За что купил — за то и продаю, а если и совру где, так не со зла, а по незнанию обстоятельств, так что не любо — не слушай, но и врать не мешай.

Так было: жила-была Татьяна Константиновна, и была у нее дочь Аня. Фамилия их была Абрамовы.

Мама главбухом работала, а дочка только-только институт закончила, Нижнемогильский государственный, который педагогический. Получила там специальность художник-педагог и полгода уже учителем в школе оттарабанила.

И вот раз, в канун новогодья, числа двадцать пятого декабря, сидит мама Татьяна Константиновна дома, работает, дебет-кредит, баланс-декаданс… словом, подбивает бабки под конец двухтысячного, а дочка сидит — телек смотрит в другой комнате. И вечер, одиннадцатый час вроде как уже.

Анна вся из себя такая расслабленная, распаренная — ванну принимала со всякими травами и полезными минералами, голову помыла настоем крапивы, и волосы у нее в огромном полотенце на голове Останкинскую башню изображают. Аня в кресло с ногами забралась, и не просто так, а вместе с прелестными полными ножками забившись под мохеровый халатик, который в обычном своем состоянии едва-едва Аннушке до середины бедра достает. Торчат из халатика розовые пяточки и филейные части, смотрит Анюта какой-то триллер, хорошо Ане: сегодня пятница, завтра не на работу…

Вдруг — звонок в дверь. Через пару секунд — опять. Аня затуманенным взором посмотрела на настенные часы — и ужаснулась. Заглянула в телепрограмму — и ужаснулась еще больше. Выскочила в прихожую, порылась в кармане своей черной кроличьей шубы, висевшей на вешалке, извлекла оттуда какую-то смятую бумажку, разгладила, внимательно ее перечитала — и только тогда ужаснулась окончательно.

А звонок-то не унимается, видимо, тот, кто звонит, по жизни упертый субъект.

Анна вбежала к маме в комнату в превеликом волнении, однако мама, сидевшая к двери спиной и чрезвычайно поглощенная своей работой, волнительного состояния дочери не ощутила и бросила через плечо:

— Аннушка, открой, пожалуйста, это Душейко, видимо, кассеты принесла, надрывается сейчас.

Дочь на мамину просьбу не отреагировала решительно никоим образом. Она подошла к маме поближе, и ласково так, с любовью дочерней в голосе, повела свой разговор издалека.

— Мамочка, ты только не волнуйся…

А в прихожей по-прежнему es leutet[1].

Мамочка, погруженная в свои дела, по-прежнему безмятежно отвечала дочери:

— А я и не волнуюсь. Аня, будь добра…

— Я… — Аня собралась с духом. — Мама, я… В общем, я вышла замуж.

— Ну, вышла и вышла, давно пора… — пробормотала Татьяна Константиновна, переписывая что-то с калькулятора в блокнот, и сломала ручку пополам.

Дочка зажмурилась.

Мама медленно развернулась на своем вертящемся — звонок — «компьютерном» кресле к Ане, задумчиво помассировала свои совсем еще не поседевшие виски и спросила-, уже собравшись с мыслями:

— Так куда ты, говоришь, вышла?

Сцена была достойна того триллера, который только что смотрела Аня.

— Замуж, — растерянно пролепетала она, и реклама пива «Толстяк», звучавшая в телевизоре, — звонок — резюмировала ситуацию: «Мужики-то не знают…»

Теперь ужаснулась уже вся семья Абрамовых.

Звонок.

— Как это понимать? — вопрос Татьяны Константиновны относился не к звонку, а к замужеству.

— Мамочка, ты только не волнуйся.

— Анечка, девочка моя, я совсем не волнуюсь, — успокоила любящую дочь Татьяна Константиновна.

(«Меня просто мандраж колотит», — продолжила Татьяна Константиновна, но не вслух, а так, для отчета самой себе.)

— И кто же твой муж?

Звонок.

— Вот, — невпопад ответила Анюта и кивнула на дверь.

Мама посмотрела на входную дверь, и в ней что-то зашевелилось. Возможно, это была прическа.

— Это он? — паника.

Звонок.

Паника.

Звонок.

Па…

Зво…

ни…

нок.

ка.

— У нас же срач в квартире, — бедная мама металась по квартире как электровеник, не зная, куда и спрятаться.

К слову, квартира Абрамовых была заботливо вылизана хозяйкой до зеркального блеска паркетных полов, однако сама Татьяна Константиновна так не считала. Она ужасно тяготилась теми двумя пылинками, что развалились под полкой для обуви, неровной складкой на — звонок — шторе, и (о, ужас) мусорным ведерком в туалете, которое уже на четверть было заполнено.

Вновь прозвенел звонок. Он вывел маму из состояния паники, она взяла себя в руки и прекратила метания, вошла в большую комнату, села на диван, как заправская леди, и сказала не без восторга:

— Уже пять минут трезвонит. Упорный у тебя жених.

— Муж, — потупясь, поправила Анна.

— Ну да, ну да, муж, — как китайский болванчик, закивала мама. — Как зовут-то героя твоего? И когда произошло столь знаменательное для нашей семьи событие?

Аня торопливо стала излагать:

— Геной его зовут. Гена Топтыгин, он на курс младше меня учился, но он старше меня, после армии. Мам, он хороший, красивый…

— Когда? — Звонок. — Вот зараза. Когда?

Звонок.

— Полтора года назад, — сдалась Аня.

— ????? — воскликнула теща со стажем аж в полтора года. — ?????

Звонокзвонокзвонокзвонокзвонокзвонокзвонок.

— Мама, — разрыдалась дочь. — Он там стоит уже долго, мама.

— О, господи, — вздохнула Татьяна Константиновна. — Иди, открывай.

И Анюта, вся в слезах и в растрепанных чувствах, побежала открывать дверь.

Щелкнул замок, дверь распахнулась, и тут же с воплем: «О, я только-только собирался вам позвонить, а вы уже открываете», в квартиру влетел действительно красивый, высокий, смуглый брюнет с напомаженными волосами и высоким, чуть-чуть с хрипотцой, но без фальцета голосом. Несмотря на сорокаградусный мороз, одет он был лишь в ослепительно белый шелковый костюм, под которым зияла глухая черная сорочка с узким, похожим более на шнурок или удавку, золотым галстуком. Обут был Гена в черные лакированные туфли, которые, как чувствовал бухгалтер в Татьяне Константиновне, стоили не одну сотню даже не рублей, а по меньшей мере марок.

Двадцать лет назад Татьяна Константиновна была по профсоюзной путевке в Германской тогда еще Демократической Республике и заходила там в магазины, и видела подобную обувь. Ее не смог купить даже особист, прикрепленный к их бухгалтерской компании.

Да, туфли у Гены были самой обалденной частью его гардероба, вычурного и нелепого в условиях суровой уральской зимы.

— Здравствуйте, мадам, — воскликнул зять и неуловимым движением проскользнул от двери к дивану, в центре которого, как заправская, повторяю, леди, сидела мама Татьяна Константиновна. Он жадно припал тонкими теплыми губами к руке обомлевшей от такого напора тещи, и после этого сладострастного и целомудренного в то же время поцелуя выпалил: — Я безмерно счастлив и польщен личным знакомством с вами, о несравненная… — он вопросительно уставился на Татьяну Константиновну.

— Татьяна Константиновна, — выдавила та, и зять облегченно закивал головой.

— Ну конечно же, Татьяна Константиновна. Пожалуй, сразу перейдем к нашим делам? — утвердительным тоном решил этот апогей страсти (а именно так про себя назвала зятя младая, всего-то сорока одного годочка, теща), после чего столь же стремительно оказался опять у дверей в гостиную и достал буквально из небытия небольшой потертый кожаный саквояжик цвета беж.

Тут как раз подоспела Анна.

— Ну, Нюришна, — в голосе мамы мешались восторг и ужас, ибо выбор дочери потряс ее до глубины души, — ну и темперамент у твоего супруга.

(«Я аж в подмышках вспотела», — заметила Татьяна Константиновна, но не вслух, а так, для отчета самой себе.)

— Мама, — дрожащим и испуганным голосом пролепетала Аннушка, тыча пальцем в пришельца, — это не Гена. Это… это псих какой-то.

Тут незваный гость в ослепительно белом шелковом костюме и оскорбительно дорогих лакированных туфлях не на шутку обиделся.

— Сударыня, — понизив голос до проникновенного баритона, по-итальянски быстро проговаривая слова и бешено жестикулируя, обратился к Татьяне Константиновне, как бы даже не замечая Нюриного присутствия, несбывшийся муж и зять. — Я вполне допускаю, что манера моего поведения может показаться вам несколько наигранной и крайне навязчивой, но это ничто иное, как издержки моей сложной и опасной профессии, ибо я, как вы, наверное, успели заметить, являюсь коммивояжером, причем самой высшей квалификации, у меня даже документ есть. — Коммивояжер высокой квалификации сунул руку во внутренний карман пиджака и на секунду показал уголок огромного сертификата, подтверждающего эту квалификацию. — Но — и тут я говорю совершенно серьезно и честно — при всей моей импозантной внешности и вычурной речи я не страдаю и не болею ни одним из известных современной медицине психических заболеваний и расстройствами нервной системы тоже. Поэтому прошу не отвлекать меня досужими домыслами, ибо я при исполнении. — Голос его потерял нарочитую строгость и вновь обрел то непосредственное обаяние и тембр, что с самого начала так ошарашили и, что греха таить, приятно удивили маму. Он преданно взглянул в глаза Татьяне Константиновне и продолжил: — Мадам, у вас располагающая внешность потенциальной убийцы. Наша фирма в моем лице имеет предложить вам… — коммивояжер элегантно, не без опереточной манерности, щелкнул замочками саквояжа, — …предложить вам имеет… — помимо замочков обычных на саквояже оказался еще и электронный замок, и теперь пальцы гостя, тонкие и сильные, бегали по сенсорной панели этого замка. Раздался писк — и саквояж распахнулся, — …ряд последних разработок наших лабораторий.

Из недр саквояжа с необычайной, нечеловеческой быстротой пришелец стал извлекать и раскладывать по всей комнате на заведомо незнамо откуда появившиеся стеллажи, обитые бордовым бархатом, всякие непонятные, сверкающие хромированными и воронеными причиндалами штуки.

Это было оружие.

Помимо желания Татьяна Константиновна испустила невольный восторженный вздох. Вся комната напоминала сейчас арсенал из какого-нибудь фантастического фильма.

— И это лишь сотая доля процента от общего количества выпускаемой нашей фирмой продукции. Тому, кто впервые знакомится с нашими товарами и покупает одну из этих милых, но грозных и безотказных безделушек, фирма предоставляет сорокапроцентную скидку. Во всем, от честного клинка до оружия массового уничтожения, наша фирма не знает конкурентов ни в одной точке обитаемого мира. Для постоянных клиентов скидка в пятьдесят процентов.

— На это я могу взглянуть? — самым невинным и заинтересованным голосом осведомилась Татьяна Константиновна, кивнув на нечто среднее между миксером и феном для волос, и коммивояжер тут же услужливо протянул ей эту игрушку, веса в которой оказалось чуть меньше килограмма.

— У вас прекрасный для непрофессионала вкус, любезная Татьяна Константиновна, — произнес гость. — Это оружие ближнего боя, бьет практически без отдачи, для веерной стрельбы и стрельбы по-малоазиатски — идеальный вариант. Пользуется спросом у наемных убийц. Система «Муравей», калибр тридцать шесть и шесть, обойма семьдесят патронов, скорострельность — семь патронов в секунду. От себя добавлю, что машинка эта нешумная и уже великолепно была пристреляна в полевых условиях нашими ведущими специалистами. Стоимость порядка трех с половиной обобщенных единиц. Кроме того…

Речь коммивояжера пусть не совсем, но заглушила автоматная очередь протяженностью в десять секунд. Когда «Муравей» оттарахтел и Аня наконец приоткрыла глаза, которые зажмурила, едва мама начала стрелять поверх головы нежданного гостя, взору любящей дочери предстала мама, аккуратно сдувающая дым, струящийся из ствола.

— …и очень кучная при линейном бое, — закончил тираду продавец и обернулся, демонстрируя справедливость своих слов. На бетонной стене семьдесят аккуратных дырочек образовывали компактную композицию, напоминающую контур сердца, пронзенного стрелой.

— Благодарю вас, несравненная Татьяна Константиновна, ответ ваш на мое предложение весьма красноречив, и я склонен полагать, что мы с вами сторгуемся, — коммивояжер двумя пальчиками извлек оружие с дымящимся стволом из нежной ладони хозяйки. — Вот вам моя визитка, всегда к вашим услугам, до скорого свидания.

И он исчез вместе с образцами продукции своей фирмы. Свидетельством пребывания незваного гостя в квартире Абрамовых служили только пулевые отверстия в стене («Действительно, кучно», — заметила Татьяна Константиновна, но не вслух, а так, для отчета самой себе), запах сгоревшего пороха и странная визитка в руках мамы. Это был какой-то мятый, весь изжеванный газетный обглóдыш, на котором детским почерком было написано: «В 15 часов».

Анна стояла и невидящим взором сверлила маму, которая вертела в руках «визитку», и за этим занятием их застал молодой человек лет двадцати пяти, одетый столь же безлико и безвкусно, сколь и все прочие молодые люди его возраста. Единственной отличительной чертой немудреной одежонки были клевые, хотя и изрядно потертые жизнью замшевые мокасины с медными клепками и острыми носами. Еще молодой человек был дико красив собою и держал в фиолетовых с мороза руках огромный полиэтиленовый пакет, в котором явно что-то лежало. Под курткой у молодого человека шуршал целлофан.

— Я, кхм, прошу прощения, — молодой человек явно пытался сдерживать колотившую его крупную дрожь, поскольку одет был хоть и чуть теплее предыдущего визитера, однако все равно не по сезону. — Я поднимаюсь, слышу — стреляют, гляжу — а у вас дверь нараспашку… Вот… Дверь открытая… Я думаю: может, случилось у вас что-то… блин… у вас это… все в порядке?

Аня плавно обернулась к очередному гостю, и лицо ее умудрилось выразить одновременно и радость, и досаду, и недоумение.

— Гена, — сказала она.

— Да? — в голосе Татьяны Константиновны звучала железная ирония.

Гена разоблачился и вручил Татьяне Константиновне в процессе знакомства большой букет пунцовых роз. Пожаловался на долгий путь транзитом из Сверловска через Западноуральск до самой Зари (а именно в городе с красивым названием Заря и проживали Татьяна Константиновна с Аней). Из пакета извлек бутылку шампанского нижегородского розлива и коробку конфет и вручил гостинец жене. Наконец, все трое тесным кружком расселись в гостиной. Там же вдруг возникли усилиями мамы горячий чайник и заварник, розеточки с разнообразными вареньями, сахарница, корзиночка с печеньем и «всяким местом», как обозвала сдобу собственного производства Татьяна Константиновна, чашки, фужеры, открытая коробка со сверловскими конфетами «Катюша», на крышке которой был изображен, естественно, не гвардейский миномет времен второй мировой, а портрет почему-то не Екатерины Первой, а Екатерины Второй Великой, а также бутылка шампанского «Выстрел по-зимнему» с изображением крейсера «Аврора», бабахающего фейерверками. Кроме этого, Татьяна Константиновна выставила на столик маленькую бутылочку с ромом, которую берегла только для особенных случаев.

Гена открыл шампанское парой скупых, отработанных, видимо, не одним застольем движений, и обошелся совершенно без выстрела, пусть и по-зимнему, а потом еще и, не расплескав ни капли, наполнил фужеры: сначала тещин, потом жены, а напоследок свой.

— За нашу случайную встречу, — торжественно произнесла Татьяна Константиновна.

Едва пригубив вино, Гена вдруг осознал смысл слов, сказанных тещей, и чуть не поперхнулся.

— Как? — с недоумением уставился он на супругу. Переведя взор на Татьяну Константиновну, Гена продолжил: — Право же, мама, неужели Аннушка ничего не сказала вам о моем визите?

(Сразу стоит отметить, что подобный стиль изложения своих мыслей для Гены не является нормой, он разговаривал так в минуты крайней душевной волнительности, да и то не всегда. Так что это не треп и не ошибка рассказчика.)

— Эвона как вы меня, Гена, сразу мамой называть стали, — добродушно изумилась новоиспеченная теща. — Да еще так естественно и непринужденно.

— Помилуйте, Татьяна Константиновна, вы ведь мама моей жены, а значит — и моя тоже. Отныне мы дети ваши, — проникновенно изложил Гена свой взгляд на эту проблему и с тем же недоумением заглянул в глаза маме. — Или я не прав?

— Боже упаси, — успокоила Татьяна Константиновна внезапно обретенного сына, не без восхищения оставшись от его красноречия. — Но Анюта мне действительно ничего не рассказала. Что побудило вас покинуть Нижний Могил, ехать в Сверловск, а потом сюда… Вы ведь сейчас на худграфе учитесь, правда?

— Так она что, совсем ничего вам не говорила? — казалось, что Гена потрясен до глубины души.

— Ни слова, — лицо Татьяны Константиновны выражало живейшую заинтересованность судьбой сына и зятя.

Над столом нависла нехорошая тишина. Теща смотрела на зятя, муж — на жену, дочь — на маму. Потом цепочка взглядов поменяла вектор, и теперь уже Аня смотрела на Гену, Гена смотрел на Татьяну Константиновну, а сама она смотрела на свое ненаглядное чадо.

Молчание прервал исполненный хором тяжелый вздох.

— Я… кхм… прошу прощенья, — повторил Гена давешнюю фразу. — У меня проблемы с жильем и работой…

— А из института его отчислили, — легко прощебетала Анюта. — Три года назад…

Голос ее угас под орудийными залпами взглядов Гены и мамы.

— Так, — Татьяна Константиновна взялась сама контролировать ситуацию, ибо по праву считала себя наиболее опытной в житейских вопросах. — Сейчас мы ничего решать не будем, двенадцатый час уже. Завтра суббота, выспимся как следует, позавтракаем и обсудим сложившуюся ситуацию, после чего вместе, — она интонационно выделила это слово, — решим, что делать дальше. А пока пьем шампанское, смотрим телевизор… Гена, налей, голубчик, еще. Хорошее вино.

Когда все было выпито и съедено в меру возможностей собравшихся, когда глаза у всех уже слипались, встал новый щекотливый вопрос.

— Как спать будете, молодые люди? — с самым невинным видом спросила Татьяна Константиновна. — Як тому, что у Ани постель рассчитана не то что на две, но даже не на полторы персоны.

Зять залился густой краской, за что сразу получил от тещи плюсик, а Нюра решила за двоих:

— Думаю, что пока порознь.

Татьяна Константиновна легко согласилась.

— Ну, так ладно, — сказала она. — Я думаю, Гена с дороги о горячей ванне мечтал. Аня, дай ему большое полотенце, а я твоему мужу пока диван застелю.

Так они и сделали.

Пока Гена стоял и фыркал под душем, Татьяна Константиновна с Аней убрали со стола, перемыли всю посуду и даже пропылесосили комнату.

За все это время они не обменялись друг с другом ни единым словечком.

Наступила ночь.

Пока в большой комнате пусть не очень громко, но при этом недвусмысленно ритмично поскрипывал новый диван-трансформер, Татьяна Константиновна лихорадочно придумывала способ поприличнее выпроводить из квартиры покойной Аннушкиной бабули вьетнамцев, за съём квартиры плативших щедро и аккуратно и чистоту в квартире соблюдавших.

И когда часа в два ночи мимо комнаты мамы якобы бесшумно пробиралась на цыпочках из ванной Аня, наша неожиданная теща уже приняла все важные решения касаемо будущего своих детей.

С тем она заснула со счастливой улыбкой на губах и уже не слышала, что через час диван в гостиной заскрипел с еще большим энтузиазмом.

Едва первый луч декабрьского солнца проник в комнату Татьяны Константиновны, а произошло это около половины десятого утра, она легко и просто проснулась, оделась, сделала пару упражнений из хатха-йоги, заправила постель и пошла умываться.

По дороге в ванную комнату она тактично не заметила полуприкрытый обнаженный торс дочери, бережно обнимаемый за плечи сильной жилистой рукой Гены. Они мирно почивали на диване, и поэтому мама осторожно прикрыла дверь в комнату, а потом нарочито громко умылась и почистила зубы. Выйдя из ванной, она услышала в комнате шепот, поэтому отправилась на кухню готовить завтрак и готовила его достаточно долго и громко, чтобы дочь могла незаметно, как ей казалось, проскользнуть в свою комнату и одеться.

Через десять минут Аня вплыла на кухню, отчаянно зевая и потягиваясь.

— Доброе утро, — поздоровалась мама, на что получила маловразумительный зевковый привет.

— Выспалась? — Татьяна Константиновна взбивала яйца, на плите в сковородке уже шкворчала колбаска с луком, поэтому вопрос ее казался чисто ритуальным, без умысла.

Между тем умысел был. Если выспалась сама — значит, и муж вы-спался, и пора ему тоже вставать.

— Вроде бы, — все еще позевывая, ответила Анна.

— Ну, тогда буди Гену, завтракать будем.

Анюта озадаченно посмотрела на маму.

— Мама, — голос Ани был полон горечи разочарования. — Человек вчера ехал больше двенадцати часов, намерзся, устал, как собака, неужели его так необходимо будить в десять часов, да еще и в выходной. Я сама хотела поспать еще чуток.

— Нюришна, — голос Татьяны Константиновны понизился, и вследствие этого температура на кухне упала до минусовой. — Отныне я не желаю слышать в этой квартире ничего подобного. Что это еще за истерика? Ты теперь… не первый день уже замужем, как оказалось. А это значит, утром проснулась за час до мужа, приготовила завтрак, разбудила, накормила, проводила до дверей на работу. Дети-пеленки-кухня, ясно?

На лице Ани отразился неподдельный ужас.

— А ты что думала, в сказку попала? — продолжила пламенную речь мама. — Нет, любовь прошла, началась семейная жизнь. Домой раньше мужа, приготовила поесть, детей из садика, семеро по лавкам. Муж пришел — поцелуй, накорми, расспроси, как дела на работе. Дома чтоб полный порядок. А за это он горой за тебя, на руках носить будет. Цветы-подарки-любовь-морковь.

Тут Татьяну Константиновну и вовсе понесло. Брошенная мужем, когда Аньке было только полгода, она воспитывала дочь в гордом одиночестве, изредка только обращаясь к матери, чтобы та сидела с Аней, если в садике карантин. И она продумала будущую семейную жизнь своей дочери до мельчайших подробностей, включая месяц зачатия ребенка, чтобы в счастье дочери воплотилось ее нереализованное женское счастье.

Нюришна слушала с открытым ртом и думала, всерьез это мама, или это свойственный ей мрачный юмор.

— Ма, ты что, и вправду так думаешь? — наконец осмелилась спросить дочка.

— А когда я тебя обманывала? — Татьяна Константиновна даже задохнулась от возмущения. — И ты будешь так жить, я костьми лягу, но будешь.

Всё, это был клинический случай. Если Татьяна Константиновна собиралась лечь костьми — она ложилась. И, разумеется, добивалась своего.

Именно поэтому Аня находилась сейчас в предобморочном состоянии, ибо представила, что ожидает ее. А ожидало ее семейное ярмо, под тяжестью которого вся Аннушкина карьера художника накрывалась большим медным тазом, в котором она, так и не достигнув творческого апогея, будет стирать пеленки, носки и иногда варить варенье.

Анна готова была идти на скандал. Татьяна Константиновна — аналогично. Но если вы думаете, что скандал в этом благородном семействе явление беспрецедентное, то вы в корне не правы. Две женщины на одной кухне — это уже притча во языцех, а две одинокие женщины — тем паче. Пусть редко, пусть раз в год, но мать с дочкой скандалили, поэтому никакого вреда, кроме пользы, от этого не было. Итак, вот он, скандал.

Но скандала не вышло. Вышел Гена.

Дико красивый, заспанный, но счастливо улыбающийся, как улыбаются люди, обретшие наконец-то смысл существования, Гена с любовью посмотрел на жену и тещу.

— Здравствуйте, милые женщины, — сказал он.

Только теперь Татьяна Константиновна увидела, что рубашка на Гене почти прозрачная. Причем не по причине природной прозрачности материи. Это была не импортная сорочка, а советская кондовая рубаха семидесятого года выпуска, с широченным воротом, только застиранная до полной прозрачности. Плотные льняные волокна истерлись за тридцать лет перманентной эксплуатации вышеназванного предмета одежды. Кроме всего прочего, рубаха была заштопана в самых неожиданных местах самым неожиданным способом, и все пуговицы, кроме двух верхних, отсутствовавших напрочь, были друг другу даже не дальними родственниками, а, скорее, кровными врагами.

Гена обратил внимание, что теща разглядывает его внешний вид как бы даже излишне подробно, и смутился. Спросил:

— Что-нибудь не так, мама?..

— Да нет, Гена, все хорошо, здравствуй. Садитесь, ребята, сейчас завтракать будем.

Ребята уселись, Татьяна Константиновна подала каждому по неглубокой тарелке с омлетом, разлила по стаканам шиповниковый чай и села завтракать сама.

Обещанного три года ждут. Именно поэтому после завтрака Татьяна Константиновна не стала проводить обещанный вчера вечером брифинг на тему «Как жить будете», а нагрузила детей работой по дому, а сама пошла утрясать возникшую жилищную проблему по знакомым.

На это она потратила времени раза в три больше, чем предполагала: ввиду аварии на АТС Татьяне Константиновне пришлось лично обходить всех знакомых, так или иначе владеющих недвижимым капиталом, но все знакомые жили как-то некомпактно, поэтому нужно было ездить то в Южную слободу, то в обратно в Северную, на которые Заря и делилась. А автобусы ходили худо. Объяснялась транспортная аномалия очень просто. Еще неделю назад в Заре стояла довольно мягкая погода, не ниже пяти градусов. Водители автобусного парка поддались на провокацию природы и однажды, понадеявшись на русский авось, не слили воду.

На следующий день после рокового проступка ударило под минус тридцать. И ровно у половины автобусов порвало радиаторы.

Именно поэтому Татьяне Константиновне пришлось шляться по Заре почти до вечера, но труд ее был вознагражден: одна из ее старых товарок как раз распрощалась с постояльцами, отбывшими в родной Узбекистан.

Забронировав запасной аэродром для своих квартирантов, Татьяна Константиновна пришла к ним (точнее, к себе, ибо фактически квартира Аниной бабушки принадлежала Татьяне Константиновне) домой и предложила довольно удобный для них вариант. Что и говорить, удаленность от рынка имела значение для торгашей, а квартирка, которую Татьяна Константиновна отыскала, была от него буквально в ста метрах, и стоимость постоя тоже оказалась невелика.

Часам к пяти, условившись с постояльцами о переезде в недельный срок, мама пришла домой.

Как и ожидалось, все ее ценные указаний были выполнены молодыми лишь на две трети, но неожиданно скорое разрешение жилищного вопроса сгладило это недоразумение.

— Итак, — начала из глубокого мягкого кресла тронную речь Татьяна Константиновна, мать теперь уже двоих взрослых детей, едва посуда после позднего обеда была вымыта и кухня засияла первозданной чистотой, а все трое переместились в гостиную для военного совета, — позвольте, молодежь, я объясню вам, что происходит, поскольку вы еще, как мне видится, не научились адекватно оценивать ситуацию и свою роль в этой ситуации. Что мы имеем…

Две пары преданных глаз жадно смотрели на маму, но вряд ли понимали, что сейчас будет происходить. Точнее, что будет происходить, они понимали, но не догадывались, чем это чревато.

— Сначала о том, что мы имеем в активе, — Татьяна Константиновна перешла на скупой бухгалтерский лексикон. — В активе у нас учитель рисования Анюта Абра… простите, Топтыгина, и ее безработный… кстати, Гена, что вы умеете делать? Только, пожалуйста, не говорите «копать».

— Ни-че-го, — против своей воли выдавил Гена, и комок застрял в его горле, закупоривая собой выход остальным словам.

— Какая прелесть, — в очередной раз восхитилась Татьяна Константиновна зятем. — Продолжим: безработный муж безо всякой специальности Гена Топтыгин и двухкомнатная бабушкина квартира. Через неделю вы туда переезжаете. Так, теперь пассив. В пассиве у нас работа для Гены. Работы для Гены у нас нет.

— Совсем? — казалось, Гена очень изумлен этим фактом.

— Абсолютно, — без тени иронии ответила мама. — Потому решаем так… — и после грамотно выдержанной паузы мама произнесла: — Завтра утречком, Гена, ты пойдешь искать работу…

— Завтра же воскресенье, — Гена произнес эту фразу почти гневно, но с тем же изумленным выражением на лице, к которому мы уже начинаем привыкать.

— Именно завтра, — повторила теща свою мысль, и Гена умолк, уразумев, что дальнейший спор дорого обойдется. — Я знала, что сумею тебя убедить, — продолжила Татьяна Константиновна, — но это еще не все. Аннушка, оставь нас с Геной наедине.

Анна вспыхнула. Анна возмутилась. Анна обиделась.

Но все же покинула комнату.

— Надеюсь, Гена, этот разговор останется между нами? — брови мамы сложились знаком вопроса.

Гена изобразил знак восклицательный, причем всем своим телом.

— Аня — моя единственная дочь, — проникновенным, почти влюбленным голосом сказала теща. — Живите с ней дружно и счастливо, внуков рожайте, я всегда помогу. Но если ты обидишь Анюту, как когда-то меня обидел ее отец…

Гене показалось, что его протыкают шампуром, настолько тверда и остра была речь мамы.

— …в таком случае, Гена… Ты заметил, что мы небогаты, что мы зарабатываем не очень большие деньги, но, милый мой зять, если ты хоть раз обидишь Аню, я все продам, всего лишусь, но я найду тебя и убью.

Реакцию Гены на мамины слова описывать, пожалуй, было бы лишним. Я думаю, что мы с вами уже поняли, насколько серьезная и целеустремленная дама наша героиня.

Теща же, как ни в чем не бывало, встала с кресла и включила телевизор.

— Все нормально? _:— спросила она у зятя.

Тот кивнул. Вошла Аня. Она села рядом с Геной и демонстративно приобняла его за шею так, что он даже чуток посинел. Было уже семь часов, показывали какой-то фильм, и вечер прошел очень даже мило.

На ночь молодые вновь легли порознь. Татьяна Константиновна спросила все же, может, они будут спать вместе, но Анна сказала решительное «нет».

Ночью диван не скрипел, хотя Аня — и Татьяна Константиновна это явственно слышала — несколько раз ходила к Гене.

О причине отсутствия скрипа Татьяне Константиновне как-то даже и не думалось.

Было бы совершенно несправедливо утаить от вас, дорогие слушатели, историю Аниного замужества, тем паче, что нижнемогильское студенчество явно воспылает праведным гневом, если я отважусь-таки скрыть все обстоятельства того всепоглощающего чувства, что охватило однажды Аннушку и Гену.

Любовь была, что и говорить, страшная, полная подозрений и переживаний, ревности и чувственных желаний. Одним словом, если бы мама узнала, что было с ее дочерью в далеком Нижнем Могиле, она бы…

Впрочем, мама так ничего и не узнала, а иначе истории никакой и не было бы.

Как уже было сказано выше, Гена Топтыгин был дико красив. Но кроме того, был он еще и дикорастущ. Старший брат Гены заменял ему и отца, которого Топтыгины, к счастью своему, не знали совсем, и мать, которая оставила их в раннем детстве и объявилась в жизни братьев, едва те встали на ноги и почти оперились. Жизнь была у них, конечно, не сгущенкой намазана, но они выкарабкались, хотя и не без потерь. Старший брат потерял печень (точнее, не потерял, но посадил он ее крепко, причем не по пьянке, а из-за нездорового питания, вследствие чего получил инвалидность), а младший, то есть Гена, — честное имя. Гена приворовывал, совершал незначительные правонарушения, словом, был шпана шпаною, поскольку старший брат вследствие бесконечных поисков пропитания воспитанием младшего заниматься просто не имел сил.

И вот однажды, будучи уже в призывном возрасте, Гена спорол крупный косяк — он отметелил молодого человека, имевшего неосторожность прогуливаться по Куштану (а что такое Куштан, мы еще узнаем) и нелицеприятно отозваться о рубашке Гены, той самой, в которой он в начале нашей истории явился к Абрамовым, только тогда эта рубашка висела на худющем Геннадии, словно знамя на флагштоке в безветренную погоду. Отметелил он молодого человека, несмотря на свою щуплость, сурово, по-мужски, сломав пару ребер, и за этим занятием его схавал новый куштанский участковый, которому Гена стоял как кость в горле.

И быть бы Гене в местах не столь отдаленных, если бы не дефицит в армейском наборе, а у Гены уже и повестка из военкомата в кармане той самой рубашки лежала, через две недельки — на защиту Родины. Словом, армия отмазала Гену от тюрьмы.

А тут еще накануне маман вернулась. Где маман до сей поры без малого тринадцать лет провела — это разговор отдельный и нас не касающийся, но как только она объявилась, жизнь братьев вдруг обрела смысл и цель: мамочке нужно то-то, мамочка нуждается в сем-то. И хотя ребята знали, что мама прожила без них довольно нескучную и нескудную жизнь, сам факт обретения того, что, казалось, потеряно было навсегда, приводил их в состояние дикой эйфории.

Тут надо сказать, что у братьев Топтыгиных было-таки богатство, которое они не додумались в свое время продать, и правильно сделали. Это была огромная четырехкомнатная квартира в доме сталинской постройки, с высокими потолками и просторными комнатами. Правда, требовала квартира капиталовложений, требовался ей текущий ремонт. По достижении осьмнадцати годков Валера, старший брат Гены, приватизировал жилплощадь и начал сдавать две комнаты из четырех в наем студенткам, среди которых, забегая в будущее, нашел себе жену.

Так вот, когда маман объявилась, у Валеры уже была жена и намечалась месяцев этак через пять-шесть лялька. И хотя жена Валеры, Дора, давила изо всех сил на мужа, что нельзя отдавать матери часть квартиры, сыновья любовь оказалась сильней, и мама вселилась к сыновьям в квартиру, вследствие чего оставшимся студенткам пришлось отказать в приюте, и дополнительный источник доходов накрылся вульвой, как говаривали нижнемогильские биологи.

Итак, братовья встретили маму с распростертыми объятиями, а через неделю Геннадий был призван в ряды доблестных Вооруженных Сил. Вернулся он оттуда только через три года: окромя двух лет службы в доблестных Вооруженных Силах, годик он провел на «дизеле», что наложило определенный отпечаток на поведение: Гена бил в морду любому по тенциальному противнику не задумываясь, а если при этом учесть, что служил он морским пехотинцем и морды умел бить отменно, то потенциальным противникам Геннадия можно только посочувствовать.

Вот вернулся Гена в родной Нижний Могил, а квартира их с братом уже продана, деньги поделены на три части: на маму, которую хочется назвать маман и которая уже обрела к тому времени личное счастье с жирным директором муниципального лабаза где-то под Могилом, на Валеру, у которого за время отсутствия брата родилось двое детей, а жена донашивала третьего, и на самого Гену. И Гениных денег как раз на то и хватает, чтобы шумно отметить возвращение в родные пенаты. Что он и не преминул сделать. А уже наутро перед Геной остро встал вопрос, беспокоивший российскую интеллигенцию без малого полтора века: что делать?

И худо бы ему пришлось, если бы-не Эра Васильевна Грубых.

(Это, стоит заметить, была женщина, То есть, конечно, ее половая принадлежность ясна и так, но это была Женщина…)

Эра была подружкой маман. Они одно время вместе в общепите работали. Так вот, Эра держала одноименный магазинчик, который самым; чудесным образом оставался не затронутым волной преступности, захлестнувшей, казалось, все торговые точки города. Объяснялось это экономическое чудо очень просто: Эра была сестрой местного авторитета по; прозвищу Шамот. Даме этой исполнилось пятьдесят с хвостиком, живого весу в ней было полторы тонны, и она безумно любила Геннадия. До армии оказывала Гене всяческие знаки внимания, помогала материально и тяжело вздыхала, глядя на дикого красавца. В ту пору Гена не задумывался над этими вздохами тети Эры, относя их скорее к нерастраченным; материнским чувствам, нежели к половому влечению. Но сейчас-то Гене пошел третий десяток, и самых разнообразных историй о взаимоотношениях полов в армии он наслушался… Словом, теперь наш юный мот понимал истинную причину всех этих вздохов и решил цинично сыграть на чувствах влюбленной женщины. Он пришел к ней в магазин, тихий и скромный, и повинился, мол, так и так, тетя Эра, профукал денежки, не устроите ли на работку?

Тетя Эра растаяла. Как не растаять, когда дико красивый вьюнош, сирота казанская, при живой матери, челом бьет, скупую мужскую слезу проливает на застиранную до прозрачности рубаху с широким воротом? Взяла она его, болезного, на работу. Грузчиком.

Будем откровенными до конца: с Эрой Гена в интимных отношениях не состоял и работал на совесть. Но от подарков не отказывался, а подарки были щедрыми, речь о них еще зайдет.

Не проработал Геннадий в ЧП «Эра» и полутора месяцев, как пришла осень, и с каникул в институтскую общагу, в районе которой и стоял магазинчик, вернулись иногородние студенты и студентки. Главным образом — последние. В «Эру» потянулись стройные от вечного недоедания грызуны педагогической науки. Объяснялось массовое паломничество студенчества тем, что цены у Эры Васильевны были ниже рыночных (рэкету ведь платить не надо, цены раздувать тоже, а чем ниже цены — тем выше спрос, чем выше спрос — тем больше покупателей, чем больше покупателей — тем больше прибыль, чем больше… и так далее), и на свою крохотную стипуху студенты затаривались очень даже неплохо.

А в чем-то — например, макароны, консервы, шоколад и презервативы — очень даже хорошо.

И вот однажды вечером в «Эру милосердия», как прозвали студенты магазин, вошли две девушки: Анюта Абрамова и Даша Кузьмина. Так произошла встреча двух миров: Аня с Геной увидели друг друга и, как это называется в молодежной среде, запали. Даша только хлопала глазами.

Ой, что потом было… держите меня трое, нет, трое не удержат, держите семеро. Подобной страсти нижнемогильский худграф, на котором училась Нюра, никогда и не видывал, и долго еще студенты будут изустно передавать легенды о любви Гены и Ани. Скромная девушка Аня даже и не предполагала, каким зарядом и диапазоном чувств владеет. О Гене и говорить нечего. Гудёж после армии, в результате которого Гене пришлось идти в грузчики, оказался жалким пшиком по сравнению с тем взрывом материальных затрат, которым обернулась его любовь. Правда, в конечном счете все проказы молодых оплачивала щедрая Эра Васильевна.

Девчонки завидовали Анюте со страшной силой. Стоило Ане с Геной отправиться на прогулку по набережной, взгляды всех прохожих были устремлены на эту пару, причем большего внимания удостаивался все-таки Гена. Женщины и девушки долго провожали влюбленных взглядами, задумчиво терзая сумочки, перчатки, блузки, рукава кавалеров и прочее, — впечатление после себя избранник Аннушки оставлял неизменное: человек-мечта.

С Геной можно было не бояться хулиганов. Вся местная гопота избегала не только самого Гены, но и тех, кто хотя. бы раз здоровался с ним за руку. А как же не избегать, когда всем было известно, что пластался Гена в уличных побоищах с такой самоотдачей и вдохновением, что побивал семерых одним махом. Свою рубаху, ту самую, он носил с таким видом, как будто все вокруг козлы, а он один — Паганини. И Анна ревновала его ко всему, что было женского рода.

Жил наш Ромео в Куштане, самом злодейском районе Нижнего Могила, там даже днем передвигаться было небезопасно, особенно — девушкам, однако Анюта, заручившись поддержкой своей подруги Даши, проклинающей при этом всё и вся, а особливо — свою девичью честь, терять которую в трущобах Могила ох как не хотелось… так вот, заручившись поддержкой подруги, Аня отправлялась в эту клоаку порой даже в самую глухую полночь, при этом яростно шипя на ухо подруге: «Я знаю, он там опять со своими шалавами. Сволочь, гад», — и вся куштанская шушера разлеталась, как кегли, от напора Аннушки и Даши, и Анюта в абсолютной темноте нижнемогильских улочек по запаху безошибочно находила свое счастье. Вот он, Гена, пьет пиво в компании корешей. Анна подлетает к нему и тут же разрывает на его груди многострадальную рубаху и ка-ак шарахнет по физиономии: где шляешься? Ка-ак шарахнет по морде: чё за дела? Ка-ак двинет по рылу: где они? Гена, разумеется, в непонятках: кто — они? Бляди твои, ревет в голос культурная Анна. Гена хватает ее за руку, кореша рассыпаются, Даша робко семенит рядом — Гена провожает их через весь Могил до общаги.

Чтобы быть все время у Ани на глазах, Гена через год после знакомства поступил на худграф, проучился с превеликим скрипом два семестра и вылетел, аки пробка из бутылки с подогретым шампанским. С появлением Гены в институте у всех преподавательниц старше пятидесяти лет как-то вдруг, сам собой, без хирургического и медикаментозного вмешательства, прошел климакс, и они зацвели, словно розы, не хуже первокурсниц, ей-богу, а те, в свою очередь, невзирая даже на жесткий Нюрин патронаж, повисали на Гене, как новогодние гирлянды. После этого кошмарного года Анюта в ультимативном порядке велела Гене уйти из института, что он с удовольствием и сделал, так как пары пропускал безбожно, преподавателей и в хрен собачий не ставил, все время дрался с гопниками и практически ничего не рисовал.

На плотскую сторону отношений нашей возлюбленной пары собиралась смотреть вся общага, и даже молодежь из окрестностей не ленилась, подгребала часам к одиннадцати вечера. Анина мастерская располагалась на первом этаже общежития, и любовью с Геной она занималась зачастую именно там. Природная ее лень, а также забывчивость так и не позволили Нюре обзавестись если не шторами, так уж хотя бы занавесочками, или, на худой конец, прикрыть окна крупноформатными листами ДВП. Увы и ах. И — ого-го. То, что Гена и Анна проделывали, забывая обо всем, на глазах изумленных студентов, будущих художников, историков и трудовиков, не снилось во сне даже самым безбашенным порнорежиссерам.

Даша, Аннушкина подруга, из своей природной тактичности никак не решалась завести разговор об этих безобразиях. Хотя порой очень хотелось. Случалось это в тот момент, когда Анна отчитывала свою подругу за непристойное поведение, как то — долгое отсутствие по вечерам вместе с Ромой Адальянцем (это был парень Даши) или висящие на батарее трусики и лифчики, которые Даша забыла прикрыть шторами. Ханжество Ани выводило Дашу из себя, но в конце концов побеждала врожденная тактичность, и Даша просто молча сносила нотации.

О подарках. Помимо неплохой зарплаты, Гена получал их от Эры Васильевны в виде огромных коробок с копченой рыбой разных сортов, шоколадом и марочным вином. Худграфом Гена был причислен к лику святых, да святится имя его всеми поколениями студентов. Самым мощным аккордом этой поэмы экстаза оказалась свадьба Гены и Анны, проспонсированная Эрой Васильевной. Целый день, веселый день десятого мая катал молодых по всему Могилу ее личный «мерседес», сто человек гуляли на свадьбе два дня, маман Гены охренела до конца своих дней, оценив масштабы празднества, после чего навсегда же поссорилась со своей товаркой Эрой, которая год назад отказалась дать взаймы три тысячи. Сама Эра была и свидетелем, и тамадой, и ответственным арендатором ресторации «Седой Урал», что в самом центре Нижнего Могила. При этом она часто плакала в туалете, но все думали, что от счастья.

На церемонии брачевания не обошлось без легкого инцидента. От великого волнения Анюта уронила обручальное кольцо на пол. В зале прошелестело: «Примета-то плохая». Аня поспешила сама поднять кольцо, и в этот момент молния на ее свадебном платье разошлась, и акт регистрации законного брака едва не закончился конфузом и истерикой, если бы Гена не поднял кольцо, а Эра Васильевна не поправила неприятность с молнией, на мгновение прикрыв своей широкой конституцией несчастную невесту.

Всю брачную ночь молодые продрыхли в мастерской у Ани.

Вот они и поженились, однако дальше было еще лохмачее. Находясь в эйфории от сознания, что он сейчас семейный, серьезный мужик, Гена нарвал в городской оранжерее красивых цветов и принес их молодой жене в постель. Но потом оказалось, что зря он это сделал, потому что среди прочих цветов букет украшали очень редкие уральские орхидеи, за которые Гене, практически моментально приведенному за хобот в милицию, корячилось до двух лет лишения свободы. Эра ради своего протеже расстаралась и тут: где-то подмазала, где-то поднажала, напомнив, что она сестрица всем известного Шамота, которого вообще-то звали Владилен Васильевич, и Гену простили. За сумму, равную месячному доходу магазина «Эра». И из чувства глубочайшей благодарности Гена начал работать на Эру бесплатно, в счет погашения долга…

Через год, когда долг Гена почти что погасил, Анна получила высшее образование в соответствии с учебным планом, ей выдали диплом об окончании Нижнемогильского государственного педагогического института, и возникла самая главная проблема: чё маме-то говорить? Ведь до сих пор далекая теща Гены пребывала в счастливом незнании. Анюта приезжала на каникулы домой, но о Гене даже не заикалась, да и не до того было. Неприятный холодок прошелся по коже непутевой дочери теперь, когда, хочется того или не хочется, а придется давать отчет в своих действиях не только себе, но и самому близкому человеку. Да и Гена еще не отработал все деньги, необходимо было пахать еще месяца три. И супруги пришли к такому выводу: Нюра едет в Зарю одна, готовит маму к появлению зятя, а Гена скоренько отрабатывает долг и на крыльях любви прилетает к жене и теще.

На том и порешили.

И вот, с июля по декабрь сего года Ане с Геной пришлось расстаться. Аннушка, вернувшись в Зарю, в срочном порядке бросилась искать работу, ибо мама тунеядства не терпела в принципе, а после — планы, конспекты, то да сё, открытые уроки и методические советы… словом, забыла Аня маму подготовить. И о замужестве рассказать тоже забыла.

А с Геной получилось так. Вдруг в Нижнем Могиле сменилась власть, и тут же была объявлена бескомпромиссная борьба с преступностью, в результате которой Шамот спалился и загремел на нары. Вслед за падением Шамота без надежной «крыши» погорел и магазин его сестры, и Гена как раз по осени оказался на улице, свободный и от внешнего, и от внутреннего долга, однако при этом без гроша в кармане. На перекладных Гена добрался до Сверловска, где через армейских дружбанов находил какие-то разовые заработки аккордного типа, дававшие весьма солидный куш. Однако, за неимением новостей от жены, все средства пропивались. И вскоре Гене обрыдла такая жизнь. Он скопил средств, отбил телеграмму в Зарю: «Буду 25 декабря тчк Гена» и рванул в Зарю, к жене и теще.

Анна телеграмму получила, испугалась, положила в карман — и снова благополучно забыла. Никогда никуда не торопясь, Нюра терпеть не могла принимать скоропалительные решения, в частности и решения вообще, рассчитывая, что все решится и без ее участия.

Разрешилось все уже известным нам способом.

Воскресным утром, когда Татьяна Константиновна встала с постели и после зарядки пошла умываться, взору ее предстала пустая гостиная. То есть гостиная без Гены. Диван был собран, подушка, одеяло и простыня аккуратно лежали на столике, а зятя и след простыл.

Татьяна Константиновна почувствовала себя неуютно. Почитай, запугала вчера зятя, в угол загнала. Конечно, сначала она заглянула в комнату к Анне, затем вышла на лестничную клетку: вдруг курить вышел? — и только выскочив на улицу и пять минут простояв под жутким декабрьским ветром, всматриваясь в предрассветные сумерки, Татьяна Константиновна поняла: ушел.

Остро запахло неприятностями.

Аннушка проснулась и вышла на кухню, когда Татьяна Константиновна в дурном настроении нарезала батон.

— Мам, а Гена где? — спросила дочь, не обнаружив своего мужа.

— Не знаю, — раздраженно ответила мама, не глядя на дочь, — работу, наверное, пошел искать.

Ссоры вновь не вышло. В полном молчании позавтракав, женщины разошлись по комнатам. Прямо скажем, что отсутствие скандала атмосферу отнюдь не разрядило. Татьяна Константиновна напряженно думала, где же она допустила ошибку, и никак не могла понять, где именно. За всю свою жизнь, если, конечно, не считать неудачного замужества, Анина мама не допустила ни одной ошибки, а тут вдруг, ни с того ни с сего, какой-то Гена испугался суровой тещи. Да и Аня в результате оказалась таким же таинственным овощем, как и ее муж. Это удивляло Татьяну Константиновну больше всего: уж кого-кого, а свою дочь она знала как облупленную. По крайней мере, до последнего времени.

К обеду Гена по-прежнему пребывал незнамо где. Нюра вошла в мамину комнату и тихо спросила:.

— Ма, что ты вчера сказала Гене?

— Ничего особенного, — ответила мама, ничем не выдавая своего волнения.

В глазах Анюты читалось недоверие, и Татьяна Константиновна посчитала возможным частично посвятить ее во вчерашний приватный разговор с Геной:

— Попросила не обижать тебя, вести себя достойно…

— Это правда?

— Правда.

Нюра всхлипнула:

— Тогда почему он ушел? — и слезы хлынули из глаз полноводной рекой.

Мама собрала в кулак всю свою волю и не заревела вслед за дочерью. Вместо этого она сказала:

— Нюришна, мужчины делятся на тех, кто любит, и на тех, кто уходит. Если он ушел — значит, и не любил.

— Может, ты ему не понравилась? — не унималась Аня. — Мамочка, ну зачем ты с ним сразу так строго?..

Татьяна Константиновна хотела было ответить, но Аня даже слушать не стала — убежала в свою комнату.

Но как только панцирная сетка Аннушкиной кровати панически взвизгнула после падения в оную кровать тела, в дверь позвонили. Мама и дочь пришли к финишу одновременно, но отпирать бросилась сама Аня. Руки ее тряслись от волнения, она теребила замок и никак не могла его открыть. В результате мама решительным движением корпуса оттеснила Нюру от двери, и дверь открылась.

Разумеется, что это был не Гена, а ожидаемая еще в пятницу Душей-ко с видеокассетами.

С половины десятого до десяти вечера Татьяна Константиновна и Аня мерзли у автостанции, выглядывая, нет ли Гены среди пассажиров последнего на сегодня автобуса до Западноуральска. Не увидев никого, кто хоть чем-нибудь походил бы на пропавшего мужа и зятя, две одинокие женщины вернулись домой и, не поужинав и не пожелав друг другу спокойной ночи, разошлись по своим комнатам.

Всю эту ночь мама не сомкнула глаз, прислушиваясь к звукам, доносящимся из комнаты Ани: как бы девка руки на себя не наложила. Поэтому утром она встала невыспавшаяся, в плохом настроении, с твердым намерением отчитать на работе всех подряд. Татьяна Константиновна обожглась чаем, раскокала блюдце, порезалась осколком и порвала колготки на самом видном месте под коленкой. В самом дурном расположении духа она разбудила дочь на работу, велела приготовить на сегодня что-нибудь на свое усмотрение и выскочила из квартиры. И едва не упала с лестницы, потому что запнулась о спящего на коврике под дверью Гену.

— Ты где был? — сурово спросила мама у хлопающего заспанными глазками и истово стучащего зубами зятя. — Только не надо говорить, что пиво пил.

— Так я это… работал, — виновато пролепетал Гена. При этом от зятя действительно разило пивным перегаром.

А было так: весь на нервах от тещиной речи, Гена ни свет ни заря отправился на поиски работы. А так как все, что умел Гена — это грузить, он отправился по магазинам в поисках вакансий.

В первых двух магазинах, которые назывались «Эдем» и «Космос», ему отказали в конституционном праве на труд, причем заведующая «Эдемом» сделала это в такой резкой форме, что, покинув помещение, Гена долго стоял у входа и несколько раз вслух повторял только что услышанное, чтобы крепче запомнилось. По силе воздействия эту фразу можно было бы сравнить разве что с ракетой СС-20, а приложить кого-нибудь столь витиеватым матом Гена всегда был готов и не стеснялся учиться у других. Люди сторонились матерящегося молодого человека, некоторые, с опаской оглядываясь на Гену, переходили на другую сторону улицы.

Впрочем, он этого не замечал, поглощенный повторением урока.

Потом Гена еще посетил несколько магазинов, пока не набрел на «Эдельвейс», салон модной мебели. Мебели там было действительно много, насколько она модная — сказать трудно, ибо Геннадий в этом вопросе, как и в большинстве других, не разбирался и разбираться не хотел.

Не долго думая, он вошел внутрь.

По торговому залу с зеркальными потолками и мраморным полом сновала, элегантно лавируя между диванами, креслами, тахтами, барными стойками и барными стульями, а также между прочей дребеденью из семейства мебели, женщина средних лет, размеров и внешности.

— Галочка, Мила, ну сделайте же что-нибудь. Ну, парней своих позовите. Мила, у тебя папа еще очень здоровый…

— Вам грузчики не нужны? — обратился к женщине Гена, безошибочно опознав в ней заведующую.

Та замерла, осмотрела Гену и завороженно прошептала:

— Есть бог…

Оказывается, уже сорок пять минут на улице ждет «КамАЗ», груженный итальянскими кухнями, а грузчиков нет. Один с перитонитом вчера попал в больницу, второй в отпуске в Москве, третий — выходной, на рыбалку уехал с самого утра, четвертый забухал — позавчера ушел куда-то в гости и до сих пор не вернулся… Конечно, виноват был сам «КамАЗ», его ведь вчера ждали, а он, скотина, по дороге сломался, но ведь разгружать его надо.

Позвонили сторожу, и вскоре Гена с Петром Сергеевичем, как звали оного сторожа, вносили ящики с итальянскими кухнями в магазин, а водитель за свой брак в работе был прикомандирован в помощники.

Разгружали до обеда. Галина Борисовна, заведующая, успела оформить Гену грузчиком официально, а девчонки-продавщицы разглядывали Геннадия с нескрываемым интересом.

А потом из продмага напротив прискакал дяхон вида прохиндейского и жалостного одновременно, которого Галина Борисовна называла Борис-Борисычем, и попросил гаврика на помощь — кулинарию выгружать.

— У него ж санитарной книжки нет, — с насмешкой в голосе сказала Галина.

— Галиночка, ну что ты в самом деле, — плаксиво забубнил Борис-Борисыч, — выходной же, кто у него санитарную книжку спрашивать будет?

Он осмотрел Гену вроде придирчиво, но бегло и спросил:

— Ты, случайно, дриспепсией не болен?

— Чё? — не понял Гена.

— Жидкий стул на нервной почве не беспокоит? — рявкнул дяхон.

— Не… — протянул свежий, с пылу с жару грузчик.

— Вот видишь, он здоров, — с видом победителя повернулся Борис-Борисыч к Галине Борисовне. — Давай, не жадничай, одолжи ослика покататься.

— Вы бы, дяденька, не обзывались, — Гена не на шутку обиделся. — Щас, небось, не крепостное право, мое желание тоже спрашивать полагается. А если обзываться будете — я ради вас и на унитаз не сяду, так ходить буду.

— А за деньги? — спросил дяхон.

— Конечно, — легко согласился Гена.

И после обеда он добросовестно выгрузил лотки с кулинарными изделиями, а потом двигал коробки, бочки и ящики, долбил лед и подметал крыльцо.

А потом настал момент реванша, потому что мебельный «Эдельвейс», продуктовый «Эделина» и упомянутый уже выше «Эдем», в котором продавалось все для ремонта и благоустройства жилища, суть одной конторой оказались. И часов в пять к Галине Борисовне позвонила Клавдия (с ударением над «и»), та самая, что так сурово отбрила Гену на первом этапе его поисков, и попросила Галю, чтобы та припрягла кого-нибудь из своих мальчиков помочь унести домой пять банок акриловой краски, после рабочего дня, разумеется. Галина согласилась, причем сама вызвалась проводить до Клавдии мальчика. Мальчиком, естественно, являлся Гена. Галина подкатила к нему на мягких тапках и сказала:

— Ну, Гена, ты молодец. Считай, что сегодня ты набрал недельную норму очков.

Гена зарделся.

— Только давай-ка после работы ты еще поможешь одному человеку, — улыбнулась Галина Борисовна.

— А чё делать-то?

— Помочь слабой женщине тяжелые сумки донести. Бесплатно. Ты ведь не откажешь?

Ну и, разумеется, Гена не отказал. После семи вечера Галина взяла Гену под локоток и по темным улицам Зари, лишь кое-где подсвеченным одинокими галогеновыми фонарями, повела его на помощь слабой женщине.

Уже на подходах к магазину, где его так грубо обидели, Гена заподозрил неладное.

— Это мы куда? В «Эдем»? — спросил он провожатую.

— Да. А что такое? — Галина вздернула свои тонкие, профессионально подкрашенные бровки вверх.

— Да нет, ничего, — Гена нахмурился. — Все нормально.

Клавдия Гену узнала. И тоже нахмурилась.

— Так чё делать-то? — спросил Гена, когда дамы обменялись условными поцелуями.

— Вот эти банки унести… — кивнула на акриловую краску, стоявшую в коробке, негостеприимная Клавдия.

— Да? — удивился Гена и далее слово в слово повторил для заведующей «Эдема» ее воскресную нравственную проповедь. У дам отвисли челюсти. И если подобная реакция для Галины была естественна — еще бы: привела помощника, а он совершенно незнакомой женщине такую руладу загнул, то Клавдия опухла от феноменальной памяти народного мстителя Гены Топтыгина.

— Гена, ты чего? — всплеснула руками Галина Борисовна, когда дышащая праведным гневом речь нового работника подошла к концу.

— А чё она… — буркнул Гена, понявший, что, пожалуй, слегка перегнул палку — ведь Клавдия, похоже, была лучшей подругой Галины.

В ответ на вопросительный взгляд подруги Клавдия лишь пожала плечами:

— Суровые у тебя кадры, Галя. Поделишься?

А после добавила для Гены:

— Всё, квиты. Бери коробку.

Часов до одиннадцати Гена был в гостях у Клавдии, вместе с Галиной, конечно. Мужа у хозяйки не было, так что весь вечер Гена был в центре внимания. Пили пиво, ели пельмени, смотрели видик. В двенадцатом часу Гена, слегка пошатываясь от выпитого, стал собираться домой. Дамы встретили новость о семейном положении красавца мужчины со странной грустью в глазах, но домой отпустили, и около часа ночи Гена, наконец, добрался до дверей Татьяны Константиновны. Еще полчаса он решал сложную этическую проблему: будить или не будить жену и тещу? В конце концов Гена пришел к выводу, что в том некондиционном состоянии, в котором сейчас находится, он доставит мало удовольствия своим возвращением как суровой маме, так и не выносящей пьяных Ане, и, устроившись на коврике под дверью, заснул.

Татьяна Константиновна в спешном порядке загнала его в горячую ванну, после налепила на мощную грудную клетку Гены весь перцовый пластырь, имевшийся в доме, поясницу велела обмотать своей шалью, а на ноги обалдевшему от такого внимания зятю были напялены шерстяные носки с горчицей. Потом этот стихийный перформанс был водворен в Аннушкину кровать и оставлен в состоянии покоя.

Анюта умчалась на работу на крыльях любви. Татьяна Константиновна — та просто упорхнула, освободившись от того камня на душе, с которым провела эту впервые за последние два десятилетия бессонную ночь.

А Гена в этот день на работу не пошел.

После Нового года молодые съехали от Татьяны Константиновны на свою квартиру. Сопровождалось сие некоторыми неприятными событиями, а именно: первого января Татьяна Константиновна пошла по подружкам, коих у нее было не очень много, но зато по всей Заре, а ее чада остались дома, что само по себе неприятным событием не было, но послужило косвенной причиной для оных. За каким-то чертом вдруг Гене для сушки волос понадобился фен. И этот фен сгорел прямо в руках нашего героя. Хотя, конечно, не сразу. Сначала фен просто не хотел работать. Гена помнил, что вчера, накануне праздника, теща совершенно спокойно им пользовалась. Он несколько раз пощелкал переключателем скоростей, но безрезультатно. Тогда он решил реанимировать скоропостижно почивший предмет бытовой техники, тем более что в общаге он чинил девчонкам утюги, магнитофоны, те же самые фены и прочую электротехнику. Нет, он не был электриком, но на уровне интуиции и здравого смысла мог разобраться в устройстве того или иного нехитрого электроприспособления.

Но на сей раз то ли факир был пьян и фокус не удался, то ли фатум Гены решил, что достаточно уже Топтыгин пожил в комфортных условиях, пора уже ему двигать сюжет нашей истории, но починка не заладилась. После получаса копания в чреве фена Геннадий решил, что Лазарь воскрес, и вставил вилку в розетку. Раздался хлопок, ослепительная бело-голубая вспышка озарила лицо Гены, и удушающе завоняло пластмассой — фен «Rowenta» умер.

На этот звук в комнату вбежала Нюра, вся бледная. Гена уже выдернул вилку из сети и стоял посреди комнаты с мокрыми волосами, совершенно ошарашенный. Вид умершего фена Анюту не воодушевил, но делать было нечего. Фен был аккуратно уложен в свою коробку и оставлен на видном месте, дабы предъявить тело маме, как только она вернется.

Некоторое время молодые люди спокойно сидели и смотрели телевизор, поедая остатки новогоднего пиршества, но тут на Аннушку напал странный жор — такое с ней иногда случалось — и она решила немедленно, то есть сразу, здесь и сейчас, организовать оладушки. Тесто для оладушек в семье Абрамовых готовилось в маленьком кухонном комбайне не импортного, но достаточно качественного отечественного производства. И вот, когда в емкость, в коей обычно производился замес жидкого теста на оладьи и блины, были низвергнуты все необходимые для этого замеса ингредиенты, а сама емкость водружена на свое место, Анна нажала кнопку.

Аппарат нехорошим голосом взревел и моментально взбитая масса из яиц, молока, соли, сахара и муки взлетела к потолку, правда, не достигнув его на какие-то жалкие двадцать сантиметров. Один из ножей взбивательной системы неведомым образом вылетел из своего паза, пробил пластмассовый бок емкости и улетел в раковину, где вдребезги разбил большое фаянсовое блюдо. Нюра в панике нажала кнопку «выкл.» и тихо села на табурет.

На шум, естественно, прилетел Гена, протянул ноту «ля», произведя upgrade в виде второй буквы русского алфавита перед упомянутой выше нотой, и стал оглядывать молодую жену на предмет обнаружения каких-нибудь механических повреждений кожного покрова.

— Ой, Гена… — скулила Аня. — Ой, Геночка…

Гена произвел быструю уборку места аварии, кое-как отмыв от кафельных стен несостоявшиеся оладушки, отпоил Аннушку пустырником и взялся за ремонт комбайна.

Комбайн не чинился. Гена сидел над ним уже второй час, а проклятый кухонный агрегат не хотел открывать свой секрет. Несколько раз разобранный и собранный, комбайн все так же страшно ревел, а когда Гена разобрал и собрал его еще один раз, комбайн замолчал, и не реагировал уже ни на какие внешние раздражители.

С проклятиями Гена схватил непокорный комбайн и швырнул его в коридор, где спустя пару мгновений настиг несчастную технику и в особо циничной форме окончательно расправился над ней.

Именно за этим занятием и застала его любимая теща.

— И чем же ты занимаешься, Гена? — сурово спросила Татьяна Константиновна.

Гена мгновенно остыл.

— Комбайн чиню, — ответил он.

Татьяна Константиновна широко открыла глаза: такого ответа она ожидала в последнюю очередь. Но решила держать удар и сказала в свою очередь:

— Тебе, Геннадий, не кажется, что это несколько… хм… необычный способ починить комбайн?

Гена понял, что сморозил глупость, поэтому попытался оправдаться:

— Ну а чё он, как этот самый… то работает, то не работает. Я же его всё нормально, а он, блин… Сначала фен, потом он.

— Ты и фен подобным образом чинил? — совершенно обалдела от полученной информации теща.

— Нет, он сам сгорел.

— Слава богу, — перевела дух Татьяна Константиновна.

Но лиха беда начало. Если этот день закончился более или менее мирно, то на следующее утро, когда Татьяне Константиновне понадобился утюг, оказалось, что он тоже не работает. То есть холодный, как могила. Как назло, на глаза Татьяне Константиновне попались наглаженные брюки Гены, и она кликнула зятя:

— Гена, тебя можно на минуту?

Зять тотчас явился пред светлые очи мамы и сделал стойку.

— Ты вчера гладил?

— Не-ет, — протянул Гена, чем вызвал у тещи еще большие подозрения.

— Так ведь у тебя брюки наглажены.

— Они у меня с Нового года наглажены, — более резко, чем следовало, ответил Гена.

Тут Татьяна Константиновна приняла решение. Она не стала вступать с зятем в дальнейшие споры, а просто за столом, когда все сели чаевничать, сказала:

— Ну, что же, пора вам, ребята, выходить в автономное плавание. Квартиру уже освободили, так что завтра будем переезжать.

Анна восприняла сказанное как месть за вчерашнюю аварию. Но проглотила пилюлю, потому что мама предупредила о переезде уже давно. На следующий день молодожены перевезли свои нехитрые пожитки на квартиру Аниной бабушки, и жизнь потекла своим чередом. Впрочем, продолжалось это недолго.

Удивительное природное явление имеет место быть в районе Зари. Называется оно телевизионным резонансом. Собственно, ничего особо невероятного в нем нет — обычная передача центрального телевидения. Однако… Что бы вы сказали во время своей очередной прогулки на лыжах в районе камня Палёного, что в трех километрах южнее Зари, числа этак двадцатого марта, если бы буквально в пяти метрах от вас абсолютно из ничего появилось вдруг в теплом весеннем воздухе, напоенном ароматом хвои и оттаявших почек, телевизионное изображение, живая картинка, представляющая, например, путешествия Юрия Сенкевича где-нибудь в Мексике или на Аравийском полуострове, и с легким ветерком понеслось бы вам навстречу? Ясен перец, что вы бы не обрадовались, а даже наоборот, испугались бы за свою нервную систему, перекрестились бы, зажмурились и… услышали бы, как с ветром уносится в сторону города подробный рассказ знаменитого путешественника об ацтекских пирамидах и обычаях бедуинов. Но я все же увлеку вас вслед за аномалией-эндемиком.

Сначала нас, конечно, некоторое время потаскает по округе, пока ветер не окрепнет и не сумеет вырваться из чаши, которую образовывают камни Палёный и Большой и Малый Столбы. Однако часам к шести вечера усиливаются потоки воздуха с юга, и наш воздушный телевизор, стремглав промчавшись над медвежьей берлогой и разбудив зверя раньше срока, через пять минут врывается на окраины Зари.

Здесь мы распугиваем стаю воробьев и голубей, проносимся по главной улице Набережной, которая до революции носила название Спасской, над открытым канализационным люком, и оттуда струей теплого воздуха нас вместе с выпуском новостей подбрасывает вверх метров на десять, где нами играют порывы ветра то с запада, то с юга, то с востока, поднимая все выше и выше. Так мы минут пятнадцать-двадцать будем болтаться над центром города, потом ветер разом утихнет, и мы опустимся почти до самого тротуара, и легкая-легкая поземка понесет нас вдоль по Мясной, то бишь М<алой> Ясной улице, в это время уже почти совсем безлюдной, если не считать пожилого гражданина, выскочившего из своего «жигуля» за сигаретами в ларек. Нас неспешно несет к нему, но как только он соберется оглянуться и спросить у девушки, приятным голосом уведомляющей, что на севере Пермской области ожидается резкое похолодание до минус двадцати градусов, когда именно это произойдет, резкое дуновение ветра позволит нам незамеченными проскользнуть у него за спиной, чтобы вырваться на площадь Михаила Малеина, бывшую площадь Ленина, закружиться в вихре вокруг одноименной церкви того самого Михаила и зацепиться за антенну на доме номер пятьдесят, чтобы нас всосало в нее и протащило, скручивая изображение в тугой жгут, по кабелям мимо чьих-то квартир и в итоге выплюнуло электронно-лучевой трубкой на внутреннюю сторону экрана цветного телевизора «LG». Отсюда, слегка сплюснув свой нос, мы, пусть смутно, но смогли бы наблюдать финальную семейную сцену четы Топтыгиных.

— Где ты был? — сквозь слезы спросила Аня драгоценного супруга.

— На работе. Машину разгружал, — хмуро ответил муж. Гене, похоже, эти разговоры были не впервой и изрядно надоели своей однообразностью.

— У вас рабочий день сегодня до четырех, ты сам говорил.

— Я чё, виноват, что фура поздно пришла? Я не буржуй, собой распоряжаться не могу. — Гена заметно повысил голос, что повергло Нюру в новый приступ слезоизвержения.

— Я звонила, мне сказали, что ты ушел.

— Никто тебе не мог ничего сказать, никого там было.

— Так, значит, я, по-твоему, вру? Значит, я обманываю тебя, наговариваю? — в порыве гнева Анна даже не заметила, что Гена себя выдал. — Ты обо мне так думаешь?

— Да, ё-моё, ты что орешь? — взвился соколом Геннадий. — Я тебе только говорю…

— Я давно знала, — Анюта забегала по комнате. — А еще так перед мамой пресмыкался, лишь бы только его не выгнали. Мы тебя на работу устроили, живи и радуйся, а он еще и нос воротит.

— Да достала меня уже ваша интеллигенция, мне аж противно вашу трепотню слушать, кто сколько получает, ах, мы бедные.

— У других так мужики как мужики, все в дом тащат, на диван лягут — и ни ногой, чего тебе-то не хватает?

— У кого это — у других?

— Да у всех.

— Так у всех и всё как у всех, а я рубашки сам, джинсы сам, все сам… Задолбала уже меня жизнь такая.

Последнюю фразу Гена произнес с такой болью и надрывом, что мы чуть не умираем от сочувствия к его нелегкой семейной жизни.

— Не нра-авится? — в голосе Ани послышалась боль за всех обманутых и оскорбленных женщин мира. — Ну и вали к своей мамочке, она тебя приголубит. Всю жизнь шлялась где-то…

Вот это она сказала зря. Мамы лучше было не касаться. Разумеется, что Гена не подарок, равно как и сама Аня, но уж тут-то правда стояла на его стороне: маман, какой бы она ни была, являлась самым родным человеком на всей Земле, да и в галактике, пожалуй, тоже. О Вселенной уже и говорить не приходится.

Гена, так и не успевший разуться после возвращения из сауны с пивом и девчонками, накинул свою теплую куртку, которой успел разжиться за два с половиной месяца работы в «Эдельвейсе» и в которой у него всегда с собой были документы, а иногда и деньги, около пяти сотен, как, например, в данный момент, схватил с вешалки кепку и вышел, хлопнув дверью, и больше Гена и Анна друг друга не видели.

Спустя час Анюта плакала на груди у мамы и рассказывала, какой тяжелой была ее жизнь с этим бабником, как он больно ее предавал еще там, в Нижнем Могиле, и как коварно пользовался ее доверием здесь, в Заре. И что смеялся над ее кулинарными способностями и называл отравой ее еду, что заставлял стирать свои носки и высушивать стельки из его ботинок.

— Мы ему покажем… — успокаивала Татьяна Константиновна дочку. — Вот заявится домой…

(«Я отомстю, и мстя моя будет страшна», — поклялась Татьяна Константиновна, но не вслух, а так, для отчета самой себе.)

Но Гена не заявился. Мало того, он позвонил как-то ночью, пьяный, и заявил, что он сейчас в Питерё, и живет превосходно, и что в интимной жизни у него тоже все в порядке, чего и Ане желает.

В маме Татьяне Константиновне что-то вскипело. Мама Татьяна Константиновна вспомнила, что она обещала зятю, если он обидит ее единственную дочь. А ведь он ее даже не обидел, а обесчестил.

— Не реви, — резко оборвала она стенания Ани над пиликающей телефонной трубкой. — Он, видимо, думал, я с ним в бирюльки играть буду. Ну ладно, сынок, жди маму.

С этими словами она пошла в себе в комнату, включила настольную лампу и, перерыв все ящики своего письменного стола, нашла наконец-то то, что искала.

Это был газетный обглодыш, на котором детской рукой было написано: «В 15 часов».

Татьяна Константиновна была прекрасна.

Татьяна Константиновна ни в коем случае не собиралась искать того типа, что пытался впарить ей за какие-то обобщенные единицы скорострельный пистолет-автомат неизвестного производителя. Она решила, что ровно в три часа пополудни он сам явится пред очи ее.

Однако ни в этот день, ни назавтра, ни через неделю обещанный в 15 часов визит не состоялся.

Нюра уже успокоилась и теперь думала, как оформлять развод, спрашивала у знакомых юристов, можно ли развестись в отсутствие супруга. Пожалуй, успокоиться стоило и Татьяне Константиновне, однако мы бы очень ошиблись, предположив именно этот вариант. На самом деле мама кипела. В ней накопился такой заряд праведного гнева, что если бы эту энергию преобразовать в электричество, Татьяна Константиновна могла бы снабжать электроэнергией всю Пермскую область в течение трех месяцев. Дома устойчиво пахло озоном, напряжение в сети скакало так, что трансформатор не справлялся с выпрямлением переменного тока.

Первого апреля день начался, что и говорить, весело. Спервоначала в шесть или около шести утра зазвонил телефон, что, в принципе, было совершенно нормально, если не учитывать того факта, что в этот день был выходной, то есть Абрамовы собирались поспать подольше. Тем не менее Татьяна Константиновна сняла трубку, и чрезвычайно нетрезвый мужской голос задал ей вполне дружелюбный вопрос: мол, как жизнь, подстилка? Мама не растерялась, она сказала, что жизнь, собственно, сложилась весьма неплохо, можно даже сказать — удачно, если не считать, что с утра звонят неизвестные граждане и обзывают ее подстилкой. Мужчина на том конце провода смутился и уточнил телефонный номер. Как и следовало ожидать, он позвонил не туда, куда хотел. Минуты три он дико извинялся, сославшись на то, что очень переживает разрыв с женой, который случился десять лет назад как раз в этот день. Татьяна Константиновна сказала, что это был самый неожиданный розыгрыш в ее жизни. В том смысле, что не разрыв неизвестного гражданина с супругой, а этот утренний звонок. И на этой мажорной ноте положила трубку.

Но не успела она лечь в постель, как снова раздался звонок, на этот раз — в дверь. Татьяна Константиновна в гневе подорвалась с места и в одной ночной рубашке устремилась к двери. Не успел визитер позвонить еще раз, как дверь распахнулась…

— Целый час вам звоню, а вы все спите, — проворчал нежданный гость в ослепительно белом шелковом костюме, безумно дорогих лаковых штиблетах, все в той же черной сорочке с золотым галстуком-шнурком, разве что к гардеробу давешнего коммивояжера добавилась лихо заломленная назад соломенная шляпа, а в левом глазу сверкал монокль. В руке он держал все тот же потертый бежевый саквояж. Не обращая внимания на то, что Татьяна Константиновна перед ним неглиже, торговец оружием вошел в квартиру и моментально очутился в гостиной. Сам собой зажегся свет. Маме ничего не оставалось делать, как закрыть дверь, поскорей накинуть поверх ночнушки халат и присоединиться к гостю, который, как нам известно, не был таким уж нежданным.

— Простите, — не преминула попенять визитеру Татьяна Константиновна, — вы, кажется, обещали прибыть ровно в пятнадцать часов…

— А сейчас сколько? — испуганно спросил он и посмотрел на настенные часы.

На часах было ровно три. Видимо, ночью они по какой-то причине остановились, а тут вдруг снова пошли.

— Эти часы неправильно показывают время, — поторопилась сказать Татьяна Константиновна. — А на моих…

Что за черт. Электронные часы на руке Татьяны Константиновны показывали ровно пятнадцать ноль-ноль.

— Ничего не понимаю… — покачала она головой.

— Вы меня не путайте, — сурово заявил торговец. — У нас с вами сугубо деловые отношения, так что давайте не будем отвлекаться. — Он раскрыл свой саквояж и спросил, роясь в его недрах: — В прошлый раз мы остановились, насколько я помню, на системе «Муравей»?

— Да, — сказала мама. — Ноя хотела бы ознакомиться и с другими образцами.

— Ах, вот даже как? Я знал, что с вами будет очень приятно работать, но чтобы настолько…

Тут же комната наполнилась разнообразным металлическим ломом, сияющим хромированными боками, и началась экскурсия, повторить которую даже пытаться не стоит: настолько она была длинной и нашпигованной различными терминами, на слух не воспринимаемыми и языком не воспроизводимыми. В конце концов, уже окончательно запутавшись, Татьяна Константиновна спросила:

— Мне нужно что-нибудь такое… чтобы в клочья, в лоскуты порвало.

— Тогда вот это, — торговец извлек из оружейных завалов огромную черную трубу полутора метров длиной, с диаметром не менее двадцати сантиметров. — Гранатомет класса Эй-Зет, укомплектован четырьмя зарядами с общей разрушительной силой в тротиловом эквиваленте одна килотонна.

— Это как? — не поняла Татьяна Константиновна.

— Это четыре заряда, мощность взрыва каждого из которых равна мощности взрыва двухсот пятидесяти килограммов тринитротолуола.

— Тротила, что ли?

— Да-да, все время это название забываю.

— Э, нет, — не согласилась Татьяна Константиновна. — Это, значит, если я промахнусь, то я сто человек поубиваю?

— Да нет, что вы, — замахал руками коммивояжер, — не сто, а девятьсот тридцать семь с половиной.

— Еще лохмаче, — возмутилась мама. — Нет уж, мне чего-нибудь менее радикальное.

— Ну, если вы мыслите не так масштабно, то этот боекомплект можно заменить на четыре заряда с меньшей убойной силой. Что вы скажете о трех килограммах в тротиловом эквиваленте?

— Ив клочки?..

— Даже пыли не останется.

— Годится, я покупаю.

— Прекрасно. Значит, вы готовы продать всё? — и торговец извлек из кармана пиджака купчую.

— В каком смысле — «всё»? Сколько это стоит? — спросила Татьяна Константиновна.

— Ноль целых семьдесят пять сотых обобщенных единиц.

— А это как? — спросила бухгалтер Татьяна Константиновна.

— Валовой галактический продукт делится на валовой планетарный продукт, потом на валовой национальный продукт, потом на количество жителей конкретной страны, гражданином которой является клиент.

— А в наших это сколько? — с замиранием сердца спросила мама.

— Сущие пустяки — пятьсот тысяч рублей.

— А подешевле в вашей коллекции что-нибудь есть?

— Есть, но стоить это будет дороже, — отрезал торговец.

Руки Татьяны Константиновны опустились, не успев подняться. Но тут она воспряла духом.

— Извините, нам с вами не по пути, — сказала она. — За такие деньги я могу нанять взвод киллеров.

— Вот, значит, какая вы, — возмутился гость. — Я летел к вам сквозь Млечный Путь, я спешил, чтобы утолить вашу жажду мести, а за это удовольствие, скажу я вам, многие платят гораздо большие деньги, они жизнь на это кладут, а вы, значит, как услышали про цену, так и забыли свои слова, мол, я все продам, но найду тебя и убью.

Татьяна Константиновна даже рот открыла: откуда содержание ее конфиденциальной беседы с зятем стало известно этому вселенскому проходимцу?

— Во-первых, не вселенскому, а пока только галактическому, и вовсе не проходимцу, и это во-вторых. Ну, а теперь в-третьих: содержание вашей конфиденциальной беседы с зятем написано у вас на лице, — ответил на незаданный вслух вопрос торговец. — Да не смотритесь вы в зеркало, я образно выражаюсь.

Он прогарцевал по комнате из конца в конец.

— Конечно, вы можете отказаться от моих услуг, купить охотничье ружье у кого-нибудь из ваших алкоголиков, которые забыли, когда в последний раз на охоте были. Но как вы в глаза дочери смотреть будете? Лучше уж тогда совсем откажитесь от мести и доживайте ваш век спокойно, не обагрив рук своих кровью…

Вот уж нет. Отговаривать Татьяну Константиновну было совершенно бесполезно. Видимо, коммивояжер об этом догадывался и продолжил свою речь в том же ключе:

— Поймите, любезная Татьяна Константиновна. Мстить почти незнакомому человеку за то, что он бросил вашу дочь, и тратить на это деньги, силы и время — это же глупо. Это же средние века, Корсика, вендетта. Одним словом, чушь собачья. И ведь вас не поймет никто, вас покажут в передаче «Человек и закон» и заклеймят махровой уголовницей.

— Не ваше дело, чем меня заклеймят, — вспыхнула Татьяна Константиновна. — Я его предупреждала, а он решил, что я слова на ветер бросаю.

Она выхватила из рук коммивояжера купчую, внимательно ознакомилась с условиями покупки и подписала.

— Прекрасно, — бумага выскользнула из-под руки Татьяны Константиновны и вернулась в руки торговца оружием. — Вы просто образцовый покупатель. Остаются последние формальности. Естественно, что, отправившись на поиски своей жертвы, вам придется всюду таскать этот убойный агрегат за собой. Чтобы у окружающих, а особенно у блюстителей порядка, не возникало совершенно ненужных вопросов относительно функционального назначения этого предмета, создателями гранатомета предусмотрен способ компактной транспортировки товара. Для этого в ложе приклада помещена кнопка «Мини-габарит». Достаточно легкого прикосновения, и… — на глазах Татьяны Константиновны гранатомет съежился до размеров небольшой дамской косметички. — При хоть сколько-то сильном ударе об твердую поверхность гранатомет принимает свои естественные размеры и готов к работе. Деньги переведете на этот счет… — гость оставил на столе какой-то газетный огрызок и исчез. На огрызке все тем же детским почерком было написано… да, именно: «В 15 часов».

Желая проверить справедливость слов насчет гранатомета, Татьяна Константиновна взяла уменьшенное орудие двумя пальцами и уронила на пол. Оно с лязгом грохнулось, подпрыгнуло, что-то оглушительно клацнуло, щелкнуло — и гранатомет тяжело рухнул на ковер.

Тут же в Нюркиной комнате послышалось кряхтенье-кровати — дочь проснулась.

— Ма, — крикнула дочь, — что у тебя там грохнулось? С кем ты разговаривала?

— Ни с кем, телевизор включала, — поспешила ответить Татьяна Константиновна, нагнулась, и нажала кнопку «Мини-габарит», после чего гранатомет вновь превратился в малопонятную металлическую конфигурацию размером пятнадцать на семь сантиметров.

На улице постепенно светало.

В понедельник на работе была тихая паника, люди сновали из отдела в отдел и никто толком ничего не мог объяснить, говорили, что кто-то хочет сожрать «Уралалмаз». Татьяна Константиновна поинтересовалась у девочек из отдела кадров, что случилось. Оказалось, что акции «Уралалмаза», единственного на весь Западноуральский регион предприятия по добыче технических и ювелирных алмазов, по качеству не уступающих якутским и южноафриканским, до сих не очень котировавшиеся на рынке ценных бумаг, вдруг весьма ощутимо подорожали — до семисот рублей. Работники-акционеры, которым вначале зарплату выдавали именно этими акциями, ошалели от перспектив быстрого обогащения. Дирекция тоже ошалела, но уже по другому поводу. Видимо, кто-то решил прибрать акционерное общество к своим загребущим рукам. У нас же люди начинают избавляться от акций, как только они начинают дорожать. И хотя контрольный пакет принадлежал администрации, что-то всех начало поколачивать: а вдруг зам. директора по коммерции свои акции спустит, или сам директор, или главный инженер… Тогда пищи пропало — уйдет предприятие на торги, а самое главное — алмазы утекать будут в «Де Бирс консолитейтед майнс», потому что… да потому что только эту алмазную корпорацию и знают все.

Сама Татьяна Константиновна тоже владела акциями «Уралалмаза» и даже покупала их с лишних денег, так что сейчас в ее активе было около тысячи акций.

(«Лучшего момента не будет», — решила Татьяна Константиновна, но не вслух, а так, для отчета самой себе.)

Да, трудно представить себе ситуацию, когда паника на рынке ценных бумаг обещала столько простому акционеру. Татьяна Константиновна собрала свою волю в кулак и пошла на прием к директору.

— Виктор Семенович занят, — сказала секретарша Роза Худойназаровна, пышная такая казашка. Или киргизка? Да кто ее разберет.

— Он мне назначил, — без зазрения совести соврала главный бухгалтер и вошла в кабинет.

Виктор Семенович держался за голову. Она у него трещала по всем швам.

— Здравствуйте, Виктор Семенович, — бодро поздоровалась Татьяна Константиновна. — Вы разрешите?

— Роза Худойназаровна, я ведь просил никого не впускать до летучки, — взвыл директор. — Что вам нужно?

Последний вопрос относился уже к главному бухгалтеру.

— Я с деловым предложением, — взяла быка за рога Татьяна Константиновна. — У меня возникла мысль относительно наших ценных бумаг. Я хотела бы их продать…

— Идите, продавайте, — вскричал Виктор Семенович. — Вот уж от кого не ожидал предательства, так это от вас, Татьяна Константиновна…

— Вы не дослушали, Виктор Семенович. Я хотела бы продать свои акции вам.

Брови директора поползли вверх. Пока железо было горячо, главный бухгалтер принялась ковать деньги.

— Скупить все акции у рабочих, наверное, не удастся, — продолжила речь Татьяна Константиновна. — Однако администрация и совет акционеров могут скупить половину этих ценных бумаг, в результате чего и контрольный пакет, и большая часть остальных акций останутся в нашей собственности.

— Гениально, — выдохнул Виктор Семенович и упер со лба пот. — Розочка, чаю нам организуйте, пожалуйста.

— Извините, Виктор Семенович, я не хотела бы вас обижать, но мне необходим срочный отпуск…

Все уладилось даже лучше, чем можно было себе представить. Оказалось, что Татьяна Константиновна за все то время, что работала в «Уралалмазе», не отгуляла больше месяца. Еще бы, все время отзывали из отпуска, авралы у них какие-то постоянно были… И вот за светлую мысль Татьяне Константиновне дали отгулять три недели. А акции у нее купил на свои деньги сам директор. Все акции. Шестьсот тысяч получилось. Трехкомнатная квартира со всей обстановкой.

Ни на секунду не задумалась Татьяна Константиновна, что тратит такие огромные деньги на какую-то дикую выходку. Да и не нам, собственно, считать ее деньги. Она ими могла и туалет обклеить, и никто бы и слова не посмел сказать.

Дня два Татьяна Константиновна обменивала четыреста пятьдесят тысяч на доллары — оплатить услуги коммивояжера. Остальные деньги оставлять дома она не решилась, тем более что в поездке могли возникнуть непредвиденные расходы. В конце концов, она должна была продать всё — и она продала всё свое богатство в ценных бумагах. И она потратит эти деньги, чтобы отомстить за честь дочери.

— Мама, ты куда-то собираешься? — спросила Аннушка, когда увидела, что Татьяна Константиновна упаковывает чемодан.

— У меня отпуск недогуляй, — объяснила мама. — А в профкоме путевка горит в Адлер, вот я и решила отдохнуть немного.

— А я? — надулась дочка. — Что мне делать?

— Нюришна, ты что — маленькая? — рассердилась Татьяна Константиновна. — Сама не проживешь три недели? Я оставила пару тысяч, уж как-нибудь протянешь. Да у тебя и работа еще. Или мне отдать путевку тебе, а самой идти оболтусов твоих рисованию учить?

Дочь обиделась и ушла в свою комнату.

(«Ничего, скоро ты поймешь, для чего я уезжаю», — извинилась перед Аней Татьяна Константиновна, но не вслух, а так, для отчета самой себе.)

По междугородней дозвонилась на ближайший железнодорожный вокзал, который был в Солнцекамске. Там ей сообщили, что поезд до Санкт-Петербурга отправляется в ноль часов сорок пять минут по московскому времени от Перми-второй. Чтобы добраться к этому времени до Перми, нужно было выехать из Зари на пермском автобусе около трех часов дня. Автобус прибудет в Пермь примерно в восемь вечера по местному времени, придется шесть часов париться на вокзале, но это ничего страшного для такой решительной женщины, как Татьяна Константиновна.

Пятого апреля 2001 года, в четверг, Татьяна Константиновна Абрамова покинула свою квартиру с небольшим клетчатым чемоданом на колесиках, плотной капроновой сумой и дамской сумочкой через плечо. В чемодане были вещи и деньги на прожитье в Петербурге, в суме — деньги за гранатомет и еда в дорогу. В сумочке лежал гранатомет и энная сумма для текущих расходов. Маму сопровождала дочь.

Едва они вышли из подъезда, улицу сотряс подземный толчок. Потом еще один. Потом серия. Вскоре толчки слились в сплошную вибрацию асфальта и всей городской архитектуры, и Татьяна Константиновна вместе с Аней поспешили встать в угол, образуемый капитальными стенами их дома. И в распахнутую дверь своего подъезда они увидели совершенно дикую картину.

По улице мчался, сминая автомобили и автобусы, заблаговременно покинутые водителями и пассажирами, огромный паровоз, из трубы которого вырывались клубы густого черного дыма с ярко-белыми электрическими искрами. Паровоз был настолько огромен, что занимал собою чуть ли не всю проезжую часть. С гулом и ревом пронеслась эта махина мимо подъезда Татьяны Константиновны, и вдруг раздался зубовный скрежет начинающего тормозить состава.

Тормозил состав долго. Татьяна Константиновна успела насчитать не менее семидесяти пяти вагонов, потом сбилась со счета, а они все мелькали и мелькали перед глазами, правда, ощутимо замедляя свой ход. Воздух наполнился каким-то отвратительным запахом: скорей всего, это была смесь запахов пыли, в которую колеса искрошили асфальт, горелой резины, поскольку некоторые транспортные средства от удара взорвались, и теперь из покрышки смердели дай бог… точнее, не дай бог, и еще пахло сероводородом. Это от страха протухли в пакете со снедью вареные яйца.

Наконец сухо лязгнули тормозные колодки, и как раз перед подъездом Татьяны Константиновны оказалась распахнутая дверь в вагон. Проводник в бритвенно-остро отутюженных брюках и белой рубашке с золотой эмблемой Министерства путей сообщения, а также в безумно дорогих лаковых штиблетах, которые Татьяна Константиновна уже где-то видела, опускал подножку.

— Просьба не задерживаться, — даже не поздоровался проводник. — Давайте вещи, я помогу.

Он выхватил из рук ошеломленной Татьяны Константиновны ее нехитрый багаж и внес в тамбур, умудрившись неуловимым движением извлечь кулек с протухшими яйцами и выбросить его вон.

— Побыстрее, сударыня, поезд не должен опаздывать, — поторопил он.

— Мама, что это? — широко распахнув глаза спросила Аннушка.

— Поезд до Адлера, видимо, — ответила мама. — Поцелуемся, что ли?

Они поцеловались. Аня сквозь слезы пожелала маме счастливого пути, мама тоже чуток всплакнула, пока поднималась в вагон.

— Будь умницей, — срывающимся голосом напутствовала она дочь. — Я скоро.

Разве могла Татьяна Константиновна знать, что никогда уже не вернется в Зарю? Нет, не могла.

Состав дернулся.

— Разрешите, я дверь закрою, — поинтересовался проводник у Татьяны Константиновны, и она молча уступила ему место у двери.

Поезд постепенно набирал ход. Анна осталась стоять у подъезда, и теперь перед глазами Татьяны Константиновны замелькали дома ее родного города. Не прошло и пяти минут, как Заря осталась где-то позади. Сине-зеленой полосой потянулась уральская парма.

— Итак, сударыня, настало время платить по счетам, — обратился к Татьяне Константиновне проводник, один в один похожий на коммивояжера.

Татьяна Константиновна взглянула на часы. Было ровно пятнадцать ноль-ноль.

— А сколько стоит билет?

— Стоимость билета взяла на себя наша транспортная компания, — сказал проводник. — Мне сообщили, что вы должны иметь при себе сумму, которую нужно перевести на счет некоего господина с саквояжем.

— Да, — согласилась Татьяна Константиновна, — но я почему-то думала, что вы — это он.

— Не имею чести знать этого господина, хотя не исключаю, что могу чем-то напоминать его.

— Вы похожи, как две капли воды. Если бы не ваши усы…

— Ни в коем случае. Это моя гордость. Итак — деньги.

Татьяна Константиновна открыла суму и передала сверток с деньгами проводнику.

— Пересчитывать не будем, мой клиент утверждает, что вы порядочный человек. Ваше купе предпоследнее.

С этими словами проводник исчез в недрах служебного купе, а Татьяне Константиновне не оставалось ничего, кроме как подхватить чемодан с сумой и направиться к своему месту.

На своем месте ее ждал сюрприз. Не то чтобы уж совсем неприятный, но все же… Во-первых, купе было двухместным. Просторным, светлым, с удобными полками, с багажным отсеком и даже шкафчиком для одежды. Это относилось к приятной стороне дела. Во-вторых, в купе уже был пассажир. Мужчина. Вот это и было не совсем приятным обстоятельством.

— Здравствуйте, — приподнялся мужчина.

Мужчина был не особенно высок, но подтянут и собран, и тельняшка на его могучей грудной клетке почти трещала.

— Разрешите помочь? — спросил он.

— Да, пожалуйста, — несколько смущенно позволила Татьяна Константиновна.

Но то, что сделал в следующее мгновение ее сосед, повергло ее еще в большее смущение. Он помог ей в первую очередь снять плащ. К вещам он и не притронулся.

— Если вы желаете переодеться, я выйду, — продолжил мужчина после того, как повесил плащ Татьяны Константиновны в шкафчик.

— Если это вас не затруднит, — пролепетала Татьяна Константиновна.

Мужчина вышел.

Татьяна Константиновна тряхнула головой, чтобы избавиться от непонятной слабости, и тут же поняла, почему странный сосед не принялся засовывать вещи в багажный отсек. Тогда бы бедной женщине пришлось залезать наверх, доставать свои чемоданы, извлекать из них все необходимое и снова запихивать обратно.

Татьяна Константиновна скоренько переоделась, достала из пакета съестное, кружку, ложку, и выставила это хозяйство на стол. Суму она аккуратно свернула и засунула на дно чемодана. Привела себя в порядок и открыла дверь:

— Спасибо, я уже переоделась, — сказала она.

Мужчина вернулся и деловито водрузил закрытый уже чемодан Татьяны Константиновны в багажный отсек.

— Будем знакомиться? — предложил сосед.

— Татьяна, — представилась Татьяна Константиновна.

— А по отчеству?

— Можно и без отчества, — махнула рукой на формальности Татьяна.

— В таком случае меня зовут Владимир, можно просто Володя, — улыбнулся сосед. — Далеко едете?

— В Петербург, — ответила Татьяна и достала из пакета яблоко. — Будете?

— С удовольствием, — согласился Володя. — А я дальше, в Стокгольм.

— Да? — Татьяна удивилась. — А если не секрет — зачем?

— Наш сейнер сейчас там на ремонте. Потерпели крушение, заблудились, ближе всех Стокгольм оказался. Вот ребята там сейчас в порядок себя и приводят. А я во Владивостоке у своих гостил, из отпуска возвращаюсь.

— Так вы матрос?

— Почему матрос? Мичман. Хотя это воинское звание. А должность моя — боцман.

— А это как?

— Непосредственный начальник палубных матросов. Надсмотрщик, в общем.

За неспешным сгрызанием яблок соседи долго беседовали о Володиной работе. Татьяна узнала, что сейнер занимается ловом рыбы кошельковым неводом.

— Как в кино…

— Да уж, кино, — поворчал Володя. — Хотя… Хорошая работа, мужская.

— Странно, а от вас совсем не пахнет рыбой.

Володя расхохотался.

— Смешно, ей-богу. Мы же и моемся иногда, не только рыбу ловим.

— А вы кого ловите?

— Да кильку, сельдь. Гляньте, подъезжаем куда-то…

Подъезжали к Солнцекамску. Мимо их окна проплыли церкви с колокольней, рынок, полный зевак, затем паровоз громко прогудел и начал тормозить. Вагон Татьяны Константиновны замер перед памятником Ленину.

Тут же понавалило народу — видимо-невидимо. Все, от мала до велика, буквально запрудили улицу.

— Чего это они? — удивился Володя. — Как будто в первый раз поезд увидели.

— Просто по этой улице у них поезда не ходят, — объяснила Татьяна. — У них вокзал на другом конце города.

— Не понял, — нахмурился мичман. — А как же мы едем?

Татьяна пожала плечами с девичьей непосредственностью, мол, сама удивляюсь. И вообще она ощущала себя как-то странно. Как будто двадцать лет жизни куда-то делись, и в голове не ветер, конечно, а так, легкий сквознячок. И отчество Татьяны как-то отступило от имени и спряталось до лучших времен. Лет на двадцать спряталось.

(«Я как будто влюбилась», — со смехом воскликнула Татьяна, но не вслух, а так, для отчета самой себе.)

— Я что-то смешное сказал?

— Да нет, — смутилась Татьяна — впервые за много лет то, о чем она подумала, хоть как-то вырвалось на поверхность. — Просто смешно, что вы задумались об этом только теперь.

Поезд вновь отправился в путь. Замелькали километры, проводник пошел по вагону, но оказалось, что во всем вагоне едут нынче только два пассажира — Татьяна и Володя.

— Чай, кофе, кроссворды, — начал проводник.

— Пожалуйста, чаю — и все, — попросила Татьяна.

— И все? — изумился проводник. — Нет, так не бывает. Если уж отправились в путешествие, так будьте добры, отдыхайте по полной программе. Все равно на халяву едете.

— И чего это МПС такое щедрое стало? — пробурчал Володя. — Я пока во Владивосток ездил — три шкуры драли и на четвертую еще заглядывались. А тут — бесплатно… Знаете что? — осенило вдруг мичмана. — Вы нам шампанского обеспечьте, а?

— Что ж вы так мелко плаваете, товарищ мичман? — укоризненно покачал головой проводник. — Пожалуйте в вагон-ресторан. Татьяна Константиновна, вас можно на минуту? — и он заговорщицки подмигнул.

Татьяна пожала плечами и вышла в коридор. Дверь в купе закрылась, и проводник жарко зашептал Татьяне на ухо:

— Вам ни в коем разе нельзя идти в вагон-ресторан в таком затрапезном виде. Вы должны выглядеть сногсшибательно, и я вам в этом помогу.

— Что?

От этого шепота у Татьяны Константиновны вдруг закружилась голова, ноги стали ватными, и сама она как-то обмякла телом и душой.

— Вам совершенно необходимо надеть вечернее платье. Вот такое… — с этими словами проводник распахнул двери соседнего купе, и Татьяна ахнула. Проводник тактично исчез, легонько подтолкнув перед этим Татьяну Константиновну в купе и прикрыв за ней дверь.

Когда Татьяна. Константиновна, облаченная в умопомрачительного фасона платье, вошла в свое купе, она чуть не упала в обморок. Володя стоял перед зеркалом, поправляя на себе парадный мундир, и показавшаяся за отъехавшей дверью Татьяна явно смутила его своим внезапным появлением. А как только он увидел, в каком виде она пред ним предстала, сердце у Володи сладко сжалось и опустилось аж ниже диафрагмы.

— Таня, вы просто… — хрипло выдавил из себя мичман, но закончить фразу, полную восхищения, не сумел — пересохло в горле.

Татьяна порозовела от удовольствия. Так на нее мужчины не смотрели со дня… да, почитай, никогда они на нее так не смотрели. Кому она нужна была с маленькой Анькой на руках? А потом было некогда. Только сейчас Татьяна почувствовала себя красивой женщиной, хотя, если посмотреть правде в глаза, она никогда и не переставала быть красивой.

— Володя, с вами все в порядке? — спросила Татьяна спустя минуту. Все это время Володя стоял по стойке «смирно» и не отводил от Татьяны Константиновны глаз. Даже не моргал.

— А? — очнулся он. — Да-да, простите. Просто…

Володя вновь впал в ступор.

— Что? — губы Татьяны помимо желания расползались в улыбке.

— Ничего, — мичман отмахнулся от наваждения. — Разрешите взять вас под руку?

Татьяна взяла свою сумочку, и они отправились в ресторан.

Как ни странно, Татьяне и Володе не пришлось шляться по вагонам в поисках ресторана, из тамбура они попали прямиком в неярко освещенный вытянутый зал с зашторенными окнами, здесь практически не ощущалось покачивание поезда и не слышен был стук колес. Играла негромкая музыка, посетителей не было.

— Знаете, — робко прошептала Татьяна Володе, — мне кажется, что в этом поезде едем только мы вдвоем.

— Добро пожаловать в наш ресторан, — громко поприветствовал клиентов метрдотель, которого Татьяна Константиновна приняла сначала за проводника. — В этот чудный вечер вы — наши первые посетители, вам — лучший столик.

Лучший столик был отгорожен от всего зала невысокой ширмой, расписанной в розовом колорите какими-то цаплями, бамбуком и райскими птицами. Не успели Татьяна и Володя сесть за стол, как зал наполнился шумом — пассажиры потянулись в ресторан по одному, парами и целыми компаниями. Володя выглянул из-за ширмы и присвистнул.

— В чем дело? — полюбопытствовала Татьяна.

— Можете быть спокойны — в поезде мы не одиноки, — с улыбкой посмотрел на спутницу мичман. — Народ валом валит, боюсь, что места не хватит.

Рядом вновь возник метрдотель. Как уже упоминалось выше, он был как две капли воды похож ка проводника, если бы не стильная небритость и не белый френч.

— Что будем заказывать? — спросил он.

— А… — начал Володя, и тут же перед ним на белую льняную скатерть легла винная карта и список блюд.

Мичман углубился в его изучение, проигнорировав вина самым решительным образом.

— Вы не пьете? — осведомился метрдотель.

— С дамами — только шампанское, — не глядя на распорядителя, ответил Володя.

— А вы? — распорядитель обернулся к Татьяне.

— Я тоже.

— Что тоже? — метрдотель округлил глаза. — Вы тоже с дамами?..

— Я вообще из вин предпочитаю шампанское. Оно Новым годом пахнет.

Двойник проводника исчез. В низком толстостенном стакане в самом центре столика, занятого Татьяной и Володей, ярко горела витая свеча лилового цвета. Язычок пламени стоял, не дрожа, высотой он был не меньше двух дюймов. Шум за ширмой улегся и превратился в обычный фон, слившись с музыкой.

Молчание между нашими путешественниками затягивалось, и Володя, не зная, как поступить, выпалил:

— Таня, давайте потанцуем.

— Я не умею… — покраснела Татьяна.

— Так ведь и я тоже, — признался мичман. — Мы тихонько потопчемся на месте — и все.

Володя помог своей спутнице выйти из-за стола, и они не спеша прошли к небольшому пространству перед крохотной сценой. На сцене стояло фортепиано, и пожилой пианист наигрывал какую-то нехитрую джазовую мелодию. Ритм задавал мужчина с контрабасом. Платиновая блондинка средних лет в строгом брючном костюме играла на кларнете, и сама была похожа на свой инструмент, так что не совсем было понятно, кто на ком играет.

Татьяна положила руки на плечи Володе, он, немного стесняясь, приобнял ее за талию, и они действительно начали топтаться на месте.

— По-моему, — тихо сказала Татьяна партнеру по танцу, — мы похожи на двух слонов. Сейчас над нами будут смеяться.

— Глупости, — ответил Володя. — Ресторан — это место, где людям совершенно наплевать, кто как танцует. Здесь на вас посмотрят только затем, чтобы оценить ваш наряд и украшения.

— У меня нет украшений, даже бижутерии, — спохватилась Татьяна.

— Зато какое платье. Это ничего, что я вас держу за талию?

Они покачались так еще немного, музыка затихла, и Володя проводил Татьяну за столик. Там уже стояло ведерко с шампанским, высокие фужеры чуть ли не в обнимку, в неглубоких тарелочках дожидалась своего часа немудреная еда для утоления первого голода: небольшие кусочки какой-то белой рыбы, усыпанные петрушкой. Чуть в стороне от стола услужливо стоял распорядитель.

— Давайте без тостов, — предложил Володя. — Я больно косноязык, когда дело до застолья доходит.

— Давайте, — легко согласилась Татьяна.

Володя выразительно посмотрел на распорядителя — и фужеры наполнились.

Пить шампанское Татьяне сейчас не особенно хотелось. В голове шумело, сердце отчаянно колотилось. Ей хотелось… она и сама не знала, чего именно.

— Знаете, о чем я сейчас подумала? — спросила она Володю и, не дожидаясь ответа, продолжила — Я ведь больше двадцати лет не танцевала. Смешно, правда?

— Честно говоря, не особенно, — слегка улыбнулся Володя. — Я танцевал регулярно, хотя так и не научился этого делать хорошо. Даже плохо, если вы успели заметить. Вы не танцевали по не зависящим от вас причинам?

Это был вопрос, не требующий ответа, но Татьяна кивнула.

— Неужели никто не мог пригласить вас на танец?

Татьяна покраснела:

— С маленькой девочкой на руках не особенно растанцуешься.

— У меня все-таки родился тост, — вдруг воодушевился Володя. — Давайте выпьем за то, чтобы в любой жизненной ситуации всегда нашелся человек, который мог бы, а главное — хотел пригласить вас на танец.

Они чокнулись.

Немного поковыряв вилкой в рыбе, Татьяна призналась:

— Я не хочу есть. Давайте вернемся в купе?

Володя не возражал. Видимо, ему этого приключения в ресторане тоже было более чем достаточно.

Метрдотель проводил их до дверей, об оплате не сказал ни слова, но от чаевых не отказался, ощерился ослепительно-белыми зубами и сказал:

— Всегда рады услужить, заглядывайте почаще.

Попутчики вернулись в свое купе, и тут обнаружилось, что уже совсем темно и как Татьяна, так и Володя смертельно устали. Они по очереди переоделись и совсем уже было собрались улечься по полкам, как Татьяна узрела, что сумочка лежит на столике.

— Володя, будьте добры, положите мою сумочку наверх, — попросила она мичмана.

— Угу, — кивнул он, взял сумочку и почти положил ее на верхнюю багажную полку, как та по какой-то причине расстегнулась, и из нее вывалился гранатомет класса Эй-Зет. Стукнувшись об пол, он с клацаньем и хищным щелканьем приобрел свои естественные размеры.

— Блин, — чертыхнулся Володя: махина упала ему на ногу.

— Ой… — прошелестела Татьяна. — Простите.

Володя внимательно осмотрел машину смерти, покачал головой и спросил:

— Э… Извините, Татьяна, я, может быть, покажусь вам бестактным… но зачем вам в Петербурге базука?

Татьяна не ответила. Гранатомет после нажатия кнопки вновь уместился в сумочке, а сумочка аккуратно была уложена наверх. Через десять минут случайные попутчики уже спали.

Татьяна Константиновна проснулась среди ночи оттого, что ей приснилось, как Володя нависает над ней, прицеливаясь из базуки.

Резко открыв глаза, Татьяна обнаружила, что Володя действительно нависает над ней. Заметив испуг в глазах проснувшейся соседки, Володя поспешил ее успокоить:

— Ради бога, извините, что я вас напугал, но тут такое дело… Таня, вы когда-нибудь были в Париже?

— Нет, — Татьяна резко села. — Но почему вы так внезапно решили поговорить со мной о Париже среди ночи? Это пугает меня гораздо сильнее.

— Ну… — Володя смущенно поджал губы. — Я проснулся минут пять назад, когда поезд остановился, решил посмотреть, где стоим.

Отдернув занавеску, Володя продемонстрировал Татьяне, где остановился поезд. За окном купе стояла, горделиво упираясь в звездное небо, ярко освещенная Эйфелева башня. Вид у Володи был такой, будто он сам ее построил, причем буквально пять минут назад.

— Если вы не против и если при этом испытываете хоть малейшее желание погулять по столице Франции — я вас приглашаю.

Пока Татьяна собиралась на неожиданную ночную прогулку, Володя успел сбегать к проводнику и узнал от него, что стоять в Париже будут не менее четырех часов. Сама же Татьяна Константиновна была в серьезных раздумьях относительно того, не специально ли все это подстроено, не вводит ли Володя ее в заблуждение? Однако выглядело все за окном настолько по-настоящему, что Татьяна сдалась без боя.

Стоит ли говорить о том, что это был действительно Париж? Правда, прогулка была какой-то дурацкой.

Долго бродили по Марсову полю вдоль бесконечного состава, разглядывая Эйфелеву башню, затем, не зная языка, пошли, куда глаза глядят, точнее — вдоль Сены, иначе рисковали заблудиться. Впрочем, была ли эта река Сеной? Наверное, все-таки была, потому что в итоге они добрались до Нотр-Дам де Пари.

— Никогда бы не подумал, что он на острове стоит, — сказал Володя, глядя на величественный даже издали собор.

— А я знала, — похвасталась Татьяна. — На острове Сите.

— А вы вообще кем работаете? Не учителем, случайно?

— Почему сразу учителем?

Володя пожал плечами, видимо, понял, что предположение глупое.

— А на том берегу Лувр, только надо обратно вернуться, — Татьяна посмотрела в небо, потом — в реку, потом повернулась к спутнику. — Никогда бы не подумала, что окажусь в Париже.

— А откуда же знаете, где Лувр?

— У нас в отделе висит карта Парижа со всеми достопримечательностями. Лет десять уже висит, вот я и запомнила.

— А что за отдел? — поинтересовался Володя.

— Бухгалтерский, — призналась Татьяна. — Я главбухом работаю.

— Ну и как?

— Да никто пока не жаловался, — Татьяна громко рассмеялась. — Знаете, я почему-то очень легко себя чувствую, как будто совсем молоденькая стала.

Володя густо покраснел, даже в желтовато-оранжевом свете фонарей набережной было заметно его внезапное смущение.

— Что с вами? — Татьяне стало еще веселее.

— Так… вы, по-моему, еще достаточно молоды, — морской волк стал похож на вареную свеклу.

— Наверное, раз кокетничаю с вами напропалую, — выпалила Татьяна и тоже зарделась.

Они пошли в обратную сторону, и Татьяна даже примерно показала то место, где должен находиться Лувр, потом в полном молчании следовали еще какое-то время, как вдруг кто-то из них заметил вывеску на русском языке: «Анатоль Франс». Подойдя ближе, они увидели, что это — кафе.

— Оказаться в Париже и тут же наткнуться на русскую забегаловку… — Володя покачал головой.

— А давайте зайдем? — предложила Татьяна. — Что-то я проголодалась, а языка-то мы не знаем. Тут хоть по-русски говорят. У вас деньги есть?

Они вошли в помещение с невысоким потолком, но, собственно, кроме русской речи, ничего русского в кафе не было. Да и как иначе могло быть в кафе с названием «Анатоль Франс»? Татьяна и Володя заняли столик ближе к двери и осмотрелись.

Столиков было с десяток, не больше, и все они стояли вдоль огромного, во всю стену окна. Напротив окна располагалась стойка бара, возле которой, впрочем, никто не стоял. Зато столики были заняты все. На них стояли лампы с шелковыми абажурами под китайскую роспись, в целом же в зале царил не то, чтобы полумрак, но слишком светло не было.

На русском языке здесь не только говорили, но и пели. Какой-то молодой человек с пушистой, похожей на одуванчик прической, сидел на маленькой сцене с аккордеоном, рядом с ним сидел на высоком стуле флегматичный гитарист. Сходство молодого человека с одуванчиком усиливалось еще и тем, что он как-то застенчиво и в то же время открыто улыбался, и вся его тонкая фигурка под шапкой курчавых волос покачивалась, словно от ветра.

Подошел официант, вежливый молодой человек, явно француз.

— Доброй ночи, — поприветствовал он наших путешественников на русском, пусть с акцентом, но не путаясь в падежах. — Что будете заказывать?

— Что-нибудь не очень дорогое, пожалуйста, — попросила Татьяна. — Мы не знаем ваших цен, а у нас только двадцать долларов.

— На легкий ужин с десертом вполне хватит, — успокоил их официант и удалился.

Молодой человек запел:

В твоем окне звучит «Дюран-Дюран», Твоя маман поет шарман-шарман… А ты ждешь меня, я не допил еще портвейн, Моя любимая, в моих глазах еще так мало звезд, Ей-ей, дудам-дудам…

— Красивая песня, — тихо сказала Татьяна. Володя промолчал.

В твоих руках уснул не мой кот, Я вижу где-то в нем мою роль, Мур, мон амур, Не хватит струн мне спеть о ней, Так пой, трубадур, в твоих глазах уже довольно звезд, Ей-ей, дудам-дудам…

Вдруг Татьяна почувствовала на своей руке ладонь Володи. Гитара вела под аккомпанемент одуванчика столь же нехитрое, сколь и негромкое соло, и сухая, немного шершавая ладонь мичмана казалась настолько к месту и ко времени, что Татьяна сильно сжала ее своими пальцами.

После аплодисментов, коротких и робких, одуванчик со своим другом ушли, зато появился официант с заказом.

— Кто это был? — спросила Татьяна.

— Это Поль, — ответил официант. — Он русский. У него фамилия такая… у вас так народное блюдо называется.

— Пельмени? — взлетели вверх брови Володи.

— О, нет, конечно, нет, — улыбнулся француз. — Еще пословица есть…

Но вспомнить он не мог и быстро оставил эту затею[2]. Володя расплатился тут же, а потом спросил:

— А почему русское кафе называется «Анатоль Франс»? Я ожидал чего угодно: ну, «Тройка», например, или «Распутин»… «Гагарин», наконец…

— Это оттого, что так набережная называется, — объяснил, не моргнув глазом, официант.

— Так просто, — хихикнула Татьяна. — А почему русское кафе?

— Хозяин русский, — шепотом ответил француз. — Тоже просто, да?

Едва уставшие от ночного бдения туристы вернулись к поезду (вдоль подвижного состава уже собралось, несмотря на поздний час, весьма приличное количество парижан), паровоз дал сигнал, зеваки отскочили подальше, и путешествие продолжилось.

Таня и Володя пали на свои места и провалились в глубокий сон, теперь уже — до самого утра.

Утром объявили Стокгольм.

Глупо было бы полагать, будто с отъездом Татьяны Константиновны жизнь Ани остановилась. Совсем наоборот — все вдруг пришло в движение, или, как сказал бы великий русский сатирик — «и все заверте…»

Первым делом стоит рассказать о том, как Анюта вышла замуж во второй раз.

Едва Татьяна Константиновна умчалась на поезде в нежданный отпуск, Анна вернулась домой и уселась в кресло. Надо было что-то делать. Мысль для Ани, конечно, крамольная, однако сделать хоть что-нибудь хотелось так сильно — аж зуд по коже, — что она принялась за генеральную уборку.

Свелась уборка, справедливости ради стоит отметить, только к протиранию и без того чистого кухонного стола и вытряхиванию на балконе и без того вытряхнутого коврика из прихожей. Но, тем не менее, даже этот невеликий труд слегка встряхнул Нюру. Тут же зазвонил телефон.

— Да, — протянула она в трубку.

— Здравствуй, Аня, — услышала она знакомый голос, но никак не могла вспомнить, кто это. — Не узнаешь? Это Слава.

И Аня тотчас вспомнила.

Сейнер Володи они нашли быстро. На палубе курили рыбаки, лениво выпуская в ярко-голубое небо зыбкие колечки дыма.

— Ну, вот я и пришел, — сказал Володя и весело помахал друзьям. — Рад был познакомиться…

— Мне тоже было приятно, — тихо ответила Таня. — Всего вам доброго.

Теперь только и оставалось — повернуться и уйти. Так она и сделала.

Пирс задорно щелкал под набойками, и пока досада на такое дурацкое расставание не совсем овладела Татьяной Константиновной, каковой она себя вновь начала ощущать, наша валькирия поспешала на поезд, который остановился в Королевском парке Стокгольма. Проводник уверял, что простоит состав до вечера, так что можно не торопиться…

Однако Татьяна Константиновна спешила, чтобы не оглянуться, не ляпнуть что-нибудь… что-нибудь… она и сама не знала, что могла ляпнуть в такой момент.

Запнувшись об кролика, Татьяна Константиновна упала на четвереньки. Кролик трепыхнулся, царапнул лапой по и без того порванным колготкам, тихонько пыхтя, начал выкарабкиваться из-под упавшей женщины и, выбравшись, направился к своим собратьям, которые мирно паслись на клумбах. Длинноухих было столько, что непривычный к таким вольностям человек спокойно мог подумать, будто где-то неподалеку только что разорилась кролиководческая ферма. А Татьяна Константиновна осталась сидеть на коленях и плакать.

И не то чтобы было больно, хотя и было. Обидно было тоже, но только потому, что так нелепо грохнулась, да и то — внимания никто не обратил. А почему плакала, Татьяна не призналась бы и себе самой.

Чьи-то сильные руки… впрочем, руки были не чьи-то, а Володины… да, Володины сильные руки подняли Татьяну Константиновну с асфальта и поставили на ноги.

— Процтите… — почти твердым голосом сказала она. — Не стоило беспоко…

— Хватит, — отрезал Володя. — Поехали.

Он уже повлек ее прочь из порта, но Татьяна встала, как вкопанная.

— Не надо. Мы с вами приятно провели время, спасибо, — слова слетали с языка ровно и холодно, Татьяна Константиновна дала себе полный отчет в происшедшем[3] и была исполнена решимости оборвать эту идиотскую сцену.

— Чушь нести прекрати, — процедил Володя, схватил Татьяну под руку и потащил за собой. — Люди кругом.

Татьяна закрыла рот. Потом вдохнула, чтобы возмутиться: людей было, конечно, много, но ведь они все шведы и, следовательно, ничего не могли понимать из ее слов. Однако Володя как будто предчувствовал этот демарш со стороны своей спутницы, поэтому схватил ее на руки и с диким криком поскакал в направлении приближающейся открытой коляски, запряженной гнедой лошадью:

— Извозчик. Извозчик. В Королевский парк, быстро.

Несмотря на то, что кричал Володя по-русски, возница его непостижимым образом понял и остановился. Володя с испуганной Татьяной на руках вскочил в коляску и страшным голосом приказал:

— Гони.

Извозчик щелкнул бичом, лошадь пошла, коляска тронулась следом.

— Теперь поговорим, — сказал Володя, обращаясь уже к Татьяне, и поцеловал ее в губы.

Если честно, то чего-то подобного Татьяна Константиновна в равной степени как боялась, так и ждала. Володя же, смутившись, оторвался от уст Татьяны и, слегка прокашлявшись, рискнул предположить:

— Я, наверное, не очень тактично себя вел?

Татьяна часто дышала, не то от волнения, не то от гнева, и никак не могла ответить.

— Простите… прости меня, — продолжил Володя. — Глупость я сморозил.

— Какую именно? — вспыхнула Татьяна. — За последние пятнадцать минут ты нагородил столько глупостей, что…

Татьяну Константиновну понесло. Она говорила, размахивала руками, обличая себя и Володю, по щекам ее текли слезы, но она не плакала в полном смысле слова. Ни всхлипов, ни срывающегося голоса, ни шмыганья носом — ничего подобного.

— Ты думаешь, что я в тебя влюбилась? — закончила свою тираду Татьяна.

— А разве нет? — тихо спросил Володя.

В который раз за сегодняшний день Татьяна осталась с открытым ртом. Володя, ничтоже сумняшеся, снова припечатал Таню поцелуем, на этот раз — более продолжительным. Оторвался он только для того, чтобы сказать:

— Ты мою фамилию возьмешь или с девичьей останешься?

Таня ничего не ответила. Она поцеловала Володю.

«Какие все-таки русские страстные люди», — улыбаясь, думал извозчик.

— Где вы пропадаете? — сурово спросил проводник, едва Таня и Володя сошли с коляски у своего вагона. — Поезд должен вот-вот отправиться, а у меня пассажиров некомплект.

— Так ведь еще не вечер, — хором возразили наши герои.

— Ишь, спелись, — пробормотал проводник. — Это еще как посмотреть. Вот нынче, по-вашему, какое число?

Вопрос очень не понравился Татьяне Константиновне. Дело в том, что она точно знала, что сегодня должно было быть шестое апреля, она только вчера села в этот странный поезд. Но поскольку поезд был странный, то и со временем могли произойти странные вещи.

— Сегодня должно быть шестое апреля, — сказала она.

— Совершенно верно, — согласился проводник, — должно. Однако сегодня уже тридцатое апреля, как это ни прискорбно.

— То есть как — тридцатое? — не понял Володя.

— Я должна позвонить домой, — коротко потребовала Татьяна.

Проводник достал из кармана сотовый телефон.

— Можно напрямую, — сказал он.

Татьяна Константиновна набрала пятизначный номер, трубку сняли после первого гудка.

— Алло? — услышала Татьяна голос дочери.

— Анечка, у тебя все в порядке?

Взволнованный голос Ани обрушился на Татьяну Константиновну с такой силой, что она сразу поняла — дома ее не было больше двух недель как минимум.

— Перестань молоть чепуху, — прервала она дочку. — Я спрашиваю — у тебя все хорошо?

Весть о том, что Нюра опять выходит замуж, не то чтобы огорошила, но с толку все-таки сбила. Татьяна посмотрела на Володю и ответила:

— Какая прелесть. Нюришна, с тобой не соскучишься. За кого опять?.

Услышав имя избранника, Татьяна громко рассмеялась. Этого молодого человека она видела всего один раз, и она ни за что бы не подумала, что Аня выйдет за него.

Анюта на том конце обиделась на смех, Татьяна спохватилась и вдруг совершенно отчетливо поняла, что она стала для дочери чужим, нереальным человеком. И Аня для нее тоже всего лишь абстракция.

— Нет, ничего. Будь счастлива.

Помолчав немного, Татьяна ответила на очередной вопрос далекой и совсем ненастоящей Аннушки:

— В Стокгольме.

Еще раз посмотрела на Володю и вдруг сказала:

— Аня, я, наверное, уже не вернусь, передай на работе, что я увольняюсь.

Паровоз прогудел, проводник постучал по запястью, мол, время поджимает.

— Аня, прости, у меня время на исходе. Ты уверена, что со Славой тебе будет лучше, чем с Геной?

— Ма, ты его не убила? — этот вопрос услышали все.

— За что меня убивать? — удивился проводник. — Это не я расписание составляю.

Володя с Татьяной рассмеялись.

— Мама, мама… — вопрошала трубка.

Связь оборвалась.

— Быстро в вагон, — скомандовал проводник.

Володя помог Татьяне подняться по ступенькам, запрыгнул следом, последним в тамбур поднялся проводник и закрыл дверь.

— Простите, — обратилась к нему Татьяна. — Я все забывала спросить. Вас как зовут?

— Авессалом, — отрекомендовался проводник.

Восемь часов вечера, второе мая, Дворцовая площадь, народу практически никого, и Володя в нерешительности, совершенно ему несвойственной, огляделся вокруг.

— Мы кого-то ждем? — спросил он, никого не обнаружив.

— Да нет, — ответила Татьяна. — Я просто в Питере никогда не была, куда идти-то?

Поезд высадил их у Александровской колонны минут десять назад и тут же укатил. Проводник Авессалом лишь помахал на прощанье белым платочком и прокричал, перекрывая гудок паровоза: «Счастливо отстреляться». И вот теперь одни, в незнакомом городе…

— А вот, кажется, и встречающие, — присвистнул Володя, и Таня повернула голову в сторону Невского (правда, она не знала, что это Невский).

К ним, размахивая руками и радостно крича, бежал человек, в облике которого Таня без труда узнала торговца оружием.

— От поезда отстал, что ли? — пробормотал Володя.

Между тем старый знакомый Татьяны Константиновны, запыхавшийся и счастливый, достиг-таки зоны слышимости и, задыхаясь, произнес:

— Здравствуйте, милейшая Татьяна Константиновна, слава богу, успел…

— Вы же никогда не опаздываете, — чуть насмешливо изумилась Татьяна.

— Это все общественный транспорт, — пожал плечами коммивояжер. — Сколько раз говорил себе — лучше выйти за час и дойти пешком, чем нервничать в такси. Но все же я успел, — он посмотрел на часы. — Так, тут недалеко, берем вещички — и за мной.

Далеко — не далеко, но идти пришлось не менее получаса. Прошли канал Грибоедова, дошли до Садовой, свернули направо, прошли еще немного и вошли во двор какого-то углового дома с барельефами комсомолок-кариатид по цоколю. В доме, как оказалось, была расположена недорогая гостиница, очевидно, когда-то бывшая ведомственной.

Поднявшись по лестнице на второй этаж, продавец нажал на кнопку звонка.

Пока с той стороны шли открывать, он поинтересовался у Татьяны:

— Вам двухместный?

— Да, — ответил вместо нее Володя.

— Я так и думал. Пожалуйста, дайте ваши документы.

Володя, видимо, решил до самого конца ничему не удивляться и протянул свой паспорт продавцу, по-прежнему принимая его за проводника, почему-то сбрившего усы. Татьяна тоже извлекла из сумочки документ, правда, вручила она его менее решительно, чем Володя. В это время дверь распахнулась.

— Мест нет, — сердито сообщила показавшаяся в дверном проеме женщина в строгой белой блузке и черной юбке ниже колен, поверх которых был надет голубоватый передник.

— Налоговая полиция, — рявкнул продавец и продавил женщину в тускло освещенный холл. Дверь за ними закрылась.

Оставшимся на лестничной площадке Тане и Володе пришлось только ждать.

— Интересный тип, — усмехнулся Володя. — Как он умудряется быть в тысяче разных мест?

— Почему ты так решил?

— Да это он мне во Владивостоке на перроне билет продал. Сказал, прямой до Стокгольма.

— Вот тебе и раз, — растерялась Татьяна. — А если бы он был мошенником?

— А кто сказал, что я у него что-то купил? — широко улыбнулся Володя. — Он как-то умудрился билет мне в бумажнике поменять. Я же его послал подальше, а через минуту подъезжает поезд, он выходит из вагона, в усах, и говорит: «Ну, и долго вы будете стоять?». Я отвечаю, что, мол, пока поезд не придет. А он: «А это, по-вашему, сейнер?». Я опять же возражаю, что билет у меня на другой поезд. И вот тут-то и выясняется, что на вагоне надпись: «Владивосток — Хабаровск», и проводник смотрит на меня, как на идиота. Я извинился, полез в бумажник, а там какая-то портянка от газеты, и на ней написано…

— В пятнадцать часов, — закончила Татьяна.

— Точно, — все-таки растерялся Володя. — У тебя что… то же самое?

Она мигнула.

— Поцелуй, — еле слышно попросила Татьяна Володю.

— Потом, — прикрикнул через приоткрывшуюся дверь продавец. — Все потом. Быстро заходим, расписываемся, получаем ключи и инструкции.

Дама, исполняющая обязанности портье, сидела за письменным столом. Поджатые губы свидетельствовали о том неприятном разговоре, который только что организовал продавец оружия. Она недружелюбно оглядела мичмана и валькирию, открыла рот, чтобы что-то сказать… закрыла… снова открыла и закрыла…

— Комната два-а, — наконец выдавила она. — Когда будете уходить, ключ оставляйте в замке.

— Простите… — начал Володя.

— Ах, да, документы… — дама-портье достала из ящика амбарную книгу и раскрыла на последней странице. Там лежали паспорта. — Татьяна Константиновна. Владимир Александрович. Распишитесь, пожалуйста.

(«Как в загсе, осталось только кольцами обменяться», — усмехнулась Таня, но не вслух, а так, для отчета самой себе.)

Они расписались напротив своих паспортных данных и направились в номер, то есть в комнату номер 2-а, и услышали вслед:

— Счастливого медового месяца.

У Тани засосало под ложечкой. Сладкая тоска, в которую она погружалась в жизни только раз и обернувшаяся для нее тогда весьма тяжело, подкатила спустя двадцать четыре года. Пожалуй, она и вправду влюблена.

— Татьяна Константиновна, голубушка, на пару минут, — возник из глубины коридора продавец. — А вы, Владимир Александрович, ступайте… ступайте… никуда я вашу супругу не дену.

Володя недоверчиво прищурился, но Таня мягко тронула его за плечо, мол, все в порядке, и он вошел в комнату.

— Татьяна Константиновна, — вкрадчиво начал продавец, усадив Таню в обшарпанное кресло. — Вы хорошо подумали?

— О чем?

— О Володе.

— Не поняла… — Таня подозрительно прищурилась. — Что вы хотите этим сказать?

— Любезная Татьяна Константиновна, двадцать четыре года назад вы вышли замуж в возрасте семнадцати лет за Виктора, отца Нюрки… Это ведь закончилось очень плохо. Между тем вы знали его чуть ли не с детства.

…Гена внимательно разглядывал мавзолей. Не то чтобы его так интересовала работа архитектора Щусева, просто он уже третий день находился в Москве и, чтобы как-то убить время, знакомился с достопримечательностями.

Например, все тридцатое апреля он убил на зоопарк и Третьяковскую галерею, а Первое мая провел в компании членов компартии, шатаясь по центральным улицам и распевая забывшиеся уже песни своего пионерского детства. Взвейтесь, как говорится, кострами… Завершился праздник в гостях у какого-то ветерана, который затащил к себе Гену, накормил, напоил до бесчувствия, показывал фотографии и приглашал заходить к нему даже просто так, не по партийным вопросам.

Второго он отмокал после первого и практически не покидал квартиру, но на жизнь в обиде не был, потому что, если посмотреть правде в глаза, жизнь все-таки продолжала улыбаться Гене. Улыбка, конечно, не сверкала зубами в количестве, кратном двум, четырем, восьми и шестнадцати, однако уголки губ были ласково приподняты вверх, а это, согласитесь, тоже греет душу.

А ведь еще двадцать девятого апреля, покинув квартиру Валерьянки, Гена был в полной уверенности, что счастья в жизни нет и быть не может. Он стоял под холодным утренним дождем, ежился и с тоской думал, что сейчас ему придется совершить последнюю в своей жизни ошибку — продать душу.

И ничего. Сделка прошла успешно, Гена получил такой кредит, что не смог бы его прогулять за всю свою жизнь, Авессалом посадил его на поезд и отправил в Москву.

— А оружие? — вспомнил Гена уже на вокзале.

— О боже, — воскликнул Авессалом. — Неужели я хоть раз не выполнил данных мною обязательств?

Гена пристыженно умолк, хотя подозрения не рассеялись, а даже наоборот — удесятерились. Впрочем, с такой суммой он мог бы нанять взвод отъявленных головорезов, вооружить их по последнему слову боевой техники и завоевать Европу и всю Южную Америку, так что вопрос вооружения сейчас так остро не стоял.

Прибыв в Москву, Гена, уже совсем успокоившись, хотел было пойти в какой-нибудь ресторан, дабы разогнать тоску, и даже добрался до «Будапешта», как вдруг понял, что у него нет денег. Гена тщательно обыскал себя в поисках хотя бы жеваной десятки, нашел только жетон на десять поездок в метро — и расстроился.

Подземка неожиданно вынесла его на станцию «Баррикадная», и уж как-то само собой вышло, что он выбрался из-под земли и направился к зоопарку.

Вообще-то он не собирался смотреть на животных, тем более что ни копейки у него не было, поэтому, потоптавшись с минуту у ворот зверинца, Гена на всякий случай еще раз обыскал карманы, ничего не нашел и побрел прочь, и вот тогда какой-то мальчик лет семи-восьми, вырвав свою руку из маминой, подбежал к Геннадию и сказал:

— Молодой человек, у вас что-то выпало из кармана.

— Авессалом, — прикрикнула на сына молодая и очень симпатичная мама. — Зачем ты пристаешь к человеку? Извините его, пожалуйста.

Гена, обомлев, проводил взглядом маму и мальчика Авессалома, посмотрел под ноги и узрел у мыска левого полуботинка билет.

Точно так же, не потратив ни цента, Гена приобщился к великой русской культуре в Третьяковской галерее, правда, одолел он ее к самому закрытию, и вышел из дверей музея, шатаясь из стороны в сторону: неокрепший организм столько прекрасного за один присест переварить не смог, и в себя Гена пришел только тогда, когда от переполнявших его чувств мочился на стену в какой-то подворотне.

Стало значительно легче.

Однако за этим противоправным действием Гену прихватил милицейский патруль. Милиционер в погонах старшего прапорщика мрачно попросил предъявить удостоверение личности.

Гена запаниковал, поскольку точно знал, что паспорт его остался у Валерьянки. Да и тот был старого образца. Он в отчаянии стал хлопать себя по карманам, отчего стал похож на уголовника, отплясывающего «цыганочку». Милиционеры плотоядно переглянулись.

И тут рука Гены скорей интуитивно, чем тактильно, ощутила, что во внутреннем кармане пиджака что-то есть. Надеясь, что это пачка долларов и сейчас все проблемы разрешатся с помощью изобретателя громоотвода, изображенного на зеленоватой банкноте, Гена углубился в недра пиджака и вытащил на свет…

Правильно, свой паспорт.

В результате выяснилось, что, судя по вышеупомянутому документу, Гена неведомым образом оказался не только гражданином России, но еще и прописанным в самом центре Москвы.

Старший патруля откозырял, забыв почему-то о противоправном действии, и вскоре Гена был дома.

Сегодня Гена чуть ли не с самого раннего утра путешествовал по Красной площади, слушал куранты, глядел на развод, постоял у Лобного места, обошел пару раз вокруг Василия Блаженного и снова встал у мавзолея в томительном ожидании.

Позади кто-то деликатно откашлялся.

Капитан Ларин и Лера сидели на кухне и пили чай.

— Говорите, ушел двадцать девятого утром с подозрительным человеком… Вам не показалось, что они знакомы?

— Они знакомы, но мне показалось, что Авессалом знает о Гене и этой женщине все, а Гена о нем, видимо, ничего, — Лера старалась отвечать подробно и без эмоций.

Ларин потер подбородок. Дело на глазах запутывалось, обрастало новыми подробностями и персонажами. По описанию тип, с которым Гена ушел из дому, не совпадал с человеком, которого сегодня видел Ларин. Кроме того, если человек этот увел Гену специально для того, чтобы выдать убийце, Татьяне Константиновне Абрамовой не имело смысла обращаться в милицию три дня спустя, это уж совсем ни в какие ворота.

А вдруг Гена убежал?

Тогда сдвинутая теща с подельником придут на эту квартиру.

А зачем?

А потому что сумасшедшим домом это все попахивает.

— Дорогая Валерия Михайловна, — Ларин сделал проникновенное лицо. — Мы у вас на всякий случай оставим засаду: вдруг этот тип вновь захочет вас навестить? Не надо волноваться, все будет нормально, я вам обещаю.

В дверь позвонили.

— Извините, это моя дочь, — сказала Лера.

Ларин встал вместе с ней.

— На всякий случай, — сыщик подошел к двери и выглянул в глазок.

На пороге стояла теща-мстительница. Ларин неслышно уступил место хозяйке и вынул из кобуры пистолет.

Лера все поняла и спросила:

— Что вам нужно?

— Здравствуйте. Вы не подскажете, Гена Топтыгин здесь живет? — судя по голосу, женщина за дверью не нервничала.

— Его сейчас нет. Ему что-то передать?

— Извините, а вы не впустите меня ненадолго? — попросила гостья. — Вы ведь Валерия Михайловна, да?

Лера растерянно посмотрела на Ларина. Тот отчаянно закивал.

— Минуточку, — и замки, общим количеством три штуки, начали открываться.

Первый — Ларин снял пистолет с предохранителя.

Второй — встал поудобнее.

Третий.

Дверь отворилась.

— Входите, — Лера заслонила собой гостью, на мушку ее сейчас не возьмешь, поэтому Ларин торопливо спрятал ствол.

Дверь закрылась. Таня огляделась в полумраке прихожей — и узнала мужчину, с которым столкнулась в милиции. Пустая кобура ясно свидетельствовала, что ее здесь ждали.

— Здравствуйте, Татьяна Константиновна, — Ларин обворожительно улыбнулся. — Вы знаете, вас ведь дочка потеряла.

Сначала разжмурился Володя. Он открыл сперва левый глаз, затем правый и понял, что смотрит не туда: перед ним красовался собор Василия Блаженного, а дуэль происходила за спиной. Повернуться лицом к полю боя он не решался, тем более что эта женщина, Лера, плакала навзрыд.

Потом открыла глаза Таня и поняла, что случилось непоправимое: Гены нигде не было. Валерия рыдала, стоя на коленях, более душераздирающего крика Таня, казалось, никогда не слышала.

Следом открыла глаза Лера. Она не переставала рыдать с момента последнего выстрела, сил смотреть на это смертоубийство не было, но не знать, чем все закончилось, оказалось еще тяжелее. Где ты, Гена?

Последним распахнул шары Гена и сразу понял, что у него все получилось. Незнамо как, но он очутился во время последнего выстрела почти плечом к плечу с тещей, и они в едином порыве сравняли с землей остатки Кремля.

— Мир? — Гена склонился к сидящей на мостовой Татьяне Константиновне.

Она резко повернула к нему свое чумазое, в потеках слез лицо.

— А где твоя рубашка? — Таня нашла в себе силы улыбнуться.

— Продал… — повинился Гена. — Вон ему.

Там, куда показал ухоженным пальцем невоспитанный Гена, стоял, счастливо улыбаясь, Авессалом. Из-за здания Исторического музея опасливо выглядывали часовые и сержант-патрульный. Им довелось увидеть, как сквозь марево пожара уходят прочь с поля боя две пары. Одна растворилась в питерском мираже, а другая укатила на паровозе по Москве-реке.

— Теперь у меня ничего не осталось своего, — Гена обнял Леру. — Кроме тебя.

Жили-были брат и сестра.

Неважно жили, без родителей.

Ко всему прочему началась перестройка.

Известно, что каждый четвертый на планете — китаец. Теоретически получалось, что только китайцев в большом КБ и сократили. Но в их число попали Антон и Инна. К счастью, Инну заметили люди из модельного бизнеса. А брат занялся торговлей. По дешевке скупал на разоренной швейной фабрике стеганые одеяла, телогрейки, на бывших военных заводах — титановые лопаты по бросовым ценам, алюминиевую посуду, арендовал простаивающий в порту теплоход (везде безработица) и на все лето спускался по большой реке на Север. Вырученных денег хватало расплатиться с арендой, подобрать новую партию товаров, кое-что оставалось.

Потом оставаться стало больше.

— Но живем скромно, — заметила мадам Генолье, обдув чудесный сиреневый маникюр.

Замечание не относилось к машине («Линкольн»), к наряду (лучшие дома), к шляпке (ее ведь не обязательно носить). Мой вид тоже подчеркивал скромность происходящего. Когда Роальд позвонил («Срочно. Она уже где-то рядом. Пять минут разговора, и ложись спать — утром тебе отплывать на теплоходе. Старушка торопится»), я ставил плов. Кружок электроплиты алел. Заправив скороварку мясом, морковкой, луком, рисом, залив в нее литр воды, я в домашних тапочках (еще спортивные брюки, клетчатая рубашка, мобильник в кармане) выскочил на улицу. Никогда не знаешь, с каких пустяков начинаются необыкновенные события.

Я был уверен, что действительно увижу пожилую даму, старушку с душком, так сказать, и она сразу начнет канючить, что потеряла козу, а потом предложит небольшое вспомоществование на ее поимку. Старушки Роальда всегда начинают в МГИМО, а заканчивают в пригороде. Короче, существо, пораженное вечностью, как грибком, — вот что я собирался увидеть, но мадам Генолье оказалась совсем другой.

Ей все шло. И шляпа с траурными перьями, и в кольцах узкая рука.

Это раньше бедность не считалась пороком, не казалась унизительной на общем невыразительном фоне, даже пользовалась неким романтическим уважением. Теперь бедности конец, ее сторонятся, как грязного колеса, о которое легко испачкаться. Домик на Кипре. Дача на искусственном море. «И никакого кофе! Вы, наверное, растворимый пьете». Это на мои слова, почему бы не зайти в квартиру. Неброская кофточка, как бы мятая юбка. Наверное, в такой приятно подниматься на подиум, придерживая ее полы рукой, показывая точеные лодыжки. И очи синие, бездонные. Волосы схвачены стильным гребнем. Такие женщины не пьют растворимый кофе в чужих квартирах. Сердце у меня стукнуло: как это мы столько лет ходим по улицам одного города и ни разу не пересеклись?

Пестова-Щукина. Инна Львовна.

Сценический псевдоним — мадам Генолье.

Так она представилась. И добавила: «Детей нет. Муж сволочь».

У многих красивых женщин мужья сволочи. Мадам успокаивающе улыбнулась.

Но она менялась непрерывно, как чудесный ручей в переменчивую погоду. Дыша духами и туманами. Все в ней было гармонично. Нет лотоса без стебля. Чтобы голова не кружилась, я уставился прямо на нее. Всегда без спутников, одна. Поступала когда-то в театральное училище, но учиться не захотела, там такие жлобы! Каждую весну муж (раньше с ее братом) фрахтуют (фрахтовали) большой теплоход и спускаются (спускались) вниз по реке. «У нас все продается, — улыбнулась мадам Генолье, Инна Львовна. — Правда, не все покупается». Глухие тайны мне поручены. Мадам позвонила в частное Сыскное бюро не затем, конечно, чтобы увидеть мои домашние тапочки. И не затем, чтобы увлечь меня в романтическое плаванье, как я подумал, внезапно пораженный каким-то легким безумием. Центром мира для нее был подиум. На теплоходах плавают торговцы, коммивояжеры, переселенцы. Они выманивают аборигенов на берег, за дешевый товар берут пушниной и дикоросами. «Хорошее название для политической партии?». В общем, все тип-топ. Сумеречная тайга, затерянные протоки. Бог — наш партнер, любит повторять Роальд. Но я никак не мог допереть, зачем тревожить такого партнера по пустякам?

Инна Львовна вздохнула.

Муж оставляет ее на все лето. Каждый год. А ей скучно.

На Кипре скучно, в городе, на искусственном море. Недавно на Кипр саранча налетела. Противно. На искусственном море чужие, нелепые яхты. Поехать с мужем? Избави Бог! (Она тоже обращалась к нашему партнеру.) «Я мужа не вижу месяцами. Понимаете?»

— Нет, — признался я.

— Он у меня Святой. Брат Харитон. Слышали?

— Не знаю, что и сказать. Мне показалось, что минуту назад вы назвали его сволочью.

— Он такой и есть. — Она поджала прекрасные губки. Чем-то я ей не нравился. — Ваша поездка на север оплачена. — (Роальд доверяет мне только бессмысленные дела.) — Нужные вещи на теплоходе. Там же в сумке спутниковый телефон. Вы единственный пассажир на этом торговом теплоходе, — она критически оттопырила нижнюю губку, — поэтому ведите себя естественно. — Она, наконец, обратила внимание на мои домашние тапочки. — Мой муж не выносит незнакомых людей, попробуйте пробиться к нему. Поработайте с окружением. — Она опять критически оглядела меня. — Историю родного края любите? Нет? Фотографией интересуетесь? Тоже нет? Тогда пейте растворимый кофе с буфетчицами. Мне все равно. Закончив путешествие, выложите мне полную информацию о муже. О его пристрастиях. О его случайных женщинах. О его детях.

— Разве у святых бывают дети?

— Даже у ежа бывают, — ответила она уверенно.

Еще мадам Генолье была уверена, что несколько лет назад брат Харитон убил своего делового партнера (ее брата). Конечно, страшно так думать о собственном муже. «В основном догадки. Доказательства соберете вы». Муж и ее брат несколько лет успешно вели общее дело, сбрасывали на руки таежных мужиков продукцию умирающих сибирских заводов, а потом что-то случилось. То ли Антон заблудился в тайге (она этому не верит), то ли его специально бросили. И муж здорово изменился. Раньше вместе с Антоном орал в ресторанах: «Еду и выпивку для горстки подлецов!» — а теперь основал психоэзотерический центр «Жарки», ведет простую, размеренную жизнь, напрямую общается с неизвестными разумными силами Космоса.

А началось все с того, что в последнюю совместную поездку мужа и брата теплоход посетили какие-то траченные молью старички. Поднялись на борт в одной уединенной протоке. Перебивая друг друга, заговорили о Большой лиственнице. Уверяли, что к волшебному дереву каждое лето собираются различные зверьки, птицы. Лесные прибегают.

— Слышали про лесных?

Я кивнул. Как раз в те дни в молодежных газетах много про них писали.

Якобы к одной домохозяйке в северном городке начал ходить огромный лесной человек. Мохнатый, мускулистый. Отзывался на кличку Иван, пахло от него нефтью и куревом. В другом северном городке, наоборот, молодая женщина бегала к дикому лесному человеку, случайные свидетели слышали, как он матерится. Конечно, нажила мохнатого ребенка. А еще в одном поселке стали пропадать со склада бутылки со спиртом. Потом бутылки находили пустыми. И все такое прочее. Истории о диких северных людях тревожат только моего приятеля биолога Левшина.

Ну да, вранье, наверное, мило согласилась мадам Генолье, пуская зайчиков крупным бриллиантом. Но ее брат запал на тех старичков. Решил спилить указанную Большую лиственницу, а лесных диких выловить. О сути той просьбы как-то не задумывался, но раз просят старички, почему не спилить? Крупные зоопарки охотно откликаются на новые виды. Правда, поход в глухую тайгу совсем не получился. Из сумеречных дебрей вернулся только муж. Уходил в тайгу с Антоном и с местным проводником, а вернулся один. Обдолбанный буратино! Стал впадать в откровения. Прямо страшно, как точно угадывает прошлое и будущее. Ее это нервирует. Она чувствует, что Антон не мог просто так потеряться. Вот какую записку она нашла в бумажнике мужа. Случайно, понятно. «Я может некультурная а мне нравится как ты смотришь. Все говорят это сказка а я все равно хочу».

— Это имеет какое-то отношение к вашему потерявшемуся…

— …убитому…

— …брату?.

— А то!

Мадам Генолье всерьез решила отправить меня на Север.

Видимо, ее желание чудесно совпало с желанием Роальда, а он решил, что их желания совпадают с моими. Уезжая в Китай, сладкая Архиг повна, друг мой, роза и ласточка, сказала: «Вернусь, поженимся». Прозвучало как угроза, я страшно запаниковал. Вот Роальд и решил отправить меня на теплоходе. Не в его правилах отказывать богатым клиентам, если они даже дурь несут. В предстоящем расследовании он не видел никакого риска и надеялся получить с мадам приличные деньги. А сама мадам надеялась узнать правду. Кеша любит Валю, а женится на Тосе. Тося обожает Колю, а ложится в постель с Кешей. Кеша страстно мечтает о ребенке, но рожает Тося от Коли. А если глубже копнуть, Тося крепко влюблена в Валю. Все хотят знать правду, и все от этого страдают.

— Знаете частную клинику Абрамовича?

Я кивнул. Слышал от одной девушки, подобрал по дороге в Томск. Назвалась аспиранткой. По имени Наташа. Будущая специальность — философия. А день как раз выдался душный, к сто семьдесят второму километру Наташа почти разделась. Я, конечно, осуждал себя, но не мог обидеть попутчицу. В конце концов все пройдет, все забудется, Наташа станет доктором наук. «Как в клинике, правда?» — Она считала, что доктора работают непременно в клиниках. Даже уточнила: «В таких, как у Абрамовича. Хорошо бы попасть в клинику, где богатых психов до жопы». И впилась мне в плечо хищными ровненькими зубами.

Еще в одной бумажке (ее мадам Генолье тоже нашла в бумажнике мужа), лежала светлая прядка. И текст соответствующий. «Возврат любимого, предсказания, снятие порчи, депрессии, страха, зависимости, безбрачия, работа по фото, обряд на удачу, целительство головы и ног. Еще всех зовем в народный хор, кто хочет заработать и повеселиться».

— О чем это вы?

— Извините, тут так напечатано.

— Да это же просто старая газета.

— Ах вот как! Значит, дело в волосах? Показывали прядку экспертам?

Нет, ничего такого она не делала. Это я буду делать. Потому она и созвонилась с Роальдом. «Наверное, китаянка. Видите, какая масть?» Почему-то мадам Генолье казалось, что женщина, с которой связался в тайге ее Святой, непременно китаянка. «И никакая не лесная, а просто нелегальная падла из-под Харбина или Чанчуня». Ее это прямо бесило. Она не думала, что с венгеркой или с англичанкой было бы удобнее, но мысль о китаянке ее прямо бесила. Нынче по Сибири нелегалок бродит больше, чем сибирячек. Десятки тысяч. И всех надо удовлетворить. В Китае запрещают иметь нескольких детей, вот они и бегут к нам. Здесь рожают, возвращаются с ребенком. Это проще, чем выпрашивать разрешение на очередную беременность.

Размышления мадам Генолье оказались, впрочем, практичными.

В частной клинике Абрамовича, сказала она, побывал недавно один человек. Неважно кто. Сделал интересные фотографии, но, смываясь от охранников, спрятал цифровую камеру за старым гнилым забором. Повесил на какой-то ржавый гвоздь. А вокруг клиники возводится новая бетонная стена. Строители наткнутся на камеру. «Понимаете?»

Я не понимал.

— Брат Харитон поддерживает клинику. Суммы так велики, что я не могу считать их просто благотворительностью.

Я все еще не понимал.

Мадам улыбнулась. Камеру из сада надо забрать.

— Видите?

На заднем сиденье «Линкольна» валялась замызганная синяя униформа.

Я вспомнил о включенной плите, но за час скороварка не должна была выкипеть. У меня не нашлось сил отказать мадам Генолье. Тем более что невдалеке тормознула мусороуборочная машина. Меня явно ждали.

— Вы легко найдете камеру!

Минут через десять водила («Новый сменщик?») подъехал к воротам клиники. Металлические створки разошлись. Охранник смерил нас подозрительным взглядом, но пропустил. Поглядывая на часы, я загрузил машину вонючими баками (лебедкой управлял водила) и отошел за кирпичную пристройку. Мало ли, захотел человек отлить.

За пристройкой никого не оказалось.

Окна клиники забраны решетками. Гнилая деревянная стена наклонена к новой, скоро начнут сносить. Я решил, что мне пошла пруха, но из-за кирпичного здания клиники появились охранники. Может, уже знали об отлучившемся мусорщике. Шли легко, весело. В такт шагам покачивались на поясах удобные резиновые дубинки. Архиповна рассказывала, что на знаменитой Китайской стене могут разъехаться два автомобиля, но Великую стену строили северные соседи, всегда смертельно боявшиеся желтой опасности, а здесь стену поднимали хозяева клиники. Бетон качественный, а по гребню пущена колючка — маленькими радушными звездочками.

Мадам, мадам, мадам, как холодны ваши ладони. Охранники считали меня крысой, нарушителем. Чтобы короче были муки… Они шли прямо на меня. Чтобы убить наверняка… Они нисколько не торопились. Я отдан в собственные руки… Психов в глубину сада, наверное, не пускали. Как в руки лучшего стрелка… Ну, спросят меня охранники, что тут делаю. Отвечу: отошел отлить. Как попал в сад? Да приехал на мусорке. Если совсем достанут, скажу, что хотел добиться до Абрамовича. К нему ведь без больших денег не попадешь, а у меня приятель подает твердые признаки безумия.

— Эй, придурок!

Что для них мусорщик?

Они выкидывали с территории настоящих профессионалов.

Выкидывали, например, известного журналиста из газеты «Век». Сломали ему очки, руку. Выкидывали столичного телевизионщика, утверждавшего, что видел в окне клиники человека, похожего на московского мэра. Выкидывали местного пройдоху, пытавшегося потом судиться с клиникой. Короче, вопли, скандалы. Но меня выкинули молча, как бы даже с презрением. Не задали ни одного вопроса.

В городском парке (он примыкал к территории клиники) я сбросил форму мусорщика и почистил брюки. Камеру (в случае успеха) должен был получить Роальд. Поднявшись в кафе «Цветик-семицветик», попросил кружку пива и вынул мобильник. Роальд откликнулся сразу.

«Уже выкинули?»

«А ты думал!»

«Ты где?»

«Цветик-семицветик».

«Хорошее местечко».

«Забери меня отсюда. Я в тапочках».

«А куда ты в таком виде?»

«Домой, понятно».

«Домой тебе нельзя».

«Это почему?»

«Там пожарники и милиция».

«Тем более!» — я был взбешен.

«А зачем печь оставил включенной? Вечно полотенца валяются, тряпки. Не надо тебе дома светиться. Милиция считает, что ты уже уехал из города. Ей подсказали. Не важно, кто. Спокойно работай, как договорились, и не думай о пожаре. Квартиру мы восстановим. За счет фирмы».

«А мебель? Книги?»

«Про мебель не говори, ее давно нужно было сжечь. И про книги не надо. Напишешь новые».

«Привези хотя бы башмаки».

Но Роальд повесил трубку.

Тогда я позвонил Левшину.

«Знаешь, кафушку в парке?»

«Цветик-семицветик?»

«Ну да. Прихвати мне какие-нибудь башмаки, только не стоптанные. Ходишь всегда криво».

«Выходные башмаки?»

В этом вопросе весь Левшин.

Наплыва посетителей не наблюдалось, только напротив устроились за столиком два типа. Поглядывали с интересом, будто чувствовали, что денег у меня нет.

— Водочки?

— Еду и выпивку для банды подлецов!

— Это вы о чем? — удивился хозяин, а типы переглянулись.

— И ящик включите.

— Что-нибудь такое?

— Конфессионный канал.

Хозяин посмотрел на меня с уважением. Видно, принял за обращенного. Только это могло объяснить домашние тапочки и затрапезный вид. Типы за соседним столиком тоже посмотрели на меня. Но как на ублюдка.

На экран выскочило изображение.

Плотные выпяченные губы. Усики, как черная бабочка, смиренно сложившая крылышки. «Неизвестные разумные силы Космоса». Я решил, что брат Харитон сам все это сочинил, но оказалось — нет. Еще в прошлом веке некий умный человек разработал доступную концепцию всеобщих мировых взаимосвязей. Познав ее, даже даун может разумно распорядиться жизнью. Своей, надо полагать. «На сегодня, — прозрачно намекнул брат Харитон, — я практически единственный пользователь Мирового информационного банка».

Знакомая песня.

Сейчас он заявит, что умеет все.

Неизвестные разумные силы, неисчерпаемая космическая энергия. Сейчас он заявит, что мы прямо окружены всеми этими силами, только друг с другом не умеем ладить.

Но брат Харитон на мелочи не разменивался. На меня ему было наплевать, не стоит тратить время на придурка в домашних тапочках. Если уж спасать, то все человечество сразу. Далеко на Севере он наткнулся на волшебное дерево. Большая лиственница раскинулась над тайгой как живая антенна, принимает целительную энергию Космоса. Под корнями прозрачный ключ, над водой склоняются звери. Волк и зайчонок, лось и медведь, бурундук и сова, дикие лесные люди, гадюки — все там одинаково пользуются мировой благостью. Он сам, благодаря волшебному дереву, установил прямую связь с неизвестными разумными силами Космоса. До указанных событий он вел чисто обывательскую жизнь: дружил с чужими женами, обирал обитателей тайги. Большая лиственница открыла ему глаза и открыла необычайные возможности. Он, например, в первый же год утроил и без того солидное состояние, научился избавляться от простуды, изгнал тараканов из квартиры. У всех в доме тараканы, а у него нет. Запросто расшифровал все арканы Таро и гектограммы Конфуция. Наконец, основал Психоэзотерический центр «Жарки». — «Неустанно ищу людей с талантами. Если мановением руки вы можете вызывать дождь, или двигаете взглядом предметы, или умеете продержаться под водой более трех минут, добро пожаловать в «Жарки». Мы учим добиваться совершенства и удачи. Главное, не комплексовать. Если с первой попытки с неба вместо дождя на вас обрушатся только многочис-г ленные лягушки, ничего страшного».

Рядом с братом Харитоном появилась гостья программы: растерянная, заплаканная женщина, серенькая, как из секонд-хенда.

«Вот вы говорите, что сущность Вселенной — человек, — плаксиво сказала она. — Говорите, что на него надо молиться. А я так думаю, что это неправда. Тварь, а не человек!»

«Приходишь вся никакая, — рассердился брат Харитон, — и засоряешь эфир пустыми звуками. В жизни все кипит, плавится, рвется к совершенству, а ты куксишься. Как микроб».

Сравнение с микробом Машу (так звали женщину) расстроило.

«Я из Искитима, — заплакала она. — У ндс там мало работы, зато все пьют. Хоть бы он сдох, гад, сущность Вселенной! Хоть бы Господь отшиб ему последние мозги!»

«Ты о муже?»

«Ну да».

«Чувствую, чувствую, — покачал головой Святой. — Но тебе повезло. У тебя теперь есть «Жарки». Гони своего гада и приходи к нам. Гад может поднять на тебя руку, изнасиловать подругу или сестру. Уже изнасиловал? Ну вот видишь!»

Щеки брата Харитона порозовели.

Оказывается, он тоже утвердился в новой вере не сразу.

Окончательно утвердиться помогла ему некая Лесная дева. Она одна такая. Умывается росой, чиста помыслами. Страшной, немыслимой красоты дева, живет в тайге, сигает нагишом через кусты, нипочем ей гнус, холод, острая осока по берегам. Медведь пройдет, похотливо прищурится. Для нее это семечки.

«Я тоже хотела бы жить свободно, — призналась заплаканная Маша. — Сидела бы на веточке и грызла орешки».

Она себе это так представляла.

«Да как ты полезешь на веточку? — увещевал брат Харитон. — В этой одежде, мускулы слабые, разум мал. Давай приходи в «Жарки». Там тебя научат осознанности».

«А эта ваша Лесная дева?»

«Ей никакого такого не надо».

«Ну вот. А мне это непонятно, — призналась заплаканная Маша. — Вы с нею часто переговариваетесь? Какой у нее мобильник?»

Усики под носом брата Харитона сердито дрогнули. Лесная дева — чистый свет, объяснил он. У нее не может быть мобильника. Она — чистое дитя энергии. Осознанность ее так высока, что ей даже разума не надо. Хватает обыкновенного понимания вещей.

«А сколько ей лет?»

«А сколько лет мудрости?»

«Я не знаю, — растерялась Маша. — Я думала, что мудрыми бывают только бабки-пердуньи».

«Вот я и говорю: приходи в «Жарки», Маша, — увещевал брат Харитон. — Научим тебя нырять в собственное подсознание».

«А там хорошо?»

«Там по-разному, — ничего лишнего брат Харитон не обещал. — Научим тебя проходить сложные лабиринты. Ты знаешь, что подсознание человека — это, в сущности, совокупное сознание всех клеток организма?»

Нет, этого Маша не знала.

«А ты знаешь, что совокупным сознанием клеток любого организма можно управлять?»

Нет, Маша и этого не знала. Но сразу спросила:

«А я смогу устроиться на работу?»

«С высокой осознанностью можно и не работать».

Сидела перед братом Харитоном простушка из заштатного безработного городка, у нее пьяница-муж, детей кормить нечем, а он ей заливал. Держал прямую связь с неизвестными разумными силами Космоса, умел нырять в собственное подсознание и управлять совокупностью всех клеток человеческого организма, мог помочь Маше, а отделывался обещаниями.

«У нас в «Жарках» ты научишься увеличивать или уменьшать рост, снижать вес, исправлять дефекты зрения и слуха, выращивать новые зубы».

«А жить бесконечно?»

«Тебе что, трехсот лет мало?»

«А я разве проживу столько?»

«Если нарастишь новые зубы».

«А мой гад? Как с ним? Неужто бросить?»

«Приходи в центр. — Брат Харитон, как змей, покачал перед Машиными глазами длинной кистью. — Человек — может все. Он неотъемлемая часть окружающего мира. Надо только научиться улавливать скрытую энергию».

Здорово, прикинул я. Если научиться улавливать скрытую энергию, то все можно делать, не вставая с кресла. Сидишь себе, потягиваешь пиво, а охранники из частной клиники Абрамовича сами с уважением приносят тебе оставленную в саду цифровую камеру. А другие преступники сами занимают очередь в прокуратуру. Ссорятся из-за права первым постучать в дверь. Брат Харитон заинтересовал меня. Но не ко времени задергался, запищал в кармане мобильник.

«Ты работаешь?» — как всегда, спросила Архиповна.

«Отдыхаю, — ответил я. Типы за соседним столиком на меня уставились.

«А я никак не могу уснуть. — Архиповна явно ждала какого-то вопроса. — Ну никак не могу уснуть, Кручинин! Вся извертелась прямо. Ну чего молчишь? Спроси, почему я никак не могу уснуть».

«Почему?» — послушно спросил я.

«Да потому, что у меня есть ты, дурачок!»

Архиповна произнесла это так сексуально, что я сразу возненавидел Китай за его такую ужасную отдаленность. В постели под роскошным балдахином она лежала. Нагие раздвоивши груди. Я вдруг подло заменил это видение на видение мадам Генолье.

«Вернусь, поженимся».

— Смотри, Серега, — вздохнул тип за соседним столиком. — Жизнь — абсурд. Подливаешь водочку в пиво, чтобы забыть про жену, а приползешь домой, их там две.

Они встали.

— А платить? — осведомился хозяин.

Оба мрачно кивнули в- мою сторону.

— А у него есть деньги?

— Ты сам разберись, отец.

— Минуточку! Я милицию вызову.

— Не надо милицию, — сказал я, увидев поднимающегося в кафе Левшина. — Я заплачу.

Типы ухмыльнулись. Они все вычислили верно. Человек в домашних тапочках не может быть сильно упрямым, иначе выглядел бы совсем не так. К тому же Левшин, хотя и походил на поправившегося рахита, был в прекрасном темном костюме. Галстук, светлые носки — все подобрано к седеющей бороде. Кристы и форамены через каждое слово, хотя остеология никогда не являлась для Левшина определяющим предметом. В кабинете его я чувствовал себя, как в музее. Гипсовые отпечатки следов таинственного снежного человека. Артефакты со всех углов страны. Препараты мумифицированных мышц, похожие на копченую медвежатину. «Плохой был человек?» — спросил я, впервые увидев эти копченые мышцы. «Да уж! Не зря его гены по-всякому пытались вывести из живой цепочки!» Бывал в разных краях. Дружил с этнографом Поршневым. Часто рассказывал, как с его знаменитого учителя профессора Николая Николаевича Рыбникова снежный человек сорвал шапку. Случилось это давно, еще до Второй мировой войны. В далекой Монголии Рыбников искал каких-то неведомых песчаных жуков, вовремя не вернулся на базу, заночевал у погонщиков скота. Ночью залаяли собаки, раздался свист. Рыбников выглянул из юрты и увидел что-то мохнатое. «Чикемби? Кто ты?» — крикнул по-монгольски, но мохнатое сорвало с него шапку и убежало.

— Много выпил? — тревожно спросил Левшин.

Странное дело. Я появился в кафе в совсем непотребном виде, и меня ни о чем не спрашивали, а благородному Левшину пришлось предъявлять бумажник.

— Слыхал про Лесную деву? — сразу спросил я.

Левшин, конечно, слыхал.

Мы так и уставились на него.

Хозяин кафе при этом ожидал подвоха.

Но Левшин, конечно, вывел разговор на любимого учителя.

Поистине необыкновенный человек. В юности занимался циклами развития тлей и хермесов, сделал в этом деле колоссальные успехи, издал два учебника — по энтомологии и зоологии, даже перевел несколько глав из «Фауста». «Что можешь ты пообещать, бедняга? Дашь золото, которое, как ртуть, меж пальцев растекается; зазнобу, которая, упав тебе на грудь, уж норовит к другому ушмыгнуть; да талью карт, с которой, как ни пробуй, игра вничью и выигрыш не в счет?»

В конце тридцатых (теперь уже прошлого века) молодой профессор МГУ Н. Н. Рыбников был командирован Академией наук в Абхазию. Из-за новых, ранее неизвестных видов жука-древосека задержался на ночь в глухом селении, где местный кузнец Ачба познакомил его с дикой лесной бабой. Два пьяных грузина поймали ее в лесу и за пустую двадцатилитровую бутыль отдали кузнецу. Но как раз перед появлением профессора лесная сорвалась с цепи и умчалась в лес. Кузнец горевал. Угощая гостя молодым вином, все спрашивал, всплескивая сильными закопченными руками: да есть ли на свете такая сила, которая может заставить лесную вернуться? Профессор уверенно ответил: «Есть!» И посоветовал Ачбе на ночь вывесить в кустах свои потные штаны.

Кузнец так и сделал. И получил потерянное обратно.

Кожа у лесной была серая. Волосы по всему телу, особенно ниже пояса, а на голове стояли папахой. Когда кузнец чесал ей большую ступню, лесная улыбалась круглым, поросшим волосами лицом. Пацанов, дразнивших ее, отгоняла камнями. Полюбила сидеть на деревянном крылечке. Ачба, напиваясь, бил дикую. Казалось ему, что, бегая голой по лесу, изменяет она ему со всем окрестным зверьем. Односельчане мирили неукротимых сожителей, угощали вином лесную. Которая, упав тебе на грудь, уж норовит к другому ушмыгнуть. Когда она родила, никто не удивился. Гамас, так назвали ребенка, в тридцать седьмом году все еще не говорил. Основание черепа круглое, затылок плоский. Местный молодой чекист так и говорил: удобный затылок. Он всех и повязал. Сперва кузнеца. За его неустанные похвальбы — живет в мире со всем живым. Потом лесную. За глупую улыбку и нежелание говорить. Потом ребенка Гамаса. Этого — за перспективу. Мало ли что могло из него получиться. Заодно взяли и молодого профессора Рыбникова. Из своей непомерно затянувшейся командировки он вернулся только через двадцать лет. Со стороны Севера.

Левшин заказал еще по рюмочке. Поджимая ноги в тапочках, я раздумывал, можно ли напроситься к нему на ночевку? Получалось, что нельзя. Он чужих людей в доме не терпел, найдет предлог отвертеться. Просто пить всю ночь? А как буду выглядеть утром? А если в милицию попадешь? Несколько часов назад я был обыкновенным свободным чело-, веком в свободном мире, а сейчас ничего у меня не было, кроме мобильника и тапочек. Ах да! Еще прядка, завернутая в бумажку. Ее я и выложил перед Левшиным.

— Что тебя интересует? — сразу оживился он. — Пол? Возраст? Причина смерти?

— А он что, умер?

— Кто?

— Ну не знаю. Этот…

И тут произошло чудо.

Позвонила Маришка Галкина.

У нее кудрявый голосок, играет в ТЮЗе наивных школьниц, мечтает о постоянном богатом друге. Вся такая внезапная. Даже не знаю, почему вспомнила про меня. Может, услышала, что Архиповна уехала в Китай. Сразу спросила: «Кручинин, вы мне, наверное, изменяете?» — «Да ну, — так же сразу ответил я. — Просто у меня активная жизненная позиция». «Смешной пупсик, — обрадовалась Маришка. Она там занималась размножением каких-то документов. Не знаю, каких, но это навело ее на определенные мысли. — Хотите к вам загляну?» — «Да ну, таскаться по городу. Я сам могу заглянуть к тебе».

На этом и порешили.

Отдал Левшину полученную от мадам Генолье прядку — и заглянул.

У Марйшки, как на заказ, работал ящик. Брат Харитон разглаживал указательным пальцем усики, похожие на смирившуюся бабочку. Маришка, оказывается, увлекалась всем новым. «Мы, Кручинин, сильно опустились в последние четырнадцать тысяч лет. А даже скоты стремятся к осознанности». — «Как практически единственный пользователь Мирового информационного банка, — энергично поддерживал ее брат Харитон, — вижу тайное. Вижу, как определенные силы подавляют вас, — он смотрел при этом на меня и на Маришку. — Сам по себе мозг обыкновенного человека генерирует только обыкновенные мысли: попить водочки, почесать ногу, вот определенные силы этим и пользуются». И вдруг выкрикнул: «Знаете, кто первым пришел на занятия в Психоэзотерический центр?».

Конечно, мы не знали.

А первой пришла местная ведьма.

«Явилась силу проверить, сучка, — потряс кулаками брат Харитон. — Ни помела при ней, ни ступы, и выглядела для своих двухсот лет неплохо, но я ее расколол…»

— Ну, заведет сейчас про свою Пукающую корову. — Маришка ревниво выключила телевизор. Она металась между Святым и мною. — Не хочу про Лесных дев. Хочу про активную жизненную позицию.

Я как раз натягивал на плечи ее халатик. И он лопнул между лопаток.

От удовольствия Маришка взвизгнула и вспрыгнула на меня, как на елку. Она всегда такая внезапная. Мы, конечно, упали на диван. Маришка задышала часто-часто, а я подумал: вот сейчас непременно позвонит Архиповна. Женщины чувствуют запах паленого. У меня было, дружил с любительницей мелких зверьков. Не ветеринар, просто много о себе думала. Как-то наступил у нее на хорька, вечно из-под кровати выскакивали мелкие твари, сладко несло мочой, сахаром, опилками. Понятно, хорек пукнул и отключился. «Ой, он умирает, он умирает!» — «Ну и что такого? — удивился я. — Эйнштейн умер. Гоголь умер. Все умрем». — «Ой, он умирает, он умирает! Ну сделай что-нибудь! Хоть искусственное дыхание!» — «Рот в рот?» — «Ну да!» — «А цапнет за язык?» — «А ты его не суй куда не надо». Чувствовала, что я к ней несколько охладел.

В каюте, заказанной на мое имя, действительно нашлась сумка с необходимыми вещами, а в ней спутниковый телефон. Я обрадовался, потому что мобильник (по просьбе Роальда) оставил у Маришки. И тут же разочаровался, потому что обнаружил только вход. То есть по телефону со мной говорить могли, а сам я ни с кем не мог связаться. Роальд все же посадил меня на короткий поводок. Из салона доносилась музыка, но на корму меня не пустили. Буфетчицы, когда я отправился пить кофе, оказались парнями. Бледный утренний свет расползался над рекой, как разбавленная кислота. Но только на реке понимаешь, как обширен мир. Не в том смысле, что никогда не достигнешь края, а в том, что нет у тебя никаких сил достичь его.

Легкий туман плыл над протокой.

Дым над трубами. Полная оторванность от мира.

Человек в застиранной рубашке присел рядом на бревнышке:

— Ты чей?

— Да так. С теплохода.

— А я врач.

— Поздравляю.

— Теперь все больше по справкам.

— Здоровые? Мало болеют?

— Да как сказать? Но справки все равно нужны.

— От чего?

— От испуга.

Я посмотрел на врача, и он пояснил. Охотник прицелится в белку, а лесная вдруг выскочит — ухнет. Обделаешься с испугу. В другой раз уснешь у костерка, а она на тебя мокрой травы навалит, ряски. Пахнешь потом. Недавно татарин на мельнице видел лесную. Голышом, мохнатая. Выскочил почернелый, волосы над головой торчат, как зонтик. У лесной, говорит, морда тарелкой. Медная. И волосы по часовой стрелке завернуты. Когтями по паркету тук-тук.

— Какой же паркет на мельнице?.

— Ну, это я так, к слову — признался врач. — Но такую пусти на паркет, точно стучала бы. Я в справках так пишу: «Освобожден от всех видов работ. Даже от подконвойных. Болезненные последствия встречи с Болотной бабкой».

— Антону тоже давал такую?

— Ну, кого вспомнил! — протянул врач. — Я клятву Гиппократу давал. А Антону ничего не давал. Человек тихий, выращиваю свиней, как все. Выделяться не хочу, но свиньи у меня чистенькие, хоть переднички на низ надевай. Сам-то белье ношу черное, чтобы сильно не маралось. Бедный человек обязан хорошо пахнуть, — доверительно выдохнул он. — Это звери бедны. У них никаких вещей нет!

На несколько дней обо мне забыли.

Врач таскал меня по домам. Правда, люди на расспросы о лесных отнекивались, а об исчезновении Антона вообще отказывались говорить. Пропал и пропал, чего теперь? Тайга знает, кто ей нужен. Татарину, затащив меня в его избу, врач сказал:

— Вот совсем ничей человек.

Татарин обрадовался, но жена даже не обернулась. Зачем ей ничейный? Никому не принадлежу, значит, и ей не принадлежу. Звали ее Наиля. Жарила яичницу, переступала босыми ступнями по некрашеному полу. Ступни огромные, как ласты. В чугунной сковороде шипело, взрывалось сало. Со стен присматривались к нам лаковые родственники. Эти милые окровавленные рожи на фотографиях. На уровне дриопитеков, только что сочинивших каменный топор.

Татарин похвастался:

— Прошлой зимой умер у нас дед Филипп. Видишь? — выставил ногу с огромной ступней. — Вот ты все расспрашиваешь про Антона. А Антон что? У него и нога была обычная, и сам человек обычный. А вот у деда Филиппа нога была даже больше моей. Сказался фактор, — умно ввернул он, пытаясь пригладить торчавшие над головой черные волосы. — А руки короткие, — огорченно выставил крепкие руки. — Даже короче, чем у меня. Я, конечно, молодой, чтобы давать какие-нибудь полезные советы по здоровью, но дед Филипп прямо говорил: при таких-то ступнях зачем нам длинные руки?

— Сука, — мотнула головой Наиля.

Я посочувствовал. Спросил, страдает ли таким Кум?

Татарин сразу же покосился на жену. Ясный хрен, страдает. Чего бы ему не страдать. На нем тот же фактор сказался. Только Кума тут редко видят.

— Брата Харитона боится?

— В самую точку, — кивнул врач.

— А чего ему бояться брата Харитона? Он же Святой.

Татарин отвел глаза, а Наиля отчетливо щелкнула челюстью.

Не люди, а углы какие-то, неодобрительно подумал я. Не хотели они говорить об Антоне, не хотели говорить о Святом. Все их раздражали. Не хотели даже о лесных говорить. Зато татарин плеснул в стаканы. Волной запаха сбило в полете муху, рожи родственников на стенах оживились. Я так понял, что в деревне Кума не любят. Он дарвинист, он любит цыганские песни. Поты лыты мяты пады. Настоящий мичуринец. Жить ему дают, но без особенной любви. Понятно, лоб у Кума высокий, не сразу поймешь, что творится под таким лбом, но при надлежащем руководстве, в общем, разбирался в окружающей обстановке, увязывал увиденное с линией партии. С шестнадцати лет служба отечеству. Преодолел путь от вольняшки-разнорабочего до старшего конвоира.

— Сука!

Даже бабу имел из Питера.

— Суку! — пояснила Наиля, бросая на стол тарелки.

В правах потребителя ленинградская баба не сильно разбиралась, да и была поражена в правах. Под кличкой Фиалка обслуживала конвой. Тело, как у физкультурницы. Перед самым ее появлением в лагпункте ушел от Кума старый кот с отрубленным ухом, может, заранее почувствовал беду, хотел отвести ее от хозяина. А Кум не понял. Он в тот день стрельнул сразу трех беглых врагов народа («ЧК всегда начеку!») и получил на руки чистыми шестьсот сорок пять рублей. Майор Заур-Дагир всю сволоту к вечеру загнал в бараки. Фиалке подарили лаковые туфли, взятые из вещей одной (суки) лишенки, полностью пораженной в правах. За деревянным столом сели восемнадцать человек охраны — все в отглаженных, перетянутых портупеями гимнастерках, с ромбами в малиновых петлицах, с орденами, с почетными знаками. От души радовались успеху товарища. Только к вечеру спохватились — нет Фиалки!

Вот весь день была на глазах, а сейчас нет.

Прошмонали все бараки. Прошмонали всю тайгу. Нигде ни следа, пусто.

Так и записали ее в беглые, а Фиалка через три года явилась. Без справки об освобождении, но с двумя грудными ребятенками на руках. Ссылалась на лесных, будто они ее утащили силой. По горячке хотели бабу шлепнуть, но майор не позволил; позвонил Вождю. Телефонная линия сюда не дотягивалась, но на деревянном простом столе майора Заур-Дагира с первого дня стоял черный телефонный аппарат с ручкой. По необходимости майор наливался нехорошей кровью, срывал трубку, ручку крутил и кричал в нее: «Барышня! Иосифа Виссарионовича! Срочно!» А дождавшись ответа, лепил в лоб: «Иосиф Виссарионович! Ну что делать с этими врагами народа?»

Вождь дурного не посоветует.

В случае с вернувшейся из тайги лишенкой спросил: «Из города трех революций?» («Сука»). Услышав ответ, подсказал: «Отдайте Фиалку Куму». Дескать, парню в зачет. И служит хорошо, и строгать ребятишек не надо, как бы вот на готовенькое.

Так и поступили.

Кум Фиалку держал в строгости, она от этого умерла.

А вот ребятенки выжили. Такие прусские загривки наели, что Кум стал их побаиваться. Показывал картинки в растрепанной книге «Рукопашный бой с диверсантами». Учил правильно отвечать на вопросы типа: «Эй, пацан, ты с какого района?» или «Закурить не найдется?» Говорили ребятенки плохо, ничему хорошему так и не научились, но не боялись убегать в тайгу. Там чем-то питались. А то загонят в бурелом отчаявшегося медведя. «Ты, пацан, с какого района?»

После первых трех стопок Наиля выложила фотоальбом.

Дерматиновый, тяжелый. На подкрашенных фотографиях плаксивые бабы в пуховых платках, в стеганых телогрейках, суровые мужчины в лагерных бушлатах, в ватных штанах. Врач пояснял: «Этому выписывал справку… Лесные его били в тайге… Сильно боялся…» Трудно было поверить, что такие мордастые мужики могут бояться какой-то Болотной бабки. Но врач убеждал: «И этому выписывал… Артист… Болтал, будто бывал в Кремле с концертами. А Болотную увидел, пришлось откачивать…»

— Сука!

Другой небритый мужчина тоже считался у Наили сукой, хотя служил всего только бакенщиком. Каждое утро проверял огни на реке. Однажды утром увидел купающуюся в реке Болотную бабку и к бакенам не поплыл. Дальше хуже: давление, запах изо рта, руки дрожат, отрыжка. Предполагалось, что начальство, прибывшее в этот глухой угол по факту выброса на мель каравана барж с ценным грузом, учтет справку врача, но что-то там не срослось — дали мужику по рогам.

— А лесные?

— Они на фотках не получаются…

— Суки!

— А где они прячутся? Почему с вами не дружат? — засыпал я всех вопросами. — Может, это они увели Антона? А? Если уводили Фиалку, значит, и Антона могли?

— Может, и могли.

Татарин перелистнул лист альбома.

Маленькое хитрое личико, пронзительные глаза, высокий лоб.

— Кум, что ли?

— Видишь, сразу узнал.

— Он-то, наверное, все знает про Антона?

— Может, и знает. Только не скажет. Ты зря не пошел на заимку…

— Сука!

— …поговорил бы с ним?

— Как я один пойду? Как мне узнать дорогу?

— Почему один? С братом Харитоном, — покивал татарин. — Вижу, что ты хорошо питаешься и много спишь. Пошел бы с ним, все бы и прояснилось.

— Как бы это я с ним пошел? Он на теплоходе спит.

— А вот сказался фактор. И на тебе сказался, — умно сказал татарин. — Ушел брат Харитон. Поздно вечером ушел. Сперва ведь на лодке плыть надо. К Большой лиственнице ушел, к волшебному дереву. На этот раз повел девку.

Напился я.

Но утром проснулся, будто толкнули.

Сам проснулся. Собрал рюкзак, сунул в карман спутниковый телефон.

Подумать только, ушел Святой! Тайком! Без меня! Понимал, что ушел он не тайком, да никто и не обещал мне дальних прогулок; тропа виляет по самому краю болота, тянется через сухостой, малинники, кое-где помечена вешками, кое-где подперта болотными «окнами» — эти подробности я выпытал у татарина и у врача. А добраться до начального пункта — скалы на берегу — можно на лодке. Обычно Евсеич привязывал лодку с внешней стороны теплохода. Невидимая, она тыкалась в борт, пускала по воде светлую рябь.

На воде и комаров нет.

Плыл.

Взмахивал веслами.

Боялся пропустить песчаную кромку берега и голую треугольную скалу, под которой швартовались когда-то баржи с врагами народа.

Песок поскрипывал.

Я знал, что скажу брату Харитону, когда догоню его.

«Привет, — скажу, — обдолбанный буратино! Тебе деньги заплачены за то, чтобы единственный пассажир увидел все, что можно увидеть в путешествии по реке. А я что вижу?» И все такое прочее. Может, про Антона спрошу. Видит Святой сквозь пласты времени, тем лучше. Пусть вычислит определенные силы, пославшие меня за ним.

Лодку я припрятал в прибрежном тальнике.

Взобравшись на косогор, увидел вешки, расставленные давным-давно.

Многие покосились, даже упали. Может, Антон их ставил, я ведь теперь шел по его последнему пути. Под вечными елями царил сумрак. Не к месту вдруг вспомнил, как одному моему приятелю девчонка (он отказался на ней жениться) шепнула на лекции: «Хочешь?.. В последний раз…» Ему бы, дураку, насторожиться, а он попер ночью в чужую общагу. Нежность взыграла. Ведь в «последний раз»! Говорят, это как в первый. Без стука толкнулся в обозначенную девчонкой дверь, воображение рисовало непосильные прощальные ласки. Кричать нельзя, никаких стонов, сжать зубы, молчать! За всеми стенами завистливые уши. В таком ожесточении, в таком неистовстве били моего приятеля сначала в темной общежитской комнатке, зажав потной ладонью рот, затем в женском туалете. Для устойчивости пытались усадить на унитаз. Наконец спустили с лестницы. Ему бы уйти с достоинством, так нет, стал отряхиваться, ворчать, что-то показалось ему обидным. Пошел на поводу определенных сил. Тогда те двое сверху спустились и гнали его еще два квартала.

Чахлая растительность.

Тяжелые, как головы, кочки.

Сыч в отдалении хохотнул: «Ты с какой улицы, пацан?»

Я не успел ответить, потому что метнулась за корявыми остовами сухих елей бесшумная тень. Сгорбленно, легко, с какой-то звериной точностью. Росомахи, кажется, питаются исключительно живым мясом… Бьют жертву так, чтобы ее только парализовало… Может, Антон не погиб, а одичал, кочует по тундре, возвращается в тайгу, купается вон в том озерце… Хотя, вряд ли. Тянуло от того озерца, как от бердского автобуса.

«Кто ел из моей чашки?»

«Кто сидел на моем стуле?»

«Кто спал на моей медведице?»

Надо было уговорить татарина пойти со мной. Или хотя бы врача. Все-таки спутник, все-таки не так страшно. А то ведь мелькает тень, точно мелькает. Я даже не удержался, крикнул:

— Кто ты?

Ответа, конечно, не последовало.

Все ушли.

Наручники позволяли сидеть или лежать.

Так всегда бывает, решил я, когда выскакиваешь на улицу в домашних тапочках и спортивных штанах. Даже до двери не мог дотянуться. Подозрения мадам Генолье теперь не казались мне безосновательными. Безумно испугался, когда в кармане затренькал, задергался спутниковый телефон.

Роальд? Архиповна?

Но звонила Маришка.

«Кручинин, вы мне, наверное, изменяете?» — тоже грузила меня своей программой.

«Нет, просто у меня активная жизненная позиция», — попытался отбиться я.

«Смешной пупсик! — она, конечно, с меня угорала. — Хотите, зайду?»

Я представил, как она поднимается по лестнице, звонит и, не дождавшись звонка, открывает незапертую дверь. Черная мгла выгоревшей квартиры, вода, налитая пожарниками, запах пожарища. Маришка точно угорит. Когда выскакиваешь на улицу в домашних тапочках, обязательно попадаешь в центр грандиозных событий.

«Где ты взяла этот номер?»

«Заезжала к вам на работу».

«Видела Роальда?»

«Ну да. У него и взяла».

«Разве он не сказал, что я в области?»

«Нет. А вы в области?»

«Вот именно. И не могу дозвониться до Роальда. Позвони ему. Скажи, что я жду звонка».

«А вы зайдете ко мне?»

«Когда вернусь».

Не могу сказать, что уснул сразу.

Но уснул. И проснулся только от чужих шагов.

Кто-то кхекал, бродил вокруг избы. Гей-ma гоп-ma гундаала задымила дундала. Дверь была открыта шире, значит, в нее заглядывали, неизвестный знал, что я пристегнут наручниками. «ЧК всегда начеку». Значит, не Антон. Тот потребовал бы еду и выпивку для банды подлецов. Неизвестный вслух дивился следам, оставленным перед заимкой. Вонючий дымок махорки заносило в двери. Известно, что в любой толпе два дурака сразу почувствуют и найдут друг друга. Проём как бы закрыло тучей, и я увидел на пороге сутулого старичка в застиранной лиловой гимнастерке с пустыми дырками на груди, проверченными для орденов, в бесформенных лиловых галифе. Точнее, когда-то они были такими, теперь все выцвело, как чернила. На голове, длинной, как еловая шишка, плоская кепка с коротким козырьком. На ногах обмотки.

— Чего тебе? — погремел я наручниками.

Старичок осторожно приставил к стене карабин. Так, чтобы я до него не дотянулся.

— Фамилия?

— Моя?

— Фамилия!

— Кручинин.

— Инициалы?

— С. В.

— Статья?

Я понял, что вижу Кума.

Дарвиниста из конвойных войск.

Кто бы еще стал интересоваться моей статьей?

Гей-ma гоп-ma. Ноги короткие. Вдвое короче, чем туловище. Ступня огромная, почти как сама нога. И лоб совершенно неожиданный, будто чужой. Сократ с личиком карлика. От такого всякого можно ждать. Гундаала. Галифе делали Кума похожим на флакон. «Общие подконвойные работы». Что-то он там такое напевал, пришептывал. Присев на порожек, вне досягаемости, свернул длинную «козью ножку». Щелкнул бензиновой зажигалкой, явно самодельной, обшарил избу колючими глазками. «Высшая мера социальной защиты». Словарь какой-то нечеловеческий. Курил в ладошку, скрытно. Испугался, услышав телефонный звонок, но виду не подал.

Архиповна все же выспалась. Китайские друзья привели ее в ресторанчик. Конечно, зеленый чай, экзотические закуски, «Большая Тайна Китая», специально адаптированная к желудку белого человека. «Все равно крысячьи хвосты. Меня чуть не вырвало». Зато хвосты подавали на раскаленной сковороде — все шипит, пузырится. У меня слюна потекла. Необычное черное мясо, масса трав, запах навоза. «Много специфических трав, — подчеркнула Архиповна. — Слышь, Кручинин? Некоторые несовместимы с сексуальной сдержанностью».

— Баба? — нехорошо поинтересовался Кум.

Я кивнул.

— Тут к тебе еще лесная заглянет.

Глаза колюче блеснули. Встал и, не оборачиваясь, вышел.

Вернись, падла, буравил я взглядом его удаляющуюся сутулую спину. Прондэ-андэ-дэнти-воля. Вернись, сволочь, дарвинист хренов! Сколько лет этим бывшим лиловым галифе, просторным, как туча? Вернись, сволота, сбей наручники! Тады рунды дундаала. Освободи человека!

Но Кум даже не обернулся.

Тут к тебе еще лесная заглянет.

Что он имел в виду? Болотную бабку?

«Я может некультурная а мне нравится как ты смотришь. Все говорят что это сказка а я все равно хочу». Если лесная умеет писать… Вряд ли… Записку, показанную мадам Генолье, написала не лесная. Тут что-то другое. Я много читал про сосквачей, тхлохмунгов, йети, снежных людей, лесных. Про снежных дебилов тоже читал. Трудно ли придумать ужасное волосатое существо, бегающее босиком по снегу? Отгоняя эти мысли, попытался думать об Архиповне, но чудесный профиль обрастал неопрятной курчавой шерстью; попытался думать о Маришке, но смешной пупсик угрюмо хмурился, у него появлялся слишком высокий лоб. «Бесспорно, вырисовывающаяся на фоне неба фигура держалась совершенно прямо, — вспомнил я. — Вся покрыта шерстью, никаких одежд. Отпечатки пяти пальцев и подъема были совсем четкими…»

Никаких одежд.

Почему-то это ассоциировалось с мадам Генолье.

А вдруг сюда правда припрется мохнатое озабоченное существо, оставляя четкие отпечатки пяти пальцев и подъема? В наручниках не отобьешься. Если даже это просто одичавший предприниматель по имени Антон, все равно не отобьешься.

Луна вышла, отбросила смутные тени.

За дверью по остывающей поляне потекли нежные полоски тумана.

Весь день без еды, без воды, с пристегнутой наручниками рукой. Голова кружилась. Я нисколько не удивился, расслышав тяжелые шаги. Ну да, Кум предупреждал. Тут к тебе еще лесная заглянет. Но не могла Лесная дева шагать так тяжело, в четыре ноги, дышать громко. Настоящие толстые прусские затылки. Кто там говорил про Фиалку, вернувшуюся из тайги с двумя ребятенками? Ну да, татарин… Когда баба вернулась, Вождь вроде как благословил Кума на все готовенькое… Значит, это те самые ребятенки…

— Чикембе? — осторожно позвал я.

Братаны остановились. Пугливы не по годам.

Торчали над полосками стелющегося тумана, как чугунные суслики.

— Чикембе?

Медленно повернули головы.

— Есть булавка? — показал я жестом. — Или заколка?

Ничего такого у них не было и не могло быть. И я их ничуть не заинтересовал. Может, в здешней тайге часто спрашивают булавку, заколку, окликают по-монгольски, — не знаю. Как бы то ни было, братаны мною нисколько не заинтересовались. Всяких, наверное, повидали, их что-то другое влекло. Опустились на четвереньки, бесшумно нырнули в нежный туман.

Был у меня приятель.

Из любого пустяка делал трагедию. Как Шекспир.

Часто видел цветные сны, научился их классифицировать. Разделял на нейтральные, страшные и те, которые хочется увидеть еще раз. Любил уют, хорошо приготовленные обеды, модную одежду, а просыпался в прокуренной комнате — на столе носки, тетради с конспектами, китайские кеды. В конце концов, чудесную способность видеть цветные сны он потерял и из замечательного собеседника превратился в нервное, угрюмое, ничем не защищенное существо. То есть полностью подпал под влияние определенных сил.

А мне снилась Архиповна.

Вся в черном — легкая на снеговом, на белом… Идет и черным не пугает белизны…

В темноте бесстыдно шуршала, наклонялась, тяжелые длинные волосы падали на лицо. Теплыми пальцами вела по моему плечу, отдергивала руку, будто обжигалась. Всем существом чувствовал, как Архиповна сильно жалеет меня. Может, при ней и булавка была, но я сдерживался, хотел, чтобы сама догадалась. х<Не бойся», — шепнул, когда пальцы Архиповны коснулись наручников. Вместо ответа она прижалась ко мне небритой щекой. «Лесной травой пахнет…» — неуверенно шепнул я. В ответ она промычала сладко. — «Или дикими ягодами…» — Она опять промычала. Может, хотела спросить: «Кто тебя пристегнул к скобе?»

Я очнулся.

Пахло горьким.

Зудел одинокий комар, и дверь в избу была широко растворена.

— Чикембе? — в страхе закричал я.

Во времена Чехова и Толстого даже самый маленький писатель был больше, чем писатель, а сейчас самый большой — меньше. Я уже не был уверен, что привезу лесную в Питер. Несколько звезд светилось в пыльном оконце. Где взять силы? Если брат Харитон черпал их прямо из Космоса, почему не смогу я? Пещерной мыслью, синей плесенью. До полюса тут ближе, чем до ближайшей железнодорожной станции. Здесь все возможно. Время страшных чудес пришло. В лунном свете я видел иссушенное тельце жалкого лесного цветка, оброненного на пол. Говорят, после секса укорачиваются ноги. Может и так, рулетки при себе я не имел. К тому же, секс во сне — это всего лишь секс во сне. Не больше. Звезда в оконце мерцала. Для чего мы живем? Чтобы получить представление об окружающем мире? Смешно. Изнасиловать могут и в дорожной пробке. Почему Святой сказал мне, что я многое увижу, но многому не поверю, принесу новости, а они никого не обрадуют?

В лесу раздались какие-то голоса.

Гей-ma гоп-ma гундаала?

Нет, только не это.

Маленькая плотная мышь суетливо металась по избе.

Почему-то Архиповну это не пугало. «Где ты отрастила волосы, когда успела?» — спросил я во сне. — «В Китае, — нежно выдохнула Архиповна. — Волосы не дети, в Китае их можно выращивать сколько угодно». И спросила жалостливо: «Хочешь пить?» Медленно двумя ладонями опустила мою голову к грудям. Выгнулась. Направляя, шепнула: «Вот так… Так… Будем голодать, всю семью прокормлю…»

Я жадно присосался.

Грудь упруго ходила в моих губах.

Я боялся ее потерять. Нежность молока, сладость млечная. Ничего не бывает лучше. Теперь никаких вин, никакой водки. «Тебя не кормят?» — Мне показалось, что Архиповна жалеет меня. Но женщин не поймешь, их чувства всегда изменчивы. Во сне я жадно ловил губами упругую пушистую грудь. Никогда в жизни не снились мне такие сны. Моя осознанность катастрофически падала, потому что я полностью подчинился желаниям Архиповны. И хотел этого.

«Общие подконвойные работы».

Сыч хохотнул в тайге. Рука затекла.

Я проснулся и с трудом сел на скамье, вслушиваясь в предрассветную тишину.

Распухший язык больше не затыкал рот. Он даже не казался распухшим. И пить совсем не хотелось. Неужели во сне можно утолить жажду? Когда я расскажу этот сон Архиповне, она растрогается. Женщинам нравится спасать мужчин, а она ведь меня спасла, думал я, разглядывая в пыльном окошечке изменившийся рисунок звезд. Даже побряцал наручниками для убедительности.

За избой застонали, и я мгновенно замерз от ужаса.

Медленно провел пальцем по скамье. Влажно. Запах молока.

За открытой дверью в нежнейшем, как бы даже светящемся тумане, доходившем им до бедер, снова появились братаны. Теперь не как суслики, а как доисторические чугунные локомотивы. Маленькие лобики морщили в чело. Ворочали тяжелыми волосатыми головами, как кочками, выслеживали стремительную тень. Мелькнула волосатая нога в лунном свете. Плечи — как в серебристой хвое. В лунном свете все казалось неверным, текло, плавилось, но Кум не зря выкармливал братанов мясом. Один внезапно нагнулся (влажный свет облил его чугунные плечи) и жадно запустил толстую короткую руку в туман. Шарил в нем, как в молочном ручье. Другой тоже насторожился, свистнул. Стремительная тень метнулась из-за ели, прорвала туман, как влажную стену, впилась зубами в шею братану. А может, это был поцелуй. Не знаю. Ночь сразу пришла в движение. Второй братан завыл, зацокал. Бросился на помощь, упал. Все исчезли в тумане.

26

Зато в проеме дверей мелькнула рука.

Курчавая растительность, как на мужике Евтихиеве, много десятилетий украшавшем советские школьные учебники анатомии. Торчащие груди, покрытые шерстью в рыжее долечке. Лицо, как солнышко, в русых завитках, бессмысленная, блаженная улыбка. Я так понял, что Лесная дева явилась окончательно спихнуть меня с ума. Попробовал отодвинуться, отсесть, пополз по скамье, но спина уперлась в бревенчатую стену, оцарапался, пристегнутая к скобе рука повисла в воздухе.

Запах пота и молока.

Запах влажной шерсти.

Лесная дева медленно провела горячими волосатыми пальцами по моему плечу, спустилась по руке, коснулась металла наручников. Толстые губы обиженно вывернулись, раздался негодующий стон.

— Поможешь?

Лесная дева не ответила.

Теплыми пальцами расстегнула пуговицу.

Ни одно дикое существо с таким сложным делом не справится.

Застонала от нетерпения. Груди в кудрявых завитушках. Пряди, падающие на низкий лоб. Круглое лицо, как в капоре, в шапке волос. Рыжеватый пушок, кудрявые завитушки. Вывернутые толстые губы, дымные глаза, в которых ни страха, ни ненависти. Медленно наклонилась, показывая желтые клыки. «Вы мне изменяете?» — спросила бы Маришка. Я леденел под теплыми волосатыми пальцами. Не обгадиться бы. Лесная дева печально поглаживала мое плечо, готовилась, может, впиться в глотку. Я подумал: на этот раз Архиповна меня не простит.

И как накликал: задергался в кармане мобильник.

Лесная дева метнулась к двери. Я выхватил телефон.

«Ты спишь? Алло, алло! Спишь?» — Я даже не сразу понял Архиповну. Пахло влажным. Мягкая рыжеватая прядка осталась на скамье. Я машинально сунул ее в карман, шепнул в трубку: «Сплю… Сны…» — «Страшные?» — сразу успокоилась Архиповна. И ободрила меня: «Вернусь, поженимся».

В Интернете можно наткнуться на поразительные истории.

В одной таежной деревне женщина носила воду. Муж на охоте, речка на задах огорода. Вернулась, дверь распахнута. С ведром, как была, вбежала в избу, а там «голая дикая женщина с телом, покрытым редкими рыжеватыми волосками, сидит возле кровати и сует младенцу в рот одну из своих длинных грудей. Увидев вбежавшую мать, странное существо прыгнуло в открытое окно и исчезло».

Другая женщина попала в переделку похуже.

Вышла на улицу и пропала. Позже нашли в лесу платок, на нем следы крови. Так и решили — погибла. Даже справили поминки, а женщина вернулась. Правда, почти через год. Понятно, это лесной держал ее при себе, кормил кореньями и сырым мясом. Гей-ma гоп-ma. Накачала мышцы, все, как обычно, вернулась рожать. Узнав о таком, муж убил несчастную. Не знаю, проводились ли повторные поминки.

Но Интернет — жизнь выдуманная.

В Интернете предмет руками не потрогаешь, герои в нем виртуальные.

Они могут, конечно, присесть под кустик, выступить на людном митинге, прочесть полезную лекцию, устроить драку, но ощутить, услышать запах горечи, молока, пота, почувствовать тяжесть и настороженность теплой волосатой руки в выдуманном мире невозможно.

— А вот и я!

Евсеич жизнерадостно помахал на меня всеми руками.

— Сиди, сиди! — будто я мог вскочить. — Не пугайся.

Бросил на нары желтый портфель, поставил ногу на нары, бережно смахнул пыль с сапога, с любопытством осмотрелся, даже понюхал воздух:

— Кум приходил?

Я согласно погремел железами.

Евсеич понял. Извлек из-за пояса булавку, поковырялся в железах.

Я со стоном размял руку. Освобождение всегда прекрасно, но хорошо бы еще и перекусить, а? Молча шарил по нарам, не находя свой рюкзак. Унесли, наверное. Просто не верилось, что такое может произойти.

— Я тоже считал, что нельзя разорить целый совхоз, — без всякой логики сообщил мне Евсеич. — Там было столько умных людей, а я один. Сечешь? На, бери термос. Не обожгись. Выпей одну чашечку. Только одну, а то завернет тебя. — Непонятно осудил, потянув носом: — Любовь, любовь. Сегодня любовь и завтра любовь. Рутина. — Крупная лысина влажно поблескивала. Сразу видно, опытный человек. — К Большой лиственнице идешь?

Я кивнул.

После чашки бульона, вызвавшей резь в желудке, воспоминание о лиловых галифе Кума не вызвало дрожи. Поты лыты мяты пады. Почему надо было цеплять меня наручниками? — удивился Евсеич наивному вопросу. Да по великим законам единого социалистического государства! Места тут глухие. Господь все видит, конечно, но некогда ему, он крутит всю небесную механику. За бывшим лагпунктом есть болото, в нем трупов навалено сверх меры. Как бревен. Лишних врагов народа выкашивали. Так и лежат целехонькие. Спасать их у Господа времени не было, хоть так помог. Возопят иерихонские трубы, они сразу встанут. Колоннами по четыре на Страшный суд! Там разберутся. Справедливость восторжествует. И мы с тобой доберемся до Большой лиственницы! Установим прямую связь с неизвестными разумными силами Космоса. Пора. Из-за меня, пожаловался он, семь сибирских городов спорят. Томск, Новосибирск, Колпашево, Тобольск, Нижневартовск, Кемерово, Стрежевой. Все хотели бы от меня чего-нибудь. Вот я, как брат Харитон, научусь заглядывать в будущее. Получу, так сказать, возможность для маневра. Возвращу людям потерянное. Дома куплю, молодые пусть рожают. А потом, со всеми рассчитавшись, уединюсь лет на триста. Спрячусь в каком дальнем поселке. Домик с садиком, послушная женщина. Портфель у меня уже есть. Знания приобрету.

— А знания-то зачем?

— Вот глупый, — благодушно удивился Евсеич. — Да затем, чтобы дураков ссаживать с цепи, вот как тебя. У меня отец учился в артиллерийском училище. На День победы придумал вывесить звучный транспарант «Наша цель — коммунизм». Понятно, получил срок. По законам единого социалистического общества. Я всех озолочу, всех успокою, а потом уединюсь. Есть одно местечко на Алтае, может, там спрячусь. На горе несколько домиков, внизу скотская ферма. Зона неизвестной природной аномалии, — похвастался. — Спускаются молодые бабы к ферме за каких-нибудь пятнадцать минут, а обратный путь всегда занимает у них чуть не час. А если на ферму наведывается начальство, то вообще приходят только утром.

С Кумом сложнее.

Евсеич сам вспомнил о Куме.

В сорок первом, рассказал, лагпункт расширили.

Пришли новые баржи. Врагов народа выгнали на берег, расставили на плотах пулеметы. Раньше только лесные люди здесь по тайге бегали — голые, без кашне, теперь послышались живые голоса. Гей-ma гоп-та гундаала задымила дундала. Все новое, жизнь новая. На вышках «скворцы» в форме, в кабинете — черноволосый майор Заур-Дагир в фетровых бурках. Рядом лысенький приезжий капитан в золотых очках. Лобастому коротконогому Куму оказали доверие («Крепко стоит на родной земле!»). Он единственный из местных присутствовал на многих допросах. Молодой был, нравилось после допросов убирать кабинет. Тянуло поднять тяжелую телефонную трубку, посоветоваться с Иосифом Виссарионовичем, но опасался. Интересно было смотреть, как крутятся на допросах враги народа. Особенно один беспощадный антисоветчик по прозвищу Офицер. Худой, будто начехлили кожу на костяк, а все равно, бывало, обделывался.

«Ты вот скажи, почему лесные нас боятся? Почему бегают? — рассудительно спрашивал майор. — Ты ученый человек. Тебя для чего учили? — повышал голос. — Ты скажи, как нам завести осведомителя среди лесных? Как сделать, чтоб его среди них не опознали? Как из него вытравить лагерный запах? В Москве, — напоминал Офицеру, — ты за неделю до ареста начал сжигать бумаги с собственными записями. Думал, в органах не дознаются?»

Офицер беспомощно кивал.

«О лесных людях было в сожженных бумагах?»

«Не очень много».

«Но было?»

«Да».

«Передать фашистам хотел?»

«Да как же. Я наоборот — сжигал», — крутился антисоветчик.

«Значит, от нас хотел скрыть, — майор прибавлял строгости. — По нашим сведениям ты офицер германской армии».

«Это верно», — соглашался Офицер.

«В конце тридцатых окончил офицерскую Бранденбургскую школу».

«И это верно».

«На Кавказе укрывался от органов. На Алтае и в Сибири агитировал выступать против соввластей».

«И это верно», — безнадежно соглашался Офицер.

Худой, как скелет, написал такое признание: «Я офицер разведывательной службы германской армии, фашист, настоящий националист по своим убеждениям. Тайно закончил офицерскую Бранденбургскую школу. Считал обязанным сделать все возможное, чтобы ослабить мощь великого Советского государства, непримиримого врага фашистской Германии. На Кавказе активно разведывал места для высадки парашютных десантов. На Алтае настраивал местных жителей против соввласти. В Сибири изучал местоположение резервных частей, вербовал лесных для подпольной работы».

В лагпункте масса уголовников.

Социально близкие, а отношение к труду плохое.

Труд — основное условие человеческого существования, а никак им этого не докажешь. Разве только стволом винтовки. А Офицер работал всегда. Неважно, что враг народа, работал. Правда, умудрился старыми газетами оклеить барак так, что статьи скрытых троцкистов постоянно попадались на глаза. Кум, вспомнил Евсеич, об Офицере отзывался презрительно. Какой, к черту, офицер? Фашист, вейсманист-морганист, четыре глаза! Так, кстати, называл Офицера приезжий лысенький капитан НКВД — сам в золотых очках. В лагпункте Офицера всяко третировали, собирались убить, пришлось перевести его в отдельный барак. Кум как ни ворвется с целью противопожарного отношения, Офицер сидит и портит глаза какими-то бумагами.

«Давай подробнее о лесных, — предлагал майор на допросе. — Партия создает тебе условия для работы. Разоружись перед партией. Сперва об этих лесных. Звери они или люди?»

«К человеку, пожалуй, ближе».

«Чем питаются? Почему не замерзают зимой?»

«А ягоды, орехи, грибы? Тут много всего, — чесал худую руку Офицер. — Мелких зверюшек много. А насчет морозов, чего такого? Чукчи веками на льду живут, нисколько не замерзают».

«А почему лесные летом рыжие, а к зиме светлеют?»

«Скорее всего, сезонный окрас меняется».

«Ну, ну, — предупреждал майор. — Знаем мы их окрас! У троцкистов он всегда один!»

Ночи летом в тайге тихие, пустые, как в церкви. Приказ пришел: отловить парочку лесных, отдать худому Офицеру. Лесные, кстати, отличились — тайком унесли с вахты часы-кукушку. Вот зачем им? Мало своей? Каждое утро достает вохру, стучит непрерывно. Сырые болота за бараками тянутся до конца света, там стали искать лесных. Дважды натыкались на Болотную бабку. Эта катает шишки, смеется, все ей нипочем. Могла бы, дура, сдавать орех, ягоду, грибы государству, а она по лужам, задрав подол! Никаких мыслей о классовой борьбе. У Кума мысль появилась: «Может, того? Может, стрельнуть бабку по законам военного времени?» — «А чего она?» — «Разлагает». — «Нет, приказа на бабку не было». — «Так некультурная же!» — возражал Кум. — «Зато социально близкая».

Потом Офицеру стали выдавать коровье масло. Боялись цинги.

Это страшно не понравилось уркам. Стали бить Офицера на прогулках. А он — как скелет, того смотри развалится. По суровым законам военного времени майор двух самых нетерпимых показательно расстрелял под проблемой — железной колючкой, раскатанной между столбами. Было у него такое право. А вейсманисту-морганисту назначил, кроме масла, помощников. Когда-то занимались разведением лошадей, подбирали упряжных пар определенного окраса. Один все знал о собаках. «Вот представь собаку без шерсти, — объяснял Куму. — Кожа у нее синяя, как у вурдалака. От затылка по шее до самого кончика хвоста — вся синяя. И чем синей, тем насыщеннее цвет шерсти. Выявляешь пигментацию головы, груди, горла, ромбика под хвостом — открываешь будущий окрас».

Это какие же невыносимые злодеяния в прошлой жизни нужно было совершить беспощадным интеллигентным очкарикам, что их не поставили к стенке, а наоборот — давали теперь коровье масло? И живучие какие! Ударишь из нагана в затылок, а они все ползают.

«Если в заводской практике ставится задача — вывести породу овец с очень длинной шерстью, — объяснял забитый очкарик Куму, — то берем прежде всего самого длинношерстного барана и самую длинношерстную овцу, их скрещиваем. Среди полученного потометра также отбираем самых длинношерстных. Доходит?»

«А то!» — кивал Кум.

ЧК всегда начеку. В конце концов, поймали лесную бабу.

У Кума ноги короткие, а у нее еще короче. У Кума глаза пронзительные, а взглядом лесной выжигать по дереву можно. Поты лыты мяты пады. У него лоб высокий, а у нее волосы по всему телу. «Как у теленочка», — раскатал губу Кум. Завитушки по животу, в горячем паху, ниже. Наручников стеснялась, шмыгала носом.

«Имя?» — гаркнул майор на первом допросе.

Лесная не ответила. Только повела плечом, на котором под волосами остались синяки от железной хватки Кума.

«Настоящее животное без смысла, — рассердился майор. — Вечно у нас так. В городах мразь, в лесах животные».

«А вы ей водочки плесните, — радостно подсказал Кум, переступая большими ступнями. — Вы не пожалейте, не пожалейте, плесните, — облизнулся. — Животное она или не животное, это дело второе. Водочку-то все любят. Поты лыты мяты пады. Сразу личико просветлеет, слова появятся».

Майор не согласился.

Посадили лесную на цепь.

Скалилась.

— Пристегни его!

Кум появился внезапно.

Крутил лобастой головой, водил стволом карабина.

Сердитый. Я успел первым: пристегнул Евсеича. Бульон здорово мне помог. Евсеич даже огорчился: «Самая большая жопа, которая со мной случалась». Потопал сапогами в гармошку, без всякой обиды крикнул вслед: «Зря с Кумом идешь! Стрельнет он тебя под кустиком!»

Но стрелять Кум, кажется, не собирался.

Пришептывал что-то. Было у него свое на уме. Вел под елями, в сухой сумрачности.

Часа через два такой упорной ходьбы слева потянулся слабый кочкарник, впервые возникло над головами низкое небо, пыльная вода блеснула в болотных «окнах». Одуряюще потянуло смородиной. Еще смолой пахло, плесенью, грибами, потревоженной липкой паутиной. Кости, валявшиеся здесь и там, тоже пейзажа не оживляли. Подозрительные, надо сказать, кости. Может, и человеческие.

Смутные тени, неопрятный валежник.

А где кедры, нежные лиственницы, свет осиянный?

Где Лесные девы, под легкими ножками которых не пригибается трава? Где выбеленный временем скелет Антона, прикованный к корням сухой ели? Что скажу мадам Генолье, когда придет время разъяснить судьбу ее потерявшегося брата?

Когда-то вошел пароход в уединенную протоку, представлял я. Колеса шлепали. Свистел пар. Вонючую железную баржу к берегу подогнали. Ставили бараки, гоняли зеков на рубку леса, беспрерывно вращалось колесо времени. Из диких ребятенков вымахивали чугунные братаны. Все росло, двигалось.

А потом враз лопнуло.

Пришел теплоход (не пароход уже), с него спустились веселые люди. Потребовали: «Еду и выпивку для банды подлецов!»

— Эй! — позвал я.

Но Кум исчез. Не было его нигде. Вот только что топтал палую хвою, пришептывал, поругивался, опасно водил стволом карабина, и вдруг — ' нет его!

Останавливаться не стал.

Шел, как шел. Помнил: шаг влево, шаг вправо считаются побегом. Не понимал, чего хочет Кум. Решил бросить меня в тайге, скормить хищникам? Вряд ли. Пихты и ели, сливаясь в мрачный фон, здорово портили настроение. И пейзаж окончательно мне разонравился, когда с каменной гривы увидел я внизу мрачную долину, похожую на овальный кратер.

Вырубка. Пни. Шиповник.

Под низким небом — иссиня-черная стена тайги.

«Тоска — она ведь хуже ревматизма давит», — вспомнил я, глядя на покосившиеся «скворешни», ржавую проволоку, лысую больную землю.

Бараки — в три линии. В стороне отдельный двухэтажный дом. Может, для начальства.

Оглядываясь (куда же исчез Кум?), двинулся вдоль внешней линии бараков.

Углы выщерблены непогодой. Время все вычернило, привело в упадок. Ясно представил, как страшно завывала тут когда-то метель, как били по крошечным окошечкам свирепые снежные заряды.

Передернуло.

Остановился перед крылечком.

На нем стояла рассохшаяся деревянная бочка. Ничего такого особенного, но над ржавым обручем виднелась как бы подновленная надпись — Инв. № 63.

Тихонечко толкнул дверь барака. Ступил в темноту.

И сразу грохнул за моей спиной засов.

В бараке было сумеречно.

Все равно я разглядел надпись на скамье — Инв. № 52. Черная краска. Нисколько не выцвела. На столе красовалась другая — Инв. № 47. Доски пересохли, покоробились, но краску время не тронуло. Шелк, дощечки для гербария, чайничек, которому сто лет. Ни дощечек, конечно, ни шелка, но вот чайничек был. Закопченный, помятый. На жестяном боку также выведено — Инв. № 43. А на стене, сбоку от кирпичной печи, тяжело рассевшейся, изъеденной трещинами и пятнами обрушившейся штукатурки, — запыленная, потрескавшаяся фанерка.

— …знал я одного, — косился Евсеич на Кума. Догадывался, что тому не нравится большая компания. — Самые лучшие годы жизни провел в тюрьме. Конечно, вышел на волю с биографией — это плюс. А минус — туберкулез, вечная хромота. Всегда говорил так длинно, что его никто не слушал. Зачем людям длинные рассуждения, правда? Древние, например, сильно не рассуждали. Ну эти, как их… Ненду… Ренто…

— Неандертальцы? — угадал я.

Он изумленно покосился на меня.

А у меня тоже опыт. Попросил как-то одну шпану показать, как проще пройти на соседнюю улицу. Большой индустриальный город, закопченный промышленный район, темные грязные закоулки. А на мне строгий костюм, белоснежная рубашка. Шел на встречу с читателями. Шпана обрадовалась: «Щас покажем». И подтолкнули меня под арку. Я, конечно, уперся. Но неандертальцы так поняли, что стесняюсь. Подняли из лужи. Снова уронили. Наступили на голову. Галстук потом пришлось выбросить, от него несло мочой.

— Умные рассуждения — это для умных, — косился Евсеич. — А неандертальцам было не до этого. Они жили по соседству с нашими предками. Каменный век, известно. Выдумали искусство, топор. Только-только нарисуют мамонта на стене пещеры, а наши ушлые предки уже на всех заборах его перерисовывают. Неандертальцы только-только заикнутся, что красота спасет мир, а наши предки уже ловят и насилуют чужих самок.

Таким видел Евсеич мир.

Считал, неандертальцев погубила романтика.

Кусок мяса — это хорошо, так рассуждал, но искусство лучше. Куском мяса можно кормиться день, два, ну пусть три, а торговлей порнографическими картинками неопределенно долго. Оказывается, из зависти к высокой осознанности наши ушлые предки выбили всех неандертальцев поголовно. Только самые каторжные особи успели свалить в Сибирь, рассеялись по глухой тайге. Дали начало нынешним лесным, собираются у Большой лиственницы, пытаются угадать судьбу. Кум немало им помог в продолжении рода. И майор Заур-Дагир, тигр по национальности, тоже не зря давил на вейсманистов-морганистов. Хотел досрочно рапортовать Вождю о досрочном выведении истинного бессловесного человека.

— Я тоже, когда разорял совхоз…

Вверх по косогору.

Ноги вязли в перепрелой хвое.

Тайга древняя, от нее несло древностью, как от влажной медвежьей шкуры.

Смолистая пихта, колючие ели. Может, метеориты когда-то тут падали: сплошные каменистые провалы, замороченные тайгой. Приходилось отводить смолистые лапы, пробиваться сквозь ниспадающую кисею лишайников. Сухая паутина, мертвые стволы, завитки, петли хмеля — с хваткой мертвецов. Даже комаров не было слышно. Только в невероятном отдалении одинокая кукушка пыталась определить, сколько нам осталось жить.

— …надоело судиться, — жаловался Евсеич, заботливо прижимая к боку желтый портфель. Сапоги у него блестели, круглое лицо лучилось в улыбке. О подстреленной Евелине не вспоминал, может, считал, что и не надо. — Сунешь судье штуку баксов, а твой оппонент столько же. Судья никогда не отказывается. Ладно, говорит, будем судить честно.

Вот уж никак не думал, что Маришка дружит с мадам Генолье. Поистине жизнь полна неожиданностей, везде чужие программы. Найдется о чем поговорить по возвращении. Я бы хоть сейчас вернулся. Интересно, что теперь — после выстрела — напишет Евелина Покушалова в своей книге? Изменится ее отношение к брату Харитону, или зажившая рана только пополнит список его чудес?

Больная земля. Ни травинки. Иногда за сизыми стволами в переплетающемся сумраке мелькала бесшумная тень. Видит ее Кум? Я боялся спросить. А Евсеич? Видит ее Евсеич? А Святой? Или тень выпрыгивает из моего воображения?

— …и есть принесла?

— Ну да. Грудь сунула.

Щеки Кума порозовели.

— Думал, помру, — оглядывался я на него. — А она спасла. Молока у нее много.

Кум не верил. Тер ладонью высокий лоб, морщил маленькое личико. Не станет его дикая дочка совать грудь первому встречному! Больно прыткий! Много болтаю! Намекал: наверное, не дойду до волшебного дерева. Ну да, известно, жизнь передается половым путем, но груди девкам даны все-таки не затем, чтобы выкармливать брошенных на голодную смерть. Лагпункт, намекал, тоже не был здравницей. Там от всех требовали полной отдачи. Зато за досрочное выполнение задания — добавка к пайке, лишний кисет табака. Выкопал лишнюю яму, пробил траншею, навалил кубов свыше нормы — все учитывалось. Вольняшки даже жаловаться начали. Вроде как неравенство получается. У них, у вольняшек, все как бы разовое: шлепнул беглого — получи на руки. Жди, когда еще кто-то решится сбежать. А враги народа молотят до сумерек. Им срок могли скостить за ударный труд.

«Точно, — опасливо подтверждал Евсеич. — Чем тупее человек, тем легче работает».

Вот и с вейсманистами-морганистами не так просто, намекал Кум. Этих бить — смысла нет. Паек для них не главное. Их заинтересовать надо было. За лишнюю цигарку социально близкие могли вырыть яму до той стороны Земли, навалить бревен под самую небесную верхотуру, но никогда не могли ни по какому принуждению нарисовать красивую картину или изобрести атомную бомбу. Хоть пальцы руби. Обязательно их заинтересовать надо.

«Это точно. Шарашки по интересам, — подтверждал Евсеич. — Я слышал. Мне один начальник хозяйства рассказывал. Когда-то был большим начхозом в лагерном краю. Я тоже, когда совхоз разорял…»

Вдруг вышли на пологий склон.

Совсем открытое место, густо иссеченное промоинами.

Колючий малинник, душная смородина. Спелые ягоды сами просились в рот, но никто ни на секунду не остановился. К майору Заур-Дагиру, узнал я из отрывистой переброски фразами между Кумом и Евсеичем, лысенький капитан в золотых очках не просто так приезжал. Они там все спешили. Они там с ума сходили от спешки. Оставаясь один, майор, наверное, не слезал с телефона. Где Новый человек? Вождь умел спрашивать. Страна нуждается в Новом человеке! В таком, который ничем ненужным не интересуется, не преклоняется перед всем иностранным, говорит только по-русски, не пьет, любит трудиться. Гей-ты гоп-ты гун-даала. А в шерсти он или голый, как в бане, это дело второе.

Кум неодобрительно оглядывался на умного Евсеича. Нехорошо косился и в мою сторону. Ждал, наверное, момента, когда можно будет вскинуть карабин. Посматривал на черное крыло тучи, начавшей покрывать небо. Такая огромная птица где-то крылом взмахнула, что закрыла уже полнеба.

Ели. Пихты.

Длинные сухие шишки под ногами.

Евсеич прижимал желтый портфель к боку, давил сапогами перепрелую хвою; Кум шел с карабином наперевес — какая-то работа происходила под влажным сводом его огромного лба; только Святой ничего не замечал.

Еще она не перешла порогу.

Иногда в моем кармане тренькал телефон, но и это никого не интересовало.

Не все ли равно, с кем я разговариваю, если скоро волшебное дерево? В Пекине Архиповне нравилось. Много всякой такой травки, намекала. Спрашивала, как у меня с ремонтом, не подкинуть ли чего-нибудь?

Я отказывался.

Потом открылась поляна.

С трех сторон ее окружали какие-то прямо бронебойные сизые ели, а с севера тускло отливало болотце, в котором растворялся ручей, зарождающийся в корнях Большой лиственницы. Само дерево показалось мне исполинским. Метров двадцать пять в высоту, не меньше. Снизу хвоя желтела, осыпалась, высвечивая на земле призрачный рыжий круг, ствол темнел многими платиновыми чешуйками. На ветках — узелки шишечек. Мириады, миллиарды бесчисленных шишечек. Как мушки на траурной кисее. Сотни сучьев пирамидой загибались в небо, уменьшаясь кверху в размерах, а самые нижние распластались чудовищной тарелкой. Живая принимающая антенна, направленная в определенную точку неба. Только такая может питать чистой энергией Космоса.

Впрочем, не каждого. Вровень с болотцем виднелись холмики, над которыми торчали еловые вешки, украшенные снизу лаковыми брусничными листочками. Номера на вешках выглядели подновленными, мрачная усмешка легла на крошечное личико Кума. Наверное, подновление номеров он считал своей прерогативой. Медленно положил карабин на замшелый пень, обтрухлявленный по краям, и я понял, что мы с Евсеичем (может, на время) прощены. Нельзя стрелять вблизи Большой лиственницы, мировой энергии хватит на всех. Маленькое личико Кума сладко морщилось. Нежное тепло исходило от нагревшегося за день дерева. Прикасаться надо осторожно, подумал я. Следует выбрать такое местечко, где кора не залита живицей. Корни прихотливо разбегались по поляне. Они то вылезали из-под усыпанного хвоей жалкого дерна, то вновь под ним прятались. Это еще больше увеличивало сходство Большой лиственницы с принимающей антенной.

Евсеич оглянулся.

Блуждающая улыбка изменила его мятое, как сапоги, лицо.

Замков на желтом портфеле было два. Может, Евсеич забыл про цифровые коды, он не пытался открыть замки, просто рвал их. Притопывал ногами от нетерпения, постанывал. До меня дошло, наконец, почему в редкой траве здесь и там валяются мундштуки, пуговицы, обрывки ремней, совсем не тронутые коррозией пряжки. Добравшись до Большой лиственницы, счастливцы торопились избавиться от всего ненужного. Они не хотели начинать новую счастливую жизнь со старыми, не принесшими им удачи побрякушками. Долой! Из желтого старомодного портфеля выпал моток тонкой веревки (может, намыленной), мятый платок, полетели таблетки в облатках, в баночках, в упаковках. Глаза Евсеича пылали. Зачем ему лекарства? Он добрался до настоящего здоровья. Он теперь выиграет все судебные процессы!

Опять треньканье.

Вытащив телефон, я медленно пошел вокруг Большой лиственницы.

Никто меня не остановил. Все, что могло случиться, уже случилось. Никого не застрелили, все добрались до волшебного дерева, гигантская живая антенна готова была питать новых пользователей неистощимой энергией Космоса.

«Этот Левшин совсем обалдел».

Мне было неинтересно слушать обывателя. Я рассмеялся.

«Этот твой Левшин совсем обалдел, — хмуро повторил Роальд. — Все твои приятели придурки. Что за волосы ты передал ему перед отъездом?»

«Просто прядка», — ответил я.

«Чья прядка?»

«Возможно, ребенка. Возможно, его зовут Зиг».

«А где ребенок?»

«Возможно, в клинике Абрамовича».

«Ага! — хмуро выдохнул Роальд. — Значит, возможно, на снимках этот самый ребенок?»

«Вы забрали цифровую камеру из сада?» — догадался я.

«Вот именно. И нашли несколько интересных снимков. Действительно, какой-то ребенок. Высунулся в окно».

«Волосатый?»

«Как медведь. Я такого никогда не видел. Даже на лбу, даже на щеках волосы».

«И ступня большая?»

«Какая еще ступня?»

Я не сердился на непонятливость обыкновенного обывателя.

Не сучок, не листок, а на дереве растет. Это я увидел на корнях целую россыпь грибов-трутовиков.

«Ну, не знаю, — все же ответил Роальд. — Ступня в кадр не попала. Кстати, что такое кристы и форамены?»

Похоже, Левшин достал и его.

Я сперва хотел сказать, что это всякие развратные иностранные девки, но пожалел сыскаря. Он-то чем виноват? Запрограммирован определенными силами. Сам не знает, что делает. Поэтому ответил: «Кости», и сразу увидел под Большой лиственницей человеческий скелет. Височная кость покрылась зеленью, будто ее облили чернилами, сквозь пустую глазницу пробился сухой хвощ. Может, это Антон прильнул к земле, кто знает?

«Все твои приятели — придурки, — хмуро стоял на своем Роальд. — Левшин, например, утверждает, что ему со всего света присылают диковинки. Всю жизнь занимается диковинками и непонятными вещами. Сейчас пишет большую книгу с профессором Рыбниковым. Это его учитель. Недавно с Севера Левшину прислали человеческие копролиты. Если не знаешь, что это такое, то переведу. Человеческое говно. Просто человеческое говно. Левшин называет его копролитами, но на самом деле всего лишь говно. Только окаменевшее. Изучает его под микроскопом, утверждает, что фауна и флора отличаются от наших».

«При чем тут мохнатый ребенок?»

«Да при том, — наконец заорал Роальд, — что этот ребенок в клинике — не совсем ребенок! И прядка, которую ты передал Левшину, не совсем волосы! В них много ланолина. Это такое специфическое вещество. Его так много, что это уже не волосы, а шерсть! Волосы, переданные тобой, просто нашпигованы пористыми клетками с большим количеством линолина! Типичная штука для животных, но перед нами ведь не детеныш, а ребенок!»

«Левшин советовался с кем-нибудь?»

«Конечно. Все с тем же профессором Рыбниковым. С кем еще? Он теперь попал во все энциклопедии, а раньше в Монголии любой дикий человек мог сорвать с него шапку. Живет нынче в Бельгии. Я видел его отчеты в архивах. Да не Левшина, а старика отчеты! И не в научных архивах, а в архивах госбезопасности! Старик не простой, работал в закрытой шарашке, создавал для соввластей Нового человека. Доходит? Неважно, кто подпустил меня к бумагам, это к делу не относится, у меня свои каналы. Важно, что я своими глазами видел постановление Особой комиссии, созданной в сорок втором году при научном отделении Совнаркома. «Опыты межвидовой гибридизации должны быть продолжены». Доходит? «Опыты должны быть обставлены всеми необходимыми мерами предосторожности и протекать в условиях строгой изоляции женщин, исключающей возможность естественного осеменения».

«Ты об Офицере?»

«Я о профессоре Рыбникове».

«Не вижу разницы. Это один человек. Та детская прядка действительно необычна?»

«Если ты срезал ее с живого существа, ученые всего мира с деревьев попадают. Так Левшин говорит. А если с покойника, то укажешь, где зарыт труп».

«Рыбников ответил Левшину? Он что-то написал Левшину?»

«Мы одни. Вот что он ему написал».

«Это что-нибудь значит?»

«Откуда мне знать? Спроси Левшина. Он утверждает, что это глубоко философский ответ. Якобы два этих слова стоят всей мировой философии. А кто ответит на вопросы мадам Генолье? Кстати, — припугнул он меня, — Архиповна тоже скоро возвращается».

«А ты закончил ремонт моей квартиры?»

Роальд грубо хохотнул, и связь оборвалась.

К этому времени я вышел на западную сторону поляны.

Почти горизонтально метрах в двух над землей торчал толстенный, обломанный на конце сук. Сломанная верхушка затекла смолой, а близко к стволу висело лагерное бйло — кусок рельса на обрывке колючей проволоки.

41

Стемнело.

В небе высветились звезды.

В такую ночь, вспомнил я, Харитон Пестов увидел в гостиничном окне зимнее небо. Его тогда будто в сердце укололо. Девочка на краю обрыва. Дальше я забыл. Да и раньше не помнил, знал только со слов Евелины. Я подумал: это святая. О чем Евелина напишет в книге теперь, став хромоножкой? Глядя в замерзшее гостиничное окно, Харитон вдруг увидел чудовищные пространства, пронизанные неведомой энергией. И бездна нам обнажена с своими страхами и мглами. Кристаллическое дерево на оконном стекле переливалось перед ним мерзлыми радугами. Оно показалось ему чудесным. Оно открывало дорогу в небо. Он вдруг понял: только энергия Космоса, ее неизвестных разумных сил способна противостоять определенным силам. Только звездный свет вымывает из сознания густую муть чужих программ.

— Еду и выпивку для горстки подлецов!

Евсеич торжествующе разбрасывал по траве таблетки.

Зачем они ему теперь, когда он добрался до вечной молодости? Годков триста-четыреста ему обеспечено, лишь бы не схлопотать пожизненное. А с остальным он сам разберется. Обязательно разберется. От Большой лиственницы исходил нежный свет. Со всем Евсеич теперь разберется. Большая лиственница рвалась к звездам. Исполинская распахнутая антенна, удерживаемая, как якорем, лишь куском рельса. Колючки проволоки впились в напряженную древесину, сорвали часть платиновых чешуек, выдавили густую живицу — смолистую кровь.

Евсеич сделал шаг.

Кум заворчал и, поглядывая на него, тоже шагнул.

Колыхнулись лиловые плавники галифе. Каждая веточка светилась.

Я посмотрел на Святого. Он показался мне вдруг потухшим. Опять его взгляд обнесло пеплом, как на обеде в салоне теплохода. Будто он увидел только то, что думал увидеть.

42

Я тоже сделал шаг к волшебному дереву.

Увидев это, брат Харитон медленно покачал головой.

Но теперь он не мог меня остановить. Я жаждал. Чужие разочарования меня больше не касались. Не стоит всю жизнь обманываться воздушными замками, чужими обещаниями — ни плохими, ни хорошими. Я вдруг жадно захотел всего. Хвоя, собранная на ветках частыми пучками, показалась мне рыжей шерстью. Под крылом черной тучи, распространяющейся по небу, но еще не закрывшей звезды, ее много нападало на землю. Сделать шаг, положить руки на сплетение ветвей, я даже видел этот смолистый узел, — и все изменится! Совсем не так, как меняется жизнь, когда выскакиваешь на улицу в домашних тапочках. Совсем по-другому! Правда, я пока не знал — как. Ударить камнем по куску рельса. Низкий гул прокатится по тайге. Чудесное миро знаний и энергии изольется из Космоса. Мы вместе! Мы едины! Мы — один мир! Нас много! Никогда не думал, что однажды окажусь рядом с истинным Чудом. Разобраться во всем, нырнуть в неслыханное долголетие, как в бессмертие!

Где-то хохотнула Болотная бабка.

Я сразу вспомнил желтую газетку, в которой писали о том, что лесные люди в тайге при близком изучении могут оказаться дебилами. Сбежали с психи. При железном здоровье ума не надо. Имея железное здоровье, можно оставаться бедным и чистым. Даже хорошо пахнуть.

Я видел, как Евсеич жадно прижался к темному стволу. Одновременно Кум, протянув обе руки, вцепился в толстый смолистый сук. Желтый портфель валялся в траве. Евсеич больше не нуждался в лекарствах. В веревке он тоже больше не нуждался. Ни в чем таком. Раз и навсегда. Где был и нынче высох ручеек. Ручеек не высох. Наклонившись, я увидел в колеблющейся воде свое колеблющееся отражение. Брат Харитон ничего не произносил вслух, но каким-то образом я вдруг стал различать его шепот. Не знаю как. Из головы в голову, наверное, напрямик. Мы одни. Все вранье. Еловые вешки над могилами. Черное крыло закрывает звезды. Но вот Евсеич под Большой лиственницей явно ничего такого не слышал. Он уже коснулся дерева. Он торжествовал. Он теперь со всеми рассчитается! Подхватив с земли камень, он с силой ударил им по билу. Хотел, наверное, чтобы энергия Космоса затопила всю тайгу до далекой тундры. Хотел купаться в кипящих потоках, счастливо вопить, крутиться в сияющих воронках. Девочка на краю обрыва. Что она там делает? — никак не мог вспомнить я. Теперь Евсеич точно со всеми рассчитается. Накачает столько энергии, что сразу возвысится, получит много денег, сожжет хижины, выстроит дворцы.

Но только жалкий звук прокатился над поляной.

«Что можешь ты пообещать, бедняга? Дашь золото, которое, как ртуть, меж пальцев растекается; зазнобу, которая, упав тебе на грудь, уж норовит к другому ушмыгнуть; да талью карт, с которой, как ни пробуй, игра вничью и выигрыш не в счет?»

Ржавый немощный звук просочился с поляны в Космос.

Ущербный, немощный, он беспомощно поплыл под черное крыло тучи.

Тревожа пространство, он затопил его нашей гнилью. Неизвестные разумные силы Космоса могли теперь видеть каждое наше движение, слышать каждый стон. Живая антенна включилась. Но работала она не на нас. До меня сразу дошла усталость Святого. Он знал. Он знал даже то, в чем самому себе, наверное, не хотел признаваться. Мы одни. Он дошел до этого без профессора Рыбникова. Только определенные силы и мы. Никого больше. Совсем никого! Мы ничего не получаем из чудовищных глубин, из храма мира, напротив, это наши жалобы уходят в пространство. Сакральная вокатива Кума жестоко подтвердила это. Поты литы мяты пады. Никаких неизвестных разумных сил, только мы и определенные силы! Ничего больше не произойдет. Начинать надо там, где я выскочил на улицу в домашних тапочках, а не под Большой лиственницей. Жалкий звук, тающий в темном небе, теперь вечно будет слышаться мне. В смутном хаосе светящихся шишечек Евсеич и Кум смотрелись как лобастые уродливые звери. Вот пришли на водопой. Хотели напитаться энергией Космоса.

Девочка на краю обрыва.

Ну да. Она плачет, свивая венок.

Что еще? Вейсманисты-морганисты? Они всегда настороже. Сотрудники ЧК? Они уж тем более. Кого хотел вывести в тайном лагпункте известный профессор по кличке Офицер? Бессловесную тварь, готовую к труду и к обороне? Я, наверное, слишком много читал всякой фантастической дряни, никаких других вариантов в голову не приходило. Мир Офицера, мохнатых лесных, лысенького капитана в золотых очках, майора Заур-Дагира, тигра по национальности, жалкий мир зеков и замордованной профессуры тонул во времени, гасли огни на прогнивших столбах, рассеивалась лагерная пыль. Только Кум беспощадно искал дорогу к Большой лиственнице. Шлепал большими ступнями, обновлял покосившиеся бараки, следил за наличием инвентаризационных номеров. Гей-та гоп-ma гундаала. Мы все умеем. Это с его помощью лепили надмирную красоту. Это его маленькое сердце клокотало в вечном котле творения. Немного коровьего масла… Лишний паек, цигарка… Частная клиника… Психоэзотерический центр… Бездонные океаны энергии бьются в пустынные берега… Неужели правда — совсем ничего, кроме окаменевшего говна и старых анекдотов?

Затренькал телефон.

Звонила Маришка.

Глеб Портнягин был свято убеждён в том, что свою ученическую тетрадку в приметной клетчатой обложке он бросил, по обыкновению, нй край тумбочки. Теперь её там не наблюдалось.

Многие полагают, будто забывчивость — следствие скверной памяти. Они ошибаются. Забывчивость, прежде всего, проистекает из неуверенности в себе. Допустим, лезет человек за бумажником и обнаруживает в кармане пустоту.

«Куда же я его дел?» — холодеет один.

«Спёрли!» — мысленно ахает второй.

И, даже если потом выяснится, что спёрли-то как раз у первого, а второй по рассеянности сунул кошелёк не туда, сути это нисколько не меняет. Нашёлся в другом кармане? Ну, значит, спёрли, а потом испугались и снова подбросили. Версия, понятно, сомнительная, но, когда речь заходит о собственной правоте, тут уж, согласитесь, не до правдоподобия.

Думаете, почему женщина отлично помнит то, о чём мужчина впервые слышит? Именно поэтому!

Так вот, склеротиком себя Глеб никогда не считал. С младых ногтей, заметив пропажу какой-либо личной вещи, он брал ближних в оборот — и рано или поздно, но утраченное ему приносили. В крайнем случае, возмещали стоимость.

Сложность, однако, заключалась в том, что, кроме самого Глеба, в узкий снабжённый бойницеобразным оконцем чуланчик, где он обитал на правах ученика, никто с утра не входил — во всяком случае, из материально оформленных сущностей. Волей-неволей пришлось выдвинуть ящичек, потом открыть дверцу тумбочки и, не найдя в её недрах искомого, испить чашу унижения до дна — заглянуть под топчан.

Под топчаном имелось всё, что душе угодно, включая початый ящик водки, принятый позавчера на хранение у склонного к запоям наставника. Не было только тетрадки.

В задумчивости юноша покинул тесное своё обиталище и проследовал в комнатёнку, загромождённую древней мебелью и не менее древней утварью. Старый колдун Ефрем Нехорошев сидел у застеленного газеткой стола, одетый по-домашнему, и сооружал нечто, напоминающее лорнет с закопченным стёклышком. Мастерил по заказу. Покосился из-под всклокоченной брови на вошедшего и снова сосредоточился на рукоделии.

— Ефрем, — сердито сказал Глеб. — Ты мою тетрадку брал?

Чародей восторженно хрюкнул. Вообще он был смешлив.

— Брал, как же, брал! — с язвительной готовностью подхватил он. — Ошибки исправить… Вдруг запятая где не там стоит!

Срезал, что называется. Продолжать дознание не имело смысла. Даже если и вправду брал, попробуй уличи! Память способнейшего из учеников неизменно пасует перед памятью учителя уже в силу возможной выволочки.

Вторым внимание Глеба привлёк распластавшийся на мониторе серо-белый кот Калиостро. Дрых он там чуть ли не со вчерашнего вечера, что, впрочем, ни о чём ещё не говорило, поскольку алиби у кошек нет и быть не может — в связи с их способностью находиться одновременно в нескольких местах. Специальная литература полна историй о котах с двумя, а то и с тремя хозяевами. Проникнуть в запертое помещение для этих тварей тоже не проблема. Однако с лохматой серо-белой бестией Глеб чуть ли не в первый день своего ученичества заключил пакт о ненападении. Допустим даже, что котяра, рискуя испортить отношения, уволок тетрадку из вредности, но ведь не дальше чуланчика! Сквозь дверь он бы её никак не протащил… А чуланчик Глеб только что обыскал.

Ладно, положим, материальные сущности отмазались. А что с нематериальными? Учёная хыка отваживается выходить из-под койки на долгую прогулку только в безлунные ночи при выключенном свете. Днём её вылазки редки, мгновенны и обязательно связаны с изгнанием нежеланного посетителя, дай ему Бог здоровья, если, конечно, получится. Однако с утра в дом кудесника никто самовольно не вламывался, а тетрадка лежала себе на тумбочке. Стало быть, и на хыку стрелки не переведёшь…

Оставался всего один подозреваемый.

Портнягин приблизился к яростно вращающемуся напольному вентилятору, лишённому шнура и мотора.

— Ефрем, — снова позвал учителя ученик. — А он всё время его крутит или как?

— Барабашка-то? — откликнулся тот, склонив над столом редеющие нечёсанные патлы. — Всё время… Никак сам себя, бедолага, не ухватит. Проворный…

— Ис чего его так зациклило?

— Ас чего вас перед игровыми автоматами циклит? — с ухмылкой отвечал колдун. — Вот и его с того же… Азарт, Глебушка, азарт! Вся разница: вам-то, слышь, то поспать надо, то поесть, то на работу сходить… А ему ж ничего такого не требуется. Энергетика… — Ефрем выпрямил хребеток, приставил собранный лорнет к правому глазу, посмотрел на дребезжащий подпрыгивающий ветряк и, судя по гримасе, остался доволен изделием. — Поди взгляни…

Глеб подошёл, взглянул. Обычно старикан запрещал ему баловаться приборами астрального видения: сам, дескать, духовное зрение развивай! Вообще держал в ежовых рукавицах… Но тут, конечно, случай был особый: своей работой — да не похвастаться?

Физический мир сквозь закопченное стёклышко был почти не виден. Зато явственно проступил астрал: в частности, увлечённый ловлей собственной пятки барабашка, заодно приводящий в движение лопасти вентилятора. Строго говоря, барабашки четвероруки, но так уж принято выражаться: за пятку, мол, себя ловит.

— Да, круто подсел пацан… — заметил Глеб, возвращая хитроумное, хотя и простенькое устройство. — А домовые к тебе не заглядывают?

— Гоняю я их… — с кислой миной промолвил Ефрем. — Зверушки ничего, забавные, но линяют. И ладно бы только физически, а то ведь весь эфирный слой от них в пуху…

— Значит, забредают иногда, раз гоняешь?

— А что это ты вдруг про них?

— Тетрадка у меня пропала! — досадливо напомнил Глеб. — Вот думаю теперь, кто взял…

— А чего тут думать? — удивился колдун. — Если нечисть какая спрятала, вежливенько попроси вернуть. А не вернёт — матом обругай, они этого сильно не любят, особенно домовые…

С лёгкой руки репортёров, введённых в заблуждение недобросовестными свидетелями, принято считать барабашек городской разновидностью домового. Когда подобную нелепость повторяет обыватель, его трудно за это винить, но когда то же самое слышишь от человека, имеющего дерзость называть себя специалистом, право, досада берёт. Невозможно даже вообразить более далёкое от истины утверждение, однако оно уже становится расхожим.

Дальше, как говорится, ехать некуда!

И стоит ли удивляться уровню профессиональной подготовки, если рынок заполонили проходимцы и самоучки, овладевавшие азами ремесла по одноразовым (и, как правило, уже использованным!) учебникам магии, а то и вовсе по комиксам. Будучи прямым наследником заборной живописи, данный вид бумажной продукции, несмотря на отчаянную борьбу министерства просвещения с грамотностью, у нас до сих пор приживается неохотно. И слава Богу! Вся эта эзотерика в картинках и оккультные книжки-раскраски способны лишь ввести потребителя в заблуждение, поскольку астральная фауна представлена в них с вопиющими ошибками.

Между тем достаточно сравнить носопырку домового с дрыхальцем барабашки, чтобы уяснить, до какой степени несходно их строение. То же касается и остальных органалей. Далее. Барабашка — исключительно потустороннее существо, способное, правда, перемещать физические предметы. Домовой, напротив, одинаково хорошо чувствует себя по обе стороны незримой грани, отделяющей грубоматериальный мир от тонкоматериального. Обычно он является нам в виде обаятельного пушистого зверька, но может принять и облик морщинистого карлика в ношеной национальной одежде. И, наконец, главное: домовые, в отличие от барабашек, владеют членораздельной речью.

Происходя от разных корней, принадлежа к заведомо не скрещивающимся видам (барабашки вообще почкуются), и те, и другие, тем не менее, делят один ареал и зачастую ведут себя очень похоже, что, видимо, и послужило причиной досадной путаницы.

— Шутик, шутик, поиграй и отдай! — вежливо попросил Глеб Портнягин, сильно подозревая, что без мата тут всё-таки не обойтись.

Потом вспомнил, что под приглядом ни барабашка, ни тем более домовой никогда ничего не возвратят, и отвернулся. Выждав с полминуты, украдкой покосился на тумбочку. Там, как и предполагалось, было по-прежнему пусто. Глеб набрал уже воздуху, собираясь приступить ко второму, решающему этапу убеждения, когда заметил вдруг торчащий из-под подушки клетчатый уголок тетради.

Ну то-то же…

Кто бы это, интересно, проказничал?

Созерцать потустороннее, не покидая при этом бренной своей оболочки, Портнягин ещё не умел, так что застукать незримого озорника можно было всего двумя способами. Первый: временно позаимствовать собранный Ефремом приборчик. Второй: возлечь, как полагается, на топчан, отрешиться, сосредоточиться — и выйти в астрал целиком. Посомневавшись, Глеб остановился на втором варианте, поскольку первый был чреват нешуточной разборкой.

Лёг на спину, изгнал мысли — и вскоре ощутил дрожь, сопровождаемую примерно тем же дребезжащим звуком, что издавал разгоняемый зациклившимся барабашкой напольный вентилятор, только гораздо громче, словно вертушку вставили прямиком в череп. Затем ученик чародея почувствовал, как тело его (астральное, разумеется) всплывает над топчаном. Предметы налились тусклым светом неопределённого оттенка, из стены справа вынырнула стайка полупрозрачных удлинённых клочков позитивной энергии и, торопливо пересёкши тесное помещение, сгинула в той стене, что слева. Продолговатики.

Внезапно Глеба с необоримой неспешностью развернуло и поставило торчмя, хотя сам он ничего подобного делать не собирался. На секунду стало страшновато, однако вскоре Портнягин сообразил, что астральное тело просто-напросто выполняет установку, неосознанно данную хозяином перед вылазкой в тонкие миры. А установка была: выйти на виновного. Наконец, невидимая сила уткнула Глеба лицом в простенок между углом и дверью. Всмотревшись, он различил контуры некрупного барабашки, припавшего к эфирной притолоке. Хватательный рефлекс в отличие от логического мышления в астрале не утрачивается — напротив, обостряется, и, прежде чем ученик колдуна успел оценить собственные действия, его пятерня, не дожидаясь приказа, сграбастала прозрачный загривочек твари, сопротивления, кстати, не оказавшей.

Поначалу Глебу почудилось, что барабашка — тот самый, из вентилятора. Хотя их ещё поди различи! Да и Ефрем недавно сказал, что, если зациклился, то навсегда… Или опять пошутил?

Пройдя с неожиданной добычей прямо сквозь хлипкую гипсолитовую переборку, Портнягин вновь очутился в комнате, но учитель был там уже не один. Клиент пожаловал.

Старый колдун бросил неприязненный взгляд на физически незримого питомца, однако смолчал и знака удалиться не подал. Поэтому Глеб счёл себя вправе подождать конца визита, так сказать, инкогнито. Вентилятор трясся и дребезжал, как всегда.

— Ну, что тебе тут можно посоветовать… — неторопливо вещал Ефрем. — Лестница у тебя в особняке как закручена? По часовой стрелке или против?

Клиент был исполнен почтения.

— Если поднимаешься — против… — отвечал он как на духу.

— Вот! — Старый колдун многозначительно поднял палец. — Потому-то у тебя с делами порядок, а дома нелады… Ты ж, Господи прости, в офис-то свой из особняка, получается, по часовой стрелке идёшь, а домой-то возвращаешься — наоборот! Вишь, незадача какая… — Ефрем задумался. Клиент смотрел на него с надеждой. — Слышь! — вскричал осенённый чародей. — А ты возьми и вторую лестницу пристрой! Чтобы, значит, и подыматься так же, как спускаешься, по часовой… Или накладно?

— Что вы, что вы! Какое «накладно»! Да я ради семьи…

— Вот и славно… Теперь паркет. — Колдун опечалился, помотал бородёнкой. — С паркетом — бяда-а…

— А что такое? — всполошился клиент.

— Ну как… Ежели, не дай Бог, хоронить кого, гроб-то положено вдоль половицы ставить! Иначе повымрут все! А как ты его на паркете вдоль половицы поставишь? Крути, не крути — всё поперёк получается!

— И как же тогда? А то линолеум, знаете… несолидно…

— Значит, обычай такой: купи новые тапки, отдай у церкви и, помянув усопшего, скажи: «Нам в разные стороны».

— Вслух?

— Можно и про себя…

Чужой барабашка понуро свисал из ухватистой пятерни Глеба без единой попытки вырваться и лишь иногда вяло поджимал четырёхпалые ручонки. Странно. Ефрем предупреждал: брыкучие, хрен удержишь… Может, больной? Как бы от него ещё инфекцию какую-нибудь астральную не подцепить…

Тем временем владелец особняка расплатился, откланялся и в задумчивости отбыл. Лестницу пристраивать пошёл. Или тапки покупать. Старый колдун с интересом повернулся к энергетической ипостаси ученика.

— Гляди-ка! — одобрительно заметил он. — И впрямь поймал… А чего это он у тебя квёлый такой?

— Да я вот тоже думаю: вдруг заразный… — озабоченно отозвался Глеб.

— Покажи-ка поближе…

Портнягин подплыл к Ефрему, предъявил задержанного.

— Не-е… — приглядевшись, успокоил наставник. — Зараза тут ни при чём. Это, видать, тяпнул его кто-то… Лапка-то, а? Ай-яй-яй-яй…

— Действительно, задняя хватательная конечность потустороннего существа была заметно тоньше, прозрачнее других и вдобавок рахитично скрючена.

— И кто же это нас так тяпнул? — задумчиво продолжал Ефрем. — A-а… Понятно. На хыку нарвался, — сообщил он Глебу. — Может, даже и на нашу…

— А разве хыки негатив хавают? — усомнился ученик.

— С голодухи? Запросто!

— И что с ним теперь делать?

— Ну не наказывать же! — резонно молвил колдун. — И так вон досталось задохлику… Тетрадку, небось, из последних силёнок прятал… Сразу вернул или материть пришлось?

— Сразу.

— Ну вот видишь… Отпусти. Может, ещё оклемается…

Снова преодолев гипсолитовую перегородку, Глеб Портнягин, колеблясь в обоих смыслах этого слова, завис посреди чуланчика. Отпускать пойманных на месте преступления барабашек ему ещё не доводилось. Просто разжать кулак: ступай, дескать, на все шесть сторон? А ну как не захочет? Ну как останется и опять что-нибудь заныкает?

Однажды Ефрем в присутствии Глеба выхватил из воздуха нечто недоступное глазу и кинул ко всем чертям сквозь стену. Кстати, а вдруг не сквозь? Вдруг именно об стену? Точнее — об эфирный её эквивалент…

Живодёром Портнягин никогда не был. Пусть даже наставник уничтожил в тот раз нечто зловредное, но сейчас-то случай другой… В сомнении Глеб подплыл к внешней капитальной стене и, бережно просунув руку с барабашкой во двор, растопырил пальцы.

Ныне отпущаеши…

Физическое тело Портнягина лежало навзничь на топчанчике и, прикрыв веки, с блаженным идиотизмом улыбалось в потолок. Каждый раз после выхода в астрал, вновь одеваясь, как говорят староверы, в ризы кожаные, Глеб неизменно испытывал неловкость за свою бренную оболочку, хотя прикид у него, конечно, был — позавидуешь: рост, размер, покрой. Да и качество — дай Бог каждому!.

И вот тем не менее…

Совсем уже собравшись вернуться в наш суетный мир, ученик чародея внезапно уловил лёгкое движение в изголовье топчанчика. Вернувшийся со двора барабашка пытался ослабевшей, но всё ещё шаловливой ручонкой запихнуть уголок тетради под подушку. Прятал. Душераздирающее зрелище.

Решительно облачась в грубую материю, Глеб покинул чуланчик.

— Ефрем! — хмуро молвил он, снова появляясь в комнате. — Может, подкормить его сначала? Пропадёт же…

— А что ж? — согласился покладистый чародей, снимая очки ц кладя на стол чёрную книгу. — Подкорми…

— Как?

— А посади вон на плаху…

Оба посмотрели в угол, где стоял набрякший негативной энергетикой замшелый плоский пень, на котором, согласно легенде, простился когда-то с жизнью известный Рафля.

— В самый раз для барабашки, — заверил Ефрем. — Заодно угланчиками подхарчится… Вон их сколько! Роем ходят…

Действительно, даже не навострившийся ещё глаз ученика и то различал слабое поползновение стеклистых пузырьков над трухлявым древесным обрубком.

— Это с тех пор отрицаловка не выдохлась? — недоверчиво хмыкнул Глеб.

— Подновляем помаленьку… — не стал запираться колдун. — Да и начальный заряд сильный был… Мало, что казнили, ещё и надсмеялись! Рафле-то, слышь, стрелецкий полковник предложил: выбирай, мол, сам, что тебе отрубить…

— А он?

— Отрубите меня, говорит, ваша милость, всего сразу.

— Ловко! — восхитился Глеб.

— Чего ловко-то? — насупился колдун. — Всё равно четвертовали… Ироды! Ну давай тащи сюда инвалида своего…

В отличие от тамтама туттут требует длительного нагрева — и всё равно звучит глуховато. Плотно задрапировав застеклённую бойницу байковым одеялом, Портнягин расположился на коврике в позе астраханского лотоса, зажёг свечи, спиртовку и, сунув руку под топчан, не обнаружил там инструмента.

— Шутик, шутик, поиграй и отдай! — процедил он, нечеловеческим усилием воли смирив соблазн сразу же прибегнуть к матерному ритуалу.

Выждав, взял одну из свечей, посветил под дощатое ложе. Нету.

Встал, включил лампочку. Туттут преспокойно лежал на топчане. И Глеб Портнягин заматерился всуе.

Дверь чуланчика приоткрылась.

— Воюешь? — насмешливо полюбопытствовал старый чародей, окидывая зорким оком спиртовку, свечи, туттут, задрапированное оконце, магические знаки на полу, меловой круг и лежащую посередине финку с наборной рукоятью.

— А чо она! — в остервенении проговорил Портнягин.

— Она? — опешил колдун. — Барабашка? Они ж бесполые!

— Его счастье! — проскрежетал доведённый, видать, до белого каления ученик. — Оторвать нечего, а то бы…

— Опять спрятал что-нибудь?

— Всю медитацию мне сломал! — Глеб задул свечи, погасил спиртовку, сорвал одеяло с окна. — Весь расслабон…

— А чего ты хотел-то? Финку, что ли, на остриё поднять?

— Ну!

— Так вроде уже…

Портнягин обернулся. Холодное оружие стояло отвесно в центре мелового круга — и даже не покачивалось.

— Брысь! — рявкнул Глеб.

Финка упала со стуком.

— Вот ведь дёрнуло меня… — гневно отфыркиваясь, ученик чародея швырнул одеяло на топчан. — Пожалел дистрофика… Нет, но за неделю так обнаглеть, а? Подыхал ведь… А теперь, глянь, отъелся на наших угланчиках — щёки из-за спины видать!

— Щёки? — прыснул колдун. — Откуда?.. Не щёки это, Глебушка, это у них ощущалки такие. Два пузыря, как у лягушки: надует — и всё ими чувствует. Да-а, братец ты мой, — с удовольствием продолжал он. — Прикормил калачом — не отбить кирпичом. Так-то вот… Ну да не кручинься. Шутик твой вроде из перелётных. До октября пошкодит, а там и на юг махнёт… в горячие точки…

— До октября?! — ужаснулся Портнягин. — Да я его в святой воде утоплю до октября! Своими руками!.. — Устыдился, поднял с пола нож, положил на тумбочку. — Может, отнести подальше в астрал да оставить? — понизив голос, озабоченно предложил он.

— Попробуй, — одобрил колдун.

Бородёнка у Ефрема Нехорошева произрастала реденько, поэтому спрятать в ней ухмылку было крайне затруднительно.

Неизвестно, привёл ли Глеб свою угрозу в исполнение, но, судя по его день ото дня мрачнеющей физиономии, привёл, и не однажды — разумеется, каждый раз при возвращении обнаруживая в чуланчике всё того же Шутика, успевшего вернуться раньше.

Старый колдун Ефрем Нехорошев (сам забавник не хуже барабашки) с наслаждением истинного ценителя наблюдал за развитием непростых отношений воспитанника и приёмыша. Его-то вся эта история, можно сказать, не коснулась. Учёная хыка быстро поняла, что Шутик свой, однако тот, наученный горьким опытом, в комнату кудесника по-прежнему даже и дрыхальца сунуть не смел, предпочитая бедокурить в тесных пределах Глебовых владений.

Так продолжалось около недели. А потом что-то вдруг изменилось. Старый колдун почуял это сразу. Портнягин уже никого не сулил утопить в святой воде, да и сдавленного мата за гипсолитовой переборкой больше не слышалось.

— Помирились, что ли?

— А чего ссориться? — невозмутимо отвечал Глеб. — Нормальная зверушка…

— Не прячет больше ничего?

— Ну так возвращает же…

Наставник мудро ограничился кивком.

И правильно сделал. Загадочной молчаливости Глеба хватило ненадолго.

— Знаешь, Ефрем… — признался он ни с того ни с сего. — А память-то у меня, оказывается, хреновенькая была…

Признание прозвучало неожиданно, поскольку самокритичностью Портнягин не отличался никогда.

— Ну-ка, ну-ка… — с живым интересом поворачиваясь к ученику, подбодрил колдун.

— Достал он меня, — честно сознался Глеб. — Аж зажлобило! Дай, думаю, и я над ним приколюсь. Говорю: «Шутик, шутик, поиграй и отдай…» А всё на месте, ничего не пропадало, прикинь…

— Та-ак… И что?

— Поворачиваюсь, смотрю: лежит на тумбочке сотик — месяц назад на проспекте спёрли… Я опять: «Шутик, шутик, поиграй и отдай!» Приносит цепочку — мне её однажды на Чумахлинке друганы утопить помогли. И началось… Вот не поверишь: что пацаном посеял — всё нашлось. Прямо в чуланчике!

— Я гляжу, богатый ты был пацан, — заметил наставник, кивнув на украсившие запястье Глеба дорогие наручные часы. — Неужто бабушка подарила?

Портнягин замялся.

— Вот насчёт «ролекса»… — удручённо молвил он. — Насчёт «ролекса», Ефрем, чепуха какая-то получается… Ну не было его у меня, не помню! Может, кто другой потерял?..

Несмотря на то, что Соединёнными Штатами втайне сформирована, как говорят, специальная группа войск для защиты свободы и демократии от Божьего гнева в день Страшного Суда, успех этой затеи кажется крайне сомнительным. Чему быть, того не миновать.

Точную дату конца света вычислить никому не дано, однако, мнится, что, скорее всего, он выпадет на выходные. И когда прольются на землю гибельные чаши, и случится битва при Армагеддоне, и будут зачищены те, что со знаком Зверя, тогда с водохранилищ и затонов начнут помаленьку возвращаться любители подлёдного лова, так и не узнавшие, о чём говорили семь громов.

Заметив на обугленной почве обломки снятых печатей, оттиски копыт панцирной саранчи и нисходящий с небес лучезарный четвероугольный Иерусалим, новички, понятное дело, оцепенеют. Ветераны поведут себя спокойнее. Народ тёртый, многое повидавший. Сколько раз уже уходили они на рыбалку при тоталитарном режиме, а возвращались при демократическом! А сколько раз наоборот!

Новичок Корней Челобийцын был из возрастных да поздних. Ему бы по дому что смастерить, пивка попить, с женой у телевизора посидеть. На лёд его сманил сосед Викентий по кличке Дискобол: толстый, шумный, неопрятный, вдобавок неутомимый враль, за что и был столь унизительно прозван. Водкой не пои — дай подбить кого-нибудь из знакомых на совместную авантюру. Одному-то, чай, скучно! И хотя любой знал заранее, что связываться с Дискоболом — себе дороже, тем не менее попадался вновь и вновь. Цыганский гипноз, не иначе.

Пробный выход по перволёдью обернулся для Корнея отмороженной скулой и лёгким вывихом ступни. До конца ему озлобиться помешали новизна впечатлений и приятное открытие, что сам-то Викентий, оказывается, лишь хвастать горазд, а на деле рыбак… Как это говорится? Непоимистый? Неуловистый? Хреновенький, короче.

«Съезжу ещё раз — и обловлю», — решил Корней.

Этого требовали скула, ступня и жажда справедливости.

Добраться до Слиянки можно было одним способом: пролегала туда ржавая железнодорожная ветка, по которой временами ковыляла грузовая самодвижущаяся платформа, принадлежащая Андрону Дьяковатому.

Зимой она обрастала дощатыми стенками и потолком, и всё же окочуриться в ней было проще простого. Поэтому, выбравшись из навылет просвистанной заиндевевшей хибары на колёсах, рыбаки сразу устремлялись в «грелку» — ветхое строение посреди степи, бывшее когда-то кассой и залом ожидания, а ныне приватизированное тем же Андроном.

В круглой железной печке давно бурлил огонь, стены отдавали влагу, за наполовину стеклянным, наполовину фанерным окошком снежно мутнел четвёртый час утра, а под пухлым простёганным дранкой потолком тлела на кривом шнуре желтоватая лампочка, хотя откуда Андрон брал электрический ток, уму непостижимо. Провода со столбов по всей округе были срезаны и пропиты в незапамятные времена.

Пристроившийся неподалёку от источника тепла Челобийцын огляделся. Отогревшиеся рыболовы священнодействовали — производили таинственные операции с мотылём и вели глубокие беседы, перекладывая слова степенным, неторопливым матом. Не желая чувствовать себя ущербным, Корней тоже достал раскладную шкатулку с мормышками и, прикидывая, что бы с ними ещё такого сделать, вопросительно покосился на густо изрисованную печку, где тут же наткнулся на короткий, бросающий в дрожь стишок, которого раньше не замечал:

Морозцем тронутый прудок Блестел, как новенький пятак. Ещё похрустывал ледок. Ещё побулькивал рыбак.

Видя, что друга хватил столбняк, Викентий по прозвищу Дискобол озабоченно засопел, придвинулся поближе — и чуть не спихнул с лавки. Покачнулась в литровой банке вода, насыщенная нервным серебром мальков.

— Видал? (Видал?) — торопливо спросил ненавистный сосед-искуситель. У Викентия вообще была странная манера речи. Он не просто удваивал слова — он как бы пояснял их в скобках, должно быть, для вящей доходчивости. — Был (был!) у нас тут (у нас тут!) такой Софрон (Софрон!), так вот он (он!) как раз и сочинил (сочинил!). И… (слышь-слышь-слышь!) тут же в полынью (в полынью!) — и с концами… Тпсшь? Так в произношении Викентия звучало звукосочетание «ты представляешь?»

— Могли и сами утопить, — сердито заметил Корней. — За такое стоило…

Но стремительный Дискобол уже напрочь забыл о трагической судьбе охальника, чей стишок, пощажённый, видать, из суеверия, до сих пор красовался на печке. Теперь внимание Викентия привлекла раскрытая шкатулка на коленях соседа и друга.

— А мормышки (мормышки!), — возбуждённо заговорил он. — Мормышки шлифовать надо…

Издав мысленный стон, Корней попробовал прикинуться, что дремлет, однако Дискобол его растолкал.

— Ты слушай (слушай!). Мормышки (мормышки!)…

Но тут, к счастью, всё вокруг, как по команде, зашевелилось, загомонило и дружно подалось на выход. Наверное, клёв объявили.

* * *

Пейзаж… Ну, какой пейзаж может быть ночью в пойме? Так, чернота. Единственно: бледнел вдалеке пласт тумана, то ли подсвеченный невидимой луной, то ли прильнувший к озарённому фонарями шоссе. А ещё, если не обманывало зрение, мерцало впереди среди мглы кромешной нечто крохотное, золотисто-паутинчатое, еле уловимое, возможно, потустороннее. И чем пристальнее всматривался Корней, тем отчётливее оно становилось, нисколько не делаясь от этого понятнее. За свои пять выходов на лёд ничего подобного Челобийцыну видеть ещё не доводилось. На фонарик рыболова — не похоже. Да уж не бродит ли там, чего доброго, призрак беспутного Софрона, начертавшего кощунственный стишок на печке и угодившего за то в полынью?

Нет, не бродит. Мерцающее пятнышко пребывало в полной неподвижности.

Значит, просто стоит. Поджидает.

Корней хотел подумать об этом весело, но весело не вышло. Вышло жутковато. Украдкой бросил взгляд на Викентия — и тут же проклял себя за проявленную слабость. Бывалый Дискобол — тёмная округлая масса на смутном сером фоне — с хрустом, ничего не страшась, пёр вперевалку по насту — и говорил (говорил!). Что-то, видать, плёл о своих рыбацких подвигах.

Может, просто не замечает?

Корнея Челобийцына вновь обуяла лёгкая паника: призрачное золотистое мерцание заметно приблизилось, но так и не пожелало отлиться во что-нибудь привычное, земное.

До разгадки оставалось примерно сорок шагов… тридцать… двадцать… десять…

Ну слава тебе, Господи! Неведомый призрак обернулся всего-навсего полиэтиленовым шалашиком с горящей свечой внутри. Оказывается, они давно уже шли по заснеженному льду, а не по земле. Из полупрозрачного укрытия недвижно торчали наружу два огромных и, кажется, опушённых инеем ботинка. Словно бы владелец их был заживо вморожен в морщинистый подсвеченный с изнанки торос.

Последовала уважительная минута молчания. Затем Викентий, утративший, как злорадно отметил про себя Корней, свою обычную говорливость, огласил предутреннюю мглу угрюмым вопросом:

— Клюет?

Ответили не сразу. Корней уже начал беспокоиться, когда ботинки чуть шевельнулись, и в шалашике глуховато прозвучало:

— Есть немного…

— Всю ночь здесь? — не удвоив и на этот раз ни единого слова, то ли скорбно, то ли ревниво спросил Дискобол.

Из шалаша отозвались утвердительным мычанием, и Корнею Челобийцыну захотелось вдруг обнажить голову.

Постояв, двинулись дальше. Что тут ещё скажешь?

— Слышь-слышь-слышь… — снова становясь самим собою, шумно зашептал неотвязный Викентий, как только они отдалились от осиянной палатки на порядочное расстояние. — Знаешь кто это? Про Портнягина (Портнягина!) слыхал, нет? Колдун… Тпсшь?.. Глеб Портнягин! Вот это он и был…

Челобийцын оглянулся.

— Колдун?

— Если хочешь знать (если хочешь знать!), — обиделся Дискобол, — колдуны (колдуны!) — самые классные рыбаки! Захочет (захочет!) — всех обловит. Рыбье слово знает… Тпсшь?

— Рыбье слово? — переспросил Корней, с новым интересом всматриваясь в мерцающий из тьмы вигвамчик. Тщетно пытаясь обловить Дискобола, он беседовал с бывалыми, выпытывал у них секреты, посещал рыбацкие сайты, листал пособия, просматривал видеофильмы, а вот прибегнуть к колдовству почему-то не догадался.

* * *

Светало. Неподалёку обозначились торчащие изо льда редкие обмороженные камыши. Спрашивается, стоило ли переться в такую даль, чтобы снова выйти к берегу? Изрядно озябший Корней Челобийцын сидел перед лункой на заплечной коробке, сделанной из морозильной камеры бывшего холодильника, и уныло поддёргивал отполированную о валенок мормышку. Непоседливый Дискобол, тряся привязанным к ватной заднице матерчато-проволочным стульчиком, бегал от дырки к дырке. Временами хватал ледобур и просверливал ещё одну — быстро-быстро, пока рыба не уплыла.

Рыба неизменно оказывалась проворнее: на снегу в противоестественных позах коченели всего три весьма скромных окунька, которых Викентий почему-то с гордостью именовал «милиционерами».

— Почему «милиционеры»? — не выдержав, спросил Корней.

— Полосатые (полосатые!), — объяснил тот.

— И что?

— Ну… палки (палки!) у гаишников… тоже ведь полосатые!

Объяснение показалось притянутым за уши, а то и придуманным на ходу. Дискобол — он и есть Дискобол.

Сам Корней, увы, не мог похвастаться даже и такой незначительной добычей. Единственного окунишку размером с мизинец он отпустил, велев ему, как того требует традиция, привести дядю и дедушку. Однако полосатый Павлик Морозов надул — никого не привёл. Хотя, может, и пытался привести, а дядя и дедушка, выслушав, поступили с ним, как с тем пионером.

Надежды обловить Дискобола таяли с каждой минутой. Справедливость упорно не желала торжествовать.

Наконец Корней Челобийцын поднялся и начал собирать свои рыболовецкие причиндалы.

— Хватит! — объявил он. — Иду оттаивать.

Честно сказать, имелось сильное опасение, что не переносивший одиночества сосед увяжется за ним в «грелку», но, слава Богу, Дискоболу померещился клёв. Корней повесил ящик на плечо и, опираясь на пешню, двинулся к темнеющему вдали укрытию. Отойдя шагов на сто, оглянулся и, удостоверившись, что Викентий увлечён бурением очередной лунки, взял курс на серый полиэтиленовый шалашик.

Успел вовремя: колдун уже сматывал удочки.

Был он высок, широкоплеч, а когда обернулся, оказалось, что ещё и очень молод. Молод до неприличия. Конечно, возраст ловца измеряется не годами, а временем, проведённым на льду, но одно дело рыбалка, другое — магия.

Может, потомственный? С трёх лет колдует?

— Ну и как улов? — поинтересовался Корней.

— Так себе… — равнодушно ответил Глеб Портнягин, чем не на шутку озадачил любопытствующего.

— Почему? — вырвалось у того.

Колдун пожал плечами.

— А мне говорили, ты рыбье слово знаешь, — растерянно сказал Корней.

— И не одно, — с прежним безразличием откликнулся таинственный рыбак.

— Это даже со словом улов такой? — ужаснулся Челобийцын.

— Почему со словом? Без…

— Так ты ж его знаешь!

Молодой кудесник с холодком посмотрел на собеседника. Подобным взглядом вас мог бы одарить гроссмейстер международного класса, посоветуй вы ему слямзить с доски пешку противника.

— Я для чего сюда езжу? — бросил он в сердцах. — Отдыхать или работать? Ещё на рыбалке я не колдовал!

Корней почувствовал себя неловко и, чтобы сгладить бестактность, предложил помочь с разборкой шалашика. Портнягин, не ломаясь, согласился, и до «грелки» они добирались вместе. Поговорили заодно…

— Ну, Дискобола ты и без рыбьего слова обставишь, — пренебрежительно усмехнулся Глеб, выслушав сетования Корнея.

— Не обставил же… — вздохнул тот.

— А ловишь давно?

— Да шестой раз уже…

— Но первый-то раз — обловил?

— Нет…

Глеб покосился на спутника, как тому показалось, с сочувствием.

— Это хуже, — подумав, молвил он. — Новичкам обычно везёт. Вернее, не то что везёт… Ну, знаешь, как на лохотроне: сперва выиграть дадут, а увлечёшься — тут же и облапошат. А если сразу ловля не пошла… Тогда тебе и впрямь без рыбьего слова никуда…

— Ну так скажи, — отважился Корней.

Они уже подошли к строению вплотную. Молоддй колдун остановился и весело оглядел попутчика.

— Сказать, что ли?

Тот, не в силах выразить согласия вслух, смог лишь меленько покивать. Портнягин слегка округлил обессмыслившиеся глаза, после чего беззвучно открыл и закрыл рот.

— Примерно так, — пояснил он.

То ли издевался, то ли в самом деле что-то по-рыбьи произнёс. Поди пойми!

* * *

В деревянном продымленном чреве «грелки» они обнаружили ещё человек семь — должно быть, из числа тех, что подобно Глебу Портнягину провели ночь на льду. Отогреваясь — кто из термоса, кто из фляжки — рыбаки внимали очередной байке.

— Молодой был, — снисходительно признавал ошибки юности морщинистый ветеран. — Переходил Ворожейку — слышу: лёд подо мной хрустит, гнётся. Лёг, пополз. А он — сильней. Хотел уже обратно ползти. И тут сзади — треск, грохот… Ну, думаю, всё! Оборачиваюсь… — ветеран неспешно затянулся крохотным окурком, исторг изо рта дымного дракончика и заключил сокрушённо: —…а меня трактор обгоняет…

Судя по выражению лиц, история была давно известна, и тем не менее ржали все громко, долго и самозабвенно.

— Врёт? — тихо спросил Корней, опускаясь на лавку рядом с Глебом.

— Рыбаки не врут, — философски отозвался тот. — Незачем. Ври не ври — всё равно никто не поверит…

— И с трактором — правда?

— Конечно.

— Чудеса! — язвительно произнёс Корней.

— Никаких чудес. Оттепель была, а потом — мороз. Ну и слоёнка вышла: сверху ледок, под ним — вода, а дальше уже настоящий лёд, толстый… Верхний слой трактор ломает, по нижнему — едет… Я смотрю, сильно тебя Дискобол достал?

— Дверь в дверь живём, — сообщила сквозь зубы жертва человеческого общения. — Потому и хочу обловить, чтоб заткнулся…

— У-у… — соболезнующе протянул Портнягин. — Ладно! — решил он, поразмыслив. — Только никому ни слова! А то они с меня с живого не слезут… Мелочь есть?

— Зачем?

— Затем, что бесплатно никакое колдовство не сработает. Давай монетку, а я тебе сейчас заговор на бумажке напишу… Дома его наизусть заучишь…

— На улов заговор?

— Хм… — Портнягин задумался, окинул собеседника оценивающим взглядом. — Нет, языком ты его, понятное дело, так и так не обловишь… Может, не на улов, а? Может, сразу от злого человека-порчельника? Глядишь, отвяжется…

— На улов, — затрепетав, попросил Корней.

* * *

Как и всякий поборник справедливости, Корней Челобийцын был натурой доверчивой, хотя и знал по опыту, что нельзя доверять ни слухам, ни средствам массовой информации, ни, Боже упаси, соседу Викентию. Теперь выяснялось, что нельзя доверять и колдунам.

На следующие выходные Дискобол увлёк жертву своего темперамента аж за Чумахлинку. А тут ещё для полного счастья ударила оттепель. Лужицы на льду, стоило ветерку нажать посильнее, рябили, переползали с места на место. Словно кто-то слегка наклонял затон, сливая воду то в одну, то в другую сторону.

Челобийцын сделал всё, как полагается: трижды повторил затверженный назубок заговор, довольно длинный, временами невразумительный. «Как поп стоит на ердани, не шевелится и не похаживает, так бы и у меня раба Божия Корнея рыба с лучу не шевелилась и не похаживала…»

С какого лучу? И почему бы, интересно, рыбе не шевелиться? Если, конечно, не дохлая!

Поначалу, правда, почудилось, что заговор действует: первую щучку вытянул именно Корней. В предвкушении триумфа исполнил предписанный колдуном обереж, с риском для нижней губы трижды пробормотав в отверстую мелкозубую пасть следующую дурь: «Чур моей рыбы, и чур моего промыслу, чур моей думы, чур меня, раба Божия…»

Но дальше — как отрезало. Поклёвки пошли скупо, реденько. И хотя на сей раз превосходство Викентия выразилось всего в двух рыбёшках, затон Корней Челобийцын покидал в тихом бешенстве. В тихом — потому что положение у него было теперь самое дурацкое. Рассказать кому — на смех ведь подымут! Копеечное колдовство — на копейку и сработало.

Однако досада и жажда правды ворочались в Корнее столь неистово, что, вернувшись в город, он не выдержал: разузнал, где живёт этот самый Портнягин, и пошёл разбираться. Кстати, никакой тот был не колдун — так, ученик колдуна… И здесь наврал! Собственно, наврал-то не он, наврал Дискобол…

Всё равно обидно.

* * *

Обманщика Челобийцын не застал. Встретивший гостя старичок в ветхом халате и не менее ветхих шлёпанцах, оказавшийся впоследствии известным баклужинским кудесником Ефремом Нехорошевым, недружелюбно известил, что ученик его ушёл по вызову.

Что ж, может, оно и к лучшему. Раз учитель — пускай в угол поставит! Корней кратко изложил суть дела, после чего был приглашён в комнату и усажен в облезлое кресло, где подробно, взволнованно обличил неправоту Глеба.

— А чего это ты всё по два раза повторяешь? — хмуро поинтересовался колдун.

Корней прислушался к отзвуку собственной речи — и похолодел.

— Нет (нет!), — поспешил оправдаться он. — Я (я!)…

Ужаснулся — и умолк окончательно. Сволочь Дискобол! Верно говорят: с кем поведёшься…

Старый чародей озадаченно почесал кончик носа.

— Бумажка с тобой? — спросил он.

Притихший Челобийцын вручил ему текст заговора. Старый колдун водрузил очки, углубился в чтение.

— А сам ничего не перепутал?

— Нет, — буркнул Корней. — Могу наизусть…

— А ну-ка!

Ни разу не сбившись, правдоискатель злобно отбил натвердо заученную белиберду.

— Странно… — Кудесник помрачнел. — Может, ты, того… повторить забыл?

— Повторил три раза! — Раздосадованный Корней был неумолим. — И обереж — тоже три раза повторил!

— А рыбачил где?.

— За Чумахлинкой. Напротив Сызново.

Старичок прыснул.

— На! — решительно сказал он, возвращая бумажку. — Нашёл, где улов колдовать! Ничего у тебя в тех местах на заговор не пойдёт. Разве заплывыш какой…

— Почему?

— Это ж красная зона! Там рыба ещё с антирелигиозных времён ни во что не верит. Ни в сон, ни в чох, ни в вороний грай! Ни в наговоры, ни в заговоры, ни в Божью кару…

— До сих пор? — поразился Корней.

— А ты думал! Снежные люди вон на Памире по сей день, говорят, советской власти верны… Не зря ж против них американцы операцию затевают! ¹:

— Вы?! — не поверил глазам посетитель, когда Глеб Портнягин открыл ему дверь. Причём следует отметить, что невольно вырвавшееся восклицание, уйдя на пять этажей вниз, отдалось в гулком подъезде с прежним изумлением, но куда менее радостно, чем прозвучало на самом деле. Старое правило: если хотите узнать истинные чувства собеседника, вслушайтесь в эхо его голоса.

Несмотря на такое обстоятельство, суровая физиономия Глеба дрогнула и разошлась в улыбке.

— Аркашк, ты, что ли?

— Собственно… — приходя в себя, вымолвил тот. — Як Ефрему Не-хорошеву… Это здесь?

— Так ты ж у нас вроде не суеверный!

— А при чём тут…

Продолжая скалиться, Портнягин распахнул дверь ещё шире.

— Заходи давай.

Так и не уяснив, как ему себя вести, гость перешагнул порог и, озадаченно сдвинув брови, проследовал в комнату. При виде хозяина замер вторично, однако быстро овладел собою и с отменной вежливостью поздоровался, представился. Старый колдун Ефрем Нехорошее в свой черёд окинул взглядом пришельца и, кажется, остался им недоволен.

— Садись, — велел он.

Но тот по-прежнему стоял столбом, вопросительно переводя глаза с Ефрема на Глеба и обратно. Ничего не мог понять.

— А-а… — сообразил он спустя малое время. — Вы — родственники?

— Садись, — повторил колдун. И прибавил ворчливо: — Родственников нашёл… Ученик это мой.

— А мне он сказал, что на какого-то колдуна работает…

— Ну, правильно.

— Так вы что, колдун?!

— А ты к кому хотел?

— Мне вас рекомендовали, — с недоумением признался посетитель, — как лучшего баклужинского эксперта в области палеоинвективной лексики.

В комнате стало тихо. Учитель и ученик зачарованно смотрели на клиента.

— Слышь, ты… Палео… — произнёс, наконец, Ефрем, борясь с улыбкой. — А по-людски?

— Примерно так звучит тема новой моей работы, — пояснил гость. — Вот… — Он достал из папки и протянул Ефрему отпечатанные на принтере листы.

— «Сейчас, когда лишь матерные выражения напоминают нам о далеких временах матриархата…» — заглянув через плечо наставника, прочёл Глеб зачин первой фразы.

— Вона как… — с уважением произнёс кудесник и многозначительно покосился на питомца. Видал, дескать?

Визиты учёных мужей случались чуть ли не ежемесячно. К старому колдуну исследователей гнала одна и та же закавыка: всё правильно, а почему-то не работает! В прошлый раз, к примеру, нагрянула группа медиков, которых угораздило синтезировать идеальное лекарство. Исцеляет всех подряд от любой хвори. Вернее, должно было по замыслу исцелять… Что ж, не они первые! Подобно своим многочисленным предшественникам молодые энтузиасты, как попросту растолковал им Ефрем Нехорошев, не учли изначального свойства панацеи — универсальности. Вместе с больным выздоравливали и микробы.

Но с проблемами палеолингвистики, помнится, никто ещё не обращался.

— Сейчас разберёмся, — пообещал Ефрем. — А вы друг друга откуда знаете?

— Вместе клад искали, — уклончиво отозвался Аркадий.

— Ну, тот, который ты тогда на Дурман-бугре прикопал… — осклабясь, напомнил Глеб. — Заговорённый. На Тридцать три головы молодецкие…

— Чтобы самому не рисковать, меня в раскоп погнал, — скрипучим голосом наябедничал гость.

— Да ты-то чем рисковал?! — возмутился Глеб.

— Ладно, хватит вам! — буркнул колдун. — Кладоискатели… Ну так что у тебя с этим… с палео… Да не маячь ты, как надолба придорожная! Садись давай.

Кандидат филологических наук Аркадий Залуженцев опустился в потёртое гостевое кресло — и усомнился вновь. Встрёпанный старичок в туфлях и в халате мало походил на консультанта. Однако не возвращаться же! Аркадий вздохнул — и приготовился излагать.

— Как вам известно, Ефрем Поликарпович, — повёл он речь по-писаному, — табуированная лексика увеличивает свой объём в основном за счёт эвфемизмов, которые…

— Пого-одь! — выгнув по-мефистофельски брови, зычно возгласил старый чародей. — Ты мне тут эту словесную немчуру горохом не сыпь! Ещё раз услышу — выгоню на хрен… бабушку твою в тридцать три тропа табуированную вдоль и поперёк с присвистом через семь эвфемизмов в толковый словарь!..

Кандидат обомлел.

— С вашего позволения, я запишу… — пролепетал он, извлекая блокнот и гелевую ручку.

Колдун довольно хмыкнул и приосанился. Был польщён.

— Ну, запиши… — благосклонно позволил он.

— Повторите, — с благоговением попросил Аркадий.

— Нешто я помню! — оскорбился кудесник. — С нитофончиком ходи миникюрным, если памяти нет… Ладно, — смягчился он. — Давай всё по новой, только, слышь, попроще, по-человечески…

— Я попробую, — робко сказал Аркадий. — Э-э… видите ли, Ефрем Поликарпович… бывают случаи, когда браниться неприлично, но… желательно… — с запинкой начал Он. — Ну… просто нельзя иначе… Жизнь-то вокруг… сами понимаете…

— Во! — одобрил колдун. — Получается… Дальше давай!

Присевший бочком на край стола Глеб усмехнулся. Ещё бы не получилось — после пяти этажей!

— Выход один… — Аркадий почувствовал себя заметно уверенней, перестал стесняться, родная речь уже не казалась ему свидетельством дремучего невежества. — Следует смягчить выражения, то есть заменить оскорбляющую слух… э-э… часть оборота… — поспешил заранее исправиться он, заметив угрожающее движение бровей колдуна, — сходным созвучием… Но беда в том, что со временем замена тоже обретает оскорбительный смысл. И вместо одного непечатного слова мы уже имеем два…

Глеб Портнягин не выдержал и потряс головой. Хотя Аркадий силою матерного заклятья и перестал нести иностранщину, слушать его было всё равно тяжеловато.

— Скажем, существительное, которым ныне принято называть женщину лёгкого поведения, — как на лекции, разливался тот, — не всегда являлось непристойным. Мало того, оно даже не всегда обозначало женщину. Взять протопопа Аввакума. Вот он приводит мнение Дионисия Ареопагита: «Дитя, али не разумеешь, яко вся сия внешняя блядь ничто же суть, но токмо прелесть, и тля, и пагуба!». В данном случае «внешняя блядь» — всего-навсего планеты, «блудячие звёзды», предмет астрологии, с которой, как вы знаете, Аввакум боролся беспощадно. А само слово происходит от «блудить», «блуждать», «заблуждаться»…

— А что тогда внутренняя блядь? — неожиданно спросил кудесник.

Залуженцев опешил, заморгал.

— Простите… — пробормотал он. — Вот в таком разрезе… мне как-то… ни разу в голову… А вы сами как считаете?

— А ты мозгами-то пошевели, пошевели, — подначил старый чародей. — Если внешняя блядь — это звёзды небесные, то внутренняя — это что? А? Вот то-то и оно, Аркашенька! Это нравственный закон внутри нас. Дальше давай…

Но кандидат филологических наук уже раскрыл блокнот — и строчил, строчил во все лопатки. Записывал услышанное. Меленько и разборчиво. Покуда не забыл. Хоть молотом по нему бей — не почувствует.

— Спасибо… — выдохнул он наконец, пряча стило и вскидывая безумные глаза.

— Ну так… — вернул его на землю Ефрем.

— Возьмём общеизвестное трёхбуквенное или, как его ещё называют, восьмиугольное слово, обозначающее мужской орган, — захлопывая блокнот, отважно предложил Аркадий.

— Давай, — с ухмылкой согласился чародей.

— Когда-то наши предки, стараясь смягчить грубое речение, заменили его славянской буквой «хер». В итоге название буквы стало непристойным. Попытались привлечь по созвучию огородное растение «хрен». И невиннейший овощ тоже стал ругательством. Но мало кто способен осознать, — всё более воодушевляясь, продолжал кандидат филологических наук, — что само исходное наименование также когда-то было эвфемизмом… — Спохватился, закашлялся. — Простите, Ефрем Поликарпович… Не хотел… Нечаянно вырвалось…

— Ничего, — успокоил колдун. — Разок можно… А свари-ка нам, Глеб, кофейку… Ты, Аркаша, говори, говори…

— Разумеется, я не могу рассматривать всерьёз шарлатанское, простите меня, утверждение, — с горячностью объявил Аркадий, — будто слово это имеет латинские корни и возникло чуть ли не в восемнадцатом веке! А объяснение Карамзина, при всём моём к нему почтении, сильно отдаёт народной этимологией…

— Что за объяснение? — заинтересовался Ефрем, пропустив и на сей раз словесную немчуру мимо ушей.

— Наш выдающийся историк, — несколько ядовито сообщил клиент, — считал, что данное существительное возникло от глагола «ховать» в повелительном наклонении. «Совать» — «суй», «ковать» — «куй»… Ну и… сами понимаете…

— А что ж! — заметил кудесник. — Убедительно.

— Внешне — да! — запальчиво возразил Аркадий. — Но я уж скорее приму весьма сомнительное, на мой взгляд, предположение, будто словцо занесли к нам из Китая татаро-монголы. Однако суть-то, Ефрем Поли-карпович, не в этом!

— Так…

— Суть, Ефрем Поликарпович, в том, что в своей работе я хотел бы найти слово-предшественник! То самое слово, которым пращуры именовали мужскую принадлежность изначально. Ну не могли же они, согласитесь, замалчивать эту сторону жизни! В «Судебнике» прямо указано: если мужчина оскорбит женщину (имел я, дескать, с тобой интимную связь), отвечать ему приходилось, как за изнасилование. Но раз оскорблял — значит называл! Всё-таки главное орудие преступления… Между прочим, статья — двенадцатый век… Татарами ещё и не пахло…

— Мудрая статья, — одобрил колдун.

— Собственно… с этим я к вам и пришёл… Помогите, Ефрем Поликарпович! Хотя бы направление укажите… где искать…

Глеб Портнягин вернулся из кухни с дымящейся джезвой, разлил кофе по трём разнокалиберным чашкам. Подсел к столу и с любопытством стал ждать, что скажет Ефрем. А тот, вздёрнув кудлатые брови, медлил, задумчиво разглядывал белую дымку, витающую над чёрным варевом.

— Древние надписи смотрел? — изронил он как бы невзначай. — На стенах, на обломках…

— Конечно! — истово отвечал Залуженцев. — Скажем, надпись на Тьмутараканском камне: «Князь Глеб мерил море по леду». Берестяные грамоты… Нигде ни намёка!

— А самая древняя надпись — какая?

— Самая древняя — первая четверть десятого века. На глиняном сосуде из Гнездовских курганов. Но там всего одно слово…

— Что за слово?

— «Горухща». Некоторые, впрочем, читают: «горушна». Две буквы слились, поэтому, кто прав, судить сложно…

— А перевод?…

— «Горчица». Или «горчичные»…

Старый колдун Ефрем Нехорошее тихонько засмеялся, покручивая всклокоченной головой.

— Это чтобы горчицу с пшеном не перепутать? — не без ехидства осведомился он. — Не смыслили, видать, предки-то в сельском хозяйстве…

— Да, — сказал Аркадий. — Мне тоже это кажется натяжкой. Но, знаете, есть ещё одно прочтение: «Горух пса».

— Это как?

— «Писал Горух».

— Кто такой?

— Неизвестно. Некто по имени Горух. Научился грамоте, обрадовался, а тут как раз горшок… Ну и оставил автограф.

— М-да… — мрачно подвёл итог старый колдун. Затем загадочная улыбка изогнула сухие старческие губы. — Давай-ка, Аркаш, кофейку попьём…

В молчании они выпили кофе. Клиент просто отставил пустую чашку, учитель же с учеником опрокинули гущу на блюдца — и, всмотревшись, неопределённо хмыкнули.

— Короче, так, — решительно молвил Ефрем. — Никакая это не горчица и никакой это не Горух. Это, Аркаша, как раз то, что ты ищешь…

— Почему? — потрясённо вырвалось у того.

— Ну ты же сам сказал! Первая русская надпись. Сделана просто так и на чём попало. Одно-единственное слово. Перевести толком не могут. Ну какое ещё слово можно написать просто так и на чём попало?

— Да, но… Как доказать?

— Ну-у, мил человек… — укоризненно протянул колдун. — Это уж не моя печаль… Тебе что нужно было? Направление поиска? Ну, вот оно тебе, направление поиска… Ищи.

Аркадий Залуженцев поднялся из кресла — и пошатнулся.

— Сколько я вам должен? — еле слышно выпершил кандидат филологических наук. Глаза у него были наивные-наивные, как у боксёра после глубокого нокаута. Маячила впереди мировая известность, а то, глядишь, и Нобелевская премия.

— Нисколько, — сказал чародей. — Деньги я только за колдовство беру.

Проводив клиента, повернулся к ученику.

— Горухща… — с искренним удивлением повторил он, как бы пробуя слово на звук. — Надо же! Никогда бы не подумал…

Полупросвеченный утренним солнцем, на Божемойку чуть ли не с ясного неба сыпался быстрый слюдяной снежок. Он ложился на карнизы и асфальты, помаленьку наращивал сугробчик, венчающий покинутое воронье гнездо, а над книжным лотком почему-то замедлял падение и мельтешил, тускло пересверкивая, подобно вытряхнутой в воду рыбьей чешуе.

Молодой лидер баклужинских коммунистов-выкрестов Никодим Людской, кряжистый здоровяк в чёрной заснеженной рясе, перехваченной вервием, остановился перед лотком и бодливо уставил на продавщицу выпуклый лоб, чем сильно её встревожил.

— Вот… не желаете ли? — пролепетала она, торопливо поправляя, а заодно и перекладывая товар: духовное — поближе, бездуховное — подальше, с глаз долой. С тех пор как средства массовой информации оповестили свет о том, что в Мавзолее опять заплакала мироточивая мумия вождя, население Баклужино стало относиться к представителям ком-православия с боязливым уважением.

Правую ладонь подошедший прижимал к груди, как бы пытаясь смирить сердцебиение, поэтому новенький томик Ветхого Завета издательства «Жидопись» он принял левой. Недовольно засопев, взглянул на корешок. «Минздрав Суслова предупреждает: умерщвление плоти вредит вашему здоровью» — было вытеснено там.

«Смотря, чьей плоти», — угрюмо подумал Никодим. Того, кто сочинил предупреждение, он, пожалуй, бы и сам умертвить не отказался. Хотя, строго говоря, последствия такого поступка тоже полезными для здоровья не назовёшь. Отбыв по юношеской бездуховности полтора года за взлом продовольственного склада, Никодим мог утверждать это наверняка.

Как и многие политики-вундеркинды, в лидеры он угодил благодаря своему возрасту — юностью руководителя движение пыталось прикрыть крайнюю ветхость прочих своих идеологов.

Вскоре Никодим уразумел, что ни одна снежная чешуйка так и не опустилась на лоток. А точка-то, получается, заговорённая. Колдуют поганые, колдуют… Ну, это мы сейчас исправим.

Вернул книгу и, медленно усмехнувшись, отнял ладонь от сердца. Продавщица ахнула, округлила глаза. На чёрной рясе пылал искусно выпиленный из фанеры чудотворный Орден Ленина. Вообще-то каждому очередному лидеру коммунистов-выкрестов полагалось носить подлинный переходящий Орден, но в реликвии содержалось золото высокой пробы, а Никодим, ещё будучи комсобогомольцем, дал обет не прикасаться к «жёлтому дьяволу».

Взвизгнув, продавщица кинулась застилать книги плёнкой, но было поздно: не устояв против идеологически выдержанной благодати, заклинание распалось — и весь круживший над лотком снег с шорохом хлынул вниз, присыпая слой за слоем глянцевые яркие обложки.

Никодим повернулся и, снова прикрыв Орден от влаги, тяжкой косолапой поступью двинулся через площадь к магазину «Противотовары», в витрине которого красовались пара антисервизов, контрсервант, три противотумбы бельевые, а в подвале таился конспиративный агитхрам имени царя Давида и всей кротости его.

Иностранного слова «кандидат» Никодим не любил и предпочитал называть тех, кто горел желанием вступить в Коммунистический союз богобоязненной молодёжи, исконным выражением «оглашенные». Таковых в агитхраме собралось семеро. Когда Никодим вошёл, все встали. Длинное, напоминающее тир подземелье было освещено несколькими лампами дневного света и оснащено двумя лозунгами: «Откровение Иоанна — в жизнь!» и «Вопиющему преступлению — вопиющее наказание!».

Ответив на приветствие, Никодим направился было к кафедре, как вдруг с недоумением заметил, что правый глаз каждого питомца перехвачен наискосок чёрной повязкой.

— В пираты, что ли, собрались? — буркнул Никодим.

Оглашенные переглянулись, помялись.

— Да тут, понимаешь, какое дело… — покашливая, пустился в объяснения сухопарый Маркел Сотов. — В Писании-то как сказано? Если правый глаз твой соблазняет тебя — вырви и брось… Ну, мы тут подумали-подумали, да и того… От греха подальше… А насчёт левого вроде ничего не говорится…

Смутился — и умолк.

— А если воображение соблазняет? — жёлчно осведомился Никодим. — Голову себе оторвать?

Ответом было неловкое покряхтывание. Кое-кто подогадливее уже стянул с головы повязку и сунул в карман.

— Значит, так, — постановил Никодим, бросая тезисы на аналой. — Для особо непонятливых: Писание и вообще труды классиков надо понимать духовно. Соблазнил тебя правый глаз — мысленно вырви и мысленно брось. Тем более что сегодня он вам пригодится… — Дождался, пока все до единой чёрные тряпицы сползут с голов, и продолжил: — Изучаем применение на практике заповеди «не убий». Которую тоже надлежит понимать чисто духовно, то есть наоборот. А если понимать в прямом смысле — тогда и Родину защищать некому станет. Не говоря уже об интересах трудящихся масс… Раздай пособия, Виталя.

Сильно бородатый Виталя раздал пособия.

— Итак, — изронил Никодим, убедившись, что никто не остался обделённым. — «Не убий». Первое упражнение — одиночными, второе — короткими очередями, третье — с помощью взрывчатых веществ… Что непонятно, Маркел?

— Дык… это… — растерянно сказал молодой подпольщик Маркел Сотов. — Ежели с помощью взрывчатых… Это ж не только буржуев да нехристей, это всех подряд поубиваешь…

— А вот Маркса надо внимательнее читать! — вспылил молодой наставник. — История, заруби на носу, всегда происходит дважды. Первый раз — в виде трагедии, второй раз — в виде фарша…

— Фарса… — дерзнул вмешаться кто-то.

— В старых изданиях так оно и было, — одобрительно кивнул Никодим. — Переводчик напутал. Потом исправили…

К полудню ветхая облачность расползлась окончательно, солнышко малость потеплело, позолотело — и город из слюдяного стал фарфоровым.

Никодим Людской и Маркел Сотов проживали в одном районе, поэтому с занятий возвращались вместе. Снежок перестал, выпиленную лобзиком регалию можно было уже не прикрывать. Никодим шествовал, расправив грудь, и важно поглядывал, как силою чудотворного Ордена разрушаются мелкие бытовые заклятья, призванные хранить в целости кошельки, ширинки и узлы ботиночных шнурков.

Конечно, можно было бы закатать свидетельство народного доверия в пластик, но, как известно, любая синтетика непроницаема духовно. Иконки, например, потому и продают в запаянных пакетиках, чтобы святость раньше времени не выдохнулась.

Сухопарый Маркел Сотов шагал, ничего вокруг не замечая, и, как всегда в минуты напряжённой умственной деятельности, морщил не лоб, а нос. — Не забивал, — ни с того ни с сего веско изрёк Никодим. — И завязывай давай. А то так, глядишь, и свихнуться недолго…

Застигнутый на мысли, Маркел вздрогнул. Сказано: «Всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своём». На женщин Маркел Сотов был не особо падок, зато когда-то в отроческих мечтах тайно представлял себя великим футболистом — и вот теперь ломал задним числом голову: действительно ли забивал он голы бразильцам? В сердце-то своём — забивал…

Я ж вроде ничего не говорил… — опомнился он наконец.

— А не думай так громко, — ворчливо отозвался Никодим.

— Ну ты прямо колдун… — с опасливым уважением пробормотал Маркел. — В мыслях читаешь…

Молодой лидер коммунистов-выкрестов скривился и сердито надвинул поглубже обеими руками чёрный армейский берет, делающий его слегка похожим на Че Гевару.

— Соображай, что говоришь! — одёрнул он. — Нашёл с кем равнять!

— Да я ж в хорошем смысле… Чудо же…

Никодим усмехнулся. Наивность оглашенных временами его удручала, временами приводила в умиление.

— То-то и оно, что чудо! Ты что же, думаешь, я по своей прихоти чудеса творю?

Несколько шагов заединщики одолели в молчании. Маркел страдальчески морщил нос.

— Ну вот сам смотри, — сжалился Никодим. — Колдун, он — кто? Человек без вертикали в голове. Одиночка и паразит трудового народа. А колдовство — это всегда своеволие и гордыня. Колдуешь — значит, обязательно кого-то обуваешь: либо людей, либо природу.

— А чудо?.

— А чудо, Маркел, это воплощение воли народной. То есть той же стихии. Значит, природе оно не противоречит. Велел мне народ читать в сердцах — читаю. Расхочет — перестану. Аминь.

— Весь народ? — усомнился Маркел.

— Весь, — не допускающим возражений голосом приговорил Никодим. — Народ, запомни, это те, кто за нас.

— Так это тебе, выходит, ни вздохнуть, ни кашлянуть… — с сочувствием глядя на молодого лидера, молвил будущий комсобогомолец.

— А ты думал, легко? — хмыкнул тот. — Нет уж! Попал в вожди — о себе забудь. Теперь ты и народ — единое целое. Изволь делать только то, чего остальные хотят!

— А чего они хотят? — рискнул Маркел.

Никодим недоверчиво покосился на спутника.

— То есть как это — чего? — с недоумением переспросил он. — Того, чего хочет вождь. Я ж тебе говорю: единое целое…

На проспекте их обогнал «мерс» последней модели и, развратно под-’ мигнув левым «поворотом», свалил в переулок. Молодые единомышленники проводили предмет роскоши недобрыми взглядами, ибо заповедь,’, запрещающая желать конфискации имущества ближнего твоего, тоже понималась ими чисто духовно, то есть наоборот.

— А вот, скажем, объявляешь ты кому-нибудь анафему с занесением в личное дело, — предположил Маркел. — Это ведь тоже чудо?

— Ещё какое! — зловеще всхохотнул Никодим.

— Но объявляешь-то — в прямом смысле?

— Вот тут — только в прямом, — посерьёзнев, подтвердил Никодим. — Иначе — ни тебе страха Божьего, ни партийной дисциплины…

У «Трёх волхвов» соратники свернули за угол и умышленно пронизали чёрный рыночек, чтобы причинить максимальный ущерб идеологическому противнику. Всё колдовское отребье Баклужино собиралось тут ежедневно, открыто торгуя своим поганым инвентарём: от пентаклей до саженцев пиар-травы.

— А правду говорят, — помявшись, опасливо обратился Маркел, — будто ты… того… по молодости лет на пару с каким-то колдуном склад грабанул?

Никодим крякнул и сдвинул берет чуть ли не до глаз.

— Ну, во-первых, попытка экспроприации и грабёж — вещи разные, — недовольно заметил он. — А во-вторых, кореш-то мой тогда нормальный был пацан… Кто ж знал, что он потом к колдуну в ученики поступит!

Фыркнул — и умолк. Маркел поморгал — и умолк тоже.

На выходе с базарчика продавали домашнюю живность. Величественная дама в мехах пропускала с надменным видом персидских котят через обручальное колечко. Трюк, понятное дело, невероятный, и без чертовщины тут наверняка не обошлось. Ну и зазевалась, дура — проглядела приближение святыни. Ещё шаг — чары бы распались и пушистое оранжевое тельце оказалось бы передавлено тесным золотым изделием.

Следует сказать, что железный Никодим, ни в чём не давая потачки роду людскому, питал неизъяснимую слабость к невинному в политическом смысле зверью и скорее вышел бы из партии, нежели причинил увечье кому-либо из братьев наших меньших. Поэтому, и только поэтому, а вовсе не из малодушия, узревши пропускаемого сквозь кольцо котейку, он торопливо прижал ладонь к груди, экранируя благодать.

И остановился в остолбенении. Экранировать было нечего. Регалия исчезла.

Обернулся, пристально осмотрел рынок. Клептокинез исключается. Орден — намоленный, колдовством его не возьмёшь. Стало быть, спёрли вручную — карманников у «Трёх волхвов» тоже хватает.

— А знаешь… — недобро прищурясь, обратился он к спутнику. — Поди-ка ты дальше один. Тут у меня дело сыскалось…

Оглашенный конспиративно наклонил голову и, ни слова не говоря, сгинул. Вернувшись шагов на десять, Никодим ещё раз оглядел торгующих. Наивные! Они что же, полагают, если вождя и идеолога лишить Ордена, так он и народной поддержки лишится? Нет уж, дудки! Виновного сыскать? Сейчас сыщем… Вот только не стоило, пожалуй, удалять Маркела — пусть бы воочию убедился, насколько прямой смысл отличается от духовного истолкования.

— На воре шапка горит, — тихо и внятно произнёс Никодим. И, помедлив, добавил: — Из искры — пламя…

Едва лишь прозвучало грозное ключевое слово, как над рыночком порхнул звук, похожий на фырканье множества воробьиных крылышек. Шапки на продавцах и на покупателях задымились, а затем вспыхнули разом. Толпа метнулась, с треском посыпались ящики, лотки, навесы, взмыл людской вопль. Ошарашенный Никодим попятился — и, пока не затоптали, поспешил ретироваться к выходу. Что из-за слишком общей формулировки чудо может принять черты стихийного бедствия, он просто не предвидел.

Приостановившись за углом, отдышался, а затем остолбенел вторично. Из небольшого сугроба на обочине торчал фанерным рёбрышком чудотворный Орден Ленина. Вот тебе и на! Сам, получается, Обронил… Ну ничего! В любом случае — поделом ворюгам! Никодим бережно извлёк за краешек реликвию из снега, промокнул подолом рясы — и не сумел сдержать злорадной улыбки при мысли, что в мечущейся пламенно-шапочной толпе вполне мог оказаться и Глеб Портнягин — тот самый ученик чародея, с которым они в отроческие годы неудачно пытались взять на пару продовольственный склад.

Из-за угла слышались заполошные крики и тянуло запахом палёного тряпья. Никодим водрузил Орден на место, потом вдруг почуял неладное, схватился за темя — и ощутил ожог. Чертыхаясь, как последний беспартийный, чудотворец смахнул тлеющий берет в сугроб, забил огонь ногами и долго потом с удручённым кряхтением рассматривал на свет зияющую, неровно прогоревшую дыру.

Нет, пожалуй, правильно отослал он восвояси Маркела Сотова. Оглашенный запросто мог истолковать случившееся бездуховно. То есть в прямом смысле.