© Овалов Л.С., 2023

© ООО «Издательство Родина», 2023

Этот танец считался вражеским. Само слово с двумя черточками рок-н-ролл – попахивало шпионскими страстями. И добропорядочная московская балерина исполнила его только по настойчивой просьбе офицера КГБ – по оперативной необходимости. Рок-н-ролл казался несовместимым с советским образом жизни. Да и вправду заокеанская массовая культура, олицетворением которой был сей энергичный танец, не совпадала с коренными постулатами идеологии СССР. Другое дело – твист, его, спустя несколько лет, удалось адаптировать для нашей оптимистичной молодежи. С начала шестидесятых годов итальянские и советские твисты громко зазвучали от Калининграда до Сахалина, да так и до сих пор звучат – «Черный кот», «Королева красоты», «Шагает солнце по бульварам». Впрочем, про бульвары – это уже шейк, что для майора Пронина было приравнено к твисту. Рок-н-ролл оставался запретным плодом и в шестидесятые, это слово в благожелательном контексте было принято заменять эвфемизмом, а уж в 1957-м… В моде были пластинки Владимира Трошина и Рашида Бейбутова, записи Лолиты Торрес, голосистых итальянцев, горячих латиноамериканцев, которые даже сквозь треск патефона голосами напоминали нашенских грузин… Даже авторы «Крокодила» еще не вполне владели информацией об Элвисе Пресли. А в штатах молодой белый певец тюремного рока уже был сказочно знаменит.

Анна Леон. Портрет Льва Овалова

Холодная война, противостояние сверхдержав, ядерная зима – тревожные мотивы будоражили умы. Они как нельзя лучше подходили к массовой культуре: о холодной войне слагались песни, сочинялись романы, снимались киноленты. Шпионаж вторгался в засекреченный мир новейших технологий. Лев Овалов писатель-коммунист, прошедший классовые бои Гражданской, ГУЛАГ и ссылку, обладал необходимым политическим темпераментом, чтобы писать о холодной войне. Писателю нужно было перевести свои гражданственные впечатления на язык занимательной литературы в стиле библиотечки военных приключений. Такая задача была по плечу Льву Овалову: «Букет алых роз» он написал за несколько недель, сразу после вдохновенной работы над романом «Медная пуговица».

Лев Овалов считал необходимым наполнять свои приключенческие повести приметами времени, ультрасовременными знаками. В пятидесятые годы в обеих столицах появились стиляги – молодые носители зарубежной моды. Поколению фронтовиков было странно смотреть на вполне благополучных молодых людей, которые неистово бунтуют, отстаивая нестандартную ширину брюк и расцветку галстуков… С одной стороны – кто в молодости не резвился, не объяснялся на собственном поколенческом жаргоне, кого не привлекали призраки сексуальной свободы, как бы последняя не именовалась, дачным отдыхом или рок-н-роллом… В 1957 году, когда повесть была напечатана в журнале «Юность», рок-н-ролл был для Советского Союза настоящей экзотикой! Честно говоря, в те времена и на Западе, кроме падких на все новое юнцов, мало кто всерьез признавал эту музыку. Незамысловатые песенки про любовь, сопровождаемые откровенными движениями бедер, считались бунтарством. Правда, на звездах рока уже научились делать деньги. Чудовищные гримасы западной индустрии развлечений разоблачались советской прессой с неизменным сарказмом. Натяжки холодной войны дополняла резонная критика с позиций здравого смысла и хорошего тона. Майор Пронин всегда был пуританином.

«Букет алых роз» – одно из трех послевоенных произведений приключенческого цикла Льва Овалова. Редактор нового, но уже остро популярного журнала «Юность» Валентин Катаев сомневался: вроде, шпионский детектив, жанр не самый респектабельный. И все-таки тиражные резоны взяли верх: журнал стремился понравиться миллионам подписчиков. Да и молодежная тема в повести присутствовала – да еще как! Сам Василий Аксенов в те годы не писал о стилягах с такой откровенностью. Разумеется, здесь необходима существенная оговорка: у Овалова все эти кафешки и танцы вызывают язвительную усмешку. А молодежь, захваченная в плен тлетворной модой, конечно, небезнадежна, но и не героична. Настоящие герои – немного приторный молодой чекист Евдокимов, молодая балерина Петрова – чураются веяний западной моды, хотя и могут для дела притвориться ее адептами… Для стиляжной молодежи забота о внешнем виде, а если угодно – о собственной индивидуальности, важнее коллективизма. В глубине души они способны на подвиг: традиции отцов в них живы, но чудаки сами старательно избегают подвигов, обкрадывают себя. Лев Овалов, с четырнадцати лет брошенный в омуты классовой борьбы, писатель, сохранивший равнодушие к мещанским радостям, имел право на собственное нелицеприятное мнение о «золотой молодежи». В первые же месяцы после возвращения в Москву он присматривался к новой молодежной культуре – и во время работы над «Букетом» уже ориентировался (разумеется, по-туристически) в ее координатах.

Лев Овалов был верен конандойловской традиции: детектив должен приходить к читателю в популярном иллюстрированном журнале. Набиравшая ход «Юность» была удобной взлетной площадкой для фаворита всех советских граждан, записанных в публичные библиотеки, где Овалов был нарасхват. Через год после журнальной публикации в свет вышла книга – недорогое издание в яркой обложке, каким и должен быть шпионский детектив. Свирепое лицо в бобровой шапке пирожком, изображенное темными тонами на сиреневом тоне, наверное, принадлежит убийце Жадову – одному из самых опасных героев повести. Оформлял книгу постоянный партнер Льва Овалова – художник Петр Караченцов. Букет роз, как следует из названия повести, оказался алым – алое пятно бросается в глаза, такая книга не затеряется на прилавках. По изданию «Букета алых роз» можно судить об индустрии шпионского детектива в СССР. Впрочем, книги Овалова в рекламе не нуждались: тираж сметали за несколько недель. Советский книжный рынок много лет не мог насытиться изданиями Овалова. Если бы тогдашние издатели ориентировались на коммерческий успех и новых наименований, и дополнительных тиражей было бы гораздо больше.

Именно в 1957 году москвичи впервые услышали рок-н-ролл – на одном из концертов, организованных американскими гостями во время Московского фестиваля молодежи. Фестиваль стал одним из самых запоминающихся событий хрущевской эпохи, а для советской молодежной культуры он надолго стал определяющим явлением. В страну пришли новые песни, новые фасоны одежды, иная стилистика существования. После фестиваля московские стиляги стали куда более осведомленными в вопросах мировой моды. Стильная одежда уже была уделом не только узкой прослойки молодых «мажоров». Несмотря на убийственные фельетоны в стиле знаменитых «Плесени» или «На папиной «Победе»», несмотря на крокодильские карикатуры и агрессию дружинников, быть «стилягой», «фирменником» было модно. Ореол запретности придавал им особый шарм. Из стиляжной среды вышло немало способных людей разных профессий. Один из самых известных – саксофонист Алексей Козлов, оставил любопытные воспоминания о своей боевой молодости: Ношению заграничной одежды придавалась еще и политическая окраска, ведь в последние сталинские, да и в первые годы после смерти вождя все заграничное было объявлено чуждым и подпадало под борьбу сначала с космополитизмом, а после – с низкопоклонством перед Западом. Настоящие «фирменные» вещи было неоткуда взять, кроме как в комиссионных магазинах, куда они сдавались иностранцами, в основном работниками посольств (ни туристов, ни бизнесменов в страну тогда не пускали), или у самих иностранцев, если удавалось познакомиться с ними где-то на улице, рискуя быть «взятым» на месте. Ясно, что эта среда была питательной для авторов шпионских повестей. Ведь безобидный гость из Лондона или Бостона запросто может оказаться агентом могущественной разведки – а у юных любителей фирменного тряпья уже увяз коготок… Связь с иностранцами налицо, а последствия легко предсказать. И Лев Овалов в том же 1957 году пишет шпионскую повесть, насыщая ее подробностями из жизни «фирменников», связавшихся с иностранцами.

Так, в повести упоминается улица Горького – любимое место молодежных гуляний. Овалов не пишет, что на молодежном сленге тех лет самая респектабельная часть этой улицы называлась не иначе как Бродвеем (точно так же ленинградские стиляги называли Бродвеем излюбленный отрезок Невского проспекта).

Культовое место тогдашней молодежи – манящий Коктейль-холл, самое модернистское заведение Москвы. Он открылся в сердцевине Бродвея, напротив Центрального телеграфа – величественное здание телеграфа всегда отличалось самой прихотливой иллюминацией в дни ноябрьских, декабрьских, январских и майских праздников. О Коктейль-холле (его называли попросту «Кок») Алексей Козлов вспоминает с особой приязнью: Когда коктейль был готов, начиналось особое удовольствие по его выпиванию, а скорее – высасыванию по отдельности разных слоев через соломинку. Нужно было только подвести «на глаз» нижний кончик соломинки к выбранному слою и, зафиксировав положение, потянуть содержимое слоя в себя. Так чередовался приятный сладкий вкус вишневой или облепиховой наливки с резким ароматом «Абрикотина» или «Кристалла». Даже через сорок лет музыкант чувствует во рту вкус тех напитков! Старшие товарищи – носители консервативной морали, – как водится, считали это место растленным. Как никак «Коктейль-холл» работал до пяти утра, а интерьер был выполнен по западным стандартам: винтовая лестница, барная стойка, столики ультрасовременного вида, которые вскоре стали обыденными приметами хрущевского минимализма. Целостная модная эстетика. Именно с «Кока» писал Овалов свое ночное заведение, кишевшее шпионами, чекистами и легкомысленными молодыми людьми. Любопытно, как быстро остромодные явления становились привычным официозом, если их брала на вооружение отечественная промышленность. Сталинский ампир сменился функциональным современным стилем Дворца пионеров на Ленинских горах, а легкие, без излишеств, столики телевизионного «Голубого огонька» напоминали «Коктейль-холл». Узкие брюки тоже стали вполне приличной одеждой. В семидесятые годы модников уже привлекало ретро – антикварная мебель, бабушкины платки, иконы, пышные абажуры, столовое серебро, даже анекдотические накомодные слоники и наоконные фикусы… Все, против чего боролись стиляги пятидесятых. Социалистические твисты с их солнечным оптимизмом вызывали кривую усмешку у ценителей арт-рока, которым удавалось записать на бобины новейшие английские и американские записи. Но в то время майор Пронин уже пребывал на пенсии, наслаждался воспоминаниями и с тревогой следил за хоккейными баталиями чехословацких и советских друзей-соперников.

Иван Николаевич Пронин в этой повести – седой ветеран контрразведки, который приезжает на службу первым – «ни свет ни заря» и вскидывает на посетителей «серые, выцветшие от времени глаза» и «чем-то напоминал Евдокимову старого, умного и снисходительного учителя». За год до выхода повести коммунисты всей страны по-новому взглянули на внутреннюю политику тридцатых годов, заговорили о культе личности Сталина, о необоснованных репрессиях. Начались процессы реабилитации. В то же время Советский Союз активно и небезуспешно участвовал в холодной войне – а значит, было кровно необходимо поддерживать высокий авторитет чекистов, авторитет Комитета государственной безопасности. Признание перегибов сталинского времени не должно бросить тень на традиции Дзержинского. Поэтому образ Железного Феликса и стал одним из центральных в сусловской доктрине пропаганды. Образы старых чекистов, хранителей традиций Дзержинского, тоже были святы. Именно таким старейшим сотрудником ЧК был Пронин. Будучи в генеральском чине, он уже не бегал за шпионами, не маскировался под обывателя. Он сидел в кабинете и разрабатывал стратегию следствия, бросая проницательные взгляды на однотонные шторы. В «Букете алых роз» орудием Пронина был смышленый и ловкий капитан Евдокимов. Новые ученики не могли заменить Пронину Виктора Железнова, но на Евдокимова можно было положиться. Ведь с ним он познакомился, расследуя дело, связанное с черной магией, когда на время уходил на партийную работу.

По законам легкого жанра, действие повести должно перемежаться экскурсиями по местным достопримечательностям. Если речь идет об Америке перед читателем должны открыться небоскребы Манхеттена или, на худой конец, холмы Голливуда. Во Франции неплохо бы посетить Мулен Руж, бросить мимоходом пару замечаний об Эйфелевой башне. В России, как известно, пьют горькую и танцуют в балете. В 1957 году русская балерина могла бы появиться и в зарубежном шпионском романе. Лев Овалов, как запасливый коробейник, демонстрирует экспортный товар.

Н.С.Хрущев принял вызов западной цивилизации – он с азартом конкурировал с соперниками, используя достижения советской культуры, науки, спорта. Такая позиция контрастировала с грозной сталинской изоляцией – и наши сограждане быстро привыкли к «международным чемпионатам», на которых требовательно болели за своих… Демонстрируя наши успехи, Хрущев агитировал весь мир за советский образ жизни. Его эскапады были несколько наивны, но самоуверенность властного политика внушала уважение. Современный читатель может получить представление о хрущевской идеологии по книге «Лицом к лицу с Америкой», вышедшей в 1960 году, по горячим следам политических вояжей первого секретаря ЦК КПСС. Авторский коллектив книги – А.Аджубей, Н.Грибачев, Г.Жуков, О.Трояновский и другие – получили за «Лицом к лицу с Америкой» Ленинскую премию. Полистаем эту книгу: Годами американская пропаганда утверждала, что жизнь в Советском Союзе сера, безынтересна, однообразна. Голливуд не смотрел советских фильмов, не читал советских книг, не слушал советской музыки. Голливуд верил лживым басням об искусстве социалистического реализма. И вдруг блестящий, ни с чем не сравнимый успех балета Большого театра, потрясающе великолепные танцы народов Советского Союза в исполнении ансамбля Игоря Моисеева, потом выступления ансамбля «Березка», выступления Д.Шостаковича и Д.Ойстраха. Победа советских спортсменов на Олимпийских играх, победа наших легкоатлетов на американской земле и сотни, тысячи других существенных, волнующих фактов, опрокидывали все прежние представления. Хрущев в Америке выступает не только как активный продюсер советской культуры, но и как культуртрегер. Вот советскому лидеру продемонстрировали «низкопробный танец»: Девушки кривлялись, падали на пол, дрыгали ногами. Поднимались подолы юбок, щелкали фотокамеры… Хрущев афористично комментирует это провокационное действо: Вы спрашиваете меня о канкане? С моей точки зрения, с точки зрения советских людей, это аморально. Хороших актеров заставляют делать плохие вещи на потеху пресыщенных, развращенных людей. У нас в Советском Союзе мы привыкли любоваться лицами актеров, а не их задами. Эту фразу с наслаждением цитировали газеты всего мира. Хлестко сказано, по-пронински! Читаешь эти строки документального хрущевского официоза – и стилистика «Букета алых роз» проясняется.

Как раз в 1956 году прошли первые за многие годы гастроли балетной труппы Большого театра в Великобритании. Страна, которая посылала в СССР самых зловредных и ушлых шпионов, рукоплескала советскому балету. Восторженные рецензии вторили зрителям: полный успех. Гастроли укрепили славу советского балета, превратили его в притчу во языцех. Теперь о Большом театре знали (понаслышке) потребители массовой культуры, равнодушные к балетному искусству. К концу пятидесятых годов весь мир, к радости хрущевской администрации, твердо знал, что русские лучше всех играют в шахматы, танцуют лебедями на деревянных подмостках и запускают спутники. И здесь не было преувеличения, была заслуженная репутация…

Екатерина Максимова

В пятидесятые годы в Москве было немало молодых талантливых балерин, из которых мог бы выйти прототип Марины Петровой. Газеты пестрели заметками о подающих надежды танцовщицах-комсомолках. Балетные школы постоянно воспитывали новых звездочек – на всех не хватало театров, не хватало партий. Героиня повести Овалова – москвичка. Время действия – 1957 год. Сразу напрашивается знакомое имя – Екатерина Максимова. В то время она училась в Московском хореографическом училище, в классе Е.П.Гердт.

Именно в 1957 году состоялся дебют Екатерины Максимовой на сцене Большого театра в партии Маши – одной из центральных в «Щелкунчике». Это был уникальный успех юной танцовщицы. В том же году Екатерина Максимова завоевала первый приз на конкурсе артистов балета в Москве. Уже тогда критики отмечали зрелое мастерство балерины в сочетании с очаровательным ребячливым артистизмом. В шестидесятые годы имя Екатерины Максимовой уже гремело на весь мир. Ее образы открывали панораму цветущей сложности русской культуры. Так бывает только с очень талантливыми людьми, значение которых шире пределов «отдельно взятого» искусства. Не так уж часто вундеркинды оставляют в искусстве заметный след, совершенствуя свое мастерство в течение десятилетий. О Максимовой можно уверенно сказать: одна из самых выдающихся танцовщиц XX века. Не ошибались те, кто в 1957 году предсказывал Кате Максимовой великое будущее. Повезло и Льву Овалову: он услыхал о талантливой московской балерине, возможно, видел ее в Большом или на конкурсе, несомненно, встречал ее имя в газетных отчетах – и придумал свою комсомолку Петрову. Идентификация с Максимовой не подлежит сомнению: в пятидесятые годы в Москве не было такой талантливой юной балерины, да и 1957 год, год действия повести, был переломным в судьбе Екатерины Сергеевны, в то время – просто семнадцатилетней Кати Максимовой…

К балерине капитан Евдокимов приходит, чтобы научиться танцевать пресловутый рок-н-ролл. Автор характеризует артистку скуповатыми определениями: Петрова была молодая, но уже известная балерина, комсомолка, активная общественница и вообще очень хороший советский человек. Героиня получилась картонная, за нее говорила только ее профессия – образцовая московская балерина. Психологически гораздо интереснее другая эпизодическая героиня из репетиционного зала – пианистка Рахиль Осиповна Голант. Петрова говорит: Из нее вышла бы первоклассная концертантка, если бы не ее застенчивость. А Овалов добавляет: Она была в своем роде уникум. Когда обижали лично ее, она сразу терялась и всегда готова была обратиться в бегство, но если неприятности грозили Марине, она превращалась в грозную медведицу. Она, как и Петрова, выказывает свое презрение к какафоническому заокеанскому танцу – этим роль Голант в повести исчерпывается – и все-таки мы запоминаем колоритную пианистку, ее смущение, ее комплексы. Такие героини оживляют повесть, порой оттеняя схематизм сюжета.

Повесть написана по иным канонам, нежели «Голубой ангел» и «Медная пуговица». В «Букете» куда больше документализма, автор настаивает на политической актуальности своего произведения, намекая то на судьбу летчика Пауэрса, то на другие «сенсации дня». Сказочный дух пронинских рассказов и повестей поменялся на фельетонную саркастическую обстоятельность. Кажется, что Овалов имел в виду именно «Букет», когда утверждал, что готов щелкать свои детективы, как орешки, выпуская по штуке за месяц… Может быть, и сам автор невысоко ставил «Букет алых роз» и именно поэтому в этой повести даже не стал упоминать всуе имени великого контрразведчика, своего любимого героя. Мастерски запутанного сюжета, за который «Медную пуговицу» хвалил Виктор Шкловский, в «Букете» мы не найдем. Установка на изложение реальных событий – пусть и в художественной обработке – была объявлена в авторском предисловии к повести: В 1957 году в московских газетах появились сообщения о высылке из пределов Советского Союза нескольких иностранных дипломатов, занимавшихся деятельностью, несовместимой с их официальным положением. Почти одновременно с этими сообщениями были опубликованы показания нескольких шпионов и диверсантов, засланных в Советский Союз одной иностранной разведкой. Овалов утверждает, что участились факты возвращения в СССР людей, угнанных в войну и завербованных иностранной разведкой. История одного из таких «возвращенцев» показалась мне любопытной и даже поучительной, и я изложил ее в виде повести, изменив только собственные имена. Очень показательное признание. Игра в документализм не была свойственна Льву Овалову – в этом смысле «Букет алых роз» остался единственным исключением. Другие авторы (в основном – из числа более молодых преемников Овалова) постоянно оснащали романистику мнимыми или подлинными документами. С особенным рвением этот прием использовал Юлиан Семенов – любимец читателей семидесятых-восьмидесятых годов. Несмотря на журналистский опыт, Овалов неуютно себя чувствовал в мире реальных шпионов, дипломатов и чекистов. Его стихия была связана с писательским артистизмом.

Парадоксально, но сегодня «Букет алых роз» интересен именно в силу своих литературных упущений. В повести действительно немало точных примет эпохи, которые за прошедшие пятьдесят лет из стекляшек превратились в алмазы ретро. Даже тенденциозность автора, его политическая ангажированность (Овалов не скрывал своих коммунистических убеждений, и нам не следует их ретушировать) интересна как точный срез общественного мнения того времени. Ведь ничто так не показывает предпочтения и рефлексы общества, как массовая культура. Другое неоспоримое достоинство повести – юмор. Автору всякий раз удается неожиданной и свежей шуткой, яркой репризой расцветить предсказуемый ход событий, раскрасить черно-белые образы. Вот, например, телефонная беседа законспирированного чекиста со стильной чувихой – диалог и авторский комментарий: «Галиночка? – сказал он. – Здравствуйте. Это Дмитрий Степанович. Откуда? Конечно, из института. Ну, у нас одну работу можно делать десять лет, никто и не спросит. Что вы сегодня делаете вечером? Ах, заняты? С Эджвудом? Жаль. Почему жаль? Потому, что я научился танцевать рок-н-ролл. Очень интересно… Ах вы тоже хотите? А как же Эджвуд? Ну хорошо. Куда? В кафе на улицу Горького? Хорошо. Буду. Нет, обязательно буду. Целую. Немодно? Что немодно? Ах целоваться не модно? Ну, тогда…» – он плоско сострил, Галина засмеялась. Плоские остроты, очевидно, были в моде.

Фельетон? Мы уже назвали это слово. Но все-таки фельетон первоклассный, не зря в двадцатые годы Овалов сотрудничал в «Комсомольской правде». Журналистский нюх на актуальную репризу не покинул писателя и в генеральском возрасте. Достоинства повести – это достоинства фельетона.

Начало «Букета алых роз» интригует. Автору удается увлечь нас своеобразной экзотикой с примесью острого политического детектива. Напряжение холодной войны затрагивает патриотический нерв в каждом из бывших, настоящих или будущих советских людей и вызывает снисходительные улыбки внутренних эмигрантов. Скитания неприкаянного Анохина, его страх перед Жадовым – матерым диверсантом с фашистским прошлым – показаны достоверно и динамично. Мы уже ожидаем необычных приключений в Советском Союзе. Завязка многообещающая: засланный в СССР агент Анохин, русский человек, волей горькой судьбины оказавшийся в иностранной разведке, раскаивается. Он сдается КГБ – и благородные чекисты устраивают парня механиком на завод… Конечно, все это похоже на газетный очерк – скажем, в «Комсомолке» или в «Известиях» времен Аджубея – но, когда шпионы решают убрать Анохина, а КГБ вступает с ними в бой, мы ожидаем настоящей схватки. Такой, как разоблачение Роджерса в рассказах майора Пронина или охота на шпионов в «Голубом ангеле». Однако операции капитана Евдокимова напоминают веселый фарс, а история шпионских манипуляций с «дядей Витей» все-таки недостаточно таинственна… Враг не кажется таким уж изобретательным и непобедимым. Эджвуд может быть опасным для юного стиляги и для карьеры его высокопоставленного отца, но никак не для офицеров КГБ, которыми руководит седовласый генерал Пронин, помнящий самого Дзержинского.

В начале 1957 года в московских газетах появились сообщения о высылке из пределов Советского Союза нескольких иностранных дипломатов, занимавшихся деятельностью, несовместимой с их официальным положением.

Почти одновременно с этими сообщениями были опубликованы показания нескольких шпионов и диверсантов, засланных в Советский Союз одной иностранной разведкой.

Они подробно изложили факты и обстоятельства своего падения и раскаяния. Одни попали в плен, другие были угнаны оккупантами, третьи, боясь наказания за какое-либо преступление, бежали сами.

Жизнь на Западе мало походила на ту красивую жизнь, какая изображалась во многих заграничных фильмах. Бездомное и полуголодное существование, постоянное попрание человеческого достоинства вынуждали так называемых «перемещенных лиц» соглашаться на любые предложения. Некоторые из них, дойдя до последней степени морального падения, стали платными агентами иностранной разведки…

История одного из таких «возвращенцев» показалась мне любопытной и даже поучительной, и я изложил ее в виде повести, изменив только собственные имена.

Как он уцелел, Анохин не понимал. Смерть была неизбежна. Еще секунда, мгновение – и от него осталось бы одно воспоминание… Нет, решительно он рожден под счастливой звездой!

Уже возвращаясь домой, в поезде метро, сидя на мягком диване покачивающегося вагона, он еще раз мысленно представил себе все происшедшее.

После работы Анохин прямо с завода отправился в институт, где он учился на заочном отделении, – два раза в неделю все заочники обязаны были являться на консультацию к своим педагогам.

Завод находился на окраине Москвы, институт – в центре города. Анохин доехал очень быстро. Преподаватель, в группе которого он занимался, был свободен. Анохин сдал ему тетрадь с решенными задачами, преподаватель ее просмотрел; они поговорили, и Анохин освободился меньше чем через час.

Он вышел на улицу и переулком прошел на Кузнецкий мост.

Так называемые часы «пик», когда поток москвичей, расходящихся с работы по домам, заполняет все улицы и магазины, троллейбусы, автобусы и метро, близились к концу; прохожих было еще очень много, но уже не было той толчеи, из которой трудно бывает подчас выбраться.

Дело происходило в январе, но на дворе стояла оттепель. Зима была сиротская, морозные дни за эту зиму можно было пересчитать по пальцам. Временами падал снег, временами подмораживало, но не успевали дворники выйти со своими скребками на тротуары, как вновь начинало таять и повсюду образовывалась та отвратительная слякоть, которая портит людям и настроение, и здоровье.

Анохину нравился Кузнецкий мост. Эта улица очень походила на шумные и нарядные улицы больших европейских городов, которые ему довелось видеть. Те же великолепные магазины, те же сияющие электричеством вывески, заманчивые витрины, светящиеся зеленые и красные надписи, все очень весело, оживленно, нарядно, но было в этой улице и что-то свое, непередаваемо русское, может быть, самым приятным было сознание, что к любому прохожему можно обратиться и услышать от него ответ на своем родном языке…

Анохин постоял перед витриной большого универсального магазина, где были выставлены пестрые женские кофточки. Голубые, кремовые, желтые, зеленоватые… Из всех он облюбовал одну – сиреневую. Он решил, что в ближайшую получку приедет сюда и купит эту кофточку своей Шуре.

Потом он зашел в магазин рядом, где продавали фрукты и консервы. Здесь он купил мандаринов – и для Шуры, и для Маши. Патронажная сестра, которая приходила к ним на дом, очень советовала давать Маше фруктовые соки.

Потом он медленно поднялся по Кузнецкому мосту, повернул на улицу Дзержинского, собираясь пересечь площадь и пройти к метро.

И вот тут-то это и произошло!

Анохин стоял у самой кромки тротуара и ждал, когда перед ним вспыхнет зеленый свет светофора.

Вереницы автомобилей нескончаемым потоком стремились вниз, к площади Свердлова. «Победы», «ЗИМы», «ЗИЛы» неслись по скользкой мостовой. Милиционер, регулировавший в стеклянной будке на углу уличное движение, медлил остановить этот поток; казалось, бегу машин не будет конца.

Анохин переступил с ноги на ногу и вдруг почувствовал сильный толчок в спину и сразу же очутился на мостовой. Прямо на него неслась большая блестящая черная машина. Падая, Анохин инстинктивно взмахнул руками. Кулек с мандаринами вылетел из его рук, и оранжевые мячики раскатились по мостовой. Анохин неизбежно должен был очутиться под колесами машины. Шофер не мог успеть затормозить.

И тут произошло нечто непостижимое. Вопреки всякой вероятности Анохин не упал, а… очутился в объятиях милиционера-орудовца. Откуда тот вынырнул, как очутился между машинами, было непонятно. Шофер не в силах был затормозить свою машину; Анохин, падающий под ее колеса, не мог спастись… Но, должно быть, условный рефлекс на милиционера, выработавшийся у московских шоферов длительными годами практики, так силен, что машина заскрипела всеми своими тормозами, колеса с шипением забуксовали на одном месте и тяжелый капот машины лишь толкнул, легко подтолкнул Анохина и его спасителя вперед и замер, не подмяв их под себя.

Все последующее происходило, как обычно.

Шофер приоткрыл дверцу, но милиционер только махнул ему рукой: за шофером не было никакой вины. Не будь здесь милиционера, шофер, конечно, не удержался бы и наградил виновника происшествия несколькими теплыми словами, но на этот раз он только выразительно хлопнул дверцей и поехал дальше.

Милиционер вывел Анохина обратно на тротуар и тут же – это тоже был, вероятно, условный рефлекс, рефлекс вежливости – козырнул прохожему, только что спасенному им от смерти или, в лучшем случае, от увечья.

– Эх, молодой человек, молодой человек! – укоризненно произнес милиционер, хотя сам он был моложе Анохина. – Куда вас понесло?

– Да никуда, – возразил Анохин, приходя в себя. – Меня кто-то толкнул!..

– Не надо, гражданин, не надо, все нарушители говорят, что их кто-то толкнул, – назидательно остановил его милиционер. – Придется вас оштрафовать!

Анохин оглянулся вокруг. Десятки прохожих шли мимо, и вверх, и вниз. Кое-кто равнодушно взглядывал на человека, оправдывающегося в чем-то перед милиционером, и проходил дальше. Никому не было до него дела. Анохин был уверен в том, что его кто-то толкнул, он очень ясно почувствовал сильный удар в спину. Но кто это мог быть? Хулиган? Какой-нибудь рассеянный человек, случайно на него налетевший? Слепой?.. Поблизости не было никого, и оправдываться было бесполезно: милиционер все равно ему не поверит.

– Я не возражаю, – согласился Анохин.

Только несколько придя в себя, он начал отдавать себе отчет, какой опасности ему удалось избежать… Но, должно быть, у него был слишком растерянный вид, потому что милиционер внезапно сменил гнев на милость.

– Ладно, – сжалился он. – Идите и больше не перебегайте улицы как попало…

Анохину было настолько не по себе, что он даже забыл поблагодарить своего спасителя.

Он пересек площадь Дзержинского, озираясь на этот раз во все стороны, и только в поезде метро вполне осознал, что незнакомый человек в милицейской форме рисковал ради него собственной жизнью и, по существу, спас его от смерти.

Ему так захотелось поскорее к жене и дочери, что он никуда уже не стал заходить и, против обыкновения, пришел домой с пустыми руками.

В новую квартиру Анохины переехали недавно. Сперва у них была крохотная комната в старом деревянном доме, но после рождения дочери заводоуправление дало им комнату в одном из своих новых домов. Квартира была немножко темновата – она находилась на первом этаже, но это была вполне благоустроенная квартира, с ванной, с газом и всякими прочими удобствами. Квартира была трехкомнатная; кроме Анохиных, в ней жили еще две семьи – механик Евгений Евгеньевич Деркач с женой и бухгалтер Нина Ивановна Сомова с дочерью Наташей. Деркач и Сомова работали на том же заводе, где и Анохин.

Деркач держался как-то обособленно от всех, а с Сомовыми Анохины жили душа в душу, особенно с Наташей, которая дружила и с Шурой, и с Машенькой. Сама Нина Ивановна Сомова была строгой сорокалетней женщиной; все внимание она отдавала лишь работе и дочери; мужа она потеряла во время войны и вторично замуж не пошла. Наташе шел восемнадцатый год, она кончала школу, была общительна, смешлива и совсем не походила на мать.

Анохин подошел к дому. Дом стоял на одной из тех новых улиц, которые стали возникать в Москве лишь в самое последнее время, – пустырь, превращенный в квартал больших, благоустроенных домов.

На улице было сравнительно пустынно – не то что в центре, – лишь изредка в отдалении мелькали прохожие. Везде в окнах горел свет. Из комнаты Деркача доносилось гудение радиоприемника. Окно комнаты Анохиных было занавешено.

Анохин приплюснулся носом к стеклу. Шура задернула занавеску не до конца. В щель был виден диван, на котором барахталась завернутая в одеяло Машенька; Шуру было видно в зеркале гардероба: она сидела за столом и читала книжку.

Анохин мог смотреть на них часами. Шура – совсем простая, беленькая, русоволосая, с острым носиком, с хитрыми губами. А Маша вышла ни в мать, ни в отца: смуглая какая-то, чернявенькая, а нос невозможно курносый – кнопка, а не нос…

Как же ему не торопиться домой!

– Наконец-то! – воскликнула Шура, когда он вошел. – Так не хотелось без тебя ужинать…

Она вдруг широко раскрыла глаза и удивленно посмотрела на мужа.

– Что с тобой? – спросила она. – Почему ты такой бледный? Какие-нибудь неприятности?

– Нет, – солгал он. – Должно быть, просто устал.

Он не хотел зря тревожить Шуру. Не прошло и двух лет как они поженились, и Анохин оберегал ее от всяких неприятностей, тем более что она еще кормила дочку. Да и рассказывать-то было нечего, & конце концов все обошлось благополучно.

Он очень любил Шуру. Она тоже работала на заводе; они познакомились, когда Анохин пришел в цех, и вскоре поженились. Не в пример кое-кому, у них как-то ладилось все в семейной жизни.

Анохин поиграл с дочкой. Шура накрыла на стол. Потом они поужинали. Потом он решил перед сном позаниматься. Тригонометрия давалась ему нелегко. Анохин положил перед собой учебник и тетрадь. Шура принялась укачивать Машеньку. Вечер заканчивался как обычно.

И вдруг Анохин услышал легкий треск и звон, точно лопнуло и звякнуло стекло, и у него сразу появилось ощущение, точно мимо него, возле самого уха, пронеслась пуля, – он хорошо знал это ощущение! – да, пронеслась пуля…

Анохин поднял голову.

В стене чернела точка, которой днем не было.

– Ты слышал? – спросила Шура. – Как будто лопнуло стекло?

Он вскочил и мгновенно подбежал к двери, повернул выключатель и погасил электричество.

– Что ты чудишь? – воскликнула Шура.

– Подожди, – сказал он и осторожно подошел к окну.

Так и есть…

В обоих стеклах математически точно друг против друга зияли два маленьких ровных круглых отверстия, и во все стороны от каждого из них расходились лучики треснувшего стекла.

Это были следы выстрела.

Кто? Кто мог стрелять?..

– Какой-то хулиган выстрелил в окно из рогатки, – объяснил он жене.

Анохин подтянул занавеску до самой стенки, так чтобы не было никакого просвета. Потом он повернулся к Шуре и добавил:

– Лучше не зажигать свет, а то еще раз пальнут из рогатки. Давай ложиться спать.

– Мальчишка небось давно убежал, – сказала Шура.

– Я тебя прошу! – промолвил Анохин.

– Как хочешь, – согласилась она послушно и стала раздеваться.

В темноте, пользуясь только бледным отсветом фонарей, лившимся с улицы, он взял с полки клей, намазал листок бумаги и заклеил отверстие.

– Что ты делаешь? – спросила Шура.

– Заклеиваю окно, – сказал он.

– Да может, оно только треснуло? – спросила Шура.

– Утром увидишь, – коротко произнес он и тоже принялся раздеваться.

Шура вскоре заснула, а сам Анохин лежал в постели и не мог заставить себя даже закрыть глаза.

В комнату стреляли, стреляли в него, – слова, которые были сказаны ему при отъезде в Россию, оправдывались. Теперь он уже не думал, что сегодняшнее происшествие на улице было простой случайностью.

Ох сколько таких страшных ночей осталось у него в прошлом!

Он лежал в отвратительном душном бараке после тяжелого рабочего дня; соседи по комнате храпели, ругались и стонали во сне, а он не мог заснуть, все думал, думал, вспоминал…

К югу от городка, возле которого они строили американский военный аэродром, тянулась бесконечно жаркая и пыльная африканская пустыня, а он вспоминал Россию, вспоминал ее ласковую и добрую землю, вспоминал родные поля и перелески и не верил, тосковал и не верил, что когда-нибудь вновь очутится на родине…

Там, в России, у него были имя, отчество и фамилия, там его звали Павлом Тихоновичем Анохиным, а здесь он был существом без имени и лица, изгоем, каторжником, рабом – рабочим строительного отряда М-19 № 482/24.

Да, человек номер четыреста восемьдесят два дробь двадцать четыре… Именно «дробь»!

Родился Анохин в Бобруйске в 1925 году, там прошли его детство и юность. Отец работал в магазине продавцом; семья жила бы в достатке, если бы не пристрастие отца к выпивке. У сына сложилось впечатление, что доходы отца были не совсем чистые, но, как говорится, не пойман – не вор. Мать то ревновала отца, то требовала от него денег. На детей ни мать, ни отец не обращали особого внимания. Павел был предоставлен самому себе. Он шлялся со своими приятелями где хотел, курил с десяти лет, с пятнадцати начал выпивать. Ничего он не ценил, ничего ему не было дорого: ни родители, ни школа, ни Бобруйск. Началась война. Отца призвали в армию. Спустя пятнадцать лет, по возвращении в Россию, Павел узнал, что отец погиб на фронте. Если за ним и были какие-нибудь грешки, он искупил их своей смертью. Бобруйск заняли немцы. В 1942 году Павла вместе с другими подростками и юношами угнали в Германию. Мать во время владычества немцев умерла от голода. Об этом Павел тоже узнал позже. В Германии Павла отдали в батраки помещику Меллендорфу. Это было форменное рабство. Русские батраки заменяли Меллендорфу и рабочий скот, и даже тракторы, для которых не хватало горючего. Труд от зари до зари, а взамен побои и ржаной кофе с печеной брюквой.

Летом 1945 года Павел бежал на запад. В поисках работы он переходил из города в город. Спустя год, измученный бродяжничеством и недоеданием, он завербовался в качестве строительного рабочего в Марокко.

Затем – пять лет в Африке, пять лет в душных и грязных бараках, пять лет бесправного, унизительного существования!

Строительный отряд М-19, в который был зачислен рабочий № 482/24, расквартировали в городе Маракеше. В Мюнхене Анохину дали прочесть несколько книг, где описывался этот самый Маракеш. Он прочел эти колониальные романы, и его потянуло в Африку. Финиковые пальмы, суровые бедуины, роскошные женщины… Отвратительный город, в котором нет никого, кроме голодных, злых и жуликоватых ремесленников. Не считая, конечно, американских офицеров, которые обращались с завербованными рабочими хуже, чем с военнопленными. Хуже, чем с собаками! Сколько раз вспоминал Анохин милый Бобруйск! Да этот клятый Маракеш в подметки не годится Бобруйску!

И всегда один, один, наедине со своей тоской и бесприютностью!

В 1951 году среди рабочих появились русские матерые эмигранты. Они ходили по баракам, знакомились с людьми, приглядывались, расспрашивали, выпытывали. Всем хотелось жрать, одеться, вырваться из этого африканского ада. Некоторым – нет, далеко не всем, – тем, кто был посмышленее, помоложе, поздоровее, предлагали ехать в Западную Германию учиться. Чему? Если бы они знали чему!

Павел Анохин тоже попал во Франкфурт-на-Майне и очутился в «Институте изучения СССР».

Боже, что это был за институт! По утрам там читались лекции о России, о Советском Союзе, обо всем том, что было оставлено и никогда не могло вернуться. «Лекторы» наперебой доказывали, что никогда и ничего хорошего в России не было и нет: тупой народ, грязная страна, вечное недовольство. А по вечерам «лекторы» играли со «студентами» в карты, поили их водкой и раздавали талоны для посещения публичных домов…

Тех, кто не спился, лучших «воспитанников» института, через несколько месяцев перевели в специальную разведывательную школу, которой руководили американские офицеры. Большинство из них скрывали свои настоящие фамилии, «лекторов» и «учителей» знали только по кличкам, как собак: Джон, Джим, Макс, Бобби, Тонни…

Впрочем, Анохину тоже дали кличку, в списках школы он значился под именем Поль.

Самыми страшными людьми в разведывательной школе были некоторые русские эмигранты. Люди, у которых не осталось ничего святого. Волки в человечьем обличье. Среди них был некий Затолович. При немцах он работал в гестаповской разведке в Могилеве. Числился он переводчиком, но ни один мало-мальски серьезный допрос не проходил без его участия. Он сам рассказывал, как загонял людям иголки под ногти, как срывал ногти, как лил им на раны соляную кислоту. Он рассказывал об этом с улыбочкой, хвастаясь умением развязывать своим жертвам языки. Или Жадов, мелкий помещичек из-под Армавира. Собственно говоря, сам он помещиком не был, помещиком был его отец. Но Жадов считал себя ограбленным революцией и не мог этого простить. Высокий, худой, черноволосый, похожий на черкеса, он любил иногда нарядиться в бурку и ходить, сверкая глазами. Он считался в школе специалистом по оружию и стрельбе. Однажды во время войны, приехав с карательным отрядом в какую-то деревню, он разрешил всем женщинам и детям уйти в лес. А когда те отошли на приличное расстояние, собственноручно перестрелял их всех. По крайней мере, так он рассказывал. Он называл себя первым русским снайпером. Еще до конца войны он очутился в американской зоне Германии. Советский военный трибунал в Киеве заочно приговорил Жадова за все его зверства к повешению, но он только смеялся над этим. «Я еще вернусь в Киев и лично перепорю своих судей!» – бахвалился он. Такие, как Жадов или Затолович, ни перед чем не могли остановиться.

Затолович и Жадов пользовались особым доверием у начальства. В их ненависти к Советскому Союзу нельзя было сомневаться. Их побаивались даже некоторые американцы. Стоило какому-нибудь русскому выразить желание уйти из разведывательной школы, как Жадов приглашал его «прогуляться» – «в ресторан», как выражался Жадов, – и больше уже с этим человеком никто не встречался.

В школе обучали убивать, клеветать, изготовлять фальшивые документы, писать симпатическими чернилами, играть на гармошках, которые на самом деле были радиоприемниками, пользоваться фотоаппаратами, сделанными в виде часов, – всему тому, чем напичканы низкопробные детективные романы.

И, наконец, пришел день расплаты за американское хлебосольство. Анохину и его товарищам по школе сказали, что их перебросят в Советский Союз. Там они должны будут собирать сведения о военных аэродромах, выявлять радарные установки, находить недовольных, вербовать людей для борьбы с советской властью и организовывать подрывные группы…

Анохин получил готовый шпионский набор: комплект фальшивых документов, бесшумные пистолеты, ампулы с ядом, портативную радиостанцию, фотоаппарат и добрую пачку настоящих советских денег.

Кому какое дело до того, что делается на воздушной базе одного государства, расположенной на территории другого?

Анохина на самолете доставили, выражаясь образно, к подножию Парфенона, под сень оливковых рощ. На самом деле Парфенона он не увидел даже издали, а что касается рощ, ему не пришлось попробовать ни одной оливки: в Греции его накормили консервированной американской колбасой и напоили кофе с галетами, а для смелости поднесли стакан дешевого греческого коньяку.

Вечером после трапезы его пригласили к какому-то американскому майору.

Они разговаривали в крохотной комнате с голыми стенами, похожей на тюремную камеру, с маленьким круглым окном вроде иллюминатора, зарешеченным металлическими прутьями.

– Желаю вам успеха, – сказал майор на хорошем русском языке. – Каждый месяц мы будем перечислять на ваш текущий счет двести долларов. Когда вы вернетесь, вы сможете жить где угодно и как угодно. Но запомните и другое. Если вы вздумаете бездельничать или, боже упаси, нас предать, вы погибнете. Прежде всего вас расстреляют сами большевики. Ну а если они этого не сделают, сделаем это мы. От нас вам не уйти. Мы имеем своих людей во всех уголках земного шара. Достаточно нам приговорить вас к смерти, как не пройдет недели…

Майор неожиданно захохотал.

– Впрочем, зачем я это говорю? – прервал он самого себя. – Ты хороший парень, и ты любишь свободу. Действуй, наблюдай, доноси, в случае надобности убивай, и тебе будет обеспечено наилучшее существование… А если попадешься в руки к этим бесчеловечным большевикам, убей себя, ампулы с ядом вшиты в твой воротник.

Майор похлопал его по плечу.

– Тебя обучали радиосвязи? – спросил он. – Умеешь работать на коротких волнах?

– Экзамен я сдал, – ответил Анохин. – Как будто умею.

– Я тебе дам волну и позывные, – сказал майор. – Запомни: Москва, Курская дорога, станция Льговская, деревня Тучкове Между станцией и деревней лес. Найдешь укромное место и будешь вызывать штаб. Штаб русских повстанцев. Каждую пятницу от пяти до семи. Понятно?

– Понятно, – послушно сказал Анохин.

– Тобой будет руководить штаб русских повстанцев, готовых к выступлению, когда для этого придет время, – объяснил майор. – От этого штаба ты будешь получать задания. Там ты получишь и явки в Москве. Понятно?

– Понятно.

– «Любимый город может спать спокойно», – хриплым дискантом и безбожно фальшивя, неожиданно пропел майор.

Он пытливо взглянул на Анохина.

– Понятно?

– Нет, – сказал Анохин.

Майор засмеялся.

– Первые два слова – позывные, ты будешь передавать их на указанной волне. А окончание фразы – отзыв… Если кто и перехватит их, ни о чем не догадается.

– Понятно.

– Затем я могу пожелать тебе спокойного пути, – сказал майор и даже пожал ему руку. – Иди, голубчик, иди, – сказал он. – Время – деньги. Иди и освобождай свою родину. Мы тебя не забудем.

Все было предельно ясно: иди и освобождай свою родину, а мы тебе будем платить за это двести долларов в месяц.

Особенно противно прозвучало слово «голубчик». Оно было сказано очень правильно, четко, по-военному. Должно быть, этот майор очень старательно изучал русский язык и знал слова, какими следовало поощрять тех русских парней, которые соглашались за умеренное вознаграждение рисковать своей жизнью и освобождать Россию для американцев.

Не успел он выйти от майора, как его повели к самолету. Черное небо, черное поле, черные тени незнакомых людей… Он не успел даже как следует рассмотреть самолет. Заметил только, что он был без опознавательных знаков.

– Быстро, быстро! – сказал ему кто-то из темноты. – Пилот должен к утру вернуться.

Анохин поднялся в самолет. В кабине самолета находился незнакомый человек в штатской одежде, с узким лицом и прищуренными глазами. Он приблизился к Анохину.

– Как вас зовут? – строго спросил он.

Анохин не знал, каким именем ему надо назваться: своим настоящим или кличкой, под которой он числился в списках школы.

– Поль, – ответил он наугад.

– Отлично! – сказал незнакомец. – А меня зовут Ральф. Будем знакомы.

Он пожал Анохину руку и указал на кресло.

– Садитесь!

Около кресла лежал аккуратно сложенный парашют и стоял чемодан со всем его шпионским снаряжением. Анохин сел.

Незнакомец выглянул наружу, что-то сказал и захлопнул дверцу кабины. Потом он вернулся и сел напротив Анохина.

Зарокотал мотор, и почти одновременно в кабине самолета погас свет.

– Можно немножко спать, – сказал незнакомец в темноте. – Я вас буду разбуживать над Россией.

Но спать Анохин не мог. Как майор его ни подбадривал, ему сейчас не так уж хотелось на родину… Но выхода у него не было.

То, что оставалось позади, не вызывало у Анохина никаких сожалений. Аккуратные и чересчур прилизанные немецкие городки. Шумные и слишком безалаберные французские городки. Раскаленные и насквозь пропыленные африканские городки. И лагеря, лагеря, лагеря. Для беженцев. Для военнопленных. Для волонтеров. Для мобилизованных. Для безработных. Для рабочих. Для перемещенных лиц…

Вокруг него была ночь; он плыл в ночи, и у него было такое ощущение, что в течение всех этих двенадцати лет тянулась одна бесконечная ночь.

Он не знал, что ждет его впереди, и боялся, смертельно боялся того, что ждет его впереди, и нисколько не меньше ненавидел то, что тонуло позади него в этом страшном и пустынном ночном небе.

Было темно, очень темно. Мотор гудел ровно и монотонно. Самолет плыл в ночном небе, как большая черная птица.

Самолет повис в воздухе.

– Прыгайте! – приказал ему незнакомый человек в штатской одежде и с собачьим прозвищем Ральф. – Храни вас бог!

Прыгать было страшно, но не прыгать было нельзя. Самолет висел в черном жестоком небе. Коньяк давным-давно выветрился из головы. Противный страх, точно холодная устрица, застрял в горле. Хорошо тому говорить «Прыгайте!». Сохранит его бог или нет, было неизвестно!

Он прыгнул… Никто его не ждал, никому он не был нужен, а ведь он возвращался на родину, на родную землю, от которой был оторван вот уже в течение двенадцати лет!..

Он вовремя дернул вытяжное кольцо – над ним взметнулся синий шелк парашюта; Анохина закачало, замотало в воздухе, и он упал – упал на влажную и колючую землю.

Это было жнивье.

Вокруг не было никого, вокруг него расстилалось только бескрайнее русское поле…

Анохин встал, отцепил парашют, подтянул к себе, огляделся, парашют взял под мышку, в другую руку взял чемодан со своим имуществом и зашагал по полю.

В ближайшей балке саперной лопаткой вырыл яму, спрятал в нее парашют, засыпал землей, забросал сверху травой, листьями, сухими ветками, пошел дальше.

Вскоре он вышел на дорогу. Навстречу шел грузовик. Анохин поднял руку. Шофер остановился. Анохин попросил его подвезти. Он сказал, что был в командировке, пошел пешком на станцию и заблудился. Сказал наугад: он не знал, близко или далеко находится железнодорожная станция. Шофер недоверчиво хмыкнул, он подумал, что перед ним незадачливый муж, спасающийся от жены. Шофер всех мерил на свой аршин, он сам однажды убежал так от жены. Анохин пообещал хорошо заплатить. Шофер пренебрежительно махнул рукой и посадил Анохина рядом с собой в кабинку, Анохин доехал до станции и дал шоферу пятьдесят рублей. Шофер удивленно посмотрел на «короля» – так шоферы называют случайных пассажиров, – «король» заплатил ему действительно по-королевски, но Анохину не жаль было хозяйских денег. Они выпили в буфете вокзала по кружке пива – угощал шофер, – Анохин купил билет и в первом же поезде поехал в Москву.

Все было очень просто и очень необычно. Никто его ни в чем не подозревал. Все были с ним очень предупредительны. Соседи по вагону угощали чаем, ватрушками, помидорами. Он сам выходил на станциях, покупал кур, яйца, яблоки. Только не решался пить водку: боялся захмелеть и проговориться.

У Анохина было каменное сердце. Он сам считал, что оно у него каменное. Давным-давно разучился он кого-нибудь жалеть. Выпивка, женщины, деньги – вот все, что было ему нужно, и поменьше работы. Какая-то девочка принялась угощать его ирисками. «Дядя, возьмите, возьмите!» – уговаривала она его. «Возьмите, – сказала ее мать. – Не обижайте дочку». В течение двенадцати лет никто с ним так не разговаривал. В разведывательной школе его учили убивать таких девочек. Чувство жалости затопило Анохина. Нет, он жалел не девочку – ее нечего было жалеть, – он жалел самого себя. На что это ему все: радиомаяки, пистолеты, ампулы?!

– Ты не заболел? – спросила Шура утром мужа.

У него был такой несчастный вид.

– Нет, – сказал он.

Ему плохо удавалось скрыть тревогу, терзавшую его сердце.

– Ты сходи в поликлинику, – предложила Шура. – А то что я буду с вами двумя делать?

Машу уже несколько дней не носили в ясли: там был случай кори, и в яслях объявили карантин. Маша была здорова, но Шура очень боялась, что Машенька заболеет корью.

– Придется опять просить Наташу присмотреть за Машенькой, – сказала Шура. – Ты бы купил Наташе конфет…

При всех затруднительных обстоятельствах Анохины обращались за помощью к Наташе Сомовой, и не было еще случая, когда бы она их не выручала.

– Хорошо, – сказал Анохин. – Я схожу в поликлинику.

Машенькой они, конечно, нагрузили Наташу. Анохин и Шура вышли из дому вместе; она побежала на завод, он пошел в поликлинику.

– Ты скажи в цехе, – попросил он жену, – что я заболел…

На самом деле он отправился совсем в иную сторону.

Он подошел к знакомому зданию, вошел в бюро пропусков, спросил, как найти лейтенанта Евдокимова.

– Вы Анохин? – спросил из окошечка старшина.

– Да, – с некоторым удивлением сказал Анохин.

– Имя–отчество?

– Павел Тихонович.

– Правильно.

Старшина порылся в пачке готовых пропусков и протянул один из них Анохину.

– Как… – начал было Анохин.

– Пропуск вам заказан, – сказал старшина. – Получите. Вас ждут…

И вот в руках у Анохина опять, как и тогда, два года назад, пропуск в комнату № 427, он опять входит в знакомый кабинет.

Тот же желтый письменный стол, те же стулья, обитые коричневым дерматином, шкаф с книгами.

– Да вы садитесь, Дмитрий Степанович, – благодушно сказал генерал, выслушав доклад Евдокимова. – В ногах правды нет. Подумаем, посоветуемся. В таком деле требуется взвесить все очень обстоятельно…

Когда Иван Николаевич Пронин (а это был именно он) приглашал садиться, это значило, что начиналась разработка оперативного плана. Его встретил поседевший человек, в котором непросто было узнать чекиста Ивана Пронина… Да, он давно уже носил генеральские погоны.

– Итак, – сказал генерал, – имеется раскаявшийся шпион и нераскаявшиеся хозяева. Они о нем вспомнили. Два года не вспоминали – и вдруг вспомнили. Ну, это понятно. Во-первых, два месяца назад в печати появилось интервью Анохина, почему он явился с повинной. Это интервью не могло понравиться его прежним хозяевам. Так что он сам напомнил о себе. Во-вторых, примеру Анохина последовали еще несколько агентов. Их прежним хозяевам это тоже вряд ли нравится. В-третьих, интервью Анохина может побудить и других последовать его примеру. Следовательно…

Пронин остановился.

Майор Пронин в молодые годы

Евдокимов вежливо молчал.

– Почему вы молчите? – вдруг спросил генерал Евдокимова. – Что «следовательно»?

– Следовательно, есть прямой расчет убить Анохина, – ответил Евдокимов. – Пусть даже в Москве чувствуют карающую руку господина…»

– Не будем называть этого господина, – прервал генерал Евдокимова. – Но удержать его руку мы обязаны.

Генерал вопросительно посмотрел на Евдокимова. Чем-то он напоминал Евдокимову старого, умного и снисходительного учителя.

– Не так ли? – спросил генерал.

Евдокимов вежливо наклонил голову:

– Так.

Иван Николаевич внезапно отвлекся:

– Ну а теперь поинтересуйтесь этим…

Он полез в стол, достал кожаную папку, извлек оттуда какую-то бумажку, протянул Евдокимову.

– Вот, поинтересуйтесь! Шифровка. Две недели назад неопознанный самолет ночью пересек нашу южную границу. В квадрате «К-43» он задержался и исчез. Что он там делал, неизвестно. Пока не обнаружено ничего.

Евдокимов просмотрел шифровку, там было сказало не больше того, что сказал генерал.

– Не угодно ли? – спросил генерал. – Задачка!

Он провел над губой пальцем, точно разглаживал усы, хотя никаких усов у него не было.

– Да, ночные посетители! – вздохнул генерал. – Надоело!.. – Он не договорил и еще покопался в папке. – А вот еще донесение. Около двух недель назад из Бад-Висзее исчез один из лучших инструкторов американской разведывательной школы, известный под кличкою Виктор.

Генерал поцокал губами:

– Еще одна задачка!

Он достал еще какую-то бумажку:

– А это справка. Настоящее имя этого Виктора – Семен Семенович Жадов, уроженец города Армавира, 24 февраля 1944 года военным трибуналом Первого Украинского фронта заочно приговорен к смертной казни за организацию массовых расстрелов украинского населения.

Генерал вскинул на Евдокимова серые, выцветшие от времени глаза:

– Понятно?

Евдокимов не знал, что ему должно было быть понятно.

– Простите, – почтительно сказал Евдокимов. – Вы думаете…

– Я ничего не думаю, – прервал его генерал. – Я перебираю факты.

Евдокимов замолчал.

6

– Ну а что думаете вы? – спросил генерал. – Говорите.

– Я думаю, что его забросили к нам, – сказал Евдокимов. – А вы, товарищ генерал?

– А я не знаю, – сказал Пронин. – Может, забросили, а может, нет. Фактов еще недостаточно.

– Можем ли мы быть уверены, что во всех этих случаях действует одна и та же разведка? – спросил Евдокимов.

– Можем, – ответил генерал. – В этом мы можем не сомневаться.

– Значит, надо искать Жадова? – спросил Евдокимов.

– Надо, – сказал генерал.

– Но ведь точных данных, что он заброшен, у нас нет, – сказал Евдокимов.

– Все равно надо.

– Слушаюсь, – сказал Евдокимов.

– С чего думаете начать? – спросил генерал.

– С танцев, – ответил Евдокимов.

– Вы имеете в виду Эджвуда? – спросил генерал.

– Так точно. Попробую начать с него.

– А что, опять выкидывает какие-нибудь штучки? – спросил генерал.

– Так точно, – сказал Евдокимов. – Все то же.

– Розы? – спросил генерал.

– Так точно, – подтвердил Евдокимов.

– Ну действуйте, – сказал генерал. – И помните: за жизнь Анохина отвечаете вы, его смерть нужна им и очень может навредить нам.

– Разрешите идти? – спросил Евдокимов.

– Да, идите, – сказал генерал и протянул лейтенанту руку.

Это было знаком большого расположения. Он задержал руку Евдокимова в своей и поощрительно похлопал слегка по ней другою рукой.

– Ну действуйте, – повторил он еще раз, отпуская Евдокимова. – Ни пуха вам, ни пера!

Не было ничего удивительного в том, что генерал сразу угадал намерение Евдокимова заняться Эджвудом.

Эджвудом и кем-то еще…

Что касается Эджвуда, если он кому и мог понадобиться, его искать не приходилось: этот жил у всех на виду.

Эджвуд появился в Москве года два назад в качестве сотрудника одного из иностранных учреждений. Он занял большую квартиру, хотя семьи у него не было. По-видимому, он был состоятельным человеком, потому что вместе с ним в квартире поселились три его лакея – три лакея, своей выправкой похожие на солдат.

Роберт Джон Эджвуд, или Роберт Д.Эджвуд, как значилось на медной дощечке на дверях его квартиры, или просто капитан Эджвуд, как называл он себя, когда представлялся новым знакомым…

Капитан… Один черт знал, к какому роду войск принадлежал этот капитан Эджвуд!

То, что он не имел никакого отношения к морскому флоту, не вызывало сомнений. Но не имел он отношения и к кавалерии, и к артиллерии, и к пехоте. Не имел ничего общего и с авиацией. Не был ни танкистом, ни связистом, ни сапером. Капитан-то он был капитан, но род войск, к которому принадлежал этот капитан, был весьма и весьма неясен. Во всяком случае, в Москве он обнаружил свои способности только в области фотографии.

Из-за этой склонности он уже имел неприятности…

Роберт Д.Эджвуд охотно заводил знакомства с советскими людьми вообще и с молодыми девушками в частности. Но из всех девушек особую склонность он питал к Галине Вороненко. По этой причине и познакомился с ней Евдокимов, хотя, по мнению Евдокимова, второй такой дуры найти в Москве было нельзя.

Отец Галины, крупный инженер и коммунист, был членом коллегии одного из промышленных министерств, мать работала врачом и даже имела звание кандидата наук. Галина была их единственной дочерью, от нее ничего не требовали и все ей позволяли. Поэтому Галина не обременяла себя изучением наук, но зато первой изучала все новые танцы, первой начинала носить модную прическу и первой напялила на себя дурацкие узкие штаны дудочкой. Короче говоря, это была типичная девушка-стиляга, некая разновидность Эллочки-Людоедки из знаменитого романа Ильфа и Петрова.

Года три Галина училась в Институте иностранных языков, училась кое-как, но благодаря отцовским связям ей удалось устроиться в Интурист переводчицей. Работа вскоре ей надоела, но за время работы она сумела завести себе определенный круг знакомых, и ее даже приглашали иногда на официальные приемы, устраиваемые время от времени для иностранцев.

Там-то она и встретилась с мистером Эджвудом, знакомство с которым перешло в нежную дружбу.

Мистер Эджвуд еще до встречи с Галиной очень увлекался фотографией. Из-за этих фотографий и возникли у него неприятности. То он снимал какой-нибудь завод, то аэродром, то мост. Дотошные милиционеры не один раз принуждали незнакомого иностранца засвечивать свою пленку. Будь этот фотограф обычным иностранцем, его уже давно попросили бы покинуть пределы Советской страны, но, на свое счастье, он обладал дипломатическим иммунитетом. Дело кончилось тем, что официальные советские лица вынуждены были обратиться к непосредственному начальнику господина Эджвуда с просьбой остудить пыл неугомонного фотографа, после чего он несколько притих и стушевался.

Обложка первого отдельного издания повести

Теперь мистер Эджвуд катал Галину на своей машине по Москве, и они вместе объездили все окрестности столицы.

Должно быть, Галина нравилась мистеру Эджвуду не на шутку, и он изредка фотографировал свою русскую подружку.

Но внимание Евдокимова Эджвуд привлек отнюдь не своей страстью к фотографированию: кроме фотографии, господин Эджвуд еще очень любил цветы и из всех цветов отдавал предпочтение красным розам.

В этой любви к цветам тоже не было бы ничего предосудительного, если бы не одно странное обстоятельство, отмеченное милиционерами, дежурившими у квартиры любознательного иностранца.

Время от времени за одним из окон квартиры Эджвуда появлялся букет алых роз, и в тот день господин Эджвуд обязательно посещал кафе на улице Горького.

Евдокимов знал твердо: появился букет – вечером Эджвуд будет в кафе.

Такое совпадение заинтересовало Евдокимова, и он решил лично познакомиться с этим любителем цветов.

Проще всего было познакомиться с ним при помощи Галины, а познакомиться с самой Галиной было легче легкого.

Одна из подруг Галины представила ей Евдокимова.

Одет он был по самой последней моде, умел танцевать все новейшие танцы, денег имел сколько угодно – с такими качествами он не мог не понравиться Галине.

В кафе Галина познакомила Евдокимова и с мистером Эджвудом, а когда тот узнал, что Евдокимов – молодой ученый, работающий в одном из учреждений, где производятся исследования в области ядерной физики, Эджвуд стал проявлять к нему самое усиленное внимание.

Однако Евдокимов знал меру всему и не переигрывал, и об учреждении, в котором он якобы работал, не рассказывал ничего. На все расспросы Эджвуда он лаконично отвечал, что говорить о своей работе не имеет права. Он даже напускал на себя испуганный вид и давал понять, что побаивается органов государственной безопасности. Это соответствовало представлениям Эджвуда о советских людях. Но раза два или три Евдокимов все ж таки кинул капитану Эджвуду приманку. Он как бы ненароком обмолвился о том, что он сторонник чистой науки и тяготится зависимостью науки от политики.

– Хорошо ученым в Америке, – сказал Евдокимов, – там их деятельность не координируется государственными планами…

По-видимому, мистер Эджвуд немедленно намотал эти слова себе на ус и стал уделять своему новому знакомому еще больше внимания.

Вот с этого-то господина Эджвуда Евдокимов и решил начать поиски исчезнувшего две недели назад из Бад-Висзее Жадова, тем более что в окне квартиры Эджвуда вот уже два дня красовался букет алых роз.

Евдокимов с трудом уговорил Марину Васильевну Петрову уделить ему часа полтора своего времени.

Петрова была молодая, но уже известная балерина, комсомолка, активная общественница и вообще очень хороший советский человек. С Евдокимовым у нее были приятельские отношения. Но она готовилась выступить в очень ответственной роли и не хотела отвлекаться от работы ни для кого и ни для чего.

– Дмитрий Степанович, голубчик, – молила она его по телефону, – я всегда вам рада, но только не теперь.

– Именно теперь, – настаивал он, в свою очередь. – Не могу обойтись без вашей помощи.

В свое время Марину Васильевну специально познакомили с Евдокимовым, для того чтобы она научила его танцевать.

Он не был любителем танцев и считал, что жить можно и без них, но случилось так, что он не смог бы расследовать одно дело, если бы не умел танцевать… И в соответствии с разыгрываемой ролью он должен был танцевать безукоризненно. Тогда его и познакомили с Петровой.

Ей откровенно объяснили, что одного работника органов государственной безопасности необходимо обучить танцам.

В начале занятий Евдокимов смущался, но Петрова была столь проста, держалась так по-товарищески, что вскоре дело у них пошло на лад, и после нескольких уроков Марина Васильевна сказала, что взяла бы Евдокимова себе в кавалеры на любом публичном балу.

К ней-то Евдокимов и явился.

Раньше, до знакомства с Петровой, он не представлял себе, как изнурителен труд балерины. Того не ешь, другого не пей, гимнастика утром, гимнастика вечером, весь день строго регламентирован, и, наконец, эти монотонные и утомительные упражнения: «И раз-два-три… И раз-два-три…» Нет, не хотел бы он быть балериной!

Деловой вид Марины Васильевны лучше всего свидетельствовал о том, как она занята.

Со сцены она казалась удивительно красивой, а на самом деле у нее были заурядное бледное личико и хрупкая фигурка, только мускулы на ногах были развиты совершенно непропорционально; на ней были белая майка, короткая черная юбочка и тапочки – сразу видно, что Евдокимов оторвал ее от занятий.

– Ну, пойдемте, – сказала Марина Васильевна и повела его в рабочую комнату.

За пианино сидела Рахиль Осиповна Голант – низенькая рыжеволосая женщина с лорнетом в черепаховой оправе, висевшим у нее на шее на черной шелковой тесьме, которым она, во всяком случае на глазах у Евдокимова, никогда не пользовалась.

Она была в своем роде уникум. Когда обижали лично ее, она сразу терялась и всегда готова была обратиться в бегство, но если неприятности грозили Марине, она превращалась в грозную медведицу.

– Из нее вышла бы первоклассная концертантка, если бы не ее застенчивость, – уверяла Марина.

Рахиль Осиповна была постоянной помощницей Марины в ее занятиях.

– Ах, как вы некстати! – бесцеремонно сказала пианистка гостю. – Мариночка только начала вживаться в образ…

– Ну ладно, ладно, – оборвала ее Марина и обратилась к Евдокимову: – Выкладывайте, что у вас. Уж не собираетесь ли вы в силу особых обстоятельств выступить на сцене?

Евдокимов смутился. Марина Васильевна сделала ударение на словах «особые обстоятельства», потому что во время своих занятий танцами Евдокимов никогда ни о чем ей не рассказывал, неизменно ссылаясь на «особые обстоятельства».

– Извините, Рахиль Осиповна, – обратился он к пианистке. – Неотложное дело… – Он умоляющими глазами посмотрел на балерину. – Научите меня, пожалуйста, танцевать рок-н-ролл…

– Господи, да на что он вам понадобился?! – воскликнула Марина. – Недоставало только, чтобы я учила вас этому безобразию! Приличный человек не должен выделывать такие телодвижения!

– Но вы его знаете? – спросил Евдокимов.

– Конечно, знаю, – сказала Марина Васильевна. – Знаю и не одобряю.

– Научите меня, – взмолился Евдокимов. – Мне это очень нужно.

– Да зачем вам? – спросила Марина. – Над вами будут смеяться.

– Да неужели вы думаете, что мне так уж хочется плясать этот рок? – сказал Евдокимов. – Чего не сделаешь ради дела…

Марина Васильевна расшвыряла ворох нотных тетрадей, извлекла оттуда какие-то ноты в пестрой обложке и без лишних слов поставила их на пюпитр пианино.

– Изобразите-ка это нам, – сказала она пианистке. – Поэнергичнее!

– Это после Чайковского-то? – укоризненно произнесла Рахиль Осиповна и покорно ударила по клавишам.

Звуки и вправду были какие-то дикие.

– Да вы не смотрите, не смотрите на Рахиль Осиповну! – вскричала балерина. – Смотрите на меня!

Она вывернула ноги коленками внутрь и принялась топать и прыгать, все эти притопывания и подпрыгивания представляли малопривлекательное зрелище.

– Нравится? – спросила Марина, дрыгая ногами.

– Как? Так? – спросил Евдокимов и, в свою очередь, лягнул ногой.

Марина покатилась со смеху.

– Ничего нет смешного, – обиделся Евдокимов. – Были бы вы на моем месте…

– Конечно! – продолжала хохотать Марина. – От хорошей жизни так не запляшешь!

Она схватила его за руки.

– Пошли! – скомандовала она. – Ногу вправо, ногу влево, раз-два… Топайте, топайте! Теперь наклоняйтесь… Ко мне! От меня! Раз-два… Опять топайте!..

– Господи! – пролепетал Евдокимов. – Какой идиот это придумал?!

Марину Васильевну трудно было уговорить, но уж если она начинала заниматься, то умела заставить человека поработать.

– Раз-два! – неутомимо командовала она. – Направо, налево…

Евдокимов топал, прыгал, кланялся и про себя проклинал свою профессию.

– Ну а теперь посмотрите на меня со стороны, – попросил он Марину Васильевну. – Получается или нет?

Он подошел к пианистке.

– Рахиль Осиповна, прошу!

Она повернулась к нему как ужаленная.

– Что-о?

– Я хочу, чтобы Марина Васильевна посмотрела на меня со стороны, – просительно объяснил он. – Всего несколько па!

– Нет, нет и нет, – категорически отказалась пианистка. – Это черт знает что, а не танец! Просто стыдно вытворять такие вещи…

Она обиженно отвернулась от Евдокимова.

– Ничего! – крикнула Марина Васильевна. – Вы только играйте! Дмитрий Степанович может один…

Евдокимову пришлось соло исполнить рок-н-ролл перед Петровой.

– Ну как? – спросил он, останавливаясь перед учительницей.

– Три, – сказала она. – Даже с плюсом, принимая во внимание, что это в первый раз.

– Значит, я могу танцевать в кафе? – спросил Евдокимов.

– Можете, – разрешила Марина Васильевна. – Многие танцуют еще хуже.

Евдокимов пожал ей руку.

– А теперь идите, – сказала Петрова. – Мне и так достанется от Рахили Осиповны за эти танцы…

Евдокимов поспешил к себе в учреждение. Из своего кабинета он позвонил по телефону Галине Вороненко.

– Галиночка? – сказал он. – Здравствуйте. Это Дмитрий Степанович. Откуда? Конечно, из института. Ну, у нас одну работу можно делать десять лет, никто и не спросит. Что вы сегодня делаете вечером? Ах заняты? С Эджвудом? Жаль. Почему жаль? Потому, что я научился танцевать рок-н-ролл. Очень интересно… Ах вы тоже хотите? А как же Эджвуд? Ну хорошо. Куда? В кафе на улицу Горького? Хорошо. Буду. Нет, обязательно буду. Целую. Не модно? Что не модно? Ах целоваться не модно? Ну, тогда… – он плоско сострил, Галина засмеялась. Плоские остроты, очевидно, были в моде.

Перед тем как отправиться в кафе, Евдокимов заехал за Анохиным.

Дверь открыла Шура.

– Проходите, пожалуйста. Он вошел в комнату.

Все там выглядело очень идиллично, только окно было наглухо занавешено черной шалью, так, как это делали во время войны, соблюдая правила затемнения.

Шура перехватила взгляд Евдокимова.

– Чудит мой, – объяснила она. – Говорит, окно будет освещено, хулиганы могут запустить камнем.

– А я за вами, – сказал Евдокимов Анохину. – Вы мне нужны.

– Надолго? – спросила Шура.

– На весь вечер, – сказал Евдокимов. – Хочу провести с ним вечер в кафе.

– Я могу обидеться, – сказала Шура. – Я ревнивая.

– Со мной можно отпустить, – сказал Евдокимов. – Вас я не приглашаю: нельзя же оставить дочку…

– Я пошутила, – сказала Шура. – Поезжайте, пожалуйста.

Он попросил Анохина одеться понаряднее. В кафе публика бывала хорошо одетая, и Анохин не должен был чем-нибудь от нее отличаться.

Анохин принарядился и стал выглядеть женихом.

– Вот и отлично, – одобрил Евдокимов и еще раз извинился перед Шурой. – Не сердитесь, это для его же пользы.

В машине он объяснил Анохину, что от него требуется.

Анохин должен был сесть в самом дальнем углу кафе, не привлекая к себе ничьего внимания, требовалось одно: посмотреть на человека, с которым Евдокимов будет сидеть за одним столиком; Евдокимова интересовало, не встречался ли Анохин с этим человеком в разведывательной школе.

– Вполне возможно, что он окажется вашим знакомым, – сказал Евдокимов. – Сохраняйте полное спокойствие и не вздумайте себя обнаружить.

Они вылезли из машины неподалеку от кафе и вошли порознь.

Евдокимов с рассеянным видом поплыл между столиками.

Сновали официантки в кружевных наколках и батистовых передниках, больше похожие на актрис, чем на официанток. Под оранжевыми абажурами мягко теплились настольные лампы. За столиками сидели посетители, воображавшие, что они ведут светский образ жизни: публика ходила в это дорогое кафе не столько для того, чтобы поесть, сколько для того, чтобы провести время.

Евдокимов шел и нарочно не смотрел в сторону тех, с кем ему надо было встретиться.

Они сами увидели его.

На нем был фисташковый пиджак с розовыми крапинками, узкие лиловые брюки и серая рубашка с галстуком вишневого цвета.

– Дмитрий Степанович? – окликнула его Галина.

Евдокимов оглянулся в ее сторону.

– Ах это вы? – небрежно-удивленным тоном спросил он, точно они не уславливались встретиться сегодня в кафе.

Галина и Эджвуд сидели посреди зала, на виду у всех.

Евдокимов подошел к ним.

– Здравствуйте, – сказал он с таким видом, точно у него болел живот.

– Здравствуйте, Деметрей, – сказал Эджвуд и подтолкнул в его сторону стул. – Присаживайтесь.

В общем, по-русски он говорил неплохо, только ударения ставил неправильно.

Евдокимов сел с таким видом, точно пристраивался на раскаленную сковороду.

– Что с вами? – спросил Эджвуд.

– Переутомление, – томно произнес Евдокимов: он не мог отказать себе в удовольствии подразнить Эджвуда. – Наши исследования вступили в решающую фазу.

У Эджвуда загорелись глаза.

– Какие исследования? – спросил он. – Если это, конечно, не секрет.

– К сожалению, секрет, – меланхолично заявил Евдокимов. – Мы все дали подписку о том, что тайны нашего института умрут вместе с нами.

К столику подошла официантка. Евдокимов уныло поглядел на столик. Галина ела пломбир, запивая мускатом. Перец Эджвудом стояли графинчик с водкой и лососина с лимоном.

– Коньяк, – тоскливо сказал Евдокимов. – Коньяк и лимон.

– Сколько? – спросила официантка.

Евдокимов поднял веером два пальца.

– Две рюмки? – спросила официантка.

– Двести грамм, – сказал Евдокимов. – И, пожалуйста, бутылку фруктовой воды.

– Вы не любите Россию, но пьете по-русски, – заметил Эджвуд.

– Нет, почему не люблю? – устало протянул Евдокимов. – Мне только не хватает здесь кислорода.

Эджвуд засмеялся. Он знал, чем это кончится. Евдокимов налижется коньяку и потом не отвяжется от него до самого дома. Будет уверять, что не может оставить его одного среди пьяных русских.

Евдокимов смотрел на Галину и думал: как можно так себя обезобразить, куда смотрят ее отец и мать?

Лицо у нее самое простое, круглое, белесоватое, но что она из него сделала! Брови выщипаны, и ведь ей, должно быть, было больно, когда их выщипывали. Новые брови нарисованы много выше настоящих. От этого лоб кажется совсем маленьким, хотя он у нее обычный, нормальный. Губы похожи на сургучную печать. Во рту поблескивают золотые коронки. Над головой торчит копна взлохмаченных волос. Эта прическа называется «мальчик без мамы». В одном ухе серьга. Подчеркнутая асимметрия. Среди московских модниц прошел слух, что одну серьгу носит знаменитая кинозвезда Бетт Муррей…

Официантка поставила перед Евдокимовым графинчик с янтарным коньяком и бутылку не менее янтарного мандаринового напитка.

– Соломинку, – сказал он.

Официантка принесла соломинку. Евдокимов опустил соломинку в янтарную жидкость и принялся сосать. Он втянул в себя коньяк, точно фокусник.

Эджвуд почтительно смотрел на Евдокимова: американцы здоровы пить, но за русскими им не угнаться!

Конечно, он налижется и прилипнет к Эджвуду как банный лист.

– Еще коньяк, – сказал Евдокимов официантке.

– Вы мне покажете рок-н-ролл? – спросила Галина.

– Конечно, – сказал Евдокимов бодрым тоном. – С пррревеликим удовольствием.

Оркестр заиграл знакомую какофонию. Евдокимов взял Галину за руки, и они затопали между столиками. Со стороны это было диковатое зрелище.

Евдокимову не хотелось танцевать. Делая беззаботный вид, он не спускал глаз с Эджвуда. В конце танца он нечаянно наступил Галине на ногу – Галина смолчала, но это даже доставило ему удовольствие.

Официантка снова принесла коньяк. Он опять выпил.

Эджвуд смотрел на него с восхищением.

Евдокимов не собирался объяснять Эджвуду, что, обладая незаурядной ловкостью рук, он со щегольством настоящего иллюзиониста менял коньяк на мандариновый напиток.

Эджвуд выглядел добродушным мордастым розовощеким парнем, но у него были маленькие злые свинячьи глазки, которыми он насквозь просверливал своих собеседников.

– Вы герой, – сказал он Евдокимову. – Вы настоящий русский герой!

– Коньяк! – заорал Евдокимов. – Двести грамм!

– Вы меня извините, – сказал Эджвуд. – Мне надо выйти, я отлучусь всего на две минуты.

– И я! – пьяным голосом закричал Евдокимов.

– Вы лучше посидите, – сказал Эджвуд. – Я сейчас вернусь.

– И я! – закричал Евдокимов.

Он делал какие-то странные движения подбородком, точно к его горлу подкатывала икота.

Эджвуд встал, Евдокимов уцепился за него, они вместе пересекли зал. Евдокимов держался за рукав Эджвуда.

Они вошли в туалетную. Евдокимов судорожно икнул и ринулся в кабинку.

Было тихо, лишь слегка журчала вода да кто-то из мужчин звучно сморкался в носовой платок.

И вдруг кто-то явственно произнес:

– Дядя Витя заболел.

Евдокимов не обратил бы на эти слова внимания, если бы тотчас же не последовал ответ Эджвуда:

– Надо обратиться к доктору.

Евдокимов с вытаращенными глазами вывалился из кабинки, можно было подумать, что его тошнило. Эджвуд дожидался Евдокимова. Кроме него, в уборной не было никого.

– Вам лучше? – участливо спросил Эджвуд.

Евдокимов утвердительно кивнул. Они пошли обратно в зал. В зале танцевали. Галина кружилась с каким-то незнакомым юношей в голубом костюме.

– Вам не надо больше пить, – участливо сказал Эджвуд. – Вы не доберетесь домой.

– Пррравильно, – подтвердил Евдокимов и допил свой коньяк.

– Вы не сможете пойти завтра на работу, – сказал Эджвуд. – А ведь ваши исследования вступили в решающую фазу.

– Пррравильно, – согласился Евдокимов. – Отставим коньяк и перейдем на водку.

– А что это за исследования? – спросил Эджвуд. – Если это, конечно, не секрет?

– Атомная энерррргия, – пьяным голосом сказал Евдокимов. – Государственная тайна!

И вдруг он увидел, что через зал пробирается Анохин.

Анохину было велено переждать, пока Евдокимов и Эджвуд не покинут кафе, а он вопреки указанию пробирался через зал, не обращая ни на кого внимания.

Он торопился. У него был явно встревоженный вид. Точно он чего-то испугался. Втянув голову в плечи, он быстро пробирался между столиками, не обращая внимания на официантку, шедшую ему навстречу с полным подносом.

– Атомная энергия, рок-н-ролл, переходим на водку… – механически бормотал Евдокимов, раздумывая, почему Анохин нарушил его указание.

– Это ослепительно, – сказала Галина, возвратясь к столику. – Закажите мне кофе-гляссе.

Евдокимов смотрел на нее непонимающим взглядом. Эджвуд думал о том, что ему не удастся избавиться от пьяного Евдокимова. Галина не думала ни о чем.

– Ах, мальчики, – сказала она, – я давно уже не проводила время так хорошо!

«Дядя Витя заболел». Пароль. «Надо обратиться к доктору». Отзыв. Это понятно. Пароль и отзыв. И это, конечно, много, но это и мало. Пароль и отзыв известны, но еще неизвестно, постоянные ли это пароль и отзыв.

С кем разговаривал Эджвуд? Для кого были выставлены на окне розы? Что это за дядя Витя, и существует ли он вообще? Почему Анохин убежал из кафе?

Все эти и подобные им вопросы Евдокимов задавал себе в течение всей ночи.

Поэтому, придя на работу, он немедленно заказал Анохину пропуск и с нетерпением стал ждать его прихода.

Анохин запаздывал. Наступило десять часов, одиннадцать… Он появился только в двенадцатом часу. Он без стука вошел в кабинет и, не здороваясь, опустился на стул возле двери.

– Что с вами? – спросил его Евдокимов. – На вас лица нет.

Анохин побледнел, осунулся, одни глаза горели лихорадочным блеском.

– Вы что, больны?! – спросил Евдокимов. – Надеюсь, в вас больше не стреляли?

– Нет, – сказал Анохин.

– Ну как, узнали вы этого господина, который сидел со мной за столиком? – спросил Евдокимов. – Он не из числа ваших учителей?

– Нет, – сказал Анохин.

– Вы в этом убеждены? – спросил Евдокимов.

– Да, – сказал Анохин. – Этого человека я видел первый раз в жизни.

– А почему же вы ушли из кафе? – спросил Евдокимов с упреком. – Я просил вас не торопиться.

Анохин только отрицательно покачал головой.

– Я не понимаю вас, – сказал Евдокимов. – Может быть, вы выпили и вам стало нехорошо?

– Нет, – оказал Анохин. – Я не пил, но мне и вправду нехорошо.

Он полез в карман и достал оттуда обычный почтовый конверт.

– Все равно мне не жить, – сказал он невесело. – Не уйти, не скрыться.

– Откуда эта меланхолия? – бодро возразил Евдокимов. – Я обещал вам, что все будет в порядке.

Анохин опять покачал головой.

– Нет, вы их не знаете…

Он поднялся и положил перед Евдокимовым конверт.

– Что это? – спросил тот.

– Читайте, – сказал Анохин. – Я это получил сегодня.

Евдокимов извлек из конверта клочок бумаги. Это было короткое письмо, написанное простым карандашом кривыми буквами и явно измененным почерком: «Что бы ты ни предпринял, все равно ты от нас не уйдешь. Твой старый друг».

– Вот, – сказал Анохин.

– Что «вот»? – спросил Евдокимов.

– Мне от них не уйти, – сказал Анохин.

– Не будьте ребенком, – сказал Евдокимов. – Нельзя так распускаться.

– Вы их не знаете, – упрямо повторил Анохин.

– Вы когда это получили? – спросил Евдокимов.

– Сегодня утром, – сказал Анохин.

– А почему вы вчера убежали из кафе? – спросил Евдокимов.

– Потому что в кафе я увидел… – У Анохина от волнения перехватило дыхание. – Жадова! – сказал он и посмотрел на Евдокимова остекленевшими глазами.

– Какого Жадова? – спросил Евдокимов. – Инструктора из разведывательной школы в Бад-Висзее?

– Да, – сказал Анохин. – Он уничтожал у нас всех тех, кого подозревали в симпатиях к Советскому Союзу.

– И этого Жадова вы видели вчера в кафе на улице Горького? – спросил Евдокимов.

– Да, – сказал Анохин.

– А вы не ошиблись? – спросил Евдокимов.

– Нет, – сказал Анохин. – Я не мог ошибиться.

– Каков он собой? – спросил Евдокимов. – Опишите его.

– Высокий, брюнет, с небольшой проседью, смуглый, – сказал Анохин. – Он в тридцати шагах пробивает брошенную в воздух карту.

Евдокимов вспомнил свою беседу с генералом.

– Его прозвище – Виктор? – спросил он.

– Да, в школе его звали Виктором, – подтвердил Анохин.

– И теперь он в Москве… – задумчиво произнес Евдокимов.

– Он приехал за мной, – сказал Анохин. – Мне от него не уйти.

– Ерунда! – резко оборвал его Евдокимов. – Не распускайте себя, вы не в Западной Германии, вас окружают тысячи друзей.

Конечно, Евдокимов не знал столько, сколько знал генерал, но генерал правильно его нацелил… Нацелить-то нацелил, но это была стрельба по движущейся мишени, непросто было в нее попасть.

– Вы не можете предположить, где он остановился? – спросил Евдокимов.

– Откуда же мне знать? – ответил Анохин. – Жадов хитер, ловок, его трудно будет найти.

– А вчерашнего человека, который сидел со мною, вы так никогда и не видели? – переспросил Евдокимов.

– Нет, нет, – решительно подтвердил Анохин. – Кого не знаю, того не знаю.

В это время зазвонил телефон. Евдокимов снял трубку.

– Это кабинет товарища Евдокимова? – спросил прерывающийся женский голос.

– Да, – сказал Евдокимов.

– Ох! Наконец-то, а то я уж отчаялась! – воскликнула женщина. – Товарищ Евдокимов?

– Да, – сказал Евдокимов. – А кто говорит?

– У вас нет моего мужа? – спросила она в ответ. – Это Анохина Александра Ивановна…

– Да, он здесь, – сказал Евдокимов. – А что, что-нибудь случилось?

– Пусть сейчас же едет домой, – сказала Анохина. – Немедленно. Хорошо?

– Хорошо, – сказал Евдокимов, – я его сейчас отпущу.

Анохина прервала разговор, не дослушав Евдокимова.

– У вас в квартире нет телефона? – спросил Евдокимов.

– Нет, – сказал Анохин. – А что?

– Звонила ваша жена, – сказал Евдокимов. – Просила вас приехать.

– Но ее не было дома! – удивился Анохин. – Как же она могла очутиться…

– Откуда же она звонит? – спросил Евдокимов.

– В соседнем доме есть телефон-автомат, – растерянно сказал Анохин. – Но почему она не на работе?..

– А откуда она знает, что вы у меня? – спросил Евдокимов.

– А я говорил ей утром, – объяснил Анохин, – что собираюсь к вам.

– А с кем вы оставили девочку? – спросил Евдокимов.

– С соседкой, – сказал Анохин. – У соседки есть дочка – Наташа. Мы всегда оставляем с ней Машеньку. Наташа учится в вечерней смене, кончает десятый класс…

Он встал:

– Я поеду.

Евдокимов поправил его:

– Поедем вместе.

– Спасибо, – сказал Анохин.

«Черт знает, может, это вовсе и не жена звонила, – подумал Евдокимов. – Вызывают, чтобы убить, такие случаи бывали…»

Он заказал по телефону машину.

– Зачем вы меня успокаиваете? – уже в машине упрекнул Анохин Евдокимова. – У меня все время сердце не на месте.

Когда они приехали, в квартире Анохиных было полное смятение.

Уезжая в город, Анохин попросил Наташу Сомову присмотреть за Машенькой. Наташа справлялась с этой обязанностью отлично. Так было и на этот раз. Машенька сидела в кроватке и играла, Наташа сидела рядом и читала книжку. Неожиданно раздался звонок…

В том, что они не остановятся ни перед чем, не сомневался теперь и Евдокимов…

Для этой цели они выбрали одного из самых страшных, самых жестоких своих псов, который действительно не остановится ни перед чем, и приказали ему уничтожить Анохина. Убийство ни в чем не повинного ребенка должно было показать, что Анохину от его бывших хозяев пощады не будет. Было очевидно, что в Жадове не осталось ничего человеческого. Хищник до мозга костей, до самой глубины своего сердца! Он должен быть пойман и обезврежен во что бы то ни стало…

– Ну хватит, хватит, – резко сказал Евдокимов Анохину. – Возьмите себя в руки!

Евдокимов перевел взгляд на Шуру. Она стояла у стола и словно выжидала, скоро ли уйдут из ее комнаты посторонние; у Евдокимова даже сложилось впечатление, что она не столько напугана, сколько раздражена.

– Здравствуйте, товарищ Евдокимов, – произнесла она с приветливостью, мало гармонировавшей с тем, что произошло и происходило вокруг нее, и серьезно добавила: – Это хорошо, что вы приехали, теперь все будет в порядке.

Много раз, при разных обстоятельствах, приходилось Евдокимову слышать такие слова.

Вот и сейчас слова, сказанные ему этой молодой и очень простой женщиной, накладывали на него невероятную ответственность. Она совсем не знала Евдокимова, также как и он не знал ее, но в его лице она видела то, что охраняет ее покой, ее жизнь, ее благополучие. Она не сомневалась в том, что Евдокимов призван охранять ее благополучие, и, коли Евдокимов находился возле нее, она верила, что все будет в порядке.

Евдокимов ничего ей не ответил, подошел к лейтенанту милиции, писавшему протокол, пошептался с ним, и тогда тот оторвался от протокола, быстро навел необходимый порядок, выпроводил из комнаты посторонних, дописал протокол, еще пошептался с Евдокимовым и оставил комнату вслед за остальными.

Евдокимов остался с Анохиными.

– А теперь сядем и поговорим, – сказал он.

– Нет, я так не могу! – воскликнула Шура и тут же прикрикнула на мужа: – Да держи ты ее хорошо, а то руки дрожат, точно кур воровал!

Анохин и вправду как-то неуверенно прижимал к себе дочь.

– Сядь! – приказала ему Шура.

Он послушно сел с дочерью на диван.

– Вы меня извините, – сказала Шура Евдокимову и выбежала из комнаты.

Она тут же вернулась с ведром и тряпкой.

– Вы меня извините, – сказала она еще раз. – Как можно разговаривать, когда тут… – Она указала на заслеженный пол. – Вон сколько грязи нанесли. Я быстренько подмою, а уж тогда…

Она действительно очень быстро и ловко протерла сырой тряпкой крашеный пол, вынесла ведро, вернулась, расставила по местам стулья, взяла у мужа дочку, села рядом с ним на диван, и все вокруг нее снова приняло естественный и обжитой вид, точно ничего здесь и не случилось.

В ней не было ничего особенного – самая обыкновенная женщина, каких очень много, – но это деловое спокойствие, это стремление к порядку и чистоте делали ее необыкновенно привлекательной.

Евдокимов посмотрел на Анохина, который сидел, точно побитый, перевел опять взгляд на Шуру и вдруг понял, что привлекло в ней Анохина.

Неуравновешенный, не очень стойкий и даже в какой-то мере опустошенный за годы своих странствий, он в этой простенькой и неискушенной женщине черпал уверенность в своем завтрашнем дне; она была для него источником силы, которая помогала ему врастать в ту почву, где он когда-то рос, от которой был оторван и в которую ему необходимо было снова врасти.

В этой маленькой русоволосой женщине с веснушками на носу, подумал Евдокимов, заключалась та самая сила, которая позволила нашим женщинам вынести все тяготы войны, голодать и работать, растить детей и с непостижимым тер пением ждать возвращения своих мужей…

Сила жизни, которая в какой-то степени проявилась и проявлялась в Анохине, заключалась не столько в нем самом, сколько в этой самой Шурочке, которая, прибежав домой после такого страшного события, успела уже вымыть дочку протереть пол и сидела сейчас на диване и сердито посматривала на мужа. Она не успела только поплакать. Свои слезы она приберегла к ночи, когда уснет дочь, уснет муж и никто ее не увидит.

– А теперь поговорим, – сказала Шура. – Я сама-то еще толком ни в чем не разобралась.

Евдокимов взял стул и сел против дивана.

– Вам-то понятно, что произошло? – спросил он Анохина.

– Что ж тут понимать? – ответил он. – Моя песенка спета.

– Какая же это песенка? – спросила Шура.

– Да вы и петь-то еще не начинали, – сказал Евдокимов.

– Теперь Шура проклянет тот день, когда пошла за меня замуж, – печально промолвил Анохин. – Одни только заботы со мной!

– Сказал! – усмехнулась Шура. – А из-за чего же я за тебя замуж пошла?

– А из-за чего? – быстро спросил Евдокимов.

– Жалко его стало, – сказала Шура. – Беспризорный он был какой-то, один…

– Слышите? – спросил Евдокимов. – Или вы воображали, что она за героя вас приняла?

– Вот дурень! – сказала Шура.

– А вы понимаете, что произошло? – обратился Евдокимов к Шуре.

– Это из-за того, что он не стал служить тем? – спросила она.

Она пальцем указала на стену, подразумевая что-то, что осталось где-то там, далеко…

– Да, именно из-за того, – подтвердил Евдокимов. – Из-за того, что в вашем Анохине еще сохранилась совесть и он не смог стать иудой.

– Товарищ Евдокимов! – воскликнул Анохин. – Я и не хотел им стать!

– Хотели, – неумолимо сказал Евдокимов. – Но не смогли.

– Нет, он уже стал другим, – мягко сказала Шура. – Он еще боится тех, но он уже наш.

– Вот вы и воспитывайте его, – сказал Евдокимов. – Вам он больше всего должен быть обязан.

Машенька начала попискивать, вертеться; Шура каким-то очень свободным и легким движением подняла кофточку, придвинула Машеньку к своей груди, чтобы девочка не мешала разговору, и Машенька тут же к ней прильнула; Шура обнажила грудь так просто, точно в комнате не было постороннего мужчины, с таким целомудрием, что понравилась Евдокимову еще больше. Перед ним находилась действительно простая и хорошая женщина.

– Что же теперь делать? – спросил Анохин. – Вы не знаете Жадова!

– Знаю, – ответил Евдокимов. – Достаточно того, что он сделал сегодня, чтобы узнать вашего Жадова.

– Он не уедет, не выполнив задания, – сказал Анохин.

– А мы не позволим, – возразил Евдокимов. – Не думайте, это не так просто – ходить по советской земле и совершать убийства.

– Его самого убьют, если он не выполнит задания! – настаивал Анохин.

– Но ты же слышал товарища Евдокимова? – вмешалась Шура.

– А мы и его не дадим убить, – сказал Евдокимов.

– Что же делать, что же делать? – неуверенно спросил Анохин.

– А вот это другой разговор, – одобрительно улыбнулся Евдокимов. – Думаю, что об этом и хотела поговорить ваша жена.

– Конечно, – кивнула Шура. – Научите нас.

– Да в общем ничего, – сказал Евдокимов. – Мы сами последим, чтобы случаи вроде сегодняшнего не повторялись. А вам надо быть поосторожнее. Будьте побольше на людях, избегайте пустынных мест, темных переулков, занавешивайте вечером окно.

– Но ведь он будет нас выслеживать!.. – сказал Анохин с отчаянием.

– А мы его, – произнес Евдокимов.

– А если он опередит? – спросил Анохин.

– Не думаю, – ответил Евдокимов.

– А может, лучше уехать? – спросил Анохин.

– Куда?

– Не знаю. Куда-нибудь…

– Но ведь вы сами говорите, что они вас найдут всюду? – сказал Евдокимов.

– Значит, не ехать? – спросил Анохин.

– Не советую, – сказал Евдокимов.

– Да ты не сомневайся, – вмешалась Шура. – Разве у нас дадут погибнуть?!

– Вы слушайте жену, – сказал Евдокимов. – А вы, в случае чего, звоните мне, – ласково кивнул он Шуре. – И я тоже буду к вам наведываться.

Слух о том, что сделала Наташа Сомова, дошел до ее школы в тот же день, и одноклассники решили немедленно навестить ее в больнице; они позвонили на станцию «Скорой помощи», узнали, в какую больницу отвезена Сомова, и всей гурьбой пошли по указанному адресу.

В больнице Наташи не оказалось.

После того как ей обработали рану и наложили швы, Наташа решительно заявила, что оставаться в больнице не хочет. Ей советовали остаться на два–три дня, но она взмолилась и настаивала, что дома ей будет лучше, что рана легкая, что она будет осторожна. И ее в конце концов отпустили.

Наташа вышла из больницы, тихонечко, как и обещала врачу, дошла до угла и, хотя у нее с собой не было денег, села в такси и поехала домой.

Приехав, она позвонила левой рукой и сделала вид, что не замечает удивления матери, открывшей ей дверь.

– Тебя отпустили? – удивилась Нина Ивановна.

– Ничего серьезного, – залпом выпалила Наташа. – Ты меня извини, мама, но я приехала на такси, пешком не решилась идти, а денег у меня не было, заплати, пожалуйста.

– Ох боже мой, какая ты у меня еще глупенькая! – нежно сказала Нина Ивановна и пошла расплачиваться с шофером.

Она уложила Наташу в постель и не успела толком расспросить, что делали с ней в больнице, как пришли Наташины товарищи.

Они засыпали ее вопросами и восклицаниями.

– Но что же в самом деле произошло?

– Неужели этот тип в самом деле пытался убить девочку?

– А он был не сумасшедший?

– А ты увидела и бросилась?

– Но ведь он мог тебя убить!

Товарищи восхищались ею и охали, расспрашивали и не могли успокоиться.

– Конечно, я не думаю, чтобы это был вполне нормальный человек, – вмешалась в разговор Нина Ивановна. – Но говорят, что у него с Павлом Тихоновичем, с нашим соседом, дочку которого он хотел убить, какие-то старые счеты и он из мести хотел убить девочку.

Наташины товарищи заволновались снова.

– Но как же это можно?

– Убить ребенка!

– Ты герой, Наташка!

– Не ожидали, что ты такая смелая!

Но сама Наташа хладнокровно остудила их пыл.

– Я не понимаю, чему вы удивляетесь? – рассудительно сказала она. – А как бы вы поступили на моем месте? Представьте себе, что на ваших глазах кто-то хочет убить ребенка. Стояли бы в стороне и смотрели? Никогда не поверю!

Гости смутились.

– Но все-таки ты бросилась под нож, – несмело заметил кто-то. – Не всякий решится…

– Хорошо! – запальчиво сказала Наташа. – А кто из вас не решился бы заслонить ребенка? Скажите!

Вес застенчиво молчали.

– Вот видите! – торжественно заявила Наташа. – Среди нас нет ни одного труса!

– Ну, это теоретически, – заключил спор Петя Кудеяров, самый маленький и самый горластый мальчик из всего класса. – Но практически ты показала нам всем пример, и за это мы уважаем теперь тебя еще больше!

Наутро, перед тем как разойтись из дому, в передней собрались все жильцы квартиры, чтобы договориться о необходимых мерах предосторожности.

Было решено, что днем на все звонки будет подходить к двери Анна Яковлевна Деркач и, прежде чем открыть, тщательно выяснять, кто пришел и зачем, а незнакомых решили вообще не впускать в квартиру.

Поэтому, когда в обед раздались три звонка и незнакомый голос из-за двери попросил впустить его к Наташе Сомовой, Анна Яковлевна не хотела открыть дверь.

Евдокимов просил, настаивал, требовал.

Анна Яковлевна была неумолима.

Тогда Евдокимов вынужден был сказать, где он работает.

Но осторожная Анна Яковлевна только приоткрыла дверь, не снимая дверной цепочки, и попросила Евдокимова подтвердить свои слова документами.

Лишь после тщательного изучения удостоверения она впустила его в квартиру.

Наташа Сомова с рукой на перевязи сидела на диване в своей комнате. Евдокимов постучал.

– Вы ко мне? – не слишком приветливо спросила она.

– Если вы Наташа, то к вам, – сказал Евдокимов, улыбаясь.

– Я Наташа, – подтвердила она. – Но я не сделала ничего особенного и не хочу об этом разговаривать.

– А вы не знаете, зачем я пришел, – улыбнулся Евдокимов. – Поэтому можно быть и поприветливее.

Наташа испытующе поглядела на Евдокимова.

– Вы не из «Пионерской правды»? – недоверчиво спросила она.

– Нет, – заверил ее Евдокимов.

– И не из «Комсомольской»? – спросила она.

– Нет, – сказал Евдокимов.

– А то я терпеть не могу заметок о старушках и утопающих детях! – резко сказала Наташа.

– О каких старушках? – не понял Евдокимов.

– Которых пионеры переводят через дорогу, – сказала Наташа не без юмора, явно кого-то копируя. – Пионер Костя Иванов отличается высоким пониманием пионерского долга и четвертого апреля, в пятнадцать часов ноль–ноль минут, на углу Садовой и Самотечной перевел престарелую пенсионерку З.В.Хлестову через улицу!

– А что тут плохого? – спросил ее Евдокимов.

– Ничего плохого, но и ничего особенного, – насмешливо ответила Наташа. – По-моему, это просто неестественно – удивляться тому, что в советском обществе хороших людей больше, чем плохих!

– Так не волнуйтесь, я не пришел восхищаться вами, – серьезно сказал Евдокимов. – Я к вам по делу.

Наташа вдруг засмеялась.

– Да вы садитесь, я не кусаюсь!

Евдокимов сел.

– Я серьезно по делу, – сказал он. – Я именно потому и пришел, что вы так мужественно вели себя с этим негодяем.

– Ну во-от, так и знала, – разочарованно протянула Наташа. – А теперь начнете расспрашивать, как, да почему, да отчего.

– Нет, – сказал Евдокимов. – Я работник специальных органов, и меня интересуете не вы, а тот, кто вас ранил. Понятно?

– Ну это – другое дело, – сказала Наташа. – Но только что я могу о нем сообщить? Я видела его всего несколько минут, а когда он меня ранил, даже не видела, я, должно быть, зажмурилась и только орала от страха.

– А какой он из себя? – спросил Евдокимов. – Попытайтесь, расскажите.

– Неприятный, – ответила Наташа. – Мне он сразу не понравился.

– Маловато! – усмехнулся Евдокимов. – Высокий, низкий, толстый, худой, безусый, усатый? Все это очень важно.

– Высокий, немолодой, худой, – сказала Наташа.

– А подробнее? – попросил Евдокимов.

– А больше я не запомнила. Вот если бы мне его показали, я бы узнала.

– Так всегда! – с досадой сказал Евдокимов. – Чтобы показать, надо найти, а чтобы найти, надо знать, кого искать. Высоких и худых по Москве миллион ходит!

Наташа вздохнула.

– Жаль, что я не могу быть вам полезна, но ничего не поделаешь…

– О нет! – сказал Евдокимов. – Вы можете быть полезны, и потому-то я и пришел.

– Я? – удивилась Наташа и серьезно добавила: – Говорите.

– Видите ли, Наташа, – сказал Евдокимов, – не прояви вы… – он поискал подходящее слово, – тревоги, что ли… девочки не было бы в живых…

– Ах! Вы опять! – прервала его Наташа. – Не надо!

– Нет, вы помолчите, послушайте меня, – остановил ее Евдокимов. – Девочки не было бы в живых. И я хочу вас попросить помочь мне в том, чтобы не было других жертв.

Он внимательно посмотрел на Наташу.

– Вы комсомолка, – сказал он. – То, что я вам скажу, я прошу сохранить в секрете…

И Евдокимов откровенно рассказал Наташе то, о чем не считал нужным говорить Анохину.

– Мы интересуемся жизнью Анохина гораздо больше, чем он думает, – закончил Евдокимов. – Именно потому, что он решил вновь стать человеком, за ним идет охота. Они его хотят убить за то, что он вырвался из их рук и чтобы припугнуть других, чтобы другим неповадно было…

– Но чем же я могу быть полезна? – спросила Наташа, недоумевая.

– Многим, – ответил Евдокимов. – Вы осторожны и внимательны, это показало вчерашнее происшествие. Вот я и хочу просить вас взять Анохиных под свое наблюдение, взять их, так сказать, под негласную опеку. Ваше дело – только присматриваться. Со стороны заметнее то, чего сами они могут не увидеть…

Наташа задумалась.

– Трудная задача, – нерешительно произнесла она. – А если я не услежу?

– Да вы не подумайте, что я вверяю вам охрану жизни Анохина, – сказал Евдокимов. – Мы сами будем его оберегать, но вы можете нам помочь. Смотрите во все глаза. Это единственное, что от вас требуется, и в случае чего звоните мне, а если не будет уже времени, кричите изо всех сил!

Наташа улыбнулась.

– Как вчера?

– Да, как вчера, – серьезно сказал Евдокимов. – Вчера вы сделали большое дело.

– Но я ведь скоро пойду в школу… – предупредила его Наташа.

– Ну и что из того? – сказал Евдокимов. – Ходите себе на здоровье, но только не забывайте о тех, кто находится с вами рядом.

Не успел Евдокимов прийти на работу, как его вызвали к генералу.

– Уже два раза спрашивал, – сказал секретарь отдела лейтенант Мусатов. – Приехал ни свет ни заря, меня еще не было, и сразу: «Где Евдокимов?»

– А в чем дело? – заволновался Евдокимов. – Не знаешь?

– Не говорил, – сказал Мусатов. – Но, я вижу, нервничает.

Евдокимов вздохнул.

– Докладывай.

Мусатов вошел в кабинет и тотчас вернулся.

– Заходи. Говорит, поздно приходишь.

Евдокимов вошел в кабинет.

Генерал сидел за столом и писал. Он не поднял головы при появлении Евдокимова, хотя не мог не слышать, что тот вошел.

Евдокимов ждал, когда генерал к нему обратится. В течение нескольких минут царило молчание.

Наконец генерал поднял голову.

– Ах, это вы, Дмитрий Степанович? – сказал он язвительно-любезным тоном. – Рад вас видеть!

Его тон не предвещал ничего хорошего: подчеркнутая любезность означала, что генерал не в духе. Он испытующе посмотрел на Евдокимова.

– Как там у вас? – спросил генерал.

– Насчет Анохина?

– Вы догадливы, – ответил генерал. – Совершенно верно, меня интересует ваш подопечный.

– О покушении на ребенка я вам докладывал, – сказал Евдокимов. – После этого не произошло ничего существенного.

– Наступило, так сказать, затишье? – спросил генерал. – Жадов на некоторое время притих и не подает признаков жизни?

– Так точно! Наступило некоторое затишье.

– Вы так полагаете? – спросил генерал с нескрываемой язвительностью.

– Так точно! – подтвердил Евдокимов, не понимая, почему генерал сердится.

– Ну-с, докладывайте, – сказал генерал. – Что же вы делаете?

– За Анохиным неотступно наблюдают два наших работника, – доложил Евдокимов. – Я тоже не выпускаю его из своего поля зрения.

– А Жадов? – нетерпеливо перебил генерал. – Я уверен, Жадов тоже неотступно кружит возле Анохина…

Он взмахнул перед лицом Евдокимова какой-то газетой.

– Вы эту газетку знаете?

Он протянул газету Евдокимову. Это был номер «Посева», эмигрантской русской газетки, издаваемой в Западной Германии.

– Видеть ее видел, – сказал Евдокимов, – но вообще не читаю.

– И напрасно! – Генерал помахал перед собой пальцем. – Из этого поганенького листка можно извлечь кое-что полезное…

Евдокимов ждал, что скажет генерал.

– Садитесь, садитесь, Дмитрий Степанович, – предложил ему генерал. – «Сейте разумное, доброе, вечное!» Вот «Посев» и сеет. Посмотрите на последнюю страницу, найдите там некролог…

Евдокимов пробежал глазами по странице.

– «Смерть предателя»? – спросил он, прочитав один из заголовков.

– Да-да, – оказал генерал. – Прочтите и скажите мне, что вы думаете по этому поводу.

Евдокимов прочел статейку. Оказывается, она была посвящена Анохину. В статейке говорилось о том, что Павел Анохин, выдававший себя за деятеля русского национально-освободительного движения, оказался чекистским провокатором и по решению штаба повстанцев, активно действующих под Москвой, приговорен к смерти и казнен…

«Так будет поступлено со всеми, – заканчивалась статейка, – кто вздумает изменить благородному делу освобождения России от ненавистного коммунистического ига».

– Ну-с, что вы по этому поводу скажете? – спросил генерал.

– Ерунда какая-то, – ответил Евдокимов. – Анохин жив и здравствует. Обычная брехня!

– Нет, не брехня, – возразил генерал. – Они знают, что пишут. Если они пишут, что он убит, значит, они уверены в том, что он убит или будет со дня на день убит. Понятно? И если он в данную минуту еще не убит, его смерть ходит за ним по пятам. Это дело их престижа!

– В таком случае дело нашего престижа не допустить этого убийства, – сказал Евдокимов.

– Ага, это вы понимаете? – насмешливо произнес генерал. – Зачем же вы уверяете меня, что Жадова можно некоторое время не опасаться?

– Я сказал, что Жадов на некоторое время притаился, – поправился Евдокимов.

– Притаился, но не успокоился, – подчеркнул генерал. – Он готовится к прыжку, и смотрите, если вы не уследите…

Генерал не договорил.

– Попробуйте еще раз прощупать явки, которые были даны Анохину, – посоветовал генерал. – Сейчас, в связи с появлением Жадова, возможна активизация… – Он помолчал и вопросительно посмотрел на Евдокимова. – А что поделывает господин Эджвуд? По-прежнему увлекается фотографией?

– Что-то не слышно, – сказал Евдокимов. – В последнее время его вообще мало видно и слышно.

– Ну вот! – упрекнул его генерал. – Жадова не слышно, Эджвуда не видно, а Анохина со дня на день должны убить…

Генерал порывисто повернулся к Евдокимову и бросил на него хитрый вопросительный взгляд.

– Вы, кажется, хотите что-то сказать?

– Так точно! – Евдокимов вытянулся в своем кресле. – У меня появилась одна мысль, товарищ генерал, и я думаю…

– Вот и отлично! – быстро перебил его генерал, продолжая хитро улыбаться. – Как говорится, мысли великих людей сходятся. Насколько я понимаю, господин Эджвуд будет торопить своего подручного. Им нужна смерть Анохина. Вы понимаете, она им очень нужна! Поэтому ваше положение особенно сложно, вы должны смотреть в обе стороны. Но если мы сумеем схватить этого господина за руку, мы попросим его убраться от нас восвояси…

Генерал встал, вышел из-за стола и прошелся по кабинету.

Тотчас поднялся и Евдокимов.

– Вот об этом я и хотел вас предупредить, – сказал генерал. – Все это вы знаете, но они будут наращивать темпы, и я прошу вас быть начеку. – Он помедлил и добавил: – И еще есть одна загадка, которую нам никак не удается решить… – Он вопросительно взглянул на Евдокимова. – Догадываетесь?

– Штаб? – спросил Евдокимов.

– Да, штаб, – подтвердил генерал. – Штаб, штаб… Что это за штаб? С одной стороны, явная нелепость, а с другой… Должно же что-то под этим скрываться? Дыма без огня не бывает.

Генерал прошелся по кабинету, остановился у окна, посмотрел на улицу.

– Так вот, Дмитрий Степанович, придется вам еще раз поискать штаб этих повстанцев. Быть может, они перешли на другую волну, на другие часы. Ищите!.. – сказал генерал, заключая разговор. – А что касается Анохина, вы обязаны сохранить его жизнь. Вы должны сделать все, чтобы этот некролог так и остался некрологом без пяти минут.

Наташа отнеслась к поручению Евдокимова очень серьезно, и все же для нее в нем заключался какой-то элемент игры.

До сих пор она жила только своей жизнью: она встречалась, знакомилась, общалась и интересовалась другими людьми лишь постольку, поскольку они имели какое-то отношение к ее собственной жизни, – а теперь ей приходилось интересоваться чужой жизнью, не имеющей никакого отношения к ее собственной, и ей это даже начинало нравиться.

Она прислушивалась к чужим разговорам, присматривалась к чужим делам; ее интересовало все, что окружало Анохиных; она была готова преградить дорогу каждому неожиданному посетителю и подозревать каждого прохожего, случайно замедлившего шаги около их квартиры.

Но незваные посетители не приходили и никто не задерживался возле окон!

Каждое утро она выходила погулять, очень рано, перед завтраком. Она называла это физкультзарядкой. Она выходила вместе с Павлом Тихоновичем и шла с ним до завода. В переулке по утрам было пустынно и свежо. Наташа и Анохин шли рядом и болтали. Анохин охотно выходил вместе с Наташей: идти вдвоем было как-то спокойнее; он думал, что когда он с кем-то вдвоем, на него не решатся напасть. Сначала Наташа тоже воображала, что они идут вдвоем. Но потом начала примечать, что стоит Анохину появиться в переулке, как с обоих его концов появляются две фигуры и следуют вместе с ними на протяжении всего пути. Они просматривали весь переулок. Тот, кто шел впереди, так соразмерял свои шаги, что всегда находился от них на одинаковом расстоянии. Может быть, потому, что их всегда сопровождали эти два человека, никто на Анохина и не нападал? Ведь если Наташа сумела их увидеть, значит, мог увидеть и тот, другой, которому поручено убить…

С каждым днем чувство ответственности у Наташи как-то стиралось, спокойно текла жизнь, но зато появилась привычка выйти утром, не спеша дойти с Анохиным до завода и быстро вернуться домой. Даже Нина Ивановна, которая любила критиковать дочь, одобряла такой образ жизни.

В то утро, когда опять произошло чрезвычайное происшествие, нарушившее размеренный образ жизни Анохина, сначала все шло как обычно.

Павел Тихонович стукнул в дверь к Сомовым.

– Ты готова, Наташа?

Она тут же выскочила в переднюю.

– Угу!

Он помог ей надеть пальто: рука еще болела; швы сняли, но руку она носила на перевязи.

– Вы теперь мой постоянный кавалер! – засмеялась Наташа.

Они вышли на улицу.

Начинался сырой, промозглый день. Температура держалась где-то около нуля. В отдалении рассеивался белесоватый туман.

Наташа привычно оглянулась.

В конце переулка появился какой-то прохожий. Наташа подумала, что это один из тех, кто сопровождает их каждое утро.

Все шло как обычно.

Наташа заговорила о каких-то пустяках…

Они миновали переулок и вышли на широкую новую улицу.

Собственно говоря, улица только возникала. По одной ее стороне уже высились многоэтажные новые дома, по другой – только строились.

На этой большой улице не было уже никакого тумана.

Было очень рано, рабочий день еще не начался, люди только выходили из домов на работу.

Анохин и Наташа шли как раз вдоль строящихся зданий.

Впереди кто-то шел, позади кто-то шел.

Нет, не так просто напасть здесь на кого бы то ни было! Наташа всматривалась во все, как вахтенный на военном корабле.

Впереди, очень высоко, на уровне седьмого или шестого этажа, висела деревянная люлька – пустая люлька, в ней никого не было: рабочий день на стройке еще не начался.

В висячей люльке не было ничего необычного, таких люлек много висело над тротуаром.

Анохин и Наташа неторопливо шли под ними.

И вдруг Наташа заметила, что люлька – именно та люлька, которая висела за несколько шагов от них и к которой они приближались, как-то странно колеблется…

Наташа невольно отстала от Анохина.

Она задрала кверху голову.

Что там происходит?

Внезапно ей показалось… Нет, ничего не показалось! Это была молниеносная реакция на молниеносное движение. Недаром Евдокимов выбрал ее себе в помощники…

У нее была природная предрасположенность к этой опасной и нервной работе.

Наташа стремительно оттолкнулась от земли, как это делают спортсмены при прыжках в длину, подпрыгнула и здоровой рукой изо всех сил толкнула Анохина в спину и тут же с размаху уткнулась в него лицом.

И почти в то же мгновение за их спинами обрушилась люлька, под которой они только что проскочили, и целая груда кирпичей упала на тротуар.

– Что это?

Анохин обернулся. Он был бледен как мел.

– Ничего, – сказала Наташа, поднимая голову и смотря на груду только что обрушившегося кирпича. – Проскочили!

Двое прохожих, шедшие впереди и позади Наташи и Анохина, почти мгновенно очутились возле них.

– Идемте, идемте! – воскликнул тот, что шел впереди, схватывая Анохина за руку и увлекая его вперед. – Нечего тут рассматривать.

Он быстро увлек Анохина за собой, а тот, что шел позади, не обменявшись с передним ни одним словом, сразу нырнул в калитку забора, опоясывавшего строящийся дом, и исчез на стройке.

Должно быть, обязанности между ними были заранее и очень точно распределены.

Только Наташей никто не интересовался.

Она стояла у груды разбитого кирпича, стояла, смотрела на кирпич и не понимала, каким это чудом не были разбиты головы ее и Анохина.

Везет иногда в жизни!

Тут же она сообразила, что люлька упала неспроста.

Вот как они охотятся за Анохиным!

Один из незнакомцев, сопровождавших Анохина, побежал искать того, кто это сделал…

Наташа подумала, что она может ему понадобиться.

Ей было нехорошо, ее почему-то мутило. Она почувствовала тошноту, и ей стало страшно.

Она отошла за выступ забора и присела на глину, наваленную за выступом. Уходить было нельзя: она могла понадобиться. Она села и почувствовала, что у нее болит раненая рука.

Она не знала, сколько времени так сидела: секунду или пять секунд, минуту или пять минут… Она услышала, как кто-то по доскам пробежал за забором и через калитку выбежал на улицу. Наташа подумала, что это тот, что шел позади нее и Анохина.

Она выглянула из-за своего выступа…

Нет, этот был повыше… Она сразу его узнала. Это был тот самый человек, который хотел убить Машеньку. Вот теперь она могла бы его описать…

И вдруг чувство бесконечного ужаса наполнило ее сердце. Стоит ей крикнуть, стоит показаться, и он убьет ее так же безжалостно, как намеревался убить Машеньку.

Наташа невольно отклонилась назад.

Где же тот, который побежал искать этого человека?

Пока тот занят поисками в громадном недостроенном доме, этот человек уйдет, и Наташа бессильна его задержать…

Так и есть! Вот он подходит… Нет, бежит!

Сейчас он ее увидит…

Он пробежал, даже не посмотрев в ее сторону.

Бежит… И никого, кто бы… Он убежит! Вот он поворачивает… Скроется сейчас в переулке… Скрылся.

И никого нет.

Каждое утро, отправляясь на работу, Евдокимов проезжал через переулок, где жил Роберт Д.Эджвуд. Евдокимова интересовало, не появился ли в одном из окон квартиры Эджвуда букет алых роз.

Появление букета означало, что вечером мистер Эджвуд будет в кафе на улице Горького, и Евдокимов полагал, что если мистер Эджвуд посетит кафе, он посетит его для того, чтобы встретиться там с мистером Жадовым.

Жадова, конечно, следовало арестовать, и если бы его удалось арестовать в обществе Эджвуда, помимо поимки Жадова, это означало бы и окончание деятельности самого капитана Эджвуда в Советском Союзе.

В тот день, когда букет снова появился в окне, Евдокимов доложил генералу свои соображения.

Однако генерал отнесся к предполагаемому аресту Жадова не слишком одобрительно.

– Если обстоятельства вынудят, берите, – согласился он. – Но это половина дела. Следовало бы все-таки выяснить, что представляет собою этот пресловутый штаб повстанцев, на который так часто ссылаются эмигрантские газетки и радиостанции.

Это было, так сказать, вынужденное согласие – генерал хотел от Евдокимова большего.

Евдокимов, по обыкновению, позвонил Галине: при ее посредстве встречаться с Эджвудом было проще всего.

– Что вы сегодня делаете? – небрежно поинтересовался Евдокимов.

– Скучаю, – томно отозвалась она. – Роберт не показывается, вы меня забыли…

– Галочка, не клевещите, – любезно возразил Евдокимов. – Вероятно, у мистера Эджвуда, как и у меня, много работы.

– Вечная отговорка мужчин! – недовольно сказала Галина. – Я это слышала уже много раз!

– Не сердитесь, Галочка, – нежно произнес Евдокимов. – Мы не принадлежим себе.

– Приходите к нам сегодня вечером смотреть телевизор, – пригласила Галина. – Потом что-нибудь сообразим…

Она не собиралась быть вечером в кафе, во всяком случае, Эджвуд ее туда не приглашал, иначе она сказала бы об этом Евдокимову. Это все, что ему было нужно выяснить. Эджвуд должен быть в кафе, в этом не могло быть сомнений, но если он не приглашал Галину, – значит, не хотел быть связанным; в иных случаях Галина служила Эджвуду отличной ширмой, но иногда могла и мешать. Если на этот раз Эджвуд хотел остаться свободным, не следовало связывать себя и Евдокимову.

– Увы! – сказал он, отклоняя ее приглашение «смотреть телевизор»; в Москве многие приглашали друг друга «на телевизор». – Рад бы в рай, но у нас сегодня в институте собрание…

В крайнем случае, если он столкнется с нею в кафе, можно будет сказать, что он удрал.

Евдокимов решил идти один. Лучше всего было бы вообще не попадаться на глаза Эджвуду, а если тот все же его увидит, Евдокимов притворится смертельно пьяным. Эджвуду нравилось видеть Евдокимова пьяным, и он всегда подзадоривал «своего русского друга» пить побольше.

Евдокимов так и не принял никакого решения относительно Жадова, брать его или не брать, он предполагал решить это на месте, в зависимости от обстоятельств…

Но, не зная еще, что он предпримет, Евдокимов подготовился к операции.

Машина с тремя оперативными работниками должна была наготове стоять возле кафе, с тем чтобы в случае надобности Евдокимов мог немедленно воспользоваться необходимой помощью.

В своей попугаичьей одежде Евдокимов мало чем отличался от стиляг, сидевших за соседними столиками.

Играть свою роль следовало с самого начала. У Эджвуда здесь могли быть свои соглядатаи, и какая-нибудь мелочь могла провалить все дело.

Евдокимов сел за столик и заказал кофе и коньяк; коньяк, рюмку за рюмкой, он слил в кофейную гущу; ему всегда удавалась роль сосредоточенного пьяницы.

Он исподволь рассматривал посетителей. К его неудовольствию, на этот раз их было не так уж много. Развязные мужеподобные барышни с растрепанными волосами и претенциозные женственные юноши вели шикарную жизнь. Несколько мрачных иностранцев были явно удручены высокими ценами на вина. Несколько забулдыг, любящих выпить именно там, где берут подороже, пили разноцветные напитки. Сидели еще два или три случайно забредших человека…

Музыканты играли западные танцы с таким видом, точно играли ни для кого, они также прилежно и равнодушно играли бы и в совершенно пустом помещении.

Евдокимов держал перед собой рюмку с коньяком и сосредоточенно ее рассматривал. На самом деле его взгляд незаметно скользил от посетителя к посетителю.

«Вдруг», «внезапно», «неожиданно» не были теми словами, какие могли бы характеризовать действия и реакции Евдокимова, но его наметанный глаз сразу остановился и выхватил из всех посетителей кафе высокого смуглого человека, сидевшего за столиком у окна, неподалеку от выхода.

Он ел какое-то мясо, пил водку, был хмур, спокоен, ни на что не обращал внимания.

«Жадов», – решил Евдокимов. Он был именно таким, каким его описывал Анохин, только, пожалуй, в жизни он был посильнее и пострашнее того Жадова, каким он представлялся Евдокимову.

«Да, этого взять непросто, – подумал Евдокимов, – к такому с голыми руками не подойдешь, этот дешево себя не отдаст».

Евдокимов вертел в руках рюмку, а сам рассматривал Жадова. В нем было что-то звериное, волчье: он ни на кого не смотрел, но у него все время слегка шевелились уши. И Евдокимов понимал, что эти чуткие звериные уши ни на мгновение не перестают наблюдать за окружающим его миром, слышать все, что происходит вокруг, и не пропустят мимо себя ни малейшего дуновения опасности.

Евдокимов склонил голову к столу, казалось, он вот-вот положит голову на руки и заснет. В двери кафе вошел Эджвуд. Но скрыться от него было нелегко. Неторопливо, точно фланируя в погожий день по бульвару, он пошел мимо столиков, окидывая каждого посетителя небрежно-внимательным взглядом.

Куда же тут было от него деться?

– Вы тут, Деметрей? – услышал Евдокимов над собой.

Он поднял голову.

Эджвуд стоял возле столика. На его лице сияла приветливая улыбка, но где-то в глубине серовато-голубоватых глаз таилось холодное недоверие. В этом Евдокимов обмануться не мог, ему приходилось общаться с самыми разнообразными людьми, и он научился определять их отношение к себе. Чем-то он возбудил в Эджвуде недоверие.

Эджвуд был холоден, вежлив, насторожен. С таким Эджвудом нельзя было переигрывать; одно неверное движение или слово – и он очутится у этого Эджвуда как бы на ладошке.

Евдокимов не стал делать вид, что очень пьян.

– Сижу и жду вас, Роберт, – сказал он почти грубо.

– Меня? – удивился Эджвуд.

Такого ответа он не ожидал.

– Вас, Роберт, – повторил Евдокимов. – Я давно уже сижу здесь и жду.

– А откуда вы знали, что я буду? – подозрительно спросил Эджвуд.

Евдокимов посмотрел Эджвуду в глаза.

– Мне сказала Галина, – заявил он. Ссылка на Галину была совершенно безответственна: Галина могла сказать что угодно.

Не ожидая приглашения, Эджвуд сел возле Евдокимова.

– Что вам от меня надо? – спросил он.

Эджвуд был в очень деловом настроении.

– Я хочу говорить с вами по поводу Галины, – сказал Евдокимов.

Эджвуд даже слегка удивился:

– По поводу Галины?

Говорить о том, что он влюблен в Галину, Евдокимов считал нелепым: Эджвуд не такой человек, чтобы верить в какую-то там любовь, да и сам Евдокимов не мог пойти на такую очевидную ложь – она была бы заметна. Евдокимов был убежден, что любить такую пустую дуру невозможно.

Но у него был ход похитрее.

– Вы знаете, что отец Галины – крупный правительственный чиновник? – спросил он Эджвуда.

– Но какое отношение я имею к ее отцу? – спросил Эджвуд.

– Самое непосредственное, – сказал Евдокимов. – Вы мешаете мне жениться на Галине. Женитьба на Галине обеспечит мою дальнейшую карьеру, а вам она в общем не нужна…

Евдокимов увидел, что он купил, купил мистера Эджвуда!

Глаза Эджвуда загорелись металлическим блеском.

– Мне нравится такой откровенный мужской разговор! – воскликнул он. – И я вам сочувствую, Деметрей. Но, как вы понимаете, ничто не продается даром, особенно женщина. Вы хотите Галину? Я вам ее даю. Но взамен вы даете мне… – На мгновение он остановился и все-таки решился, сказал то, что ему давным-давно хотелось сказать «своему русскому другу», о котором он имел совершенно превратное представление. – А взамен вы будете давать мне копию плана научных исследований вашего института.

Он захохотал и дружески похлопал Евдокимова по плечу.

– Так идет?

– Ну, знаете ли… – сказал Евдокимов. – Это я еще должен…

Эджвуд быстро взглянул на часы.

– Ничего, – сказал он. – Сейчас я очень тороплюсь, но мы будем продолжать наш разговор. Я уверен, что мы… как это по-русски?.. Да – сторгуемся!

Он поднялся и опять неторопливо пошел вдоль столиков.

Теперь Евдокимов мог открыто следить за своим счастливым соперником.

Вот Эджвуд задержался около Жадова…

Однако он нахален, этот Эджвуд!

Жадов что-то сказал, и Эджвуд что-то сказал…

Вот Эджвуд пошел уже дальше, завершил свой круг по залу и вышел в гардероб.

Следовало ждать, что теперь поднимется Жадов и выйдет вслед за Эджвудом.

Он так и поступил. Поднялся и пошел к выходу.

Евдокимов считал себя вправе побежать и настигнуть Эджвуда, тем более что разговор о Галине у них не был закончен… Нельзя было упускать эту пару.

Евдокимов торопливо прошел через зал. Эджвуда не было. Жадов, одетый, в пальто, выходил в наружную дверь…

Нельзя было их упускать!

Евдокимов помедлил несколько секунд, чтобы не налететь на Жадова, и, не одеваясь, выскочил на тротуар и отбежал в сторону, в тень, делая вид, точно кого-то ищет…

Эджвуда не было. Жадов стоял против кафе, посреди тротуара, и чего-то ждал. У самого тротуара стояла машина Эджвуда…

Эджвуд обыкновенно сам водил свою машину.

Дверца ее открылась, из машины выглянул Эджвуд.

– Виктор! – позвал он.

Жадов двумя шагами пересек тротуар и быстро влез в машину. Дверца захлопнулась.

Евдокимов подскочил к своей машине.

– Быстро! – сказал он Андрееву, шоферу, с которым вместе выследил не одного преступника. – Видишь – впереди?

Они поняли друг друга с полуслова.

– Не отставай! – сказал Евдокимов. – Может быть, одного сегодня возьмем.

Андреев включил мотор.

Но Эджвуд вовсе не торопился, он не спеша тронулся с места и аккуратно завернул на Моховую.

Евдокимов раздумывал: брать Жадова или не брать? Где-нибудь да должен будет Эджвуд его высадить…

Эджвуд ехал домой. Въехал в переулок, где находилась его квартира…

Андреев следовал за Эджвудом.

Эджвуд остановился у своего дома. Вылез из машины, вошел в парадное.

Он всегда делал так, когда сам вел машину.

Из дома должен был выйти один из его лакеев и загнать машину в гараж, находившийся во дворе дома.

Андреев подъехал почти впритык к машине Эджвуда и слегка затормозил. Евдокимов распахнул дверцу и заглянул в машину Эджвуда, – в ней не было никого.

Евдокимов догадался об этом до того, как заглянул в машину, и мог бы догадаться об этом еще раньше: слишком уж спокойно вел себя Эджвуд.

– Ну что? – спросил Евдокимова один из его спутников.

– Ничего! – сердито сказал Евдокимов.

– Где же он успел выскочить? – удивился Андреев.

Евдокимову все стало понятно.

– А он нигде не выскакивал. Этот тип влез в машину, они на ходу о чем-то условились, и через другую дверь тут же на глазах у нас, ротозеев, скрылся в толпе.

Больше розы в окне квартиры Эджвуда не появлялись, а сам Эджвуд не появлялся ни в каких кафе.

Сделал ли он какие-то сопоставления, казалось бы, случайных встреч или что-либо еще показалось ему подозрительным, но с горизонта Евдокимова он исчез.

Лишь из телефонных разговоров с Галиной Евдокимов знал, что Эджвуд проводит с ней еще больше времени, чем раньше. Чем-то Галина устраивала Эджвуда!

По-видимому, своей девственной глупостью. Галина была так увлечена собственной особой, что ничего не замечала вокруг; люди, которые видят только самих себя, иногда служат отличной ширмой для тех, кто делает за их спиной всякие темные делишки.

Но в Галине нуждался и Евдокимов: у него не было иной возможности подобраться к Эджвуду – этому ловкому и скользкому авантюристу с улыбающейся и самодовольной сомовьей мордой. А от него тянулась ниточка к Жадову, а может быть, и к кому-нибудь еще.

Иным путем Жадова, пожалуй, и невозможно было найти. Он юлил, петлял, скрывался среди огромного множества людей, хитрый, опытный, дерзкий. В толпе он был недосягаем для поисков, как песчинка на дне океана.

Галина была для Евдокимова мостиком к Эджвуду, Эджвуд мог привести к Жадову…

Вот почему о Галине Евдокимов думал сейчас больше, чем думают о любимой девушке.

Ведь скроена она не на какой-то особый манер; родители у нее хорошие, училась в советской школе, голова на плечах самая обыкновенная, человеческая…

То, что превратило ее в смешную пустышку, заключалось не в ней самой, а пришло откуда-то извне; виноваты, конечно, в этом были все – и сама Галина, и родители, и школа…

Ее родители были слишком обременены служебными делами. Евдокимову уже приходилось сталкиваться с такими очень занятыми родителями, когда их детей уличали в неблаговидных проступках; слишком много рассуждали они о воспитании всего поколения, и поэтому у них не оставалось времени подумать о воспитании собственных детей!

«Эх, будь я ее отцом, – думал Евдокимов, – выдрал бы я ее раз-другой, узнала бы она у меня, где раки зимуют, и сразу взялась бы за ум. А то что это такое: «Галочка, не утомляйся!», «Галочка, не изводи себя!», «Галочка, ешь побольше фруктов!», «Галочка, не промочи ножки!». Противно слушать! По мнению Евдокимова, в воспитании Галочки недоставало палки.

Но Галина была ему необходима, он нуждался в ее помощи, и он решил самолично возместить пробел в ее воспитании.

Наживку он придумал самую подходящую для нее.

Он, как обычно, вызвал ее по телефону:

– Галочка?

– Дмитрий Степанович, мне скучно!

– Пойдите и погуляйте.

– Я еще не одета.

– Да ведь двенадцать часов!

– Я легла в пять…

Такой разговор мог продолжаться бесконечно; Евдокимов сразу взял быка за рога.

– Галочка, у вас есть неоновая блузка? – спросил он.

– Вы хотите сказать «нейлоновая»? – поправила она Евдокимова.

– Я хочу сказать то, что говорю. Именно неоновая.

– Я не понимаю, – сказала Галина. – Есть перлон, нейлон…

– Вчерашний день, – пренебрежительно сказал Евдокимов. – Перлон и нейлон уже выходят из моды, в Америке все кинозвезды носят кофточки только из неона.

– Неон… Неон… – Галина задумалась. – Это стекло или дерево?

– Это газ, – ответил Евдокимов. – Благородный газ. Им пользуются для рекламы. Видели светящиеся вывески?

– Ах, да-да! – вспомнила она. – Аргон синий, а неон красный, я не ошибаюсь? Так вы говорите, неон?

– Я говорю, из неона делают кофточки, – сказал Евдокимов.

– Красные? – замирающим голосом спросила Галина.

– Всякие, – ответил Евдокимов. – Ни одна порядочная девушка не может обойтись в наши дни без неоновой блузки.

– Но где же ее взять? – жалобно пролепетала Галина. – Я не знаю.

– А я знаю, – категорически заявил Евдокимов. – У нас в институте. Один наш сотрудник только что вернулся из Америки и привез несколько неоновых кофточек. Ему срочно нужны деньги, и я сразу вспомнил о вас.

– Ох! – у Галины даже голос перехватило от волнения. – Вот теперь я вижу, что вы мне друг. Вы скажите, чтобы он никому не отдавал. Я возьму все. Как мне с ним встретиться?

– У нас в институте, – сказал Евдокимов. – Но учтите, он очень торопится.

– Голубчик, Дмитрий Степанович, я сейчас оденусь! – взмолилась Галина. – Куда приехать?

– Никуда, – ответил Евдокимов. – Я сам за вами заеду.

– Ах, благородный газ! – заверещала Галина. – А вы сами видели? Что-нибудь особенное?

– Видел, особенное, – сказал Евдокимов. – Одевайтесь, я сейчас приеду.

Он дал ей пятнадцать минут на сборы. Галина так заинтересовалась новинкой, что не заставила себя ждать. В машине она нежно пожала Евдокимову руку.

– Ах, Дмитрий Степанович, я этого никогда не забуду…

Они подъехали к учреждению Евдокимова.

– Выходите, – сказал он ей.

Они вышли.

– Разве это институт? – спросила Галина. – Куда вы меня привезли?

– Куда надо, – ответил Евдокимов. – Входите.

– Запомните, – вызывающе сказала Галина, если кофточек не будет…

– Будут вам ваши кофточки! – сказал Евдокимов и отворил дверь. – Входите же!

Они вошли в подъезд. У входа стоял вахтер; сбоку у него на ремне висела кобура с пистолетом. Евдокимов показал свой пропуск. Вахтер козырнул.

Евдокимов небрежно кивнул в сторону Галины.

– Эта со мной…

Они поднялись в лифте. Пошли по коридору. Евдокимов открыл дверь своего кабинета.

– Заходите.

Они вошли в кабинет. Евдокимов указал Галине стул возле стола, сам сел за стол.

– Садитесь.

Галина села. Она уже сообразила, что никаких кофточек ей здесь увидеть не придется.

– Дмитрий Степанович, что это значит? – строго спросила она. – Куда это вы меня привезли?

Он сказал ей куда. Она вдруг заговорила несвойственным ей языком.

– Сейчас же меня отпустите, мне здесь делать нечего, – надменно заявила она. – Я честный советский человек…

– Молчите! – приказал ей Евдокимов.

Она заморгала, точно рассматривала Евдокимова сквозь покрывающую ее глаза пелену.

– Вы паразитка, сидящая на шее у своих родителей, вот кто вы такая, – холодно произнес Евдокимов.

– Как вы смеете! – сказала ему Галина, хотя голос ее звучал не слишком уверенно. – Сейчас же уведите меня отсюда!

– Сидите и молчите! – прикрикнул на нее Евдокимов.

Галина обиженно поджала губы.

В комнате наступило напряженное молчание. Евдокимов молчал, молчал нехорошо, мрачно, неприязненно.

Это молчание тягостно действовало на Галину. Лучше бы он о чем-нибудь ее спрашивал… Лучше бы ругался!

– Значит, вы не тот, за кого себя выдавали? – съязвила Галина, пытаясь прервать молчание. – Теперь я вижу, какой вы физик…

– Да помолчите же! – сердито произнес Евдокимов.

Оставалось только оскорбиться и молчать. Галина это и сделала. Она замолчала. Она решила не проронить больше ни слова. Не скажет ни слова, если даже Евдокимов будет ее о чем-нибудь спрашивать. Она тоже поиграет на его нервах.

Но Евдокимов ни о чем ее не спрашивал. Он сидел и молчал. Чего он от нее хочет? Это было невыносимо…

Сколько прошло времени? Как назло, Галина впопыхах забыла надеть часы. Десять минут, час, сто? Чего ему от нее надо?

– Может быть, вы даже и не Евдокимов? – нарушила она молчание.

– Молчите! – сказал он и опять замолчал.

Нигде никаких часов… Тишина.

Галине показалось, что она слышит тиканье каких-то часов.

Раз, два, три, четыре, пять…

Она принялась отсчитывать секунды. Досчитала до тридцати четырех и сбилась со счета. А может быть, никаких часов нет и это ей просто кажется?

Нет, в самом деле, чего он от нее хочет?

– Вы меня гипнотизируете? – жалобно спросила она.

– Молчите, – повторил он.

Черт проклятый! Вот вляпалась она в историю… Для чего он сюда ее привез?

Она покупала контрабандные чулки… Нужны ему эти чулки! Она дала Лизе денег, чтобы та могла их кому-то сунуть и не поехать после окончания института на периферию… Нужна ему эта периферия, да он и не может знать, что она давала Лизе деньги…

Господи, хоть бы он о чем-нибудь ее спросил!

Это все из-за Роберта. Из-за этих проклятых танцев…

Зачем она ездила в это отвратительное кафе на улице Горького и болталась там с иностранцами?.. Дура несчастная!

И в самом Эджвуде нет ничего хорошего… Зачем она только с ним таскается?

Отец звал ее с собой на охоту, так она с ним не поехала, а с этим Эджвудом таскается под Москвой на лыжах, и он же жрет ее шоколад… Он потому с ней и таскается, что она дочь ответственного работника… Куда они ни забредут, где их ни спросят, «ах, я дочка Вороненко!», все извиняются, ему это очень удобно…

Черт проклятый, да заговори же ты наконец!

И Галина не выдержала.

Она заревела…

Заревела по-настоящему, по-всамделишному., без ахов и охов, без закатывания глаз, так, как она ревела в детстве, когда ребята тузили ее за то, что она показывала им язык!

– Неоновая кофточка понадобилась? – заговорил, наконец, Евдокимов. – В обыкновенных ходить не можете? Нет, таких кофточек еще не придумали. А заработали ли вы хоть на самые простые чулки? Подавай перлон, нейлон… А известно вам, что вы всего в двух минутах от тюрьмы? Известно, чем занимается ваш Роберт? Грязный шпион, вот он кто, этот Роберт! А вы его соучастница. Молчите, молчите, не возражайте! Я вам покажу, чем вы занимаетесь.

Он полез в стол и достал оттуда завязанную папку.

– Вот, смотрите, – сказал он, развязывая шнурки и доставая из папки какие-то фотографии. – Галина Вороненко у реки. А что сзади? Железнодорожный мост. Галина Вороненко в поле. Бабочек ловит! Цветочки собирает! А сзади – вон, видите, завод. Очень важный завод. Галина Вороненко мчится с горы на лыжах. А вдалеке аэродром. Да, да, вы и не знали даже, что это аэродром, а это аэродром! И все эти снимки сделаны с помощью Галины Вороненко. Железнодорожный мост, оборонный завод, учебный аэродром. Очень ему нужна Галина Вороненко! Такими, как вы, хоть пруд пруди!

Он показал ей снимки.

– Он их отправил с кем надо и куда следует, – объяснил Евдокимов. – Это копии с них.

Евдокимов укоризненно покачал головой.

– «Я Вороненко, я Вороненко»! – передразнил он ее. – А теперь вот, смотрите, чем занимается эта Вороненко…

Галина полезла в сумочку, вытащила носовой платок, решительно обтерла лицо; ее платочек сразу стал похож на тряпку, какой художники вытирают свои кисти.

– Дмитрий Степанович, – сказала она хриплым голосом. – Не надо. Я больше не буду.

– Ну а что вы будете?

– Я пойду работать.

– Врете.

– Честное слово!

– Да вы ничего не умеете делать! Вы пуговицы себе не можете пришить.

– Увидите. Я не хочу, чтобы папа имел из-за меня неприятности.

– Вы даже стирать не умеете.

– Я буду стирать. Вот увидите.

– Вам подавай только перлоны да нейлоны.

– Да я теперь Роберта на выстрел к себе не подпущу. Честное слово, я с ним больше не встречусь!

– Э, нет, так нельзя, – возразил Евдокимов. – Наоборот, встретитесь и поможете мне, нам, своему папе.

– Да мне Эджвуд не нужен совсем! – воскликнула Галина. – Пропади он пропадом!

– И мне не нужен, – сказал Евдокимов. – Но зато очень нужно выяснить, чем он занимается.

– Во всяком случае, когда бывает со мной, занимается не шпионажем.

– Вы дура, Галочка, – мягко возразил Евдокимов.

Он вышел из-за стола и сел с ней рядом.

– Расскажите мне, как вы проводите с ним время, – попросил ее Евдокимов. – Что делаете, где бываете – всё.

– Ну, как… – смутилась Галина. – Он катает меня в машине. Ездим за Москву. Иногда берем с собой лыжи. Ходим по лесу. Потом завтракаем.

– Пьем коньяк, – добавил Евдокимов, – фотографируемся…

– Нет, после того как у него были неприятности, он теперь мало снимает, – сказала Галина. – Он теперь увлекается радио…

– То есть как это «увлекается радио»? – заинтересовался Евдокимов. – Слушаете передачи?

– Нет, он любитель-коротковолновик, – объяснила Галина. – У него в машине приемник, и он говорит, что в отдалении от Москвы помех гораздо меньше.

– А куда вы ездите? – спросил Евдокимов.

– Чаще всего вдоль Курской дороги, – сказала Галина. – Там удивительная природа.

– Станция Льговская? – быстро спросил Евдокимов. – Деревня Тучково?

– А вы откуда знаете? – удивилась Галина. – Вы что, следите за мной?

– За кем же мне еще следить? – насмешливо сказал Евдокимов. – Я же в вас влюблен!

– А может быть, вы и в самом деле меня ревнуете? – спросила Галина, впадая вдруг в прежний тон и прищуривая глаза.

– Перестаньте ломаться, я уже сказал! – одернул ее Евдокимов. – Говорите: часто вы туда ездите?

– Ну, это зависит от того, как складываются у Эджвуда дела, – объяснила Галина. – По вторникам обязательно, во вторник у него выходной.

– И в этот вторник он тоже собирался ехать с вами за город? – осведомился Евдокимов.

– Разумеется, – сказала Галина.

– И вы будете ходить на лыжах? – спросил Евдокимов.

– Если я захочу, – сказала Галина и повторила: – Если захочу.

– Так вы захотите. Понятно?

– Нет. Почему это я захочу?

– Потому что так нужно, – наставительно пояснил Евдокимов. – Вы поедете с ним за город, пойдете на лыжах, уйдете как можно дальше от машины…

Он испытующе посмотрел на Галину.

– Вам действительно отец дороже этого Эджвуда? – серьезно спросил он.

– Ну как вы можете об этом спрашивать! – воскликнула Галина. – Отец – и какой-то…

Она не нашла подходящего слова.

– Так вот, – сказал Евдокимов. – Уйдите подальше от машины и любыми средствами задержите Эджвуда около себя.

Галина с интересом посмотрела на Евдокимова.

– Это очень важно? – спросила она, обретая прежнюю самоуверенность.

– Да, – сказал он. – Очень. Захватите с собой часы. От пяти до шести вы и Эджвуд должны находиться далеко от машины. Обманите его, сделайте вид, что повредили себе ногу, но сумейте задержать. Это будет для вас проверкой, мы увидим, действительно ли вы дочь своего отца.

– Для этого мне не понадобится ломать себе ноги, – самоуверенно сказала Галина. – Увидите!

– Увидим, – сказал Евдокимов. – Помните, во вторник от пяти до шести, и смотрите, не вызовите в своем друге каких-либо подозрений, иначе нам обоим с вами несдобровать.

Эджвуд свернул на проселочную дорогу на семьдесят третьем километре.

Он выехал из Москвы вдвоем с Галиной в полдень. Эджвуд сам вел машину, Галина сидела рядом. Оба были в лыжных костюмах. Погребец с провизией лежал на заднем сиденье. Лыжи были укреплены сверху, там было устроено для этого особое приспособление.

В лесу было тихо. Зима стояла мягкая, с частыми оттепелями. Снег на ветвях таял, к вечеру начинал дуть северный ветерок, подмораживало, ветви покрывались ледяной коркой. Деревья казались хрупкими, сказочными. Ели, не часто попадавшиеся между берез, походили на каких-то мохнатых чудовищ. Воздух был свежий и резкий.

Километрах в четырех от шоссе, там, где проселок разветвлялся и один из его рукавов углублялся в самую чащу, Эджвуд остановился.

– Здесь, – сказал он. – Мне здесь нравится, а вам?

– Все равно, – сказала Галина. – В лесу везде хорошо.

– Будем немножко завтракать? – спросил Эджвуд.

– Я не проголодалась, – сказала Галина.

– Нет, будем немножко есть, – сказал Эджвуд.

Он достал из погребца несколько сандвичей, приготовленных одним из трех его лакеев, и налил коньяку в две серебряные стопки.

– Прошу! – пригласил он Галину картинным жестом. – Маленький аперитив перед прогулкой.

Он выпил, и Галина тоже выпила, хотя она не любила коньяк. Эджвуд принялся смачно жевать свои бутерброды, почти все бутерброды съел он один. Потом взял Галину за руку.

– Поцелуйте меня, – сказал он. – Это будет самый восхитительный десерт!

– Я не хочу, – сказала Галина и позволила себя поцеловать.

Роберт стал ей противен, но она не могла сорвать прогулку. Раньше она почему-то не замечала его пошлости.

– Зимний романс! «And whispering: «I will never ne’er consent», – consented», – воскликнул он на своем родном языке, удовлетворенно смеясь. – Вы поступаете совсем так, как писал Байрон!

Он швырнул в снег остатки пищи, убрал стопки и принялся отвязывать лыжи.

– Отлично, – сказал он самому себе.

– Что «отлично»? – спросила Галина.

– Все, – сказал Эджвуд и протянул Галине лыжи. – Надевайте, дорогая, будем делать небольшую тренировку.

Он встал перед Галиной на колени и подтянул ремни на ее лыжах.

– Сегодня вы меня не догоните! – воскликнула Галина. Она любила подразнить.

– Я даю вам десять минут форы! – серьезно крикнул он ей вслед и посмотрел на часы.

Он честно выждал десять минут и побежал по лыжне, проложенной Галиной.

Галина мчалась сломя голову. Вниз с холма, вверх, опять вниз… Легкий резковатый ветерок дул ей в лицо, румянил щеки, играл прядкой волос, выбившейся из-под синей вязаной шапочки. Ей хотелось, чтобы этот развязный и самодовольный тип не в силах был ее догнать… Она палками отталкивалась от наста и неслась.

Где-то позади, очень далеко, кто-то кричал… Это, конечно, кричал Эджвуд, но она не обернулась, не откликнулась, все бежала, бежала, благо полю не видно было конца. Но он все-таки нагонял ее.

– Галина! – услышала она его крик.

Он был еще далеко, но приближался.

– Остановитесь! – кричал он. – Мы не можем уходить так далеко!

Она не остановилась. Пусть догонит!

– Остановитесь!

В его голосе звучало раздражение, Эджвуд начинал злиться.

Поле шло под уклон, бежать по насту было легко, привольно. Галина подняла палки и старалась только не упасть.

Она опять ушла от Роберта… Сейчас он закатит ей скандал! Он ужасно противный, когда злится!..

Галина скатилась с пригорка и остановилась. Посмотрела на часы. Четверть пятого… При всем старании раньше чем через час обратно до машины они не доберутся. Но она постарается задержать своего спутника по крайней мере еще на час.

Она не простит ему эти снимочки! Мосты, аэродромы, заводы, а Галина – только для декорации!

Евдокимов еще благородный человек, что не показал эти фотографии отцу. Отец ее очень любит и балует, но эти снимочки он ей, пожалуй, не простил бы. Такой важный, спокойный, в хорошо отутюженном костюме, в роговых очках, с тщательно повязанным галстуком, он, вероятно, сразу перестал бы быть похожим на самого себя, вернее, стал бы похож на того Вороненко, каким он выглядит на любительской фотографии, снятой в девятнадцатом году. На этом снимке он худой, злой, неумолимый! Галина не хотела бы видеть его таким. Она думает, что если бы Евдокимов показал отцу эти снимочки, он бы ее побил. Взял бы старую нагайку, которая валяется среди всяких его реликвий, и драл бы ее, драл как сидорову козу…

Нет, Евдокимов – благородный человек, и она обязана выполнить свое обещание.

Галина откинула от себя одну лыжу, подвернула ногу и легла на снег. Как раз вовремя!

Господин Эджвуд появился на пригорке. Он посмотрел вниз и через пять секунд стоял возле Галины.

– Что с вами? – спросил он. – Вы упали?

– Вы же видите! – сердито ответила Галина. – Глупый вопрос!

– Вставайте и идемте обратно, – сказал Эджвуд, не скрывая своего раздражения. – Темнеет, и нам надо быстро добраться до машины.

– Не могу, – сказала Галина. – Я подвернула ногу.

– То есть как это «не могу»?! – закричал Эджвуд. – Что значит «подвернула»?

– Ну вывихнула, – сказала Галина. – Растяжение связок.

– Хорошо, – торопливо сказал Эджвуд. – Я пойду к машине и быстро привезу доктора.

– А я буду здесь лежать и замерзать? – сказала Галина. – Как бы не так!

– А вы хотите, чтобы мы сидели и замерзали вдвоем? – разозлился Эджвуд. – Я хочу доставить вам помощь.

– А я вас не отпущу, – решительно сказала Галина. – Одна я здесь не останусь.

– Но что же делать? – сказал Эджвуд. – Не будьте женщиной!

– А кем же мне прикажете быть? – закричала на него Галина. – Снимайте лыжи и обнимите меня, с вашей помощью я как-нибудь дотащусь…

– Вы в уме?! – завопил Эджвуд, теряя хладнокровие. – Мы с вами три часа будем тащиться до машины!

– Ну и что из этого? – сказала Галина. – Вы же говорили, что любите меня!

– Но я тороплюсь! – взвыл Эджвуд. – Мне нужно быть у машины, в пять часов меня будет вызывать один австралийский любитель!

– Ну и черт с ним, с вашим любителем! – равнодушно сказала Галина. – Неужели этот любитель вам дороже меня?

– Вот что! – решительно заявил Эджвуд. – Я побегу к машине, а через час вернусь за вами обратно!

– Посмейте только! – пригрозила Галина. – Сегодня же вечером мой отец будет знать, что вы променяли меня на свою австралийскую радиосвязь, а завтра об этом будет знать вся Москва!

Эджвуд неистовствовал. Ему ужасно хотелось уйти, Галина это отлично видела, у него земля горела под ногами. Однако он не решался.

– Но я вернусь за вами! – выкрикнул он в отчаянии.

– Я еще не знаю, имеете ли вы вообще право таскать свою радиостанцию за собой в машине, – раздраженно сказала Галина. – Изволите ли видеть, я буду валяться на снегу, а он будет разговаривать в это время с какими-то австралийцами!

– Молчите! – закричал Эджвуд. – Я остаюсь!

Галина подумала, что если бы она была дочерью не Вороненко, а какого-нибудь мелкого служащего, Эджвуд ее не только бросил бы, но, пожалуй, и убил…

«Знаем, с какими австралийцами вы беседуете», – хотелось ей сказать, но она вовремя вспомнила совет Евдокимова и сдержалась.

Эджвуд подошел к ней.

– Вставайте…

Она уцепилась за него, заохала.

– Держитесь за меня, – сказал он и потащил ее в гору.

– Я так не могу, – заныла Галина. – Вы меня не жалеете, мне больно.

Эджвуд покорился. Он пошел с ней, как с ребенком, которого впервые обучают ходить.

Галина осторожно прихрамывала и размышляла, не поступить ли ей в театральную студию: ей казалось, что у нее обнаружились незаурядные актерские способности.

Эджвуд был недоволен собой. Он раздумывал о том, что его, вероятно, уже разыскивают в эфире… Такая неаккуратность с его стороны была непростительна для разведчика.

Сизые тени бежали по снегу. Небо темнело ужасающе быстро. Когда они наконец дотащатся до машины, тот, другой, откажется от своих поисков…

Галина тяжело висела на его руке. Эджвуд никогда не думал, что наступит момент, когда он сможет сравнить эту девушку с мешком кукурузы.

Он опять вспомнил первую песнь «Дон-Жуана».

– «Man’s love is man’s life a thing apart», – уныло продекламировал он.

– Что-что вы говорите? – поинтересовалась Галина.

– Вспоминаю Байрона, – сказал он с грустью.

Сумерки становились все гуще. Мороз начинал пощипывать щеки. Снег похрустывал под ногами. Галина еще плотнее прижалась к Эджвуду и стала еще тяжелее.

– Вы рады, что вы со мной, Роберт? – ласково спросила она. – Посмотрите, какая кругом поэзия!

Она смотрела прямо перед собой и не видела его взгляда.

– «It is not poetry, – пробормотал он, – but prose run mad».

Непросто было организовать наблюдение за машиной Эджвуда, непросто было следовать за ним, чтобы он об этом не подозревал, не так просто было найти в лесу его машину и самому остаться невидимым.

Но самым важным было заметить, где Эджвуд свернет с шоссе.

Эджвуд свернул на проселочную дорогу на семьдесят третьем километре.

Евдокимов ехал километрах в десяти позади Эджвуда.

В этот день регулировщиков уличного движения было на шоссе больше обычного.

Через каждые пять километров Евдокимов вопросительно взглядывал на милиционера-орудовца, в ответ тот слегка кивал, и Евдокимов уверенно ехал дальше.

Но когда он поравнялся с дорожным столбиком, отмечавшим семьдесят пятый километр, милиционер в ответ на его взгляд отрицательно покачал головой.

Надо было поворачивать обратно. На протяжении последних пяти километров от шоссе отходили три проселочные дороги, но только на одной из них был заметен свежий след легковой машины. Ясно, что Эджвуд свернул сюда.

Евдокимов захватил с собой короткие охотничьи лыжи.

Он вылез, приказал шоферу доехать до ближайшей деревни и там его ждать, а сам сошел с шоссе, надел лыжи и пошел прямо по снегу, по обочине дороги. Чуть подальше он углубился в лес, стараясь держаться поближе к кустам, и шел наклонясь, готовый в любой момент нырнуть за молодую ель или куст можжевельника.

Он чувствовал себя, как на фронте, в разведке; его задачей было выследить противника и не обнаружить себя. Он сделал большой крюк и подумал даже, что заблудился, как вдруг из глубины леса сквозь решетчатый переплет заиндевелых ветвей увидел знакомую машину.

Евдокимов пригнулся еще ниже, осторожно отошел в сторону и спрятался за невысокой пушистой елкой.

Эджвуд и Галина стояли у машины. Они что-то долго копались возле нее, то и дело заглядывали в машину.

Евдокимов не видел, как они закусывали, но зато отлично видел, как они поцеловались. Он опять неодобрительно подумал о Галине: «Испорченная девка! Можно ли на нее положиться?»

Наконец они надели лыжи и пошли.

Куда? Далеко ли?

Евдокимов засек время. Два часа пятьдесят четыре минуты. До пяти далеко… Сумеет ли Галина выполнить поручение?

Евдокимов вышел на дорогу. Подошел к машине. Подергал дверцу.

Машина оказалась запертой на ключ. Эджвуд – человек осторожный.

Евдокимов попытался открыть замок.

Собственно говоря, он не имел права этого делать. Эджвуд пользовался дипломатическим иммунитетом. Его нельзя было арестовать, нельзя было обыскивать ни его, ни занимаемое им помещение. Автомобиль тоже мог считаться помещением. Застань Эджвуд Евдокимова в своей машине, мог бы произойти скандал. Проще всего было тогда притвориться обыкновенным воришкой. Но, к сожалению, они были знакомы. Вернись сейчас Эджвуд к машине, Евдокимов выглядел бы достаточно глупо…

Но машина представляла немалый интерес. И Евдокимов был уверен, что если даже Эджвуд обнаружит, что кто-то покопался в машине, он не станет этого разглашать, ему это будет невыгодно.

Евдокимов поковырял в скважине. Замок, конечно, поддался. При некоторой ловкости и навыке это не составляло большого труда.

Евдокимов открыл дверцу, влез в машину и принялся за осмотр.

На закрытой полочке, справа от шофера, находились небольшой фотоаппарат – все-таки он возит его с собой – и пистолет; и пистолет, и фотоаппарат были заряжены.

На заднем сиденье лежал чемодан, на полу валялась меховая полость для ног.

Евдокимов открыл чемодан, это оказался погребец с провизией. Холодная курица, паштет, сухие бисквиты, шоколад.

Евдокимов позавидовал Эджвуду. Сам он не так предусмотрителен, а не мешало бы захватить пару бутербродов. Фляга тоже наполнена. Евдокимов отвинтил крышку. Пригубил. Коньяк. Тоже неплохо.

«Иностранцы предусмотрительны по части всяких удобств, – подумал Евдокимов, – а мы, русские, всегда о себе забываем».

Он поднял заднее сиденье. Ого, это было уже интереснее! Коротковолновая радиостанция! Рискнуть или не рискнуть? Говорят, риск – благородное дело. Он рискнул.

Наладил радиостанцию, поднял антенну, настроился на указанную Анохиным волну…

Ждать было томительно. Он вышел на дорогу, погулял. Снова посидел в машине. Снова погулял…

Он много раз смотрел на часы, пока упрямая короткая стрелка не начала приближаться к пяти.

Вот наконец… Пять часов! Пять минут шестого… Восемь минут шестого… Ого!

«Любимый город… Любимый город…»

Очень приятно, здравствуйте!

«Перехожу на прием… Перехожу на прием…»

Переходите, пожалуйста!

Отвечать или не отвечать?

Было очень соблазнительно поговорить с этим «радиолюбителем…» Но это было больше чем рискованно.

Завтра Эджвуд свяжется с ним и узнает, что в его отсутствие кто-то пользовался радиостанцией…

Нет, отвечать нельзя.

Конечно, неплохо бы выдать себя за Эджвуда и попытаться выяснить, что замышляют вражеские лазутчики.

Соблазн был велик, но такая игра могла все сорвать…

А тот зовет, зовет…

«Любимый город… Любимый город…»

Надрывайся сколько тебе угодно!

Вот почему мистер Эджвуд так любит загородные прогулки.

Значит, время и волна остались те же, которые знал Анохин, но изменился день: вместо пятницы вторник.

Главное выяснено! Это была радиостанция ограниченного радиуса действия. Наблюдателям трудно было бы запеленговать этот автомобиль. Сигналы Эджвуда мог принять лишь человек, находящийся где-нибудь совсем поблизости от него… Это была ловкая мистификация! Агенты Эджвуда воображали, что ведут переговоры с какой-то постоянно действующей и мощной радиостанцией, засекреченной от органов государственной безопасности, в то время как на самом деле Эджвуд играл с ними чуть ли не в детский телефон…

Да, трудно было запеленговать такую станцию, ее легче было найти, настигая Эджвуда на лыжах, как это и сделал Евдокимов…

Теперь можно было уходить. Выключить радиостанцию, замести все следы и уходить. Галина и Эджвуд могут возвратиться… Нет, не такая она дура, слово свое она сдержала.

Евдокимов запер дверцу и отошел от машины.

Почти совсем стемнело. Сизые тени крались меж деревьев. Деревья сделались выше. Наплывала зимняя ночь.

В течение нескольких дней в окнах квартиры мистера Эджвуда цветы не появлялись… И вот, наконец, в его окне опять заалели розы. Евдокимову сообщили об этом немедленно.

– Опять.

– Розы?

– Да, появились минут пятнадцать назад.

– Благодарю и прошу смотреть во все глаза.

Для кого они появились? Трудно было допустить, что Жадов осмелится появиться в кафе еще раз…

Это было бы слишком рискованно!

Но для кого-то все-таки розы появились?..

Евдокимов позвонил Галине.

– Ах, Дмитрий Степанович? – удивилась она. – А я думала, вы мне больше не позвоните…

Она разговаривала с Евдокимовым совсем иначе, чем прежде. Куда только исчезло ее жеманство!

– Вы никуда не собираетесь сегодня вечером со своим Робертом? – спросил он.

– Нет, – отозвалась она довольно-таки огорченно. – После последней прогулки он мне не звонил.

– Не звонил? – удивился, в свою очередь, Евдокимов. – С его стороны это просто невежливо.

– Почему? – удивилась тогда Галина. – Вероятно, он чем-нибудь занят.

– Чем-нибудь он, конечно, занят, – согласился Евдокимов. – Но, сколько мне помнится, у вас произошло что-то с ногой, и элементарная вежливость обязывала его осведомиться о здоровье своей дамы.

– Ах, вот вы о чем… – Галина вздохнула. – Я и забыла об этом…

– Вы, конечно, могли забыть, – заметил Евдокимов. – Но Эджвуду следовало помнить…

Ни одна девушка не испытывает удовольствия, когда подчеркивают невнимание к ней ее поклонника, хотя бы он и был не слишком даже ей приятен.

Галина уклонилась от дальнейшего обсуждения поведения Эджвуда.

– Вам что-нибудь нужно от меня, Дмитрий Степанович? – спросила она.

– Мне хочется, чтобы вы пошли сегодня с Эджвудом в кафе на улице Горького, – сказал он. – И пригласили меня.

– А разве Роберт собирается туда? – спросила Галина.

Судя по ее голосу, она ничего не имела против этого предложения.

– Это мне неизвестно, – сказал Евдокимов. – Но вы бы могли позвонить, узнать и даже пригласить его, не упоминая, конечно, моего имени.

– Хорошо, я это сделаю, – немедленно согласилась Галина.

– Сделайте это сейчас, – сказал Евдокимов. – Минут через двадцать я снова позвоню вам.

Он так и сделал.

– Ну что? – осведомился он.

– Роберт говорит, что он занят, – сказала Галина.

Она была как будто чем-то обескуражена.

– Он вам больше ничего не сказал? – спросил Евдокимов.

– Он вообще был очень нелюбезен, – призналась Галина. – Говорит, что вообще не хочет меня видеть…

– Надеюсь, вы не слишком огорчены? – любезно осведомился Евдокимов. – В таком случае я приглашаю вас.

– В кафе? – удивилась Галина.

– Именно! – сказал Евдокимов. – Часов в семь я за вами заеду…

Евдокимов мало верил в то, что на этот раз Жадов рискнет появиться в кафе, но на случай, если у него все же хватит наглости прийти, Евдокимов решил не оставлять его на свободе.

С этой целью была направлена целая группа, оперативных работников.

Они должны были расположиться неподалеку от входа в кафе и по первому знаку Евдокимова окружить и забрать Жадова.

В том случае, если бы Жадов был арестован сразу после встречи с Эджвудом, это достаточно компрометировало бы последнего…

Вряд ли Жадов после ареста стал бы щадить своего соучастника!

Евдокимов и Галина приехали спозаранку, публики в кафе было еще мало, но Евдокимов боялся прозевать одного из тех любителей цветов, которые избрали это кафе местом своих свиданий.

Галине было не по себе. Она согласилась поехать с Евдокимовым, но не знала, как теперь себя с ним держать. Разыгрывать модную жеманную девицу было нелепо, вести себя просто она разучилась…

Поэтому она предпочитала молчать, а чтобы ее молчание не было слишком заметно, непрерывно что-нибудь пила и жевала.

Публика прибывала. Заиграл оркестр.

Галина тоскливо посмотрела на своего спутника.

– Разрешите вас пригласить? – спросил ее Евдокимов.

Галина оживилась.

– Вы хотите танцевать? – удивилась она.

– А почему бы и не потанцевать? – сказал Евдокимов. – Ведь это доставит вам удовольствие…

Когда они танцевали, в зале появился Эджвуд. Евдокимов сразу его заметил. Он ни на минуту не переставал наблюдать за публикой. По своему обыкновению, Эджвуд медленно пробирался по залу. Евдокимов не знал, заметил их Эджвуд или нет, и нарочно от него отвернулся. Но почти тут же они с ним столкнулись.

– Мистер Эджвуд?! – воскликнул Евдокимов. – Какая неожиданная встреча!

Они остановились.

– Почему неожиданная? – ответил Эджвуд с холодной вежливостью. – Я рассчитывал вас здесь встретить…

Евдокимов опять плохо подумал о Галине. Неужели она проболталась?

– А вы сказали, что будете заняты! – упрекнула Галина Эджвуда.

– Я действительно занят, – холодно сказал он. – Но желание видеть вас…

– О Роберт! – ответила она, впадая в свой прежний тон. – Вы невыносимы…

– Если у вас не назначено здесь никакой встречи, – предупредительно сказал Евдокимов, – разрешите пригласить вас к нашему столику.

– О нет, у меня здесь нет никакой другой встречи, – сказал Эджвуд. – Пожалуйста и с удовольствием.

Они подошли к столику, но здесь Эджвуд совершил маневр, которого Евдокимов не предвидел: трудно было сказать, сознательно это сделал Эджвуд или случайно, но он указал Евдокимову на стул, который стоял в простенке и с которого нельзя было видеть весь зал.

– Прошу вас, – любезно сказал Эджвуд, садясь сам на стул, наиболее удобный для обозрения зала и который Евдокимов предназначал для себя. – Пусть Галина сядет посередине!

Он даже засмеялся, хотя смеялся только его рот, глаза его смотрели на Евдокимова с неизменным холодным блеском.

– Между двух стульев, как это говорится у русских.

– Что вы будете пить и есть? – осведомился Евдокимов на правах хозяина.

– Русское виски и русскую икру, – твердо сказал Эджвуд. – Я готов это пить и это есть всю жизнь…

Он выпил рюмку водки и, забыв закусить ее икрой, зло посмотрел на Евдокимова.

– Да, мистер Евдокимов, – многозначительно произнес он. – Мне самому необходимо было встретиться с вами.

Он несколько наклонился над столом и, глядя Евдокимову прямо в глаза, произнес еще многозначительнее:

– Дядя Витя заболел.

Что бы это могло значить?

Неужели Эджвуд почему-либо решил, что Евдокимов тоже принадлежит к иностранной агентуре, ищет с ним встречи?

Евдокимов размышлял и колебался…

Но Эджвуд настойчиво повторил еще раз:

– Дядя Витя заболел.

Ну что ж, попробуем; Евдокимов знает отзыв, посмотрим, что из этого получится… Евдокимов согласно кивнул и ответил:

– Надо обратиться к доктору.

Эджвуд прищуренными глазами посмотрел на Евдокимова.

– Нет, не надо, – холодно сказал он. – Дядя Витя умер.

Евдокимов не понял Эджвуда.

– Да, дядя Витя умер, – повторил тот. – Если вы познакомились с дядей Витей, ему делать больше нечего.

– Я вас не понимаю, – неуверенно сказал Евдокимов. – Если кто-нибудь болен, всегда надо обращаться к доктору.

– Но зато вас я очень хорошо понимаю, – сказал Эджвуд. – Я не знаю, каким образом вы узнали пароль, но, поскольку вы его узнали, он больше не существует. Это была последняя проверка, которая открыла мне ваше истинное лицо.

– Но позвольте, мистер Роберт! – воскликнул Евдокимов. – Не требуется большой проницательности, чтобы знать, кто я такой. Евдокимов Дмитрий Степанович…

– Возможно, что вас действительно зовут Евдокимов, – сказал Эджвуд. – Но вы такой же физик, как и я.

Галина молча посмотрела на своих кавалеров. Эджвуд с подчеркнутым презрением посмотрел на Галину и пренебрежительно сказал:

– У вас нет никаких способностей стать артисткой, вы очень плохо хромали, а иногда даже забывали хромать. Вначале я думал, что это ваш каприз. Но когда я убедился, что в машине был кто-то посторонний, мне стало все ясно…

Он отвернулся от Галины и принялся неотрывно смотреть на Евдокимова.

– Вы выбрали для меня плохого агента, мистер Евдокимов, – сказал он, указывая глазами на Галину. – И сами вы работали на моей коротковолновой установке и не заметили, что при включении станции одновременно автоматически включается специальный магнитофон. А он-то и сообщил мне о вашем посещении.

– Но, мистер Эджвуд! – воскликнул Евдокимов. – Ваши подозрения…

– Выслушайте меня, – остановил его Эджвуд. – Я, конечно, понимаю, что за мной не могут не следить, и вы давно уже возбудили во мне подозрение. Слишком часто сталкивались вы со мной в этом кафе, а я не верю в случайности. Вы сами еще неопытный агент, и поэтому я решил открывать перед вами карты. Оставьте меня в покое, иначе мой посол будет иметь неприятный разговор с вашим правительством. Я вам скажу, как это называется…

Он полез в карман и достал записную книжечку в серебряном переплете.

– У меня здесь записано, – сказал он. – Я люблю собирать фольклор в тех странах, где я работаю. Это не запрещается. Вот… Не пойман – не вор. Я не пойман, поэтому я не вор, и советую вам оставлять меня в покое.

– Спасибо за науку, мистер Эджвуд, – вежливо ответил Евдокимов. – Магнитофона я действительно не предусмотрел. Но приемник, с которым вы разъезжали по нашим лесам, вы обязаны были зарегистрировать…

– Никакого приемника не существует, мистер Евдокимов, – спокойно перебил его Эджвуд. – Утром мои люди разобрали его, как ребенок разбирает свою любимую игрушку!

Эджвуд встал и, подчеркнуто не глядя на Галину, слегка поклонился.

– До свидания, мистер Евдокимов. Я не буду больше бывать в этом кафе, не буду встречаться с вами и никогда больше не прикоснусь к красным розам, они перестали мне нравиться.

Он помолчал и самодовольно добавил:

– Надо понимать, с кем имеешь дело. Вы еще получите – это я вам обещаю – получите от меня привет.

Он еще раз наклонил голову и, уверенно лавируя между столиками, медленно пошел к выходу.

Воскресенье было в семье Анохиных тем мирным, счастливым днем, когда никакие тучки, никакие тревоги не омрачали жизни…

Как-то уж так у них в последнее время повелось, что все покупки Шура делала накануне, а воскресенье они проводили дома; Шура вышивала или читала, Павел Тихонович сперва занимался, потом начинал возиться с дочерью: что-нибудь ей пел, носил ее, подбрасывал на руках, – постепенно в игру вступала Шура, и все трое развлекали друг друга.

Особенно уютно они почувствовали себя, когда их неожиданно пригласили в домоуправление и предложили перебраться в такую же комнату, но на пятом этаже, так сказать, подняли их на пятый этаж; одновременно предложили перебраться в эту же квартиру и Сомовым; на том, чтобы Наташа по-прежнему жила в одной квартире с Анохиными, особенно настаивал Евдокимов: она как-то очень хорошо поняла наказ Евдокимова оберегать Анохиных и делала это очень тактично и незаметно, без какой бы то ни было навязчивости.

После переезда наверх настроение Анохиных заметно улучшилось: Павел Тихонович теперь был уверен, что никто не заглянет к нему в окно и никакая пуля не залетит в его комнату на пятом этаже.

Конечно, вполне успокоился бы он только после ареста Жадова, но и переезд наверх внес в его жизнь большое облегчение.

Впрочем, к тому, чтобы сидеть безвыходно дома, сначала надо было привыкнуть, но когда они с Шурой порешили купить телевизор и купили его, сидеть дома стало не только не скучно, но даже приятно.

Посмотреть телевизионную программу заходила к ним иногда даже вечно занятая Нина Ивановна Сомова, а что касается Наташи – она постоянно проводила вечера у Анохиных.

Ослабевало по воскресеньям и наружное наблюдение, которое велось за домом, где жили Анохины. Было несомненно, что Жадов ни под каким предлогом зайти в квартиру больше не осмелится: его посещение еще слишком свежо было в памяти, и его сразу бы узнали. Ему нельзя было появиться даже неподалеку от дома, потому что для агентов наружного наблюдения Жадов из отвлеченной и малоосязаемой опасности постепенно превратился в реальную и вполне ощутимую личность с плотью, кровью и вполне определенным лицом. Но поскольку по воскресеньям никто из Анохиных на улицу не показывался, даже ангелы-хранители чувствовали себя в этот день, так сказать, в психологическом отпуске.

Поэтому в то воскресенье, когда события достигли своей кульминации, с утра никто и предположить не мог, что в этот день что-нибудь случится.

События стали развертываться к вечеру, когда Анохины думали, что день уже благополучно закончился.

Начались они с появления разносчика телеграмм, который был самым подлинным и обыкновенным почтальоном из ближайшего почтового отделения. Часов в пять вечера он позвонил и, не вызвав никаких подозрений, был впущен в квартиру, вручил Анохину городскую телеграмму, и на этом его участие в дальнейшей истории закончилось.

Телеграмма была лаконична и гласила: «Прошу немедленно явиться на завод тчк Евдокимов».

Павел Тихонович показал телеграмму Шуре.

– Что там могло случиться? – забеспокоилась Шура. – Даже представить себе не могу…

Анохин молчал.

– Во всяком случае, надо идти, – сказала Шура. – Евдокимов зря не вызовет.

Анохин пожал плечами.

– Если это Евдокимов…

– То есть как, «если Евдокимов»? – удивилась Шура. – А кто же мог послать телеграмму?

– А ты думаешь, все делается по-честному? – возразил Анохин. – Я-то знаю, как это делается!

– Что делается? – спросила Шура.

– Всякие вызовы, письма, телеграммы, – перечислил Анохин. – Меня этому обучали. Различные способы выманить человека из дому, для того чтобы он никогда не вернулся обратно.

– А если ты вправду нужен? – нерешительно спросила Шура.

– Да зачем Евдокимову вызывать меня телеграммой? – продолжал рассуждать Анохин. – Какие у него могут быть дела на заводе, да еще в воскресенье? Не проще ли приехать самому или прислать за мной машину?

– Но что же делать? – растерянно спросила Шура.

– Прежде всего позвонить Евдокимову, – сказал Анохин. – На всякий случай проверим и посоветуемся, как быть.

– Правильно! – воскликнула Шура. – Я сейчас сбегаю и позвоню!

– Нет, не ты, – остановил ее Павел Тихонович. – Меня уже хотели оставить без Машеньки, почему бы им не попытаться отнять у меня и тебя? Надо быть осторожнее. Попросим Наташу, ее никто не тронет.

Они привыкли к постоянному присутствию Наташи возле себя и часто обременяли ее поручениями, которые обычно даются только членам семьи.

Шура даже не побежала за Наташей, а постучала в смежную стену.

Наташа не заставила себя ждать.

– Ты меня зовешь, Шурочка? – спросила она, без стука входя в комнату.

– Наташенька, у нас к тебе просьба: не сбегаешь позвонить по телефону? – обратилась к ней Шура, не сомневаясь в ответе. – Понимаешь ли, Павлик получил от товарища Евдокимова телеграмму, так надо узнать, обязательно ли ему идти…

– То есть как же не обязательно? – удивилась Наташа. – Если Евдокимов вызывает…

– Да в том-то и дело, что у Павлика нет уверенности, что это Евдокимов, – объяснила Шура. – Сбегай, Наташенька, спроси. Я тебе сейчас дам телефон.

– Понимаю-понимаю! – догадалась Наташа. – У меня есть телефоны Евдокимова. И служебный, и домашний. Сейчас…

Она выбежала в переднюю, накинула на себя пальто, выскочила на лестницу, пулей слетела вниз и помчалась в соседний подъезд, где находился телефон-автомат.

Принимая во внимание, что было воскресенье, она позвонила Евдокимову по домашнему телефону, и Евдокимов, на ее счастье, оказался дома и тотчас ответил.

– Товарищ Евдокимов! – торопливо сказала Наташа. – Здравствуйте! Вы просили звонить вам, если что. Так вот, Павел Тихонович получил телеграмму…

– Здравствуйте, Наташа, – отозвался Евдокимов. – Какую телеграмму?

– От вас, – сказала Наташа.

– Как от меня? – спросил Евдокимов. – Я не посылал никакой телеграммы. Рассказывайте!

– Да нечего рассказывать, – сказала Наташа. – Принесли телеграмму, вызывают Павла Тихоновича на завод, и ваша подпись. Вот он и спрашивает: идти или не идти?

– Я сейчас приеду, – сказал Евдокимов. – Спасибо, что позвонили. Передайте, буду у них через десять минут.

Он действительно появился в квартире у Анохиных через четверть часа.

– Ну, показывайте, – сказал Евдокимов. – Где ваша телеграмма?

– Телеграмма ваша, а не наша, – усмехнулась Шура, пытаясь за усмешкой скрыть тревогу.

Анохин молча протянул ему телеграмму.

– «Немедленно явиться на завод», – вслух прочел Евдокимов.

Он посмотрел на свою подпись…

Вот он, привет от господина Эджвуда! Тот обещал ему напомнить о себе. Они решили воспользоваться его фамилией; только они рассчитывали, что Евдокимов увидит эту телеграмму после того, как все произойдет…

По поводу всякого другого вызова, полагали они, Анохин сможет обратиться к Евдокимову, но по вызову Евдокимова он отправится с места в карьер…

Евдокимов еще раз прочел телеграмму и перевел взгляд на Анохина.

– Что ж, – произнес Евдокимов, – придется пойти.

– То есть как «пойти»? – воскликнул Анохин. – Вы понимаете, зачем меня вызывают?

– Понимаю, – спокойно сказал Евдокимов. – Вас ждут у завода или где-то по дороге к заводу. Поэтому-то вам и придется пойти.

– Нет, я не пойду, – решительно заявил Анохин. – Я не хочу лишний раз подставлять свою голову!

– Но ведь вы должны понять, что иначе нам не взять Жадова, – упрекнул его Евдокимов. – Он очень ловко скрывается. Скрываться – это его профессия, и он никогда не обнаружит своего присутствия, если перед ним не появится его добыча.

– Но ведь он подстерегает меня не для того, чтобы заключить в свои объятия! – сердито сказал Анохин.

– Но мы-то будем наготове! – возразил Евдокимов. – До сих пор ни один волос не свалился с вашей головы!

– Это просто повезло, – не сдавался Анохин. – Я не хочу и…

– Боитесь? – спросил Евдокимов.

– Да, боюсь, – откровенно признался Анохин. – Я уже говорил: вы не знаете Жадова. Он стреляет без промаха – днем, ночью, с завязанными глазами…

Самым заветным желанием Анохина было, чтобы арестовали Жадова, но сам он не хотел в этом принимать участия; при мысли о встрече с Жадовым им овладел ужас, он начинал чувствовать какой-то неприятный холодок и, даже мысленно представив себе давящий взгляд бесстрастных, каменных глаз Жадова, втягивал голову в плечи и готов был бежать от них хоть на край света.

– Но ведь вы разведчик, – сказал ему Евдокимов. – Вы должны быть готовы ко всему…

– Ах да никакой я не разведчик! – раздраженно выкрикнул Анохин. – Я нанялся в шпионы потому, что мне нечего было жрать!

– Но вы должны нам помочь, понимаете? – спросил Евдокимов. – Вы этим помогаете самому себе, своей семье. Мы не дадим вас убить.

Анохин упрямо молчал.

– Второй такой случай не повторится, – убеждал его Евдокимов. – Нельзя оставлять Жадова на свободе, и чем скорее мы его возьмем, тем лучше. Вы пойдете?

Анохин молчал.

В течение всего этого разговора Шура не проронила ни одного слова; она слушала обоих мужчин, попеременно вглядываясь то в Евдокимова, то в мужа.

– Вы пойдете? – повторил Евдокимов свой вопрос.

– Он пойдет, – ответила Шура вместо мужа.

Анохин резко повернулся к жене…

– Он пойдет, Дмитрий Степанович, – повторила Шура. – Как же это он не пойдет?

Анохин гневно посмотрел на жену.

– Даты… – начал было он. – Ты понимаешь?..

– Я все понимаю, Павлик, – остановила она его. – Я бы пошла вместо тебя, но это бесполезно. Дмитрий Степанович правильно говорит. Жадов все равно как зверь, который вырвался из зоопарка. Его необходимо задержать…

Шура обернулась к Евдокимову.

– Ведь вы его побережете, Дмитрий Степанович? – спросила она.

Она вышла в переднюю и вернулась, держа в руках пальто мужа.

– Одевайся, Павлик.

– Да, время идет, не надо его заставлять дожидаться, – деловито сказал Евдокимов. – Вы по каким улицам обычно ходите на завод?

– По Стремянной, – ответил Анохин, покорясь вдруг Евдокимову. – Сворачиваю на Кольцевой проезд, оттуда через Васильевский переулок на Заводскую…

– Вот и отлично! – бодро сказал Евдокимов. – Так и идите. Идите не спеша, обычным шагом…

– Но вы учтите, – сказал Анохин, – он ко мне даже не подойдет, он за сорок шагов сбивает…

– Не беспокойтесь, – подбодрил его Евдокимов. – Машина уже внизу, там еще три наших работника. Они для этого и приехали…

Анохин и Евдокимов вместе спустились по лестнице и вышли на улицу.

– Идите, – сказал ему Евдокимов и пошел к машине.

– А вы? – спросил Анохин.

– Все будет в порядке, – уверенно повторил Евдокимов. – Идите.

Анохин пошел…

Не оставалось ничего другого, хотя ему очень не хотелось идти. Никто в Москве не знал Жадова так, как его знал Анохин…

Но те, кто охранял его в течение всего последнего времени, посылали его навстречу Жадову… И Анохин вынужден был идти. Вот он идет, идет…

Но где же Евдокимов? Где те, кто взялся его охранять? Нигде никакой машины, ни позади, ни впереди…

Анохин не считал себя трусом, но сегодня ему было жутко.

Где подстерегает его Жадов?

Опоздай Евдокимов на секунду – и не видать Анохину ни Шуры, ни Машеньки, ни этих улиц, ни снега, ни уличных фонарей…

Он прошел Стремянную, пересек Кольцевой проезд, приблизился к Васильевскому переулку… Вошел в переулок.

В Васильевском переулке и днем-то бывало пустовато, а сейчас вообще никого не было.

Для чего только так ярко горят фонари?

Он неторопливо прошел переулок, приблизился к углу, хотел было повернуть за угол, как вплотную столкнулся с каким-то человекам, поднял голову и увидел… Жадова!

Увидел и обмер.

Жадов в упор смотрел на Анохина ледяным, ненавидящим взглядом.

– Наконец-то ты мне попался! – негромко произнес Жадов.

Или он ничего не произнес, и это только показалось Анохину?..

Он почувствовал, как у него противно задрожали колени.

Какой-то мерзкий страх сдавил горло.

Он растерянно обернулся и – не выдержал, не справился с собой…

Он повернулся, втянул голову в плечи и побежал назад. Скорее, скорее, подальше отсюда, скрыться, исчезнуть, раствориться!..

Жадов целится сейчас ему в спину. Анохин не сомневается в этом. Так в лагерях для перемещенных лиц убивали тех, кого подозревали в симпатиях к коммунизму. Так обыкновенно убивал людей Жадов. Об этом все знали в Бад-Висзее. Он приказывал своей жертве повернуться спиной и идти и хладнокровно всаживал пулю в затылок…

Редко Евдокимов испытывал такое напряжение. Он ни на мгновение не упускал из виду Анохина, но с еще большим вниманием наблюдал за всем, что было «вокруг, вверху и внизу»…

Он тоже не чувствовал себя обычным, нормальным человеком, он готовился к прыжку… Он чуть притронулся к руке шофера, и тот задержался на углу Васильевского.

Ярко горели уличные фонари, темнели черно-серые полосы тротуаров, кое-где на мостовой белели пятна снега…

Только профессиональный, безошибочный глаз Евдокимова мог сразу увидеть и оценить всю обстановку.

Анохин дошел до угла, сразу же повернулся и побежал, и в то же мгновение на углу появился кто-то еще, высокий и поджарый; этот кто-то вскидывает руку и целится…

Через несколько секунд машина будет возле человека на углу, но за эти несколько секунд он выстрелит…

Евдокимов сам резко поворачивает баранку, и машина рывком въезжает на тротуар и загораживает Анохина.

Шофер резко тормозит. Пуля пробивает кузов.

Все это происходит в одно мгновение.

Евдокимов выскакивает из машины. Анохин молчит, смотрит на Евдокимова и ничего не понимает… Его губы шевелятся.

– Спасибо, – доносится до Евдокимова его шепот.

Евдокимов вскакивает обратно в машину.

– Вперед, вперед! – приказывает он шоферу. – Жми!

Жадова нет… Нигде!

Куда он исчез? Как? На машине? Пешком?..

Потеряв следы Жадова и отправив Анохина домой, Евдокимов поехал к себе в отдел.

Везде было пусто, все отдыхали.

Он заглянул в приемную в надежде, что генерал, может быть, у себя, – ему очень хотелось рассказать о новом покушении на Анохина, – но и генерала не было, только один дежурный по отделу сидел в кресле у стола и читал новый роман Фейхтвангера. Евдокимов прошел в оперативную часть и попросил усилить наблюдение за квартирой Роберта Д.Эджвуда; события развивались так, что вполне резонно было предположить, что Эджвуд и Жадов захотят встретиться, что им просто надо будет встретиться друг с другом.

Евдокимов просил не терять Эджвуда из поля зрения ни на минуту и, если он куда-нибудь выедет, поставить его об этом в известность.

Но едва Евдокимов приехал домой, как ему позвонили и сообщили, что сам Эджвуд никуда не выезжал, но зато к нему на квартиру только что явился странный посетитель.

Евдокимов сейчас же поехал узнать подробности.

Около восьми часов вечера, сообщили ему, к дому, в котором проживает мистер Эджвуд, приблизился высокий мужчина – судя по описанию, можно было не сомневаться, что это Жадов, – торопливо вошел в парадное, позвонил в квартиру Эджвуда и рывком, немедленно исчез за дверью; больше его не видели, из квартиры Жадов не появлялся.

Это было нарушением всякой конспирации!

Жадов не мог, не смел, не должен был приходить к Эджвуду: его посещение чрезвычайно сильно могло скомпрометировать Эджвуда и не приносило пользы Жадову…

Евдокимов допускал, что две причины могли побудить Жадова устремиться к Эджвуду: желание скрыться после покушения и еще большее желание поскорее удрать из Советского Союза.

Должно быть, Жадов чувствовал себя очень неуверенно, скрываться ему, по-видимому, становилось все труднее, и к тому же, вероятно, нервы тоже сдавали даже у такого железного человека, каким, несомненно, был Жадов.

Евдокимов представлял себе, что Жадова ожидал у Эджвуда не слишком любезный прием: солидарность солидарностью, но в том мире, к которому принадлежали и хозяин квартиры, и его гость, собственная шкура ценится превыше всего.

Скрываться у Эджвуда Жадов не мог: неприкосновенность помещения, занимаемого лицом, обладающим дипломатическим иммунитетом, не предусматривала по советскому закону права предоставления убежища лицам, преследуемым государством, при правительстве которого эти дипломаты были аккредитованы; не позднее как утром от Эджвуда, и даже не от Эджвуда, а от посольства, при котором тот числится, потребуют выдачи Жадова, и никто не сможет от этого уклониться, а сам Эджвуд будет иметь неприятности, которые могут вызвать даже его отъезд из Советского Союза.

Поэтому Жадов неизбежно должен был покинуть квартиру Эджвуда.

Жадов мог появиться в любой момент, и каждую минуту надо было быть наготове.

Евдокимов вызвал машину с оперативными работниками и вместе с прибывшими поместился в машине.

Машина находилась за углом, но двое работников ни на минуту не отходили от самого дома.

Эджвуд, разумеется, знал, что за его квартирой установлено наблюдение.

Часов в десять вечера на улицу вышел один из его лакеев и прошелся от угла до угла.

Евдокимов не находил нужным делать секрета из наблюдения за квартирой. Эджвуд был пойман с поличным, рано или поздно Жадов должен был появиться, предстояло только задержать его возможно тише и аккуратнее.

В полночь вышел погулять в переулок другой лакей…

Жадов не появлялся.

Ночь тянулась медленно, монотонно.

Прохожих становилось все меньше, стихал городской шум, приближалось то глубокое ночное время, когда даже в Москве ненадолго устанавливается относительная тишина.

Кто знает, что делали в это время Эджвуд и Жадов, кто знает, какими любезностями обменивались между собой в эти ночные часы хозяин квартиры и его непрошеный гость…

Ночь шла, близилось утро, в переулок вплывал серый сумрак.

Под утро Евдокимов пошел пройтись под окнами Эджвуда. Везде были спущены занавески, за занавесками горел свет. Что там происходило?

Один из лакеев вышел из ворот и стал их открывать. Становилось уже интересно…

И, едва ворота распахнулись, показалась машина господина Эджвуда.

Было пять утра.

За баранкой сидел сам Эджвуд, в глубине машины тоже сидел кто-то.

Евдокимов попытался взглядом проникнуть вглубь машины.

Человек явно старался быть как можно незаметнее, но и длинная фигура, и каменная посадка головы не вызывали сомнений… Эджвуд вывозил Жадова.

Иначе он поступить не мог. Оставить у себя нельзя, выпустить одного тоже нельзя: Жадова задержат, и будет установлено, из чьей квартиры он вышел; для Эджвуда наилучшим выходом была попытка спасти Жадова.

Эджвуд правильно рассчитывал на свой дипломатический иммунитет: его машина являлась частью территории, на которую этот иммунитет распространялся; во всяком случае, до начала служебного дня, покуда еще не последовало официального обращения в посольство, никто не решится ни задержать, ни проникнуть в его машину, а до того времени, когда начнут работать дипломатические канцелярии, сделать было можно многое.

Эджвуд повернул направо.

Евдокимов кинулся к своей машине.

– Ну, братцы, – промолвил он, – теперь наше дело – только бы не отстать!

Улицы были еще пусты, жизнь еще только начиналась.

Евдокимов демонстративно не отставал от Эджвуда.

Было очевидно – да Евдокимов этого и не скрывал, – что за Эджвудом не следят, а просто-напросто его преследуют.

Эджвуд выехал на Садовое кольцо, здесь уже можно было двигаться быстрее.

У Эджвуда был «бьюик», Евдокимов со своими товарищами ехал в «Победе».

Евдокимов боялся, что в конечном счете скромная «Победа» не выдержит соревнования с сильным «бьюиком».

Эджвуд свернул на улицу Горького и погнал машину к вокзалу.

Выехал на Ленинградское шоссе, начал набирать скорость.

– Держись, ребятки! – сказал своим помощникам Евдокимов. – Сейчас только начнется…

Что начнется, он не сказал, – это было понятно без слов.

Они не заметили, как выехали за пределы городской черты.

Тут началась настоящая гонка!

Эджвуд выжимал из своего «бьюика» все, но скромная и маленькая по сравнению с великолепным «бьюиком» «Победа» бежала с завидной неутомимостью.

На одном из перекрестков Эджвуд неожиданно свернул, и «Победа» проскочила мимо поворота.

Это дало Эджвуду выигрыш времени в несколько минут, а это было очень много.

Когда «Победа» опять пошла следом за «бьюиком», тот уже отъехал очень далеко.

Но возле одного из переездов через линию железной дороги опущенный шлагбаум опять уменьшил разрыв в расстоянии.

Долю длилась эта утомительная гонка…

«Бьюик» то вырывался вперед, то его задерживали какие-нибудь случайные препятствия; Эджвуд петлял, хитрил, норовил обмануть своих преследователей; на одном из перекрестков резко затормозил, развернулся, поехал навстречу «Победе».

Пока «Победа» разворачивалась, он опять выиграл несколько минут.

Эджвуду во что бы то ни стало нужно было уйти от преследователей. Он вел машину все скорей и скорей, не обращая внимания на случайные препятствия, не обращая внимания на прохожих… Так, в бешеной и утомительной гонке, он добрался до своего излюбленного Серпуховского шоссе. Здесь он опять устремился вперед, выжимая из машины все ее силы.

«Победа» задыхалась, изнемогала, но все шла, шла; передняя машина не могла от нее оторваться. Не могла, а оторваться ей было очень нужно.

Внезапно неподалеку от переезда «бьюик» свернул к железнодорожному полотну.

Издалека гудел приближавшийся поезд.

По-видимому, беглецы спешили опередить поезд и перескочить линию, рассчитывая, что поезд перегородит путь «Победе» и «бьюик» выиграет таким образом еще несколько минут, которые в конце концов могли решить успех этой головокружительной гонки.

Поезд находился в километре–полутора от переезда, не больше. Стрелочница опускала шлагбаум.

«Бьюик» задержался на мгновение у шлагбаума, Жадов выпрыгнул из машины, подскочил к стрелочнице; из «Победы» было видно, как Жадов отшвырнул стрелочницу в сторону, шлагбаум пополз вверх, и «бьюик» въехал на переезд.

Но он не пересек линию, а свернул вдруг на параллельную колею и, подпрыгивая, помчался по шпалам.

Поезд, чуть замедливший ход у дачной станции, миновав и ее, и будку стрелочника, снова стал набирать скорость.

Впереди мчался поезд, и параллельно с ним, почти бок о бок, мчался автомобиль…

И на глазах у всех находившихся в этот момент на переезде произошел трюк, который очевидцам этого зрелища приходилось раньше видеть лишь в приключенческих кинокартинах.

Поезд и автомобиль двигались параллельно друг другу. На ступеньке автомобиля стоял Жадов. Автомобиль прыгал по шпалам.

Мчался поезд… Мчался автомобиль… Бок о бок!

Жадов вытянул руку и опустил. Не получилось!

Автомобиль снова поровнялся с одним из вагонов. Жадов снова протянул руку… Его точно? рвануло! Он мотнулся в воздухе…

Сорвется!

Нет, он уже висел на поручне вагона…

Сорвется! Нет, подтянулся. Вот встал на ступеньке… Еще мгновение – и Жадов исчез в вагоне.

«Бьюик» сразу сбавил темп, поезд прошел мимо него и умчал Жадова. Немедленно из «Победы» выскочил один из сотрудников и побежал к будке стрелочника, чтобы срочно сообщить о побеге Жадова на ближайшую станцию.

Находиться на линии было рискованно, каждую минуту мог пройти встречный поезд.

«Бьюик» развернулся, стал поперек линии, попытался съехать, скатился с насыпи, перевалился через канаву, уперся радиатором в землю, и, тоже как в кино, перевернулся и замер, задрав кверху колеса.

Евдокимов и его помощники подбежали к месту аварии.

– Дела! – сказал кто-то из них и полез вниз, к перевернутой машине.

– Смотри, поосторожнее! – крикнул другой. – Не забудь, эта машина пользуется дипломатической неприкосновенностью!

Эта машина пользуется дипломатической неприкосновенностью…

– Ну, ноги дипломаты ломают так же, как и все смертные, – отозвался первый и попытался заглянуть в машину.

В это мгновение передняя дверца машины дернулась, дернулась еще сильнее и отворилась, и из нее показался довольно-таки помятый Эджвуд.

С очевидным трудом он выбрался из машины, на четвереньках взобрался на насыпь, отряхнулся и, ни на кого не глядя и ничего не говоря, кое-как заковылял к станции.

Евдокимов вспомнил, что ему говорил Эджвуд, не выдержал и громко сказал:

– Да, надо понимать, с кем имеешь дело! Эджвуд не оглянулся.

Когда он отошел сравнительно далеко, Евдокимов спустился и заглянул в машину.

Заднее сиденье отвалилось, и на потолке, превращенном волею случая в пол, валялись части рассыпавшейся от толчка коротковолновой радиостанции; Эджвуд наврал, что ее уничтожили; он явно рассчитывал, что его дипломатический иммунитет помешает произвести осмотр его машины.

Всего этого было достаточно, для того чтобы предъявить мистеру Эджвуду серьезный счет.

– Да, – сказал Евдокимов, задумчиво посматривая на машину. – Вот и все, что осталось от штаба повстанцев, так успешно боровшихся с коммунизмом под нашей Москвой. Но медлить нечего. Надо сейчас же разослать телеграммы по всем точкам. Пусть господин Жадов не надеется…

Делается это очень просто: ответственного чиновника посольства, иногда даже самого посла, а чаще одного из советников посольства, приглашают в Министерство иностранных дел и вручают ноту о нежелательности пребывания в данной стране того или иного сотрудника посольства; на языке юристов это называется объявить данное лицо персоной нон грата.

Государство не обязано указывать мотивы такого объявления, хотя обычно это делается; посольство и вообще все те, кому это надлежит знать, отлично знают, что именно сделано или делало нежелательное лицо и что в газетных сообщениях обычно называется деятельностью, несовместимой с официальным положением.

Так было и на этот раз. Правда, мистер Роберт Д.Эджвуд не принадлежал к рангу высокопоставленных дипломатов, но поскольку он все же пользовался дипломатической неприкосновенностью, посольству, чиновником которого он числился, было объявлено, что дальнейшее пребывание этого господина в нашей стране нежелательно.

Обижаться на это решение не приходилось. Обращаясь к той самой русской пословице, которой воспользовался Эджвуд в одном из своих разговоров с Евдокимовым, можно было сказать, что вор был пойман за руку, что опять же на языке дипломатов и юристов туманно называется вмешательством во внутренние дела страны своего пребывания.

Анализ деятельности мистера Эджвуда с несомненностью свидетельствовал о том, что по роду и характеру своих занятий у себя на родине он принадлежал не столько к дипломатическому ведомству, сколько…

Но не будем подчеркивать то, что очевидно без всяких подчеркиваний.

Вполне возможно, что мистер Эджвуд еще долго занимался бы своей несовместимой с его официальным положением деятельностью, если бы не его беспримерная наглость. Мистер Эджвуд самоуверенно вообразил, что именно он-то и является в Москве той карающей десницей, которая должна и может настигать грешников, неугодных и неприятных его хозяевам.

И еще неизвестно, кто был лучше или, вернее, хуже – Эджвуд или Жадов, непосредственный убийца или его вдохновитель!

Когда на оперативном совещании Евдокимов докладывал о всех перипетиях преследования Эджвуда и Жадова, кто-то съязвил:

– Дмитрию Степановичу просто повезло. Кто мог рассчитывать, что в нарушение всех правил конспирации Жадов кинется к своему патрону?

– Ну нет, это было вполне закономерно, – наставительно возразил генерал. – Жадову некуда было деваться, он был затравлен. Возможно, у него теплилась слабая надежда, что Эджвуд его как-то спасет, сумеет как-то воспользоваться своим дипломатическим иммунитетом. Но где-то в глубине им двигало, конечно, и некоторое злорадство: если я гибну, погибай и ты вместе со мной. В волчьем царстве капитализма это закон Жадов вынужден был самими обстоятельствами кинуться за спасением к Эджвуду, и тот вынужден был попытаться его спасти, это было выгоднее всего; хотели они или не хотели, они очутились в заколдованном круге.

Что могли сказать в посольстве в ответ на требование, чтобы мистер Эджвуд убрался подобру-поздорову?

Коротковолновая радиостанция, обнаруженная в его машине, красноречивее всяких слов повествовала о его деятельности.

Мистеру Эджвуду не оставалось ничего другого, как вернуться к себе на родину.

Он уезжал, вернее, улетал из Москвы не то чтобы крадучись, но и без особого парада. Никто его не провожал, кроме одного его лакея, который оставался работать в Москве, и вдруг оказался не лакеем, а шифровальщиком посольства; даже другие его лакеи, даже его коллеги по службе не пришли его проводить.

Стоял серенький, сырой день, один из таких дней, когда весна исподволь одолевает зиму; с неба сыпался крупный прозрачный снег, который у самой земли превращался в дождевые капли; погода была почти нелетная.

К аэродрому мистер Эджвуд подъехал на этот раз в чужой машине.

Он вылез из автомобиля, стал прямо в черную лужицу, натекшую откуда-то на неровный асфальт, – на нем были грубые дорожные непромокаемые ботинки, воды под ногами он не боялся, – и подозвал носильщика.

Некоторое время мистер Эджвуд смотрел, как носильщик и шофер выгружают его чемоданы, потом пошел в здание аэровокзала и поднялся в ресторан.

Гардеробщик кинулся было к нему, предлагая снять пальто, но Эджвуд только отмахнулся, подошел к буфетной стойке и попросил налить рюмку водки.

Буфетчица взяла рюмку.

– Не эту, – мрачно сказал он, недовольно глядя на маленькую рюмку, и указал на большой фужер. – Вот эту.

Водку он пил медленно, с удовольствием, смакуя ее по глоткам.

– Чем будете закусывать? – приветливо спросила его буфетчица.

– Ничем, – ответил он уже более любезным тоном и даже пошутил: – Закусывать я буду у себя дома!

В буфете его и разыскал носильщик: бывший лакей идти за мистером Эджвудом не пожелал, счел это теперь, вероятно, ниже своего достоинства.

– Пора идти, – сказал носильщик. – Посадка производится.

– Хорошо, – вежливо ответил Эджвуд и послушно направился к выходу.

Он шел к самолету важный, погруженный в собственные мысли, когда к нему подошел еще один носильщик…

Евдокимов был осведомлен об отъезде господина Эджвуда, и, собственно говоря, господин Эджвуд уже мало его интересовал.

Но утром, в день отъезда Эджвуда, им овладело какое-то буйное мальчишеское настроение…

Ему вдруг пришла в голову блестящая идея!

Евдокимов заторопился, вызвал машину; боясь опоздать, он не стал даже завтракать и велел быстро ехать в цветочный магазин.

Цветы стоили дорого, но предвкушаемое удовольствие было слишком велико.

Из цветочного магазина он помчался на аэродром и приехал как раз в тот момент, когда производилась посадка.

Пассажиры шли к самолету.

Евдокимов подозвал носильщика и издали указал ему на человека, с которым не раз сидел за одним столиком в кафе на улице Горького и который часто называл его своим приятелем.

– Видите вон того иностранца? – спросил Евдокимов носильщика. – Подите и отдайте ему это. Спросите его: «Вы мистер Эджвуд?» – и отдайте. Не ошибитесь: Эд-жжж-вуд!

Он сунул в руки носильщику свою покупку.

– Не ошибитесь, – еще раз напомнил он носильщику. – Мистер Эджвуд…

Носильщик подошел к иностранцу и слегка притронулся к рукаву его пальто. Тот приостановился.

– Да? – спросил он.

– Вы мистер Эд-жжж-вуд? – спросил носильщик и, не ожидая ответа, протянул ему такой обычный и, так сказать, материализованный привет, который он уже много-много раз вручал отъезжающим пассажирам. – Вам просили передать.

И он подал, а мистер Эджвуд взял букет, обернутый в папиросную бумагу. У мистера Эджвуда даже блеснуло что-то в глазах, ему почему-то вспомнилась Галина. Он сорвал с цветов бумагу.

– Это вам передавала одна девушка? – спросил он.

Алые распускающиеся розы, казалось, дышали, и промозглый, тяжелый воздух стал как будто нежнее, весеннее и мягче.

– Никак нет, – сказал носильщик. – Мне это дал вон тот гражданин…

Носильщик обернулся, но там, где только что стоял подозвавший его гражданин, никого не было.

Иностранец покопался в кармане, протянул носильщику первую попавшуюся ему под руку бумажку, сунул букет под руку, точно это был не букет, а веник, решительно зашагал к самолету и через минуту скрылся от носильщика навсегда.

Евдокимов тоже быстро шагал прочь от аэродрома. Он был удовлетворен, но он опаздывал на службу, и не успел войти к себе в кабинет, как ему передали, что его срочно вызывает генерал.

Он знал, для чего его вызывают. Надо найти Жадова. Генерал уже говорил с ним об этом. Анохин может успокоиться: в Москву Жадов не вернется. Его надо искать всюду и везде. Надо сообщить на все пограничные заставы. Если ему и удастся добраться до границы, его возьмут там… Евдокимову придется об этом побеспокоиться. Предстоит еще тяжелая, напряженная работа…

Что ж, он готов к ней…

Евдокимов вошел к генералу, но не успел даже раскрыть рот для приветствия.

– Это еще что за номер? – закричал на него генерал и застучал по столу пальцем. – Мальчишество! Бестактность! Вместо того чтобы заниматься делом, вы выкидываете какие-то эскапады! Кто вам это позволил?

Даром что старик! Откуда ему все становится, немедленно известно?

Генерал кричал, стучал по столу, бушевал, но Евдокимову почему-то казалось, что он не очень сердится.

Постепенно генерал начал остывать, смяк. Вытащил из кармана носовой платок и вытер на лбу бусинки пота.

– Вы меня уморите, – сказал генерал. – За вами нужен глаз да глаз…

Генерал почесал затылок.

– Ну? Чего вы молчите? – опросил он.

Он строго посмотрел на Евдокимова, но глаза у него не сердились.

– Говорите же, Дмитрий Степанович! Что вы можете сказать в свое оправдание?

Евдокимов вздохнул. Действительно, что он мог сказать в свое оправдание?

– Иван Николаевич, – умоляюще промолвил он, – Но ведь я купил эти цветы на свои собственные деньги!

Пронин улыбнулся.

Вагон мотало из стороны в сторону, словно двигался он не по рельсам, а прыгал с ухаба на ухаб, впрочем, все сейчас так двигалось в жизни, весь поезд мотался из стороны в сторону, всю Россию мотало с ухаба на ухаб.

Навстречу поезду плыло поле, бескрайнее, унылое, голое поле, темными волнами катившееся до самого небосклона.

Штурм Зимнего дворца

Наступал тоскливый осенний вечер, на дворе стоял октябрь, дул знобкий ветер, пронизывающий холодом.

На одной из подножек вагона, где цеплялось особенно много незадачливых пассажиров, с трудом держались невысокая женщина в поношенной черной жакетке и черной шляпке и худенький мальчик в сером драповом пальтишке и нахлобученной на глаза гимназической фуражке.

– Славушка, ты не замерз? – спросила женщина, всматриваясь в мальчика.

Он стоял ступенькой выше – лицо женщины стало совсем серым от холода.

– Нет, мама, – твердо сказал мальчик. – Ты бы достала у меня из кармана перчатки, в них тебе будет теплее.

Одной рукой он уцепился за поручень, а в другой держал брезентовый клетчатый саквояж.

Женщина с испугом посмотрела на свои руки в летних нитяных перчатках и негромко воскликнула:

– Почему же ты их сам не надел?! Так ты совсем замерзнешь!

Она подтянулась кверху и закричала, не в силах больше сдерживать тревогу за сына:

– Господа, я вас очень прошу! Впустите ребенка! Ведь это же ребенок…

Голос у нее был звонкий, жалобный, и на ее выкрик из тамбура высунулась чья-то голова в шапке-ушанке, из-под которой глядело красное, не по погоде распаренное лицо.

– Где ребенок? – спросила голова и скептически уставилась на мальчика.

– Я вас прошу, – жалобно повторила женщина. – Я вас очень прошу…

– Да рази етто ребенок? – возразила вдруг голова. – Етто жеребенок!

В тамбуре кто-то засмеялся…

Действительно, мальчика нельзя уже было назвать ребенком, ему лет тринадцать, но он такой маленький, щуплый, озябший, что трудно не пожалеть его, висящего на подножке во власти холодного октябрьского ветра.

– Господа! – еще раз воскликнула женщина. – Поймите…

– Господ в Черном море потопили! – закричал кто-то.

В тамбуре засмеялись еще громче.

– Господи… – с отчаянием произнесла женщина и опять обратилась к сыну: – Надень перчатки, я прошу…

– Ничего, мадам, не волнуйся, – сказал вдруг парень в солдатской шинели, пристроившийся обок с женщиной на одной ступеньке. – А ну…

Парень так долго и так покорно стоял на ступеньке, что нельзя было предположить, будто он способен проникнуть в вагон.

– А ну… – неожиданно сказал он и плечом раздвинул стоявших выше пассажиров, раздвинул так легко и свободно, что сразу стала очевидна физическая сила молчаливого парня.

Подтянулся на площадку, поглядел на мальчика.

– А ну, малец, двигай…

Но мальчик спустился ниже и торопливо сказал матери:

– Иди, иди, мама, холодно ведь…

– Лезь, мадам, лезь, – добродушно промолвил парень. – Не пропадет твой парнишка.

Он посторонился, пропуская женщину, протянул руку вниз и ловко и быстро втащил в тамбур мальчика вместе с его саквояжем.

Но и в тамбуре они не задержались, парень втолкнул в вагон мальчика и женщину и втиснулся сам.

– Размещайтесь, – сказал он. – Будем знакомы.

– Вера Васильевна, – ответила женщина. – Не знаю, как вас и благодарить.

– А вы не благодарите, – усмехнулся парень. – Я за справедливость.

В вагоне было темно. Люди лежали и сидели на скамейках, в проходах и даже под скамейками. Это был обычный пассажирский вагон первых революционных лет: грязный, нетопленый и до отказа забитый пассажирами.

Кто только среди них не встречался! Солдаты, бегущие с фронта, крестьяне, путешествующие и по личным и по мирским делам, командированные всех родов, спекулянты и мешочники, штатские в офицерских шинелях и офицеры в штатских пальто, – любой из пассажиров мог оказаться кем угодно, какой-нибудь тщедушный на вид рабочий в промасленном ватнике неожиданно оказывался эсеровским министром, пробирающимся в Симбирск к чехословакам, а пышущий довольством румяный парень в дорогой купеческой шубе – командиром самостийного партизанского отряда…

Ни о ком нельзя было судить по первому впечатлению, – тот, кто представлялся врагом, неожиданно становился другом, а друг оказывался врагом.

Мужчины потеснились, Вере Васильевне удалось сесть.

Парень, оказавший неожиданное покровительство Вере Васильевне и Славушке, подал мальчику саквояж.

– На, бери…

Он тряхнул саквояж – в нем все время что-то побрякивало – и опустил на пол.

– Что там у вас? – спросил парень с усмешкой. – Деньги али струменты?

– Инструменты, – нехотя ответил Славушка, не мог он сказать, что они с матерью везут чайный сервиз, или, вернее, то, что еще недавно было сервизом: за время путешествия сервиз давно уже превратился в черепки.

Это был очень поспешный отъезд. К поездке они стали готовиться за несколько недель, а собрались за какой-нибудь час, так сложились обстоятельства. Они не могли взять с собой никаких вещей, лишь самую малость, что-нибудь совсем необременительное, что легко дотащить, какой-нибудь саквояж или чемоданчик. Теперь Славушка понимал, как непрактичны и даже неразумны были они с матерью, но в момент отъезда эти злополучные чашки и блюдца с желтенькими цветочками казались самым необходимым. Сервиз этот, подаренный матери покойным мужем, был последней вещественной памятью о том драгоценном семейном тепле, которого не так-то уж много было в жизни Веры Васильевны и ее детей. И вот вместо того чтобы захватить одежду, или обувь, или хотя бы какие-то тряпки, которые можно обменять на хлеб или крупу, они потащили с собой эту семейную реликвию, превратившуюся в груду ненужных черепков.

Славушка опустился на пол и, намерзшийся, голодный, усталый, тут же задремал, прикорнув к материнским коленям.

Присев в проходе на корточки, их спаситель пытался вглядеться в незнакомую женщину.

– Не знаю, как уж вас там, мадам или гражданка, – спросил он, – куда ж это вы, а?

– Меня зовут Вера Васильевна, – отозвалась она. – А вас?

– Рыбкин, – назвался Парень. – Семен Рыбкин, солдат.

– Вы что ж, на побывку? – попробовала догадаться Вера Васильевна.

– Можно сказать, что и на побывку, – неопределенно согласился парень и тут же добавил: – А может, и опять на фронт. А вы далеко?

– В деревню, – сказала Вера Васильевна.

– К родным или как?

– Можно сказать, и к родным, и так, – сказала Вера Васильевна. – Я учительница, гонит голод, хотя есть и родственники…

– Ну и великолепно, – одобрил парень. – Учителя теперь в деревне нужны.

– Не знаю, – отозвалась Вера Васильевна. – Я никогда не жила в деревне…

И она закрыла на мгновенье глаза.

– Нет ли у кого, братки, закурить? – воззвал Рыбкин в темноту. – Махорочки бы…

– Свою надо иметь, – назидательно отозвался кто-то.

– Ну и на том спасибо, – беззлобно отозвался Рыбкин.

Кто-то чиркнул спичкой, серная спичка зашипела, точно размышляя, зажигаться или не зажигаться, вспыхнул синий призрачный огонек, и наконец слабое желтое пламя на мгновенье выхватило из тьмы бледные сердитые лица.

Владелец спички зажег огарок стеариновой свечи, приклеенной к вагонному столику.

Свет разбудил Славушку, он встрепенулся и поднял голову.

– Ты что? – спросила Вера Васильевна.

– Мы скоро приедем?

– Ах, что ты! – Вера Васильевна вздохнула. – Завтра, завтра. Еще ночь…

Желтые блики бежали по лицам.

– Все ездиют, ездиют, – сказал кто-то с верхней полки сиплым голосом и пошевелил ногой в лапте. – Сами не знают…

– А ты знаешь? – спросил мужик в полушубке. – Ты-то сам знаешь?

– Я-то знаю, – отозвался человек в лаптях. – Я за делом ездию, а не так чтобы…

– Ну и мы за делом, – строго сказал некто у окна, и только тут Славушка рассмотрел его рясу.

– О господи! – вздохнул пожилой бритый мужчина, протирая пальцем стекла очков в простой металлической оправе. – Очереди, давка, большевики…

– А вы не затевайте о политике, – еще строже сказал священник. – За политику нынче расстреливают.

– Извините, – сказал человек в очках. – Я не хотел.

– То-то, – упрекнул мужик в полушубке. – Потушили бы вы, гражданин, свечку от греха.

– Одну минуту, – встревоженно сказал Рыбкин. – Погодите…

Он устроился уже рядом со Славушкой.

– Сахару никому не надо? – спросил он и посмотрел на владельца свечки.

Рыбкин точно всколыхнул пассажиров своими словами, все сразу зашевелились и снова замерли – шут его знает, что потребует он за свой сахар.

– Я вот вижу у вас в кармане газетку, – продолжал Рыбкин, обращаясь уже непосредственно к владельцу свечки. – Может, сторгуемся?

Сторговались за восемь кусков.

– Товарища Ленина захотелось почитать? – не без язвительности спросил владелец свечки, передавая газету. – Почитайте, почитайте, молодой человек…

– Эта какая же газета? – поинтересовался священник.

– Самая ихняя, «Правда», – сказал владелец свечки. – Другие неправду печатают, а тут как раз товарищ Ленин и о пролетарской революции, и обо всем прочем изволят рассуждать…

– Да нет, я не для того, – сконфуженно пробормотал Рыбкин и, пригладив газету ладонью, оторвал от нее длинную узкую полоску.

Он бережно выбрал из кармана крошки махорки и скрутил козью ножку.

– Разрешите? – спросил он и наклонился к огню, прикуривая цигарку.

– Угощайтесь, – сказал владелец свечки и тут же ее задул.

– Вот так-то лучше, – промолвил кто-то в темноте. – Ни ты людей, ни тебя люди…

– Да-с, время темное, – сказал, судя по голосу, священник. – Лучше помолчать да подремать…

Ночь плыла за окнами, вплывала в окна, ночь наполняла вагон…

Вагон мотало из стороны в сторону.

Кто-то сопел, кто-то вздыхал, кто-то постанывал…

Славушка опять прижался к коленям матери, хотелось есть и хотелось дремать, его опять начало укачивать, он почти уже погрузился в сон и вдруг почувствовал, как чья-то шершавая рука шарит у него по лицу, погладила его по лбу, по щекам, задержалась у губ, вложила ему что-то в рот, и Славушка ощутил волшебный вкус настоящего сахара.

2

Вера Васильевна находилась в переполненном вагоне, и все же была одна. Даже присутствие сына не нарушало ее одиночества. Она была одна, маленькая хрупкая женщина, наедине со своими бедами, горестями и сомнениями.

Она все время помнила, что находится в грязном нетопленом вагоне медленно ползущего поезда, увозящего ее все дальше и дальше от Москвы…

Куда? Она хотела бы это знать…

Она знала свой новый адрес: Орловская губерния – Орел вот-вот должен появиться, – Малоархангельский уезд – Малоархангельск находится южнее Орла, неведомый Малоархангельский уезд, – Успенская волость, – Вера Васильевна еще никогда не жила ни в каких волостях, – село Успенское, – цель ее путешествия, что-то ждет ее в этом Успенском…

Что погнало ее в этот путь?

На этот вопрос ответить легко: голод. Неотступный голод, с которым в Москве она не смогла бы справиться…

Вера Васильевна родилась и выросла в семье солидного московского врача. Василий Константинович Зверев в юности мечтал о научной карьере, однако сверстники обгоняли его, становились профессорами, генералами, богачами, а он так и остался хоть и уважаемым, но обыкновенным практикующим врачом. Выслушивал, пальпировал, перкутировал. Тук-тук… «Дышите. Не дышите. Тут больно? А тут? …» Лечил старательно и удачливо. На склоне лет стал завзятым библиофилом, вкладывал деньги в книги, собрал коллекцию инкунабул. Одну из лучших в Москве…

Был привержен и церкви, и детям, и кухне, если последнюю понимать расширительно, как свой дом, и поэтому хотел от дочерей приверженности к трем немецким К[1] и мечтал о выгодных для них браках. Однако дочери не оправдали его надежд. Старшая, Надежда, удрала с оперным тенором и сгинула где-то в российских захолустьях. Средняя, Любовь, уехала в Цюрих учиться в тамошнем университете, – в России высшее образование женщинам было заказано, стала врачом и вернулась в Москву женой профессора Маневича. Младшая, Вера, окончив курсы Берлица, тоже вышла замуж, но не так удачно, как Люба, – Николай Сергеевич был всего-навсего учителем.

Жили Ознобишины, как говорится, душа в душу. А затем господь бог позавидовал их счастью и подучил сараевского гимназиста Гаврилу Принципа застрелить австрийского кронпринца…

Тут в личной жизни Веры Васильевны началась полная неразбериха, она овдовела, а Слава и Петя осиротели.

С Федором Федоровичем Астаховым Вера Васильевна познакомилась вскоре после смерти Николая Сергеевича.

Жить трудно, детей надо растить, жалованья не хватало, друзья растаяли.

– Почему бы вам не сдать комнату?

Появился Астахов.

Как-то Петя и Славушка подрались, Федор Федорович разнял, Вера Васильевна зашла извиниться.

Год спустя Вера Васильевна сказала сыну, что ей нужно с ним поговорить.

– Федор Федорович хочет заменить вам отца…

К тому времени не только Вере Васильевне, но и Славушке многое было известно о постояльце. Родился в орловской деревне, родители выбились в люди из простых мужиков, дом, лавка, хутор, десятин сто земли, Федора Федоровича отдали в семинарию, стать попом не захотел, сбежал на медицинский факультет, началась война, призвали в армию, произвели в прапорщики, служит в учебном полку, обучает новобранцев… Много лет спустя, когда отчима не было уже в живых, а Славушка превратился в Вячеслава Николаевича, он понял, что тот был одним из лучших представителей разночинной интеллигенции.

По своему социальному положению Астахов принадлежал к крестьянской буржуазии, но вырос-то он среди бесправных, забитых, темных, голодных мужиков, и, будучи по складу души человеком честным и добрым, он и в армии охотнее общался с солдатами, нежели с офицерами.

Внезапно строевые занятия с новобранцами оборвались, с одной из маршевых рот Астахов отбыл на фронт…

Снисходя к бедственному положению сестры, Любовь Васильевна предложила ей пожить пока у нее.

Профессор Маневич, открыто заявляя себя противником любого переустройства жизни, не мог не замечать стачек, демонстраций и протестов против войны.

Поэтому еще в начале 1916 года Маневич предусмотрительно уплотнился, уступив Вере Васильевне целых три комнаты, а в 1917 году даже подумывал, не оформить ли ее в качестве совладелицы, однако осенью все полетело вверх тормашками.

Предрассветный сумрак окутывал улицы серой дымкой. Воробьи исчезли со всех площадей, точно их сдуло ветром, лошадей перерезали на мясо.

Славушка торопился в гимназию не столько на уроки, сколько к завтраку. Гимназистам по утрам выдавали ломоть булки и кружку подслащенного чая. Булки серые, невзрачные, неизвестно, где их доставали, но эти булки и чай были одним из необъяснимых чудес хмурого восемнадцатого года. Чай Славушка выпивал, а булку прятал, на ужин маме и Пете.

Астахов встретил Февральскую революцию с ликованием, Октябрьскую с недоумением, не хотел насилия ни справа, ни слева. Солдаты выбрали его в полковой комитет, он не хотел идти ни с офицерами против солдат, ни с солдатами против офицеров. Однако народ готовился к революционной войне. Доброта сковывала Астахова, но победу одержали великие демократы. Он записался добровольцем в Красную Армию.

Ему дали возможность перевезти семью в деревню, и Астахов поехал в Москву.

– Что ты здесь будешь делать? – убеждал он жену. – Вы пропадете тут без меня…

Вера Васильевна боялась деревни. Что она будет там делать? Обучать французскому языку! Крестьянских детей, не знающих даже своего родного языка! Кому нужны в этой дикой сутолоке Малерб и Ронсар?

Сперва Федор Федорович поехал в Успенское с Петей, подготовить все к приезду жены.

В ту осень многие уезжали из Москвы. Профессор Маневич, например, ехал в Екатеринослав. Медлить было опасно. Его все уплотняли и уплотняли. Районный совдеп отвел верхний этаж его дома под какую-то театральную студию. Маневич пытался бороться. Наркомпрос то вступался за него, то отступал перед совдепом. Внезапно кто-то вспомнил о близости Маневича к министру Кассо, стало уже не до особняка, поколебалось положение в университете…

Любовь Васильевна призналась сестре:

– Он бежит из России…

Она предложила сестре ехать вместе.

– Нет, я поеду на родину Федора Федоровича, – отказалась Вера Васильевна.

Пока Вера Васильевна раздумывала, пришли из совдепа.

Тетя Люба уехала. Уехала, чтобы никогда уже больше не встретиться ни с сестрой, ни с племянниками.

– Удрал ваш профессор?

Предложили срочно освободить квартиру. Разрешили взять только ручной багаж. Да и куда бы они повезли столы и стулья?

Накануне отъезда Славушка с матерью зашли попрощаться с дедом.

Доктор Зверев на круглой чугунной печурке, установленной среди книг, в нарушение всех противопожарных правил жарил картофельные оладьи.

– Господь с вами, господь с вами, – приговаривал он. – Все образуется…

Вера Васильевна сама надеялась, что все образуется, но ощущение бездомности и одиночества не покидало ее всю дорогу.

3

Поезд подолгу стоял на каждой станции, но никто из вагона не выходил: вылезти затруднительно, а влезть обратно и вовсе невозможно.

Когда поезд подошел к Змиевке, рассветало. Все в вагоне дремали, одна Вера Васильевна не спала, боялась пропустить остановку.

– Батюшка, – негромко сказала она. – Позвольте…

Священник спал, подложив руку под щеку, шапка с потертым бархатным верхом, отороченная собачьим мехом, свалилась с головы, длинные волосы пыльного цвета закрыли лицо.

Вера Васильевна попыталась заглянуть через его голову, но все за окном было неясно.

– Господа, это Змиевка? – спросила она погромче.

Никто не ответил.

– Нам, кажется, нужно выходить, – беспомощно сказала Вера Васильевна.

– Ты что, мама? – отозвался Славушка с пола. – Приехали?

– Не знаю, – сказала Вера Васильевна. – Никак не пойму.

Славушка поднялся с шинели, на которой спал рядом с Рыбкиным, и тоже посмотрел в окно.

Название станции за дымкой белесого тумана нельзя было разобрать.

– Что же делать? – опять спросила Вера Васильевна. – Господа…

Славушка наклонился к Рыбкину.

– Послушай, – сказал он. – Сеня… Господи, да проснись же наконец!

– Что? – спросил тот, сразу садясь на полу. – Ты чего?

– Какая станция? – спросил Славушка. – Никак не разберем.

– Любопытный какой, – сказал Рыбкин. – Из-за каждой станции просыпаться…

– Да я не из-за любопытства, – сказал Славушка, – мы, кажется, приехали.

– Тогда дело другое…

Рыбкин встал, протиснулся к окну, бесцеремонно оперся на плечо священника. Стекло запотело, Рыбкин взял священникову шапку и протер окно.

– Вот теперь видно, – сказал он. – Какая-то Змиевка.

– Змиевка! – Славушка обернулся к матери. – Слышишь, мама: Змиевка!

– Неужели Змиевка? – взволновалась Вера Васильевна. – Нам выходить!

Вера Васильевна метнулась к проходу – все загорожено, люди сидели, приткнувшись друг к другу, тюки, мешки, корзины преграждали путь.

Она беспомощно оглянулась на Рыбкина.

– Что же делать?

– Ничего, выпрыгнешь, – сказал тот.

Он опять протиснулся к окну, перегнулся через священника, взялся за оконные ремни и потянул раму на себя.

– Что такое? – спросил священник и поднял голову.

Струя холодного воздуха потянулась в окно.

– Кто там? – в свою очередь, спросил мужик в черном полушубке. – Какого дьявола…

– Что за безобразие? – закричал кто-то с багажной полки сиплым голосом и визгливо закашлялся. – Закройте окно, теперь не лето!

Но Рыбкин даже не отозвался.

– Подходи, – сказал он Славушке, – а ты подвинься, батя…

Славушка послушно протиснулся к нему, Семен повернул мальчика спиной к окну, взял под мышки, осторожно спустил через окно и поставил на землю.

– Ну как, стоишь? – спросил Рыбкин. – Принимай инструменты.

Так же осторожно он спустил в окно саквояж.

– Поосторожнее, – сказал он наставительно Славушке, когда в мешке опять брякнуло. – Что там у вас – посуда, что ли?

– Да вы что? – зло спросил кто-то сзади. – Долго тут будете безобразничать?

– А чего разговаривать? – сказал человек, выменявший вечером сахар за газету. – Оттолкнуть и закрыть!

– Успеешь, – невозмутимо сказал Рыбкин, не глядя на говорящего, и протянул руку Вере Васильевне. – Давай, учительница…

– Я не знаю… – нерешительно сказала Вера Васильевна, придерживая юбку рукой.

– А еще учительница! – сказал человек, выменявший сахар. – Такие воспитают.

– Разврат от таких и смута, – сказал священник. – Не будь на мне сана…

Рыбкин подсадил Веру Васильевну на столик.

– Заправь юбку меж коленей, – приказал он. – И будем нырять.

И Вера Васильевна оказалась на платформе.

– Благополучно?

– Спасибо, – поблагодарила она. – Большое спасибо.

– Не на чем, – сказал Рыбкин. – Вы мне, а я вам.

– А ты далеко едешь? – спросил Славушка солдата.

– Отсюда не видать.

– Ну, прощай, – сказал Славушка…

Ему не хотелось расставаться с новым знакомым, Славушка понимал, что они никогда уже больше не увидятся.

– Как тебя зовут? – спросил Рыбкин мальчика.

– Славушка.

– Нет, полностью, – сказал Рыбкин.

– Вячеслав.

– А по фамилии?

– Ознобишин.

– А как меня зовут – помнишь? – спросил Рыбкин.

– Рыбкин Семен, – сказал Славушка.

– Правильно, – сказал Рыбкин. – Давай руку.

Славушка протянул руку к окну.

– До свиданья, товарищ Ознобишин, – сказал Рыбкин.

– До свиданья, товарищ Рыбкин, – сказал Славушка.

За окном слышался гневный ропот, но отпихнуть солдата от окна никто не решался.

– Галдят, – сказал Рыбкин, чуть ухмыляясь и кося вбок глазом. – Надо закупориваться. – Он кивнул Вере Васильевне. – До свиданья и вам, Вера Васильевна. Учите ребят, желаю. У меня тоже была правильная учительша…

– Постой! – закричал Славушка, отставив саквояж. – Знаешь… Дай мне чего-нибудь! На память…

– Чего на память? – переспросил Рыбкин, и точно тень прошла по его лицу.

Он сунул руку в карман и отрицательно покачал головой.

– Нету, – сказал он. – Я бы дал, да не осталось ни кусочка.

Лицо Славушки вспыхнуло оттого, что Рыбкин мог подумать, будто Славушка клянчит у него сахар.

– Да ты что! – воскликнул Славушка. – Разве я сахара? Я память от тебя…

Он нащупал в кармане перочинный нож со множеством приспособлений, подаренный ему отчимом, и сунул в руку Рыбкину.

– Это от меня память, – скороговоркой сказал он, захлебываясь словами. – На всю жизнь. А ты мне… – Он запнулся, не зная, что сказать. – А ты мне… Хоть пуговицу!

Сырое осеннее утро, резкий холодный ветер, брань рассерженных пассажиров – все позабылось на мгновение.

– Да у меня и пуговицы-то… – несмело сказал Рыбкин и улыбнулся. – Постой…

Он сунул руку за пазуху, достал газету, разорвал пополам и протянул мальчику. В те голодные годы, особенно для мужчин, газета тоже была драгоценностью.

– Не серчай, больше нечего, – сказал он, виновато улыбаясь. – Но ежели на память…

– Спасибо, – сказал Славушка и спрятал газету в карман.

– Вот и ладно, хоть почитаешь. Прощевай, теперь мне весь день отбрехиваться. – Он решительно потянул на себя ремни и захлопнул окно.

Славушка поднял с земли саквояж и посмотрел на мать.

– Куда ж теперь? – спросила она сына. – Обещали выслать лошадь, но как ее найти?

– А мы подождем, – сказал Славушка. – Пойдем в вокзал, не мы найдем, так нас найдут…

Вдали у пакгаузов стояли люди, было трудно рассмотреть, что они делают. Какой-то мужик прошел по перрону и скрылся. Вышел железнодорожный служащий, подошел к станционному колоколу, позвонил – неизвестно кому, неизвестно зачем – поезд продолжал стоять – и тоже ушел с перрона.

Вера Васильевна и Славушка вошли в зал для пассажиров.

– А ну как за нами не приедут? – тревожно спросила Вера Васильевна.

Они сели на диван.

– Ты хочешь есть? – спросил Славушка.

– А ты? – спросила Вера Васильевна.

– Не особенно, – сказал Славушка. – Вот чаю бы с печеньем…

– Ты у меня фантазер, – сказала Вера Васильевна. – Ты помнишь, когда ел печенье?

Тут в зал вошло довольно-таки странное существо в коричневой войлочной шляпе и грязном брезентовом плаще, из-под которого торчали веревочные чуни. Однако наиболее примечательно было лицо. Отовсюду торчала колючая белесая щетина, она ершилась и на подбородке, и на щеках, и даже лоб как будто зарос волосами, а из-под мохнатых колючих бровей поблескивали умные крохотные глазки.

Мужик походил по залу, остановился против Веры Васильевны, у него из рукава, точно у фокусника, выскользнул вдруг короткий кнутик, он постегал себя по ноге и внезапно спросил:

– Могет, ты-то и есть барыня, ась?

– Вы за нами? – обрадовалась Вера Васильевна. – Только какая же я барыня?

– Ну как не барыня. Только больно худа… – Он похлопал себя кнутиком по рукаву. – Поедем, что ли?

У коновязи переминалась пегая лошадка, запряженная в телегу.

– Хотели дрожки послать, да грязи убоялись, – объяснил незнакомец. – Кланяться велели.

– Кто? – спросила Вера Васильевна.

– Известно кто, – сказал мужик, отвязывая лошадь. – Павел Федорыч.

– А вы кто же будете? – поинтересовалась Вера Васильевна.

– Мы-то? – удивился мужик, точно это было само собой очевидным. – Мы работники.

Он поправил сбрую, подошел к телеге, подоткнул сено под домотканую попону.

– Садитесь, что ли. Дорога дальняя.

– А вы кем же работаете? – спросила Вера Васильевна. – Кучером?

– Мы работники, Федосеем меня зовут, Федосом.

– Очень приятно, Федосей, – сказала Вера Васильевна. – А как по батюшке?

– А меня по батюшке не величают, – сказал Федосей. – По батюшке я только в списках, а запросто меня по батюшке не зовут.

Вера Васильевна и Славушка взобрались на телегу и утонули в сене.

– Ой, как мягко! – воскликнул Славушка.

– Тебе удобно? – спросила Вера Васильевна. – Застегни получше пальто, можно простудиться, ты слышал, дорога дальняя.

– Я уже не маленький, мама, – возразил Славушка. – И к тому же на мне калоши.

Федосей сел на грядку телеги, сунул под себя кнутик, дернул вожжами.

– Мил-лай!

– А как ее зовут? – спросил Славушка.

– Чевой-то? – спросил Федосей. – Вы об ком?

– Говорю, как ее зовут? – повторил Славушка, кивая на лошадь.

– Кобылу-то? – переспросил Федосей. – Эту Машкой, а дома еще Павлинка, та постатней, да не объезжена, хозяин на завод бережет…

– Это как на завод? – не понял Славушка.

– Ну, для хозяйства, для хозяйства, – сказала Вера Васильевна. – Та лошадь получше, вот ее и берегут.

– На племя, – разъяснил Федосей. – От ей потомствие будет получше.

Путешественники миновали станционные пакгаузы, миновали громоздкий серый элеватор, и Машка затрусила по широкой, плохо вымощенной дороге с глубокими колеями, полными жидкой грязи.

Федосей подстегнул Машку, повернулся к Вере Васильевне.

– Значит, ты и есть Федор Федорычева барыня? – полувопросительно сказал он и покачал головой. – Мы-то думали…

Он не договорил.

– Кто мы? – спросила Вера Васильевна.

– С жаной мы, – пояснил Федосей. – Мы с Надеждой шестой год у твоей родни…

– Так что же вы думали? – поинтересовалась Вера Васильевна.

– Думали, показистей будешь, – с прежней непосредственностью объяснил Федосей. – А ты и мала и худа, не будут тебя уважать у нас…

Почмокал языком, то ли подгоняя Машку, то ли сочувствуя.

– А сколько верст до Успенского? – спросил Славушка.

– Верст-то? – переспросил Федосей и посмотрел вперед, точно пересчитал лежащие перед ним версты. – Поболе сорока.

Нельзя понять, много это в его представлении или мало.

Славушка рукой обвел окрестность, точно хотел приблизить к себе открывшиеся перед ним однообразные мокрые поля.

– И все так? – спросил он.

– Что так? – переспросил Федосей.

– Поля, – сказал Славушка. – До самого дома?

– Поля-то? – переспросил Федосей и утвердительно кивнул. – До самого дома.

И Славушке подумалось, как скучно жить среди этих мокрых и черных полей.

– Да, мамочка! – вырвалось вдруг у него. – Заехали мы с тобой…

– Ты так думаешь, Славушка? – тихо спросила Вера Васильевна и нахмурилась. – У нас не было иного выхода…

– Да я ничего, – сказал Славушка. – Жить можно везде.

Он вытащил из внутреннего кармана своего пальтишка полученную им в подарок газету… Что-то будет впереди? Славушка вспомнил, как его товарищи по гимназии пытались угадывать будущее: раскрывали наугад какую-нибудь книгу и первую попавшуюся фразу считали предсказанием. Мальчик заглянул в газету и прочел: «В Европе чувствуется дыхание нарастающей пролетарской революции…» К чему бы это? … И снова запихнул газету в карман.

Нескончаемые пустые поля, грязная ухабистая дорога, сердитый осенний ветер, монотонная рысца Машки, не то придурковатый, не то равнодушный ко всему Федосей, так похожий на дикобраза, мать со своими печальными и тревожными глазами и такими же печальными и тревожными раздумьями…

Они находились далеко, очень далеко от Европы.

Поля, поля, бесконечное унылое жнивье, исконная русская деревня, Орловщина, черноземный край…

Отойти бы подальше в комкастое поле, стать над бурой стерней, наклониться, схватить в горсть сырую черную землю и, не боясь ни выпачкаться, ни показаться смешным, прижаться щекой к этой земле, к своей земле, такой нестерпимо холодной и влажной… Вот как можно ощутить свое родство с этой землей!

И ехать дальше – от ветлы на горизонте до ветлы на горизонте.

– Шевелись, мил-лай…

Моросит дождичек. Мелкий, надоедливый… А Славушка чувствует, что он в России: серое небо, серое поле, а он дома.

4

– И-ий-ёх! – вскрикивает Федосей и решительно встряхивает вожжами.

Вдали показалась рощица, с краю – облезшие ветлы, а за ними березы, не утратившие прелести даже в конце октября, желтые листья на ветвях трепещут, точно бабочки.

Рощица приблизилась, мелькнули за стволами кресты и остались позади.

Кладбище…

«Что за примета? – подумал Славушка. – К добру? Не к добру?»

Вот и церковь, вот и дома…

Усталая Машка перешла на рысь, даже как-то весело бежит мимо палисадников, за которыми скучно стоят серые домики, мимо новенькой белой церкви, телега прыгает по ухабам, ныряет из колеи в колею, и Славушка понял – это конец пути.

– Чует дом, – хрипло произнес Федосей и кнутом указал на серые домишки. – Поповка.

– Какая Поповка? – спросил Славушка, с огорчением думая, что ошибся. – Деревня?

– Какая деревня? – пренебрежительно сказал Федосей. – Приехали. Успенское. А здеся у нас попы живут.

На крыльце одного из домиков пламенела девица в оранжевом, не по погоде легком платье, всматриваясь в проезжающих.

Федосей искоса взглянул на нее и помахал кнутиком.

– И поповны, – добавил он, натянул вожжи и свернул на деревенскую улицу.

За избами – лужок, проулок, палисадник, дом на высоком фундаменте, тесовая галерея вдоль дома, амбары, сараи, какие-то пристроечки…

– Приехали, – объявил Федосей, подъехав к галерее. – Тпру…

Вечер пал на землю, лишь брезжит белесая галерейка.

– Надежда!

На крыльце появилась босая баба, в кацавейке с короткими рукавами, в клетчатой поневе, с лицом, багровым даже в темноте.

– Примай!

– Какракужи назазализя…

Славушка с трудом, но разбирает: «Как раз к ужину, заждались».

– Айдате прямо по галдарейке в куфню…

Славушка торопливо потянул саквояж из примятого сена, хотел спрыгнуть – и не успел, его приняли сильные руки Федора Федоровича.

– Доехали? – с облегчением спрашивает отчим.

Славушка – на земле, а выбежавший Петя взбирается на телегу.

Федор Федорович протягивает руки жене:

– Наконец-то, Вера…

Тут же, следом за отчимом, появился худощавый мужчина в черной куртке, застегнутой до самого ворота, вразвалочку приблизился к Вере Васильевне.

– Будем знакомы, деверек ваш. Слышу, кричат. Думал, померещилось. Я наказывал Федосею: запоздаете, ночевать в Каменке. Проходите, проходите, маменька очень даже вами интересуются…

Громадные темные сени. Кухня. Четверть помещения занимает громадная печь. Кухня разделена перегородками на три части, в большей, сразу от входа, две скамейки вдоль стены и большой, темный от времени, дощатый стол, прямо за перегородкой собственно кухня, устье печи с шестком, направо закуток с полатями… Целая изба, и не как у бедного мужика!

Все за одним столом, как в феодальном замке, и господа и слуги.

Мальчику вспомнился Вальтер Скотт – мрачная трапезная в поместье какого-нибудь шотландского эсквайра.

Владетельная дама – старуха необъятной толщины, в ситцевом синем капоте, старший сын на возрасте и младший, Федор Федорович, заехавший в родной дом на перепутье, две невзрачные женщины, одна помоложе, востроносенькая, бледненькая, другая, краснорожая, постарше, двое странных субъектов в потрепанных синих мундирах…

Федор Федорович шепчет что-то Вере Васильевне на ухо, и мама прикасается губами к старушечьей щеке, а отчим наказывает Славушке, и тоже шепотом, подойти, поцеловать старухе руку, и Славушка приближается, – рука, пухлая, коричневая от загара, с набрякшими венами, неподвижно лежит на столе, – Славушка наклоняется, и запах прелого белья ударяет ему в нос.

С Петей Славушка так и не успевает поздороваться.

На столе таз с супом, все черпают и несут ложки ко рту, подставляя ломоть хлеба, чтоб не капать.

Павел Федорович взглянул на гостью, оборотился к востроносенькой:

– Нюрка, подай…

Та мигом слетала на чистую половину, принесла тарелку.

Павел Федорович своей ложкой наполнил тарелку, подвинул гостье.

– Мы здесь по-простому, со свиньями из одного корыта хлебаем.

Славушке отдельной тарелки не полагается.

– Мы вас в зале поместим, – обращается Павел Федорович к гостье. – Тут вам и спальня и будуар.

Правильно произнес: «будуар». Приветливо, но не без насмешки.

Прасковья Егоровна мычит, не понять – одобряет ли, возражает, может, к лучшему, что не понять.

Зал! Два дивана с покатыми сиденьями, обтянутыми черной клеенкой, с деревянными выгнутыми спинками, два овальных стола, киот до потолка, загороженный огромным филодендроном, между окон фикусы, застекленная горка, на верхних полках фарфор, на нижних – книги. Жить можно.

– Я устала, Федя, – говорит мужу Вера Васильевна.

– Иди укладывай детей.

Славушка перебирается к Пете.

– Ну как ты? – расспрашивает брата. – Не обижают? С кем подружился? Бандиты здесь есть?

Петя рассказывает. Прасковья Егоровна с трудом двигается после удара, еле ворочает языком, но по-прежнему все ее боятся, даже Павел Федорович, а когда не понимают, сердится, грозит палкой. Павел Федорович весь в хлопотах. Востроносая Нюрка – кухарка, доверенное лицо Павла Федоровича, и, пожалуй, не только доверенное лицо. Багроволицая Надежда и ее муж Федосей – безземельные крестьяне, заколоченная их изба разваливается в Нижней Залегощи, а сами вот уже восьмой год живут у Астаховых в батраках. Кавалеры в синих мундирах – пленные австрийские солдаты, тот, что пониже, Петер Ковач, не то хорват, не то мадьяр, мало чем отличается от русских крестьян, длинный – Франц Шлезингер, управляющий большим конфекционом в самой Вене, оба направлены на работу в хозяйство Астаховых.

– Как же ты проводишь время? – интересуется Славушка.

– Работаю, – хвастается Петя. – Федосей пашет, а я бороню.

Славушка пугается, что его тоже заставят боронить.

– А в школу ходишь?

– Иногда, но чаще я с Федосеем.

Павел Федорович уже приспособил Петю в работники!

– А бандиты здесь есть?

– Самый главный – Быстров!

– Откуда?

– Председатель исполкома. Всех грабит подряд.

Петя рассказывает о Быстрове. У Дроздовых, помещики тут, отнял пианино. Отнимает хлеб у мужиков. В Орле у генерала Харламова отнял жену…

Петя наслышан о многих похождениях Быстрова, и Славушка замирает от желания увидеть этого разбойника.

– Как же его выбрали председателем?

– Разве не слышал, что все большевики – бывшие каторжники?

Они долго еще говорят, пока сон не смежит их веки.

5

Проснулся Славушка поздно, в комнатах никого, оделся, побежал через сени в кухню, за столом только Вера Васильевна и Федор Федорович, да Надежда возится за перегородкой у загнетки. Самовар остыл, по столу хлебные корки, яичная скорлупа.

– Нельзя так долго спать… – Вера Васильевна наливает сыну чай. – Пей, пожалуйста.

Чай теплый, спитой, но Славушка рад, что мать не ушла без него.

– Мне пора, Вера… – начинает Федор Федорович и не договаривает. – Завтра утром…

– Как, уже? – Вера Васильевна растерянно смотрит – сперва на мужа, затем на сына. – А как же мы?

– Все будет хорошо, – не очень уверенно утешает жену Федор Федорович. – Для чего бы иначе сюда ехать? По крайней мере, не придется голодать.

Вера Васильевна знает: уговаривать Федора Федоровича бесполезно.

– Можно изменять женщинам, но не принципам, – любит он повторять чью-то фразу.

Все-таки она спросила:

– А ты не можешь…

Он покончил с ее колебаниями:

– Не допускаю, чтоб ты могла любить дезертира.

Надежда понимает эти слова по-своему.

– А почему не любить, коль не дурак? – говорит она, выглядывая из-за перегородки. – На деревне беглец – живой покойник, никуда не скрыться, чего ж любить, а в таком хозяйстве, как ваше, очень даже свободно укроешься…

– Как так? – весело спрашивает Федор Федорович.

– Хоть на хуторе, – поясняет Надежда. – Три года там не найдут!

– Пойдем, покажу тебе наше хозяйство, – зовет Федор Федорович жену…

Ключи от построек висят у двери на гвозде, Федор Федорович по-хозяйски снимает всю связку.

Славушка, как тень, неотступно следует за матерью.

Из просторных темных сеней ход и в кухню, и в горницы, и лестница на чердак…

Чистая половина состоит из четырех комнат, в ближней ко входу – буфет, стол, деревянный диван, столовая, за ней зал, отведенный под жилье Вере Васильевне, рядом со столовой спальня Прасковьи Егоровны, а дальше комната Павла Федоровича, наполовину спальня, наполовину кладовая, здесь в сундуках польты, штуки сукна, сатина, вельвета и деньги, как думают все в доме, хотя никто их не видел.

Громадный двор, налево лавка, амбары, подальше пасека, направо сараи с сеном, с инвентарем, конюшня, коровник, свинарник…

Два чувства борются в Астахове, он презирает это хозяйство, знает, как засасывает оно людей, и гордится им – сколько труда потратила мать, чтобы превратить телегу о трех колесах в такое обилие построек и живности.

Впрочем, живности сильно поубавилось за последний год, часть предусмотрительно продана, часть отобрана, стойла пустуют…

Федор Федорович ведет Веру Васильевну из амбара в амбар, пахнет пылью, мукой, кожей, из сарая в сарай, тут другие ароматы – навоза, сена, кислого молока.

Двор замыкает легкая изгородь, две ветлы у калитки, как два сторожа.

– Огород…

Можно бы вернуться, но Федор Федорович настойчиво выводит Веру Васильевну за калитку.

Вот оно, продолговатое кирпичное здание под железной крышей посреди огорода – радость и горе Астаховых…

Мельница с нефтяным двигателем, построенная перед самой войной, ее так и не успели пустить, возникли затруднения с доставкой нефти, не стало рабочих рук… Эксплуатацию мельницы пришлось отложить до лучших времен.

– И какое же у тебя впечатление? – интересуется Федор Федорович.

– Не знаю, – неуверенно произносит Вера Васильевна. – Зачем это все?

Славушка стоял позади отчима и сдирал с березовых жердей изгороди несчищенную бересту.

Пошли обратно.

Прасковья Егоровна топталась у коровника, стучала по земле палкой, мычала.

– М-мы… м-мы…

Федор Федорович подошел к матери.

– Вам что, мамаша?

Она ткнула палкой в сторону невестки и зашаркала в коровник.

– М-мы… м-мы…

Палкой указывала куда-то в угол.

Федор Федорович догадался: в темном углу пустого стойла, прильнув к земле, сидела курица.

– Снеслась?

– Н-ны… н-ны…

– Сейчас возьму.

Но старуха только что не ударила сына палкой, замычала что-то уж совсем гневно, еще раз ткнула палкой в невестку.

– Н-ны! … Н-ны!

– Она хочет, чтобы я… – догадалась Вера Васильевна.

Старуха действительно хотела бы помыкать невестками, заставлять выполнять свои причуды, даже ударить иногда. Павел Федорович лишил ее этого удовольствия, он рад бы жениться, но старуха не позволяет сыну ввести в дом избранницу своего сердца, роман Павла Федоровича с Машкой Зыкиной длится много лет, и Прасковья Егоровна неизменно именует Машку только одним звучным и непристойным словом, исчерпывающе определяющим ее пол. Другой сын привел невестку без спросу, немолода, небогата, вдова, двое пасынков, зато барыня, хорошо бы подчинить ее своей воле, ткнуть в нее костылем и заставить подать хотя бы это куриное яйцо.

Невестка понимает свекровь. Отстранив мужа легким движением руки, ступает за перегородку, сует руку под курицу и подает свекрови яйцо.

Солнечный лучик освещает мертвенное лицо старухи, трясущаяся рука исчезает в складках коричневой юбки.

Обедают опять вместе, хозяева и работники, опять из общей миски, но для Веры Васильевны заранее поставлена тарелка. Павел Федорович крошит вареное мясо, Прасковья Егоровна трясущейся рукой хватает доску с мясом, тянется к Вере Васильевне и ссыпает добрую половину в ее тарелку.

После обеда Федор Федорович зовет жену пойти в школу.

– Надо ж тебя представить…

Славушка тоже выходит с ними.

– Идем, идем, – говорит отчим мальчику, – таких учителей, как Иван Фомич, на всю Россию сто человек.

Село рассечено оврагом, по дну бежит речка, за речкой белый дом, это и есть школа.

За палисадником лужайка, раскатанная дорога, деревенская улица, прямо через дорогу дом Заузольниковых, где помещалась лавка, астаховской не чета, поменьше, поплоше, правее от Заузольниковых кирпичное здание волостного правления, еще правее сторожка, еще правее огород десятины в две, и совсем в отдалении аккуратный домик, в котором почта.

Голубое небо сияет, с утра серело, хмурилось, как и положено в октябре, а сейчас, после обеда, по-летнему сине и бездонно, золотом блестят соломенные крыши, полыхают крашенные суриком железные, даже речка слепит черным блеском, будто впрямь нет у нее дна, хотя на самом деле в любом месте можно перейти по камням.

– Ах, Вера, если б ты знала, какой человек Никитин, – рассказывает Федор Федорович. – Три брата, и все удивительно талантливы. Отец у них самый что ни на есть средний мужичок, при жизни не замечали, и умер как не жил. Зато сыновья… Старший, Митрофан Фомич, вряд ли умеет расписаться, а богаче, пожалуй, нет на селе мужика, батраков не держит, но у него ребят с дюжину, не успеют штаны надеть – как уже в поле. Второй брат, Дмитрий Фомич, бессменный волостной писарь, теперь секретарь волисполкома. Государственный ум! С любой неразберихой идут к нему, рассудит, что твой Соломон, и что решит, так тому быть, для всех здесь последняя инстанция. Но самый талантливый младший, Иван Фомич, директор школы…

О нем Федор Федорович рассказывает с особой охотой, в судьбе Ивана Фомича и Федора Федоровича много общего, оба ушли из деревни, можно сказать, в одних портках, оба выбились в интеллигенты и всем обязаны самим себе.

– Иван Фомич ушел из дома с трешкой в кармане. Работал письмоводителем, телеграфистом, кассиром, окончил экстерном гимназию, поступил в Петербургский университет. Уроки, переписка – все на оплату образования. Трехкопеечные обеды в студенческой столовой: щи без мяса – копейка, две – с мясом, каша тоже копейка, а хлеб бесплатно. Иногда только этим хлебом и жили. Одолжишь копейку на щи и жуешь, и жуешь этот хлеб…

Не так-то просто выбивались мужицкие дети в интеллигенты!

– Окончил университет, защитил магистерскую диссертацию, пригласили в Псков, получил в тамошней гимназии место учителя русского языка. Стал инспектором, директором гимназии, статским советником, а тут революция… И вот встретились мы на днях, так он мундиром своим гордится больше, чем диссертацией. Неразбериха кругом, говорит, Псков того и гляди немцы займут, вернулся на родину, теперь самое время гимназию в Успенском открыть. Называется – трудовая школа второй ступени, но это не суть важно, все равно деревенская гимназия.

У речки Федор Федорович прерывает рассказ.

– Осторожнее, – останавливает жену. – Вода холодная, не поскользнись…

Славушка ступил на камень, вода подбиралась к подошвам, запрыгал с камня на камень: смотрите, мол, как ловко перебираюсь через реку, а реки столько, что не утопить щенка.

– Видишь, Вера? Сперва по голышам, вдоль берега, потом прыгай вверх, по большим камням. Я перейду, подам тебе руку…

Федор Федорович подошел к жене, подхватил на руки, как девочку, перенес через реку.

– Ах, Федя…

Такой у него характер, сперва разъяснит, как поступить, а потом все сделает сам.

Поддерживая жену под руку, Федор Федорович продолжал рассказывать о младшем Никитине.

– Странный человек, перед мужиками гордится тем, что дослужился до статского советника, а перед гимназистами хвастался, что он мужик. «Я в генералы из мужиков выбился, – говорит, – из Пскова уехал, – говорит, – из-за нелюбви к немцам». А на самом деле испугался голода не меньше, чем немцев. Материалист, знает Фейербаха, цитирует Герцена, в бога не верит, а по приезде в Успенское напялил вицмундир и отправился в церковь. «Я, – говорит, – в бога не верю, но обрядность дисциплинирует народ, со временем Советская власть тоже выработает свои обряды». Обряды обрядами, но тщеславия в нем, думаю, больше всего, очень уж хотелось показать односельчанам мундир, смотрите, мол, чего достиг Ванька Никитин, вон кто у вас директор трудовой школы…

Подошли к саду. От каменной ограды остались только обломки кирпичей. Две лиственницы. Множество пней. Ободранный, общипанный сад. Очертания клумб, обрубленная ель, яблони с обломанными ветками…

Белый дом в два этажа, высокие окна, четыре колонны по фасаду и фронтон, украшенный лепными завитушками, – русский ампир, начало девятнадцатого века.

– Вот твоя академия…

Федор Федорович внезапно засмеялся.

– Чему ты смеешься?

– А как же! Опоздай Никитин на два месяца, от здания остались бы рожки да ножки, мужики локти себе кусают, дважды потерять такой дом!

– Дважды?

– Помещикам Озеровым принадлежал дом. Лет сто назад владели тысячей десятин, а к началу века порастряслись, остались дом, службы и десятин сорок земли. В шестнадцатом году, перед самой революцией, продали остатки поместья успенским мужикам. Те посудили, порядили – под школу дом или под больницу – и решили разобрать и поделить все, вплоть до кирпичей и паркета. Ограду и конюшни разобрали, столетние липы вырубили, подобрались к дому, а тут революция… Задаром отдали деньги! Впали мужики в каталептическое состояние, а когда пришли в себя и снова двинулись на штурм дома, подоспел Иван Фомич и наложил на дом свою руку. «Нет, – говорит, – уважаемые товарищи односельчане, не для того делалась революция, чтобы разорять собственную страну, есть у меня, – говорит, – одна идея, в этом самом доме открыть деревенскую гимназию». Мужики, конечно, туда-сюда, зачесали затылки, а он в исполком: «Прошу вынести решение». Ну решение принять проще всего. Никитин – в дом. «Здесь, – говорит, – и школа, и квартира директора». Мужики так про него и говорят: «Озеровы у нас деньги отняли, а Никитин – именье». Вырубили со зла фруктовый сад, а дом… Не то, что разбирать, самим еще пришлось ремонтировать!

С заднего фасада дом выглядел неказисто, стены пожелтели, заднее крыльцо кто-то все ж успел увезти, и везде предостаточно грязи.

На пороге маленькая женщина в пуховом платке счищала с калош землю.

– Ирина Власьевна, жена Ивана Фомича, – сказал Федор Федорович, – А это моя жена…

На Ирине Власьевне Никитин женился в Успенском, из всех учительниц в ближних школах выбрал самую некрасивую.

– Мне нужна семья, – отвечал он, когда ему говорили, что мог он найти жену и покрасивее. – Меня интересует психология, а не физиономия.

Он не ошибся в выборе. Действительно, Ирина Власьевна не блистала красотой, но ее пытливые и даже пронзительные глаза не позволяли обмануться в ней умным людям.

Она испытующе посмотрела на Веру Васильевну.

– Не очень рады приезду сюда?

Федор Федорович помешал жене ответить.

– А где Иван Фомич? – быстро спросил он. – Завтра я уже в путь…

– В свинарнике, где же еще, – ответила Ирина Власьевна, бросила взгляд на дощатый сарайчик, стоящий наискосок от школы, усмехнулась и крикнула: – И-ван Фо-мич, к тебе!

– Давай их сюда, кто там? – не торопясь, ответил певучий бас, и Никитин показался в двери свинарника.

В выцветшей красной неподпоясанной рубахе, в посконных портках, заправленных в яловые рыжие сапоги… Какой там статский советник! Волнистые черные волосы сползают на белый, белейший, можно сказать, мраморный лоб без единой морщинки, живые черные глазки, румяные, как на морозе, щеки, пухлые губы, кудлатая борода. Он, как Нептун, держал в руке вилы, зубьями вверх, и смотрел меж зубьев как через решетку.

– Вера Васильевна! – закричал он, в момент сообразив, кто перед ним, и так, точно давно ждал ее. – Сейчас побеседуем, только добросаю навоз. А пока полюбуйтесь моими свинками…

Повернулся и снова принялся подбирать навоз вилами.

– Уборка на зиму, – пояснил Иван Фомич, не отрываясь от работы. – На Луначарского надежда слаба, не обеспечит, сам не плошай…

Он причмокнул так аппетитно, точно перед ним не живые свиньи, а готовое свиное сало, поиграл еще вилами, сильным ударом воткнул в землю, обтер ладонь о рубашку и подал Вере Васильевне руку.

– Наслышан о вас достаточно, будем теперь знакомы.

Поздоровался и с Федором Федоровичем и со Славушкой.

– Мой будущий ученик?

Внутри дома ничто не напоминало помещичье обиталище, но и школу не напоминало, какая-то первозданная пустота, стены и потолки белым-белы, да и полы надраены, отмыты до желтого блеска.

– Как в больнице, – вслух отметил Федор Федорович, не для похвалы Никитину – для Веры Васильевны, привлекая ее внимание к сказочной этой чистоте.

– А мы и есть больница, – прогудел в пустоте Никитин. – Медики лечат тела, а педагоги – души, наша работа потоньше, не так заметна… – Он довольно засмеялся. – Все она!

Ничего не добавил, не обернулся. Гости, однако, поняли, она – это жена.

Вера Васильевна притронулась к стене, запинаясь от удивления, от умиления.

– Неужели она?

– Ирина Власьевна, – подтвердил Никитин. – Белили совместно, кое-каких ученичков привлек, а полы самолично моет, кому ж еще!

– Нет, я бы не смогла, – призналась Вера Васильевна. – И не смогу.

– А вас и не попросят, – успокоил ее Никитин. – Ирина Власьевна учительница начальной школы, а вы преподаете деликатную французскую литературу… – Указал на лестницу, отмытую так же, как полы. – Прошу наверх. К себе не приглашаю, беспорядок, и угощать, собственно, нечем. Впрочем, если желаете, самовар поставлю…

– Нет, нет, какое там угощенье, – торопливо отказалась Вера Васильевна. – Мы по делу.

На втором этаже потолки повыше, здесь когда-то были парадные комнаты.

Никитин толкнул дверь, та с размаху ударилась об стену, и стена тоже отозвалась никитинским басом.

Парты в три ряда, стол для учителя, черная доска на стене.

– По всем школам лишние парты собирал, – похвалился Никитин. – А кое-где и украл.

Указал на парту, приглашая гостей садиться.

Парты старые, расшатанные, краска облупилась, но чистые.

– О вас я знаю все, – повел Никитин деловой разговор. – Дня три вам на акклиматизацию, и принимайтесь, обучайте баранов хорошим манерам.

– Вы так учеников?

– Бараны! – безапелляционно сказал Никитин. – Думаете, наш народ далеко ушел от баранов? Погнали на войну – мрут за царя; погнали против царя – мрут за диктатуру пролетариата… Не понимают того, что при диктатуре пролетариата мужику рано или поздно, но обязательно будет каюк!

– Для чего же тогда мужику образование?

– А для того, что народ нуждается в интеллигенции. Потому-то нам и понадобился французский язык. Пять учителей я уже набрал. Вы – французский, немецкий, я – литература и математика, Введенский – история с географией, Пенечкина – эта не тянет, не уверен в ней, – естественные науки и физика, и Андриевская – музыка и пение. Чем не гимназия?

– Вы преподаете русский и математику?

– Правильно.

– Странно.

– Простите?

– Математика и литература – странное сочетание. Литература и история, даже литература и география… Но математика?

– Именно математика и литература сочетаются лучше всего. Простите, вы умеете абстрактно мыслить?

Вера Васильевна виновато улыбнулась.

– Вероятно, не очень.

Никитина точно сорвало с места, подошел к доске, в желобке белел мел, – Ирина Власьевна заранее по заботилась, урок можно начать в любой момент, – и начал урок.

– Подростком я предпочитал математику литературе. Все яснее, четче, организованнее. Предпочитал стройность цифр и формул расплывчатому толкованию расплывчатых характеров и обстоятельств. Вкус к литературе мне привила алгебра, помогла понять законы литературы. Воспользуемся элементарным примером. Мы знаем из арифметики, что при сложении чисел благодаря закону переместительности сумма от перестановки слагаемых не меняется. Вот хотя бы… – Он с нажимом написал на доске: «3+4=7». – Переставим… – Написал: «4+3=7». – А как записать, что закон этот верен не только для этих цифр, а для любых чисел? Заменим числа буквами! Тогда переместительный закон сложения в алгебраическом выражении будет выглядеть так… – Он быстро написал: «а+в=в+а». – Какие бы два числа ни взять, мы всегда получим ту же сумму…

Иван Фомич, кажется, всерьез задумал давать урок!

– Это действительно элементарно, – перебила Вера Васильевна. – Но при чем тут литература?

– А известно вам, что в древности, когда еще не были введены специальные знаки для записи правил, математики правила своей науки излагали словами? – ответил Иван Фомич. – От слов к цифрам, от цифр к словам. Что есть математика? Изучение величин и пространственных форм. А что есть литература? Тоже изучение величин и нахождение этих величин в пространстве. Характеры, фабулы и сюжеты можно изучать по тому же принципу. Литературные образы те же алгебраические понятия. Каждый читатель конкретизирует их по-своему, хотя большей частью толкования совпадают, большинство людей воспринимает действительность весьма ограниченно. Впрочем, великие математики, великие писатели и великие социологи меняют наше представление о привычных истинах, поэтому всякий гений всегда великий революционер. Хотите одну элементарную формулу? – Иван Фомич хмыкнул от удовольствия. – Пролетариат, крестьянство, армия… Тождеством называется равенство, верное при всех допустимых значениях входящих в него букв… Элементарно? Числовой множитель, стоящий впереди буквенных множителей, называется коэффициентом… А что есть коэффициент? – Он опять хмыкнул. – Вооруженное восстание. А в сумме имеем Великую Октябрьскую революцию. Далее начинаются уравнения… С одним неизвестным. С двумя. Со многими. Извлекать корень еще рано. Абстрактно, конечно, можно извлечь, но реально… Вот какой математикой, если вам угодно, занимается уважаемый товарищ Ленин. А для того, чтобы не умозрительно, а чувственно понять происходящее, нам приходится прибегать к литературе, заменять абстрактные обозначения конкретными характерами. Вот почему в переходный период я отдаю предпочтение литературе. А в устоявшемся обществе… В устоявшемся обществе будет торжествовать математика! – Никитин обернулся к Федору Федоровичу: – А что по сему поводу скажете вы?

Но Федор Федорович отвлек его от абстрактных рассуждений.

– Все это интересно, но мы уносимся в эмпиреи. Мечты мечтами, а жить приходится сегодняшним днем. Дрова-то у вас на зиму есть?

Федор Федорович тревожился, он привез жену и детей в деревню не на голод и холод.

– Будут, – самоуверенно отрубил Никитин. – Заставлю исполком, а нет, родители за каждого ученика привезут по возу соломы… – Он обратил вдруг внимание на мальчика. – Ты каких поэтов любишь?

– Фета… Блока… – неуверенно ответил ок. Блока он почти что и не знал, а Фета нашел среди отцовских книг и прочел полностью. – Беранже еще…

– А надо Пушкина, – строго сказал Никитин. – Для русского человека Пушкин – основа основ.

– А как здесь вообще живется?

Вера Васильевна не смогла яснее выразить свою мысль, ей хотелось спросить – можно ли здесь вообще жить – чем, так сказать, люди живы, не мужики, конечно, те, известно, пашут, сеют, растят хлеб, а вот как живут здесь люди интеллигентные.

Никитин подошел к окну, поглядел в сад, обернулся к гостям и весело сказал:

– Жутковато.

– То есть что значит жутковато? – спросил Федор Федорович.

– А очень просто! – Никитин застегнул ворот рубашки на все пуговки.

Славушка и пуговкам подивился: маленькие, круглые, черные, вроде тех, что бывают на детских ботинках.

– Не сплю ночами, стою у окна и все всматриваюсь…

Федор Федорович посочувствовал:

– Бессонница? Сердце?

Иван Фомич фыркнул.

– Какое там, к черту, сердце! Оно у меня бычье. Боюсь, как бы не подожгли. Мужички покоя лишились. Зайдутся от зависти…

Вера Васильевна не могла понять:

– Да чему ж завидовать?

– Как не завидовать, когда я такой дом захватил! – Он не без нежности погладил стену. – Сколько бы из этого кирпича печек сложили! А тут на-кась выкуси! Я же кулак…

Вера Васильевна улыбнулась:

– Какой же вы кулак…

Но Иван Фомич не принял ее сочувствия.

– А я и есть кулак, – сказал он не без хвастовства. – Дом, свиньи, корова. Достойный объект для зависти…

– Но ведь вы школу создали, вы воспитатель их детей…

– А им на это ровным счетом начхать. Через тридцать лет рай, а хлеб сейчас отбирают? Мужик реалист, что из того, что его сын через тридцать лет станет инженером или врачом. Ты ему сейчас дай мануфактуры и керосина. Вот и вырубили со зла сад.

Федор Федорович не любил гипербол:

– Но при чем тут кулак…

Иван Фомич стоял на своем:

– Как понимается это слово? Экспроприатор, эксплуататор. Дров привези, школьный участок вспаши, да мало ли чего. Исполком самообложенье назначил на ремонт школы, по пуду с хозяйства, знаете, как мужики взвыли…

– Но все же…

– А я и в самом деле кулак, и ничего зазорного в том не вижу. Кулак – первый человек на деревне, а я и есть первый. Сильный – кулак, слабый – бедняк, так что ж, по-вашему, лучше быть слабым? Нет мужика, который не хочет быть кулаком. Всякий хороший хозяин – потенциальный кулак, я бы только кулаков и ставил в деревне у власти, а комбеды, как фараоновы коровы, и кулаков сожрут, и сами сдохнут от голода.

– Но ведь бедняков больше, это же армия…

– Кто был ничем, тот станет всем? Армия, которой суждено лечь костьми во имя светлого будущего. Если хотите, Ленин тоже кулак, только во вселенском масштабе. Рябушинские и Мамонтовы захватывали предприятия мелкие и создавали крупные, а Ленин одним махом проглотил их всех и создал одно-единственное, именуемое «пролетарское государство». «Все куплю», – сказало злато. «Все возьму», – сказал булат… Взять-то взяли, только еще надо научиться управлять. Хозяин – государство, а мы его приказчики, и нам теперь предстоит выдержать колоссальный натиск разоренных мелких хозяйчиков… – Впрочем, Иван Фомич тут же себя оборвал: – Однако оставим этот студенческий спор…

– Во всяком случае, это очень сложно, – поддакнула Вера Васильевна.

Иван Фомич пальцем постучал по парте, как по пустому черепу.

– А где вы видели простоту?

Гости поговорили еще минут пять, условились – мать и сын пойдут в школу через два дня…

Возвращались молча, только Вера Васильевна спросила сына:

– Ну как, нравится он тебе?

Славушка ответил не задумываясь:

– Да.

Чем нравится, он не мог сказать, по отдельности все не нравилось – сходство с каким-то мужицким атаманом, преклонение перед своим мундиром, хвастливая возня со свиньями, неуважительные отзывы об учениках, которым, в общем-то, он посвятил свою жизнь, и, наконец, дифирамбы математике, которую Славушка не любил…

Но все вместе вызывало острый мальчишеский интерес к Никитину.

Федор Федорович опять перенес жену через реку, и Славушке не понравилось, как отчим нес его мать, слишком уж прижимал к себе, слишком долго не опускал на землю…

Все-таки она больше принадлежала Славушке, Федор Федорович в чем-то для них, для мамы, для Пети и Славушки, посторонний…

На улице темнело, когда они вернулись, за окнами светились лампы, Нюрка у крыльца всматривалась в темноту.

– Ты чего? – спросил Федор Федорович.

– Вас дожидаю, – отозвалась Нюрка. – Прасковья Егоровна серчают, исть хотят.

Все сидят за столом, ждут.

Старуха скребет по столу ложкой.

– М-мы… м-мы…

Кто знает, что она хочет сказать!

В ужин, как и в обед, щи да каша, все то же.

Павел Федорович похлебал, похлебал, отложил ложку.

– Федя, надо бы поговорить.

– Да и мне надо.

Славушке есть не хотелось, пожевал хлеба и полез на печку, лег на теплое Надеждино тряпье, прикорнул, то слышал разговор за столом, то убегал мыслью за пределы Успенского.

Надежда что-то долдонила, односложно отвечал Павел Федорович, что-то пыталась сказать старуха, ее не понимали, она сердилась, стучала по столу ложкой.

Потом сразу замолчали, кончили есть. Убежал Петя. Ушел Федосей, задать лошадям корму на ночь. Ушла Вера Васильевна. Нюрка кинулась к Прасковье Егоровне, помочь встать, ей не лечь в постель без посторонней помощи, но старуха не вставала, мычала, брызгала слюной.

– Идите, идите, мамаша, – жестко сказал Павел Федорович. – Нюшка-то за день намаялась, выспаться надо, ей сидеть не с руки… – Он помог Нюшке поднять мать, чуть не насильно довел до двери. – Приятных сновидений, мамаша. – Надежду выставил без церемоний: – Пройдись до ветру, не торопись…

Братья остались вдвоем, внешне схожие, высокие, сухие, поджарые и разные по внутренней сути.

– Все никак не поговорить, Федя…

– Я и то смотрю, Паша, уеду, а на что оставляю жену – не знаю.

– Жена женой, но и мы братья.

– В нынешние времена брат на брата идет, за грех не считает.

– Нам с тобой делить нечего.

– Как знать.

– Сестры выделены, мать умрет, любая половина твоя.

– Я не о том, я б от всего имущества отказался, да и тебе посоветую.

– А жрать что?

– Да ведь и я не спешу, недаром привез жену и детей, без хозяйства сегодня не прожить.

– А завтра?

– Завтра я хочу легко жить.

– Тебе хорошо говорить: закончишь свои университеты, станешь врачом, куском хлеба до смерти обеспечен. А что я без хозяйства? В работники идти? …

Оба замолчали. Слышно, как прусаки шуршат по стене.

– У меня к тебе, Федя, просьба…

– Все, что могу.

– Ты в Красную Армию почему пошел?

– Как почему? Сложный вопрос. Я русский. Куда бы меня ни кидала судьба, а родина моя здесь, в Успенском.

– Считаешь, что те нерусские?

– Видишь ли… Настоящая жена сама верность, а жена, доступная каждому встречному-поперечному, уже не жена, а потерянный человек, у такой ни роду, ни племени.

– А те, считаешь…

– Торгуют и собой и родиной.

Павел Федорович прошелся по кухне, спорить не хотелось, в глубине души он соглашался с братом.

– А если в семье драка?

– Все равно чужих людей в семейную распрю не мешают, еще больше беды.

– Тебя мобилизовали?

– Сам пошел.

– А если убьют?

– От судьбы не уйдешь, а судьба у человека одна.

– А если не там и не тут?

– У честного человека не получится.

– Значит, ты доброволец?

– Какое это имеет значение?

– Большое.

– Важно, как сам понимаешь себя.

– И документ есть?

– Конечно.

– Так вот какая просьба. Сходи до отъезда в исполком. Насколько легче, если в семье доброволец.

– Хозяйство наше все равно не спрятать.

– Хозяйство наше родине не в убыток.

– Подумают, из-за хозяйства пошел в добровольцы.

– А почему бы и не пойти? Пускай думают.

– Неудобно…

– На дом наш давно зарятся, потребиловку хотят открыть. Скотину заберут. В земле ограничат…

– Неудобно, Паша.

– За-ради матери. Придут отбирать коров… Или хуже – из дома выбросят… Не переживет мать. Теперь одна защита – бумажки.

– И у меня просьба, – сказал Федор Федорович. – Не обижайте Веру. Особенно, если случится что.

– Зачем обижать…

– Вы на все способны… – Федор Федорович спохватился, наоборот, следовало выразить уверенность, что не способны обидеть, он перешел на миролюбивый тон: – Жениться не собираешься?

– Сам знаешь мое положение, – пожаловался Павел Федорович. – Мамаша никогда не разрешит.

– Теперь бы и не спросясь…

– Как можно, поперечить все одно что убить…

Тут Славушка окончательно заснул. Разбудила его тошнота, горло перехватывал противный тяжелый запах. Рядом на печке похрапывал Федосей. Запах шел от сырых портянок, развешанных на бечевке над головами спящих.

Мальчик перелез через Федосея. Над столом тускло мерцала привернутая лампа, по столу бегали прусаки, на скамейке, поджав к животу ноги, спала Надежда.

Славушка попил из ведра воды, пошел в горницу. В сенях беспросветная темь, далекий собачий лай, все вокруг спало. Славушка открыл дверь. В столовой ярко горела лампа, на деревянном диване сидели мать и отчим, они порывисто отстранились друг от друга.

– Ты чего? – спросила Вера Васильевна.

– Проснулся.

– А я не хотела тебя будить.

– Не уезжайте завтра, – сказал Славушка отчиму. – Нам тут без вас не привыкнуть.

– А на войне ни к чему не привыкнуть, – ответил отчим. – Здесь тоже вроде как на войне… – У него грустные глаза. – И убежать от нее нельзя. Если я задержусь хоть на день, буду уже не доброволец, а дезертир.

– Понимаю, – сказал Славушка.

Ему жаль отчима. Он уходит в залу, вставляет отчима с Верой Васильевной.

– Пойдешь со мной? – утром спрашивает отчим мальчика.

– Куда?

– На Кудыкину гору, лягушек ловить…

Он еще не знает, что эти «лягушки» спасут ему жизнь. Им недалеко идти, в «волость», так все называют волисполком. Вот оно – одноэтажное кирпичное здание на бугре. Слюдяные какие-то оконца. Жесткая коновязь перед низким крыльцом…

Пыльный коридор и три двери. «Налево пойдешь – сам пропадешь, прямо пойдешь – коня потеряешь, направо – оба погибнете…» Налево – военкомат, прямо – земельный отдел, направо – президиум.

– Сейчас увидишь Быстрова, – говорит отчим. – Глава здешнего правительства.

На стенке в позолоченной раме портрет кудлатого старика, под портретом письменный стол и обтянутый черной кожей диван, и левее, у окна, дамский письменный столик.

За дамским столиком грузный мужчина с обвисшими черными усами.

– Дмитрию Фомичу, – здоровается отчим. – Вчера был у Ивана Фомича.

– Слышал, слышал.

– А сегодня к вам.

Оказывается, это брат Ивана Фомича, в прошлом волостной писарь, а ныне секретарь исполкома.

Федор Федорович взглядывает на Маркса.

– А где…

Он имеет в виду Быстрова.

– Борется с контрреволюцией, – говорит Дмитрий Фомич как о чем-то само собою разумеющемся. – Поехал в Ржавец, отбирать у дезертиров оружие.

Федор Федорович подает Никитину справку о своем зачислении в Красную Армию.

– Разумно, – одобряет Дмитрий Фомич. – Теперь к вашему хозяйству не подступиться, а то Степан Кузьмич нацелился на одну вашу лошадку…

Не понять, кому сочувствует Дмитрий Фомич – Быстрову или Астаховым.

– Надолго к нам?

– Сегодня уже.

– Мало погостевали.

– Ничего не поделаешь.

– Обратно в Москву?

– Нет, прямо в Ростов.

Никитин регистрирует удостоверение, что-то вписывает в толстенный гроссбух и выдает Федору Федоровичу справку.

Отчим и пасынок возвращаются домой.

– Ты помнишь отца? – спрашивает отчим.

Славушка кивает.

– От всех слышал о его честности, кажется, это была самая его характерная черта.

Славушка кивает.

– Вот и ты будь таким.

Славушка кивает.

– Не огорчай маму, береги, кроме тебя да Пети, о ней некому позаботиться…

В доме суета. Вера Васильевна поминутно открывает мужнин чемодан, все перекладывает и перекладывает в нем белье. Нюрка печет на дорогу пироги. Павел Федорович приносит то кусок сала, то банку масла, то банку меда. Прасковья Егоровна беззвучно плачет. Славушка изучает по карте путь до Ростова. Наконец в сборы включается Федосей, идет запрягать лошадь…

И вот суета сменилась тишиной, Славушка по-прежнему изучает карту, Прасковья Егоровна тяжело сопит, Вера Васильевна складывает какую-то рубашку, а Федора Федоровича и Федосея уже нет – тю-тю, уехали!

6

По утрам прохладно. Вода в рукомойнике – аж в дрожь! К печке бы!

Печи топили соломой. Золотой аржаной соломой. Пук золотой соломы – и полыхает уже, горит, играет, блещет в печи жаркий огонь… Большое искусство – вытопить печь соломой, и чтоб угар выветрился, и тепло не ушло, и лежанка нагрелась…

– А ну, ребята, быстро!

Павел Федорович гонит Петю и Славушку за соломой.

Петя послушно рванулся, и Славушка вслед за ним.

Омет за огородом, гора соломы, таскать – не перетаскать.

– А ты что здесь делаешь?

Позади, со стороны поля, так, что не увидишь не подойдя, мальчишка, не так чтоб велик, но и не мал, вровень Славушке.

– А ничо!

Перед мальчишкой ворох соломы, надерганной из омета.

– Воруешь?

– А вам не хватит?

– Чужую солому?

– Лишняя – не чужая!

– Откуда ты знаешь, что лишняя?

– Э-эх, вы… кулачье!

– Как ты сказал?

– Кулачье.

Тут сбоку вынырнул Петя, сразу оценил ситуацию.

– Дать?

Дать – в смысле того, чтоб дать по физиономии.

Он бы тотчас бросился петушонком на воришку, но тот сам отступил.

– Подавитесь вы своею соломой!

– Своим не подавишься, а вот чужим…

Славушка запнулся: свое, не свое… Разве это свое? И вообще, при чем тут свое…

– Чего свою не берешь?

– Возьми!

Мальчишка ткнул рукой в пространство за своею спиной.

Там, куда он указал, тоже стоял овин, тоже высился омет соломы, но все в сравнении с астаховским добром выглядело убого: здесь просторная рубленая рига, целый крытый двор, два омета, каждый с двухэтажный дом, а там плетневый трухлявый овин на просвист всем ветрам, и омет, стог, стожок, поджечь – сгорит, не заметишь.

– Чего ж у вас так?

– Да у нас даже лошади нет… – Парнишка мрачно посматривал в сторону. – Тут на все про все не натопишься.

Он не оправдывался, не извинялся, просто объяснял суть вещей.

И Славушка вдруг подумал, что ведь у него самого с Петей нет ничего-ничего, даже трухлявого овина нет, и ему жаль стало парнишку, не от хорошей жизни поплелся тот за чужой соломой.

– Да ты бери, бери, набирай, – примирительно сказал Славушка. – Петя, помоги…

Они втроем надергали соломы, связали одну охапку, другую.

Парнишка потянул свою.

– Ого! Спасибо. Вы хоть и кулаки, а не жадные.

Славушка обиделся:

– Какие кулаки?

– Ну, помещики.

– Да разве это наше?

Славушка ногой пихнул солому.

– Папаши вашего брательника…

– Какие же они кулаки?

– А как же… – Парнишка прислонился спиною к соломе. – Мой папаня у них не один год в работниках жил.

– Ну это до нас, – примирительно сказал Славушка. – Теперь новые законы, всяк должен работать на себя.

– Закон! – возразил парнишка. – Рази его соблюдают?

– А как же не соблюдать?

– А так… – Парнишка вздохнул глубоко, уныло, по-взрослому. – Ну я пойду… – Он еще сомневался, что ему дадут унести надерганную солому. – Ето, как ее… – Он кивнул на охапку. – Возьму?

– Бери, бери, а потом выходи, – поощрил его Славушка. – Тебя как зовут?

– Колька.

– Выходи хоть сюда, на огород.

Славушка и Петя подождали, покуда Колька доволок охапку до своего огорода, и поволокли свою, веря, что пуд соломы все-таки легче, чем пуд чугуна.

Славушка остановил в сенях Павла Федоровича, тот всех знает в селе, вплоть до грудных детей, кто у кого родился, как назвали, как растет, чем досаждает…

– Что за Колька, Павел Федорович?

– Колек много. Какой Колька?

– На огороде встретил.

– У нас на огороде?

– У нас.

Павел Федорович встревожился.

– Крал чего?

– Не заметил.

– Крал. Чего еще ему делать? Только нечего, повыкопано все. Увидишь – приглядись.

– А вы знаете его?

– Соседи наши. Ореховы.

– А они что, воры?

– Ну… Воры не воры… Нищета…

– А почему думаете, что крал?

– Потому что нищета.

– А почему нищета?

– Лодыри. Не любят работать. Встретится – присмотрись…

Славушка ждал появления Кольки, слонялся по лужайке, отделяющей деревенскую улицу от астаховского дома до тех пор, пока не мелькнула за углом тень Кольки.

Славушка цокнул языком, Колька откликнулся.

– Чего так долго?

– Полдничали.

Славушка не понял.

– Что?

– Обедали.

– Время к ужину…

– А у нас обед за ужин заходит, весь день шти.

У Славушки отлегло от сердца, они сами в Москве сидели на одних щах из мороженой капусты, щи возбудили сочувствие.

– Откуда ты взял, что мы кулаки?

– Эвон сколько у вас добра накоплено.

– Да это ж не наше. Моя мама сама работает.

– Много учителям платят! …

Они испытывали друг друга, то, что говорил один, было непонятно другому, это-то и вызывало взаимный интерес.

7

Осень в тот год не затянулась, снег выпал в ноябре; лужи покрыло ледком, он похрустывал под ногами, как леденцы, и в школу хотелось не идти, а бежать.

Вера Васильевна собиралась на занятия так же тщательно, как в Москве, отглаживала блузку и юбку, старательно причесывалась, укладывала в сумку учебники и тетради.

– Куда ты? – останавливала она Славушку. – Еще рано, вместе пойдем.

Он ждал у крыльца, но, как только мать появлялась на улице, не выдерживая, припускался бегом, в два прыжка перескакивал Озерну, взлетал в гору и, тяжело дыша, врывался в школу, когда Вера Васильевна еще только шла мимо Заузольниковых.

Опережая своих коллег, легким охотничьим шагом приближался к школе Андрей Модестович Введенский, подъезжали в тарантасе Кира Филипповна Андриевская и Лариса Романовна Пенечкина, чуть позже показывалась из-под горы Вера Васильевна, всегда вовремя и всегда с вопросом – не опоздала ли, последним входил Иван Фомич, по утрам он убирал хлев, но порог класса переступал минута в минуту.

Славушка учится в предпоследнем классе, последнего не существовало, учится легко и небрежно, одинаково свободно рассуждает о Кантемире и теплоте, о петровских реформах и перекрестном опылении, он не любит только уроков Веры Васильевны, чужой язык деревне еще в диковинку, предвыпускной класс, а зубрят склонения и спряжения. Шансель и Глезер, Глезер и Петцольд, вас ист дас – кислый квас, ле-ле-ле, ля-ля-ля, род мужской, род женский и даже, если угодно, род средний.

За уменье сосчитать по-французски до десяти Вера Васильевна ставит пятерку.

Деревенская гимназия пыхтит, что называется, на полном ходу. Родители сами гонят великовозрастных сыновей в школу, в надежде получить отсрочку в случае призыва в Красную Армию. Для продолжения образования!

В Успенском тихо. Озерну сковало льдом. Ветер понамел сугробы. Однако озими и под снегом растут, и подо льдом клокочет вода. Каша заварена круто, да не пришло еще время расхлебывать!

Мужички загодя готовятся к весне, революция революцией, а пить-есть тоже надо. Рабочему классу, оно, конечно, требуется помочь, одначе хлеб невредно припрятать, особливо покуда еще не смолот.

Славушка постепенно привыкал к новой жизни… Уж такая ли она была новая! Свинства вокруг побольше, чем в Москве, во всяком случае, в той Москве, которая ему знакома.

В астаховском доме всего и света что мама!

Славушка в дружбе и с Федосеем и с Бобиком. Бобик хоть и дворняга, но отличный сторожевой пес. Признавал только Павла Федоровича, а теперь Славушка может и отвязать его, и привязать, и потискать руками морду. Павел Федорович не позволяет кормить пса досыта, злее будет, и Славушка тайком таскает Бобику хлеб. Федосей хлеба ест досыта, но, кажется, впервые в жизни кто-то говорит с ним об отвлеченных материях, о том, что музы молчат, когда гремит оружие. Славушка имеет в виду события, загнавшие его в Успенское, и книги, оставленные в Москве. Федосей удивляется, как можно прочесть столько книг, и этим безмерно льстят Славушке.

Федосея мало интересует, что произойдет завтра, сегодня сыт, и слава богу, впрочем, в бога он не верит. «У меня средств нет, – говорит, – на леригию», он и просвещает мальчика во всем, что касается хозяев дома.

Семья Астаховых… Все вокруг говорили о них как о каком-то клане. Клан Астаховых. На самом деле не существовало ни клана, ни даже семьи. Прасковья Егоровна Астахова, параличная старуха, дни которой давно сочтены, да Павел Федорович, холостой ее сын, которому близко к пятидесяти.

Семью поразвеяло временем, все, что из земли, возвратится в землю. В поте лица своего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят, ибо прах ты и в прах возвратишься.

Прасковья Егоровна родилась в Критове, в семи верстах от Успенского, родители ее только что не нищенствовали, брат, Герасим Егорович, всю жизнь оставался самым захудалым мужичонкой. Сама же Прасковья Егоровна даже в девушках была хоть и бедна, но горда, честь свою берегла ревниво и, можно сказать, сама себе нашла мужа.

Однажды ее отец впустил переночевать в избу прохожего плотника, неизвестно что уж там произошло ночью, но утром дочка объявила отцу, что выходит за постояльца замуж, хотя полное имя своего мужа Прасковья Егоровна узнала только после венчания.

Все имущество жениха состояло из топора и пилы, в приданое за невестой дали лишь телегу, да и у той не хватало одного колеса. Однако молодых это не смутило, недостающее колесо заняли у одних соседей, мерина арендовали у других, на все деньги, что поднакопил молодой плотник, работая у чужих людей, купили яблок и поехали торговать по деревням. Худо-бедно, но за первую осень наторговали себе на лошадь, на второй год наторговали на избу, к тому времени торговали уже не только яблоками, но и всякой галантереей, лентами, бусами, платками, мылом и даже букварями, а через десять лет поставили в Успенском дом под железо, открыли лавку и начали прикупать землицу.

С достатком увеличивалась семья, появлялись сыновья, дочери, да еще взяли на воспитание сироту – племянника Филиппа, поселили на хуторе присматривать за работниками, как-никак родня, свой глаз.

Старик Астахов перед войной умер, дочерей повыдали замуж, польза дому от одного Павла, даром что нигде не учился, в лавке торговал не без выгоды, сада насадил четыре десятины, овес умудрялся придать всегда по самой высокой цене.

Остальное население астаховского дома, Нюрка, Федосей с Надеждой, двое военнопленных и племянник Филипп, который жил на отшибе, в Дуровке, имели лишь обязанности – и никаких прав.

Есть у Павла Федоровича на селе бабенка, а вот до сих пор боится он матери, не ведет в дом. Уехала как-то Прасковья Егоровна с Федосеем в Орел масло продавать, а Павел Федорович и приведи Машку домой, показать, что достанется ей после смерти матери. Недалеко отъехала Прасковья Егоровна от села, попался кто-то навстречу, цена на масло вниз пошла, она и заверни Федосея домой. Что было! Машка в горнице пряники жует! Хозяйка дверь на ключ и ну мутузить обоих: и кнутом, и кулаком, и ключами. Машка в окно выпрыгнула. А времени сбегать на деревню тоже не выберешь, хозяйство! Вот и ходит Павел Федорович под утро к Нюрке, той отказывать тоже не с руки – прогонят. Федосей с Надеждой все слышат. «Я еще подумаю, на ком женюсь, на тебе иль на Машке…»

У Павла Федоровича одна задача – уберечь от властей мельницу. У Быстрова одно мечтание – запустить двигатель, и все зерно, что у мужиков, реквизировать – и на муку. Только двигатель соломой не разожжешь, нужна нефть. А где она – у турок? Про нефть только два человека знают, Федосей и Павел Федорович. «Завезли перед самой войной и те чистерны…» – «Цистерны?» – «Я и говорю – чистерны. Закопаны, комар носу не подточит. Быстров догадывается, только ему ни в жисть не найти». Знали двое, теперь знают трое. Федосей сводил мальчика к мельнице, показал, где спрятана нефть.

Петя охотно пропускал занятия в школе, выполняя хозяйственные поручения, ему интереснее сводить лошадей на водопой, чем читать о каких-то гуттаперчевых мальчиках. Федосей тоже работал с охотой, за это и ценил его Павел Федорович – его и его Надежду. Нюрка тем более не ленилась, но у той своя политика: может, Павел Федорович отстанет от своей крали?

Сперва все мужики казались Славушке на одно лицо. Как китайцы европейцу, когда тот впервые попадает в Китай. Заскорузлые, в одинаковых рыжих да коричневых зипунах, с бедным набором слов, с мелочными интересами. Однако своих одноклассников он различал очень хорошо, а ведь они дети своих отцов. Постепенно привык различать и отцов, одно лицо преобразилось в сотни лиц.

Чаще всего он бегал за книгами в Народный дом, Успенский народный дом, который по моде тех лет кратко именовался Нардомом.

Так решением волисполкома был переименован дом некоего Светлова. Он называл себя ученым агрономом, окончил когда-то Петровскую сельскохозяйственную академию, но землю не возделывал и в аренду не сдавал, заросла его земля сиренью и чертополохом. Именьице было небольшое, но дом он возвел себе основательный. В первые дни Февральской революции Светлов смертельно перепугался и дал деру, бросив дом с обстановкой на произвол судьбы.

Дом стоял на отлете, в версте от села, заведовать домом назначили Виктора Владимировича Андриевского – питерского адвоката, удравшего, наоборот, в Успенское.

Верстах в двух от села хутор Кукуевка, усадьба Пенечкиных, разбогатевших прасолов. Одна из младших Пенечкиных, Кира Филипповна, уехала в Петербург обучаться музыке, познакомилась с Андриевским, вышла замуж…

На трудное время перебрались в деревню, под крылышки братьев, родители Киры Филипповны к тому времени отдали уже богу душу. Кира преподает в школе пение. Впрочем, братья Киры шли в ногу со временем, объединились со своими батраками и назвались трудовою сельскохозяйственною коммуною.

Славушка узнал дорогу в Нардом сразу по приезде в Успенское, туда свезли все уцелевшие помещичьи библиотеки.

По воскресеньям в Нардоме любительские спектакли, участвует в них местная интеллигенция, режиссер – Андриевский, аккомпаниатор – Кира Филипповна. Мужики после спектакля уходили. Начинались танцы. Скамейки и стулья в коридор, под потолок лампу-«молнию». Дезертиры и великовозрастные ученики приглашали юных поповен. Тускло светила «молния», шарканье ног сливалось с музыкой. Андриевские играли в четыре руки, она на пианино, он на фисгармонии. Танцевали краковяк, падеспань, лезгинку.

Ти-на, ти-на, ти-на, Ти-на, ти-на, ти-на… Бренчало пианино. Тяжело вздыхала фисгармония. Карапет мой бедный, Почему ты бледный? Потому я бледный, Потому что бедный…

Молодежь расходилась запоздно, когда выгорал керосин. Лампа коптила, мигала, и Виктор Владимирович объявлял:

– Гаспада, папрашу… Экипажи поданы!

Снег блестел в голубом лунном свете. Узкие дорожки убегали за черные кусты. Выходили скопом и разбредались. Перекликались, как летом в лесу. Славушка пристраивался к одноклассницам, но они уходили от него, он был еще мал и не интересовал девушек. В одиночестве шагал он по широкой аллее.

Где-то в мире происходили невероятные события, но в Успенском каждый следующий день напоминал предыдущий. Лишь изредка какие-нибудь неожиданности нарушали размеренный ход жизни. Ученики приходят утром в школу, а Иван Фомич зачитывает приказ, полученный из волисполкома:

– «По случаю предательского убийства товарища Карла Либкнехта занятия в школах отменяются и объявляется траурный день, по поводу чего предлагается провести митинг в честь всемирной пролетарской революции…»

Иван Фомич ослушаться Быстрова не осмеливался.

– Объявляю митинг открытым, – говорил директор школы. – Предлагаю исполнить «Варшавянку»!

8

– Славка, пойдем?

– Куда?

– На сходку.

Колька как-то приглашал уже Славку на сходку, но тот застеснялся, не пошел, побоялся – прогонят.

– А чего мы там не видали?

– Драться будут.

Драться – это уже интересно.

– Ты уверен?

– Землю делят, обязательно передерутся.

Посмотреть, как дерутся, всегда интересно.

– А пустят?

– Да кто там смотрит…

– Павел Федорович-то? Он все замечает!

– Да ён сюды не ходит, ваших земля на хуторе, а хутор за Дуровским обчеством числится…

Луна краешком выползла из-за туч, вся в черных потеках – невзрачная деревенская луна.

В холодную погоду мужики собираются в начальной школе, в первой ступени, как теперь ее зовут, возле церкви. Во вторую ступень Иван Фомич мужиков не допускает: «Будете мне тут пакостить», – а Зернов заискивает перед мужиками, он не только учитель, он завнаробразом, член волисполкома, не выберут – сразу потеряет престиж.

У крыльца мужиков как в воскресенье у паперти, попыхивают козьими ножками, мигают цигарками, сплевывают, скупо цедят слова: «Тоись оно, конешно, Кривой Лог, очинно даже слободно, ежели по справедливости…» Поди разбери!

Ребята прошмыгнули по ступенькам мимо мужиков.

В классе туман, чадно, мужики за партами, бабы по стенам, им бы и не быть здесь, да нельзя – земля!

На учительском столе тускло светит семилинейная керосиновая лампа, керосин экономят, хватит и такой.

Ребята проскальзывают в угол, здесь они незаметны, а им все видно.

За столом важно восседает черноусый дядька.

Колька шепчет Славушке на ухо:

– Устинов Филипп Макарович – в-во! – драться не будет, а отхватит больше всех…

Устинов – состоятельный мужичок, что называется, зажиточный середняк, деликатненько лезет к власти, усы оставил, а бороду сбрил, готов хоть сейчас вступить в партию, волисполком заставил мужиков избрать его председателем сельсовета.

– Граждане, начнем…

Устинов выкручивает фитиль, но светлее не становится.

Мужики волной вкатываются из сеней в комнату.

– Дозвольте?

Из-за спин показывается отец Валерий, подходит к столу, он в долгополом черном пальто, шапка зажата под мышкой, сивые пряди свисают по сторонам загорелого мужицкого лица.

Филипп Макарович не знает, как отнестись к появлению попа, с одной стороны – он как бы вне закона, а с другой – не хочется с ним ссориться, поэтому он предоставляет решение обществу.

– Собственно, не положено, но в опчем… Как, граждане?

– Дык ен же нащет земли пришел!

– Што им, исть, што ли, не положено?

– Оставить…

Отец Валерий присаживается на краешек парты.

Кто-то кричит:

– А отец Михаил пришел?

Ему отвечают:

– Не интересуется! Этот отродясь не работал! Бабы обеспечат!

Сзади смеются. Какая-то баба вскрикивает:

– Чтоб вам…

Должно быть, кто-нибудь ущипнул или ткнул в бок.

– Начнем?

Голос из тьмы:

– Ты мне скажи, кому земля за Кривым Логом?

Филипп Макарович игнорирует вопрос.

– Разберемся. Мы тут прикидывали… – Устинов смотрит по сторонам. – Слово для оглашения списка… – Он взглядом ищет Егорушкина. – Предоставляю земельной комиссии… – Егорушкина нет. – Куды он запропастился? …

Из сеней появляется Егорушкин, то ли по своей воле, то ли вытолкнули, но движется он к столу точно на заклание. Это молодой парень с отличным почерком, состоящий при Устинове в секретарях. В руке у него тетрадь, в которой счастье одних и горе других.

– Читай, читай…

Филипп Макарович опять подкручивает фитиль.

Шум стихает, все взоры устремлены на Егорушкина. Читает он отлично, сам заполнял тетрадь под диктовку Устинова, но на этот раз запинается перед каждой фамилией, расслышать его почти невозможно.

– Дорофеев Евстигней, семь душ, три надела, ноль пять целых у Храмцова за мельницей, десятина у кладбища, за колышками, десятина по дороге на Кукуевку, направо… Житков Николай, шесть душ, четыре надела, две десятины у кладбища, ноль семь целых за Кривым Логом, ноль восемь целых у себя за усадьбой… Голиковой Дарье, шесть душ, один надел, одна десятина, клин за экономией…

Слушают напряженно, но обсуждение начинается задолго до того, как Егорушкин кончает читать.

Нарастает разноголосица: «Ты, да ты, да ты, чаво-ничаво, тудыт-растудыт…» – и сливается в общий шум.

– Товариш-шы! Товариш-шы! … – Устинов шлепает ладонью по столу. – Я объясню! Я вам объясню!

Филипп Макарович пытается перекричать шум, голоса несколько стихают, но разговоры не прекращаются.

– Поделено все поровну! – кричит он. – Всем муш-шынам по наделу, жен-шын прежде не принимали во внимание, а мы для справедливости жен-шынам тоже по наделу…

– Правильна! – кричит кто-то.

– А почему себе весь надел за Кривым Логом?

– Да што ж ета за справедливость? – визжит женский голос. – У Тихона шесть душ, и у мене шесть, Тихону четыре надела, а мне – один?

– Так я ж объясняю… – Устинов укоризненно качает головой. – На кажду мужску душу по наделу, а жен-шынам тоже по наделу, но детей у них не берем во вниманье, как им все одно не обработать…

Бабы кричат и плачут, мужики кричат на баб, понять ничего невозможно.

К столу выбегает бабенка в белом платочке.

– Значит, у мужика три сына, ему четыре надела, а у бабы три сына – один?

Она заливается слезами, но Филипп Макарович невозмутим, он знает, что мужики на его стороне.

– Да ты пойми, пойми, Акимовна, ране вопче не давали, ране жен-шыны вопче в ращет не принимались, а теперича мы сочувствуем, даем…

– Да исть что мы будем, исть? …

Так они кричали в два голоса под общий шум. Долго кричали. Филипп Макарович все твердил ей, что раньше, до революции, землю в обществе делили подушно между мужиками, на женскую душу вообще не давали земли, а теперь милостью революции женщинам «дадены» одинаковые права, но что «совсем» уравнять в правах женщин и мужиков невозможно, потому что одинокие женщины не сумеют обработать землю, если дать им полную норму, земля будет пустовать, или, того хуже, землю возьмет кто-нибудь исполу и будет обогащаться, а революция не позволяет того… А бабенка кричала, что ежели теперь все равны, то и баба обработает землю не хуже мужика, а ежели и возьмет кого «на помочи», так не дура ж она давать без выгоды для себя, а дети ее хотят «исть» не меньше, чем дети Филиппа Макаровича. Кричали они сами по себе, к ним давно уже не прислушивались, сосед спорил с соседом, Акимовна давно уже зашлась в споре, не в пример Филиппу Макаровичу, который тянул время, чтобы не допустить обсуждения списка во всех подробностях…

Их крик тонет в общей разноголосице так же, как тусклый желтый свет рассеивается в сизом сумраке переполненной комнаты.

Однако если Устинов себе на уме, в такой же мере себе на уме и другие хозяева, земля за Кривым Логом многим не дает покоя – вот где чернозем так уж чернозем, пшеница там родится не сам-пять, сам-шесть, а сам-двенадцать-тринадцать…

Вот уже подступают к Устинову мужички, и худой, в свитке, с белым каким-то геометрическим носом, шепелявый дед плюется словами, точно семечками:

– Себе все, а другим што придец-ца?!

Мужики размахивают руками, и Филипп Макарович размахивает, ожесточенно размахивают, вот-вот пораздерутся.

Мальчики в углу присели на корточки, Колька хорошо разбирается в происходящем, собственный его отец не из бойких, чаще отмалчивается, чем вступает в споры, но и отец что-то кричит, размахивает руками и вот-вот ввяжется в драку. Ничего не поделать: хлеб! Зато Славушке многое непонятно – кто виноват, кто прав… Любопытно и страшно!

Дым. Вонь. Курят самосад. Не продохнуть. Коптит лампа. Те, кто у стола, как бы в нимбах. Смрад и свет клубятся вперемешку, на свету святые, а в тени не то грешники, не то черти. Черти и есть! «Не желаем! Не желаем!» Не желают наделять землей баб! Каждый год заново делят землю. «У пустоши Одинокову, а по-за кладбищем Ореховым. Обоим. И Тишке, и Мишке». Но один из Ореховых кричит: «Мне по-за кладбищем не с руки. Это Тишке с руки, его овин прямо на погост смотрит…» – «А как солдаткам?» – «Солдаткам не давать, потому как они тоже бабы». – «На сынов давать, а на девок не давать!» Жадность владеет мужиками. На землю жадность. Каждый рад ни с кем не делиться, забрать всю землю себе, ни сажени девкам, ни бабам, ни другим мужикам: канительное это дело – поделить землю так, чтобы заграбастать побольше.

В том, что происходит, есть что-то сказочное. Таинственный сумрак, мятущиеся души, загадочные видения. Усатый Филипп Макарович будто злой волшебник, его бы только нарядить в просторный балахон, где легко притаиться маленьким злым духам – зависти, стяжательства, злобы, лицемерия, ненависти; маленькие и ловкие, они то выпрыгивают из-за плеч председателя, то исчезают, точно их здесь и нет.

В маленьких черных глазках Устинова сверкают дьявольские искры, тусклый желтый огонь керосиновой лампы отражается в них багровым пламенем, вот он сейчас обернется, посмотрит на мальчиков, и они мигом превратятся в горсточку белого пепла!

Филипп Макарович кричит, кричат все, но перекрикивают других лишь Филипп Макарович и еще несколько мужиков, и Славушке постепенно открывается тайна происходящего, как меньшинство хитрых мужиков обводит вокруг пальца большинство жадных. Они не то что не хотят дать землю женщинам или детям, они вообще не хотят делиться землей, каждый хочет захватить всю землю себе.

И вдруг голосок, негромкий, сипловатый, но очень слышный, профессиональный голосок проповедника прорезает разноголосицу:

– Извеняйте… веняйте… граждане…

Совсем как школьник, отец Валерий поднял руку, упершись локтем в парту, и обращается к Устинову, как ученик к учителю:

– А духовенству, Филипп Макарович, не дадено земли за Кривым Логом?

Дался всем Кривой Лог!

– Вам, батюшка, за погостом…

– Не давать им!

– Что им, исть не положено?

Филипп Макарович шевелит усами, как таракан.

– Вам бы, батюшка, набраться терпения…

– Рази стерпишь, когда землю под носом уводят?

– Христос терпел и нам велел.

– Вам, а не нам!

– Христу легше, ен бездетный!

Спор опять разгорается.

Заплакала какая-то баба:

– Креста на вас нет!

И вдруг… Тишина не тишина, но шум как бы ушел под пол, перестают размахивать руками, обвисают устиновские усы, и фитиль, вывернутый до отказа, чадит, как факел, зажженный в честь… В честь кого?

А вот в честь кого!

В сенях возня, мужики в дверях расступаются, и в класс быстро входит… Некто. Среднего роста. Средних лет. Средней наружности. Есть в нем что-то актерское. Во всяком случае, появляется он так, точно выходит на сцену… и что-то офицерское. Вероятно, ему хочется походить на офицера. Франтовская офицерская фуражка, бекеша цвета хаки, отделанная по краям серым каракулем, начищенные хромовые сапоги… Белобрысый, узколицый. Глаза с каким-то стальным оттенком. Бледные губы.

– Быстров, – шепотом говорит Колька.

Вошедший ни в кого не всматривается, не осматривается по сторонам, подходит к столу, глядит на Устинова, вернее, сквозь Устинова, но усы у того обвисают еще больше, все теперь пойдет не так, как задумано.

– То-ва-ри-щи!

Есть в нем что-то, что заставляет смотреть только на него.

– То-ва-ри-щи! … – Громко и пронзительно, даже стекло в окне звякнуло.

Славушке кажется, что не толпа мужиков, а один огромный слон переступает с ноги на ногу. Даже не слон, а мамонт. Волосатый, дикий, встревоженный…

– Что ж ет-та получатци?

Голос старческий, слабый, неуверенный, а слышен – такая тишина.

– Степан Кузьмич, дык что же етта, буд-мя любезен, разъясни мне, дураку, хресьянам воля, а что ж етта за воля, коли растю-растю, а сваму хлебу не хозяин?

Быстров оперся о стол ладонями.

– Давай, давай, дед…

– Запрос об том, что давать-та я не хочу…

– Еще у кого какие запросы?

Снова возник гул, однако Быстров пристукнул кулаком, лампа чуть подпрыгнула, мигнул огонек, и опять тишина.

– А где «молния»?

Действительно, где «молния»?

Голос резок, глуховат, напоминает звуки приглушенного фагота, мягкость и грубость звучат в его модуляциях.

– Евгений Денисович не дают.

Филипп Макарович неуверенно закручивает развившиеся колечки цыганских черных усов.

– Позовите Евгения Денисовича.

Квартира Евгения Денисовича тут же, в школе, только в нее отдельный ход с улицы.

– Обойдемся, Степан Кузьмич…

– Не обойдемся.

За окном свет еще раз мелькнул, все в классе преображается, и люди как люди, тени пропадают в никуда, все естественней, проще, все как всегда, – вот они две лампы-«молнии», одну вносит Егорушкин, вторую сам Евгений Денисович.

Ну конечно, это Евгений Денисович, красавчик с длинными русыми волосами, в пиджачке, в синей косоворотке…

– Экономим керосин, – с порога оправдывается Евгений Денисович, – бережем для занятий.

– А вы понимаете, что здесь?

– Но это же школьный керосин.

– Делят землю!

– Но это школьный…

– А что ваши ученики будут есть, вас это интересует?

Одну лампу ставят на стол, другую подвешивают под потолок, все видно, всех видно, на свету все как-то заметнее.

Быстров снимает фуражку, кладет на стол, вытягивает руку, не глядя ни на руку, ни на Устинова, – непререкаемый театральный жест.

– Список!

Славушка рассматривает Быстрова. Странное лицо, точно высеченное из песчанника, гладкие белесые волосы, будто смазанные маслом, такие же белесые брови, сумасшедшие – и не серые, а синие глаза, прямой нос с ноздрями, раздувающимися как у злого жеребца, бледные широкие губы, и подбородок такой благородной формы, что, носи он бороду, ее следовало бы сбрить, чтобы лицо не утратило своих законченных очертаний.

– Ну что ж, потолкуем…

Только всего и произносит он, но Славушка понимает, что теперь не будет ни драки, ни крика, ни обмана, так велик авторитет этого человека, его боятся, это очевидно, но есть в нем что-то еще, что заставляет одних притихнуть, других подчиниться, а третьих поверить и пойти за ним, куда бы он их ни повел.

Быстров отводит плечи назад, сбрасывает бекешу, подходит к доске и видит в углу мальчиков.

– А вы что здесь делаете?

Они молчат, сейчас их выгонят, и, собственно говоря, они уже и сами не прочь…

Взгляд синих глаз пронзителен и беспощаден.

– Сидите, сидите, – снисходительно говорит Быстров. – Учитесь. Может, кто из вас станет еще председателем совнаркома!

Набрасывает на доску бекешу, возвращается к столу. Смотрит на бумагу, где расписано, какие и за кем закреплены земельные наделы, а все остальные смотрят на Быстрова, ждут, что он скажет, спорить с ним опасно и почти бесполезно, знают – как он решит, так тому и быть.

– Земля… – задумчиво произносит Быстров. – Все под ноги себе смотрите… А нет, посмотреть вокруг себя… – Он смотрит куда-то поверх мужиков. – И даже подальше… – И смотрит дальше. – В Европу, например…

Филипп Макарович тоже завороженно смотрит на бумагу, где все расписано так ловко, что не сразу уразумеешь, какую отличную землю отписал себе автор этого плана.

Европа – плохой признак, так у Быстрова всегда, заговорит о равенстве и братстве, а потом примется уравнивать всех поблизости!

– Чтобы вы, товарищи, не ставили свои личные интересы выше интересов мировой революции, заслушаем доклад о текущем моменте…

Он помолчал, точно кто-то еще, кроме него, мог сейчас сделать доклад, вытянул руку, указал пальцем на женщин, заслонивших висящую на стене физическую карту обоих полушарий, и взялся за речь, как берутся за плуг или кувалду.

– Товарищи, могу сообщить вам радостную новость, – начал Быстров. – В ознаменование торжественной годовщины Октябрьской революции в Москве открыт памятник нашим учителям товарищам Марксу и Энгельсу!

Сообщение не волнует никого.

– Похлопаем?

Быстрова никто не поддерживает, хлопнув ладонью о ладонь, он стискивает кулаки и сует их в карманы.

– Непонятно? – спрашивает он. – Можем уже позволить себе памятник!

Кто пережил весь гнет и зверства старого, капиталистического режима, тот научился многому и многому. Мы знаем, что добыто мало… – Он точно думает вслух, медленно произносит слово за словом, точно повторяет кого-то, кого слышит лишь он один. – Да, сделано мало с точки зрения достижения конца, но сделано много, необыкновенно много с точки зрения упрочения фундамента. Говоря о социализме, нельзя говорить о сознательном строительстве фундамента в самых широких рабочих массах в том смысле, что они взяли книжки, прочли брошюру, а сознательность здесь в том, что они взялись собственной энергией, собственными руками за необыкновенно трудное дело, наделали тысячи ошибок и от каждой ошибки сами страдали, и каждая ошибка выковывала и закаляла…

Фагот звучит в необычайно высоком регистре, можно подумать, что Быстров страдает, говоря о страданиях, а сам всего лишь инструмент, на котором ветер революции играет свою мелодию.

– Тот, кто наблюдал деревенскую жизнь, кто соприкоснулся с крестьянскими массами в деревне, говорит: Октябрьская революция городов для деревни стала настоящей Октябрьской революцией только летом и осенью тысяча девятьсот восемнадцатого года…

Он говорит о том, что нельзя обгонять развитие масс, что движение масс вперед вырастает из собственного опыта масс, из их собственной борьбы…

Все, что он говорит, и отвлеченно и конкретно, – мудрость, накопленная в течение лишь одного года, но такого года, который своими событиями превосходит иное столетие.

– Мы тогда приобщились к Октябрьской революции, когда создали комбеды, экспроприировали у кулаков хлеб и отправили его рабочим Москвы и Тулы…

Вот когда отвлеченные понятия обретают плоть действительности, хлеб отбирали не только у кулаков, Быстров был щедр на угрозы, собирая по волости хлеб для победившего пролетариата.

Тревожно и подавленно слушают мужики, они не знают, чего им ждать, не знают всего того, что известно Быстрову, во всяком случае, им хочется думать, что Быстрову известно, что их ждет впереди.

Славушке еще не приходилось слышать таких речей, он часто слышал, как рассуждали и даже спорили знакомые и родственники его матери, учителя, врачи, адвокаты, но таких вот пугающих речей, обращенных ко всем и ни к кому в отдельности, он еще не слыхал…

Быстров все говорит, говорит, чего-то добивается от этих вот сидящих и стоящих перед ним мужиков, а говорит о том, что происходит далеко за пределами Успенского.

– Хотя теперь на нас и собираются силы всемирного империализма, которые сильнее нас в данный момент, хотя нас теперь окружают солдаты империалистов, которые поняли опасность Советской власти и горят желанием ее задушить, несмотря на то, что мы правду говорим сейчас, не скрываем, что они сильнее нас, – грозит он мужикам, и голос его звучит фортиссимо, – мы не предаемся отчаянию!

Славушка не понимает, в чем могущество этого человека в серо-зеленой гимнастерке и синих галифе, но он могуществен, его голос гудит как труба, его глаза мечут молнии.

– Германия загорелась, а Австрия вся горит… – Он не только не боится, он угрожает империалистам, чью силу он только что признал. – Мы видим, как Англия и Америка так же дико, безумно зарвались, как Германия в свое время, и поэтому они так же быстро, а может быть, и еще быстрее приближаются к тому концу, который так успешно проделал германский империализм. Сначала он невероятно раздулся на три четверти Европы, разжирел, а потом он тут же лопнул, оставляя страшнейшее зловоние. И к этому концу мчится теперь английский и американский империализм…

Он грозит все неистовее и неистовее, голос его обретает странную силу, это уже не одинокий фагот – фаготы, гобои и кларнеты наполняют воздух своими призывными звуками.

– Когда немцы хотели послать сюда, в Москву, своих солдат, мы сказали, что лучше ляжем все в боях, но никогда на это не согласимся. Мы говорили себе, что тяжелы будут жертвы, которые должны будут принести оккупированные области, но все знают, как Советская Россия помогала и снабжала их необходимым. А теперь демократические войска Англии и Франции должны будут служить «для поддержания порядка», – и это говорится, когда в Болгарии и Сербии Советы рабочих депутатов, когда в Вене и Будапеште Советы рабочих депутатов…

Славушка ничего не понимает, не понимает, что и к чему, он еще только ребенок, случайно очутившийся там, где делается история, но что-то уже трепещет в нем, струны его души задеты, они откликаются, звучат…

– Им это даром не пройдет! Они идут подавлять народ, переходящий к свободе от капитализма, душить революцию…

Странный человек этот Быстров!

– Никогда мы не были столь близки к международной пролетарской революции, как теперь…

Он говорит так, точно перед ним не сельская сходка, а все человечество.

– Но если мы никогда не были так близки к международной революции, то никогда наше положение не было так опасно, как теперь. Империалисты были заняты друг другом. И теперь одна из группировок сметена группой англо-франко-американцев. Они главной задачей считают душить мировой большевизм, душить его главную ячейку, Российскую Советскую Республику. Для этого они собираются построить китайскую стену, чтобы оградиться, как карантином от чумы, от большевизма. Эти люди стараются карантином избавиться от большевизма, но этого быть не может. Если господам англо-французского империализма, этим обладателям совершеннейшей в мире техники, если им удастся построить такую китайскую стену вокруг республики, то бацилла большевизма пройдет через стены и заразит рабочих всех стран…

Великая музыка звучит где-то внутри Славушки, раскаты приближающейся грозы нависли над ним, точно он снова очутился в поле, в бесконечном осеннем поле, где свирепствует октябрьский ветер, ветер самой неистовой революции.

Беспредельное поле, простор, поля России. Ветер волнами ходит в хлебе. Степное знойное море. Сонмы кузнечиков, клекот ястребов, переливы перепелов…

Ветер несется меж хлебов… Мы идем в наш последний И решительный бой…

Славушка улавливает только отдельные фразы:

– Буржуазия побеждена у нас, но она еще не вырвана с корнем… Все элементы разложения старого общества, неизбежно весьма многочисленные, связанные преимущественно с мелкой буржуазией, не могут не показать себя… А показать себя элементы разложения не могут иначе, как увеличением преступлений, хулиганства, подкупа, спекуляций, безобразий всякого рода. Чтобы сладить с этим, нужно время и нужна железная рука…

Предупреждает Быстров или грозит?

– Не было ни одной великой революции в истории, когда бы народ инстинктивно не чувствовал этого и не проявлял спасительной твердости, расстреливая воров на месте преступления.

У Славушки такое ощущение, точно он уже слышал эти слова…

Где? Когда? От кого?

Но Славушке не удается ни подумать, ни вспомнить, голос Быстрова глохнет, точно делится он со слушателями ему одному известной тайной.

Комсомольцы двадцатых годов

– Мы имеем одного чрезвычайно опасного тайного врага, который опаснее многих открытых контрреволюционеров; этот враг – смертельный враг социалистической революции и Советской власти…

Кто же этот враг?

– Враг, о котором я говорил, это стихия мелкого собственника, живущего одной мыслью: «Урвал что можно, а там хоть трава не расти», – этот враг сильнее всех корниловых, дутовых и калединых, взятых вместе…

Голос опять звучит фортиссимо:

– Единственным средством для борьбы с грозными опасностями является стальное напряжение всех сил и мощная поддержка! Социалистическая революция нарастает… По всей планете слышна мерная поступь железных батальонов пролетариата!

Славушке представляется, что он идет в железных рядах…

Удивительно внимание, с каким слушают Быстрова…

Белесые брови дернулись, он одергивает гимнастерку, точно бежал, бежал и остановился.

Казалось бы, цель достигнута, текущий момент зажат в тиски, железные батальоны замерли, так нет же, ввязалась проклятая баба:

– Степан Кузьмич, а как все-таки по части земли солдаткам?

Устинов и его дружки совсем было успокоились, коли дело дошло до мировой революции, может, шквал пролетит мимо, не заденет Успенского, не велико село, можно оставить в покое…

Так нет, вылезла проклятая баба, да и добро бы путная женщина, а то ведь распустеха, матерщинница, гуляла с кем или не гуляла на стороне, про то никто не знает, но с тех пор как Пашка Сафонов пропал в четырнадцатом году без вести, в Мотьку точно дьявол вселился, осталась она с тремя детьми гола, как яблочко на яблоне, и ветер трясет, и дождь поливает, а оно знай блестит и людей смущает, ни шабрам, ни шабрихам нет от нее покоя, до волостного старшины доходила: помочи, подпоры, пособия – всего ей нужно, ведьма, а не баба, тьфу, пропади она пропадом!

Мотька продолжает:

– Все етто очень распрекрасно, что вы разъяснили, Степан Кузьмич, рви себе сколько можно, а там хоть трава не расти, только почему одни рвут, а другие… сосут?

Так и сказала, ни стыда у бабы, ни совести!

Однако Быстров сделал вид, что не заметил такого безобразия.

– Я прошу вас, товарищ… товарищ…

– Сафонова я, Матрена…

– Товарищ Сафонова… Объясните свою претензию.

Мотьке позволяют иметь претензию!

Но ей все нипочем, ей только дай волю.

– Солдатка я, Степан Кузьмич. Трех дитев имею: двух сынов и девку. А мне один надел на покойника. И на самом незародливом месте. Под Кукуевкой. Живу я у Кривого Лога, а дают под Кукуевкой…

Быстров вскидывает брови.

– Почему так?

Это не к ней, к Устинову.

Филипп Макарович пожимает плечами.

– Несамостоятельная женщина…

– Что значит несамостоятельная? Вы, что ли, будете ее кормить?

В ответ Мотька считает самым подходящим залиться слезами.

Но Быстров не терпит женских слез, строго ее обрывает:

– Идите! Идите на свое место, сейчас все решим.

Мотька не знает – послушаться или не послушаться, но синие глаза Быстрова обладают магической силой, и она смущенно возвращается к прочим бабам.

– Вот так-то, – облегченно замечает кто-то из мужиков.

«Молнии» ярко сияют. Все смотрят на Быстрова. Он торжествен и строг.

– Переходим к голосованию, – говорит он. – Филипп Макарович!

– Граждане, как мы есть… – В присутствии Быстрова Устинов теряется. – Кто за то, чтобы, так сказать…

Он не знает, что сказать и за что голосовать, он охотно проголосовал бы за список в его первоначальном виде, но Быстров огибает стол, подходит к передней парте, он знает, с чего начать, искушен уже в политике, – сперва издалека, а затем подойти поближе.

– Голосую: кто за мировую революцию?

За мировую революцию голосуют все.

– Кто воздержался?

Воздержавшихся нет.

– Кто за то, чтоб Матрене Сафоновой дать на всех детей?

Однако в этом вопросе единодушия уже нет, далеко не все хотят благодетельствовать Мотьке; за то, чтоб дать Мотьке земли на всех детей, голосуют бабы, да и то не все, да Спирька Ковшов, самый завалящий мужичонка, который свой надел всегда сдает исполу.

– Э-э нет, погоди, все одно ей не обработать…

То тут, то там, раздаются протестующие голоса. Но Быстров быстро овладевает положением.

– Не согласны? Что ж, дело, конечно, не в какой-то одной гражданке. Переведем вопрос на принципиальную почву. Вам известно, что декретом Советского правительства женщины приравнены к мужчинам? По всем статьям. В семейном вопросе, в политическом, в хозяйственном. То есть и по части земли. Известно? – В голосе Быстрова дребезжат угрожающие ноты. – Я спрашиваю: известно насчет женщин?

Мужикам отвечать не хочется, бабы не решаются.

Молчание становится напряженным.

– Известно, – сиплым дискантом произносит какой-то мужичок в задних рядах, чтобы не раздражать начальство.

Быстров картинно отступает на шаг назад.

– Так вам что – не нравятся декреты?

Заверить Быстрова в том, что нравятся, никто не спешит.

– А вот мы сейчас выявим, кого куда клонит, – угрожающе заявляет Быстров. – Голосую: кто против декретов Советской власти, прошу поднять руку!

Собрание успенских земледельцев проявляет редкое единодушие.

– Значит, никого? – Быстров оборачивается к Филиппу Макаровичу. – Товарищ Устинов, запротоколируйте: никого! – Быстров слегка вздыхает, вырвав у мужиков эту победу. – Своим голосованием вы сами приговорили, что все женщины получат землю на равных основаниях с мужчинами. – Он поглядывает на мужиков, как петух на свое куриное стадо. – Товарищ Сафонова! – зовет он. – Прошу… Прошу сюда!

Матрена конфузится, поправляет платок.

Бабы подталкивают ее:

– Иди, иди! Чего уж там… Кличут же!

Матрена выбирается к столу. Дергает платок за концы, затягивает потуже узел. Щеки ее разрумянились, спроси кто сейчас, рада ли, что добилась своего, она тут же откажется от земли.

Но Быстров ни о чем не спрашивает.

– Поздравляю, – строго говорит он, протягивает руку.

Матрена подает ему кончики пальцев, и они обмениваются рукопожатием.

– Падла, – негромко говорит кто-то сзади.

– Чего? – переспрашивает Быстров и разъясняет: – Чтоб по этому вопросу никаких больше недоразумений. Сколько Устинову, столько и Сафоновой и всем… Понятно, товарищи женщины?

Чего уж понятнее!

– Извиняйте, гражданин председатель, возможно задать вопрос?

Отец Валерий опять по-ученически поднимает руку.

– А вы здесь зачем?

– Я, гражданин председатель, здесь не столько как священнослужитель, а на предмет земли…

– Какой еще там земли?! – вопит все тот же старик, у которого нос треугольником. – У церквы свой участок.

– Это какой участок? – интересуется Быстров.

Филипп Макарович наклоняется к уху Быстрова. Объясняет. Участок между церковью и почтой издавна закреплен за причтом.

– Это по какому такому закону? – спрашивает Быстров. – Не дарена, не куплена, а своя?

Отцу Валерию удивителен вопрос.

– Уж так повелось…

Быстров задумывается.

– А вам за требы чем платят – зерном?

– Чем придется. Случается, и зерном.

– А вот намедни хлеб на селе для городского пролетариата собирали, вы сколько, батюшка, дали?

Вон он куда гнет!

– С меня не требовали, потому как мой хлеб не взращенный, а трудовой.

– Это как понимать?

– Даденный за службу, а не с земля.

– Так, может, вам и не надо земли, прихожане и так отсыплют?

– Мне бы и не надо, прокормлюсь, за дочек беспокоюсь, за их будущее.

Мужики внимательно следят за переговорами: кто кого уговорит: Быстров упрям, отец Валерий настойчив.

– А вы верите в будущее?

– Извините, в какое?

– В наше, советское? На будущее надо поработать!

Отец Валерий косит глаза в сторону.

– Извините, не понял…

Отец Валерий вправду не понимает, куда клонит Быстров, он хоть и в подряснике, но мало чем отличается от успенских мужиков – такой же озадаченный вид, та же тревога за землю. Зато Быстров все самоувереннее и самоувереннее, сейчас он особенно строг.

– Например, в мировую революцию?

Отец Валерий смущенно молчит.

– Верите во всемирный коммунизм? … Установим на Земле, потом на Луне, на Марсе…

Отец Валерий набирается мужества:

– Сие невозможно.

– В таком случае отобрать землю, – приказывает Быстров Устинову. – Землю давать только тем, кто согласен на мировую революцию.

– Товарищ Быстров…

Отец Валерий сейчас заплачет.

– Вам с нами не по пути. А с дочками вашими особый разговор, я им укажу выход…

Не может отец Валерий сказать, что верит в коммунизм, да еще на Луне, покриви он душой, мужики все равно ему не поверят, все их уважение потеряешь.

Славушка жалеет батюшку, но ничего не поделаешь: рожденный ползать летать не может, сам Славушка не сомневается в возможности полета на Луну, помнит Уэллса. «Первые люди на Луне» он прочел года три назад, уверенность Быстрова лишь приближает неизбежное.

– Решим по справедливости, – говорит Быстров. – Землю делим по числу душ, а кому какую, определим по жребию. – Указывает на список и обращается к Устинову: – Все участки переписаны?

Филипп Макарович разводит руками – может ли быть иначе?

Земля, принадлежащая успенскому обществу, поделена на равные участки, они разнятся лишь качеством земли и отдаленностью от села.

Быстров рассматривает списки.

– Эк нашинковали! Чтоб коммуной, а то вон какая чересполосица…

Еще никто не догадывается, что придумал Быстров; он что-то соображает и обращается к Евгению Денисовичу:

– Тетрадка найдется?

Тот лезет в шкаф, подает тетрадку. Быстров поворачивается к мальчикам, оказывается, он вовсе о них не забыл, подзывает к себе.

– Режьте бумагу и пишите номера.

Потом заставляет Егорушкина перенумеровать по списку все участки.

– А теперь так: я называю домохозяина, ребята достают номер и участок, номер которого выпал, закрепляется за этим хозяином.

Филипп Макарович бледнеет, справедливее не может быть дележа, только нет надежды, что земля за Кривым Логом достанется ему…

Все идет как по маслу: Быстров называет фамилии, Колька и Славушка поочередно вытаскивают бумажки, и Егорушкин отмечает кому какой достался участок.

Кто ругается, кто смеется, кто плачет; кто-то в выигрыше, кто-то в проигрыше; но ничего не скажешь – что честно, то честно.

Жеребьевка тянется долго, участки должны соответствовать количеству душ в хозяйстве, иногда приходится тащить жребий и по второму и по третьему разу…

Мужики нервничают, устали от ожидания и зависти, не будь Быстрова, давно бы передрались. Довольны игрой мальчики, они преисполнены важности, в их руках судьба успенских мужиков. Быстров зорко наблюдает за порядком.

Справедливость – оружие слабых, за справедливость ратуют бедные и слабые, Мотька всех может перекричать, но до последней минуты не верит, что ей дадут землю на равных правах с Устиновым, но вот доходит очередь до нее, и ей дают не только на покойника-мужа, но и на двух сыновей, и даже на девку, на которую она уж никак не рассчитывала получить, и земля достается не так чтобы очень уж плохая, не хуже, чем другим, и недалеко от дома, и Быстров становится для нее олицетворением справедливости…

И для Устинова происходит чудо: Славушка опускает руку в шапку и вытаскивает сороковой номер, под этим номером значится земля за Кривым Логом, по второму разу номер вытаскивает Колька, и второй участок выпадает Устинову опять же за Кривым Логом; правильно говорится, богатому деньги черти куют, на такую удачу Филипп Макарович никак уж не мог надеяться.

Дележ окончен.

– Все, – облегченно говорит Быстров.

– Чего уж справедливее, – скрепляет приговор Устинов.

Поздно, одну «молнию» уже погасили, выгорел керосин, давно пора по домам.

– Объявляю собрание закрытым, – говорит Быстров. – Счастливо оставаться, товарищи.

Но именно он остается в школе, мужики скопом вываливаются на улицу, – Быстров приучил себя доводить дело до конца.

– Завтра утречком перепишите – и в исполком, – наставляет он Устинова и Егорушкина, еще раз просматривая список. – Чтоб никаких изменений.

– А к чему? – успокаивает Устинов. – Не может быть лучше…

У двери стоит насупленный Евгений Денисович, но и его не обходит вниманием Быстров.

– Ничего, ничего, не обижайтесь, добавлю вам керосина, есть еще лишек на складе.

Притворно цыкает на мальчиков:

– А вы чего тут, галчата? По домам, по домам! А то ваши матери мне завтра холку намнут…

Мальчики давно готовы дать деру, да совестно Быстрова, он доверил им дележ земли, а они, не успела кончиться сходка, будто маленькие дети, заморгали глазами и спать. Но если сам гонит…

– Спокойной ночи, Степан Кузьмич!

– Спасибо, ребята…

На улице темень, хоть глаз выколи, только шум какой-то, точно что-то топчется во тьме. Да и впрямь топчется, грузное, тяжелое, пыхтит и сопит, живое месиво…

– Колька, чего там?

– Пошли!

Мужики сгрудились в кучу. «Дай ей… Дай, дай! Падла…» И точно из-под земли, жалобный бабий стон: «Ох… ох…»

– Чего это они?

Колька быстро разбирается в происходящем.

– Чего, чего… Мотьку бьют. Уму учат…

Осатаневшие мужики бьют: «Вот табе земля… Вот табе земля…»

– За что ее?

– А земли сколько отняла?! На баб, на ребят…

Славушке страшно.

– Они же убьют!

– Ништо ей!

– Побегу к Быстрову, скажу…

– Больше всех надо? …

Славушка не раздумывал, – кроме Быстрова, Мотьку спасти некому, времени препираться с Колькой нет, рванулся к школе…

За столом Егорушкин под надзором Филиппа Макаровича переписывает список, Быстров и Зернов беседуют у окна.

– Степан Кузьмич… – задыхаясь, зовет Славушка. – Сафонову бьют!

Ни о чем не расспрашивая, Быстров рванулся к двери.

– Где? – только спросил на ходу.

Славушка не сумел объяснить, только бежал рядом с Быстровым и повторял:

– Там… там…

– Разойдись! – заревел Быстров.

Тьма по-прежнему топталась, стонала.

И тогда молния и гром прорезали ночь. Славушка замер от испуга. Быстров выстрелил: раз, раз…

Черное скопище мгновенно растаяло в темноте. Тьма опустела.

– Где ты там? – громко спросил Быстров.

Никто не ответил. Он чиркнул спичкой. На мгновение пламя осветило лежащую женщину.

Быстров наклонился, помог подняться.

– Вставай, держись за меня.

Сафонова встала, тихо что-то ответила.

– Дойдешь?

Опять что-то ответила.

– Ничего, мать, выдюжим, – добродушно, даже весело сказал Быстров. – Не сумлевайся, победа будет за нами…

9

Горькая, тоскливая ночь, все спит, одни прусаки бегают по столу. Потрескивает ватный фитилек в конопляном масле, загадочные тени шевелятся по стенам. За окошком ветер, в кухне душно.

Славушка полуночничает над книгой. Стоит перебороть сон, и читается чуть не до утра. Выцветшие романы в выцветших обложках, приложения к «Ниве», ветшающие на полках громоздкой этажерки в тени старого филодендрона, чьи воздушные корни колеблются в спертом воздухе.

Чуть потрескивает фитилек в конопляном масле. Храпит Федосей на лавке. Надежда спит на печи. Подувает за стеной ветер.

Славушка спит и не спит. Над книжкой в синей обложке.

Что-то вздыхает и точно лопается. А-ахх, булькает, булькает, и а-ахх – лопается. Точно пузырьки в луже после дождя.

Надежда после ужина замешала в квашне опару. Поднимается опара в квашне. Булькают пузырьки. Тесто ползет из-под старой кацавейки, наброшенной Надеждою на квашню…

Славушка вскакивает:

– Надежда! Надежда! Все ушло!

И бежать, скорее бежать из кухни.

Среди книг, немногих книг, которые Славушка – все-таки, все-таки! – захватил с собой в дорогу, Пушкин, Лермонтов и – случайно – тоненькая книжечка странных стихов. Кто-то из маминых знакомых перед самым их отъездом в деревню привез книжечку из Петербурга.

Помогая матери собирать вещи, – прежде всего следовало захватить чайный сервиз, подаренный папой маме в день десятилетия их свадьбы, о том, чтобы его оставить, не могло быть и речи, – они спорили о другом: Вере Васильевне хотелось захватить побольше одежды, а Славушке – книг.

– Будь благоразумен, книг везде сколько угодно, а туфли от Вейса…

Все-таки он сунул на дно саквояжа несколько книг. Однотомник Пушкина. Подарок папы. Любимый папин писатель. Хотелось взять Цицерона. Тоже память о папе. По этой книге отец обучал его латыни. «Справедливость к богам – религией, к родителям – благочестием называется». Цицерона он отложил. Другой латыни обучит его жизнь!

В комнате темно. Зажечь коптилку нельзя – разбудишь маму. А спать не хочется. Разувается и босиком подходит к этажерке. С легким шорохом вытягивает тоненькую книжечку. «Двенадцать». Пристраивается у окна. Рассвет чуть брезжит. Странные стихи. Так не похожи ни на Пушкина, ни на Лермонтова…

Славушка любил проводить время с отцом, он всегда рассказывал удивительные истории.

Чаще всего отец пересказывал «Повести Белкина». Пересказывал применительно к себе, точно все это происходило с ним самим.

Много лет спустя Славушка иногда задумывался о себе: что привело его в стан революции?

И всегда возникал один ответ: русская литература. Значительная часть жизни русских людей тянется от книги к книге, и всю эту зиму до самой весны Славушка больше внимания уделял книгам, чем окружающим его людям.

Библиотека в Народном доме полным-полна книг, и среди них сочинения утопистов. Только что изданных Госиздатом. Можно подумать, будто в Москве никому нет дела до Колчака. Томас Мор, Кампанелла, Фурье… Их глазами заглядывают деятели народного просвещения в будущее. В общество, где нет частной собственности.

Славушка сидит на крыльце. Все вокруг дышит весенним теплом, на коленях у него книга Кампанеллы, все его мысли устремлены в «Город солнца».

Облачко закрывает солнце, и все мгновенно меняется: дождя еще нет и, возможно, не будет, а ощущение непогоды мгновенно возникает в душе…

Славушка поднял голову. Так и есть, по двору семенила Прасковья Егоровна, переваливаясь с боку на бок, похожая на раскормленную серую индюшку.

Достаточно ей увидеть Славушку за книгой, как она придумает для него работу. Бить масло. Качать мед. А то и вовсе пошлет на хутор с поручением.

Идет откуда-то из-за коровника и останавливается у сарая. Палкой шурует в крапиве. Какая-то полоумная курица несется в крапиве. Славушка тоже находил там яйца.

Наклоняться ей трудно. Сейчас позовет.

Славушка сползает с крыльца на травку, видна часть двора, и не видно Прасковьи Егоровны, если старуха появится, он исчезнет совсем.

Но тут появляется Алеша Полеван. Неизменная торба перекинута через плечо. Золотится каштановая бородка. Взгляд его останавливается на мальчике. Глаза у него как у ягненка, целомудренные и любопытные.

Мальчик узнал о существовании Полевана всего лишь как недели с две. Колька и Славушка как-то подошли к краю оврага и увидели внизу у реки человека в коричневой свитке, тот стоял на коленях и смывал с головы желтую краску. Стояла середина апреля, в Озерне пенилась ледяная вода.

– Кто это?

– Дурачок, Алешка Полеван. Ходит по деревням…

– А чего это он? – удивился Славушка.

Колька захохотал, подобрал ком земли и швырнул в дурачка.

– Так и надо, не будет красть!

Колька догадался, что девки выложили на травку белиться холсты, а Алешка стянул холст, ребята заметили, догнали, достали из торбы яйца, что надавали дурачку бабы, и побили об его голову.

Полеван удивительно кого-то напоминает: продолговатое лицо, сумасшедшие глаза, страдальческая улыбка…

Славушка догадывается – Полеван похож на Иисуса Христа.

В нем что-то жалкое и царственное.

Полеван пытается что-то спросить.

– Иди, иди!

Полеван идет в глубь двора. Движется по траве, как Христос по Генисаретскому озеру.

Славушка снова уносится в свой «Город», где нет негодяев и тунеядцев и где не люди служат вещам, а вещи людям. Военное дело, земледелие и скотоводство там самые почетные занятия. Жители живут в общежитиях, питаются в столовых, а свободное время посвящают наукам, искусствам и физическим упражнениям…

Пушистые барашки несутся по-над домом, над кленами, над такой милой зеленой землей. Остается только отложить книжку и возводить свой Город.

Где-то пронзительно кудахчет курица. Зеленый луч, дробясь и преломляясь сквозь стекла крыльца, золотистой пылью рассыпается по раскрытой странице.

Все вокруг исполнено весенней прелести, но эту прелесть нарушает звериный вой…

Славушка поднялся со ступеньки.

Проклятая старуха лупила Полевана клюкой. Лежа ничком в крапиве, он выл, прикрывая руками голову.

Неизвестно, чем провинился дурачок, но лупила старуха беспощадно. Ноги Полевана дергались…

Ну уж нет!

Славушка срывается с крыльца и несется к сараю:

– Перестаньте!

Славушка рывком выхватил палку из рук старухи.

Линялые глаза вонзились в мальчика.

– Ще… Ще… Ще…

Полеван не двигался, втянув голову в шею.

– Вставай, вставай!

Славушка толкнул его ногой.

Полеван повернулся на бок и, прищурясь, одним глазом поглядел на мальчика.

Славушка отшвырнул палку, поднял Полевана за плечи.

– Иди, Алеша…

Полеван улыбнулся, и слеза, похожая на стеклянный шарик, скользнула по его щеке.

– Иди, иди…

Полеван послушно побрел со двора.

А где же книжка? Где книжка-то? Славушка испуганно посмотрел вслед Полевану. Книжка валялась на траве. Славушка нагнулся.

– Щенок! … – Старуха захлебнулась. Славушка обернулся. Она занесла палку.

– Ударьте! Ударьте! Посмейте…

Инстинктивно заслонился книжкой.

Она ткнула палкой в землю, сунула трясущуюся руку к себе в карман, протянула ключ.

– Принеси-ка с анбару выторок для птюх.

Славушка не осмелился ослушаться, взял ключ, пошел к амбару.

Выторок, выторок… Каких еще выторок?

И вдруг вспомнил, как Надежда замешивала для птиц корм. Высевок! Отрубей! Заставит сейчас месить корм. В лазоревом небе паслись пушистые барашки. Этих ни загнать, ни заколоть!

10

Иван Фомич расстегнул на рубашке пуговку, сунул пятерню за пазуху…

Интересный тип! Математику преподает в куртке, да еще застегнутый на все пуговицы. Чертит всякие биссектрисы и параллелограммы, мел осыпается, куртка вся в мелу, вспотеет, ни одной пуговицы не расстегнет. Лобачевский – да и только. А вот на уроках литературы всегда в рубашке с расстегнутым воротом. Уроки задает по Саводнику, а потом отложит учебник в сторону, подойдет к окну и скажет как бы про себя: «В тот год осенняя погода». Заглянет в окно, на улице весна, зацветает сирень, да как заорет: «…снег выпал только в январе на третье в ночь!»

– Итак, господа товарищи, приготовить к пятнице по стихотворению. Наизусть. Вольный выбор. Тема – русский народ. Судьба, так сказать, народа. Понятно? Посмотрим, как усвоили вы литературу. Будем считать это устным экзаменом для перехода в следующий класс. Урок окончен!

Подхватил под мышку классный журнал – и был таков. Свиней побежал кормить!

Тут суды и пересуды. Что учить? Двух одинаковых стихотворений Иван Фомич не потерпит.

Пятница – затрапезный день. Однако Иван Фомич изменил самому себе, явился в куртке, сам выдвинул стол на середину, торжественно уселся, раскрыл журнал.

– Итак… – Пауза. – Начнем… – Пауза. – Бобров!

Общий вздох облегчения, вызывает по алфавиту, всякому свой черед.

Ну и пошло! «Друг мой, брат мой, усталый страдающий брат… Вырыта заступом яма глубокая, жизнь бесприютная, жизнь одинокая… Выдь на Волгу, чей стон раздается…»

Чтецы постанывают, Фомич удовлетворенно улыбается.

– Отлично. Отлично. Хорошо. Четыре. Пять.

«Вот парадный подъезд…»

– Ознобишин!

Тут уж наперед пять. Славушка выбирается из-за парты, уверенный в успехе, неторопливо подходит к столу, в руках узенькая книжечка, он всю ночь повторял стихи, не зубрил, не читал, – повторял, вслушиваясь в ночной весенний шум, знает наизусть, как символ веры.

– Наизусть!

– Конечно, Иван Фомич.

– Прошу.

Черный вечер. Белый снег. Ветер, ветер!

На ногах не стоит человек…

– Это о чем?

– О России.

– Гм…

Свобода, свобода, Эх, эх, без креста! Катька с Ванькой занята – Чем, чем занята? …

– Погодите. Чем занята?

Славушка не может остановиться, стихи влекут мальчика помимо его воли.

Товарищ, винтовку держи, не трусь! Пальнем-ка пулей в святую Русь – В кондовую, В избяную, В толстозадую…

– Довольно!

Запрокинулась лицом, Зубки блещут жемчугом… Ах ты, Катя, моя Катя, Толстоморденькая… В кружевном белье ходила – Походи-ка, походи! С офицерами блудила – Поблуди-ка, поблуди!

– Довольно!

Эх, эх, поблуди! Сердце екнуло в груди!

Славушка не может остановиться. Голос звенит на самых высоких нотах. Иван Фомич скрещивает на груди руки: говори, говори, тебе же хуже. Славушка ужасается и читает:

Ох, товарищи, родные, Эту девку я любил… Ночки черные, хмельные. С этой девкой проводил… Из-за удали бедовой В огневых ее очах, Из-за родинки пунцовой Возле правого плеча…

Многие хихикают, хотя толком никто ничего не понимает.

Шаг держи революцьонный! Близок враг неугомонный!

Вот тебе и старший класс трудовой школы. За окном весенний день, чирики-пузырики, благорастворение воздухов, а здесь, в четырех стенах, загадочная, неподвижность Ивана Фомича и, как дощечки в иконостасе, деревянные лица деревенских мальчиков.

Впереди – с кровавым флагом, И за вьюгой невидим, И от пули невредим, Нежной поступью надвьюжной, Снежной россыпью жемчужной, В белом венчике из роз – Впереди – Исус Христос.

– Садитесь!

Иван Фомич молчит. Долго молчит. Выходит из-за стола, руки за спину.

– Так, так… – И быстро руку к Славушке. – Что это за стихи? Дайте-ка… – Небрежно перелистывает книжечку. – Д-да… Ну что ж… – Медленно прохаживается, медленно говорит: – Мне встречался этот поэт… Нарисовать образы своих современников не так-то просто. Это лучше удавалось представителям русской демократической интеллигенции. Затем наступил упадок, поэзия стала пренебрегать интересами общества… – Иван Фомич глядит на мальчика сверху вниз. – Вам известно, что такое decadentia? Символизм, декадентство… Падение искусства. Французская болезнь. Бодлер, Верлен, Метерлинк… Перекинулось это поветрие и к нам. Бальмонт. Белый. Брюсов… Несть числа. Мистика, индивидуализм… – Он отпустил бороду, укоризненно покачал головой. – Ну что вы нашли в этих, извините, стихах? Тр-р-раге-дия… – Пророкотал это слово. – Только не все ладно в этой трагедии. Толстая морда Катьки и бедовая удаль ее очей… – Вернулся к столу, засмеялся. – Мало идут огневые очи к толстой морде! Да и пунцовая родинка… Петруха в роли изысканного ценителя женских прелестей… – Иван Фомич небрежно помахал книжечкой. – И вообще, поэзия и политика – две вещи несовместные.

Рассуждает уверенно, убежденно. Славушке нечего возразить, он сам не понимает, почему ему нравятся эти стихи…

Быстрым движением Иван Фомич вынул из кармана часы, взглянул на циферблат.

Сейчас Никитин кончит урок и пойдет кормить свиней. А после таких стихов нельзя идти к свиньям! Можно пойти в поле, в лес, запеть, заплакать… Иван Фомич просто ничего не чувствует. Он умный, безусловно умный, но совершенно немузыкальный. Определение нравится Славушке. Немузыкальный. Ничего не слышит. То есть, конечно, слова слышит, рассуждает о словах, но не умеет дышать словами, слышать скрытую в них музыку; шелест листьев, биение сердца, стон любви, то самое движение миров, которое приносят людям поэты.

Но вот наконец и звонок. Однако Иван Фомич не собирается уходить.

– Так что же такое поэма? Прошу вас… – спрашивает он Славушку.

– Поэма – это повествовательное художественное произведение в стихах…

– А это что?

– Поэма.

– Почему? Ни связи, ни смысла… – Глаза Ивана Фомича блестят, он обводит рукой класс. – Мы сейчас выясним, кто готов признать это за поэзию. Демократическим способом, путем всенародного опроса. Кому понравились эти стихи, прошу поднять руку.

Они не могут не понравиться. Это же стихи! Это же настоящие стихи!

Славушка торжественно поднимает руку… Все сейчас поднимут руку за эти стихи!

Иван Фомич проводит ладонью по бороде и спокойно, даже вежливо, обращается к Славушке:

– Видите?

И он видит, что никто, никто… Трусы! Боятся не перейти в следующий класс. Сейчас они получат та, что заслужили!

Славушка стискивает кулаки, вытягивается на носках и кричит:

– Бараны! Бараны!

– Как вы сказали?

– Бараны! – взвизгивает он…

Сейчас он заплачет… Он выскакивает из-за парты, проносится мимо Ивана Фомича, выбегает за дверь, устремляется вниз по лестнице… Прочь, прочь отсюда!

Он не знает, что последует дальше…

А дальше Иван Фомич сконфуженно разведет руками, точно и он повинен в том, что Славушка обозвал своих одноклассников баранами.

– И как же вы, уважаемые товарищи, будете на это реагировать?

Уважаемые товарищи не знают, как надо реагировать и надо ли вообще реагировать.

Тулупов многозначительно усмехается.

– Сочтемся…

Известно, он любитель драться.

– Нет, не сочтемся, – резко обрывает Иван Фомич. – Но и нельзя смолчать. Ведь он вам товарищ. Он оскорбил вас… Людей, которые идут наперекор обществу, общество бойкотирует!

Он довольно долго распространяется о конфликтах между личностью и обществом, объясняет, что такое общественный бойкот, и опять предлагает голосовать:

– Кто за то, чтобы объявить Ознобишину бойкот?

На этот раз руки поднимают все…

А Славушка тем временем бежит берегом Озерны в Нардом, к Виктору Владимировичу Андриевскому, умеющему извлекать из старинных шкафов соблазнительные и увлекательные книги.

Андриевский колдует за круглым столом, за столом из красного дерева, льет-поливает стол столярным клеем, на столе овечья шерсть, пенька, нитки, тряпки: мастерит усы, бакенбарды, бороды, как взаправдашний театральный парикмахер.

– Привет! – Он всегда так здоровается и сразу замечает – мальчик что-то кислый сегодня. – Что-нибудь случилось?

Славушка смотрит на свое отражение в стекле книжного шкафа.

– Что же все-таки случилось?

– Я назвал их баранами!

– Кого?

Славушка рассказывает об уроке, о Никитине, о стихах…

– Ну и что что декадент?! – восклицает Андриевский. – Зато здорово!

Оказывается, он знает эти стихи:

Нежной поступью надвьюжной, Снежной россыпью жемчужной, В белом венчике из роз – Впереди – Исус Христос.

Андриевский читает с аффектацией, чуть грассируя.

– Мужичье, – заключает он. – В том числе и Никитин. Из хама не сделаешь пана… – И вдруг начинает смеяться. – «Бараны…» Превосходно! Не бойтесь, в обиду не дадим.

И за вьюгой невидим, И от пули невредим…

Он подстригал усы, похохатывал, напевал какие-то «трам-бам-були», а Славушка утешался возле книжек, пока адвокат, парикмахер и режиссер не собрался домой.

Нехотя пошел мальчик утром в школу, предчувствие не обмануло, его не замечали. Никитин не спрашивал, одноклассники сторонились. Кто-то что-то сказал и осекся. Славушка упрямо сидел на уроках, один Введенский разговаривал с ним, этот всегда поступал всем наперекор и особенно Никитину.

Все же из школы Славушка убежал раньше всех – наплевать на то, что его чуждаются! – но дома тоже чувствовал себя ужасно одиноко. Завтра будет то же. Вероятно, следует извиниться, но перед кем? Перед Никитиным, перед классом? Но они же бараны, бараны, и Никитин не прав, ему бы деда Мазая с зайцами…

Под вечер отворилась дверь из сеней, Нюрка заорала через порог:

– Слав-Лаич! … – Звала мальчика по имени-отчеству, сглатывая слоги. – За вами приехали!

У крыльца тарантас, в тарантасе Андриевский.

– Едемте, вызывает Степан Кузьмич…

Славушка не сразу сообразил.

– Быстров, Быстров!

Андриевский сам приехал за мальчиком, не успел тот взобраться, как Андриевский дернул вожжи, и караковая кобылка понесла пружинящей рысью.

«Что ему от меня надо? – испуганно думал Славушка. – Может быть, Иван Фомич нажаловался, Никитин в волости авторитет?»

А режиссер посмеивался, подгонял кобылку и посмеивался, что-то забавляло его, и в мальчике все сильнее накипало раздражение против Андриевского.

– Я все рассказал Степану Кузьмичу, – сказал тот со смешком. – Он одобряет вас, хотя это происшествие форменный парадокс.

– А что такое парадокс?

– Вы не знаете? Ваши стихи, например. Утверждение нового в действительности. Революция, если хотите!

С чего это Андриевский так весел?

Наконец вот и хутор Кукуевка.

Странно: Быстров живет у Пенечкиных, им уж никак не может быть симпатична революция, а Быстров олицетворение ее в волостном масштабе…

– Парадокс, – произносит вслух Славушка.

– Что? – удивленно спрашивает Андриевский и смеется. – Ах да-да!

Караковая кобылка сворачивает под купы деревьев, – вот длинный сероватый дом, вокруг цветочки.

Андриевский бросает в тарантас вожжи, кобылка трусит прочь от крыльца, сама найдет дорогу в конюшню.

Темноватый коридор, и… бог ты мой, настоящая гостиная, раза два или три видел Славушка такие гостиные в богатых домах, куда случайно попадал с папой и с мамой: козетки, пуфики, портьеры, рояль, экран, пальмы и в зеленой кадке даже араукария.

На втором году революции из взбудораженной русской деревни Славушка попал в гостиную, как после кораблекрушения из бурного океана на тропический остров… Вот тебе и прасолы!

На самом деле все не так уж здесь великолепно; купеческая роскошь, пестрые козетки и чахлые пальмы; Пенечкины сволокли в комнаты, занимаемые Быстровым, все лучшее, чтобы сохранить от возможных реквизиций.

Тишина и пустота.

– Степан Кузьмич!

Андриевский кричит с этаким приятельским подобострастием.

Быстров тут же появляется в дверях.

– А! – Протягивает мальчику руку, уверенно, как мужчина мужчине. – Лаются, говоришь? На большевиков тоже лаются…

– Шура… – зовет негромко, глядя на араукарию, но его слышат, может быть, даже прислушиваются.

Появляется женщина – темные дуги бровей, бездонные глаза, тонкий нос, розовые губы – древняя икона, оживленная кистью Ватто, удивительное сочетание византийской богородицы и французской субретки.

– Разве стихи могут нарушить спокойствие?

– О, еще как! – восклицает Андриевский.

– Что же это за стихи?

И голос у нее необыкновенный, отчетливый и ненавязчивый.

– Прочесть? – предлагает Андриевский.

– Нет, нет, – останавливает Быстров и указывает на Славушку. – Он пострадал, пусть он и читает.

Славушка уставился в окно. Мы на горе всем буржуям Мировой пожар раздуем… Революцьонный держите шаг! Неугомонный не дремлет враг!

– Как? – спрашивает Андриевский.

– Молодец, – одобряет Быстров, только непонятно кого – чтеца или автора, и осведомляется у жены: – А как тебе, Шура?

– Я знаю эти стихи.

– Нравятся?

– Нравятся, не нравятся… – Александра Семеновна грустно усмехается. – Они переживут нас с тобой.

За глаза Быстрова осуждали за то, что он оставил первую жену, не по себе, мол, срубил дерево, генеральская жена борцу за народное дело не попутчица. Славушка не знает ту, что оставлена в Рагозине, но такая, как Александра Семеновна, во всем свете только одна.

– Дайте-ка нам поговорить, – обращается Быстров к Андриевскому.

– О, понимаю: конфиденция.

Едва Андриевский скрывается, Быстров поворачивает мальчика лицом к себе.

– Часто бываешь в Нардоме? – спрашивает Быстров.

– Часто.

– Дружишь с Андриевским?

Странный вопрос: какая дружба может быть у него с Андриевским?

– Дружу…

– Напрасно, – строго произносит Быстров. – Этот человек…

– Враг? – неожиданно для себя спрашивает Славушка.

– Не знаю, – задумчиво говорит Быстров. – Но ни мне, ни тебе он не друг. Революционный держите шаг. А он – ванька-встанька. Видел такую игрушку? Наклонится и тотчас вскочит.

Быстров всматривается в лицо Славушки.

– Вот ты, значит, какой… – Оборачивается к жене. – А тебе он нравится, Шура?

Александра Семеновна слегка улыбается.

– Я кое-что надумал, – говорит Быстров. – Слушай…

– Может быть, в следующий раз? – вмешивается Александра Семеновна.

– Почему в следующий? – возражает Быстров. – Ничего не надо откладывать. Революционный держите шаг. – Затем он говорит о чем-то таком, что не имеет никакого отношения к Славушке. – Ты, может быть, удивляешься, почему я живу здесь, у помещиков. А зачем жить хуже, если можно жить лучше? Вопхнуться в чью-нибудь избу? Выселить какого-нибудь попа? А здесь и просторно, и удобно, и маскироваться Пенечкиным труднее. Назвались груздями… Коммуна? Так и будьте коммуной. Батраки пашут? Так и вы пашите. Спасайте шкуру, но не задаром. Пенечкины теперь выходят в поле наравне со всеми. Следующий вопрос: генеральская жена. Она действительно генеральская, только не жена, а дочь. Генеральская дочь. Ее отец из тех генералов, которые самим товарищем Лениным допущены в рабоче-крестьянскую армию…

Александра Семеновна хмурится.

– А говорю это я тебе вот зачем, – продолжает Быстров. – Я хочу, чтоб ты мне доверял, как я тебе доверяю, хочу, чтоб ты организовал в нашей волости молодежь.

Он неправильно произносит это слово, все время делая ударение на первом слоге: «молодежь, молодежь».

Подошел к роялю и, стоя, ударил по клавишам, беспорядочный аккорд тут же замер.

– Организуй-ка ты у нас союз юных коммунистов, – сказал Быстров. – Понимаешь, на что я тебя подвигаю? Объединить молодежь на подвиги во имя Советской власти.

Он обломил веточку араукарии и помахал ею перед Славушкой.

– Ты готов?

Славушка ни к чему еще не готов, не готов он объединить молодежь на подвиги во имя Советской власти, и в то же время он не столько понял, сколько почувствовал, что именно сейчас и именно ему предоставляется возможность совершить подвиг.

– Готов, – сказал Славушка, потому что только «готов» и мог он ответить, – это было как клятва в вечной любви.

– Молодец, – похвалил его Быстров. – Сейчас мы с тобой обсудим…

– Может быть, в другой раз? – перебила мужа Александра Семеновна, – Поздно уже!

– Ладно, отложим до завтра, – внезапно согласился Быстров. – Утро вечера мудренее.

– А ты один дойдешь? – спросила Александра Семеновна. – Собак не боишься?

– Конечно, – ответил Славушка. – Собак я нисколько не боюсь.

– Молодец, – еще раз похвалил его Быстров. – Завтра я тебя вызову.

– Спокойной ночи, – сказала Александра Семеновна. – Заезжай ко мне, если захочется, живу-то я постоянно в Ивановке, я ведь учительница там…

Славушка вышел, и собаки залаяли за домом, он боялся кукуевских собак, на крыльце стояла чья-то палка, он взял палку, не так страшно, спустился с крыльца, прошел аллеей, вышел на дорогу и, уговаривая себя ничего не бояться, торопливым шажком припустился к Успенскому.

Петя спал, Вера Васильевна тоже легла.

– Где это ты шатаешься?

– У Быстрова был.

– То есть как у Быстрова?

– Он меня вызвал к себе.

– Зачем ты ему понадобился?

– Хочет организовать Союз молодежи.

– Какой союз… Что за глупости!

– Для помощи Советской власти.

– Ничего не понимаю. Чем ты можешь помочь Советской власти?

– А вот хотя бы… контролировать учителей!

– Ты собираешься меня контролировать?

– Не только тебя…

– У тебя с Быстровым, кажется, ум за разум зашел…

– Знаешь, мама, мы все равно с тобой ни до чего не договоримся.

– Тогда гаси свет.

Он так и сделал, заказал себе интересный сон и заснул, но ему так ничего и не приснилось, а когда проснулся, мама причесывалась, а Пети уже не было в комнате.

– Вставай, вставай, – поторопила Вера Васильевна сына. – Опоздаешь.

– Успеем, – снисходительно сказал он и соврал: – Мне приснился удивительный сон…

Мать торопилась, утром ей не до снов.

– О чем это?

Славушка наскоро сочинил сон.

– Понимаешь: Москва, революция. Идут солдаты. Отряд солдат, понимаешь? С ружьями. На груди у них красные банты. А впереди командир, Исус Христос…

– Глупости какие, – оборвала Вера Васильевна сына. – Я думала, действительно что-нибудь интересное…

Славушка подумал: как же неинтересно – Исус Христос во главе вооруженных солдат? Но спорить не стал. К тому же следовало подумать о себе. Идти в школу неприятно. Так же неприятно, как идти мимо собак. Разница одна, собаки лают, а в школе молчат.

Долго ли будет продолжаться игра в молчанку? Нарочно пошел попозже, позже Веры Васильевны, чтоб прийти к началу занятий, вошел в класс вместе с Никитиным, посторонился, уступая ему дорогу, но тот сам отступил, предлагая пройти Славушке, и с ходу вызвал к доске:

– Ознобишин!

Неужели опять единоборствовать?

– Вы не изменили мнения о своих стихах?

– Нет, Иван Фомич.

– Что ж, ваше право, я держусь более консервативных взглядов, мне ближе муза мести и печали, вам – песен, маршей и революции. На вкус и цвет товарищей нет, оставайтесь при своем мнении, но к следующему уроку попрошу всех – всех! – написать характеристику поэмы, любой по собственному выбору, но обязательно Александра Сергеевича Пушкина. Вы не возражаете?

Иван Фомич улыбается, улыбается Славушка, все обращено в шутку.

– Нет, Иван Фомич, не возражаю.

– Отлично, садитесь. – Затем к классу: – Если у кого возникнут трудности, обратитесь за помощью к Ознобишину, он поможет…

Амнистия! Не просит даже извиниться за «баранов». Поворот на сто восемьдесят градусов. Что за чудо? Все входит в обычную колею.

После уроков Иван Фомич окликает убегающего Славушку.

– Да! – Делает вид, что вспомнил, хотя ничего не забыл и нарочно поджидал Славушку. – Утром заезжал Степан Кузьмич. Просил вас зайти после уроков в исполком.

Теперь все ясно.

Славушка перемахнул Озерну и остановился перед исполкомом. Двум смертям не бывать – вошел в президиум. За большим столом Быстров, сбоку, за дамским письменным столиком, секретарь исполкома Никитин, брат Ивана Фомича, Дмитрий Фомич.

– Заходи, товарищ Ознобишин!

Ого! «Товарищ Ознобишин»… Так к нему еще не обращались!

Должно быть, Быстров только что кричал, губы стиснуты, в глазах молнии.

У стены две невзрачные женщины и поближе Устинов с обиженным выражением на багровом лице.

– А я говорю, будете пахать землю красноармейкам, – продолжает, обращаясь к нему, Быстров. – Не найдешь лошадей, самого в плуг впряжем… – Прервал себя, повернулся к Никитину: – Дмитрий Фомич, покажите-ка Ознобишину бумажку, которую мы разослали по сельсоветам.

Дмитрий Фомич вздохнул: еще одна затея Быстрова, не осуждал, иные затеи приносили пользу, но кто знает…

Славушка взял четвертушку с витиеватой писарской скорописью.

«Циркулярно. Всем сельсоветам… Предлагается с получением сего провести сход всей молодежи обоего пола в возрасте от 13 до 18 лет с целью избрания на таковом двух делегатов; каковым явиться в воскресенье 13 мая 1919 года в помещение Успенской школы 1-й ступ. к 10 час. утра с продуктами лично для себя на весь день…»

Славушка ничего больше не видел и никого не слышал, он чувствовал, что стоит на пороге самого большого события в своей жизни, прав Быстров, мы создадим союз юных коммунистов и еще посмотрим, кто и какие будет чихать стихи…

– Ознобишин… Товарищ Ознобишин! – донеслось откуда-то из-за тридевять земель…

Теперь Быстров кричал на Славушку!

– Ты что, оглох?

Ослеп, оглох, размечтался…

– А нет, так слушай. Прочел? Делал когда-нибудь доклады? Так вот, готовься. Прочти последние газеты, прочти «Коммунистический манифест», я тебе дам. Все будете делать сами. Помни:

Никто не даст нам избавленья – Ни бог, ни царь и ни герой, Добьемся мы освобожденья Своею собственной рукой.