу!

— Евроазия-я-я.

— Дует, как стометровку, конь.

Худяков поравнялся с Вадимом, поздоровался:

— Физкульт… привет.

«Что он делает? — удивился спортсмен про себя. — Он же ритмику потеряет». Круг прошли рядом.

— Тебя… обгонять? Иль не надо? А?

Капустин молчал.

«Еще и разговаривать не хочет, — обиделся Алексей. — Подумаешь».

— Лешенька, миленький, тяни. Последний кружочек; остался, — стонал Богданский.

Финишная ленточка лопнула, казалось, от грянувших аплодисментов. Алексей резко застопорил и оглянулся: интересно, далеко ли отстал этот. На него коршуном налетел председатель комитета физкультуры и спорта:

— Ты что, ошалел? Бегай, бегай.

— Отдохнуть-то надо.

— Дурачок. Нельзя останавливаться.

— Можно.

Худякова окружили. Шум, гам. Ничего не поймешь. Руки жмут, по спине хлопают. С фотоаппаратами. Справа, слева, спереди. Вспышки, затворы чакают. Не успевает отворачиваться. А один фоторепортер так того и гляди на голову встанет, чтобы получить оригинальный снимок. И все незнакомые, и никто не знает, чей он, откуда. Буйноволосый парняга с блокнотом и авторучкой надрывался до хрипа:

— Тише! Прошу тише. Я корреспондент. Спортивный обозреватель. Я должен взять интервью. Простите, вы давно бегаете?

— С одиннадцати лет. А что?

— Не скажете ли, кто ваш тренер?

Худяков, смущаясь, почти прошептал:

— Коровы.

— Простите, не понял.

— Коровы, говорю. Я в колхозе пастушил.

Корреспондент замешкался, не зная, как написать. Его оттерли. В середину протиснулся Капустин.

— У тебя что, две пары легких? Разве можно на дистанции разговаривать?

— У, это ерунда. Случалось, из пуха в пух кроешь, — оживился Алексей. — Была у нас в стаде нетель. Пасется, пасется, холера, вдруг нападет на нее зуд. Быз, по-нашему. Только это пригреет, так она глаза вылупит, хвост вздерет и понеслась.

— Ну и что?

— А добегалась. На мясо сдали.

— Слушай-ка, у тебя какое образование?

— Какое у всех: среднее.

— Так ты подавай к нам в институт, на физфак.

— Фу-у, на заводе лучше.

— На дневное не хочешь — на вечернее.

— Нет. Опять привыкать.

* * *

А в понедельник Худяков не вышел на работу. После выходного часто кого-нибудь да нет.

— Чемпионство обмывает, — догадывались заливщики.

Не было его и во вторник. В среду, перед началом смены, Гриша Хабибов, свистнув, как маневровый паровоз, крутнул кепкой с пришитыми к козырьку синими очками:

— Эй, черпалы, давай все сюда.

Заливщики и ковшевые окружили старшего.

— Вот что, мужики. Вчера был у Худякова. Не везет парню. В больнице Лешка. Сгорел.

— Как, сгорел?

— Где?

— Сильно?

— Не пустили меня к нему, не видел. А старуха, горит, лицо. С надбровий, горит, кожа клочьями.

— Горит, горит. У тебя-то ничего не горит. Рассказывай толком, черт не нашего бога.

Хабибов покосился на ковшевого, облизнулся:

— Страхделегат я. Дали адрес. Насилу нашел. Избушка, что в сказке. Так и хочется заглянуть, не на курьих ли ножках. Стучу — молчат. Еще стучу — еще молчат. Дернул за скобку — открыто. Вхожу, бабуся сидит. Сухонькая. Суше горелой земли. Спрашиваю: Худяков тут живет? Как заплачет. Разнесчастный, горит, дите. И за какие, горит, грехи на него эти напасти? Поросеночка, дура старая, держала. Пришел милиционер: нельзя. Зарезали. Стал Лешенька ножки палить, да возьми да и задень эту холерскую паятельную лампу. А затычка без нарезей оказалась, слетела. Ну, и вспыхнул, как факелочек, — и опять плачет. Я в больницу. Не пустили. Врач, горит, крови надо. Для какой-то лим-фа-тической жидкости. Вот, кто еще согласен?

Желающих сдать кровь записалось шестеро. В больницу пришло четырнадцать. Прямо из душевой. Чистые, пахнущие горячей водой. Почти все заливочное отделение. Со свертками, с банками варенья, робеющие. Их пригласили в ординаторскую.

— Вы к Худякову? Правильно. Я его лечащий врач. Рассаживайтесь.

Больно уж молодой врач-то. И халат на нем ни разу не стиранный. Топорщится. На кармашке красными нитками вензель «Б. Н.».

— Зовут меня Борис. Борис Николаевич. Сейчас заполним карту. Ваши фамилии, адреса, росписи. И в лабораторию, на анализ.

— Товарищ врач, может, лучше пересадку кожи сделать? Мы и на такой товар не жадны, — предложил Гриша.

— А кожу обязательно с лица брать будут? — навострился все тот же ковшевой.

— Нет, конечно, — улыбнулся Борис Николаевич. — Со спины или с других частей тела.

— Со спины можно.

— Твоя не годится. Осторожная очень. Вдруг не решится, приживаться или нет, — подковырнул Хабибов.

— Пересадка кожи, будем думать, не потребуется. Поражение не велико и опасности для жизни не представляет.

— Борис Николаевич, у Алексея родимое пятно в пол-лица. Так вот, под шумок, и заменить бы его.

— Спасибо, я знаю. Мы земляки. Почти родня: одних коров гоняли.

— Повидаться бы, поговорить. И передачу…

— Ни он вас, ни вы его не увидите. Говорить пока не может. Есть — тем более. Кормим из шприца. Извините. Приходите недельки через две.

— Ну, а самочувствие как?

— Терпит. Договорились, значит. Сейчас вас проводят в лабораторию. Мне пора на вечерний обход. Извините.

Худяков лежал один. В особой палате для тяжелобольных. Палата светлая, на солнечной стороне. Белые в бинтах руки поверх одеяла, белая, будто сахарная, голова.

— Знаешь, Алеха, на кого ты сейчас похож? — присел на стул Борис. — На человека-невидимку. Помнишь, кино смотрели? Надо бы разбинтовать тебя, и боюсь. Снимем бинты, а ни рук, ни головы не окажется. А, Лидия Ивановна? Развязывайте!

Сестра положила на тумбочку блокнот с карандашом, осторожно потянула петлю.

— Поживее. Рывками. Еще вас учить.

— Ему больно, — Лидия Ивановна чувствовала, как напрягаются мускулы парня, и морщилась. Но морщин не прибавлялось. Они только становились глубже.

— Ты знаешь, Леша, едва выпросил тебя у глава. А ведь дело прошлое: до того, как тебе прийти в подпаски, я не собирался во врачи-кожники. Ну-ка, что тут у нас творится? — Борис глянул и… отвернулся. Сплошная короста. — Да, брат, на тебе, прямо, лица нет. Это хорошо. Лидия Ивановна, запишите, пожалуйста, рискнем: на руки легкая повязка, на голову марлевый колпак. Будем лечить открытым методом. Марганцовистые ванны и плазмовая сыворотка. Сейчас опять ребята к тебе приходили. Бригадой. Поглядеть просились.

«Да, теперь я вовсе красавец», — только и подумал Алексей. Ему больно было даже стиснуть зубы.

Официально рабочее время давно кончилось, а лечащий врач в палате-одиночке. Халат расстегнут, из сжатого сердечком кулака крадется дымок. Худяков уже может смотреть, но сквозь марлю колпака, кроме белых силуэтов, ничего не видно. И все-таки дядю Борю он отличал от других. Почему? Сам не знал. Отличает же маленький ребенок мать. Для врача любой больной немножко ребенок. А для Коршунова Алексей еще и первенец. И не только поэтому засиживался допоздна Борис.

— А Прохор-то, которому ты не хотел табун сдавать, пишут, исправился ведь, — дядя Боря усмехнулся. — Сельмаг с восьми до восьми. Уходит — закрыт, приходит — закрыт. Не вынес, пригнал однажды коровенок пораньше — и за бутылкой. Пока стоял в очереди, водка кончилась. В передовиках теперь. Ну, вот что, больной: куры спят уже, и тебе пора. До завтра, товарищ Алеха.

* * *

Худякова навещали каждый день. Ребята из цеха. Хабибов и совсем малознакомые. А бабка Анна, у которой он квартировал, так та по частям перетаскала в больницу злополучного поросенка, когда «дитю» есть разрешили.

Сильно чесалось лицо. Заживает. Поцарапать бы, да под колпак не залезешь, завязан сзади на шее. Космонавт. Заживает, а радости мало. Видел он эти зажившие ожоги.

«Ничего, привлекательная морда будет. Наполовину коричневая, стянутая шрамами. Теперь никакая пластика не поможет».

Алексей выздоравливал. Сгори он как-нибудь погероичней, а не во дворе частной хибары возле зарезанной свиньи, о нем бы написали: «…и молодой организм брал свое». Брал бы он, если бы ему не давали. В цехе заливщики вон какую штуку выкинули. В сменном табеле-наряде под перечнем выполненных работ поставили фамилию одного Худякова. Расчетчица в крик:

— Хулиганство! Безобразие. На больничной койке валяется, и заработок. Шестьдесят рублей с копейками. Не пропущу!

Бригада строем к начальнику цеха. Ефим Григорьевич насилу понял, что к чему.

— Мудрите мне тут, мозгокрутители. Профсоюз не выделил бы?

— Такой же не член профсоюза.

— Ну, и что?

— Говорят, нельзя.

— А так можно? Как вы думаете, существуют на производстве хоть элементарные законы?

— Вот вы элементарно и подмахните нарядишко, Ефим Григорьевич. Выпишется человек, на что жить будет?

— Уговорили, — начальник цеха потянулся за авторучкой в подставке.

— Не уговорили, а убедили. Верно? — Хабибов подмигнул и замахал нарядом, просушивая подпись.

— Алеха, привет, — Коршунов так резко и широко распахнул дверь палаты, что в открытую форточку втянуло падающий лист. — Время шагами меряешь? Правильно.

— Надоела мне, дядя Боря, пелена перед глазами. Когда снимете?

— Сейчас же. Лидия Ивановна…

Сестра повернула Алексея к себе и чуточку наклонила, чтобы не тянуться до завязок. Состукал о тумбочку проволочный каркас. Худяков закрыл ладонями глаза. Не от света. Искал рубцы. Повлажневшие пальцы сползли по щекам и подбородку. Остановились. Помешкали. Полезли обратно. На полдороге опять остановились.

— Дайте… зеркало, — впервые за двадцать лет попросил.

Врач и сестра переглянулись. Лидия Ивановна вынула из блокнота маленькое круглое зеркальце. Простенькое, без всякой оправы. Но Алексей долго протирал его о рукав пижамы. Потом решительно, как в холодную воду прыгнул, поднес к глазам. Ртутной каплей упало и разбрызгалось на полу зеркало. Алексей нагнулся, схватил осколок покрупнее и водил, и водил им около лица. Водил и смеялся. И чуть не плакал.

— Нету. Азии нету. Шрамов нету. Ничего нету! Борька! Лидия Ивановна! Ой!.. Что же вы молчали столько?

— Подарка не называют заранее. Извини. У тебя ведь день рождения сегодня.

— Спасибо. Вот спасибо. Дядя Боря, мне разрешат бабку Анну уматерить… Что я мелю? Ну, чтобы она моей матерью стала.

— Согласится — разрешат.

— Сегодня и я на прогулку пойду.

— Совсем пойдешь, домой. Анна Тимофеевна одежду твою принесла.

Алексей Иванович Худяков шел на завод. Работать. Пешком шел. По середине тротуара. В самой гуще людей, спешащих на смену. И никто не глядел на него. А ему хотелось, чтобы глядели. Лицо, лицо-то. Детское. А он, пожалуй, и вправду вот когда только родился.

Далеко не доходя до проходной, достал пропуск. Остановился перед вахтером, развернул корочки. Вахтер взял пропуск в руки, подался к свету.

— Ага. Свой посеял, по чужому пролезть хочешь? — и, как клопа раздавил, провел указательным пальцем по красной кнопке на косяке. Из караульного помещения выскочил пожилой охранник при нагане.

— У чем дело?

— Да вот, товарищ разводящий, с чужим пропуском. А ты встань с прохода, не мешай.

— Да мой же это, мой, — Алексей смеялся.

— Нахалист. Еще и хихикает.

— А ну, пройди сюда, — строго приказал разводящий. — Разберемся.

Пока разобрались, да пока заказали разовый пропуск, проходная обезлюдела.

— Ты прости, парень, — виновато хлопал красными от бессонницы веками вахтер. — Недоразумения. Ничего, перефотографируешься.

Завод. Знакомый и новый. На доске «Наши лучшие спортсмены» и его портрет. В левый профиль, У портрета девчонка вертится. Хорошенькая.

— Хм, чемпион области в беге на десять тысяч метров. Ничего, симпатичный.

— Это я, — Алексей встал рядом с девушкой. Парень как парень: высокий, прямой, чистолицый.

Война когда уж кончилась, а в части старослужащие рассказывали молодому пополнению о летчике лейтенанте Четушкине, будто он только вчера комиссовался. Рассказывали влюбленно и, может быть, с привиранием, но над этим никто не задумывался, и услышанное запоминалось, как сказка.

Июньское утро застало линейщика Ваньку Четушкина на телеграфном столбе. Кругом зелень, тепло. А тихо — слышно, как за лесом солнце ворочается, встает.

Он знал толк в проводах. Поэтому-то, наверное, дело свое звал не работой, не специальностью, а должностью, и любил его. Любил за чистые колеистые проселки, за воздух, за то, что его сколько хочешь будет ждать велосипед, привалясь к столбу. За то, что вот где-то в Камышенке зазвонит телефон, или в Чаешном спугнет с колышка мостков алую от зари чайку немного акающий Левитан. И еще любил свою должность Четушкин хоть и за пятиметровую, но высоту. И, когда вспоминалось, что в матушкиной шкатулке на божнице спрятаны права летчика третьего класса и назначение в аэропорт, затруднялся определить, чего больше на душе: радости или грусти.

С соседнего столба, будто к старому знакомому, метнулся кобчик, безбоязненно повисел над линейщиком, спохватился, что особенно-то рассусоливать и некогда, мышей надо ловить, дал свечу, перевернулся через крыло и потерялся из виду.

— Эх, и иммельман заложил. Вот это пилотаж. Умно сложен. Крылья ишь: назад и книзу. Стрела. Самолеты бы такие строить, — Иван пощурился на солнце, определяя, сколько минут осталось до начала работы радиоузла, устроился половчее на монтажном ремне, выбрал шелковистый шнур контрольного наушника и накинул зажимы на провода. Кругляшок телефона запищал, забился в тесноте грудного кармана пиджачишка. Вникся, а наушник войну объявляет.

— Война? Ну совсем озверели, гады: что ни год, то война. Снова кому-то неймется. Вовремя линию починил, — Иван помазал места скруток лаком для ногтей, невесть откуда заброшенным в раймаг и облюбованным им как лучшее противокоррозийное средство, погладил на прощание чашечку изолятора, похожую на белую птицу, которая вдруг нахохлилась перед большим, ненастьем, и скользнул вниз.

Военкомат кишмя кишел. Такого скопа район никогда не видел. Даже по праздникам. Великие беды многолюдней. Забита привоенкоматекая площадь с позабытой трибункой, запружена главная улица, по которой дальше военкомата никто и не ехал: все дороги вели сюда, на войну. С бабьим криком, детскими всхлипами, с балалайками, гармошками, с горем. И все равно с песнями. Пели «Если завтра война», пели «Прощай, любимый город». Подвыпившие пели «Калинку» с картинками. Шли пешком, ехали на подводах, торопились в кузовах автомашин. Не дожидаясь повесток. Люди прибывали и прибывали.

Пузатая коровенка с загнутыми кверху концами копыт, будто копыта были очень великой обувью для нее, волокла самодельные дрожки. На дрожках в свежем сене четверо ребятишек. И все четверо кажутся одногодками. Маленькие, белокудрые. Как одуванчики. По бокам повозки идут он и она. Он хмурится, она плачет. Молчком. Просто катятся и катятся по заморщиненным щекам круглые слезы.

— Чего размокроглазилась-то? Хоронишь?

— Так не к куме же едешь, Васенька, на войну.

— Не на первую. На четвертую, считай.

— Четвертую, Васенька. Самую долгую, наверно. Соскучусь я.

— Не соскучишься. Веселья вон полный воз оставлю. Считай, перед каждой войной по штуке.

— По штуке, Васенька. Тяжело мне будет с этакой оравой.

— Сядешь вместо меня на комбайн.

— Тебе, может, еще и повестку не пошлют.

Он промолчал, только сильнее нахмурился и потянул за вожжу:

— Давай-ка к сторонке, милая.

Коровка послушно повернула, сильно прогнув спину, перетащила дрожки через пологий кювет и, вздохнув, встала, как окаменела. Лишь черные веерочки ресниц устало отгоняли от глаз надоедливых мух.

— Ну, я пойду покажусь.

— Пойди, Васенька.

Комиссии работали. Копаться некогда. Руки-ноги есть — следующий. Следующий, следующий, следующий. Чуть подольше задерживали отбираемых в специальные рода войск.

Терапевт, потный, тучный, долго охаживал разнагишанного Четушкина. Упрет трубку под лопатку, навалится, — у Ваньки поджилки мозжат, — послушает, послушает, разогнется, стиснет кончиками пятерни стриженую макушку, крутнет, как вареное яйцо, костоватую грудь прозванивает. Напоследок чирикнул казанками по ребрам:

— Один ажур.

— Чего? — не понял призывник.

— Почему худой?

— А-а, х-хэ. По столбам легче лазить.

— Куришь?

Четушкин поморщился.

— Пьешь? Фамилия у тебя…

— Курица не мочится, и та пьет.

Врач хохотнул, подошел к председателю комиссии за аккуратным столиком; на столике стопились карточки медицинского осмотра, разложенные по номерам команд.

— Куда мы его? В пехоту?

— По документам, видишь ли, у парня летная школа с отличием. Внутри-то что?

— Что: внутри. Ты посмотри, какой он снаружи. — Да, фигура.

— Вот я и говорю. Рискованно, Вячеслав Викторович, такого шкета на самолет рекомендовать. И сердчишко его мне не очень нравится.

— Ладно, пока отложи карточку. Потом решим.

Длиннущий состав, казалось, разгородил белый свет пополам. И на обеих половинах горе. Провожающие и провожаемые старались не смотреть на коричневые вагоны с квадратными ртами раскрытых до отказа дверей, на зеленый глаз светофора, на черную болванку паровоза, развязно, со смаком поплевывающего в небо. Ему безразлично, кого и куда везти, кого и с кем разлучать. Ему лишь бы показали жестяный кругляшок на палочке. Протяжный свисток, сутолока, последние поцелуи. Иван осторожно разнял материнские руки:

— Ну все, мама. Паровоз посадку прогудел уже.

— Души-то у него нет, один пар, — мать хотела сдержаться, не заплакать. Не сдержалась.

— Ну не надо, мама. Успокойся. Ничего со мной не случится. Я на земле-то маленький, да поднимусь еще под облака, вовсе не скоро попадут.

— Трудно расставаться, сынок.

— Всем трудно. Ему вон, думаешь, легко?

Он, в простиранной армейской гимнастерке без петлиц, посадил полукругом на каждую руку по два ребятенка, спрятал в них лицо и вздрагивает плечами. Она держит его мешок и удивляется впервые увиденным слезам мужа. Потом ей стало жутко, и женщина закричала, как под ножом:

— Васенька-а-а-а!

— Па-а вагона-ам! Жива!

Эшелон трогался.

2

Скрылась из виду станция, и мало-помалу приотпустило мужские сердца. Вагон одомашнивался, заселялись двухъярусные нары. Четушкин, все еще сидящий у дверей, неожиданно отметил, что поезд идет не на запад, а на восток почему-то и что ему не попалось ни одного знакомого, с кем он учился в школе ГВФ. Иван, замирая от догадки, кинулся к сопровождающему в форме кавалерийского лейтенанта.

— Скажите, а это какая команда?

— А тебе какую надо?

— Четыреста шестнадцатую, летную.

— Четыреста шестнадцатая, только не авиационная, а кавалерийская.

— У-у, мы не туда попали.

— Как фамилия?

— Четушкин.

— Четушкин? — сопровождающий достал из нагрудного кармашка список. — Туда, туда.

— Так я ж летчик!

Вагон даже качнулся от смеха.

— Веселый парнишка.

— Шутник.

— Я не шучу. Я летчик. У меня классность есть.

— Вот и покажешь свою классность через кобылью голову.

— Это недоразумение. Товарищ лейтенант, надо выяснить. Ссадите меня.

— Осадите. Не я тебя выбирал. Направили.

— А что мне делать в кавалерии?

— Учиться воевать будем.

Иван вспомнил разговор терапевта с председателем и похолодел: не решились, знахари. И как забился в угол, так и не вылез из него, пока не приехали.

Высадили их на малюсеньком полустаночке, построили в колонну по четыре, привели в деревушку, завуалированную лесом.

В сельсоветском клубе, срочно переконструированном в казарму, уже были поставлены широкие тесовые топчаны на пять человек каждый, у одной стены коридорчика ружейная пирамида с макетами карабинов, у другой — железный сундук на замке.

Не успели передохнуть:

— Выходи строиться!

Щеголеватый военный, накручивая ус, прогулялся вдоль шеренг, многозначительно постоял возле Четушкина, которого донимала зевота, вернулся на середину.

— Вы в отдельном учебном кавалерийском эскадроне. Зарубите себе. И я старшина эскадрона. А что такое старшина? Это сват, брат и отец родной, зарубите себе, — он подбодрил усы, высоко, по-петушиному, поднимая ноги в лощеных сапогах со шпорами, пошагал туда, сюда, набираясь красноречия. — И если вопрос о том, кто раньше появился на свет: яйцо или курица, является белым пятном в науке, то факт, что сначала родился старшина, а потом уж армия, бесспорен. Зарубите себе.

— Да зарубили. Дальше что?

— Кто разговаривал в строю?

— Я! Четушкин.

— Чтобы больше не слышал. Строй — это святое место для солдата, зарубите себе. Напра… во! На обмундировку шагм… марш!

И начались подготовки. Строевая, боевая, политическая, огневая, тактическая. Занятия, занятия. Лошадь почисти, стойло почисти, клинку тускнеть не давай, за собой следи. Что за боец, если на нем не блестит все или из-за голенищ портянки видать. Да тут деревенские девчата засмеют, покажись им в затрапезном виде на полянке. Девчата ничего, не браковали.

— Росточком невелик, а на мордочку так это, приятный, — услышал он в первый же вечер за спиной.

Девчата не браковали, но вот лошади… Ивану досталась кобылка, что и за мужика его не считала. Голенастая, длинношеяя. Седловку объявит Заруби Себе — хоть реви. Увидит уздечку, поднимет, как жирафа, голову под самый потолок конюшни и скалит зубы, будто смеется. Приходится карабкаться на кормушку. Зануздает с горем пополам, слезет, возьмет седло — вот и заходит от стенки к стенке каурая, заперебирает задними ногами, завиляет репицей, норовя прищучить к перегородке. Тут уж не зевай, ныряй под брюхо. Эскадрону — цирк, Четушкину наряды вне очереди за опоздания в строй. Решил попробовать пайкой хлеба наладить отношения. Не съел, утерпел. Принес, подает. Кобыла понюхала, понюхала, обслюнявила кусок и отвернулась.

— Кляча ты водовозная, больше никто, — у Ивана даже веко задергалось.

А рубка лозы началась — и вовсе подолгу не мог заснуть ночами: ныло намаянное клинком запястье, лезли в голову дурацкие мысли удрать на передовую. Но утром, еле разбуженный дневальным, торопился на физзарядку, потом, встав на четвереньки, макал тяжеловатую от недосыпу голову в дымящееся озерко, вместе со всеми слушал политинформацию, завтракал, после завтрака опять не удирал и ждал команду.

— На учение седла-а-а-й!

Выехали на учение. Условия, приближенные к боевым. Кавалерийская атака. Исходная позиция — лесочек. Лесочек, что нарисованный: каждая березка видна. Командирский конь нетерпеливо топчет край поляны. Поляна — праздничный платок, забытый осчастливленной разженкой.

— Эскадрон… м-марш!

Ура, клинки сверкают, земля по сторонам разбегается. У людей кони конями, у Четушкина протрусила для виду стометровку, воткнула башку в цветы, нюхает. Иван и каблуками ее, и клинком плашмя — хвостом не мотнет.

Эскадронный, скачущий позади, вздыбил своего жеребчища, крутнул его, что сам едва в седле удержался, и назад:

— Четушкин, вы почему не атакуете?

— Не бежит, товарищ лейтенант.

— Да ты кавалерист, или…

— Летчик.

— Переплетчик ты, а не летчик!

— Нет, летчик. И не кричи на меня. Ты на нее кричи.

— Три наряда вне очереди за грубость с командиром! С лошадью справиться не может. Ш-шкалик.

Иван побелел, бросил поводья, вывалился из седла и, сбивая клинком пышные зонтики гранатника, подался.

— Товарищ рядовой, вернитесь.

— А подь ты.

Эскадронный улыбнулся: зло прошло и от бесшабашного «а подь ты», и от забавной муравьиной фигурки, размахивающей полоской стали.

— Вот отчаюга. А так, вроде бы, и смотреть не на кого, — и уже совсем примирительно: — Иван, вернись.

Иван постоял вполоборота, поковырял землю, выдерживая достоинство, бросил клинок в ножны и широко шагнул.

— Ну, остыл, кипяток?

— Я и не кипятился. Это вы, не знаю с чего, обзываться начали…

— Вас сколько в эскадроне? И на каждого нервы надо. Один в телегу за три шага с подбегу из карабина попасть не может, другой с кобылой не совладает. Кони, они характер любят. Зыкнул, чтобы у нее ноги заподкашивались…

— Отправьте меня, товарищ лейтенант, в авиачасть.

— Вот чудак. Ну не я ж тебя отбирал в кавалерию, а медицина. Ну? А взыскание снимаю.

— Какое взыскание?

— Вот видишь, как ты слушаешь. Н-да. Эх, Четушкин, Четушкин. Не лежит у тебя душа к коннице. Понимаю, да помочь не могу. Ладно, садись, поедем, а то вон уже поспешились и в чехарду играют.

Иван потянулся было за поводом, но кобылица шарахнулась в бок, заржала и, навострив уши, зарысила к эскадрону.

— Э-э-эх, чудо в перьях, — эскадронный покачал головой. — Летун. Пойди в кусты, сломи прутик и на прутике, на прутике, — лейтенант ожег плеткой жеребца, жеребец храпнул и засверкал подковами.

Четушкин приплелся в деревню где-то перед ужином. Возле клуба-казармы синел шлифе двухшереножный строй. Вдоль шеренг медленно движется представительный чин в сопровождении командира эскадрона, «Заруби Себе» напружинился на правом фланге и даже усы крутить позабыл.

«С проверкой из штаба», — догадывается Иван и как можно бодрее:

— Разшит ста строй!

Проверяющий обернулся. «Мать честная; с двумя ромбами».

— Где вы были?

— На учениях, товарищ начдив.

— С учений же три часа назад подразделение вернулось.

— Так я пешком добирался.

— Почему? — посматривает то на Четушкина, то на лейтенанта.

— А кобыла от меня убежала, а…

Бойцы, не в силах больше сдерживаться, захохотали.

— С лошадью у него не ладится, товарищ начдив. Не признает она его. Уж я бился, бился.

— Плохо бились, лейтенант. А, может, вы, товарищ…

— Четушкин.

— …Четушкин, не хотите служить в кавалерии?

— Так я ж летчик, товарищ начдив. Ну какой летчик захочет в седле шарашиться?

— Вы смотрели его личное дело? Есть там какие-нибудь документы?

— Смотрел; нет, товарищ начдив.

— Странно. А вы их сдавали в военкомат?

— Сразу же, как получил.

— Странно. Разберемся. Становитесь в строй.

— Есть! — Иван, делая повороты под прямым углом, промаршировал на левый фланг, занял свое место, прячась за спину переднего, снял фуражку и вытер ею потное лицо. И начдив не сделал ему замечания. Наверное, не видел.

3

Иван Прохорович не чаял добраться до штабной землянки прифронтового аэродрома. Слава только, что аэродром. Хорошая танцплощадка больше. Но аэродром же, не конюшня. И который-то из закамуфлированных маскировочной сетью бомбардировщиков сегодня же станет его боевой машиной.

Четушкин по-воробьиному проскакал по опалубленным ступенькам, толкнул дверь всем туловищем. Так вот она какая землянка: обыкновенный погреб. Правда, настил потолще. Перед оконцем, не шире банного, голый стол, на столе карта, над картой четверо. Один сидит. «Этот, пожалуй, и есть командир эскадрильи». Иван приосанился:

— Товарищ… — а кто по званию — не разглядишь. Заминка росла, заставляя краснеть. — А, — он махнул рукой, снова метнул ее к козырьку и без никаких знаков препинания: — В общем товарищ рядовой Четушкин прибыл во вверенную вам часть для прохождения дальнейшей службы.

— Постой, постой, постой. Как ты сказал? Четушкин? — переспросил сидящий.

— Четушкин.

— Молоде-е-ец. Отпусти руку. Специальность?

— Летчик.

— Откуда прибыл?

— Из отдельного учебного кавалерийского эскадрона.

— Молоде-ец. Эскадрон, эскадрилья, потом эскадра? Ну и кто же это тебя направил летать?

— Спецотбор округа.

— Ых, кули. Лишь бы разнарядку выполнить. Нашли летчика.

— Я летчик.

— Ладно, хорош. Время военное, и хоть веселый ты парень, а слушать тебя некогда. Живи у нас, раз прислали. Куда денешь? Будешь оружейным мастером в первом звене. Хитрого там ничего нет. Пулеметы чистить, ленты набивать. Ясно?

— Но я, честное слово, летчик.

— И документ есть?

— Должны прислать.

— Молоде-ец, — комэска встал. — Сапоги со шпорами сдашь старшине. Младшим авиаспециалистам шпоры по форме не полагаются. Ясно?

— Можно идти?

— Валяй, летчик Четушкин, шагай.

«Эрунда, — рассуждал сам с собою Иван, выбираясь на поверхность. — Пулемет — не кобыла, и почищу недельку, другую, а там свидетельство придет. А и не придет, так нахрапом взлечу. Только бы взлететь».

Аэродром жил семьями, по звеньям. Летный состав — одна семья, технический — другая. И лишь младшие авиаспецы считались отдельной народностью, поразительно дюжой и дошлой. Проводят самолет на задание — какой сон? Толкутся на пустых стоянках да по каптеркам, переживают вместе с механиками и мотористами: прилетит, не прилетит обратно. Прилетел — надо к следующей ночи готовить. Наползаются по плоскостям за день, снимая да устанавливая пулеметы, в ужин ложка на зубы натыкается. Поели, и спать бы да спать замертво, нет, веселье на них нападет.

— Четушкин, а Четушкин! Живой еще? Все хочу спросить у тебя, забываю: правду говорят, будто у лошади аж четыре ноги?

Иван прячется под одеяло и нарочито громко сопит, но сосед не унимается:

— А загадать вам загадку? Загадать? Слушайте. Внимательно слушайте, — балагур сделал выдержку, — шесть ног, два брюха, две головы, три уха, один хвост.

Что за зверь?

— Шесть ног, два брюха… — пытается кто-то повторить.

— Две головы, три уха, один хвост. Ну? Сроду не отгадаете. Да Иван Прохорович Гитлера атакует на кобыле.

— Тогда почему три уха?

— А одно он лошадке шашкой отрубил.

За хохотом не слыхали дежурного «смирра!» От входа в глубь землянки заперепрыгивало с койки на койку:

— Камэска.

— Хамыска.

— Э, командир.

Командир эскадрильи круто прошел по узкому проходу между рядами и остановился у лампы-семилинейки. Высокий, в черном реглане, мощный.

— Ну, чему радуетесь, дети подземелья?

— Да вот, Четушкин смешит, товарищ капитан.

— Это который летать просится? Молоде-ец.

— Товарищ капитан, а вы рискните, разрешите. Авось, и полетит. Шестая ж осиротела.

— Молоде-е-ец, запятая… Да если каждого пацана садить за штурвал — России не станет.

— Маленькая собачка до старости щенок, товарищ комэска.

— Ладно, хорош. Вы вот что, советнички: завтра ожидается новый комбриг, так чтобы блестело все. Ясно? А сейчас: отбой! И не шевелись.

Четушкин нахорашивал ствол и декламировал в пол-рта песню:

— За вечный… мир, в после… дний бой, летит фю-фю-фю эс… Эх, самому бы взвеселить из тебя воздух.

Он всегда дольше всех чистил пулеметы. Принесет устанавливать — у самолета уже никого. Сядет на летчицкое место, погладит штурвал, а рука так и тянется к кнопке стартера. Поупирается в педали, подвигает рукоятки газа и не отведет душеньку, а только больше расстроится.

В оружейную скатился техник звена. Глаза бегают, ноздри, как кузнечные меха, лоб отпотел и весь в мелкой-мелкой испарине.

— Четушкин, комбриг сюда идет!

— Пусть идет. Не укусит, поди.

— Да ты ошалел? Да ты соображаешь: комбри-иг.

— Привык бояться.

— Ну-ка, встаньте, как следует, когда с вами старший по званию разговаривает. И воротничок зас… — техник осекся и насторожился. Каптерка тоже насторожилась оттопыренным ухом незакрытой двери. На синем листочке просвета отпечаталась большая фигура в кожанке и шлемофоне, пригнулась, испытала на прочность каждую ступеньку и выпрямилась.

— Василий Дмитриевич? Вы? Вы!

— Ваня? Четушкин? Здравствуй, земляк! — комбриг осторожно положил тяжелые ручищи на узенькие плечи, повернул земляка к свету, будто сомневался, действительно ли Четушкин это и не обознался ли он.

— Так вы теперь бригадой заворачиваете, Василий Дмитриевич?

— Бригада мной, Ванюшка. Где эскадрилья, где две разбросаны, а в каждой побывать надо. Залетался по тылам.

— А форма начальника школы вам больше шла.

— Ты знаешь, насилу выпросился на фронт. Кадры, говорят, готовить надо. Упросил заместителя по летной подготовке согласиться принять дела. Помнишь Замятина-то?

— А как же. Он еще мне «уда» закатил на выпускных за обратную петлю. Помните? А вы на «отл.» переправили. Помните?

— Ты знаешь, а ведь я потом тоже эту обратную сделал.

— Хорошая фигурка, правда?

— Правда, правда, — рассмеялся Василий Дмитриевич. — Ну, как хоть воюешь-то?

— Так и воюю, — Иван кивнул на разобранный пулемет.

— Оружейника нет?

— Я самый он и есть.

— Ты ж летчик!

— Не верят. Бумажка заблудилась где-то, а без нее не верят.

Комбриг покачал головой, посмотрел на старшего техника. Техник еще подтянулся. Казалось, некуда уж было, нет, сумел.

— Идемте-ка.

Знакомое ореховское «идемте-ка». И никогда не знаешь, чего ждать после него: похвалу или «внос» — внеочередную стружку.

— Идемте-ка, — Орехов повернулся и, осыпая приступки, пошел к выходу.

— Товарищ Четушкин, Иван Прохорович, — зашептал в затылок техник звена, — комбриг что, сродственник вам?

— Не сродственник, а совсем родня. Земляк. — Четушкин был на ступеньку выше и, когда оглянулся, глаза их встретились. И технику показалось, что в маленьком, чуть продолговатом зрачке подчиненного высеклась искорка.

— Не понимаю.

— Поймете, какие ваши годы, — и громко: — Василий Дмитриевич, подтвердите, что я умею летать.

— Не буду, Ваня. Накричу, чего доброго. Товарищ старший техник-лейтенант, распорядитесь подготовкой шестой машины к вылету.

— Есть, товарищ комбриг!

Возле самолета засуетились. Откуда-то механиков набежало. Как ветром сдуло чехлы с моторов, откатились в стороны стояночные колодки, цокнула о край крыла дюралевая лесенка.

— Товарищ комбриг, ваше приказание выполнено!

— Хорошо, спасибо. Ну, Четушкин, за штурмана возьмешь? По старой дружбе, — Орехов улыбается. Иван тоже улыбается. Растерянно-растерянно. — Штурманом возьмешь, спрашиваю.

— Вы это серьезно?

— Вполне.

— А нам не попадет?

— Не должно бы.

— Тогда ладно.

— Прошу, товарищ командир корабля. — Орехов сделал шаг в сторону и назад и показал на кабину летчика.

— Прямо сейчас?

— Конечно. Передайте пилоту У-2, чтобы он один летел домой.

Четушкин по стремянке-то лез — сердце екало, а к запуску скомандовал и вовсе ополоумел. Очертили круги винты, колыхнулась маскировочная сеть, самолет, словно выпутавшийся из нее филин, встрепенулся и побежал с распущенными крыльями по рулежной дорожке. Быстрей, быстрей. Вот уж и хвост всплыл.

— Он что, чума болотная, поперек старта взлетать надумал? Угробится ж, — техник звена замер, ожидая, что машина или чиркнет крылом землю от сильного бокового ветра, или впорется в самолеты на стоянке. Но бомбардировщик, сорвав голос, стих и повис над лесом. — Взлетел! Во гаденыш. — И старший техник-лейтенант кинулся докладывать командиру эскадрильи, что у него улетел-таки механик по вооружению.

Самолет пробирался вверх, столбик бортового термометра — вниз. Земля худела воочию. Желтая от недоедания и недосыпания, изработанная в бесконечных сменах, устало поворачивалась она под крылом вокруг своей оси, и ось скрипела. Нет, это самолет поскрипывал, проваливаясь в воздушные ямы. Моторы взвывали, фюзеляж трясло, будто в малярийном ознобе. Штурман хмурился, косился из-за плеча на пилота. А пилот как на лесенке еще открыл рот в улыбке, так и забыл закрыть его. На штурмане все меховое, на пилоте хлопчатобумажное, в пятнышках ружейного масла.

Василий Дмитриевич маячит, чтобы Четушкин нагнулся. Нагнулся.

— Давай вниз! Засохнешь!

Иван мотает головой, застегивает ворот гимнастерки, замечает, что его действительно уже пробивает дрожь, и все-таки мотает головой.

— Да как же: нет. Даже глаза посинели.

— На пяти побываю, тогда.

Орехов отступился: соскучился человек по высоте. «Пять километров набрать захотел. А тупорылого «ДБ» и с нови не каждый летчик поднимет на эту отметку, а он полуинвалида хочет заставить».

— Смотри! Смотри! — не своим голосом заорал Четушкин, толкая комбрига в затылок. — Пя-ять!

— Вижу, вижу. Ай, да Четушкин, — и переходя на официальный тон: — Приказываю снижаться!

Бомбардировщик послушно покатился по невидимому склону. В кабине становилось теплее.

* * *

Головной аэродром и вовсе встретил теплом. День разгулялся, ветер утих, и Четушкин, стоящий за спиной Орехова, которому о чем-то докладывал высоченный старший лейтенант, понемногу оттаивал.

— Хорошо, спасибо, Скородумов. Вот к тебе в звено машина вместе с асом. Принимай. Экипаж ему надо сформировать.

Рыжеватый верзила бессовестно пялит на аса рябые глаза. Глаза светлеют, светлеют и вот-вот засмеются вслух.

— Может, он один, без экипажа управится? Такой сокол.

— Ладно, ладно. Знакомьтесь-ка лучше вот. И не забудьте, что я вам сказал. До свидания.

— Есть, товарищ комбриг! — лихо козырнул Скородумов и, когда Орехов отошел подальше: — Где это он тебя откопал?

— Да я пулеметы драил в эскадрильи капитана Твердохлебова. Ну и свиделись.

— Так вы что же, раньше знали друг друга?

— Учился у него.

— А-а, понятно. Ну пойдем, покажу тебе наши анналы. Где пожитки-то? Забирай.

— А я прямо из каптерки и сюда. Пулемет так на столе разобранным и остался.

— Понятно. У вас, извините, обмоточка развязалась.

Четушкин покраснел, нагнулся и, пыхтя, завозился с непослушной темно-зеленой лентой. Скородумов, уперев руки в бока и широко расставив ходулистые ноги, посматривал как кот на мышонка, наклоняясь то влево, то вправо.

— Скоро или уж не ждать?

— Готово. По снегу в них хорошо бы лазить, а для лета один зуд.

Скородумов шел, а Иван рысил, чтобы не отставать. Навстречу попадались механики, приветствовали старшего лейтенанта, оборачивались, глазея на неравную пару и, ничего не поняв, пожимали плечами.

— Где ты там? — командир звена остановился, поджидая Четушкина. — Как бы не потерять тебя, а то войну проиграем.

— А я думаю, не маетесь ли животом, товарищ старший.

Скородумов улыбнулся:

— А ты занозистый. В меня. Откуда же я тебе экипаж наберу? Ну, стрелка-радиста хорошего дам. Витьку Петрова. Этот не проглядит. Мы его так и зовем Сычом. Веришь, ли, башку на сто восемьдесят градусов поворачивает. Моторист с механиком есть. Стрелкача из вашего брата, из оружейников возьмем. Вот со штурманом… Ч-ч. Нет штурманов. Грозятся прислать, так не знаю. Сюда, пожалуйста, — Скородумов пропустил вперед себя Четушкина на сверточек. — Через черемушник прямее.

Черемушник накрыл их черно-зеленой волной. Стало прохладно и тихо. Крупные кисти переспелой ягоды тяжело висли воронеными шариками, манили. Четушкин, придерживая пилотку, собирал складки на сухом затылке и еле шевелился.

— Давай, слазим, попасемся, — не удержался он от соблазна. — Я сегодня не ел. Завтрак проспал.

— Местные девки узнают — засмеют. Скобари черемуху за ягоду не считают. Свиней кормят.

— Эрунда. Давай?

— Ты воевать приехал или по деревьям карабкаться? Шагай, покормим чем-нибудь.

— А вы как партизаны живете. Тайные тропки у вас это…

Старший лейтенант разговора не поддержал. Его начинала донимать забота, где брать штурмана с неба упавшему асу.

Тропинка-прямоток выскользнула из кустарника к огородному пряслу и расплылась желтым глинистым пятном у перелаза. За огородом огромным скворечником насупился темной тесовой крышей дом, обнесенный глухой оградой.

— Острог, не жилище.

— Да, уж у них во двор воробей не залетит. Тебя подсадить или сам перемахнешь?

Иван хотел похвастать, что он старый кавалерист, и трясло — не лошадь, но вовремя спохватился: совсем тогда проходу не даст жердина осиновая.

— На грядку не наступи, а то запахов потом не перенюхать. Хозяйка у нас с душком.

Вошли в дом. И Иван поразился: в таком высоком доме такой низкий потолок. Настолько низкий, что даже он достал бы до него руками, а Скородумов, боясь стукнуться об матицу, прошел через кухню на полусогнутых, побарахтался в занавеске на дверях в горницу, протащил за руку Четушкина и остановился посередине комнаты, нагоняя впечатления.

В горнице двенадцать кроватей. Четыре заправлены, и видать, что давно. Одна со скомканным одеялом, у оконца — скородумовская, на остальных потревоженный сон.

— Опять улетучиваться? А, посыльный. Дислокацию приволок? Чего молчишь? — прицепился к Ивану с крайней койки.

— Хи, дислокацию. Принимай, ребята, пополнение: командир экипажа Иван Прохорович Четушкин.

— Брось трепаться.

— Не иначе прямо из резерва Главного Командования.

— Издеваются над авиацией.

А хозяйка, которая успела прильнуть к косяку:

— Плохи же, знать-то, наши дела, коли уж ребятишек стали брать на аеропланы. — И вздохнула.

4

Четушкина зачислили на летное довольствие, выдали фуражку с крабом, реглан, унты и вообще все остальное на меху. И все на вырост. Не нашлось сапог да штурмана. А без штурмана на задание не полетишь, не пустят. И живет Иван Прохорович в экипажной, как путничек, выпросившийся на постой к зажиточному и скупому хозяину. Не слыхать его, не видать. В столовую ходил самым последним: вдруг тому, кто с боевого вернулся, не достанется. Ест не ест, спит не спит. Намеки слушать надоело. Летуны всегда летуны. Ночники особенно. Оторвется от нее, от родимой, как в чернильницу нырнет. Перед носом всего и свету, что фосфор приборов. Под утро вынырнет — живой! Сердце от радости зудится. Ну, и чешут тогда, кто чем достанет.

Аэродром ждал последнего. Тяжело это: ждать последнего.

Давно смолкла воркотня моторов на стоянках, густела на востоке заря. Заря тяжелела, давила, сутулила спины. Ждали технари, штабисты и те, кого самих дождались. Не давали покоя часам, напрягали до слез глаза, всматривались в небо. Не отпускал от себя механика самолета Орехов, исчеркав расчетами страницу журнала бензозаправки. Лени Скородумова уже не должно было быть. А ждали.

И дождались ведь. Самолет не летел — полз на брюхе. Еле перевалив через стоянку, шлепнулся на полосу, прокатился, насколько хватило инерции, рулит. Механик, не спросив разрешения быть свободным, кинулся навстречу бежать, размахивая журналом, Василий Дмитриевич заулыбался, замполит бинокль наверчивает, подгоняет под фокус. У комиссара со зрением не все, а поскорее увидеть, все ли шевелятся в кабинах, тоже охота.

Окружили машинешку, дивятся: и в чем только душенька держится? Пробоин больше, нежели целого места. Повыпрыгивал экипаж, очухиваются. Скородумова качать сцапали. Помаяли, помаяли, отпустили.

— Ленька, журавель длинноногий, как ты дотянул-то хоть?

— Сам удивляюсь. На одном пухе.

— Так тебе на граблях можно летать.

— Нет, я бы не рискнул такое решето домой тащить.

Четушкин в похвалах не участвует. Кто он, чтобы хвалить? Стоит под самолетом в реглане и унтах, — не наденешь же с регланом обмотки, — пробоины подсчитывает в уме, шепчет. Скородумов покосился на Ивана раз, покосился другой.

— Эй, вольнонаемный! Бессонница нападет.

Огрызнуться бы. Нельзя. Командир звена, по званию аж старший лейтенант, у смерти в гостях побывал. А Ленька не унимается:

— Вань. Слышь, Вань? Рядовой Четушкин!

— Слушаю.

— Ты сегодня чем занимаешься?

— Ничем.

— А-а? Выкопали, значит, картошку с бабкой. Сбегай, пожалуйста, в Пуповку. Десять километров туда, девять обратно. А? Слетай.

— Поручение будет?

— Да как сказать? Чеботарь там есть — виртуоз. Он рукава бы тебе у реглана укоротил бы да из обрезков сапоги сшил.

— Звонарь вы, товарищ старший лейтенант. Колокола любишь, — незаметно переходит на «ты» Четушкин. — Прожекторы, обезглазили, выкрутиться не мог. О чем звонишь?

— У-у, да ты герой на твердом-то! Ты линию фронта хоть раз пересеки.

— Дай летнаба напрокат — пересеку. Нет, верно, дай. Все равно теперь дня три дратву сучить будешь.

— Хорошо, если за три дня починимся, — ни на кого не глядя, пробурчал скородумовский механик.

— Слыхал? Дашь?

Скородумов скривился:

— Хи-хи. Если согласится. Рокотов, согласишься?

— Ах-ха. Докуда парню… — Рокотов считал, что фразу договаривать до конца вовсе и не обязательно: догадаются что к чему.

— Как батя еще посмотрит на это, — упрямится Ленька.

— Пошли к комбригу?

Штурман закинул планшет за спину и подался. Иван за ним. Орехов не спрашивал: что да почему?

— Так это же вообще идея — взаимоподменяемость. Идея, — перебил он Ивана Прохоровича, навострившегося на получасовое объяснение.

— Время вылета и цель оперативный отдел даст. Я позвоню. Отдыхайте, Рокотов. А вы, товарищ Четушкин, позаботьтесь о подготовке машины.

Без того светлые Ванькины глазенки засветились, великоватая фуражка с крабом вскозырилась над разглаженным лбом.

— Спасибо. Обоим спасибо. Ну, я побежал, — и привязанные к ногам собачьи унты потащили Ивана Прохоровича разыскивать механика самолета.

С задания Четушкин вернулся чуть позже расчетного. И за это «чуть» переживали больше, чем предусматривалось этикой. Подакивали, покачивали головами. Кто-то уже слышал, что он якобы комбригов племянник, так поэтому и за штурвал посажен. А Скородумов, когда отстукали прибавочные минуты на непредвиденные задержки, сдвинул брови:

— Три человека как псу под хвост бросили.

— Придет, товарищ командир звена, — раскрыл в улыбке объемистый рот моторист Гошка. — По взлету видно: придет. Как врубил со стоянки на костер, так и не вильнул ни разу.

Иван появился над аэродромом на предельной высоте.

— Ишь, куда холера подняла, — не то одобрительно, не то осудительно выразились в кучке ожидающих.

— До обеда теперь проснижается.

— Смотрите, смотрите, что вырабатывает!

Самолет встал на одно крыло и посыпался. Потом плавно перелег на другое, опять на первое. Было похоже, что падает подернутый инеем осенний лист, скользя то вправо, то влево. У земли бомбардировщик выровнялся, рыкнул перегазовкой и, скрипнув амортизаторами, покатился на всех трех колесах.

— С почерком сел. Что я говорил? — И уж столько было гордости в вопросе, будто самолет посадил никто иной, а он, моторист Гошка.

Скородумов дурашливо обкружнул вылезшего первым штурмана:

— Жив? Ты смотри ты…

— Что мне…

— Отбомбились по цели хоть?

— Ах-ха.

— Попали?

— Ум-м.

— Не мычи, буйвол. На зенитки напоролись?

— Н-н.

— Блуданули?

— Н-н.

— Тьфу, турок. Почему запоздали? Скажешь или нет?

— Разгоняли.

— Кого? Ф-фу, замучил.

— Летим домой — лес. По лесу — шоссе. По шоссе табун гонят.

— Какой?

— Не разглядел какой, а на запад. Посовещались: немцы мясом на зиму запасаются. Ванюшка на бреющем. Разбежались.

— Табун или немцы?

— Все.

— Тоже штурман. С бреющего полета не разглядел: лошади или коровы.

— Защуривался, чтобы…

— Как же он в деревья не врезался? Узко же.

— Не знаю. Летучий Мышонок.

— Больше не поманит с ним бомбить?

— Наоборот.

— Прощайся со штурмягой, Ленька. Четушкин! Ваня! А где Четушкин?

Иван спал под крылом, бросив голову на отстегнутый парашют.

5

Фашист рассчитывал, что вот налетит он шайкой утром пораньше на полусонного русского мужика, оглушит его чем-нибудь тяжелым, свалит с ног, скрутит, свяжет и усядется на широкой российской спине. Просчитался.

Детина оказался здоровее, чем он думал. Не пластом упал, а только на четыре кости сунулся после удара. С четырех поднялся на две и замахал кулачищами, пятясь и посматривая, где бы выломить жердь покрепче. А выломил и вовсе остановился, приноравливаясь, чтобы уж зацепить, так зацепить, и мозги вылетели бы.

Четушкин прошарпал войлочными подошвами унтов по занозистому полу сельсовета, занятого под штаб, приоткрыл дверь с табличкой «Председатель»:

— Я войду, Василий Дмитриевич?

— А, земляк. Заходи, садись. — Орехов отодвинул от себя книжонку с черными корочками, потер виски. — Геринга читаю. Ди нахтбомбенфлигеркрэфте. «Ночная бомбардировочная авиация». Трудновато, брат. Подзабыл немецкий язык. Ты знаешь, кто такой Геринг? Министр военно-воздушных сил Германии.

— И читаете? — шепотом удивился Четушкин? — А увидят?

— Ну и что? У него кое-чему есть поучиться.

— А где вы ее достали?

— У сбитого немецкою ночника нашли.

— А-а. Вы знаете, что я пришел?

— Скажешь, узнаю.

— Сейчас на дворе у нас время года осень?

— Допустим. Дальше.

— Ночь-то подросла.

— Ну.

— Ну и по два рейса можно делать.

— Ай, да Летучий Мышонок! Ты не обижайся, Ваня. Это я любя.

— Разрешаете?

— Конечно. Только ведь не каждый целым вернется. Починки тормозить будут.

— Нет, Василий Дмитриевич. Фрицы привыкли ждать нас после полуночи? Так? А мы где-то к ужину явимся. Так? А про два налета за ночь даже, поди, у Геринга не написано. Опять сюрприз. Страгедия.

— Стратегия, — поправил комбриг.

— Для них страгедия.

— Ай, да Летучий Мышонок. — Орехов поерошил отрастающий Иванов чуб. Иван выбрался из-под тяжелой руки и встал.

— Так я пошел. Можно сказать ребятам, что вы не против?

Четушкин, не надевая фуражки, обогнул вошедшего в кабинет замполита с биноклем на груди и вытолкнулся в коридорчик.

В экипажную Иван Прохорович вбежал, как мальчишка в избу, который вот только схватит кусок хлеба и опять выскочит играть в войну.

— Ванюшка, ты, наверно, и подохнешь с разинутым ртом, — щурит крапчатые глаза Скородумов.

— Почему с разинутым?

— Двери не любишь закрывать за собой.

— Подь ты. Забыл, товарищ старший лейтенант. Ребята, чья очередь сегодня со мной? Собирайся. Два воза будем делать.

— А кто тебя пустит?

— С комбригом я договорился уже. Виктор, сбегай, шепни механику, чтобы бомбы цеплял. Обожди, понесся. У тебя шарманка-то крутится?

— Рация, как пчелка, трудится, товарищ командир, — уже в притворе крикнул стрелок-радист.

— Вот тебе и недопарыш, — без стеснения заговорили о присутствующем, и он никак не реагировал на это. Бесполезно. Пока не выскажут, что им хочется, не уймутся.

— С ним что над Северным полюсом в полярную ночь: не осветят тебя, не обстреляют.

— Умно летает.

— А на боевом? Пока расчухаешься поправку на ветер дать, он уже…

— Программа летнаба у человека, что ты хочешь?

— Своего нет, программа не даст, — Рокотов гулко долбанул ржавым от табака пальцем по лбу.

— Я прямо начинаю влюбляться в этого малыша, — разоткровенничался штурман второй машины.

— Ребята, среди нас женщина!

— Не мешало бы…

Разговор повернул на любовь, но Четушкин и в нем не стал участвовать: уж больно не актуальной теперь показалась ему тема.

Иван, как обозник подводу перед дальним путем, обошел вокруг своей «шестаки», постоял под плоскостями, принюхиваясь, нет ли утечки бензина, проверил ногой, убраны ли из-под шасси стояночные колодки, ждал, когда затрепещет стартовый костерик под навесом в конце взлетной полосы. Моторист Гошка, посмеиваясь, отдыхал на чехлах. Вдруг он вскочил и щелкнул каблуками ботинок.

— Экипаж здесь?

— Десь, товарищ комбриг!

— Хорошо, спасибо. Четушкин, постройте.

— Экипаж, становись, равняйсь, смирно, равнение на середину, — одним духом перечислил сразу все команды Иван и встал самым последним слева.

— Быстро же ты распоряжаешься. А почему на левом фланге?

— А по росту, товарищ комбриг.

— В экипаже ты самый рослый. Понял? — и подумал: «Надо ему звания прибавить. Стесняется парнишка командовать». — Кроме основного задания, проанализируй, как ведут себя их посты ПВО.

— Ясно.

6

Дружба с механиком Вовкой Шипулиным началась скандалом.

Иван после двух боевых вылетов за ночь смежил, не смежил веки и уже выспался. Лежит на животе поверх одеяла, химичит что-то замусоленным карандашом по целлюлозе планшета, работает бровями. Пробурчав:

— Должно выйти, — свалился с койки в унты, накинул реглан и вышел.

Ветер-низовик нахально путался в ногах, шагу не давая шагнуть свободно.

— Как заторопишься куда, тут и ветер поднимется навстречу, и Скородумова черт выволокет из столовой. Сейчас остановит, и только слушай его, — Четушкин сворачивает с дороги, но Леньку трудно обойти.

— А-а, Ванек! Сказать новость?

— Извините, товарищ командир звена, некогда.

— Вот видишь: уже и знаться не хочешь. А еще только ходатайство в Верховный Совет подали о присвоении тебе звания.

— Интересно, какого?

— Болтают, сразу ефрейтора.

— Неисправимый звонарь, — вздохнул Иван и натужно, с пробуксовкой, тронулся дальше.

Моторист уже зачехлял моторы, механик мыл руки слитыми остатками бензина, ежась и покряхтывая: ломило белеющие кончики пальцев. Шипулин выпрямился и сделал под козырек:

— Товарищ командир, самолет к вылету подготовлен.

— Снимите чехлы, товарищ старшина.

Шипулин удивился:

— Зачем, разрешите узнать?

— Нужно.

— Ком-му?

— Нам.

— Ах, ва-а-ам. Гошка, расчехляй! Им нужно.

Иван Прохорович с еле сохраняемым равновесием подождал, пока моторист с показной медлительностью развяжет тесемки, подставил под мотор стремянку, поднялся, заглянул в выхлопную трубу. А чего увидишь? Черно. Выпростал одно плечо из реглана, расстегнул рукав гимнастерки, слазил рукой.

— Трубы снять, нагар удалить, вмятины выправить.

— Вам бы врачом работать. Еще что?

— Подойдите сюда. Видите? Плоскости крашены жидкой краской. Потеки. Соскоблить, перекрасить.

— Еще? — у Шипулина нос стал шире раза в полтора.

— Желательно расстараться веретенного масла и протереть пропитанной им ветошью машину снаружи.

— Усе? А ты у детстве с колокольни не падал, шплинт? Мало того, что из-под самолета не вылазим с твоими починами, так ты…

— А ты утичью гузку ел? Ел? А знаешь, зачем она? Знаешь? Из-под самолета не вылазим. Заплачь возьми, — и вдруг успокаиваясь: — Я помогу вам, ребята. Мыслишка у меня, сотки две или три лишнего сбросить на фашизм. А от плохой покраски самолет теряет до десяти процентов мощности.

— Так бы сразу и сказал, — застеснялся механик.

— Я и так так.

— Ты уж, командир, не докладывай никому об этом… О перебранке. И как я сам не догадался, к чему ты клонишь. Учили же. Гошка!

— Тут, — вывернулся из-за шасси моторист.

— Тебе партийное поручение.

— Трубы?

— Котелки. Обед получишь на троих. Одна нога здесь, другая там. А потом трубы. И маслица расстараешься.

Из столовой Гошка явился с Петровым и стрелком.

— По вашему приказанию сержант Петров прибыл.

— Стрелок рядовой Урванцев прибыл.

— А я вас не вызывал, — пожал плечами Четушкин.

— Вызывал, он забыл, — хохочет моторист. — Засучивай рукава, нечего сучить ногами. Командир корабля работает, а вы? Подумаешь, интеллигенция.

Подходили техники, подходили летчики с соседних машин, смотрели, как крутятся под самолетом пятеро с отсыревшими лицами, интересовались, кто и зачем дал такое дурацкое указание.

— Черт его знает, — машет длинными ресницами Четушкин и, вытерев лишнюю влагу со лба, снова берется за кисть.

— Выдумывают разную… Не в курсе, всех заставят перекрашиваться?

— Не в курсе.

И любопытствующие шли дальше, от чистого сердца жалея Четушкина.

— По двенадцати часов в сутки летает пацан и отдохнуть не дадут.

— Бедному Ванюшке и на печке лог.

А Скородумов, расставив ходули, воткнув кулаки в бока, долго наблюдал за авралом.

— К Октябрьскому параду готовитесь?

— Ага. Вы уж извините, не докладываю, некогда, к вылету успеваем.

— Ой, мудришь, Четушкин.

— Нет, товарищ старший лейтенант. Я Рокотова возьму сегодня?

— Любишь ты с моим штурманом летать.

Стрелок-радист со стрелком ушли на ужин, а Четушкин вертелся около самолета, пока не подвесили бомбы. И когда подвесили их, вовсе засуетился:

— Ох, гадство, через пятнадцать минут вылет. Ну, я побежал переодеваться.

Вернулся он чуточку грустноватый.

— Пошамать не успел. Долгий рейс покажется.

Гошка сурком в нору метнулся в каптерку и вылез оттуда со свертком.

— Вот, возьми, командир. Дорогой подзаправишься.

— Что тут?

— Шматок сала да пол калача. Домашний.

— Где ты взял?

— Посылку получил от заочницы. По фото ничего девка. Пишет, чтобы лучше бомбил. Или я непонятно написал, или она: шурует меня летчиком. А пусть.

— Война кончится, выясним.

— Ага. Ну спасибо. А то хоть рукава жуй.

Иван Прохорович увез на триста килограммов больше, чем значилось в тактико-технических данных бомбардировщика. И довез, и сбросил, и вернулся.

— Понял? — боксанул он сияющего механика.

— Понял. Батя велел зайти, как прилетишь. И накрутит же он тебе хвоста за самоуправство.

— Стращаешь? Ах, Шипулин, Шипулин. — Орехов по-граждански поздоровался с каждым за руку. — Докладывай, Рокотов.

— По цели.

— Доложил. Когда говорить научишься?

— Я умею.

— Вибрации не было от перегрузки, командир?

— Полтонны смело можно брать, товарищ комбриг. Вы посмотрите, какая конструкция. Танк, не аэроплан.

— А взлетал небось не со стоянки. В самое начало урулил.

— Первый раз. Вообще-то и со стоянки взлетел бы.

— Я тебе взлечу.

— Товарищ комбриг, разрешите вас на минуточку по личному вопросу.

Четушкин, не дожидаясь согласия, отшагал в сторонку. А что оставалось делать Орехову? Подошел.

— Василий Дмитриевич, слухи есть, звание вы мне хотите какое-то дать. Так вы это, не надо бы. А? Вот, скажут, по знакомству, да… А ребята и так меня слушают.

— Что же ты раньше не предупредил? Уже отослал.

— Ну-у-у. Ни к чему.

Василий Дмитриевич развел руками, дескать, ничего не поделаешь теперь.

— А за перегруз объявляю благодарность.

— Спасибо, товарищ комбриг.

— Служу Советскому Союзу, надо говорить.

— Ага, верно, — не спорит Иван.

— Военным от тебя, Четушкин, нисколько не пахнет, а воюешь хорошо.

— Плохо нельзя.

— Тоже верно. Веди своих отдыхать. Второй вылет отменяется. Погода портится.

В экипажную входили долго и шумно. Ветер, как намерзшийся пес, только и ждал, когда откроют дверь. Прошмыгнул между ног, пробежал подо всеми кроватями и спрятался под самой дальней от входа. В амбаре, приспособленном для жилья, жарко. На кухонном столе в переднем углу увернутым огоньком моргает керосиновая лампа. Скородумов крутнул рубчатое колесико на узорчатой головке. Стало светлее. Поярче загорели и плутоватые Ленькины глаза.

— Слыхал? Конструкторы к нам понаехали с авиазавода.

— Правда? Вот здорово! А не слыхал, зачем?

— Да болтают, крылья приделывать будут к бомбоскладу и мотор с кукурузника ставить. Четушкин, мол, уволокет.

— А ты скоро с одной противотанковой гранатой на бомбежку поковыляешь.

— Хорошо тебе, за счет только собственного веса лишний центнер грузить можно.

— Что, я нисколько и не вешу?

— Думаешь, весишь? Выпрыгни без парашюта и болтаться же под облаками будешь, пока в комбинезоне газ не настынет.

— Эрунда. Скажи, трусишь.

Экипажи просыпались. Откидывались простыни, приподнимались всклоченные головы. В шутливую перебранку сведенышей, как звали в глаза и по-за глаз Ивана с Леонидом, ввязывались хриповатые спросонок и, может быть, сердитые поэтому голоса.

— Его мамка дома поди все еще на койке ногой ищет, а он перегрузы таскает.

— Кубари зарабатывает.

— Это зря. Четушкин не за них…

— Слушай, Иван, — подсел рядышком командир двойки. — Я вот с нормальной нагрузкой еле в конце полосы отрываюсь, а ты три сотки сверх и хоть бы что.

— Взлетаешь неграмотно. Вот ты как взлетаешь? Как молния. Не так быстро, а так, зигзагами. Бежишь, бежишь, смотришь: криво. Довернул. А довернул, — гляди сюда, — Четушкин выскреб из планшета карандаш, сдернул со стола на колени газетную подшивку, — вот полоса, вот вектор мощности, а вот тут ты довернул. Часть лошадиных сил моторов не за редьку потратил.

Иван положил подшивку на место, циркнул замком комбинезона, заводил плечишками, стараясь сбросить с них тяжелый мех спецовки.

— Помоги-ка вылезти, — повернулся он спиной к младшему лейтенанту. — И потом. Как ты газ даешь? Воткнешь на всю железку и посиживаешь. А в птичке сколько тонн? Плавно надо газку добавлять. Всадник и то лошадь постепенно разгоняет.

— Ты что, в кавалерии служил? — приподнялся на локте Скородумов.

— Два месяца.

— Чего ж ты покинул легендарный род войск?

— С кобылой характерами не сошлись.

Четушкин, посапывая, готовился ко сну. Разуться разулся, а брюки снять старания не хватило. Сидит на краешке постели, набирается, ступнями ног пошевеливает. И до того отчетливо выделяются они на щелеватом полу амбара, что Ленька заметил:

— Ванька! Ты какой это размер носишь?

— Я? Сорок второй.

— Ну-ка, ну-ка.

И началось паломничество. Не ленились, вставали, потоптавшись между Ленькиной и Ивановой койками, шлепали обратно, удивлялись:

— Как же он таскает такие ноги? Устает же, наверно.

— И уродит ведь природа коряжистое дерево в сук да в болону, коряжистого человека в ноги да в голову.

— Хватит шляться, — прикрикнул на своего радиста Скородумов. — Дайте хоть одну ночь доспать, как следует. — И потушил лампу.

Экипажи еще пошушукались на ощупь и успокоились. Витька Петров запел носом сверчковую песню: цр-р-рк, цр-р-рк, Рокотов дышал редко и аппетитно — в конце вдоха губы чуть разлипались и причмокивали; командир второй засыпал, как умирал. Однажды Четушкин даже встал и пощупал пульс у него. Четушкин всех знал, кто как спит. Вон и Скородумов полувздохнул, полузевнул. Тоже сейчас заснет.

— Леньк, а Леньк… Подвинься.

— Один спать боишься?

— Обожди ты. Мыслишка у меня, — Четушкин пробрался под Ленькино одеяло, выравнялся головами. — А что, если горючки брать поменьше, а бомб…

— Смотри. Цистерны не летают.

— Эрунда. Погода надурится, попробую. Рассчитаю поточнее — и попробую.

— А я завтра своим тоже аврал сыграю. Ты бы разъобъяснил, где подскоблить, где перекрасить.

Они так и уснули двое на одной койке.

7

Погода захандрила. Ночи две поблестели звезды, и опять изморось, изморось, изморось. Вместо неба мокрая фланелевая портянка. Наступило безделье. Муторная военная безработица. Плохо елось, худо спалось: мешала тишина. Люди привыкли к звериному рыку моторов и теперь скучали по нему. Лениво играли в домино, чистили пуговицы на шинелях, писали длинные письма, околачивались у самолетов, выискивая, чем бы заняться.

Шипулин с Гошкой, разостлав старый чехол, копались с магнето. Четушкин топтался под центропланом, поглядывал на горизонт из-под крыла, как молодой петушишко из-под крыши сарая, поднимал воротник реглана.

— Схожу Скородумыча попроведаю.

От Скородумова возвращался скоро. Подобрав полы реглана, приседал на корточки рядом с механиком, тянулся за какой-нибудь деталешкой.

— Чего домой не идешь? — сжалился, наконец, Вовка. — Мыслишка небось появилась?

— А как ты угадал?

— То я тебя не знаю. Зуд, что ли, в мозгах у человека. Говори, не майся.

— Да понимаешь, надоело штурманов клянчить. Поставить бы прицел и управление бомбоотсеком ко мне… Сможешь?

Шипулин посоображал, как это будет выглядеть, свистнул:

— Нельзя. Представляешь? Случись что-нибудь с Четушкиным, другого скоро не посадишь. А сорвать вылет? Это вредительством запахнет.

— Заводской прицел не шевели. Получи другой.

— Ох, и шустрый. Прицел — не заклепка, пошел да взял. Вообще-то потолкуй вот с Гошкой. У него на материальном складе родственник или родственница ли служит.

Иван по-собачьи выжидательно уставился в разулыбленный рот моториста. Что-что, а улыбаться Гошка умел: все тридцать два зуба наружу.

— Бутылку, Иван Прохорович.

— Будет! — обрадовался Четушкин. — Ну, так я побежал.

— И нахальный же ты, Гмырин. Кто-никто, а ведь он командир экипажа.

— А по званию он младше меня еще.

— Совесть иметь нужно.

— А я по совести: баш на баш, — и моторист, как ни в чем не бывало, показал зубы. Все тридцать два.

В амбар Четушкин сыскался аж после ужина. Лампу не зажигали, а кто на чем сидели вокруг печки, сконструированной из железной бочки. Дверца открыта, и в экипажной мирная полутемень. И уютно-уютно. Скородумов в нательной рубахе и босиком. На коленях перевернутый кверху дном котелок, между ног на газете вымытая картошка. Он режет ее на тонкие пластики и садит на печку. Пластики аппетитно шкворчат, стреляют струйками пара.

— О-о, Ванек! А я уж хотел тревогу поднимать, искать тебя. Ночь, трава у амбара высокая. Заблудился, думаю. Где носило?

— Да… По делам.

— Понятно. Заходи на посадку.

Иван скинул реглан. Возле печки потеснились.

— Вёдро установится. Тяга хорошая, — Витька Петров, заслоняя лицо рукой, достал от задней стенки головешки, постучал по ним кочережкой.

— Разве это тяга, — Четушкин покидал с ладони на ладонь румяный кружок картофелины. — Вот у нас в Сибири тяга, так тяга. Поленья из труб летят.

— Сплевывай.

— Ничуть не вру. Один раз, — так же осенью где-то, перед холодами, — на кирпичном заводе истопник разжег около полуночи сушильную печь, натолкал в топку березовых комлей, аж дверка не закрывается, свернулся комочком напротив, полеживает. Ну, и задремал. Очнулся — ни черта не поймет: над башкой солнце, из ушей дым валит. А перед утром, значит, тяга усилилась, его и затянуло в трубу. Плечи пролезли в горловину, а задок толстоват, видно, был. Заклинило. Ни туда, ни сюда.

Кто-то поперхнулся недожеванной картошкой и, зажав рот, метнулся на улицу, кто-то заойкал. Скородумов дрыгнул ногой, задел пальцами печку, перестал смеяться и заматерился.

— Ну, и как же его… — вытирая слезы, проурчал Рокотов.

— Вытащили, что ли?

— Ах-ха.

— Вызвали У-2 из Кургана, опустили веревку, надлетели. Поймался — вытянули.

— Откуда у тебя взялось это?

— Вранье? От безделья. Помажь ожог слюной. Саднить не будет.

Установка дополнительного прицела держалась в строгом секрете, да слух штука ползучая.

Начальник оперативного отдела, которого донимала подцепленная в ненастье малярия, кутался в бараний тулуп и раздавал цели экипажам, как дед мороз подарки ребятишкам. Цели почти у всех были те же, что и в прошлый вылет, и майор много не рассусоливал. Последними остались Четушкин с Рокотовым.

— Вы что же, раздумали один лететь? — оперативник покашлял в воротник. — Или боялись: не разрешат. Рокотов, признайтесь: вы бы остались ведь.

— Наверно…

— Не стыдно, Четушкин?

— Кабы знать, что скажет начальник, можно и без хитрости бы.

— Сейчас один начальник — война. Все остальное — ее подчиненные.

Провожать Четушкина в первый за историю бомбардировочной авиации полет на ответственное задание без штурмана Скородумов пришел невеселый.

— Ну, Ванька, разнюхают фрицы, что у тебя передок голый, сшибут.

— Отплюнусь. Вовик и это предусмотрел. Замертвил носовой пулемет. Гибрид истребителя с бомбовозом. Тут другая забота: прицел ставили по интуиции, промазать могу.

— Постращаешь, и то хорошо.

— Страх проходит. Их надо убивать. Время рулить. Прощай. Бог даст, не увидимся, так шибко тут не скучай без меня, — Четушкин задвинул колпак кабины, проверил рули и утопил в гнездо кнопку стартера. Стрельнул выхлоп, второй. Отпотевшие лопасти винтов нарисовали две круглых радуги и тут же стерли их. Моторы рявкнули, самолет качнулся на амортизаторах и покатился прямо на заходящее солнце.

— Командир, взлет разрешен, — доложил по самолетному переговорному устройству радист.

— Хорошо, что разрешен, а то я уже подпрыгнул. Пораньше надо заботиться.

— Когда еще раньше-то? — недоумевает Петров.

— На аэродром мимо радиоузла ходишь. Лень завернуть, спросить: так, мол, и так, дозвольте шестой машине порхнуть.

— Телеграфная связь с землей установлена.

— Ты их очень не поважай, — советует радисту Четушкин. — Дай им, чтобы через полчасика следили и хватит. Немцы пеленгировать собаку с шерстью съели.

— Вас понял, — по-уставному ответил Витька.

— Стрелок. А, стрелок!

— Слушаю.

— Дремлешь?

— Да нет, задумался.

— Заду-у-умался. Высоту наберем, чтобы мне по пояс из люка висел. Линию фронта засветло переползать будем, живо могут полхвоста отрезать «мессера». Знаешь, что такое мессер? Нож по-немецки. Уяснили? Витька, тебя это тоже касается.

— Не волнуйся, командир.

Но экипаж волновался втайне. Трое, все-таки, не четверо.

Бомбардировщик висел на пределе. Внизу робко появлялись керосиновые огонечки деревень. Вверху безбоязненно искрились звезды. Хоть бы тебе облачинка. Бомбить хорошо будет, если доберешься до цели. Может, разгрузиться на первую попавшуюся станцию да и повернуть оглобли? И ругать не будут. Самолет резко вильнул влево и, потеряв на мгновение скорость, провалился сразу метров на триста.

— Что передать земле, Иван Прохорович? — радист немного хрипит.

— Ну привет передай от меня.

— Но мы же изменили курс.

— Любая кривая вокруг зенитных точек ближе прямой. Впереди прожектор мигнул. Поторопились включить. Сейчас обойдем.

«И заметит же, мои матушки», — радуясь за командира, подумал Петров. И вслух:

— А цель найдем потом?

— Сами не найдем, сядем, спросим у кого-нибудь. Сыпь: миновали фронт.

Миновали первую смерть. А сколько их всего? Много. И каждую надо обмануть. Пока не установлено, когда сильнее жить охота: в войну или в мирное время.

— Витек.

— Да.

— Работать будем с ходу. Примеряться боязно что-то.

— Вас понял.

— Э-э! Это не передавай. Ложусь на боевой. — Четушкин посмотрел на компас, на приборы высоты и скорости, пожевал губами, высчитывая поправку, и прирос к прицелу. Завод нехотя, будто знал, что его ждет, плыл к черному кресту сетки. Ковырнул большим пальцем тумблер бомболюка. С приборной доски выпучился налитый кровью глаз сигнальной лампочки. И сразу же, будто и с земли увидели эту лампочку, в небо воткнулся кинжал прожекторного луча. Второй. Третий. Пятый. Кинжалы заметались. И когда они скрещивались, Ивану казалось, что он даже слышит звон. Четушкин перевел переключатель рода работы в положение «серийно» и тискнул гашетку бомбосбрасывателей. Как долго нет взрыва. Да что его, совсем не будет? Ага, вон он.

— Нормально-о-о! — орет Четушкин и рвет на себя рукоятку разворота.

— Не нормально, а совсем люкс, — гогочет радист.

За хвостом безобидными хло́пковыми коробочками лопаются взрывы зенитных снарядов. Иван Прохорович оглядывается на вспышки, которые топчутся на одном месте, снимает крагу зубами и кладет на плечо кукиш.

— Вить, а Вить.

— Ай.

— А что, если в Наркомат обороны я напишу? Знаешь, как удобно, когда в одних руках и штурвал, и бомбы. Штурман мешает только. Прибавь два, убавь полтора. Вот и мотаешь аэропланишко. А тут сколько тебе надо, столько и довернул. Рокотов еще ничего поправки на курс дает, но этот Семечкин или Сенечкин…

— Командир, справа самолет, — шепотом докладывает Петров.

— Вижу. Фриц.

— А, может, наш?

— Фриц. С опознавательными огнями, чтобы свои не сбили. «Юнкер».

— Давай мы собьем. Неужели отпускать? Бомбить же летит.

— Вообще-то по инструкции не положено первому нападать. А срежешь?

— Подтянись поближе.

— Пусть он сперва нас проведет на нашу сторону.

— Умный ты мужик, Иван, — Виктор почему-то вздохнул. Четушкин промолчал.

Молчал он, пока «Ю-52» не потушил сигнальные огни.

— Защурился, гад, — Четушкин добавил газку моторам. Темный, похожий на гроб, фюзеляж «юнкерса» медленно увеличивался.

— Упреждение не бери. Идем на параллелях.

— Знаю.

До аэродрома Четушкин вел самолет со снижением. Экономил бензин. Вдоль полосы вспыхнули двумя рядами указательные фонари ночной посадки и горели, пока самолет не развернулся после пробега. Четушкин дорулил до старта, обогнул дежурные машины пожарной и санитарной службы, выключил моторы и вылез на крыло. В сторонке скромно постукивал движок динамомашины.

— Эй, есть кто-нибудь живой? Ко мне!

— Дежурный стартерист красноармеец Червоный слушает вас, — появился у самолета силуэт.

— Позовите сюда этих иллюминаторов.

— Ка-аго-о?

— Ну фонарников!

Силуэт сгинул. Вместо одного скоро показалось два.

— Механик-осветитель…

— Помощник механика-осветителя…

— Так вот, мать вашу в осветителя и его заместителя, доложите своему командиру, что вам объявлено по наряду вне очереди. Проспект устроили. Зажгли одну свечку вначале, одну в конце и хорош. Марш на место! Ну, где там с бомбами? Где заправщик? — Иван спрыгнул на землю. Двое шарахнулись в темень, зашептались:

— Что за начальство?

— Вродь бы новый командир полка.

— Дешево отде…

— Чш-ш-ш.

Первым прибежал Вовка Шипулин.

— Везучий же ты, Ванька. Поздравляю. Начисто подстанцию развалил. Прямо в машинный зал зафугасил, сообщили.

— Какой зал? Я ж завод бомбил.

— А это еще лучше. Без электричества предприятия мертвы. Электрика жалко.

— Нашего? Обстреливали?

— Да нет. Того. Закрылся и повключал все рубильники.

— Скородумов вернулся?

— Радирует, что скоро явится.

— Ну, ждать некогда. Что это у тебя? Консервы? — заметил Четушкин в руках у механика баночку с торчащей из нее ручкой ложки ли, вилки ли.

— Нет. Подкрепиться сейчас Гошка принесет, а это белая краска. Звездочку на левом борту рисовать. За сбитый вражеский самолет. Кто его завалил?

— Не утерпел, похвастал, — Иван махнул рукой в сторону радиста и пошел навстречу подъезжающему автокару с бомбами.

8

Шло время, шла война. Солнце повернуло на весну, война на запад. Бригада стала дивизией и обновилась машинами и формой. Скородумов щеголял в капитанских погонах и правил эскадрильей. Догнал в звании Шипулина Витька Петров, сиял тремя лычками из фольги Гошка, а Четушкин все ходил в рядовых. Заплуталось где-то его повышение и никак не могло добраться до чистых погон Летучего Мышонка, у которого в летной книжке числилось вылетов на пять только меньше, чем у Скородумова, а на фюзеляже элегантного «ИЛа», тоже шестерки, сохла третья, Иванова звездочка.

Весна — всегда весна. Но в этом году природа до того старательно работала после сердитой зимы, что прямо под крылом, почикивая, завылазила зелень. Иван Прохорович сорвал тугое перышко, навалился спиной на черную теплую покрышку шасси и пробует романтику на зуб. День — с улицы уходить не хочется. Вот так и кажется, что сейчас подойдет кто-нибудь и подаст тебе крашеное яичко. Наверное, потому, что ошалело пахло землей и краской.

Шипулин, зажав между ног бока самолета, чтобы не свалиться, рисует на его спине новое время года: черно-зеленое. Вовка нет-нет да и пошлет глаза на скородумовского механика. У них сегодня работа на спор, и лишаться торцевого универсального ключа ну просто нельзя. Другой вопрос — переноску заполучить. И уж вовсе ни к чему тащит сюда Гошку. Поговорить не любит, будет отвлекать.

Гошка с противогазной сумкой слева и пистолетом справа полюбовался-полюбовался на механиково художество и хмыкнул:

— Хм. Валишь вваливаешь? Торцовик лишний был?

— Катись, катись. Откуда ты выпал?

— Откуда может выпасть посыльный штаба дивизии? Батя что-то Прохорыча вызывает.

«Повидать захотел, — решил про себя Четушкин, выходя из-под крыла. — Земляки, как-никак. А давно уж я у него не был, тоже соскучился». Остановился рядом с Гошкой, понаблюдал за мелькающей кистью, покрутил головой:

— Переноску выигрывай, а после перекрасишь.

Шипулин оторопел:

— Почему, Ваня?

— Потому что зебру из самолета сделал. Хоть в зоопарк. Такой камуфляж из-за облаков заметят.

— Да ну-у-у…

— Я сказал: перекрасить.

— Слушаюсь, товарищ командир.

А Гошка, а Гошка улыбался. Вволю.

— Чего, как сдохший мерин, ощерился? — Шипулин замахнулся на него обмакнутой в краску кисточкой. Моторист увернулся от черных пахучих брызг, догнал Четушкина, оглянулся и поднес ко лбу пальцы рожками.

— Я войду, Василий Дмитриевич? — не закрывая дверь за собой, остановился на пороге Иван. Орехов нахмурился. — Разрешите войти, товарищ генерал-майор?

— Войдите.

— По вашему приказанию рядовой Четушкин прибыл.

— Вы зачем сегодня делали посадку в тридцати километрах восточнее аэродрома? А?

— Так я же домой вовремя вернулся.

— Вас не об этом спрашивают.

— Правду говорить, Василий Дмитриевич… Товарищ генерал-майор.

— Тебе ж не соврать, — первым отказывается от официального тона Орехов.

— Не соврать, — соглашается Четушкин, переминаясь с ноги на ногу.

— Садись, устал ведь, наверное. Ну, так зачем?

— Да понимаете, еще с самого начала войны должен мотористу своему бутылку за прицел…

— Дальше, — подбадривает командир дивизии.

— Ну и никак не могу рассчитаться. Неудобно.

— А он справляет с тебя ее?

— Да нет.

— Когда ты взрослым-то станешь? — генеральское сердце окончательно отмякло, седеющие брови отступили от переносицы. — Ох, и всыпал бы я тебе. Настроение портить не хочется, — Орехов откинулся на спинку стула, выдвинул ящик стола, собрал что-то в горсть на дне его и, распрямив тонкие Ивановы пальцы, высыпал на ладонь четыре желтых звездочки. — С лейтенантом.

Четушкин покраснел, шевельнулся, чтобы встать, и не встал.

— Сразу да и лейтенанта. Младшего хватило бы. Я пойду, Василий Дмитриевич?

— Дай, поздравлю.

— Спасибо, — Четушкин вежливо подождал, когда комдив выпустит его руку из своей, подтянулся, отдал честь, повернулся кругом через левое плечо и с левой же ноги сделал первый шаг.

— Да, а с мотористом-то рассчитался?

— Ага, товарищ генерал-майор, — и по голосу чувствовалось, что у него теперь гора с плеч свалилась.

— Родниковая капля, — вслух подумал Орехов, когда за лейтенантом скрипнула дверь.

9

Появление Четушкина в экипажной отметилось обычным:

— А-а, Ванюшка. Как слеталось?

— В норме. В Америке вон, читал я, медведей обучили высшему пилотажу.

— Бро-ось, — отмахивается от побасенки Рокотов, а самому до чертиков хочется, чтобы Четушкин красиво приврал.

— Ничего не брось. У них даже два медведя и обезьяна умели летать. Обезьяна командиром звена была. — Иван специально замолчал и присел перед тумбочкой, доставая из нее по частям бритвенный прибор.

— Все, что ли?

— Нет.

— Так рассказывай. Привычка у человека: дойдет до самого интересного и замолчит. Ну?

— Ну союзнички готовили их второй фронт открывать, да на последнем зачетном вылете в зону возьми да и укуси блоха обезьяну за нежное место. Мартышка и про штурвал забыла, блоху скорее ловить. Пока парашютные лямки расстегнула, да пока комбинезон с плеч сняла — самолет в землю врезался. А медведи сказали себе: пусть мухи летают, они падают, так не расшибаются, получили жалованье и ушли в лес. А не блоха — давно бы немец на два фронта корячился.

— Ванька! Лейтенант Четушкин! Мышонок ты Летучий! — Скородумов перешагнул через Рокотова, сел напротив друга и не знал, как выразить свою радость, чтобы и понежнее и по-мужски. — Ребята, а вы чего валяетесь, бревна?

— Благодарность за дежурство отхватил? — усмехнулся Рокотов.

— Эх, вы. Слушайте, — Леонид развернул газету. — За проявленные… и мужество в борьбе с фашистскими захватчиками наградить: орденом Боевого Красного Знамени старшину Петрова Виктора Максимовича, стрелка-радиста; лейтенанта Рокотова… Лейтенанта, лейтенанта, не рядового, Четушкина Ивана Прохоровича.

— А тебя? — тихо спросил Четушкин.

— Ну, и меня.

— Дай-ка, — попросил газету Иван. — Он раз несколько перечитал Указ и, придвинувшись к Скородумову, поднес согнутую ниже подписи газету. — Это что же, сам Михаил Иванович Калинин теперь знает, что есть такой Четушкин?

— Знает, Ванька.

— Ты смотри-ка ты… А стрелка не наградили?

— Красной Звездой. Читай на другой страничке. Теперь ты командир орденоносного экипажа.

— Ночи вот короткие стали. Рейс еле-еле успеваешь.

— Просись за Северный полярный круг. Там они по полгода.

Солнце садилось — бомбардировщики поднимались, солнце поднималось — бомбардировщики садились. Изо дня в день, изо дня в день. Перебазировки да ночные грозы ломали ненадолго ритмику привычной жизни.

Четушкин прилетел домой злой: пришлось разгрузиться на запасную цель. К основной не мог пробиться. Да еще дыру в консоли привез. Сверкай теперь заплаткой.

— Разрешите получить замечание по работе матчасти, товарищ лейтенант, — поднес красиво выгнутую ладонь к пилотке Шипулин.

— Матчасть работала, летчик эрундил. Крыло вон просверлили.

— Замажу, и не заметишь. Расстроился ни о чем. Тебе казенное письмо, Ваня, из райисполкома твоего. Поздравление с наградой. — Шипулин, чтобы не смущать командира, ушел под центроплан, радист со стрелком тоже не задержались около. Гошка, и тот, видя, как мнется Иван Прохорович, не насмеливаясь распечатать конверт, увлекся настройкой электродрели. И никто не заметил двух слезинок на русых ресницах.

— Гоша, можно тебя?

— Слушаю, Иван Прохорович.

— Ты, бутылку я тебе привозил, не опростал?

— Давно. Выпить помануло? Есть. Шасси-ликер. Это мы так антиобледенитель зовем. Хар-рошая штука.

— Дай. Похоронную из дому получил. Матушка не дождалась.

У Гошки защекотило веки.

— Пойшли в каптерку.

Каптерка низенькая и узкая, что барсучья нора. Четушкин опустился на крышку инструментального ящика и, подперев рукой подбородок, молча ждал, когда моторист выудит из рукава старенького полукомбинезонишка бутылку.

— Вот, для зажигалки оставил. За водичкой сбегать или так?

— Так.

— Только потом из себя сразу выдохни. Захватит.

— Закусить не найдется?

— Корочка вот есть.

Гошка опрокинул над алюминиевой кружкой поллитровку, подержал, пока из нее не перестало капать.

— Не нюхай, залпом. И выдохни.

Рот опалило, будто в нем этот шасси-ликер загорелся. Четушкин пхнул Гошке кружку. На зубах хрустнул сухарь. В каптерку вошли. Оба обернулись и оцепенели: замполит дивизии посматривал то на кружку, то на бутылку, то на Четушкина.

— Выйдите, сержант. Гошка выпорхнул на улицу.

— Вы почему пьете, лейтенант? Да еще при подчиненных.

— Никак нет, товарищ полковник.

— А это?

— А-а, это… Это спирт был, не водка. Лекарство. Капитан Скородумов, он, оказывается, до армии сапожничал. Ну и к весне сапоги сшил мне в подарок. Маловатые. Кой-как с бумажным носочком. Ревматизм, вроде бы. Врачи и рекомендовали втирание.

— Втирание?

— Да-а. Но я, товарищ полковник, немножко по-своему решил лечиться. Я спирт, значит, внутрь, а бутылкой по суставам.

— Вы хотя бы встали, когда с вами старший по званию говорит.

— Кажется, уже не смогу. Суставы…

— И сколько суставов болит?

— Штук пять.

— За каждый сутки гауптвахты.

— Слушаюсь.

— Отсидите, придете ко мне.

— Слушаюсь.

Полковник сердито повернулся и вышел. Немного погодя, в каптерку вбежал Шипулин темнее тучи, за Шипулиным — Гошка.

— Ну? Что?

— Пять ареста.

— Неужели не учел, что с горя человек.

— Да я как-то не посмел сказать. Вообще-то сейчас редко у кого не горе. Вы мне самолет чините! Сбежались. Я усну часок, потом уж пойду.

Первые сутки показались длинными. Четушкин и насиделся, и настоялся, и належался. Наутро после затишья снова заработали моторы на аэродроме, обрадовав арестованного. Он считал взлеты и ждал, что его, зачем не видишь, выпустят вести самолет на новую площадку. Но после девятого старта все стихло.

— На аэродром подскока чья-то эскадрилька потянулась. На Германию пойдут. Счастливчики. — Иван прошелся туда сюда по камере, побарабанил в дверь. К окошечку подошли. — Вася, ты?

— Не время еще. Вдруг поверяющий.

— Ага. Прогуляться захотел?

Четушкин вздохнул.

За тридцать минут прогулки Иван Прохорович и погреться как следует на солнышке не успел. И снова один в полуподвале кирпичного двухэтажного дома.

— Как же это годами в тюрьмах сидят? С ума сдуреть можно.

— Товарищ лейтенант, обед возьмите, — караульный с карабином за спиной поставил на малюсенький столик котелки. — Ваши ребята постара…

— Обожди, — Четушкин затаился. — Обратно летят. Гул рос.

— Раз. Два. Четыре. Восемь. Только восемь? Кто ж не вернулся?

— Не знаю, товарищ лейтенант.

— Узнай!

— Мне заступать сейчас.

— Спроси у начальника караула.

— Посты обходит.

— Посты обходит, — передразнил Четушкин. — Обойдет когда-нибудь.

— А мне с вами и разговаривать не положено, — обиделся солдат и щелкнул снаружи засовом.

Иван выпил компот, отщипнул верхней корочки хлеба, пожевал, пожевал и сдвинул все в кучу.

Начальник караула, штурман из второй эскадрильи, с которым он тоже летал однажды на задание, вошел к Четушкину угрюмый. Иван вскочил с топчана.

— Кто?

— Скородумов.

— Не может быть.

— Снаряд не спрашивает, чей ты друг.

— Чего ж они поперлись днем?

— Переправу ночью не найдешь. А по ней, разведка доносит, подкрепление Гитлер должен пустить.

— Мост, говоришь? Через речку? Под Киевом? Разреши позвонить?

— Куда?

— Комиссару. Разреши. А? Вася.

— Звони, черт с тобой.

Иван шмыгнул мимо часового в кабинета к начальника караула, крутнул индуктор.

— Коммутатор? Дайте второй. Второй? Лейтенант Четушкин беспокоит. Четушкин! С бухвахты. Выпустите меня. Да нет, на мост. Ну какой там разбомбить надо. А? Я? Попробую. Вася, трубку.

— Начальник караула слу… Освободить? Слушаю. Ясно. Иди, Ваня.

— Пока, Вася. Бог даст, не увидимся, а бога нет.

— Чего надумал, сказал бы.

— Сам толком не знаю. Пока.

На стоянку лейтенант Четушкин прибыл в сопровождении большущей свиты. Свои и скородумовские механики, бомбовооруженцы, штурманы и летчики звена. Витька тащил командировы унты, стрелок меховой костюм. Иван вполголоса убеждал командира полка, размахивал руками, нагибался, подбирал планшет, свисающий ниже колен, тыкал в маршрут пальцем, спотыкался, оглядывался на неровность, ругнув ее, замолкал и слушал, что ответит подполковник.

— Еще как и получится-то, Михаил Александрович.

— Четушкин. Уточняешь боевое задание, а разговариваешь, как с кумом.

— Виноват, забылся. Никто же не слышал. Вы на разбор вылета? Не беспокойтесь, я тут сам распоряжусь, — Четушкин откозырял командиру полка, проводил его минутным молчанием и под левый мотор. — Гоша, открой-ка нижний полукапот.

Моторист ослабил отверткой зажимы. Лейтенант прищурил поочередно глаза, прибросил четвертью расстояние между выхлопными трубами.

— Поместится. Беги на склад к химикам, получи дымовую шашку. Знаешь, как в кавалерии: шашки к бою! Понял? Газуй. Володя? Кэль сюда. Баки заправишь наполовину, подвесишь одну пятисотку. Кто из вас пиротехник? — Четушкин торопился. И никто не спрашивал, куда торопился. Так знали: на смерть, считай.

— Пиротехник!

— Здесь.

— Поживее откликаться надо. Протянете пиропроводку под левый мотор. Вовка! Бомбу пусть на левую кассету вешают. Не на левую, а на правую! Заболтался, блин. Старшина Петров! Отставить! Стрелок!

— Слушаю, товарищ лейтенант!

— У тебя каллиграфия хорошая, из писарей, кажется, перешел к нам. Хватай белую эмаль и вот здесь вот: «За капитана Скородумова!» И чтобы с восклицательным знаком. Вы с Витькой не полетите.

— Почему?

— По кочану. Выполняй приказание.

На операцию стратегического значения в масштабах фронта Четушкин вызвался один. И ему разрешили. Мост должен быть во что бы то ни стало взорван.

Забрался Иван Прохорович в поднебесье, покружился над немецкими тылами, сжег половину бензина, развернулся обратно и с плавной потерей высоты ковыляет на малом газу. Перед мостиком выключил левый, задымил под ним шашку. Правый мотор ревмя ревет, на высотомере триста метров. А зениток по берегам, что оглобель в чумацком становище. Немчура хоть бы из автомата пальнула. Провожают ухмылочками падающий русский бомбардировщик. Над рекой включил Иван Прохорович второй мотор, довернул чуточку и ухнул. Самолет аж взрывной волной качнуло. Ах, ах, фаер, фаер — нет моста.

Сел Летучий Мышонок подозрительно. Не на три точки с почерком, а с козлиными подскоками. О таких посадках говорят: ударил аэропланом по земле. Укатилась шестая в конец полосы, стоит, тарахтит. Рулить на стоянку нужно, не рулит. Значит, что-то с пилотом.

Сорвалась со старта дежурная скорая помощь, за санитарной пожарная машина, машина командира дивизии, «виллис» замполита. У кого машин нет, так бегут.

Врач дюралевую стремянку к плоскости, и только полы халата трепыхнулись. Отодвинул черепаху, подержался за пульс и спрыгнул. Снял чепчик с крестиком, лицо вытирает, а руки трясутся и нижняя губа дергается. Врач молоденький, живой смерти еще не видел. Кто-то начал уже фуражку снимать.

— Докладывайте, — не вытерпел Орехов.

Младший лейтенант медицинской службы кинул чепчик на голову и с запинками:

— Глубокий обморок, по тому что… ввиду общего перенапряжения организма. Устал он, товарищ генерал-майор.

Четушкин очнулся, увидел генерала и заторопился из самолета. Все еще бледный, маленький ростиком, он, как получивший пятерку ученик к отцу, подошел к командиру дивизии ближе предусмотренного уставом.

— Задание выполнено, — и улыбнулся.

— Где же ваш парашют?

— А не понадобился бы.

Генерал опустил голову перед большим сердцем маленького летчика.

— Есть кто-нибудь из пилотов? Отрулите самолет на место. А вы, лейтенант, поедете со мной.

Полковник тоже сел рядом с Четушкиным. Отъехав немного, Василий Дмитриевич обернулся назад.

— Отправим вас в отпуск на месяц.

— Мне не к кому ехать.

— В дом отдыха ВВС. Посмотри, на кого ты похож. Глаза хоть шилом доставай.

— Воевать надо, не по курортам раскатываться.

— Что лучше: или ты не сегодня-завтра уронишь самолет, или через месяц…

— Так у меня же еще трое суток отсидки.

— Взыскание я снимаю, — полковник помолчал. — Но смотри, что ты натворил с этой дурацкой выпивкой. Ходил по гарнизону потом, на кого-то даже драться лез.

— Убей, не помню.

— Видишь. Сейчас бы вот можно было нам с Василием Дмитриевичем к Герою тебя представить. И заявление в партию подал.

— Лучше в партию примите.

Остаток дороги молчали все трое. У экипажной «виллис», вильнув задком, встал. Четушкин открыл дверцу. Полковник тронул его за плечо.

— Первая рекомендация моя.

Иван Прохорович растерялся и так и ничего не сказал на это. Даже откозырять позабыл.

10

Через полмесяца Четушкин явился как огурчик из дома отдыха. Доложил новому комэске о прибытии.

— Тебя же на месяц отправляли.

— Так точно.

— Удрал?

— Выгнали.

— За что?

— Тут, должно быть, написано, — и подает пакет под сургучами.

— Командиру соединения. Эскадрилья же не соединение. Иди к Орехову.

Василий Дмитриевич, выслушав доклад лейтенанта, только головой покачал.

— Признаться, позже я тебя и не ждал. — Генерал достал сопроводительную, быстро прочел ее. — Выгнали? За нарушение санаторного режима.

— Я хотел сбежать, товарищ генерал-майор, а мне сказали, что так хуже. Нарушить, сказали, лучше.

— Что же ты натворил? Здесь не описывается сам факт, а просят наложить взыскание.

— Да стыдно и рассказывать, Василий Дмитриевич.

— Да уж расскажи.

— Вообще-то у меня нечаянно, а хорошо получилось. Гощу неделю. Ага. Приезжает туз. Узенькие погоны, на погонах два просвета вдоль и столько же звезд. Узнавать, узнавать, кто — начальник продсклада где-то аж из-под Атбасара. Операцию аппендицита, видите ли, перенес. Ага. И покашливает. Кашлянет — и за брюхо. Больно, дескать. Я сочувствующее лицо — и к нему. А у меня, говорю, средство от кашля верное есть. Выручи, лейтенант. Достал у медсестры пузырек, приношу. Вот, говорю, примите весь до дна. Выглотнул мой интендант лекарство, поморщился, поводил по губам языком. Так это ж касторовое масло, кричит. Причем тут кашель? А раз кашлянете, два, потом терпеть будете. Выгнали. Нажаловался.

Василий Дмитриевич хохотал много и от души.

— Ах, Четушкин, Четушкин. Повеселил. А отписать, что ты наказан, придется. Как нельзя, кстати. Перевожу тебя в истребительный полк.

— Това-арищ генерал-майор… Куда? Я из дивизии никуда.

— Во-первых, советоваться с вами я все равно не буду, во-вторых, полк сопровождения придан дивизии, и вы, по существу, остаетесь при соединении. Ваня, нужны летчики-истребители.

— Если бы еще Скородумова…

— Где его возьмешь?

В полк сопровождения Иван Прохорович Четушкин приехал при двух орденах Красного Знамени, медали «За Отвагу» и значке «Отличный штурман». И при чемоданчике, с какими ходят футболисты на тренировки.

Полк — не полк, а самолетов двадцать, приютился возле маленькой светлой и невесть какими мольбами уцелевшей станции. Четушкин шел по ее улочке, дивился на белые хаты, отвечал на приветствия встречных военных, приветствовал старших. И младшие и старшие останавливались потом, смотрели вслед подозрительно, подумывая, а не задержать ли этого орденоносца и не спросить ли документы. Но не останавливали и не спрашивали. Уж очень русским он был, низенький лейтенант с крылышками на погонах.

— А вы почему нарушаете устав? — остановил Четушкин проходящего мимо кавказца в альпачной паре — подарке Ее Величества Елизаветы Второй, королевы Великобритании.

— Ни замэтил, тарш лэйтенант.

— Звание, фамилия и должность положено называть, когда обращается незнакомый офицер.

— Маёр Згоев, Герой Советского Союза, командир полка.

— Вас мне и надо. Лейтенант Четушкин прибыл для прохождения дальнейшей службы.

— На истребителях летал?

— Никак нет!

— Не забаишьса?

— Глаза боятся, руки делают, товарищ майор.

Згоев вполсилы хлопнул Ивана Прохоровича по плечу:

— Будэшь моей парой.

О Четушкине, оказывается, уже кое-что знали в истребительном полку. Слухом земля полнится. Знали, что он один разнес переправу, что на его счету уже два сбитых самолета. Не удивительно. От знакомого к знакомому. Но, когда его в первый же вечер попросили рассказать, как он товарища от кашля лечил, Иван растерялся. Ненадолго, а растерялся.

Ведению воздушного боя лейтенант учился на деревянных макетиках в четырех стенах кабинета тактики. Згоев показывал, что должен уметь ведомый, чего ни в коем разе не позволять. Начнет медленно, с объяснениями, забудется, войдет в азарт, и тогда игрушечные самолетики только мелькают. Опомнится, блеснет крупными белыми:

— Павтарышь?

— Руками промашу, а что к чему…

— Шота Руставели с любого слова продолжал своего «Витязя». Пачему? Прачувствовал. Завтра объяснишь, что к чему. — И уйдет.

А Четушкин останется один на один с десятком предположений и потеет до того, что Вовка Шипулин с Гошкой и Витька Петров вспомнятся. И Леня Скородумов. И такая скука нападет, хоть на луну вой. Но утром все-таки Четушкин рассказывал усатому майору, почему надо держаться сзади и ниже.

— Галава, — хвалит командир полка. — Нравится?

— Нет. Гоняйся, как за мухой. То ли дело: ухнешь тонны две с половиной, и Митькой звали.

Антипатия к истребительной авиации прошла после первого же вылета на перехват.

— Пятый, я первый. Старт! — услышал Иван, едва успев запустить мотор.

— Понял! — и выключив радиостанцию: — Это по мне.

Восемьдесят восьмые «юнкерсы» надвигались двумя ярусами — треугольник над треугольником. Тупорылые, полные смертей. Истребители наскакивали сзади, с боков, снизу и отступались, встречаемые перекрестными трассами пуль. Згоев кружился над всей этой сумятицей и не выключал передатчика.

— Дэсятый, дэсятый, вниз! Та-ак. Двацатка, куда? Хвоста пощупай, хвоста! А! Отвали, срэжут. Та-ак. Пятый, где ты? Забавь переднего. Немножечко отвлеки.

Четушкин круто поставил самолет на крыло, зашел вперед, развернулся и понесся на головного.

— Ваня, виляй!

Но Четушкин и сам понимал, что надо менять курс: на выпуклом плексигласовом лбу «юнкерса» забегали зайчики. И вдруг исчезли. Бомбардировщик клюнул носом и задымил. За ним загорелся правофланговый. Треугольники нарушились.

— Рэбята, нэ зэвай!

А на земле уже вздыбливались недовезенные взрывы от сбрасываемых куда попало бомб.

Майор сел первым и — бегом на командный пункт. Воздушный бой он считал тогда законченным, когда коснется колесами посадочной полосы последняя машина. Да не такое уж и пустяковое это дело — приземлить полк. Бывалые пилоты теряют от возбуждения глазомер, а у него половина состава новички. Четушкин, которому до смерти не терпится услышать о своем первом бое, толчется около и никак не выберет момент, чтобы спросить.

— Четвертый, твоя очередь. Круче руля. Еще круче. Та-ак. Нэ бойся, кувэтов нэт. Та-ак, хараша. Планируй. Ах, галава. Двацатка, газ убирай. — Двадцатый миновал посадочный знак, а истребитель метрах в пяти от земли. — Совсэм сбрось. Ну-ну-ну.

Самолет плюхается и подскакивает высоко-высоко.

— Казел, эще казел. Казленки, казленки. А ты мандражал. Сойди в сторонку. Та-ак. Завтра сдашь теорию посадки.

Со старта шли вместе. Иван поглядывал на грузного командира полка и удивлялся, как его такого тяжелого и самолет поднимает. И, должно быть, не мало аудиторий прошел он, чтобы так чувствовать за другого.

— Товарищ майор, можно спросить?

— Можно.

— У вас какое образование?

— Пишут сем.

11

Згоев души не чаял в ведомом за хладнокровие и сообразительность, и с третьего боя не оглядывался назад. Четушкин умел прикрыть. И когда Орехов, закончив официальную часть разговора по радио, спросил майора, как там воюет мой бомбовоз, командир полка языком прищелкнул:

— Ты знаишь, кого прислал? Ты лист брони прислал!

А Ивану уже наскучило быть листом, хоть и брони. Он не мог переносить, что стервятники валятся не от его пуль. Парочку, правда, зацепил между делом, да что это: два. У майора вон два десятка. Четушкин намекать не умел, а прямо сказать мешкал — догадаются может. Добавилась звездочка на левом борту его пятачка, блеснул новой эмалью третий «Красного Знамени» на неширокой Ивановой груди, а он все ведомый. Ждал, ждал и не вынес.

— Товарищ майор, разрешите обратиться?

— Пожалста, — поиграл усиками Згоев.

— Поставьте ведущим.

— Рана.

— Какая рана, а то и кобёл не залижет. В общем, или давайте мне ведомого, или с вами давайте меняться, или я пишу рапорт о переводе меня в другую часть. Ну что это за война — три аэропланишка за три месяца? Люди вон после меня в полк прибыли — пары водят, а…

— Абажды, абажды, — закрутил шестиугольной головой Згоев. — Тры-тры-тры. Язык на боевой взвод нэ становится, шэптало викрошилось? Матчасть добавят — пасажу тебя ведущим. Если пополнение пришлют.

— У вас, как у того казаха, получается: мука был бы лепешка пек бы — масла нет.

— Ха-ха! Вэрна. Памэшкай. А то одного такого горячего сейчас искать полечу. На «раму» сверху папер.

— Может, я поищу? — смягчился Четушкин.

— Искать — в сопки, а в сопках осенью воздушная яма на яме.

Майор и скромненький По-2 возвратились усталыми. Згоев со вздувшимися жилками на висках, самолетик с погнутой рукояткой управления. Человек выводил машину из беспорядочного падения в сильно разреженной среде.

— Как же это вы смогли, товарищ майор? — не поверил механик По-2. — Тут силу надо.

— Жит захочешь — рэльс пагнешь.

Нет, Четушкину бы не погнуть.

* * *

Воевать становилось веселее: освобождался город за городом, район за районом. Да и легче, конечно. Не сравнишь же с сорок первым годом. Фашизм задыхался, наглел, изворачивался, хитрил. И слабел.

— Иван Прохорович, крестного встречать пойдешь? — поправляя Золотую Звезду на груди, поинтересовался Згоев.

— Василия Дмитриевича? А как же!

Командир дивизии появился над полковым аэродромом в сопровождении эскорта четверки истребителей. Красивый двухкилевой бомбардировщик, сделав горку, разлиновал посеребренное инеем поле. Следом по два спустились истребители.

Дежурный стартерист подставил к крылу легкий трапик и лихо вытянулся перед спускающимся по нему генерал-майором. Не дожидаясь команды, замерли командиры эскадрилий. Згоев, косолапя, завышагивал с приложенной к козырьку фуражки ладонью.

Орехов выслушал доклад, но вместо того, чтобы поздороваться и дать «вольно», принялся рассматривать небо.

— Фриц где-то жужжит.

— А вон он, товарищ генерал-майор, — Четушкин так старательно вытягивал руку, словно хотел достать пальцем до черного, не больше вороны, силуэта.

— Распаренный «мессер» блудит.

— А вдруг наш.

— Сейчас увидим.

Динамик стартовой рации щелкнул и, помедлив, заговорил на довольно сносном русском языке:

— Заря, я Фрэд Курц, свободный охотник. Вызываю любого советского аса на честный поединок. Повторяю: я свободный охотник. Вызываю на поединок. Как поняли? Прием.

— Это вот вы запрашивали посадку, товарищ генерал-майор, он и подстроился. Что отве…

— Заря, Заря, я Фрэд Курц. Вызываю любого русского аса на честный поединок. Почему молчите? Или у вас нет кому? Прием.

— Ответьте: согласны, — распорядился Орехов.

— Курц, я Заря. Вызов принимаем.

— Понял. Жду. Повторяю: один на один, без наведения с земли. Ну, да русским честности не занимать. Прием.

— Ишь, гад, на что давит, — Згоев сплюнул. — Разрешите мне?

— Почему вам? — выступил из-за майора Четушкин. — Я сколько в ведущие прошусь? Вот и проверите.

— Давай, Ванюшка. — Василий Дмитриевич подмигнул земляку и улыбнулся. И было заметно, что улыбнулся он через силу.

Четушкин взлетел строго по правилам. Взлеты со стоянки он не считал за нарушения. На то и истребитель, чтобы в миг подниматься. Он не засветил свечу, не крутнул бочку. Берег мотор. Над аэродромом циркулировал враг. Или он тебя, или ты его.

— Заря, я пятый. Вступаю.

— Пятый, я Курц. Понял.

— Курц, ты ж не Заря. Понял?

Немец не ответил. «Ме-109» заходил в лобовую атаку.

«На понт берет», — подумал Иван Прохорович и еле-еле давнул правую педаль. «Мессершмитт» мелькнул слева и потерялся. Четушкин поискал его по сторонам, но не увидел. Неужели сзади? Оглянулся — так и есть. Фашист тащился за хвостом. Иван поежился от неприятного ощущения промашки.

— Как же я его допустил, змея? Полоротый. — На земле включили и тут же выключили рацию. Трудно что-либо подсказать в подобных ситуациях; напарника нет, помочь некому. Сам извивайся. Четушкин и в штопор сваливался, и на крыло падал, и насиловал мотор на вертикали — как привязанный. И подтягивается все ближе после каждой фигуры.

— В веду-ущие прошусь. Напросился на свою шею, — Четушкин выругался, а оглядываться не стал. Принципиально.

Немецкий летчик посмеивался. Немецкий летчик накрыл пальцем кнопку носовой пушки. Сейчас он подойдет вплотную и расстригет русского вдоль длинной очередью.

И расстриг бы, если бы Иван не вспомнил про обратную петлю.

— Яшенька, выручай, — Четушкин уперся лопатками в спинку сидения и вытянул до отказа руки. «ЯК», словно живой, послушно нырнул. Земля сорвалась с орбиты и полетела на истребитель. Медленнее, медленнее. Совсем остановилась. Потом снова начала удаляться. И вот он черный бок с двумя рядами желтых свастик. И строчка пробоин наискось на капоте мотора. И белый квадрат парашюта.

А Ивана даже не вспомнили поздравить с победой по радио. Да он и сам только понял это, когда выключил мотор на стоянке. Он даже не сразу отыскал в окруживших его механиках своего, пока тот не прокричал примелькавшегося:

— Разрешите получить замечание о работе матчасти, товарищ лейтенант!

Товарищ лейтенант отвел от пилотки руку товарища сержанта и пожал ее двумя своими.

А с командного пункта прибежал уже дежурный по аэродрому.

— Фриц просит показать ему аса, который его сбил.

— Повожать их еще.

— Пошли, пошли. Генерал велел.

Немец, лет сорока, выше всех ростом, горбоносый, пойманным коршуном вертел головой, отвечая на вопросы окруживших его. Куртка расстегнута донизу. Это чтобы видны были железные кресты.

— Прибыл, товарищ генерал, — Четушкин убрал из-под коленок планшет и покосился на фашиста. Охота же поглядеть, какие они.

— Вот советский летчик, которого вы хотели видеть, — Орехов легким жестом показал на Четушкина.

Курц побледнел:

— Я не последний ас германского райха. Я полковник по званию и прошу уважать чины, пусть и противной армии.

— Да уж это верно, противней армии некуда, — нахмурил брови Иван. — Первый крест небось за Испанию отхватил?

— Господин генерал, я не верю, чтобы меня сбил такой…

Четушкин неожиданно расхохотался:

— Я еще не самый маленький, меньше есть. А вообще-то уберите, Василий Дмитриевич, этого, так называемого, аса с глаз моих.

— Майор Згоев, отправьте в штаб фронта. Ну, лейтенант, иди рисуй шестую звездочку на своем Яшке.

— Неужели слышали? И когда это я передатчик включил? Да, а как насчет ведомого?

— Ведомого я тебе пришлю.

Скородумов просится.

— Ленька? Пришел? И Рокотов?

— Рокотов успел только привет Летучему Мышонку передать. Умер от ран.

— Раньше почему не сказали?

12

Четушкин скучал по Скородумову, считал его погибшим, а узнал, что живой — заскучал еще больше. Даже просыпался, когда кто-нибудь из летчиков выходил ночью на улицу.

А встретил все-таки Ленька его. Скородумов стоял на крыльце дома, расставив ноги, уперев руки в бока и чуточку наклонив к плечу рыжую голову. Все такой же. И глаза в крапинку вот-вот засмеются вслух.

— Ну, я дождусь сегодня тебя или нет?

— Леня!

— Чур, без слез радости и поцелуев.

— Да подь ты, — Иван и вправду крепится. — Пойдем, теперь я покажу свои анналы.

— Скорее уж и намеки. Здорово, что ли.

— Что ли привет. Прошу, — Четушкин распахнул дверь.

Комната чистая и просторная. На окнах шторки.

— Прямо девичья светелка. Может, предложишь раздеться? У-у, а орденов-то на тебе… И все хорошие.

— Какие дают. А сапоги твои я не ношу. Берег.

— Носи, еще сошью. Где ты долго был?

— Награду получал. За аса. Вот где ты долго был?

— Ого-о. Ночи не хватит рассказывать.

— А у меня на Яшке «За капитана Скородумова!» Закрасить?

— Конечно.

Они опять, как тогда в Новгородчине, уснули на одной койке. И опять стали их звать сведенышами.

* * *

Дивизия в полном составе шла над Германией. Днем. В сопровождении истребителей майора Згоева.

— Первый, я пятый. Вижу противника. Угол двести шестьдесят градусов.

— Я первый, слышу. Внимание… Пятый, сэдмой, дэвятый — атака. Двацатый — атака. Та-ак.

— Шестой, шестой. Леня, спокойно. Петух попался. Гонись, гонись. Ну хватит. Леня, руби. А говорил: не сумею. — Четушкин качнул самолет с крыла на крыло. — Дым, как из паровоза.

— Пятый, я первый. Не дай взлетет! Пад сэбя смотри!

Внизу, на маленькой площадке, которую в горячке не сразу и заметили, готовилось подкрепление.

— Шестой, помоги восьмому.

Иван спикировал и, выходя из пике, ударил вдоль хребта рулящий самолет. Из второго клубком выкатился летчик и заметался, не зная, куда бежать. Четушкин развернулся и поджег второго.

Згоев строил полк. Можно было возвращаться.

Четушкин полулежал на плоскости скородумовского истребителя и щурился от снега и солнца. Скородумов сидел на корточках и примерял к фюзеляжу под кабиной пятиугольный трафарет.

— Посмотри, не косо?

— Чу-уточку разверни. О, хорош. Малюй.

— А ты уже намалевал свои? — остановился около друзей майор.

— Какие?

— Какие на земле сжег.

— Это не считается. Подумаешь, медведя в клетке убил. Ты с ним в берлоге справься.

— Чудак. К Герою можно будэт.

— Нечестно, товарищ майор. А на Героя я еще собью.

— Галава. — И ни Четушкин, ни Скородумов не поняли, осуждает или одобряет Згоев. — Мэдвэд в клетке. Галава.

Сбивать больше не довелось Ивану. С простреленным запястьем правой руки после очередного боя Четушкина увезли в полевой госпиталь.

И вернулся Иван Прохорович только восьмого мая.

— Здравия желаю, товарищ подполковник! Поздравляю.

Згоев торопливо надел гимнастерку с начищенными до жара пуговицами, расправил одеяло на кровати.

— Извините, что я к вам прямо на квартиру.

— Харашо, харашо. Кстати ты приехал. Садись. Завтра праздник Победы. Знаешь? Панесешь знамя полка. Как лучший летчик.

— Я больше не летчик. Вообще не военный. Вот, — Четушкин достал из левого кармана гимнастерки бланк и подал подполковнику.

— Лейтенант Четушкин Иван Прохорович к дальнейшей службе в рядах Советской Армии непригоден. Кто это написал?

— Врачебная комиссия. Попрощаться заехал с полком.

— Ф-фу, камиссия. Панимает твоя камиссия. Еще как летать будэшь.

Иван покачал отрицательно головой и спрятал медицинское заключение в кармашек под пятью орденами Боевого Красного Знамени.

— Савсем не действует? — кивнул на руку Згоев.

— По столбам можно потом, может, лазить, сказали.

— Ничего. Пойдешь ассистентом при знаменосце.

* * *

Война когда уж кончилась, а в части старослужащие рассказывали молодому пополнению о летчике лейтенанте Четушкине, будто он только вчера комиссовался. Рассказывали с любовью и, может быть, кое-что с привиранием, но над этим никто не задумывался, и услышанное запоминалось, как легенда.

Я карабкался домой после суточного дежурства. Ночью, по грязище да еще в горку. Улица только-только рождалась, лампочки на редких столбах в один ряд светили очень экономно и не помогали, а путали. Приглядываешься, приглядываешься, куда бы ногу поставить, вроде, насмотришь островок, шагнешь, а это — жижа.

Осень куражилась: днем изморось, к вечеру крупа или мокрый снег. Грунт — не грунт, раствор, который бери вот прямо из-под ног и делай кирпичи. Да, на такой земле, пожалуй, лишь дома и будут расти.

Чем выше я поднимался, тем нахальнее старалась разуть меня глина. И вот засосало так, что ни взад, ни вперед. Рванулся сильнее и чуть не упал. Пришлось становиться еще и на руки.

— Обновил перчаточки.

Риткин подарок. Поскрипывающие, лоснящиеся, на беличьем меху. Ритка теперь ждет уж. И Витька. Они всегда меня ждут, чтобы вместе отужинать. Тут и расстояния-то от трамвайной остановки десять минут ходьбы, а ползешь чуть не час. Отряхнул с перчаток большую грязь, спрятал их в карман, лезу дальше.

— Помогите, пожалуйста.

На бугорке у столба женщина. Худенькая, в белесом плащишке и целлофановой косынке. В одной руке хозяйственная сумка, другой прижимает к коленкам человека. Человеку года три, не больше. Ему не стоится на сухом. Ему хочется подставить ладошки сразу всем снежинкам, чтобы не дать им упасть в грязь.

— Помогите мне, пожалуйста, посадить сына на закорки, — женщина, наверное, улыбнулась бы, но помешала прядинка, которая выбилась из-под косынки и тут же прильнула ко лбу.

— Вам далеко?

— В конец улицы.

— Нам по дороге. Давайте, я понесу.

— Ой, что вы! Он такой тяжеленный. Все руки оттянул.

— Мне в охотку.

Малыш без лишнего жеманства позволил взять себя, доверчиво прижался к плечу.

— Смотри-ка ты, прилепился, будто к своему.

— У-у, он мужчин любит, ко всякому идет. А вот к женщинам ни в какую.

— Не горюйте. Лет через пятнадцать его симпатии изменятся. Правда, парень? — парень сладко почмокал губенками. Он уже спал. — Укачало.

— Насчет этого хоть горя не знаю. Время подошло — спит, что ни дашь — ест.

Снег перестал, заподувал ветерок, подъем кончился. Идти стало лучше, но не легче: мальчонка набирал в весе шаг от шагу.

— Так вот и таскаетесь с ним в садик да из садика?

— В садике карантин. Он со мной на работе.

— Кем же вы работаете?

— Няней в поликлинике. Слякость — в коридоре играет, хорошая погода — во дворе. Тут как-то в канализационный колодец упал.

— Шутите?

— Не до шуток было, когда сказали.

— И что же?

— Ничего. Один зуб сломал, а так ничего, удачно. Погодите, вы в котором доме живете?

— Уже прошли.

— Ой, извините, совсем заболталась. Большое спасибо, — мамаша потянулась за ребенком.

— Ладно уж, донесу до конца, — и почему-то подумалось, что хорошо вот у Витьки есть бабушка, и ему не пришлось дремать на плече чужого дяди, а Рите пользоваться этими услугами. — Нет, так нельзя. Трудно так. Что же вас хоть отец не встречает?

— У нас нет отцов.

Сказано было негромко, но твердо. Даже гордо. Получилось, что я навязываюсь в провожатые к матери-одиночке. Стало неловко-неловко. Сзади проскрежетал на повороте трамвай, понимающе прищурилась звезда в разрыве облаков.

— Трудно, говорите? — продолжала женщина. — Сейчас — что. Сейчас у меня свой угол. А грязь — штука временная, сезонная. Когда-нибудь и на нашей улице появятся тротуары. Не все вдруг. Сейчас я ожила. А вот Сашка родился — хлебнула мурцовки. С завода, дура, ушла. Стыдно, видите ли, девице было. В общежитии отказали, на частную прошусь — бесполезно. Кому нужна квартирантка с грудным ребенком? На работу нигде не берут. Повертят, повертят паспорт — и все. Как хочешь, так и живи на пятирублевое пособие. Ох, ни денег, ни крыши над головой. Ночевала на вокзале в комнате матери и ребенка. Ну вот, мы и дошли, — женщина остановилась и вздохнула.

Я тоже остановился и вздохнул.

— Может, зайдете, посмотрите, как я живу, — почти шепотом предложила она. — Ненадолго, — ей хотелось досказать, мне дослушать.

— А соседи о вас плохо не подумают?

— Бояться, что о тебе подумают — на свете не жить. Я вот боялась… Ко мне никто не ходит. Вы первый.

— Тогда давайте знакомиться: Александр.

— Э, да мы все тезки. Ну, идемте.

Тенькнула пружинка выключателя, зажглось сорок свечей.

— Эх, и люстра, — глянул я на зеленый кистистый абажур, похожий на замершую медузу.

— С большой нагорает много, а мне приданого не шить. Постель постелить яркого освещения не нужно. Кладите его прямо на одеяло.

Мальчик открыл глаза, что-то проворчал спросонок и опять затих.

— Раздеть бы надо. Что ж он в пальтишке и шапке…

— Потом. Холодно. Вот затоплю печь. Отдыхайте, — Саша пододвинула к столу табурет, присела около сына.

Кровать, табурет, столик, на котором фанерной коробкой трехламповый приемник.

— Продукция первых пятилеток, — трогаю одну ручку, другую.

— Не работает, и выбросить не насмелюсь: все не так пусто, — краснея, призналась хозяйка.

— Да, чисто живешь.

— На живой кости мясо нарастет. Да вы не стойте, садитесь. Теперь у меня свой угол.

— Квартиру по месту работы дали?

— Прямо. Райисполкомовская. Спасибо, добрые люди научили, куда обратиться.

— Сколько квадратов?

— Двенадцать.

— Двенадцать? Я думал больше.

— Куда мне больше. Эту бы обогреть. А вы кем работаете?

— Дежурным электриком. Пока учусь. Вообще-то я вальцовщик.

Над кроватью единственным украшением стен — два портретика. Парень и пухленькая блондинка.

— Вы?

— Была я.

— А этот?

— Сашкин отец.

— Он вас бросил?

— Да как сказать? Мы не зарегистрированы. Просто дружили да вот и надружили. Потом его в армию взяли. Писал, чтобы я к ним жить шла. Свекровь не пустила. Потом у него адрес сменился, у меня его совсем не было. Из армии вернулся, женили на другой. Наговорили, что и ребенок-то не от него, и что таскалась-то с кем попало. Встретились тут как-то случайно — обрадовался. Сашка на него похож. Давай, говорит, сойдемся. А зачем? Матушку он не оставит, сам сказал. Вместе же нам после всего хорошего, что она для меня сделала, не ужиться. Да и та, другая, тоже, может, в матери готовится.

— У вас родные есть?

Саша покачала головой:

— Вся родня моя тут, — кивнула она на сына.

В комнате похолодало.

— Что же вы печь не затопляете?

— Рано. Наружное стекло разбито, выстынет, а ребенку завтра целый день в комнате…

— Еще раз протопите.

— Еще… Я уголь на стройке беру. Рядом здесь. Не уголь — отсевки. Мне бы вот машину топлива купить — и ничего бы больше не нужно пока. Сколько времени? Часы есть?

— Одиннадцатый.

— Пойду. Вы посидите, я скоро.

— Нет, я пойду с вами.

— Да ну. Во всем добром. Запачкаетесь.

— Не запачкаюсь. Подстыло уже.

Здание достраивалось. Крупнопанельное, этажное крепко-накрепко встало оно между бараков, заставив их потесниться. Бараки, казалось, присмирели и только косились темными окнами из-под шиферных крыш, как из-под наморщенных лбов, на великана, увешанного призовыми лентами лозунгов; и трудно было понять, чего больше в этих косых взглядах: страха, неприязни или зависти.

Небо вызвездилось, и на нем не хватало лишь луны. Луну, наверное, снял голенастый кран, и, держа ее в вытянутой ручище, светил работающим людям.

— Вот бы пожить в таком доме, — Саша не то вздохнула, не то зевнула и опустилась перед кучей брошенного тепла, черной, с алмазниками инея.

— Обязательно поживешь, — с запозданием утешаю я. — Снесут и вашу халупу.

Женщина молчит. Может быть, она даже и не слышит меня. Там, в двенадцатиметровой холодной комнате, остался ее ребенок. А вдруг проснулся и плачет. Еще напугается.

Выбираю кусочки покрупнее. Ведро звенит на всю стройку. Люди на крыше оборачиваются, смотрят вниз. Но мы им кажемся маленькими. И мы, и наша возня.

— Нагребайте подряд. Тяга хорошая.

Подряд тоже не получается. Крошка смерзлась, и уже саднит кончики пальцев. Вспомнил о перчатках. Риткин подарок. Ничего, не износятся ведро угля набросать. А Саша уже дожидается.

— Завтра хоть не ходить, — она затягивает потуже концы платка и спешит туда, где освещено. — Растопки чуть не забыла набрать.

Насобирала целое беремя обломков досок, положила их сверху на уголь. Через десяток метров остановилась и опустила тазик на твердеющую землю.

— Не могу. Почки больно. Из-за них, проклятых, и хорошую работу оставила. В столовой. Жалованье не ахти, зато не думаешь, что на зуб взять. Бачки на полста литров. Потаскай-ка.

Без разговоров забираю дрова.

— Запачкаетесь.

— Грязь — не сало. Топор-то хоть водится в твоем хозяйстве?

— Да маломальский.

Топор, ржавый, зазубренный, хлябал на топорище, не рубил, а ломал хрясткие сосновые дощечки. Саша подбирала все до щепочки и носила в комнату.

Затопили печь. Тяга действительно оказалась хорошей. В трубе загудело, запыхало. Запахло живым. Пацанчик, спящий клубочком, словно ежик, повернулся на спину, раскинулся.

— Он у тебя в круглосуточной группе?

— Ой, что вы? Нет. Разве можно одной? Потолок да четыре угла. Сдуришь. Угля бы купить… Расскажите о себе что-нибудь.

А мне надо было уходить. Поднялся с единственной табуретки, застегнул пальто.

— Домой? — негромко, сожалеюще.

— Да. Поздно уже.

— Время выберется, приходите. Вы с семьей живете?

— Да.

— Все равно приходите. Просто так. Поговорить. Я всегда с двух до девяти в поликлинике. Если света не будет — ничего. Когда Сашка спит, я тушу лампочку. Ломятся всякие. Стекло разбили. Думают, уж коли мать-одиночка, так и… Постучите в окно. Восьмое от краю. Ну, барак наш приметный. Кирпичный. Я провожу вас.

— Не обязательно.

— Нет, обязательно, — она набросила на плечи выцветший плащ.

Мы вышли на улицу.

— Ночь-то… Посмотрите, ночь-то какая! Ясная и темная. Как моя жизнь. Наверно, холода начнутся. Повременили бы, пока углем запасусь. А небо — прелесть. Черное море в безветрие. Я ведь оттуда родом. И звезды-фосфоритки в его воде.

— Да, похоже.

— А вы были на Черном море?

— Собираемся. Вот институт закончу, денег накоплю…

— Я тоже мечтаю вернуться на юг. Люблю тепло.

— Да, мне пора.

— Вас ждут, конечно. До свиданья. Приходите в гости. Не забыли? Восьмое окно от краю.