7 сентября 2007 года, пятница, New York University, Нью-Йорк, США.

В себя Иван Андреевич Крюков пришел довольно скоро, но только вот никакой радости от «пробуждения» не испытал: он сидел на холодном металлическом стуле, крепко привязанный веревкой к его спинке, руки позади были скованы наручниками, а липкая лента, заклеившая рот, не позволяла издать ни звука, кроме глухого мычания.

Стараясь не беспокоить пульсирующие от боли виски, Крюков огляделся, но в полумраке, едва разгоняемом тусклыми лампочками под высоким потолком, не разобрал ничего, кроме ржавой металлической стены справа от себя и нескольких бочек наподобие тех, рядом с которыми прохладными зимними ночами любили греться бездомные в Нью-Йорке.

Cудорожно пытаясь сообразить, где находится, как сюда попал и кем были те «славные» бритоголовые ребята, он предпринял неудачную попытку привстать вместе со стулом, и тут же услышал слева от себя гулкие шаги и мужской голос с характерной хрипотцой:

— Куда собрался, петушок? От мясника не убежишь и не улетишь, особенно если лапки скручены и крылышки подрезаны.

Не веря ушам, Иван Андреевич повернул голову, с надеждой вглядываясь в лицо приближающегося мужчины — вдруг все же показалось. И почувствовал, как по спине потек холодный пот, а все внутреннее мужское достоинство, вся крюковская мужественность утекает туда же, куда и пот — в его собственные трусы.

— Вижу, что нашей сегодняшней встречи ты не планировал, — нависнув над пленником, усмехнулся плотный мужчина около пятидесяти лет с седыми висками. Был он под три метра ростом, кулаки — размером с Техас, а зажатый в ладони паяльник — длиной не меньше Амазонки. По крайней мере, объятому ужасом Крюкову показалось именно так.

Профессор сглотнул, дождался, пока «великан» сорвет с его рта — вместе с клоком волос — липкую ленту, и испуганно произнес, стуча зубами:

— До-добрый де-день, Па-павел Богданович.

Павел Богданович Усиков в определенных кругах не зря носил прозвище Мясник из Люберец. Уроженец замечательного подмосковного городка, в молодости Павлуша, как и многие другие юноши, родившиеся в конце шестидесятых, в начале перестройки увлекся модным тогда среди молодежи течением — бодибилдингом, или, по-советски, атлетической гимнастикой. Потом были секции бокса, карате, успешные выступления на любительских соревнованиях, сулившие молодому спортсмену неплохие перспективы. А затем пришли девяностые, и Усиков, «попав под дурное влияние», в составе местной ОПГ стал промышлять рэкетом, ограблениями, разбоями и прочими нехорошими делами, вплоть до жестоких убийств «коммерсов», не желавших платить за «крышу». Именно из-за проснувшейся в некогда хорошем мальчике Павлуше любви к садизму во время пыток он и получил свое прозвище.

— Вот уж действительно добрый! — оскалился бандит. — И тебе, Ванечка, не хворать. — И зашел Ивану Андреевичу за спину.

Профессор успел подумать, что сейчас его наверняка будут долго и мучительно душить, поэтому непроизвольно, как мог, сжался в комок, задерживая в легких воздух, но тут же с облегчением выдохнул — Усиков, неся в свободной руке стул, вернулся в его поле зрения.

Поставив стул напротив профессора, бандит сел, положил пока что выключенный паяльник на колени связанного пленника и вполне дружелюбно спросил:

— Где мои бабки, док?

Именно этого вопроса — в той или иной интерпретации — Крюков и ожидал. Но был ли он готов дать ответ, который устроит бандита?

Вообще, «карьерный взлет» Мясника был стремительным. Конечно, Крюков не знал (а Усиков на сей счет предпочитал не распространяться), каким чудесным образом этот недалекий по уму бандит в лихих девяностых «вырос» из заурядного рэкетира, место которого — на кладбище среди тысяч подобных, до чуть ли не олигарха люберецкого масштаба. Крюков этого не знал, но догадывался. И эти догадки Ивану Андреевичу не нравились.

В любом случае, заработав баснословное по меркам Отечества состояние, Павел Богданович прямо перед кризисом девяносто восьмого года решил, что из страны пора валить. И, прихватив с собой честно наворованное и благородно скоммунизденное, каким-то невероятным образом (скорее всего, благодаря взяткам, запугиваниям, шантажу и прочим темным делам) «свинтил» в Америку, женился на американке (на элитной, между прочем, эскортнице!) и вскоре даже получил грин-карту.

В США Усиков обжился, открыл пару легальных бизнесов, обзавелся связями, роскошным особняком в пригороде Нью-Йорка, «Бентли» с водителем-негром и личной охраной. В общем, жил вполне припеваючи. Правда, злые языки утверждали, что «бизнесы» — это не более чем прикрытие, а занимается Мясник все тем же, чем и привык на Родине: курирует поставки наркотиков, крышует путан, торгует оружием. Разумеется, не лично, а через орудующие в городе многочисленные мексиканские банды.

— Чего молчишь, док? Где мои бабки? Или ты, петушок, умеешь только сладко кукарекать, обещая баснословные барыши?

Говорят, что перед смертью человек вновь проживает самые яркие воспоминания из своей жизни. Иван Андреевич не знал, правда это или нет, но последний вопрос бандита, бьющий в цель не хуже пули, действительно всколыхнул в его голове целый ворох воспоминаний…

В конце февраля двухтысячного года, в первой половине дня, в дверь восемнадцатой квартиры малоэтажного дома на Роджерс-авеню в Бруклине, которую в тот момент снимал Крюков, настойчиво постучали.

— Иду! — из ванной комнаты прокричал Иван Андреевич. Надев длинный белый халат, какие обычно выдают в гостиницах, он прошел к двери и без раздумий ее распахнул.

Но вместо ожидаемого доставщика пиццы на пороге стоял плотный незнакомый мужчина с седеющими висками.

— Крюков? — хрипло поинтересовался тот.

— Крюков, — растерянно кивнул Крюков. — А вы, собственно, по какому поводу?..

Незнакомец не ответил. Безапелляционно отодвинув Ивана Андреевича в сторону, он прошел в гостиную, осмотрелся, одобрительно хмыкнул и, плюхнувшись в хозяйское кресло, жестом пригласил Крюкова располагаться напротив. Тот, словно загипнотизированный, не нашел, что возразить, и покорно присел.

Вот таким тривиальным образом и состоялось знакомство двух абсолютно разных людей — профессора и бандита.

— В общем, дело у меня такое, — когда с первыми «любезностями» было покончено, начал говорить Усиков, — ты же, Ваня, крутой экономист-финансист, доктор-шмоктор и тому подобное?

— Если в общих чертах…

— Да не прибедняйся! — грубо резанул Мясник. — Короче, давай сразу к сути. Есть у меня некая сумма американских денег, честно заработанная в бизнесах. Вот хотца ее, как у вас, финансистов, говорят, припарковать. Чтобы, значит, хороший процент капал и состояние мое быстренько удвоилось. Скажем, за пару месяцев. Максимум! А лучше за месяц.

Профессор внутренне рассмеялся столь амбициозным запросам, но вслух решил конкретизировать:

— Знаете, Павел Богданович, в данный момент я не занимаюсь доверительным управлением и не даю индивидуальные инвестиционные рекомендации.

— С хрена ли? — не понял тот.

Иван Андреевич пожал плечами:

— Не знаю. Вероятно, потому что не обладаю соответствующими лицензиями? В США, поверьте, с этим строго, могут и посадить.

— Так получи! — вспыхнул Мясник и треснул основанием ладони по жалобно скрипнувшему подлокотнику.

— Увы, сей процесс не столь прост… — осторожно, чтобы не нервировать собеседника, развел руками Крюков и уточнил: — Позвольте поинтересоваться, о какой сумме накоплений идет речь? А то, может, все это и яйца выеденного…

— Сто миллионов.

— Долларов? — задохнулся профессор и от удивления — в уме! — зачем-то посчитал, сколько веков ему нужно впахивать, дабы приблизиться к этой сумме. Число получалось плюс-минус двухзначным…

— Ну не рублей же, док, — тихо рассмеялся Мясник, но тут же стал серьезным: — Не пойму, ты чего ломаешься-то? Я ведь тебе не за идею предлагаю батрачить, а за вознаграждение.

— Вознаграждение?

— Конечно, док! Сотка тебя устроит?

— Сотка? — удивился Крюков. — Это, простите, сколько? Сто долларов?

— Сто тысяч, дурик! — на сей раз во весь голос расхохотался бандит. — Сто долларов, блин. Ну уморил!

Для Ивана Андреевича озвученная сумма была существенной, и он задумался, перебирая в уме варианты.

— Что, док, всерьезку мозгуешь? — успокоившись, усмехнулся бандит. — А как же лицензии? Ты ж мне только что пел, что не могёшь без бумажек… Эх, развращает людей злато, ох, развращает. Даже самых лучших — р-раз, и прощай мораль.

Профессор молча выслушал своего визави и кивнул:

— Думаю, я смогу поработать на вас… без всяких лицензий.

— Кто бы сомневался, — про себя прогундел бандит, и было непонятно, доволен ли он сложившейся ситуацией или разочарован пошатнувшимися принципами профессора. — Но — все должно быть выверено и четко, за дело отвечаешь головой, усек?

Крюков засомневался. С одной стороны, нежданно свалившаяся из ниоткуда «премия» была сейчас очень кстати и полностью покрыла бы его финансовые проблемы, а с другой… отвечать лучшей частью своего тела не хотелось.

Но сто тысяч!

Здравый смысл истошно вопил: «Откажись!», но жадность, как это обычно и бывает, уложила его на обе лопатки.

— Договорились! — Крюков улыбнулся и, показывая полную готовность работать, в предвкушении потер ладони. — Мы будем подписывать какие-то бумаги о гарантиях?

— Брось, док. Все на моем честном слове. Такая гарантия тебя устроит? — В ответ Крюков кивнул. — Тогда давай, приступай к мозговому штурму.

Подумав, что бандит таким образом прощается, Иван Андреевич встал. И тут же сел обратно — уходить собеседник не собирался.

— Прямо сейчас приступать? — уточнил профессор.

— Прямо сейчас.

К такому повороту Крюков был не готов — он полагал, что времени на обдумывание плана действий у него будет немногим больше, чем пара секунд. Хотя бы неделя. Ведь нужно было как минимум провести тщательный анализ рынка, составить список потенциально интересных бумаг, определиться с риском и горизонтом планирования…

Но времени не было, поэтому пришлось выкручиваться.

— Сумма немаленькая, — аккуратно начал «док», — и я полагаю, что лучшим решением будет, в первую очередь, сохранить средства, а уже потом задуматься о приумножении.

— Ну? Что предлагаешь?

— Знаете, инвестиционных стратегий на сегодняшний день придумано бесчисленное множество, но лично мне близка по духу концепция так называемого «всепогодного портфеля Рэя Далио», которая позволяет получать прибыль в любых экономических условиях благодаря ставке на разноплановые активы со слабой или обратной корреляцией.

— Ничего не понял, но продолжай.

— Структура портфеля при этом как максимально проста, так и максимально эффективна: треть средств мы вкладываем в широкий рынок акций, чуть побольше — в долгосрочные трежерис, сумму в два раза меньше — в краткосрочные трежерис, а остаток делим поровну между золотом и коммодити.

— Золото — это супер! — подался вперед Усиков. — А что это за звери такие — комоды и трежесы?

— Первые — товары: кофе, свинина, пшеница…

Павел Богданович насмешливо фыркнул:

— Ты что, предлагаешь мне свининой барыжить?

— Нет же, — улыбнулся Крюков, — мы будем покупать не сам товар, а ценные бумаги, которые отслеживают его стоимость. Скажем, если кофе растет в цене, например, из-за засухи в Бразилии, то и эти бумаги растут следом.

— Понял, — кивнул бандит. — А вторые, трежесы?

— А вторые, трежерис, — государственные облигации.

— Государственные? Это что получается, мне Билл Клинтон платить будет? Лично?

— Практически.

— Ну что ж, звучит неплохо, Биллу я верю. И сколько процентов можно вытащить с такого портфеля?

— Ну-у, — вроде как задумался профессор, хотя уже давным-давно посчитал всю «прибыльность», — при текущих ставках, грамотном подборе бумаг, уплате налогов… полагаю, что шесть-семь процентов доходности вполне вероятны.

— Шесть-семь процентов? — ахнул Мясник, и глаза его задорно загорелись. — Это же в день?

— К сожалению, нет.

— В неделю?

Крюков покачал головой.

— В месяц, что ли? — поник бандит.

— В год!

Усиков вскочил. Хрипло заорал:

— Ты чего мне туфту втираешь, док⁈ Я тебе что сказал? Нужно удвоиться за пару месяцев! Какие, на хрен, шесть процентов в год⁈

Выпустив пар, Павел Богданович снова опустился в кресло.

— Давай, накидывай еще варианты, — скомандовал он и пригрозил: — Или мне найти другого эксперта?

Крюков, в отчаянии от ускользающих из-под носа денег, заломил пальцы.

— Поймите же вы, — взмолился он, стараясь облагоразумить собеседника, — получить требуемую вами доходность практически нереально! Можно, конечно, заняться не инвестициями, а трейдингом, набрать огромных «плечей» и, если повезет или знать инсайды, действительно быстро удвоить капитал. Но если цена пойдет не туда… хоть чуточку… Из-за «плечей» потеряете все. Под ноль. И еще должны останетесь.

— Не гонишь?

Профессор замотал головой.

— Хорошо, — сжалился над ним бандит, — черт с ним, с удвоением за месяц. Но хотя бы пятьдесят годовых реально получить?

— В теории — да. Например, за последние пять лет рынок акций вырос на двести процентов.

— Во, норм! А ты мне про семь втирать начал. Двести за пять лет! А за десять?

— Пятьсот процентов или что-то около того.

Мясник задумчиво зашевелил губами, вспоминая школьную программу по математике.

— Ну да, по полтосу в год стабильно, — наконец посчитал он. — Меня устраивает! А какие именно акции будем брать?

— Выбор ценных бумаг оставьте мне.

Павел Богданович угукнул и встал. Протянул руку.

— Док, ты ручаешься, что все будет норм и твои акции вырастут?

Профессор пожал потную ладонь. Ответил:

— Ручаться не может никто, так как будущее нам, увы, неизвестно, — попробовал подстелить соломки профессор, и, почувствовав, что собеседник сейчас опять начнет пугать «поисками другого эксперта», быстро заговорил: — Однако индекс американских акций «Эс энд Пи пятьсот» почти безостановочно рос с восемьдесят седьмого года и по сей день, и я не вижу никаких предпосылок, чтобы тренд вдруг сменился с «бычьего» на «медвежий». Конечно, для полного спокойствия я бы все-таки рекомендовал добавить в портфель трежерис, золото и все остальное — для диверсификации рисков…

— Акции! — отрезал Мясник. — Только акции!

— … Но, как говорится, хозяин — барин.

На том и порешили, и спустя несколько дней, двадцать восьмого февраля двухтысячного года, мистер Усиков под чутким руководством мистера Крюкова совершил самое выгодное — как он считал — вложение собственных средств, купив на сто миллионов долларов паи в крупном биржевом фонде, который отслеживал котировки индекса SP 500 — индекса, в чью корзину в определенных долях входили акции пятисот крупнейших публичных компаний США.

Однако еще сильнее разбогатеть Мяснику из Люберец не удалось. Акции, входящие в купленный фонд, поначалу действительно росли, увеличивая его стоимость. В момент покупки паев индекс SP 500 замер на отметке 1348 пунктов, а уже двадцать третьего марта цена взлетела на тринадцать процентов, до 1523 пунктов.

Павел Богданович все три недели ходил довольный. Еще бы! Тринадцать миллионов долларов за месяц просто из воздуха! Но дальше начались проблемы. Точнее, начались они даже чуть раньше, десятого марта двухтысячного года, когда после безудержного многолетнего «надувания» котировок одним днем лопнул так называемый «Пузырь доткомов», который не только обвалил индекс высокотехнологичных компаний NASDAQ Composite, но и потянул за собой вниз весь остальной — пока еще успешно сопротивляющийся падению! — рынок акций.

Видя, что дела плохи, Иван Андреевич почти две недели пытался доказать Усикову, что необходимо зафиксировать остатки прибыли, пока индекс SP 500 окончательно не пошел на дно. Но Мясник лишь отмахивался, возражая, мол, «док, отвали, все норм, бабло растет, а это просто краткосрочные колебания рынка, я о таком вчера в журнале читал, пока в сортире сидел!»

И Крюков — видя баранью упертость Павла Богдановича, который вмиг позабыл о своем обещании в финансовой составляющей их дела полагаться на мнение и опыт профессора — действительно отвалил. Чувствуя, что добром все это не кончится, а сам он ни на что повлиять теперь не может, Иван Андреевич быстренько уволился с любимой, но низкооплачиваемой работы, собрал пожитки, и в начале апреля улетел из Нью-Йорка в Москву. Однако в столице профессор не задержался, а сел на поезд и рванул в солнечный Краснодар, где и прожил последующие семь лет в арендованном «шалаше» средь виноградных лоз, занимаясь любительским виноделием и поисками дзена. И только тоска по второму дому — Америке — заставила его вернуться в Штаты. Тоска, заканчивающаяся «премия» и память, которая слишком быстро забыла, какой страшный человек этот Мясник из Люберец. Мясник, который все эти годы профессора безуспешно искал…

И, наверное, с точки зрения недалекого Мясника было за что! Ведь какие обещания давал профессор? Пятьдесят процентов прибыли в год. А что получилось? Поднявшись двадцать третьего марта двухтысячного года до уровня 1523 пунктов, индекс SP 500 окончательно растерял все «бычьи» силы и, утратив способность сопротивляться падению NASDAQ, начал плавное, но болезненное — как и предрекал Крюков! — сползание вниз.

Однако Павел Богданович, как истинный русский, живущий по принципу «нас бьют, а мы крепчаем», держался долго. Скрежеща зубами от наблюдал в ежедневных утренних новостях, как тают его деньги, но держался. Неделю, месяц, год. Однако в конце концов нервы Мясника не выдержали, и спустя два с половиной года, в августе две тысячи второго, когда индекс SP 500 опустился ниже отметки в 900 пунктов, Усиков сдался. Сдался, психанул, и продал все паи, зафиксировав по сделке огромный убыток — тридцать восемь процентов. В миллионах долларов цифра была такая же — тридцать восемь.

Поэтому найти дока и «предъявить за бабки» стало для Мясника делом чести и смыслом жизни.

Из глубоких размышлений профессора вывела смачная оплеуха.

— Чего завис, док? Как и когда бабки отдавать собираешься?

Ивана Андреевича полученный подзатыльник глубоко оскорбил. Еще бы! Придурковатый «люберецкий гангстер» сам, по своей и только своей вине потерял на бирже деньги, а теперь требует с него — с него! — профессора, доктора экономических наук и просто уважаемого человека несусветную сумму «бабок»! Закипевший в Крюкове адреналин пеленой затмил глаза и, набравшись храбрости, профессор выпалил:

— У меня нет тридцати восьми миллионов долларов, недоумок! Даже рублей столько нет! Ни российских, ни белорусских, ни кенийских, если бы такие существовали! Я обычный человек, а не олигарх, олигофрен ты дегенеративный! Нужно было слушать меня и собирать всепогодный портфель! Или хотя бы вовремя фиксировать прибыль, а не упираться рогом!

Усиков выпучил глаза от изумления, а затем рассмеялся:

— Ну ты даешь, док! То есть этоя́виноват, что ты накосячил, а теперь опять пытаешься слиться?

— А кто еще виноват, неуч ты необразованный⁈

— Я не неуч. И следи за базаром, док.

— Да прекрати ты мне тыкать! — чуть ли не взвизгнул не на шутку разошедшийся профессор. — Всю плешь проел своим тыканьем!

— Отклонено, — фыркнул Усиков.

Иван Андреевич слегка покраснел и зашипел:

— Знаешь что, Павел Богданович? А вспомни-ка наш разговор, тот самый, когда ты впервые завалился ко мне домой. Я поинтересовался, знаешь ли ты про акции и котировки? Что ты мне тогда ответил?

Бандит пожал плечами:

— Без понятия. Столько времени прошло.

— «Акции и котировки? Конечно, знаю! Акции обычно в „Уолмарте“ по пятницам бывают, когда на алкашку красный ценник выставлен. А котировки это такие маленькие кораблики с моторчиком, которые по речкам плавают».

— Смешно.

— Это были твои слова! И после этого ты утверждаешь, что не неуч? Не идиот? Не придурок? Запомни: маленькие кораблики это катера, катерочки, катерки, если угодно. А не котировки. Про акции даже говорить не хочу. Тьфу на тебя!

Мясник нехорошо прищурился — слова Крюкова начали его раздражать.

— Замолчи, док, или я немножко расстроюсь. И тогда уже расстроишься ты. Причем не немножко. Гарантирую.

Но профессора было не обуздать — он продолжал шипеть и багроветь. Казалось, инсульт уже стучится в двери.

— А знаешь, что самое интересное, Павлик Богданович? Что ничего этого не было бы. Как говорится: ни шиша, ни пенса, ни граммулечки. Только при нескольких условиях.

— Ну?

— Если бы ты хоть раз прислушался ко мне. И вообще продолжил слушать, как мы договаривались изначально. И если бы вместо того, чтобы продавать паи фонда на самом дне, ты все эти годы — под моим чутким руководством — хотя бы раз в месяц их докупал.

— Интересно, что бы это изменило? — проскрежетал бандит.

— Во-первых, такими покупками мы бы значительно уменьшили среднюю цену твоих паев, а во-вторых — и ты не поверишь! — уже давно вышли бы в плюс. К слову, вчера индекс закрылся на отметке 1526 пунктов! Да, баснословного дохода за эти семь лет ты бы не получил, но, полагаю, процентов двадцать пять или тридцать за все время удалось бы заработать.

— Черт бы побрал эти акции! — прорычал Усиков и вскочил, не в силах оставаться на месте. Со злостью пнул стул, на котором сидел.

Если бы в тот момент Иван Андреевич не был столь увлечен своей язвительно-шипящей речью, то, возможно, заметил бы, как сильно его последние слова разозлили раскрасневшегося от ярости Мясника. Но Крюков, упоенный своим «словесным маршем справедливости», не видел ничего вокруг, поэтому продолжал ехидно давить на больное:

— Тридцать процентов, Павлуша Богданович. Тридцать! Если бы слушал меня, а не свою гордыню.

— Все, док, заткнись! Или я не ручаюсь за твое здоровье!

— А без меня, без моей помощи, ты допустил ошибку новичка. Ошибку «хомячков» и домохозяек — продал паи на самом дне, на пике падения. Кретин! Болван! Оболтус! «Глупо продавать хорошие активы только потому, что их цена снизилась», писал в ежегодном обращении к акционерам своей компании Уоррен Баффетт, величайший в мире инвестор после Бенджамина Грэма! Впрочем, откуда тебе это знать? Письма Баффетта, ха! Ты небось кроме азбуки в своей жизни и не читал ничего! — вроде как сумничал Иван Андреевич, мельком осознав, что на самом деле притянул цитату за уши — Баффетт никогда не писал таких строк, а фраза была всего лишь вырвана из какого-то интервью.

Мяснику из Люберец оскорбления профессора и его «охреневший» тон изрядно надоели. Он подскочил к раззадорившемуся, «попутавшему берега» Крюкову и двинул тому кулачищем в челюсть. От удара стул с пленником опрокинулся на спинку, и бандит не преминул возможностью пнуть «дока» по голове тяжелым армейским ботинком. Раз, второй, третий… На пятом десятке ударов, когда лицо Ивана Андреевича превратилось в кровавую кашу, Мясник остановился, понимая, что переусердствовал.

— Вот зараза, — пробормотал он и склонился над не подающим признаков жизни профессором. — Сдох, что ли?.. — Потряс его за плечи. — Очнись, док, мне все еще нужны мои бабки!

Тело Ивана Андреевича забилось в короткой агонии… а затем Крюков открыл то, что раньше было глазами. Правда, взгляд его — подобие взгляда! — был пустым, невидящим, а вырвавшиеся из уст тихие слова напоминали бред.

— Жаль, что мой дед, когда приехал в Штаты… не заработал здесь состояние, — едва разлепляя окровавленные губы, просипел профессор, — так бы моя жизнь… сложилась… по-иному… И я бы тебя, гниду… никогда… не встре… тил…

И испустил дух.

Над ухом, отмеряя последние секунды сна, стучал часовой бой. Протяжное «дзыыын» через мгновение сменялось коротким «бом».

Дзыыын-бом. Дзыыын-бом. Дзыыын-бом.

На четвертом «дзыне» Крюков открыл глаза и понял, что, укутанный пледом, лежит навзничь на жесткой односпальной кровати. Кровать была Ивану Андреевичу явно не по размеру, и пятки его упирались во что-то твердое и холодное. Как позже выяснилось, упирались они в тумбочку у окна.

Разбудившие же его старинные часы в деревянном корпусе висели в метре от него, на блеклой стене возле закрытой двери. Чтобы узнать время, нужно было лишь чуть скосить глаза влево…

— Ненавижу просыпаться в семь утра, — пробормотал Крюков, переворачиваясь на правый бок и замечая, что эти часы — творение швейцарской фабрики «Густав Беккер».

Конечно, в сфере антикварных часов он не числился экспертом, но это проклятое «бом» узнал бы из тысячи — такие же часы висели в его отчем доме. И не просто висели, а день за днем раздражали сначала школьника Ваню, а затем и студента Ивана, будя по утрам и заставляя тащиться на учебу.

Поэтому неудивительно, что в семьдесят пятом году, после смерти отца, часы очень быстро оказались на помойке. Не спас их даже статус семейной ценности, почти реликвии: часы достались прадеду Ивана Андреевича, Андрею Никаноровичу Крюкову, еще в начале двадцатого века, когда тот вместе с семьей иммигрировал в Штаты и выменял эти часы у некоего Каца за пуд сахара. По крайней мере, такую историю любил рассказывать отец…

Захваченный непрошеными воспоминаниями, Крюков начал было вновь погружаться в сладкую дремоту, как вдруг рядом с изголовьем кровати скрипнули петли, и комнату наполнили запах пота и незнакомый мужской бас.

— Ванька, подъем!

«Ванька» от этого возгласа подскочил на кровати, сел, прижавшись к стене, и начал разглядывать хозяйничающего в комнате незнакомца, который явно что-то искал. Был он высокого роста, широк в плечах, на вид около сорока лет или немного меньше; лицо слегка загорелое, с четко очерченными скулами и небольшими морщинками вокруг глаз и рта, придающими ему серьезный, но немного помятый вид. Одет он был в серые рабочие брюки, такую же рубашку и простые черные ботинки.

— Кепку мою не находил? — пошарившись вокруг, спросил он и повернулся к профессору. — Ванька, а чего ты на меня так уставился, яко мертвеца увидал?

Но вопросы Крюков не услышал — перед глазами мелькали недавние события: лекция, похищение, разговор с Мясником, удары… Особенно — удары.

— Эй, Иван! — повысил голос незнакомец. — Я с кем разговариваю⁈

— А? Что?.. Мужчина, вы кто такой? — помотав головой и отгоняя видения, спросил Крюков и быстро огляделся — десятиметровая комнатушка была ему незнакома, а ее обстановку будто собирали по свалкам: узкая железная кровать со старым матрасом; слева, в углу, рядом с настенным зеркалом, напольная вешалка для одежды; в соседнем углу — потрепанный шкаф; справа, у окна, в «ногах» кровати — небольшая тумбочка со стоящей на ней керосиновой лампой; и там же — стол с хаотично раскиданной на нем мелочевкой. — Где я нахожусь?

— Ну дает! — ухмыльнулся незнакомец и позвал в открытую дверь: — Анна Васильевна! Мать! Подь сюда и вызови лекаря — меня сын не признал!

— Конечно не признал, — донесся сварливый женский голос, — вчера приполз домой на бровях, весь грязный, вонючий, я замучилась брюки полночи отстирывать!

— Так подь сюда, говорю! Может, хоть тебя узнает, а мне бежать пора. Проклятая работа сама себя не сделает, будь она неладна! — И добавил уже в коридоре: — Кепку мою не видала?

— Андрюша, так она у тебя на голове, — рассмеялась женщина.

— Точно! Вот же растяпа.

Голоса смолкли, хлопнула входная дверь, а затем в комнату вошла бледная женщина средних лет с усталыми глазами. Ее темные густые волосы были собраны в пучок, тонкие губы сжались в презрении ко всему миру, а натруженные, мозолистые пальцы нервно теребили клубок шерстяных ниток. Одета женщина была в свободное длинное платье с многочисленными заплатками и фартук.

— Проснулся наконец? — спросила она, и нотки сварливости в голосе разыгрались с новой силой. — Вставай давай, скоро на работу. Одежда в шкафу. Сегодня пойдешь в отцовских штанах, твои еще не высохли. Надо же было так извозиться, остолоп…

Женщина вышла из комнаты, а Иван Андреевич так и остался сидеть в полном недоумении от происходящего. Кто эти люди? Где он находится? Куда делся Мясник? И почему ушедший мужчина называл себя его отцом?

— Неужели… привиделось? Причудилось все? Может, и не было никакого Усикова? Тем более и состояние сейчас действительно такое, будто я вчера… — задумчиво пробормотал профессор и ощупал лицо — ни ссадин от ударов, ни отеков, ни шишек, ни-че-го. И тут его осенило: — А-а-а, ну правильно! Я же вчера пошел День рождения отмечать! Видимо, перебрал, вот и померещился этот упырь. Пьяные бредни, так сказать. Галлюцинации. А я просто перебрал. Или нет?.. Да, точно, перебрал! И каким-то образом очутился в доме этих странных людей. А то, что меня «левый» мужик сыном назвал… да черт его знает, что я вчера по пьяни творил, вообще ничего не помню. Может, у нас с ним какая-то ролевая игра. Главное, чтобы не интимная! — ужаснулся профессор. — Тьфу ты, какая срамота в голову лезет. С похмелья-то!

Он встал с кровати и, по указанию бледной женщины с усталыми глазами, протопал к шкафу, в котором висела и лежала мужская одежда: с полудюжины серых рубашек и штанов, несколько пар ботинок, ремень и единственная кепка. Не найдя взглядом своего костюма, Иван Андреевич протянул руку, чтобы раздвинуть занимающие угол шкафа брюки… и с недоумением уставился на свои пальцы. На свои молодые пальцы!

— Что за ерунда?

Секунду он стоял в замешательстве, а после кинулся к зеркалу. Запнувшись за вешалку, уронил ее сначала на себя, затем, с громким шумом, на пол, услышал с кухни недовольный возглас женщины в фартуке… и увидел наконец свое отражение. Точнее, не свое отражение!

Из зеркала на Крюкова смотрел некий юноша лет восемнадцати-двадцати, с яркими голубыми глазами и светлыми взъерошенными волосами, которые слегка завивались на концах.

Профессор, как зачарованный, провел ладонью по лицу, волосам, а затем, чувствуя под пальцами крепкие мышцы, осторожно ощупал свое молодое тело. Юноша в зеркале повторил каждое его движение.

— Бессмыслица какая-то, — прошептал Крюков, все еще не веря своим глазам. — Как такое может быть?

Но впасть в размышлизмы профессору не дали: в комнату ворвалась бледная женщина с усталыми глазами.

— Ванюша Андрюшевич, — шикнула она, — имейте совесть! Через десять минут на работу выходить, а вы еще не откушали!

— Что? — уставился на нее Иван Андреевич, который пропустил мимо ушей добрую половину слов.

— Жрать, говорю, иди. Одевайся и приходи!

— А во что мне… одеваться? Где мой костюм?

Женщина вздохнула. Повторила:

— Вся одежда в шкафу, кроме штанов. Штаны надень отцовские, твои еще мокрые. — И скрылась в дверном проеме. Оттуда послышалось колючее: — Костюм! Ишь ты, чего выдумал. Может, тебе еще и фрак со смокингом пошить?

Крюков решил не реагировать на последнее замечание и, подумав, что стоять и пялиться на себя в зеркало — не самая лучшая идея для понимания ситуации, последовал совету женщины. Одевшись, вышел из комнаты.

Посередине длинного, но узкого холла, в который попал профессор, стояли почти такой же длинный стол и, вдоль него, деревянная лавка. На которую Иван Андреевич, по молчаливо-раздраженному приглашению женщины в фартуке и уселся.

Пока та суетилась рядом, выставляя на грязно-пеструю скатерть выглядящие малопривлекательными блюда, Крюков огляделся — из холла, освещенного тусклым оконным светом, вели в неизвестность несколько закрытых дверей, из-за которых слышались мужские и женские голоса.

— Как себя чувствуешь? После вчерашнего? — довольно участливо поинтересовалась «кухарка» и, не дожидаясь ответа, добавила: — Когда говорил, что отца не узнаешь… решил подшутить над ним, что ли?

— Да-а, — протянул Иван Андреевич, все еще не до конца понимая, что делать и как себя вести после увиденного в отражении. В его голове, конечно, витала безумная догадка, что происходит, но… она требовала доказательств. Немедленных!

— Ма-ам? — аккуратно позвал он, когда женщина вышла из холла в одну из дверей. Видимо, на кухню.

— Да, Ванюш? — тут же раздалось в ответ.

Значит, все-таки мама, и никакие ролевые игры тут ни при чем.

Первая часть догадки была подтверждена. Оставались еще две.

— Мам, напомни, пожалуйста, а часы в моей комнате… откуда они у нас?

— Опять шутишь? — улыбнулась женщина и выглянула из кухни. Видя, что сын говорит на полном серьезе, ответила: — Так ты же сам за ними ходил. С отцом. К Исмаилу.

— К Исмаилу? — изменился в лице Крюков. — К Кацу?

— А ты знаешь другого Исмаила? К Кацу, конечно, будь он неладен. И отец твой… тот еще бестолочь, пуд сахара тогда за часы отдал. Пуд! Вспомнил?

Вместо ответа Иван Андреевич глубокомысленно поковырялся в тарелке — вторая часть догадки нашла свое подтверждение.

— С расспросами покончено, или ты еще что-то забыл? — протирая несвежим полотенцем чистую тарелку, усмехнулась женщина. — Может, тебе пиявок на спину поставить? Для памяти?

— Мам, а какое сегодня число?

— Ага, все-таки забыл. Девятое.

— Сентября?

— Сентября.

— Воскресенье?

Женщина удивилась:

— Кто ж по воскресеньям-то работает, дурень? Единственный выходной! Понедельник сегодня.

— Вчера же пятница была, седьмое… — пробубнил профессор и задал «контрольный» вопрос: — А год сейчас какой?

На сей раз мама посмотрела на него, как на умалишенного:

— Седьмой.

— Надеюсь, две тысячи седьмой?

Женщина, обдумывая услышанное, так и замерла с тарелкой в одной руке и с выпавшим на пол полотенцем — в другой.

— Совсем сбрендил? — покрутила она пальцем у виска. — А я тебе говорила, что «беленькая» до добра не доведет.

— И все же? — не унимался Крюков.

— Год сейчас, Ванюша, одна тысяча девятьсот седьмой.

Пущенная в цель стрела попала точно в яблочко — трехсоставной пазл-догадка сложился воедино и подтвердил безумную теорию профессора.

— Значит, я все-таки в прошлом, — выдохнул он и сполз под лавку.

Дзыыын-бом.

9 сентября 1907 года, понедельник, Нью-Йорк, США.

Иван Андреевич, который для всех окружающих в силу возраста стал просто Иваном или Эваном, добрался до морского торгового порта Ист-Ривер за пять минут до начала рабочего дня. Дня, который намечался как «тяжелый» — в полдень на пятнадцатый пирс должен был прибыть британский трансатлантический круизный лайнер «Рэд Корал», обладающий рекордным на тот момент регистровым тоннажем в тридцать тысяч тонн. Разнорабочим пирса предстояло сначала побыть носильщиками и помочь с чемоданами богатеньким путешественникам, которые не желали самолично марать руки, а уже после заняться долгой разгрузкой товарного отсека с последующим перемещением грузов в складские помещения порта.

Чуть ранее, шагая среди толпы по Орчард-стрит, Крюков размышлял, а зачем он вообще идет сейчас на работу? Потому что так сказала «мама»? Или потому что «так надо» и именно так — правильно? Или во всем великолепии проявил себя неукротимый «зов предка», и на пирс его тянули оставшиеся внутри частички деда Ивана? Частички, которые заставляли делать шаг за шагом по еще не успевшей прогреться мостовой.

Как бы то ни было, но без пяти восемь Крюков ступил на пирс за номером пятнадцать и направился к стоящей неподалеку будке — отметиться.

— Эй, Фрэнк, — услышал он насмешливый ребяческий голос, — а ты знаешь, почему вдову мистера Банки называют черной вдовой?

— Без понятия, Боб.

— Потому что мистер Банки был негром!

Раздался громкий смех, и Иван повернулся на гогот — возле края пирса, заняв собой пустые бочки, сидела разношерстная компания мальчишек в рабочей одежде. Самому старшему на вид было лет шестнадцать, остальным — от десяти до четырнадцати.

— Эй, Джеймс, — продолжил рассказчик анекдота, тот самый «старший» — красношеий белобрысый паренек с наглыми глазами навыкат, — ты знаешь, почему вдову мистера Банки называют черной вдовой?

— Знаю. Я слышал ответ, — беззлобно ответил тот, кого назвали Джеймсом. Это был болезненно-худощавый чернокожий мужчина слегка за тридцать с короткими жесткими волосами и добродушным, чуть глуповатым лицом. Он сидел по-турецки возле оккупированных парнями бочек и, вычерчивая невидимые знаки, с интересом водил засохшей палочкой по влажной деревянной поверхности — рядом со своими ногами.

— Так почему, Джеймс?

Тот лишь мягко улыбнулся и продолжил свое странное дело.

— Потому что негр сдох! — не дождавшись ответа, выпалил кто-то из мальчишек и, не слезая с бочки, пнул чернокожего ногой под ребра. Тот болезненно поморщился, потер место удара, но промолчал, а вся компания опять рассмеялась.

Иван остановился, не в силах пройти мимо. Прямо на его глазах творился беспредел — издевательство над беззащитным и, видимо, умственно-отсталым инвалидом. Внутри вскипело, забурлило чувство справедливости, и он, привлекая внимание пацанят, громко хлопнул в ладоши, сопроводив хлопок зычным «Эй!».

— А ну прекратили глумиться над человеком! — Крюков грозно повысил голос, но тот вдруг предательски дрогнул. — А то я вас…

Мальчишки на секунду оторопели от подобной наглости, переглянулись, а затем воинственно соскочили с бочек. У одного из них в руке блеснуло что-то металлическое.

«Возможно, лезвие», — екнуло сердечко Ивана, но отступать было уже поздно. Да и не прирежут же его средь бела дня на глазах десятка свидетелей?

Или прирежут?

— Парни! — Вышедший вперед Боб, который, судя по всему, был не только старшим по возрасту, но и главным зачинщиком в этой компании, тихим цыканьем велел товарищу убрать нож в карман. Скользнув по Ивану оценивающим взглядом, полуобернулся к своим: — Во ржака! Вшивый иммигрантишка решил за негра заступиться! Даешь драку?

Те наперебой заулюлюкали:

— Даешь драку! Бей чужака! Айда биться! Мочи негра!

Вокруг начали собираться посмеивающиеся зеваки, а Крюков, видя, что потасовки не избежать, торопливо поднял валяющуюся под ногами палку, напоминающую деревянный штакетник для забора, и встал наизготове.

— Тихо! — раздался вдруг короткий рык, и все стихло, даже пролетающие на Ист-Ривером чайки на мгновение перестали орать дурниной. — Пропусти!

Зеваки расступились и незаметно рассосались по пирсу, а к заткнувшимся «драчунам» на двух коротеньких ножках «подкатился» начавший рано лысеть упитанный колобок лет тридцати шести или семи, который то и дело вытирал лицо и лоб насквозь мокрым от пота платком. Надетый на нем роскошный черный костюм, что подчеркивал вкус владельца, словно кричал — этот человек не простой!

Звали толстячка Генри Майкл Фокс, и был он ни кем иным, как собственником пятнадцатого пирса. Другими словами, тем, от кого зависели жизнь, судьба и материальное благополучие сотен трудившихся на пирсе людей.

От своих подчиненных мистер Фокс требовал многого, иногда даже чересчур, и не всегда эти требования были адекватными. Например, он под страхом увольнения обязал всех работников обращаться к нему не иначе как «хозяин». Не желавшие остаться без средств к существованию люди подчинялись этой «просьбе», а вот за глаза называли начальника иначе — Толстый Лис.

— Какого черта тут происходит⁈ — проревел мистер Фокс. — Ты! — ткнул он пальцем в Боба. — Объясни!

Мальчишка побледнел, даже его загорелая шея, казалось, по цвету обратилась в лист бумаги.

— Ничего, хозяин! Мы просто дурачились.

— Не ври мне, щегол! — в свою очередь побагровел Толстый Лис. — Сегодня я жду важных гостей из Европы, и если хоть один из вас, недоумков… — Он погрозил кулаком. — Всех сгною! Вплоть до третьего колена!

Иван тихо вздохнул — пусть секунду назад он и был готов драться со своим обидчиком, но так общаться с еще, по сути, ребенком…

«Каким-то я стал… слишком сентиментальным, что ли? С обостренным чувством справедливости. Недоделанный Бэтдед в теле Бэткид», — подумал он и сделал шаг навстречу Толстому Лису: — Мистер Фокс! Простите, сэр!

— Чего тебе? — повернулся тот, расплескивая на окружающих злобу и недовольство.

— Боб вас не обманывает, сэр, — стараясь вкладывать в голос уверенные, но в то же время слегка заискивающие нотки, молвил Иван, — мы действительно просто дурачились.

Толстый Лис изучающе уставился на посмевшего заговорить с ним наглеца, забывшего «правильное» обращение, даже моргать перестал. Хотел что-то сказать, передумал, хмыкнул, почесал подбородок.

— Интересный акцент… Откуда родом? — Твердый голос Генри Майкла Фокса отчего-то слегка «растопился». — Болгарин? Серб? Румын? Русский?

— Русский, сэр, — ответил Крюков, мысленно поразившись, как это «хозяин» расслышал в его почти идеальном английском не американское произношение.

— Ру-у-усский, значит… — протянул Толстый Лис, поманил Ивана пальцем и скомандовал всем остальным: — Работать, черти! — Осведомился у подошедшего Крюкова: — Как зовут?

— Эван, сэр.

— Эван? Хм. А на родном?

— Иван.

— Пойдем, Иван.

Толстый Лис по-отцовски приобнял молодого подчиненного и, беседуя, неторопливо повел его в сторону своего — как выяснилось — офиса, располагавшегося в пятнадцати-двадцати минутах ходьбы в высоком красивом здании, что стояло на углу Бродвея и Уолл-стрит.

За эту короткую прогулку Иван рассказал начальнику (который добродушно разрешил называть себя без всяких тщеславных приставок просто мистер Генри) об иммиграции, о своей жизни в бараке, родителях; соврал, что очень любит свою работу; приврал, что восхищается мистером Генри и его деловой хваткой.

Выслушав подчиненного, Толстый Лис тоже слегка разоткровенничался. Выяснилось, что предки его родом из России, а на чужбину Генри Майкл Фокс прибыл тридцать восемь лет назад будучи еще в животе своей матери. В тот самый день, когда Аделаида Петровна Скрябова рванула в Америку за своим будущим мужем, палубным матросом Уильямом Фоксом, который годом ранее чудесным образом очутился в Санкт-Петербурге. В городе, где, собственно, и проживало семейство Скрябовых.

Новорожденный Генри получил фамилию отца и, благодаря четырнадцатой поправке к Конституции США от тысяча восемьсот шестьдесят восьмого года, американское гражданство как родившийся на территории страны.

Царившие в молодой семье Фоксов нравы были строгими, даже суровыми, а сам глава семейства походил скорее на командира-самодура с диктаторскими замашками, чем на любящего отца и мужа. В череду глупых запретов идеально вписывался наказ ни в коем случае не разговаривать в доме на любом другом языке, кроме английского. Поэтому язык предков так и остался для Генри тайной за семью печатями.

Так или иначе, но Аделаиду Петровну такое положение дел, судя по всему, устраивало, и спустя менее года в семье Фоксов появилось пополнение, Генри Майкл Фокс-младший. Мама, конечно, была против «повторяющегося» имени, но Уильям ее, как обычно, не послушал.

Братья-погодки росли не разлей вода. Вместе гуляли, вместе шалили, вместе учились, чуть позже вместе бегали за девчонками. Однако в середине восьмидесятых случилась трагедия — решивший выпендриться перед очередной подружкой Генри-младший забрался на высокую опору моста, потерял равновесие и сорвался вниз.

По словам мистера Фокса, Иван был отдаленно похож на его погибшего брата, разве что выглядел значительно старше. А уж тот факт, что Крюков оказался еще и иммигрантом с его, Толстого Лиса, несостоявшейся Родины… В общем, после такого «комбо» было неудивительно, что мистер Генри слегка «поплыл» на пирсе, увидев в незнакомом русском юноше того, кого увидеть больше и не мечтал.

— Ваш отец был простым матросом, мама — иммигранткой. Как же у вас получилось стать тем, кем вы являетесь сейчас? — спросил Иван, когда мистер Фокс замолчал.

И тот с удовольствием поведал довольно банальную, но поучительную историю, сводящуюся к тому, что не все в этой жизни зависит от человека, и порой стоит отдаться воле случая.

На дворе стоял тысяча восемьсот девяностый год. Той осенью, во второй половине ноябре, тогда еще двадцатилетний оболтус и разгильдяй Генри Майкл Фокс, у которого, порой, не было и четвертака в кармане, вместе с парочкой закадычных друзей рванул в Берлингтон, штат Вермонт.

Заселившись в дешевую гостиницу на Перл-стрит, Генри увидел в окно номера небогато одетую женщину, которая стояла с огромными чемоданами возле проезжей части и, судя по всему, тщетно ждала гостиничного носильщика. Генри вышел на улицу и любезно предложил свою помощь.

Эта бледная, темноволосая, скромно одетая барышня с изъеденным морщинами лицом, которая в тот день справляла свое пятидесятишестилетие, ничем не выделялась средь тысяч таких же американских домохозяек. Ничем, кроме одного — это была Генриетта Грин, одна из самых богатых женщин Соединенных Штатов.

Двадцатью шестью годами ранее тогда еще Генриетта Робинсон унаследовала от отца немалое состояние — семь с половиной миллионов долларов. На эти деньги были куплены сначала облигации военных займов, затем — железнодорожные облигации. После Генриетта занималась рискованными, но доходными операциями на фондовой бирже, о подробностях которых Толстый Лис в своей истории решил умолчать.

К моменту знакомства с Фоксом миссис Грин хоть и была замужем за мультимиллионером Эдвардом Грином, но пара уже давно не жила вместе, поэтому никаких угрызений совести от общения с молодым человеком она не испытывала.

Злые языки утверждали, что Генриетта (или Гетти, как она просила себя называть) была скупа донельзя. Обладая многомиллионным состоянием, она вела довольно аскетический образ жизни, а уж отругать прислугу за испортившиеся продукты или лишнюю зажженную свечу, да еще и с рукоприкладством — это сам Бог велел.

Как бы то ни было, но на своего молодого любовника Гетти Грин денег не жалела. Впрочем, любовниками они были скорее ментальными, чем плотскими — женщина оказалась особой не то, чтобы страстной, даже, можно сказать, фригидной, а юного Фокса, которому хоть и требовалось женское тело, годящаяся ему в бабушки Гетти в сексуальном плане совсем не привлекала. Поэтому неудивительно, что за проведенные вместе годы они ни разу не видели друг друга голыми и не просыпались в одной постели, ограничившись лишь плотным, но насыщенным общением.

В этом союзе, который хоть и не привел к браку, выигрывали все. Гетти заполучила молодого кавалера, с которым ей было интересно и комфортно, а Генри довольствовался деньгами и подарками за свои «хлопоты».

В то же самое время миссис Грин стала преподавать Генри тонкости игры на фондовой бирже, чтобы тот мог прокормить себя и без ее помощи. Однако все попытки закончились провалом — выяснилось, что Генри совершенно необучаем, поэтому лучшим решением стало повторение им сделок, что заключала более опытная и успешная миссис Грин.

На этих сделках мистер Фокс, начав практически с нуля, и заработал свое состояние.

— А уже потом, спустя годы, — закончил он свой рассказ, — когда Гетти стукнуло под семьдесят и она потеряла ко мне остатки интереса, я продал все имеющиеся у меня на тот момент ценные бумаги и на вырученные деньги приобрел пятнадцатый пирс.

Он замолчал.

— Вы любили ее, мистер Генри?

Толстый Лис ответил не сразу и довольно уклончиво:

— Я благодарен ей за все, что она сделала для меня. Иногда я думаю — как бы сложилась моя жизнь, если бы не та поездка в Берлингтон? Думаю — и ужасаюсь. А потом снова шлю молитвы Всевышнему о ее здравии.

— Она жива?

— Да, двадцать первого ноября Гетти исполнится семьдесят три.

Спустя четверть часа неторопливой прогулки по Уолл-стрит, мистер Фокс остановился возле входа в здание, где располагался его офис. Пожав Ивану руку, он довольно любезно поблагодарил его за беседу и уделенное время. Наказав звонить в любую минуту и по любому вопросу, вручил ему позолоченную визитную карточку с номером домашнего телефона и сунул в карман стодолларовую банкноту «на подарок матушке». После чего отпустил Ивана прочь.

Крюков проводил взглядом скрывшегося за дверью Толстого Лиса и задумался, что ему делать дальше. Тащиться обратно в порт и «за копейки» разгружать трансатлантический круизный лайнер «Рэд Корал» ему претило, тем более и оставшиеся внутри частички деда Ивана, немногим ранее чуть ли не силком несшие его ноги на работу, более не давали о себе знать.

На утреннем Бродвее играла рок-баллада «Песнь большого города» — пестрый хор сотен уличных голосов, гитарные рифы ревущих двигателей, мелодичные напевы клаксонов и барабанное цоканье лошадиных копыт, все это смешалось в одну-единственную возможную мелодию. Мелодию мегаполиса.

Крюков потер виски и поморщился — он чувствовал, что после разговора с Толстым Лисом в голове рождаются смутные мысли, связанные с его возможным будущим и дальнейшими действиями в этой эпохе. Но чтобы мысли оформились, а не остались лишь мимолетными штрихами в картине мироздания, юному Крюкову были нужны тишина, покой и уединение. Да только где их, эти тишину, покой и уединение, взять?

И тогда взгляд его упал на храм, пронзающий небо восьмидесятипятиметровым шпилем на другой стороне проезжей части.

Тринити-чёрч, или Церковь Троицы, старинное здание с более чем полувековой — на тот момент! — историей, в свое время не пережившая сначала пожар во время Войны за независимость США, затем — сильного снегопада. И оба раза церковь перестраивалась заново, пока не приобрела тот вид, который благополучно «достоял» не только до начала двадцатого века, но и до начала двадцать первого.

Соблюдая максимальные меры предосторожности — не хватало еще быть сбитым гужевой повозкой! — Иван пересек проезжую часть и вошел в храм.

Внутри было пусто и тихо, лишь откуда-то сбоку, из-за приоткрытой двери, доносились приглушенные голоса беседующей пары — мужчины и женщины. Разобрать слов Крюков не смог.

Бесшумно пройдя к ближайшей деревянной лавке, он присел на нее и закрыл глаза.

Водоворот мыслей завертелся как танцовщицы в низкосортном бурлеск шоу.

Мысли, как заработать много денег, используя свои знания, роились в голове Ивана Андреевича Крюкова, принимая те или иные формы фантазий с разной степенью бредовости — большинство задумок были нежизнеспособны.

Например, идею заниматься тем, чем он занимался в своем времени — преподаванием, — профессор отмел сразу как бесперспективную. Ну кто в здравом уме будет слушать восемнадцатилетнего оболтуса-иммигранта без образования, который не пойми где нахватался финансовых терминов и теперь корчит из себя умника? Даже если Крюков будет говорить разумные, правильные и толковые вещи, окружающие услышат лишь заведомо предвзятую «нелепицу, вздор и ерунду». А ответить на вопрос: «Кто его вообще возьмет преподавателем с таким антуражем?» — Иван даже не пытался.

Неплохой идеей было открыть инвестиционную контору и заняться доверительным управлением по аналогии сотрудничества с Мясником. То есть принимать деньги у состоятельных клиентов, от их имени покупать на фондовой бирже ценные бумаги и получать фиксированный процент с прибыли или размера депозита. Но для этого, опять же, не было подходящих условий — более солидного возраста, опыта в глазах окружающих, высшего экономического образования. Или денег, чтобы нанять подходящего под все критерии директора и сотрудников.

Конечно, возраст и опыт — дело наживное, а образование можно было получить. Например, пройдя курс в Гарвардской школе бизнеса. Но до ее официального открытия оставался еще почти целый год! Да и кто мог дать гарантии, что, даже зарегистрируй Иван подобную фирму, типичный американец понесет деньги ему, а не в более раскрученный инвестиционный траст, обладающий куда большими возможностями, чем иммигрант без лицензий, пусть и с образованием? Крюков понимал, что соперничать, скажем, с гигантом в «лице» Boston Personal Property Trust бесполезно — его просто задавят, съедят, переедут финансовой махиной, стоит ему создать хоть малейшую конкуренцию. Вариант оставаться мелким локальным игроком, всю жизнь боящимся случайно зайти на чужую территорию, он даже не рассматривал. Это означало предать мечты о многомиллионном состоянии!

Некоторые потенциально-жизнеспособные идеи упирались в отсутствие капитала или в слишком долгий горизонт планирования. А иногда и туда, и туда. Будь у него миллионы долларов или хотя бы сотни тысяч, которые не нужны «здесь и сейчас», размышлял тогда Крюков, он бы вложил все деньги в бриллианты, что в начале века ценились в разы дешевле жемчуга, вдвое дешевле изумрудов и даже чуть дешевле рубинов. Это уже потом — как припоминал профессор, — спустя десятилетие, цены на бриллианты взлетят в пять-семь раз благодаря искусственному дефициту и грамотной рекламной компании основателя алмазной корпорации De Beers Сесила Родса. Мистер Родс придерживался простого, но эффективного бизнес-плана, говоря: «Если во всем мире осталось всего четыре человека, алмазов нужно продавать столько, чтобы хватило лишь для двоих». И это, черт возьми, работало!

Но ни пять, ни десять лет Иван ждать не мог. Деньги были нужны уже сегодня — идти вечером в «родной» барак он не хотел. Желалось чего-то большего! Не шелковых простыней, конечно, но хотя бы мягкого матраса.

— Деньги, деньги, денежки, где же раздобыть купюрку? — тихонько мурлыкал Крюков, постукивая пальцами по спинке впереди стоящей лавочки.

«Я же чертов финансовый гений! — мысленно воскликнул он и добавил: — По крайней мере для этого времени! А вот придумать ничего не могу. И что мне теперь, всю жизнь чемоданы таскать да перед господами помыкаться?»

Конечно, Иван мог попробовать устроиться младшим помощником в какую-нибудь небольшую фирму, связанную с финансами — комиссионную компанию, мелкий региональный банк, маклерскую конторку. Он был уверен — его с радостью возьмут, стоит только блеснуть знаниями. Работа в привычной среде сулила как относительно быстрое продвижение по службе, так и неплохую выгоду, но, опять же, не сиюминутную.

Не придумав больше ничего путного и склоняясь к последней мысли, Крюков встал и направился к выходу из церкви. Внутри кипели разочарование и злость: на самого себя, на непутевого предка, и на время, в которое он попал. Чертова Америка! Чертов девятьсот седьмой год! Чертово девятое сентября!

Иван замер — на половине шага, с протянутой к двери рукой. Девятьсот седьмой год. Девятое сентября…

Знакомая дата! Но вот только что это за дата?

Он попробовал сосредоточиться и заглянуть в самые дальние уголки своей памяти, но та будто дразнила, не желая «вспоминать» нужную информацию. Такое порой бывает, когда на языке крутится слово, которое ты не можешь ухватить. Кажется, что вот еще чуть-чуть, еще капельку… но нет.

Иван почему-то был уверен, что воспоминания о девятом сентября тысяча девятьсот седьмого года перевернут всю его жизнь. От бессилия он присел на корточки, прижал ладони к лицу и закрыл глаза, стремясь пробудить в памяти зрительные образы — Крюков ручался, что совсем недавно, с месяц назад, видел эту проклятущую дату на каком-то информационном сайте, когда готовился к очередной лекции. Но вот только на каком? И о чем там шла речь?

— Вспоминай же, дуралей… — глухо прорычал он, изо всех сил напрягая зрительную память. Но все казалось бесполезным, ему виделись лишь старые, встретившиеся на разных сайтах черно-белые фотографии — людей, автомобилей, поездов, кораблей…

И тут его пронзило не иначе как божественное озарение. Перед глазами поплыли нечеткие картинки из прочитанной некогда статьи, а в голове зазвучал его, Крюкова, голос, зачитывающий бессвязные обрывки текста.

Иван открыл глаза — неужели сегодня тот самый день, когда?..

Он вскочил, чуть ли не подпрыгнул на месте. Громко выругался, но это была «восторженная» ругань от переполняющей его эйфории. Ошибки быть не могло. Сегодня тот самый день!

Одна тысяча девятьсот седьмой год. Девятое сентября. Понедельник. Полдень.

Конечно, всех подробностей из давно прочитанной статьи Крюков вспомнить не мог, но даже одной-единственной «увиденной» из нее фотографии ему хватило, чтобы вскинуть руки в «победном» жесте и кинуться на улицу.

Если память не подвела, и все действительно случится так, как было написано спустя сто лет, то у него еще есть несколько часов, дабы воспользоваться ситуацией и заработать наконец легких деньжат.

О том, что память могла «облажаться», и в случае ошибки он потеряет все, Иван Андреевич Крюков в тот момент предпочитал не думать…

Чтобы провернуть свой план и заработать «шальных» денег, Крюкову для начала нужно было… этих самых денег, пусть и в меньшем объеме и количестве, где-то раздобыть. Вот такая превратность судьбы. Конечно, у него в кармане лежала стодолларовая купюра, полученная от мистера Фокса, но этого было мало.

Быстрым шагом направляясь в сторону социального барака на Орчард-стрит, он перебирал в уме всех «своих» знакомых, у кого можно было бы одолжить хоть какую-то сумму. Выбор был скуден — среди приятелей деда Ивана числились в основном такие же работяги без гроша в кармане, как и он сам. И никаких миллионеров на белых «Роллс-ройсах»!

Замедлив шаг, Крюков в конце концов остановился, прижался плечом к стене дома, и задумался.

Идти к родным пенатам, судя по всему, никакого смысла не имело. Тогда что?

Он достал из кармана позолоченную визитную карточку мистера Фокса, потеребил ее и спрятал обратно — звонить Толстому Лису было нецелесообразно. За спрос, конечно, не бьют, но вряд ли хозяин пятнадцатого пирса был уже дома. Попытаться пройти в его офис? Не самая лучшая идея, учитывая, что охрана мигом вышвырнет пролетария из элитного здания для буржуазии и даже разбираться не станет. Плюс ко всему, если дело не выгорит, то это потеря драгоценного времени.

Кстати, о времени.

— Простите, сэр, — обратился он к проходившему мимо, постукивающему тростью по мостовой солидному джентльмену в дорогом пальто. — Не подскажете, который час?

— Четверть десятого, — сквозь зубы холодно процедил тот и, прибавив шагу, пробарабанил каблуками своих ботинок в сторону Уолл-стрит.

— Как разбогатею — обязательно куплю наручные часы, чтобы вот с такими гражданами не пересекаться, — сам себе пообещал Иван. — А не разбогатею — возьму кредит.

Стоп.

Минуточку…

Кредит?

На секунду он замер с открытым ртом, не понимая, как можно было так сглупить, а после смачно шлепнул себя ладонью по лбу: «Кредит!», — чем напугал парящую на крыльях высокомерия барышню в длинном вечернем платье и элегантной шляпке, непонятно что делающую ранним утром в бизнес-районе.

Конечно, никакой кредит — который, как известно, зло — Крюков брать не собирался, особенно на дело, что сулило не только выгоду, но и несло в себе риски, — финансовую грамотность профессор знал на отлично.

Мысли его, наполнившись ассоциациями, текли совсем в другую сторону — «кредит», «банк», «совместный банковский счет».

Как уже знал Иван, в финансовом учреждении под названием Hamilton Bank of New York, отделение которого располагалось неподалеку, буквально через пару улиц, хранилась семейная кубышка Крюковых — около пятисот долларов. Кубышка, которую можно было пустить «в дело»!

Воодушевленный этой гениальной, но опрометчивой мыслью, он «полетел» в банк.

Около десяти утра, отстояв небольшую очередь, Крюков наконец предстал перед «белым воротничком» — банковским служащим. Возбужденно выпалил:

— Хочу снять деньги со счета! Наличными! Все!

Клерк равнодушно посмотрел на пританцовывающего и нездорово улыбающегося клиента и попросил документы. Получив требуемое — свидетельство о регистрации иностранца с фото и прочей информацией — и убедившись, что перед ним действительно Ivan Kryukov, сунул последнему бланк заявления о выводе денежных средств с «Совместного банковского счета». Такой тип счета, как правило, обычно открывали близкие родственники или супруги. Банк заранее уведомлялся, кто именно из вкладчиков будет распоряжаться деньгами — кто-то один, или все, или нужно присутствие любых двоих вкладчиков и так далее, вариантов было предостаточно. Конкретно счетом Крюковых мог распоряжаться любой член семьи без ведома или согласия остальных родственников.

Оставив на счете три с половиной доллара, Иван убрал в карман полученные пять сотен и, довольный, направился прочь. Дело оставалось за малым — приумножить накопления.

Вход в мелкую брокерскую конторку «Ганс и К°» на Гринвич-стрит — улице, которая хоть и пользовалась определенной популярностью у местных предпринимателей, но все равно выглядевшей как уродливый придаток к Уолл-стрит, нежели как полноценная бизнес-артель Нью-Йорка — отыскать было непросто.

Если бы Крюков не пытался найти эту конторку целенаправленно и не знал, где она находится, то никогда бы не догадался, что именно скрывается за обшарпанной дверью очередного невзрачного здания на Гринвич-стрит — за обшарпанной дверью с отсутствующими на ней какими бы то ни было опознавательными знаками.

Вообще, брокерская конторка «Ганс и К°» именовалась брокерской лишь номинально. На самом деле это был так называемый bucket shop, не имеющий никакого отношения к магазину ведер, как можно было бы подумать из дословного перевода.

Подобные конторы — бакет шопы — пользовались немалой популярностью в конце девятнадцатого, начале двадцатого века в США и были похожи на тотализаторы, которые позволяли играть в азартные игры на основе рыночных котировок акций или сырьевых товаров. Именно возможностью ставить на рост или падение курсовой стоимости ценных бумаг бакет шопы походили на «правильные» брокерские конторы, но вот только никакой реальной торговли внутри «шопа» не велось — все сделки проходили без фактической покупки или продажи финансовых инструментов, то есть эти операции не выводились на биржу. По сути, клиент играл не с рынком, а с владельцем шопа, и если клиент проигрывал, то вся прибыль шла напрямую хозяину конторки. Отчего последние — по всей стране! — любыми способами пытались обобрать клиента.

Конечно, Крюков понимал риски, связанные с игрой в подобном заведении, но выбора у него не имелось — солидные брокерские конторы в лице торговых маклеров, как правило, не рассматривали нового клиента, если тот не мог выложить «на стол» сумму в несколько тысяч долларов. Или хотя бы в одну тысячу. Попадались, конечно, и такие, кто позволял начинать торговлю с пары сотен, но эти шарашкины конторы недалеко ушли от бакет шопов, а зачастую были и хуже — по сервису, комиссиям и «честности».

Поэтому оставалось искать лучшего из худших, коим и являлся бакет шоп «Ганс и К°» — как знал дед Иван (однажды подслушавший деловой разговор вполне уважаемых людей), в отличие от конкурентов данная конторка дорожила репутацией и позиционировала себя максимально честной. Настолько честной, насколько вообще мог быть честным бакет шоп.

Найдя наконец вход к «Гансу и компании», Крюков толкнул скрипнувшие «врата», прошел через короткий неосвещенный коридор, открыл еще одну дверь, пореспектабельнее уличной, и очутился в цивильном, скромном, но со вкусом обставленном помещении с висящей под потолком огромной вычурной электрической люстрой.

У дальней от входа стены расположился массивный стол — рабочее место брокера, низкорослого темноволосого мужичка с хитроватыми глазами и пушистыми зарослями бровей. Он бросил короткий оценивающий взгляд на вошедшего и продолжил дальше заниматься своими бумажными делами — сводить воедино ставки клиентов.

Сами клиенты, коих в конторке насчитывалось двое, сидели на одном из четырех диванчиков по правую руку от входа и о чем-то оживленно переговаривались. Одним из них был седой дедушка с добродушным лицом, в аккуратных элегантных очках и с тростью, что покоилась на его коленях, вторым — работяга, по внешности похожий на стереотипного ирландца. Ивану почему-то показалось, что эти люди, придя в одно и то же место в одно и то же время, на самом деле преследуют абсолютно разные цели — хорошо одетый дедушка явно не нуждается в деньгах и хочет просто развлечься, а вот по напряженному лицу ирландца сразу становилось понятно, кто пришел в конторку играть на последнее!

Невозмутимо приближаясь к столу брокера, Крюков повернул голову влево. Там, на стене, рядом с часами, висела котировальная доска, похожая на школьную, разве что куда большего размера. На доске красовались написанные мелом короткие наименования и текущие курсы десятков ценных бумаг, а рядом с ней, в самом углу, разместилась святая святынь любой брокерской конторы или бакет шопа — тикерный аппарат. Подключенный к телеграфной линии, он с определенной периодичностью получал от биржи актуальные цены — котировки — на те или иные акции и товары, и печатал их на бумажной ленте, что пропускалась через это устройство. Затем в дело вступали двое специально обученных сотрудников: первый громко зачитывал поступившие данные, а второй — с куском мела и тряпочкой — стирал с доски устаревшие котировки и записывал свежие. На основе этих изменений и происходила вся внутриброкерская торговля.

— Доброе утро, сэр, — поприветствовал Крюкова мужичок с хитроватыми глазами, в которых читалась почти незаметная уверенность — сегодня этот юный доходяга оставит в конторе все до последнего цента. — Меня зовут мистер Ганс, и сегодня я буду вашим брокером. Вы уже бывали у нас?

Иван покачал головой.

— А опыт игры на бирже имеется?

В ответ Крюков виновато улыбнулся — нет.

Почти незаметная уверенность мистера Ганса переросла в полную, а Иван в душе расхохотался — он предвидел большинство коварных ходов и плутовских уловок, которые мог использовать хозяин конторки, чтобы обчистить его карманы. Доверительные советы «по большому секрету и только вам», рекомендации тех или иных бумаг, ложные обещания о гарантированной прибыли, манипуляции с курсом, скрытые комиссии, попытки давить на жадность. Но все это ни в какое сравнение не шло с маржинальной торговлей, которая в руках новичка способна не только быстро уполовинить, но и вовсе уничтожить, срезать его депозит под самый корень.

Суть маржинальной торговли — или торговли с плечом — сводится к тому, что клиент как бы берет у брокера в долг, чтобы на имеющуюся в собственном распоряжении сумму приобрести больше ценных бумаг. «Как бы», потому что в реальности брокер эту сумму не выдает, она носит виртуальный характер. Размер же доступных плеч варьируется в зависимости от правил, установленных в той или иной конторе — где-то возможно лишь удвоение реального капитала, а где-то можно взять суммы в десять, а то и в сто раз большие, нежели имеются на руках.

Хоть и кажется, что брокеры дураки, раз дают всем желающим обогатиться практически задаром, но это мнение ошибочно. Главная проблема маржиналки в том, что плечи работают не на клиента, а против него. Например, имея за пазухой сто долларов и взяв «сотое» плечо, клиент может купить ценных бумаг на десять тысяч долларов. Казалось бы, здорово. Но! Предположим, что клиент не только «может купить», но и действительно купил — тысячу бумаг по десять долларов каждая. Теперь все зависит только от удачи. Если курсовая стоимость, скажем, вырастет на один процент, то клиент сможет закрыть сделку в «плюс сто долларов» (не считая комиссии конторы), то есть получит стопроцентную прибыль к собственным средствам. Отлично же! Но что будет, если цена упадет на один процент? У клиента останется девять тысяч девятьсот долларов, на которые он сможет и дальше торговать? Отнюдь! Это у конторы останется девять тысяч девятьсот виртуальных долларов, а деньги клиента сгорят. Потому что в случае падения курса до значения, при котором счет игрока уходит в минус, брокер принудительно закрывает сделку — по последней полученной котировке. И никакого второго шанса отыграться дано не будет.

Данная система работала против клиента еще и потому, что брокеры в бакет шопах — в отличие от нормальных брокерских контор — обычно устанавливали верхнюю планку на прибыль игрока со сделки. Планку, при превышении которой «лишняя» прибыль не выплачивалась. К примеру, цена акций выросла на сто процентов, а клиенту заплатили только десять. «Ну а что поделать — таков у нас верхний порог», отвечал на все претензии брокер, и с этим действительно ничего нельзя было поделать.

А вот убытков данное правило не касалось, те могли быть любыми. И частенько это приводило к очень плохим последствиям вплоть до банкротства. Например, клиент взял «сотое» плечо при капитале в сто своих, а цена резко ушла вниз на десять процентов, из-за чего по сделке образовался минус в тысячу долларов. Имеющуюся у клиента сотню брокер списывал сразу, а вот оставшиеся девятьсот долларов нужно было обязательно вернуть в течение короткого времени. Если же клиент не желал добровольно расплачиваться по долгам, скрывался, кормил «завтраками», то контора вполне могла натравить на него беспринципных коллекторов — за процент от выбитого. Маленькие же суммы, как правило, бакет шопами милостиво прощались по принципу «возни больше, чем выхлопа».

К счастью, конторка «Ганс и К°», дорожащая своей репутацией, верхний порог прибыли при маржинальной торговле не устанавливала — сколько заработал, все твое. Сей факт считался конкурентным преимуществом, который в глазах клиентов выделял конторку среди сотен и тысяч других, менее честных. И это, пожалуй, была главная причина, почему Крюков выбрал именно этот бакет шоп, а не зашел в первый попавшийся.

Что касалось самого Ивана, то он не был новичком или слишком азартным игроком, который несется вниз по склону горы за ускользающим из рук золотым яичком, при этом не замечая позади догоняющую его самого маржинальную лавину, готовую с потрохами поглотить депозит. Однако именно сейчас, когда в кармане было всего шестьсот долларов, возможностью в несколько раз увеличить капитал — пусть и виртуально — стоило воспользоваться. Да, он рисковал, но был уверен — память его все же не подвела.

Пока Крюков размышлял об опасности маржиналки, мистер Ганс оформлял на него внутренний инвестиционно-брокерский счет, попутно рассказывая о правилах торговли в бакет шопе, включая порядок приема заявок на покупку или продажу ценных бумаг.

— Хотите сделать первую ставку, мистер Крюков? — наконец спросил он, возвращая клиенту его свидетельство о регистрации иностранца.

— Пожалуй! — наигранно-воодушевленно воскликнул тот. — Да начнется богатение! Вот только с чего бы начать… — И, накручивая на палец космы, задумчиво уставился на доску.

— Знаете, — перегнувшись через стол, вкрадчиво зашептал брокер, — так как вы человечек в нашем деле новый, то я хочу от всего сердца дать вам беспроигрышную рекомендацию — покупайте акции Northern Pacific Railway, обозначенные на доске тикером NP. Это крупная железнодорожная компания с прекрасными перспективами, а ее акции приобретают многие известные инвесторы, например, э-э-э… ну-у… впрочем, назови я имена, вам они все равно ни о чем не скажут.

Крюков на мгновение задумался — акции «Северной Тихоокеанской железной дороги» продавались по цене семьдесят шесть долларов за штуку и выглядели если не привлекательными, то по крайней мере «нормальными», то есть конкретно в этой рекомендации брокер не пытался его надурить. Видимо, хотел войти в доверие и уже потом сыграть по-крупному.

— Спасибо за совет! — искренне «обрадовался» Иван. — Давайте так и сделаем. — И положил на стол стодолларовую купюру.

— Если вы ограничены в средствах, — осторожно «подсказал» мистер Ганс, — то можете воспользоваться маржинальной торговлей. Вплоть до коэффициента сто к одному.

— Я подумаю, — согласился Крюков. — А пока хочу купить одну акцию.

Сверившись с доской котировок, брокер вытащил из-под стола узкую синюю бумажку шириной не больше спичечного коробка. Заполнив ее необходимыми данными — включая фамилию клиента, тикер, дату и время покупки, цену, — внес ту же информацию в свой журнал. Забрав стодолларовую купюру, отсчитал сдачу и протянул ее Крюкову вместе с синей бумажкой-квитанцией.

— Хорошей игры, — пожелал он и потерял к Ивану всяческий интерес.

Взглянув на настенные часы — половина одиннадцатого, — Крюков прошел к диванчикам, где дед и ирландец продолжали вести свою оживленную беседу. Вежливо извинившись, уселся по соседству и, взяв со специального столика утреннюю прессу, лениво погрузился в чтение — до времени икс оставалось еще полтора часа…

За чтением свежих газет прошло чуть менее часа. За это время Крюков успел не только пролистать The Wall Street Journal и The New York Times, но и продать в минус — за семьдесят четыре с половиной доллара — акцию «Северной Тихоокеанской железной дороги» и приобрести сотню бумаг компании Continental Motors Company, производителя двигателей внутреннего сгорания, которую ему расхваливал брокер. Весь пакет «Континенталь Моторс» обошелся Ивану в двести двадцать долларов.

За это время в бакет шоп «Ганс и К°» набились проснувшиеся игроки: профессиональные трейдеры, мелкие спекулянты да злостные лудоманы, желающие пощекотать нервишки или срубить быстрых денег. Как понял Иван, случайные люди в конторку заходили редко — почти все присутствующие были постоянными клиентами, завсегдатаями, с которыми мистер Ганс с удовольствием перекидывался парой словечек, когда те появлялись в дверях заведения.

Места внутри хватало с трудом — четыре двухместных диванчика были заняты игроками, а те, кому повезло меньше, расположились вдоль стены с дверью, на стульях, которые откуда-то из подсобки вынес один из помощников брокера, тот, что записывал на котировальную доску свежие цифры.

Игра в конторе шла довольно бойко, а выглядело это так: игроки сидели, читали, слонялись без дела, изучали доску, болтали, смеялись, курили… ровно пятнадцать минут — стандартное время конкретно в этом бакет шопе между обновлениями котировок. Но едва оживал тикерный аппарат, начинающий отбивать данные, а клерк — громко их зачитывать, как всеобщее благодушие сменялось истошными, местами истеричными криками: «Покупаю! Продаю!», — и несколько человек одновременно устремлялись к брокерскому столу, чтобы успеть первыми провести запланированную сделку.

Сидя на диванчике и краем уха подслушивая чужие разговоры, Крюков пришел к выводу, что большинство собравшихся намереваются в последние тридцать минут до полудня «ставить на верняк» — рост акций компании Transatlantic Lines Company, чей трансатлантический круизный лайнер «Рэд Корал» ровно в двенадцать часов прибывал на пятнадцатый пирс. Тот самый лайнер, который должен был разгружать дед Иван.

По мнению игроков, успех ставке гарантировало то, что это был дебютный рейс единственного лайнера «Трансатлантических Линий», в который компания вбухала огромную сумму денег, и удачное завершение рейса сулило «бизнесу» как высокую прибыль в будущем, так и спекулятивный рост котировок акций — уже сегодня. Поэтому дело намечалось — верняк.

— «Континенталь Моторс» — два доллара ровно, — в половине двенадцатого объявил помощник брокера, и Крюков встал. Привлекая внимание, поднял над головой синюю бумажку:

— Продаю!

Он быстро прошел к столу мистера Ганса и сунул тому полученную ранее квитанцию. Зафиксировав на ней текущую котировку и время продажи, брокер подписал квитанцию и отправил Ивана в кассу — небольшое окошко за своей спиной, немногим правее стола.

В любой другой ситуации мистер Ганс сам бы рассчитал клиента, тем более и сумма была не велика. Но только не сейчас! Секундами ранее помощник брокера озвучил курсовую стоимость акций «Трэнзатлэнтик Лайнс Кампэни» — «Трансатлантических Линий», — которая поднялась на три процента за последние пятнадцать минут, до ста двадцати семи долларов за штуку, и к столу мгновенно выстроилась очередь из желающих разбогатеть. Поэтому, чтобы не задерживать очередь расчетами, Иван и был направлен в кассу.

— В следующий раз обязательно повезет! — с улыбкой напутствовал его брокер, а сам наверняка пожелал «этому лопуху» проигрыша. Мысленно, конечно.

Получив в кассе две сотни, Крюков вернулся в самый конец живо продвигающейся очереди. Потеря на двух сделках двадцати с небольшим долларов его волновала мало — он специально пересиживал время, когда купленные акции показывали плюс, и в показной панике торопился их продать, едва котировки уходили в минус.

Иван изо всех сил старался показать себя импульсивным, нервным, глупым новичком, подверженному боязни «красных цифр» — убыточных операций.

— Желаете сделать ставку, мистер Крюков? — прервал его мысли хозяин конторки.

— Желаю, — кивнул тот, глядя в глаза своего визави, которые выражали нескрываемую насмешку над потугами мальца обыграть рынок в «лице» бакет шопа и лично его владельца. — Но вот что-то не везет мне сегодня с покупками…

— Фортуна дама непредсказуемая.

— … Один раз купил — упало, — не слушая брокера, продолжал рассуждать Иван, — второй раз купил — упало. И вот что я подумал…

— Так?

— Если рынок сегодня падает, то, может, мне сыграть на понижение? — поставил он капкан и задал преглупейший вопрос: — У вас же можно шорти́ть акции?

Шортить акции — или играть на понижение, открыть короткую позицию, встать в шорт — означало, что клиент не покупает бумаги с рынка и ждет повышения курса, чтобы продать их дороже, а берет бумаги взаймы у брокера и тут же продает их на рынке по текущей цене. Продает с надеждой, что котировки пойдут вниз. Зачем? Чтобы позже выкупить проданные акции по более низкой стоимости и, вернув их брокеру, положить в карман разницу со сделки.

Например, акция стоила десять долларов, и клиент встал по ней в шорт, то есть взял ее взаймы, продал, «получил» с рынка десять долларов и дал обязательство брокеру, что вернет акцию чуть позже. Через час цена на бумагу упала до девяти долларов, клиент выкупил ее на рынке за эту сумму и отдал брокеру, а сам получил один доллар навара — разницу между ценой продажи акции в рынок и обратной покупки. Если же курсовая стоимость бумаги росла, то клиенту приходилось тратить больше денег на ее выкуп, нежели чем он получил с ее продажи, и тем самым закрывать сделку в убыток.

— Разумеется, шортить у нас можно! — во весь рот заулыбался мистер Ганс — таких клиентов он любил. Импульсивных, торопящихся, бессистемных, не знающих что им нужно, не умеющих предсказывать движения котировок и финансово абсолютно безграмотных. Да сам бог трейдинга умолял, чтобы мистер Ганс обобрал такого олуха до последней пары носков!

Крюков положил на стол все имеющиеся наличные — около пятисот восьмидесяти долларов — и подвинул их брокеру:

— Хочу взять пятнадцатое плечо, — громко и уверенно произнес он, — и зашортить акции «Трансатлантических Линий».

Иван спиной почувствовал на себе недоуменные и изумленные взгляды двадцати пар глаз. Бакет шоп погрузился в обескураженную тишину — было слышно, как потрескивают лампочки в вычурной люстре и тихонько жужжит внутренний моторчик тикерного аппарата.

А затем грянул хохот.

— Ну дает малой! — ржали позади.

— Вздумал шортить «Линии»! Вот умора! — надрывались в углу.

— Решил обмануть рынок, а останется в дураках! — уверяли диванные эксперты.

— Мальчик просто глупенький еще, — пытался кто-то оправдать безумную сделку.

— Настоящий трейдер со стальными яйцами! — поставил жирную точку экстравагантный джентльмен в пижаме и ночном колпаке, перепутавший бакет шоп с собственной спальней.

Вскоре голоса стихли, и все присутствующие, потеряв к Ивану интерес, вернулись к своим «важным» делам.

— Мистер Крюков, — обратился к нему чуть обалдевший от подобной ставки брокер, — пожалуйста, повторите заявку, я не расслышал.

— Хочу взять пятнадцатое плечо и зашортить акции «Трансатлантических Линий», — спокойно ответил тот и чуть нагловато скомандовал: — Выписывайте.

— Хорошо, хорошо, как скажете, — засуетился мистер Ганс и вытащил из-под стола бумажку красного цвета — для шортовых сделок.

Капкан захлопнулся.

Пока клерк заполнял квитанцию, Иван внимательно наблюдал за ним. Ему даже на мгновение показалось, что брокер, наплевав на собственную выгоду, хочет попытаться отговорить клиента от чудовищного решения — идти с довольно большими плечами против толпы, против тренда, против рынка было сумасшествием и гарантированной потерей капитала. Однако искорка сочувствия к клиенту потухла, так и не разгоревшись — мистер Ганс быстро взял себя в руки и вновь превратился в хладнокровную машину по отъему денег у азартного населения.

— С пятнадцатыми плечами сумма ставки составляет восемь тысяч восемьсот двадцать семь с половиной долларов, — прокомментировал он итоговые значения, — на которые вам доступны взаймы шестьдесят девять с половиной акций «Трансатлантических Линий» с округлением акций до ближайшего целого в меньшую сторону. Продажа в рынок совершена по цене сто двадцать семь долларов за штуку.

— Великолепно, — улыбнулся Крюков, ловко выхватил протянутую ему квитанцию и прошел на только что освободившееся место на диванчике — рядом с тем самым дедом, что ранее беседовал с ирландцем.

На часах было без двадцати двенадцать.

Перед тем, как сделать ставку, Иван подсчитал — чтобы при пятнадцатых плечах его депозит в размере пятисот семидесяти восьми с половиной долларов ушел в минус, требовалось, чтобы акции «Трансатлантических Линий» выросли в цене примерно на семь с половиной процентов, до ста тридцати четырех с половиной долларов. До полудня оставалась всего одна корректировка курса не считая само́й полуденной, поэтому Крюков был уверен — даже несмотря на довольно грубые подсчеты, депозит выстоит.

«Интересно, в каком году появились первые электронные калькуляторы? — подумал он. — Не припоминаю, чтобы в институте мы ими пользовались. Неужели позже?»

— А ты очень храбрый молодой человек, — хитро прищурившись, обратился к нему сидящий рядом дед. — Зашортить «Линии»… это смело!

— Спасибо, сэр.

— И безрассудно, — засмеялся он.

Крюков ответил вежливой улыбкой.

Дальше сидели молча, сосредоточенно наблюдая за часами. И чем ближе минутная стрелка продвигалась к цифре сорок пять, тем сильнее Ивана одолевало волнение, которое он старательно гнал прочь. Однако это помогало мало — с каждым новым тиком его сердце начинало биться все быстрее и быстрее, пульс ускорялся, к голове приливала кровь. Ему вдруг захотелось вернуться в прошлое и переиграть свою ставку, сделав более консервативный ход, но течение времени было неумолимо. И в момент, когда стрелка часов достигла наконец заветной отсечки, а тикерный аппарат зажужжал в углу, готовый отбивать котировки, панические мысли в голове Крюкова пробили защитный барьер, вырвались на волю и заметались, словно курсы акций во время рыночной паники: «Зачем я взял такое большое плечо⁈ Идиот! Сто тридцать четыре с половиной это слишком мало! Цена пробьет это значение и я все потеряю! Из-за собственной глупости! Жадности! Самоуверенности! Амбиций!»

Понимая, что исправить уже ничего нельзя, он согнулся так, что голова очутилась между расставленных коленей. Положив на них руки, бессильно уткнулся лицом в ладони и обратился в слух — помощник брокера как раз начал озвучивать изменившийся курс акций. «Континенталь Моторс», «Дженерал Электрик», «Нэшнл Лид Кампэни», «Нозен Пэсифик Рэйлвэй»…

Вскоре подошла очередь «Трансатлантических Линий». Сейчас должно было решиться все.

Со щитом или на щите!

— «Трэнзатлэнтик Лайнс Кампэни» — сто тридцать четыре доллара…

Вспышка! Огонь! Жар в груди!

Мгновение как вечность.

Ну же! Давай! Сколько⁈

— … с четвертью.

Со щитом!

— Продаю! Покупаю! Покупаю! Продаю! — заволновались профессиональные трейдеры, мелкие спекулянты да злостные лудоманы. А Иван облегченно выдохнул и, стараясь успокоить колотящееся в груди сердце, откинулся на спинку дивана — победа!

— Не хочу быть разносчиком плохих новостей, — вкрадчиво, не поворачивая головы и словно ни к кому конкретно не обращаясь, произнес сидевший рядом дед, — но ровно в полдень твой депозит превратится в протухшую хэллоуинскую тыкву.

— Почему? — вроде как не понял Иван.

— Когда лайнер прибудет к пирсу, притаившиеся игроки со всей страны начнут как сумасшедшие покупать акции компании, разгоняя котировки все выше и выше. Думаю, цена дойдет до ста семидесяти или даже до ста девяноста долларов. Впрочем, — он скосился на квитанцию, лежащую на столе, — твоему депозиту, чтобы уйти в минус, будет достаточно роста курса всего на полпроцента от текущих значений.

— И что же мне делать?

— Рекомендую признать неудачность сделки, встать в очередь и забрать остатки денег, пока не стало слишком поздно.

— Спасибо за совет, — улыбнулся Иван, — но я все же рискну — вдруг вы неправы.

— Молодой ты еще, глупый, — обиженно, что его экспертного мнения не послушались, забубнил дед, и довольно резко, со злобой, выпалил: — Потом не плачься, что старый тебя не предупреждал!

Крюков решил промолчать и переместиться куда-нибудь в уголок — подальше от назойливого собеседника. И стал терпеливо ждать. Сейчас он был спокоен, как будто приобрел безвременный страховой полис на все случаи жизни.

Вскоре секундная стрелка на часах совершила полтора десятка полных оборотов, знакомо зажужжал тикерный аппарат, и помощник брокера принялся зачитывать котировки. Но делал он это в полнейшей тишине: все присутствующие замерли — кто-то в ожидании изменения курсовой стоимости «Трансатлантических Линий», а кто-то — просто подсчитывая возможные барыши. Для многих это была сделка года. Или, по крайней мере, дня.

Самые нетерпеливые заранее выстроились в очередь к столу приунывшего мистера Ганса. Хитроватый брокер видел в своем журнале, что подавляющее большинство клиентов стоит в длинных позициях — то есть, купив акции, играют на повышение их курса, лонгуют, — и мысленно подбивал величину потерь.

И вот, наконец, момент истины настал.

Полдень!

— «Трэнзатлэнтик Лайнс Кампэни», — довольно буднично проговорил помощник брокера и озадаченно замолчал. Хмыкнул. Обвел присутствующих несколько растерянным взглядом, затем бросил его на котировальную доску, после — на хозяина конторки. Еще раз посмотрел на тикерную ленту и повторил: — «Трэнзатлэнтик Лайнс Кампэни»…

— Ну же? — не выдержал кто-то.

— … семьдесят один доллар и три четверти.

В воздухе повисло недоумение.

— В смысле — семьдесят один и три четверти? — пронеслось над головами… и тут началось.

— Продаю! Продаю! Продаю! Покупаю! Продаю! — окружив стол ошалевшего, но ликующего внутри мистера Ганса, наперебой галдели игроки.

Через десять-двенадцать минут обозленные профессиональные трейдеры, мелкие спекулянты да злостные лудоманы отправились по домам зализывать раны и подсчитывать убытки. В конторе осталось человек пять-шесть — самых стойких, самых умных или только пришедших. Тех, кто не успел поучаствовать в новой версии «золотой» лихорадки. Точнее, трансатлантической.

— Прекрасная сделка. — Иван, который продолжал все так же стоять в уголочке, услышал извиняющийся голос подкравшегося деда. — Признаю, был не прав. Но почему ты решил, что акция будет падать?

Крюков пожал плечами:

— Новичкам везет.

— Отрадно слышать, что это было просто везение, а не инсайд, который я умудрился пропустить… — себе под нос пробормотал дед. — Но какого черта ты не идешь фиксировать прибыль? Цена может развернуться в любой момент!

— Рано, сэр. Еще слишком рано.

— «Трэнзатлэнтик Лайнс Кампэни», — снова донесся до них голос помощника брокера, — сорок пять долларов с четвертью.

Крюков не шелохнулся.

— И даже сейчас рано? — поднял брови старик.

— И даже сейчас.

— Вот уж действительно — настоящий трейдер со стальными яйцами, — повторил дед ранее услышанную фразу и, не попрощавшись, поковылял к брокеру фиксировать убыток все по тем же «Линиям». Хотя, как показалось, этот минус его совсем не расстроил.

Так прошло еще с четверть часа.

— «Трэнзатлэнтик Лайнс Кампэни» — девятнадцать долларов ровно.

В двенадцать тридцать цена акций достигла целевого значения, и Крюков сорвался с места.

— Откупаю! — улыбаясь во весь рот, выкрикнул он и кинул на стол перед брокером красную квитанцию. От нахлынувшего возбуждения стукнул по ней ладонью. Тут же извинился.

Спустя пару минут счастливый Иван уже выходил из брокерской конторки «Ганс и К°» с полными карманами денег. Благодаря падению акций «Трансатлантических Линий» на восемьдесят пять процентов от пиковых значений, его чистая прибыль со сделки — после вычета комиссии бакет шопа и учитывая начальный капитал — составила баснословные семь тысяч семьсот долларов. Из них семьсот долларов мистер Ганс выдал наличными, остальное — «дружеским» именным векселем. Его нужно было самостоятельно учесть — обналичить — в банке.

Семь тысяч семьсот долларов… Крюков вновь улыбнулся — он уже знал, как именно распорядится этими деньгами.

Впрочем, до следующего «дня икс» — который был более очевиден, нежели авантюра с «Линиями» — оставалась еще целая вечность.

Весь оставшийся день Крюков занимался следующими делами: сходил домой и спрятал в укромное место — под матрас — вексель и часть наличности, оставив себе лишь пятьсот долларов на текущие и непредвиденные расходы; зашел в парикмахерскую — с «шухером» на голове давно пора было что-то решать; прошелся по мелким магазинчикам.

В последних были приобретены некоторые вещи, необходимые для комфортной жизни: долгожданные наручные часы, туфли, белоснежная рубашка, длинное серое «франтовское» пальто и три темных щегольских костюма разного фасона — взамен рабочей одежды. И, конечно же, несколько пар хлопковых трусов и рулон туалетной бумаги.

Стоя перед напольным зеркалом в магазине одежды «Хендерсон и сыновья», с ног до головы «облизанный» продавщицей Иван смотрелся в отражение — и увиденное ему нравилось. Из отражения на него глядел не затюканный, уставший от жизни и тяжелой работы бедолага-иммигрант, едва сводящий концы с концами в социальном бараке на Орчард-стрит, а привлекательный, ухоженный, перспективный молодой человек с ясными голубыми глазами и модной прической, который знает толк в стильной и удобной одежде. Не иначе — сын крупного банкира, нефтяника, или целого железнодорожного магната.

Поскольку до следующей возможности заработать, до следующего «дня икс» — как называл его сам Крюков — оставалась еще прорва времени, он решил заняться тем же, чем занимался Усиков по приезде в Штаты. Нет, не калечить честных людей, торговать наркотиками или крышевать путан, а обрастать деловыми связями и ценными знакомствами.

Отправной точкой в этом непростом деле стала покупка необходимой вещицы — карманной записной книжки, в которую, по замыслу, и должны были собираться контакты полезных людей. Первым таким контактом стал номер домашнего телефона Толстого Лиса — мистера Генри Майкла Фокса. Записную же книжку Иван решил всегда и везде таскать с собой — на всякий случай.

Закончив все приятные дела, по пути домой он заглянул в кондитерскую, мясную, молочную, овощную и бакалейную лавки, где и набрал пару бумажных мешков всякой всячины — порадовать себя и родителей. В «распивочной» прихватил бутылочку хорошего виски — персонально для отца, который любил после рабочего дня пригубить стаканчик-другой крепыша.

Иван не знал, как предки отреагируют на изменения, что в скором времени должны будут случиться в их жизнях, но надеялся, что все пройдет нормально. Еще он не знал, как будет оправдывать появление у себя крупной суммы денег. Мать наверняка заведет сварливую волынку, что деньги краденые и их всех посадят, а отец… А отец, наслушавшись маминых истерик, будет чесать голову и всерьез подумывать о побеге из страны. Возможно, через мексиканскую границу.

Впрочем, разговор со «стариками» Крюков планировал не раньше завтрашнего вечера, а на вечер сегодняшний у него были совсем иные планы — отпраздновать наконец ту несчастную днюху, то самое шестидесятилетие, что случилось сто лет тому вперед. Благо в комплекте прилагались желание, наличные средства и здоровая печень.

Оставив родителям записку, что ночевать сегодня не придет, он отправился навстречу развлечениям!

Поздним вечером улицы Нижнего Манхэттена — в состав которого входили и «домашняя» для Крюкова Орчард-стрит, и Уолл-стрит, и пятнадцатый пирс — обретали вторую жизнь, веселую и разнузданную. И немудрено — тысячи простых мужиков, отпахавших двенадцатичасовую рабочую смену, после захода солнца набивались по многочисленным барам, тавернам, и другим увеселительным заведениям, чтобы пропустить кружку-другую свежего пива, стакан «классического» виски со льдом или «тумблер» разбавленного водой бурбона. А еще — помахать кулаками и выпустить пар.

Чувствуя свой нынешний, более «элитарный» статус, в харчевню к простому люду — пролетарию — Крюков не пошел. Вместо этого, прихватив с собой парочку товарищей с работы, американца Итона Уилсона и канадца Джакоба Клатье (можно сказать, лучших друзей деда Ивана), он повез их в одно претенциозное местечко — ресторан Whiskey Jazz Club, расположенный в северном Бруклине.

На этот ресторан давненько положил глаз его предок, но дальше фантазий дело не зашло — шансов попасть внутрь у него не имелось. Место было пафосным, исключительно для местного бомонда, поэтому обычному мужику-работяге пройти фейс-контроль и, особенно, дресс-код было не суждено. Тут-то и пригодились «лишние» костюмы, купленные Иваном и от чистого сердца отданные товарищам «поносить на вечерок». Костюмы универсального кроя сели на них, как влитые.

Теперь, приодевшись, можно было смело прорываться в помпезное местечко, всю помпезность которого идеально описывала его рекламная брошюрка, гласившая:

'Whiskey Jazz Club — это клуб-ресторан исключительно для обеспеченных белых джентльменов, любящих дух свободы и желающих красиво провести вечер. Шагните внутрь и погрузитесь в мир эстетики и непринужденности, в мир, где флер сигарного дыма в чувственном оргазме сплетается с мелодичными звуками джазового саксофона и ароматами хорошего виски.

Whiskey Jazz Club это не просто заведение, это идеальное место, чтобы забыть о повседневной суете, насладиться великолепной музыкой и отлично провести время в компании друзей или прекрасных дам'.

По описанию в брошюрке можно было подумать, что Whiskey Jazz Club это банальнейший публичный дом, замаскированный под «клуб-ресторан для своих». Но нет — никаких секс-услуг внутри заведения от сотрудниц не предлагалось и не предполагалось.

На входе в клуб Whiskey Jazz было немноголюдно — местный бомонд предпочитал отдыхать в выходные дни, а не в будние. У дверей стояли лишь парочка здоровенных вышибал и худощавый пьяный мужичок с бутылкой в руках, который пытался силой «протолкаться» в заведение, и который раз за разом оказывался на земле после легонького толчка одного из бугаев. Другие способы пройти — уговоры, угрозы, попытки дать взятку, — как понял Крюков, также не сработали.

Иван кивком головы поприветствовал охранников, которые смерили всю троицу внимательным взглядом — «это еще что за гуси?» читалось в их глазах — и молча расступились, пропуская гостей внутрь.

— Их пустили, а меня почему не пускаете, ироды? — донеслась с земли малоразборчивая претензия. Что ответили бугаи — и ответили ли, — Крюков не услышал, захлестнутый тем самым флером сигарного дыма и мелодичными звуками джазового саксофона — на сцене клуба-ресторана виртуозно зажигал негр-музыкант, одетый в белоснежный костюм.

Внутреннее оформление клуба было выполнено в стиле ар-деко. Или бохо. Или прованс. В общем, в стилях дизайна интерьеров Иван не разбирался.

А в чем разбирался, так это в панорамных окнах, огромных золотистых люстрах, в изысканных резных стульях рядом с накрытыми белоснежными скатертями столами, в броских экстравагантных картинах и множестве бронзовых статуэток, фигурок и прочих безделушек, украшавших помещение. Каждая вещь по отдельности была Ивану знакома, а вот собирались ли они в какую-то композицию с причудливым замысловатым названием — этого он не знал. Да и не хотел знать.

Гостей встретила хостес — изящная белокурая барышня с очаровательными ямочками на щеках и белоснежной улыбкой. Она провела друзей за один из столиков и, передав официантке, удалилась.

Никогда не бывавшие в подобных заведениях Итон Уилсон и Джакоб Клатье слегка ошалело поглядывали то вокруг, то на пробегавших мимо длинноногих официанток в чересчур коротких юбочках, то на цены в меню. Последние волновали их даже больше официанточек!

— Тс, Эван, — шептал Итон, — здешняя выпивка нам не по карману.

— Да и на жратву, — поддакивал Джакоб, — у меня лишних денег нет.

— Может, пойдем куда-то еще, где кружка пива не стоит как половина коровы?

— Согласен!

— На углу у дома открылся отличный ковбойский бар.

— О! Давайте лучше туда!

— Я за!

— Тогда все, тихонько встаем и…

— Тихо! — Крюков приложился ладонью по столу, аж столовые приборы звякнули. — Вы чего тут развели балаган? По карману, не по карману. Повторяю: я вас пригласил, мне и платить.

— Не врешь?

— О-о, как вы мне все… дороги! — процитировал он персонажа известного детского мультика. — Давайте, заказывайте. Все что хотите!

Друзья — с энтузиазмом от нагрянувшей халявы — углубились в изучение меню.

Вскоре выбор был сделан — ассорти из сыра и фруктов, тартар из говядины с каперсами и перепелиным яйцом, филе-миньон со сливочным соусом и гарниром из спаржи, ростбиф с Йоркширским пудингом и всякое по мелочи: запеченный картофель с трюфельным маслом, зеленый горошек с мятой и прочее.

— Губа не дура, — насмешливо прокомментировал Крюков, но ничего из списка не вычеркнул — с деньгами он сегодня решил не считаться.

— Джентльмены, — приняв заказ, защебетала официантка, высокая стройная мадемуазель с загорелыми ногами и излишне «богатым» для такой фигуры — как показалось Крюкову — тазом, — а что с выпивкой? В нашей винной карте вас ждет широкий ассортимент изысканных виски, от классических односолодовых до редких и уникальных сортов со всей Америки и даже из Европы.

Когда и выпивка была заказана, тут же принесена и разлита по стаканам, Итон встал, чтобы произнести тост:

— За Эвана!

— За нашего сегодняшнего благодетеля! — со смешком присоединился к нему Джакоб.

Выпили.

— Ну, Эван, давай, рассказывай.

— Что рассказывать?

— Кого ограбил и можно ли повторить, но уже со мной? Тоже хочу по ресторанам шляться и деньгами сорить.

— Брось, Джакоб, — рассмеялся Крюков. — Никого я не грабил, просто удачно сыграл на ставках в бакет шопе.

— У хитрого Ганса? — несоразмерно огромными пальцами-сардельками сжимая пустой стакан, заинтересовался вечно подозрительный канадец, который и сам был заядлым игроком. — Помнится, ты как-то рассказывал про эту конторку с месяц назад.

— Верно, у него.

— А на что ставил?

— На падение акций «Трансатлантических Линий». А те взяли и действительно упали.

— Повезло! А почему поставил именно на падение и именно на эти акции?

Крюков пожал плечами — допрос и излишнее любопытство товарища начинали его подраздражать:

— Не знаю. Озарение нашло.

— Или подсказал кто-то?

— Или подсказал кто-то, — решив не спорить, слегка нервно согласился Иван.

— Интересненько… — почесал подбородок Клатье.

— Джакоб, да отстань ты от человека, — возмутился Уилсон, которому надоело слушать их намечающуюся перепалку. — Давай наливай!

На том и порешили.

— И все же, — когда стаканы вторично опустели, вновь пристал к Ивану Клатье. — Кто тебе подсказал насчет шорта «Линий»?

— Не знаю, — отмахнулся Крюков, но, видя, что товарищ не отстанет, соврал: — Дед какой-то подсказал. Фрэдди Крюгер его звали, что ли. Все лонговали, а он шортил и смеялся над другими игроками. И был он, знаешь, как-то слишком уверен в своей правоте, словно что-то знал. Вот я и решил рискнуть и послушать старого. И не зря — только мы вдвоем с ним хорошенько и заработали, остальные игроки так же хорошенько прогорели.

Канадец, как показалось, поверил:

— Видимо, не простой был этот дедушка Фрэдди, коль заранее знал про «Рэд Корал».

— Что знал? — решил уточнить Иван.

— А ты не в курсе, что ли? — влез в их разговор Итон. — А-а, ну да, ты же свалил с Толстым Лисом да так и не вернулся. Короче, слушай.

— Дай я расскажу! — перебил его Клатье.

В следующие пять минут канадец поведал Крюкову о трагических событиях, произошедших сегодня в порту.

Для начала он напомнил, что круизный лайнер «Рэд Корал», принадлежавший британским «Трансатлантическим Линиям» и совершавший свой первый рейс, ровно в полдень девятого сентября должен был прибыть в Нью-Йорк, на пятнадцатый пирс морского торгового порта Ист-Ривер.

Но до порта судно не дошло.

Когда лайнер уже вошел в Лоуэр-Бей — залив Лоуэр — и до порта оставалось около тринадцати миль или десяти-пятнадцати минут плавания, с «Рэд Корала» через радиотелеграфию поступил сигнал — судно захвачено.

Быстро выяснилось, что за вооруженным захватом стоят недобитые в свое время радикальные члены ультраправой расистской террористической организации Ку-клус-клан — Кей-Кей-Кей, — выступавшие за превосходство белых людей над остальными расами, а также за возвращение рабства.

Причин для захвата судна было две: задуманная фанатиками показательная акция, «посвященная» победе ненавидимых ими республиканцев в Гражданской войне Севера и Юга, закончившейся почти сорок лет назад, а так же желание «передать пламенный привет» нынешнему президенту от республиканцев Теодору Рузвельту — чтобы не расслаблялся.

И если со второй причиной все было плюс-минус понятно, то вот показательная часть акции заключалась в следующем — направить многотонный «Рэд Корал» на остров Свободы и постараться уничтожить или хотя бы максимально повредить Статую Свободы, на изготовление которой, как известно, ее создателя вдохновила как раз таки победа в Гражданской войне антирабовладельческих сил Севера.

Но до острова Свободы лайнер не доплыл. Поднятые по тревоге вооруженно-морские силы Нью-Йорка с трудом, но остановили судно в заливе Аппер, когда до острова Свободы оставалось рукой подать, — не особо эффективной блокировкой «Рэд Корала» с его последующим вынужденным затоплением стоящими на вооружении торпедами.

Слушая рассказ, Иван согласно кивал — все это, но, разумеется, в меньших и более расплывчатых подробностях он помнил из прочитанной некогда случайной статьи. Случайной статьи, позволившей ему — кто бы мог тогда подумать? — за час заработать почти пятилетнее жалование всей своей семьи!

— Так что, возможно, — тем временем закончил свой рассказ Джакоб, — твой знакомец — дедушка Фрэдди — тоже был Кей-Кей-Кей или, по крайней мере, знал кого-то из них. Кого-то, кто поделился с ним планами захвата судна. Иначе как он мог предвидеть трагедию и обрушение акций?

Крюков пожал плечами: «Возможно».

— А ты, — продолжал допытываться Клатье, — случайно не взял у него домашний адрес, номер телефона или какие-то другие координаты? Такой человек мог бы быть полезен в будущем — вдруг у него будет еще какой-нибудь инсайд! Подзаработали бы деньжат у мистера Ганса…

— Тут люди пострадали, а ты все о деньгах, — пожурил его Уилсон. — Хотя частично с тобой и согласен — адрес нужно было взять. Пригодился бы еще.

Крюков, не пожелавший выглядеть в глазах товарищей бестолочью, разбрасывающимся потенциально полезными контактами, похлопал себя по внутреннему карману пиджака и, решив, что врать — так врать, ухмыльнулся:

— Все здесь, в записной книжке. Так что если что — дам знать.

— Адресочком поделишься? Или номером телефона? Очень уж мне хочется с дедушкой парой слов перекинуться.

Иван покачал головой.

— Нет, обещал Фрэдди оставить всю информацию в тайне.

— За это надо выпить! — поднял стакан Итон.

— За что? — не поняли друзья.

— За тайны!

— Лучше за свободу и ее непоколебимые символы! — предложил Джакоб.

Вздрогнули.

— Смотрите, какая краля прошла, — откинувшись на спинку стула, расплылся в неге уже слегка поддатый канадец. — Работницы здесь, конечно, соответствуют статусу заведения и все как на подбор — красавицы.

— Да тебе после виски все красавицы, — заржал Уилсон и подался вперед с блестящими от смеха глазами. — А помните того пухлого гиппопотамчика с ученой степенью, которого наш ловелас захомутал в библиотеке? «Мадам, я готов зарыться в ваших складках знаний!» — передразнил он.

Крюков «помнил» — ситуация действительно была смешной.

— Знаете, что? — обиделся на них Клатье. — А вот я бы сейчас и от такой не отказался. Гиппопотамчик не гиппопотамчик, но зато она была добрая, нежная и ласковая. Правда, сейчас бы мне кого-нибудь покостлявей!

Если в этой Вселенной и существовали Судьба, Фортуна и Провидение, то сейчас вся эта троица решила сыграть на стороне канадца.

— Мальчики, — услышали они приятный мелодичный женский голос, — не угостите даму вином?

Друзья повернулись на голос и слегка обомлели от увиденного.

Девушка. Светленькая. Волосы аккуратно завиты и собраны в высокую прическу, оформленную жемчужными шпильками. Ярко-красные губы. Подчеркнутые румянами щечки. Слегка подведенные глаза.

На шее сверкает ожерелье из драгоценных камней. Оно ниспадает на глубокий вырез роскошного черного платья, украшенного кружевами и бисером. Платье подчеркивает изящные линии точеной фигурки.

В руках девушка держит веер, который использует как полезный аксессуар — для флирта и кокетства.

И этот божественный аромат дорогих духов!

— Я… мы… Да! — растерялся Итон.

Девушка засмеялась, прикрыв рот веером.

— Смешной какой! Так что насчет вина?

Джакоб бросил на Ивана умоляющий взгляд: «Угостим?»

Тот утвердительно прикрыл веки: «Дерзай!»

Девушку звали Беверли Мур. Как выяснилось, работала она в древнейшей сфере услуг — куртизанкой, а элитный ресторан Whiskey Jazz Club был ее постоянным местом «промысла», благо хозяева заведения не только не гоняли хорошо выглядевших, красивых, сексуальных жриц любви, но даже в какой-то мере поощряли их присутствие в клубе. И немудрено — подвыпившие щедрые гости частенько заказывали своим новым подружкам дорогие вина и гастрономические изыски, чем делали заведению неплохую кассу. Единственный запрет от администрации, который неукоснительно отслеживался охраной — никакого интима внутри клуба. Неважно, сотрудник ты клуба, гость или продажная девка, все шашни только там, где-то снаружи. Ведь не хватало еще, чтобы за клубом-рестораном Whiskey Jazz Club начал таскаться шлейф публичного дома!

Спустя несколько часов посиделок, когда вся еда была съедена, а едоки успели не только наесться, но и, простите, нажраться, протрезветь, и снова нажраться, хостес аккуратно, но настойчиво, попросила друзей закругляться — ресторан закрывался до следующего вечера.

— Ничего себе посидели, — пробормотал Иван, когда ему принесли счет, — на пару-тройку месячных зарплат.

Пересчитывать итоговую сумму в счете — вдруг обманули? — было лень, Крюков лишь бегло пробежался взглядом по цифрам. Вроде все совпадает, плюнул он тогда на эту «калькуляцию» и решил не заморачиваться.

Оплатив счет, оставив щедрые чаевые и прихватив с собой в дорогу недоеденные фрукты, непочатую бутылку вина и недопитую — виски, компания вышла на ночную Фултон-стрит в Бруклине.

— Леди и джентльмены! — едва подвыпившая компания вывалилась на улицу, к ним быстрым шагом приблизился солидный мужчина с шикарными усищами, одетый в форму таксиста. — Время позднее, общественный транспорт не ходит, а вы пьяны, чтобы лично садиться за руль. Предлагаю воспользоваться услугами такси!

Друзья переглянулись.

— Я только за! — за всех ответил Крюков и махнул рукой, предлагая следовать за ним: — Идем.

Но все остались на своих местах.

— Поедешь с нами? — обращаясь к Беверли и беря ее за руку, с надеждой поинтересовался Клатье. — Или будем прощаться?

— А ты думаешь, для чего я здесь? — усмехнулась та. — Покушать пришла? Конечно поеду.

Канадец пьяно заулыбался, а потом задал вопрос, который интересовал его с самого начала, но озвучить который он не решался:

— Кстати, Беверли, а сколько стоят твои услуги?

Девушка обвела друзей оценивающим взглядом и назвала сумму, пояснив — это за троих.

— Нехило! — присвистнул Итон. — Я пас — не потяну.

Джакоб расхохотался и заговорщицки толкнул его в бок:

— Я тоже не потяну. Но хорошо, что у нас есть на все согласный благотворитель, верно?

Уилсон тут же повеселел, а вот брови Крюкова, как пара молодых орланов, взвились к вершинам Сьерра-Невада.

— Одну минуточку, джентльмены! Я за ваши, простите, блядки, в журнале расходов не расписывался. Ресторация это одно, тут вопросов нет — сам пригласил, сам оплатил. А вот девочку — Беверли, без обид! — пусть каждый выгуливает сам. Так будет справедливее, как мне кажется.

Конечно, Иван мог без труда оплатить «развлечение» — денег хватало, но в нем вдруг взыграли нотки обиды, приправленные выпитым алкоголем. Обида родилась из пренебрежительных слов канадца и, главное, тона, с каким он их произнес.

— А еще друг называется, — надулся опять погрустневший Итон, который понял, что с таким раскладом ему сегодня все же не перепадет.

— Да не, Эван прав! — на ходу переобулся Клатье. — Он и так сегодня потратился. Это мы его сейчас «угощать» должны, а не требовать обратного. — И постарался приобнять надувшегося товарища.

— А-а, плевать, — отмахнулся от него Уилсон. — Делайте что знаете, а я уже все равно ничего не хочу. И вообще домой пошел. Завтра на работу. Всем пока! — И, не слушая возражений, быстрым шагом направился прочь.

— Да постой ты! — в спину ему крикнул Крюков, но эффекта это не возымело.

— Ничего, ничего, проспится, и завтра обиду как ветром сдует, — прокомментировал Джакоб и повернулся к Ивану: — Эван, а ты меня прости! Был неправ.

— Да ладно, чего уж там. Неприятно, конечно, когда тебя не за друга, а за «кошелек» держат…

— Я же извинился! — чуть ли не взмолился канадец. — Ну? Поехали?

— Черт с тобой. Поехали!

Крюков вновь сделал приглашающий жест. И на сей раз это возымело эффект.

Внимательно слушавший их таксист засуетился, наказал следовать за собой и повел компанию к углу дома, где стояли припаркованные вдоль тротуара роскошные автомобили Darracq Tourer — такси местной компании, совсем недавно основанной бизнесменом Гарри Алленом. Основанной после того, как какой-то обнаглевший нью-йоркский таксист содрал с него астрономическую сумму за несколько миль пути. И тогда мистер Аллен решил — открою свое такси, которое будет доступно обывателю с достатком чуть выше среднего.

Поэтому, несмотря на то, что машины фирмы «Даррак» могли быть причислены к премиум-классу — большие фары, хромированная решетка, просторный салон на четыре пассажира и классический кузов, выполненный в стиле того времени, с плавными линиями и декоративными элементами, — цена за такси не кусалась.

Когда вся компашка забралась в салон, таксист, придерживая за клиентами дверь, на всякий случай предупредил:

— Стоимость проезда пятьдесят центов за милю. — И, увидев одобрительный жест со стороны Ивана, спросил, обращаясь сразу ко всем: — Куда едем?

Клатье бросил на Крюкова растерянный взгляд: «Я не знаю! Выручай!»

— Отель «Плаза»! — скомандовал тот — гулять так гулять.

— Прошу прощения, сэр, но отель «Плаза» еще не введен в эксплуатацию, открытие запланировано на первое октября.

— Тогда… — замялся Крюков, — в какую-нибудь гостиницу. Любую. Но хорошую.

— Поконкретнее, сэр.

— В отель «Никербокер», пожалуйста, — за мужчин решила Беверли Мур и обольстительно улыбнулась — в этом отеле она была частым гостем.

Обладатель шикарнейших усов кивнул, сел на водительское место, включил таксометр, и вскоре машина тронулась в путь.

До отеля «Никербокер» было около семи-восьми миль: сначала по Фултон-стрит, затем через пересекающий пролив Ист-Ривер Бруклинский мост, а дальше по набережной до Сорок Второй улицы, и уже от нее, повернув налево — по прямой до гостиницы.

Был, конечно, и более короткий вариант без выезда с моста на набережную, но Беверли настояла на «хочу покататься!».

— Кажется, за нами кто-то увязался, — когда машина уже сворачивала на Сорок Вторую улицу, сказал Клатье, до этого несколько раз обернувшись. — Не к добру это.

— Золотисто-бордовый «Кадиллак»? — уточнила мисс Мур.

— Похоже на то.

— Тогда не переживай, это Густаф, мой телохранитель, — пояснила куртизанка, а Крюков понял — сутенер. — Или вы думали, что такая девушка будет одна, да без охраны?

Дальше ехали молча, и вскоре такси затормозило возле отеля «Никербокер».

Подвыпившие пассажиры вывалились на улицу.

Вокруг мигал ослепляющий свет, а из темноты на Крюкова лезли вурдалаки с длинными моржовыми клыками и лицом мистера Ганса. Кое-как отбившись от них пустой бутылкой бурбона, он поскользнулся и упал плашмя в наполненный свежей кровью золотистый чан, где купались обнаженные русалки. Русалки смеялись и весело брызгались кровью. Ущипнув самую «титькастую» русалку за грудь, Крюков получил звонкую пощечину. «Сгинь!» — велела русалка, и профессор вдруг очутился в своем арендованном домике в пригороде Монтаны — в собственной спальне, лежащим на кровати с привязанными к изголовью руками. Из темного угла вышла коренастая фигура Усикова, тянущего свои дымящиеся руки-паяльники к паху пленника. Тот заорал… и проснулся.

Веселая ночь пролетела как вспышка бенгальских огней на Бродвее, а алкогольная эйфория сменилась похмельем.

Застонав от резкого приступа головной боли, Крюков перевернулся на спину и кое-как раскрыл отекшие глаза. Чувствуя, что помирает второй раз за последние пару дней, мысленно выругался — молодая печень, на которую было столько надежд, их не оправдала.

Прикрыв левый глаз — так голова болела меньше, — Иван огляделся, уповая на какую-нибудь добрую душу, что оставила ему таблеточки от похмелья и чего-нибудь попить. Но на сей раз виртуально-фантомный Санта-Клаус был неумолим — Крюков весь год вел себя как плохой мальчишка, поэтому никаких «подарочков» он не обнаружил.

Зато обнаружил, что двухкомнатный люкс отеля «Никербокер» выглядел так, будто внутри него только что взорвался американский крейсер «Мэн» — тяжелые бархатные шторы сброшены на пол, мебель частично перевернута, в углу искрятся осколки зеркал, пустых бутылок… И мазки запекшейся крови на стене.

— Проклятье, ничего не помню, — просипел Иван. — Это я, что ли, сотворил?

Он кое-как сел, взглянул на наручные часы — половина двенадцатого дня. Нащупал ногой, возле кровати, свои брюки. Попытался надеть. Не смог. Плюнул на них и, стараясь не порезать руки, буквально на четвереньках пополз искать водичку. Впрочем, бурбон бы тоже сошел.

Из-за закрытой двери, что вела во вторую, соседнюю комнату, послышался шум, словно кто-то двигал там мебель. В мозгу промелькнуло воспоминание, что именно туда Клатье увел Беверли — после того, как Крюков закончил с куртизанкой все свои интимные дела, и перед тем, как он отрубился.

Обрадовавшись, что канадец его не бросил, Иван обессиленно лег посреди номера, прижался щекой к ковру и негромко позвал:

— Джакоб! Воды! Принеси мне воды… Джакоб!

Ведущая в соседнюю комнату дверь беззвучно отворилась, раздались грузные шаги. А затем кто-то подхватил Крюкова подмышки, легко приподнял и посадил в кресло рядом с оборванными шторами.

Иван вновь прикрыл глаз, пытаясь сосредоточиться на одетой в хороший костюм мужской фигуре. И тут же пожалел о содеянном.

Уперев руки в бока, внушительных габаритов незнакомец задумчиво постукивал толстыми пальцами по своему ремню, словно размышляя, что ему делать с Иваном. Пальцы его были украшены массивными золотыми кольцами, а на запястье виднелись дорогие часы — не чета крюковским.

Если голова мужчины и знавала когда-то некую растительность, то это время безвозвратно кануло в лету — бугай был абсолютно лыс. Но больше всего Крюкова поразили кирпичный подбородок, кривой, некогда сломанный нос, и отметина о жестокой схватке — старый шрам во все лицо, от левого виска до правого уголка рта. Именно там, в правом уголке рта, незнакомец «пожевывал» дымящуюся сигарету.

— Доброе утро, малец, — беззлобно пожелал лысый гость и протянул «мальцу» стакан воды.

Пока Крюков молча и жадно пил, бугай быстренько прикрыл дверь во вторую комнату, из-за которой доносились тихие стоны, и вернулся к креслу. Вопреки своим немаленьким габаритам, двигался он плавно и уверенно, как хищник в саванне, высмотревший жертву и готовящийся к прыжку.

Несмотря на спокойный тон и протянутую руку помощи, Крюков почти физически чувствовал, как от мужчины исходят пробирающий до костей холод и скрытая, неведомая, но оттого не становящаяся менее серьезной опасность. Казалось, стоило хоть чему-то пойти не так, и «лысый хищник» превратится в бушующего зверя, крушащего все на своем пути — зубы, кости, человеческие жизни…

— Да не бойся, я добрый, — видя, что Иван стучит зубами по стакану, усмехнулся бугай.

— Охотно верю, — просипел тот. — Но это не страх. Похмелье.

— Полагаю, — сказал лысый, и тщательно скрываемый акцент все же выдал в нем иностранца, — тебя интересуют некоторые вопросы? Например: кто я такой? Что мне нужно? Что случилось в номере? Убью ли я тебя? Верно?

Иван закивал, вместе с тем мысленно продумывая план спасения. До входной двери было слишком далеко, а вот сигануть в окно… Перед глазами тут же проплыла картина крюковской тушки, распластавшейся на асфальте со сломанными руками-ногами, перебитым позвоночником и расколовшейся как кокос головой — все-таки пятый этаж. Поэтому оставалось слушать.

— Начнем по порядку. Меня зовут Густаф, фамилия Хартманн. С двумя эн на конце, это важно. Нужно мне забрать у вас денежки…

— Забирайте все и уходите! — вжимаясь в кресло, перебил его Иван, один за другим ловя флэшбеки «столетней давности», разве что обошлось без привязывания к креслу. — Наличность где-то здесь, в брюках!

Лысый Густаф вздохнул:

— Что за странный народец мне вечно попадается? Постоянно хочет отдать все, даже то, что я не прошу. Наверное, во всем виновато мое красноречие, — решил он, и было непонятно, чего больше в этих словах — глупости или сарказма. — Мне нужны деньги, которые за сегодняшнюю ночь заработала наша с тобой общая знакомая.

Многое сразу стало понятным, и Иван облегченно выдохнул.

— Подайте штанишки, — попросил он, надеясь, что в карманах хоть что-то осталось, а не было вчера просажено подчистую.

— Беверли, видишь ли, решила не дожидаться вашего с товарищем пробуждения и поехала домой — отдыхать перед вечерней сменой, — выполнив просьбу, продолжил говорить Хартманн. — А меня попросила забрать заработанное. А то мало ли что… Вдруг вы решили бы не заплатить?

— Не-не-не, я человек чести, — заверил его Крюков.

— Не поверишь, но я тоже. Иначе мог бы вас обнести, пока вы спали, и спокойно уйти.

У Ивана не было ни малейшей причины не верить его словам.

— Сколько? — лишь спросил он.

— Думаю, сотни хватит. Конечно, это чуть побольше, чем вы с Беверли договаривались, да и было вас только двое, а не трое… Но не забывай, что мне пришлось тратить на вас свое время. Да и стакан воды я тебе принес!

Подумав, что это была самая дорогая вода в его жизни, Крюков без споров и колебаний передал бугаю стодолларовую купюру — лишь бы тот поскорее свалил.

— А что случилось в номере? — осторожно напомнил он.

— А-а, это? Сейчас расскажу.

Полчаса назад, ровно в одиннадцать утра, к задремавшему в машине Густафу вышла мисс Мур — свежая, выспавшаяся и благоухающая своими дорогими духами, будто и не было никакой ночной пьянки с последующим возбужденным сдиранием платья в номере отеля, раскиданным повсюду бельем и жаркими поцелуями, переросшими в дикие скачки на белобрысом юноше с яркими голубыми глазами — сыном то ли крупного банкира, то ли нефтяника, то ли целого железнодорожного магната, не иначе.

Передав Густафу ключ от номера, Беверли отправилась домой, а торговец плотью поднялся на пятый этаж и беспрепятственно зашел в номер пятьсот двадцать семь.

В номере тянуло потом и алкоголем, а на широкой кровати раскинулся голый — в одних хлопковых трусах — молодой человек. Решив, что время для сна уже слишком позднее, Хартманн слегка потормошил спящего с желанием разбудить… как в ту же секунду рядом с его головой пролетела пустая бутылка, победоносно сразившая настенное зеркало.

Следом за просвистевшей бутылкой на Густафа с боевым рыком и криком «Грабят! Убивают! Насилуют!» напрыгнул ее метатель, который несоразмерно огромными пальцами-сардельками попытался придушить незваного гостя. Однако силы были неравны — более крупный Густаф легко стряхнул с себя канадца (а это был именно он) и слегка повозил его мордой по ковру. Клатье сопротивлялся, верещал, хватался за все что ни попадя, звал на помощь, сорвал шторы, перевернул стол, а в конце концов довольно сильно порезался об осколки зеркала и, скуля, уполз в соседнюю комнату — зализывать раны.

Выругавшись, маклер любви осмотрительно — мало ли, вдруг еще одна бутылка полетит! — зашел в «смежные апартаменты», намереваясь спокойно объяснить ситуацию, но замотавший порезы простыней Джакоб забился в уголок и не желал ничего ни слушать, ни слышать. Вся боевая спесь канадца куда-то пропала, казалось, он сейчас расплачется… И именно на этом моменте Хартманн и услышал доносящиеся из главной комнаты просьбы принести водички.

— С Джакобом все в порядке? — заволновался Крюков, когда секс-менеджер закончил говорить. — Раны не глубокие?

— Чепуха, — отмахнулся визави, — видали и хуже. Но лучше бы, конечно, показаться доктору.

— Ну да, мало ли что там у него со сворачиваемостью крови… Истечет еще.

Несмотря на поганое состояние и тугость мыслей, в голове Ивана тут же родился план действий.

— А давайте, — деликатно попросил он, — вы отвезете Джакоба в больницу? Ну или куда возят людей в подобных случаях? А я заплачу… за беспокойство.

Густаф размышлял ровно мгновение.

— Договорились! — И вышел в соседнюю комнату.

Вскоре, придерживаемый коммерсантом интимных услуг, Клатье уже ковылял на выход из номера, не забывая при этом пьяно извиняться и божиться, что обязательно расплатится с Иваном за все, даже за то, что он, Иван, не просил. За клуб, Беверли, такси, заказанную ночью дорогущую бутылку виски, разгромленный номер — дай только время.

Скорее всего, обещания забудутся уже завтра, рассудил Крюков и мысленно махнул рукой и на деньги, и на Джакоба — тот был по-прежнему пьян. Видимо, ночной заказ бутылки виски не прошел даром.

Кое-как приведя в порядок и себя, и свои мысли, Иван оделся. Решив спуститься вниз, к ресепшену, и оплатить разгромленный номер, он вышел в коридор, параллельно подумывая о том, что надо бы подготовиться к вечернему разговору с родителями по поводу образовавшихся у их сына денег.

В коридоре было немноголюдно, лишь парочка горничных щебетали в одном его конце, да двое полицейских, прислонившись к стене, о чем-то переговаривались в другом.

Пройдя мимо представителей закона, Крюков направился к лестнице, по-прежнему прорабатывая в голове детали вечернего разговора с родителями. В принципе, план действий был отработан еще вчера историей про мистера Крюгера, поэтому Иван не сомневался, что эта история «зайдет» и еще раз.

Он уже практически спустился на первый этаж отеля, как вдруг сзади его догнал требовательный окрик:

— Одну минуточку, сэр! Остановитесь!

Иван притормозил и нехотя обернулся — его догоняли стоявшие на этаже полицейские, один постарше, а второй совсем молоденький. Молодой при каждом шаге нервно хватался за кобуру, будто готовый пристрелить Крюкова, если тот не выполнит приказ.

— Вы ко мне обращаетесь, офицеры? В чем дело?

Копы, наконец, спустились с Иваном на один уровень лестницы, и тот, что постарше — с довольно мерзкими редкими усиками, — уточнил:

— Мистер Крюков?

— Совершенно верно, — кивнул Иван. — А в чем, собственно…

— Пройдемте с нами, мистер Крюков. Вы арестованы.

За всю свою длинную жизнь Иван Андреевич Крюков не то что никогда не сидел в тюрьме, а даже порог отдела полиции никогда не переступал. А тут сразу — арестован. Да еще и непонятно за что!

Как Иван ни пытался разговорить копов, которые доставляли его в участок, те были непреклонны — нам сказали, мы привезли, дальше будут разбираться другие сотрудники. Поэтому оставалось только ждать.

Когда офицеры завели закованного в наручники Крюкова в участок, Иван будто попал в старый американский фильм про доблестных детективов и негодяйных негодяев.

Сотрудники были заняты рутинной работой — кто-то оформлял протоколы, кто-то допрашивал задержанных, кто-то записывал показания свидетелей; столы полицейских были завалены газетами, ориентировками и прочими документами; громкие голоса, крики, даже плач — все это перемежалось звуками работающих телеграфных аппаратов, без конца принимающих сообщения. В воздухе витали ароматы кофе и табака. Не хватало разве что большой доски с фотографиями, картой преступлений и прочей информацией о каком-то крупном расследовании.

Коп с мерзкими усиками жестом приказал Ивану сесть на стул возле одного из столов. По другую его сторону кто-то работал — из-за кипы бумаг видно этого человека не было.

— Ну? Кто там у тебя? — раздался нетерпеливый и раздраженный голос с того края стола.

— Мистер Крюков, сэр.

— А-а, тот самый Крюков? И какого черта ты мне его сюда притащил?

— Ну как, какого… — запнулся коп с мерзкими усиками. — А куда надо было?

— В допросную, мать твою!

Офицер с мерзкими усиками вздохнул и, бормоча что-то себе под нос, повел Ивана через весь отдел в комнату для допросов. К нему присоединился его молодой напарник, при первой встречи с Иваном хватавшийся за кобуру.

Помещение, куда привели Крюкова, вряд ли годилось для кукольного чаепития с вымышленными друзьями — это была небольшая комнатушка с низким, давящим на психику потолком и минимумом света. В середине расположился стол, на нем лампа, возле стола стояли два металлических стула — один, для сотрудника полиции, спинкой к двери, второй по другую сторону стола.

В углу Иван заметил пустое кресло, но коп с мерзкими усиками провел его мимо и усадил на «стул для подозреваемых». Пристегнул наручники Крюкова к фиксационной штанге — специальной металлической перекладине, закрепленной на столе — и вышел. Следом проследовал и «молодой».

Наступила тишина.

Поерзав на неудобном стуле — интересно, на специально неудобном стуле? — и повторно оглядевшись, Иван понял, чего не хватает допросной. Зеркала во всю стену, как в каждом первом фильме про полицейские расследования.

Взгрустнув, что больше никогда не посмотрит не то, что «Полицейскую академию», а даже древнего «Коломбо», он забарабанил пальцами по столу, в очередной раз пытаясь сообразить, в чем его обвиняют. Идей набралось аж шесть штук, и Крюков решил расставить их от самой убедительной до самой абсурдной.

Идея первая: буянил в номере, и сотрудники отеля вызвали полицию. Но неужели копы повезли бы его сразу в участок, тем более в допросную? Разве нельзя было разобраться в присутствии представителей «Никербокера» и на месте оплатить штраф? Что Иван, собственно, и собирался сделать, пока его не заковали в наручники и не повели под белы рученьки в полицейскую машину.

Идея вторая: все те же работники гостиницы увидели окровавленного Джакоба Клатье, который выходил из номера в компании бандитского вида Густафа, и решили перестраховаться.

Идея третья: покупка жриц любви по какому-то новому закону штата теперь карается каторгой. Но, возможно, не просто покупка, а покупка в складчину. Группой лиц по предварительному сговору, так сказать.

Идея четвертая: прогул на работе без уважительной причины. Вероятно, даже с отягчающими — прогул в состоянии алкогольного опьянения. Ну а что, при убийствах-изнасилованиях это же считается отягчающим обстоятельством, так почему в случае с прогулом должно быть как-то по другому?

Идея пятая: зашел вчера в Церковь Троицы с покрытой головой да еще и выругался внутри. Бред? Бред. Но кто его знает, что там на уме у этих епископальных церковников! Вдруг какой-нибудь особо обидчивый пресвитер написал на него жалобу?

Идея шестая: тайное общество масонов, иллюминатов или тамплиеров — а может, все вместе! — выведало, что Крюков-то вовсе и не тот Крюков, за которого себя выдает, а посланник из будущего, желающий перевернуть ход истории и обратить вспять само существование цивилизации.

Пока в голову Ивана лезла всякая ересь, бесшумно открылась дверь, ведущая в комнату для допросов, и в нее буквально ввалился одетый в гражданское человек.

— Рассказывайте! — деловито и строго приказал он и с громким звуком бухнул на стол перед «арестантом» массивную папку с документами.

Если полицейский думал напугать Ивана, то ему это не удалось — Крюков не чувствовал за собой никакой серьезной вины. Поэтому он внимательно посмотрел на офицера — который с первого же взгляда вызывал отторжение, — стараясь понять, что это за фрукт.

Высокий, по телосложению близкий к швабре, с сутулыми плечами, одетый в потрепанный, висящий на нем темно-бежевый костюм — это было первое, что привлекало внимание.

Лицо детектива выражало холодное презрение. Глубоко посаженные глаза смотрели исподлобья, а нависшие над ними густые черные брови придавали взгляду еще большую тяжесть. Дополняли картину нос крючком и сжатые в бесконечном недовольстве тонкие губы.

По одному-единственному брошенному слову было понятно, что голос его хриплый, с низкими нотками, слегка раздраженный, словно его обладатель давным-давно потерял способность говорить мягко и спокойно. Возможно, по долгу службы.

— Рассказывайте! — повторил полицейский и сел напротив. — Я жду.

— Представьтесь, пожалуйста, — спокойно попросил Крюков. — И не забудьте поздороваться.

Служитель закона выпучил на Ивана глаза и вскочил. Заорал, брызгая слюной:

— Здесь я буду задавать вопросы!

Насчет «вопросов» Крюков хотел было поспорить, но коп не дал ему вставить и слова — стукнув кулаком по столу, он начал надрывисто орать, пытаясь запугать и морально подавить «этого молодого обнаглевшего паренька». И орал до тех пор, пока в допросную не вошел еще один человек.

— Успокойся, Дэвид, — спокойно сказал он и доброжелательно улыбнулся. — Добрый день, мистер Крюков.

С сожалением подумав, что стражи порядка не придумали ничего интереснее игры в доброго и злого полицейских, Иван поздоровался и, пока «хороший» коп усаживался в кресло, успел его рассмотреть.

Был он среднего роста и крепкого телосложения, и, в отличие от напарника, носил идеально подогнанный костюм, который словно кричал — этот парень уважает свою работу!

С лица полицейского не сходила все та же доброжелательная улыбка, а его глаза полнились искренним интересом и участием. Прямой нос, полноватые губы, правильной формы брови — все это не вызывало неприятных эмоций, даже наоборот, как-то ненароком подчеркивало его приветливую натуру.

Движения копа были уверенными и расслабленными, а речь плавной, мирной, располагающей.

В общем, не офицер — а модель с обложки журнала или супергерой!

— Позвольте представиться, — продолжил говорить «супергерой», — я детектив Мартин Гарсия, полиция Нью-Йорка, а это мой напарник, детектив Дэвид Браун. Наша задача — провести расследование и получить информацию о текущем деле. Это понятно?

Иван кивнул.

— Мистер Крюков, вы находитесь здесь по подозрению в совершении преступления. У вас есть право на адвоката. Вы можете не отвечать на вопросы без присутствия вашего адвоката. Это понятно?

И вновь кивок.

— Замечательно. Я слышал, как мой коллега просил вас рассказать все, что вы знаете. Вы согласны сотрудничать со следствием?

— Согласен. Но я не очень понимаю, в чем меня обвиняют.

— Опять двадцать пять! — взорвался детектив Браун. — Да он издевается!

— Спокойствие, Дэвид! Думаю, мистер Крюков просто немного растерялся. Кстати, — детектив Гарсия сверился с бумагами, что положил на колени, когда садился в кресло, — у меня отмечено, что у вас, мистер Крюков, при себе имеется записная книжка. Верно?

Иван согласно угукнул.

— Мистер Крюков, мне нужно ее изъять.

— Хорошо, изымайте, — не стал перечить тот. — Она вот здесь, в кармане. Только я не понимаю, для чего. И вообще, вы собираетесь объяснить, что…

— Дэвид! — перебил его Гарсия. — Возьми из кармана нашего гостя записную книжку и передай мне.

Детектив Браун тут же выполнил требуемое, и «добрый» коп, пообещав вернуться, быстро удалился.

— Ну что, поганец, — когда они остались один на один, с угрозой процедил Браун, — будешь рассказывать?

— Буду! — снова кивнул Иван — изъятие записной книжки запутало его еще сильнее. — Все рассказывать?

— Абсолютно все! До мельчайших мелочей и даже еще мельче! А я буду фиксировать.

Так и не понимая, что именно рассказывать, Крюков решил немного попридуриваться. Причем попридуриваться так, чтобы его за это не посадили… лет так на двадцать.

— Хорошо, все расскажу, — заговорщицки проговорил он, когда детектив, вооружившись ручкой, положил перед собой пустой лист и пробормотал что-то вроде «вот так бы сразу». — Могу про массовые убийства рассказать.

— Массовые убийства? — заинтересовался коп. — Ты лично в них участвовал? Вместе со своими?

— Совершенно верно.

— Вот оно, значит, как, массовые убийства… Начинай!

— Хорошо… — Иван, как мог, откинулся на стуле и задрал голову, внимательно разглядывая потолок и словно припоминая какие-то события. — Давно это было. Лет пять назад, наверное, или около того. Мы тогда только-только переехали в США.

— Ага, значит переехали и сразу попал под дурное влияние. Великолепно! — продолжал бормотать коп.

— Мы с родителями жили тогда в социальном бараке… ну, мы и сейчас там живем… так вот, однажды ночью мы обнаружили на общей кухне тараканов.

— Обнаружили та-ра-ка-нов, — записал Браун и непонимающе нахмурился. — Каких тараканов? На вашем языке это… что? Наркотики?

— Упаси боже, какие наркотики? Обычные такие тараканы. Рыжие. Но довольно крупные.

— Ага. Ясно. Тараканы. Обычные. Крупные. Это как-то относится к делу?

— Еще как! — воодушевленно выпалил Иван, поманил детектива пальцем и, когда тот слегка подался вперед, выпучил глаза и негромко сказал, будто выдавал страшную тайну: — Мы посоветовались, и тараканов-то всех тогда побили! Тапками! Понимаете? Массовое убийство по предварительному сговору, не меньше! А потом еще несколько дней жили среди трупов! Возможно, за это тоже статья предусмотрена, вы там у себя в уголовном кодексе обязательно проверьте.

Детектив Браун молча выслушал арестованного, нахмурился и поднялся на ноги. Прошел к двери и встал возле нее, повернувшись к Ивану спиной. Было видно, что коп зол и разочарован. Крюков предположил, что он начнет снова разбрызгивать по помещению микробов, но ошибся.

— Ладно, будем считать, что убийство тараканов государство тебе прощает, — свеликодушничал детектив, вновь усаживаясь на свое место. — Возможно, есть еще какие-то преступления, о которых тебе известно?

— Есть. Одно. Особо жестокое, — не стал разочаровывать его Иван. — С изнасилованием.

— Рассказывай! — воодушевился коп, скомкал «тараканий» лист, отбросил его в угол и взял лист новый. — Начинай!

— Дело было лет десять назад… это же ничего, что так давно?

— Ничего.

— Жил я тогда в деревне у бабушки и дружил с одним пареньком постарше, Ленькой Брежневым. Бровястым таким мальчуганом. Добрым, но с прибабахом. А еще у моей бабуси жили два веселых гуся. Один серый, другой белый. — И замолчал.

— И что? Где изнасилование?

— Как где? — удивился Иван. — Так Ленька же их и того. Насильничал.

— Кого насильничал?

— Гусей. Не бабусю же!

Браун нервно постучал ручкой по столу. Гаркнув, с размаху залепил ее в стену. Открыл было рот, чтобы уж в этот-то раз выпустить пар и показать мелкому засранцу, где коровы зимуют! Но не успел.

— Детектив Браун! — раздался от приоткрывшейся двери незнакомый мужской голос. — Не вздумай при мне включать психа.

Дэвид обернулся и вскочил.

— Доброе утро, сэр! — отчеканил он, и вся его хрипота куда-то подевалась. Доложил: — Веду допрос арестованного.

В допросную прошел предпенсионного возраста полицейский, одетый в новенькую отутюженную форму. Встав сбоку от стола, между Иваном и детективом, положил на стол записную книжку.

— Здравствуйте, мистер Крюков, — уставшим с самого утра голосом сказал он и представился: — Роберт Фергюсон, шеф полиции. Скажите, вы готовы ответить на наши вопросы? Ответить быстро, честно, и без раздумий?

— Как блиц, что ли?

— Как блиц.

— Готов, — кивнул Иван, — но против себя, если захочу, свидетельствовать не буду.

— Разумеется. А ты — давай записывай!

— Есть, шеф!

— Итак, мистер Крюков… Что вам известно о террористической организации Ку-клус-клан.

— Ничего, сэр.

— Вы как-то связаны с Кей-Кей-Кей?

— Никак нет.

— Вы лично знакомы с кем-то из Кей-Кей-Кей?

— Не припоминаю таких знакомств.

— Что вы можете рассказать следствию о мистере Крюгере?

— О ком?

— О Фрэдди Крюгере.

— Я не знаком с таким джентльменом.

— Свидетель утверждает, что вы познакомились с мистером Крюгером в бакет шопе «Ганс и К°», после чего обменялись контактами. Это верно?

— Нет.

— Мистер Крюков! — повысил голос шеф полиции. — Хочу предупредить вас, что за пособничество и укрывательство членов террористической ячейки, как и за дачу ложных показаний по этому важному, почти государственному делу, вы можете быть осуждены на срок от семи до…

— Я понял, — довольно нагло перебил его Иван, более-менее понявший, в чем именно его пытаются обвинить. — Сейчас расскажу, как было дело, записывайте.

И он вкратце поведал историю, как ходил в бакет шоп, как действительно познакомился там с каким-то дедушкой, имя которого даже не узнал, как ему повезло выиграть крупную сумму на ставках. А также о том, что выдумал мистера Крюгера, лишь бы от него, Ивана, отстал с надоедливыми расспросами его друг, Джакоб Клатье. Ну не верит парень в удачу, везде ему какие-то заговоры мерещатся. Поэтому в его мировоззрение идеально вписался обладающий торговыми инсайдами Фрэдди Крюгер.

— Кто же знал, что моя маленькая пьяная ложь приведет… вот ко всему этому? — под конец истории задал Крюков риторический вопрос. — Тем более я ни разу за весь разговор, насколько помню, хоть и был подвыпимши, не обмолвился, что выдуманный мной дедушка — член Кей-Кей-Кей. Это ваш свидетель додумал уже сам, к нему и все вопросы.

Шеф полиции забарабанил пальцами по столу, обдумывая услышанное.

— Так, хорошо, — принял он наконец решение и повернулся к детективу Брауну: — Нужно еще раз поговорить со свидетелем, а этого давай в камеру до дальнейших выяснений.

— Чего? Зачем? В какую камеру? Каких выяснений? — заволновался Иван, когда Браун встал, чтобы отстегнуть его от перекладины. Сопротивляться физически он не собирался — мало ли чего, пристрелят еще за неповиновение или какое-нибудь «показавшееся» нападение на полицейского. — Я же все рассказал как есть!

— Проверим, проверим, не переживайте. Веди!

— Трындец какой-то, — бормотал Крюков, — вот тебе и демократия, свобода, правосудие и прочие бесполезные слова.

Детектив Браун вывел арестованного в коридор. Силой указывая дорогу, неторопливо и даже как-то степенно, словно швабра-переросток, повел его к камере.

«Надо же было так глупо влипнуть», — думал Крюков, но покорно шел навстречу заключению — что-то доказывать было сейчас бесполезно, он уже сказал все, что мог.

Вскоре Иван заметил замаячившую впереди решетку и понял — вот она, камера, которая, возможно, на какое-то время станет его домом. Он же, помнится, так сильно не хотел возвращаться в барак на Орчард-стрит! Вот, нате. Будьте осторожны в своих желаниях, как говорил кто-то умный, они имеют свойство сбываться. Правда, не совсем так, как хотел желавший!

Когда до решетчатой двери оставалось не больше дюжины шагов, их вдруг догнал вкрадчивый голос Гарсии:

— Дэвид!

— Чего тебе? — поигрывая ключами, на ходу бросил тот.

— Отпускай паренька!

Браун остановился, обернулся, зыркнул на напарника из-под бровей:

— Не могу. Шеф сказал — в камеру.

— Да все, разобрались уже. Только что. Отпускай.

Пока не скрывающий недовольства коп расстегивал наручники, приблизившийся к ним детектив Мартин Гарсия коротко поведал о случившемся — чтобы Крюков понимал ситуацию.

Сегодня рано утром, говорил он, поступил сигнал о возможной причастности Ивана к Ку-клус-клану. Основанием для задержания последнего послужили слова, сказанные им в Whiskey Jazz Club и подтверждающие личное знакомство либо с самим членом Кей-Кей-Кей, либо с пособником террористов — мистером Крюгером. Также доказательством должна была выступить запись, собственноручно сделанная Иваном в записной книжке, и содержащая определенные данные Крюгера — телефоны, адреса, пароли. Или что-то еще, что детективам пока было неизвестно. Например, место следующего теракта.

Однако оперативно проведенные следственные мероприятия показали, что обвинять Ивана не в чем.

Во-первых, никаких упоминания о Фрэдди Крюгере в записной книжке обнаружено не было.

Во-вторых, сам арестованный дал вполне правдоподобные показания насчет сказанных в клубе слов о знакомстве с террористом.

В-третьих, одновременно с Иваном доставленный в участок мистер Ганс подтвердил, что разыскиваемый полицией дедушка Фрэдди совсем не Крюгер, а ни кто иной, как мистер Вайлет, между прочим очень уважаемый человек, отец мануфактурщика мистера Вайлета-младшего.

Выяснилось, что дедушка — постоянный клиент в конторке Ганса, играет уже несколько лет, и ни в каких связях с Кей-Кей-Кей замечен не был. Даже вчера он ставил не на падение — как утверждал Иван в своей придуманной истории, рассказанной в клубе, — а на рост акций «Трансатлантических Линий», что было зафиксировано в журнале ставок брокерской конторы.

— Если на то пошло, — закончил свой рассказ Гарсия, — то вы, мистер Крюков, были нам не особо-то и нужны. С самого начала казалось, что вы человек в этом деле случайный, а адрес предполагаемого, но неподтвердившегося террориста мы выяснили и без вашей записной книжки — в журнале клиентов бакет шопа «Ганс и К°», благо те его ведут. Но, сами понимаете, после вчерашней атаки на Статую Свободы мы просто не могли не отреагировать на поступивший сигнал.

— Понимаю.

— Пришлось действовать немного жестко, — подхватил Браун, вся злость которого куда-то испарилась, — но у нас не было времени рассюсюкиваться. Поэтому от лица всей полиции Нью-Йорка хочу принести вам искренние извинения, пожелать хорошего дня и напомнить: язык мой — враг мой. Поменьше болтайте, мистер Крюков. До свидания. — Не дожидаясь ответа, детектив Браун направился прочь.

— Если у вас будут какие-то вопросы, проблемы, важная информация и все в таком духе — обязательно сообщайте мне лично, — уже прощаясь, подсказал Мартин Гарсия. — Просто позвоните на общий номер полиции и назовите оператору в центральной коммутаторной мою фамилию, номер моего значка и номер нашего отдела. Вас свяжут. Запишите в свою книжку, чтобы не забыть.

— Хорошо, спасибо, — принял жест доброй воли Иван. — Но не пойму, почему мне вдруг выпала такая привилегия?

— Не знаю, мистер Крюков. Что-то в вас есть. Какая-то честность, что ли, порядочность. Стержень! Мне кажется, вы многого добьетесь в этой жизни. И когда это случится, ужея́обращусь к вам за помощью, а не вы ко мне. Конечно, я надеюсь, что ни мне, ни вам помощь не понадобится, но… Так что это взаимовыгодное сотрудничество.

На этом они попрощались, и Крюков вышел на улицу. Путь его лежал на Орчард-стрит через ближайшую аптеку и кондитерскую — за всей суетой он так и не успел сегодня позавтракать, а еще у него жутко болела голова. Поэтому вопрос: «Что за сволочь донесла на меня в полицию?» — на тот момент остался без ответа.

Если Иван и надеялся потихоньку прошмыгнуть в свою комнату, пока дома никого не было, и получше подготовиться к вечернему разговору с родителями, то этим планам не суждено было сбыться.

На пороге его встретили заплаканная мать, выглядевшая бледнее обычного, и хмурый отец.

— Слава Всевышнему! — кинулась обниматься мама. — Отпустили.

Отец же был настроен не столь благодушно.

— Анна Васильевна, а ну посторонись, дай-ка я с сыном пообщаюсь.

— Андрюша, — испугалась та, — давай только без рукоприкладства!

Отец отмахнулся: «Сам разберусь».

— Приезжала полиция, нас с матерью дернули с работы, был обыск. Нашли вот это. Объяснись, — протянул он вексель на семь тысяч долларов, ранее полученный Иваном от мистера Ганса и спрятанный им под матрас. — И по поводу всего остального — тоже.

Попросив родителей не волноваться, Иван провел их в свою комнату, где и рассказал почти не выдуманную, но слегка приукрашенную историю: банк, бакет шоп, ставки, удача, ресторан, гостиница, арест, благоприятное прояснение ситуации. Задуманную изначально версию про инсайдера Крюгера он решил умолчать — один раз его уже чуть было за это не посадили, хватит!

— Ты же понимаешь, что повел себя безрассудно и тебе просто повезло, что не проиграл все наши сбережения? — когда Иван закончил говорить, спросил отец.

Тот кивнул: «Понимаю».

— Хватило же ума снять все деньги со счета! — вернулась сварливость в голос мамы. — А если бы тот кораблик вчера не захватили, то что тогда? Ты об этом подумал? Мозги вообще есть? Сколько бы мы расплачивались с выбивальщиками долгов?

— Но все же закончилось хорошо, — примирительно улыбнулся Иван и решил действовать: — Мам, пап! Кто не рискует, тот всю жизнь впахивает по двенадцать часов шесть дней в неделю и все равно нищенствует!

— Мы не нищенствуем, — отрезала мать. — Если ты про нас.

— Ладно, хорошо, перефразирую, — пошел на попятную Иван, — не нищенствуют, но живут… кхм… бедновато. Вот посмотрите вокруг! — Он обвел комнату рукой. — Неужели вы мечтали о такой жизни?

Родители переглянулись, и Иван заметил то ли смущение, то ли скорбь в их взглядах.

— Неужели вам самим не хочется все изменить? — продолжил говорить он. — Неужели не хочется большого красивого дома? Путешествий по миру? Вкусной и разнообразной еды? Прислуги, в конце концов? Чтобы жить и наслаждаться жизнью, а не быть рабом?

— Ну какой прислуги! — рассмеялся отец, зацепившись за эту фразу и словно пропустивший все остальное. — Мы что, Рокфеллеры какие-то? Вон, к примеру, мать, — сама себе и уборщица, и повариха, и все, кто только захочешь. Прислуга, надо же…

Иван разозлился. Он понимал, что выросшие в определенной среде люди, с детства привыкшие к тому нищенскому существованию, которое в их понимании звалось жизнью, вряд ли смогут вот так просто, по щелчку пальцев, изменить свое мышление. Но первый шаг к переменам сделать было нужно!

— Хотите вы или нет, но дальше будет так, — твердо отрезал он и начал говорить.

Остаток дня, весь вечер и даже часть ночи прошла в жарких спорах, угрозах, гневных криках, пререканиях и слезах. Но, в конце концов, стороны пришли к соглашению.

А сообщил Иван родителям примерно следующее: 'Оставаться в этом клоповнике у меня больше нет ни сил, ни желания. Хотите вы или нет, но я мальчик уже взрослый, поэтому завтра же собираю вещи и уезжаю. Куда? Сниму хороший, чистый, опрятный домик где-нибудь неподалеку, там, где по ночам не воют пьяные соседи, где за стеной не бывает поножовщины, а интимные отношения становятся сокровенной тайной двух любящих людей, а не ночным достоянием всего барака.

Надеюсь, продолжал говорить он, вы не будете упорствовать и поедете со мной. Если нет — никого не заставляю, проживу сам. Впрочем, уточнил тогда он, я не вижу ни единой причины, почему вы должны оставаться в этой помойке. Считаете, что снимать домик слишком дорого? Но у меня есть вексель на семь тысяч, которых точно хватит на несколько лет вперед, даже если никто из членов семьи не будет работать'.

Родители, конечно, пытались Ивана перебивать, спорить, ругаться, говорить, что все это — чушь собачья и надо продолжать жить как живем, а вексель снести в банк и положить деньги на счет, под проценты. В общем, сами того не ведая, родители включили броню в три наката и поначалу даже слушать ничего не желали, не воспринимая никаких аргументов.

Но Иван был настойчив и убедителен.

После многочасовой дискуссии компромисс наконец был найден — все семейство переезжает в новое жилище, за которое платит Иван; мать и отец, по собственному желанию, продолжают ходить на работу, так как не могут быть нахлебниками на плечах сына; сам же Иван увольняется с пирса и «живет» на выигранные в бакет шопе деньги, пока те не закончатся. Но самое главное: никакой прислуги!

— Может быть, — в один момент, когда все уже было решено, предложил глава семейства Андрей Никанорович, — вместо того, чтобы снять дом, мы его лучше купим? На дворец, конечно, не хватит, но что-то простенькое приобрести сможем. Например, я недавно видел крепкий вариант в Бруклине, с четырьмя спальнями, и всего за семь тысяч долларов. Звучит, как будто это судьба!

— Я только за! — согласилась мама. — Хватит уже по съемным-то норкам мыкаться, надоело за столько лет. Пора и свой угол заиметь.

Иван вновь приготовился к длительной «борьбе». Родители размышляли как типичные, финансово неграмотные обыватели с психологией бедности. Такие люди живут по принципу «легко пришли — легко ушли», а фраза «деньги карман жгут» возводится ими в догму, становится абсолютом, девизом и руководством к действию. Люди с психологией бедности, как правило, боятся больших сумм на счете или в кармане и бессознательно избавляются от «лишнего». По одной простой причине — деньги могут исчезнуть: либо их украдут, либо отберет государство. И еще множество причин. А вот инфляция съест в любом случае! Поэтому деньги нужно как можно быстрее потратить.

Казалось даже удивительным, как Анна Васильевна Крюкова умудрилась накопить на счете в банке такое «состояние»! Видимо, сумма в пятьсот долларов была для нее психологически комфортной. А вот семь тысяч — уже нет. От этой суммы внутренний бедняк требовал срочно избавиться.

За свою долгую жизнь Иван Андреевич, в силу профессии, прочитал множество книг по финансовой грамотности, психологии инвестирования, личным накоплениям и прочим сопряженным темам, поэтому вполне обоснованно считал, что покупка недвижимости прямо сейчас, в имеющихся обстоятельствах — отвратительное вложение средств. Концепция «вбухать все деньги в бетон» отлично пересекалась с предыдущими аксиомами об образе мышления бедных.

— Мы не будем ничего покупать, — отрезал он. — По крайней мере, пока. Купив дом, мы лишаемся наличности, которая может срочно понадобиться для осуществления тех или иных привлекательных инвестиционных сделок. В случае чего от дома быстро не избавишься, и время может быть упущено.

Родители смотрели на него с нескрываемым «ошалением». «Где наш сын набрался всех этих слов? — читалось в их взглядах. — А главное — когда успел?»

— Тем более посудите сами, — закончил мини-лекцию Иван, — на семь тысяч мы приобретем лишь самый простой домик и будем привязаны к нему до конца дней. А вот снять можно… да все что угодно и в любой точке страны! Хочешь, пожил в бунгало на побережье Флориды, надоело — переехал в охотничий домик в горах Монтаны. Наскучило — вернулся в Нью-Йорк или рванул в Калифорнию. Ведь впечатления — это главное в жизни.

— Ты рассуждаешь, — когда он закончил говорить, обронила мама, — как прирожденный холостяк. Если бы у тебя была семья… я имею в виду жену, детей… Вот поверь! Ни одна женщина не согласится на твое предложение всю жизнь скитаться, как цыгане, по всей стране. Нам, женам и матерям, хочется домашнего уюта и семейного очага, а не всего вот этого.

— Деньги закончатся, а дом останется в любом случае, — встрял в разговор отец.

Иван про себя вздохнул: а кто сказал, что будет легко?

Следующим обучающим блоком для родителей стало пояснение, что такое активы и пассивы в семье.

Активы, утверждал Иван, это то, что приносит деньги в семью, например, банковский депозит, или акции, по которым компании платят дивиденды, или облигации, по которым выплачиваются купоны. А пассивы это, например, потребительские кредиты, ипотека, долги, то есть все, что деньги из семьи изымает. Желательно, чтобы доходы от семейных активов превышали расходы от семейных пассивов.

Многие финансово неграмотные люди ошибочно причисляют к активам купленные ими квартиры или машины, однако — и для многих это станет откровением — и то и другое является пассивом, вынимающем из семьи деньги: за квартиру нужно ежемесячно оплачивать коммунальные услуги, время от времени тратиться на ремонт, платить налоги, а машина требует бензин, страховку и обслуживание.

Жилая недвижимость может быть активом только в случае, если она сдается в наем, то есть приносит владельцу прибыль. А машина — если владелец на ней работает. Например, в такси.

— Поэтому, — поставил точку Иван, — имея на руках полную сумму на покупку недвижимости, я лучше положу ее на банковский депозит, а на получаемые проценты арендую дом. Конечно, придется немного доплачивать из своих, если вдруг захочется чего-то большего, нежели социальное жилье, но это все равно лучше покупки!

Понять рассуждения сына родителям было сложно, но, в конце концов, Иван смог разжевать, донести до них свои мысли, и мама с папой вроде как согласились делать все, что скажет их чадо — слишком уж они впечатлились услышанным.

Сам же Крюков-младший, конечно, немного приврал, когда сказал, что будет оплачивать новое жилье, пока у него не закончатся деньги, полученные с векселя — эту сумму он все же планировал приумножить.

Весь следующий месяц Иван Крюков провел в мелких, но важных делах.

Во-первых, на следующий же день он сходил на пирс, случайно встретился там с мистером Фоксом и сообщил тому, что после их последнего разговора многое обдумал и решил полностью изменить свою жизнь, поэтому с работы увольняется.

Мистер Фокс полностью поддержал уже бывшего сотрудника и разразился длинной мотивационной речью. «Работай на себя, а не на других. Заставляй других работать на себя. Только так и только тогда ты добьешься успеха», — выдал он напоследок философскую мысль.

Во-вторых, Иван сходил в банк и обналичил вексель, полученный в бакет шопе «Ганс и К°». За вычетом банковской комиссии за операцию выданная на руки сумма составила шесть тысяч шестьсот долларов.

В-третьих, семейство Крюковых съехало наконец из социального барака, сняв за сорок долларов в месяц небольшую уютную квартирку на Берри-стрит в Бруклине, недалеко от Вильямсбургского моста, одного из двух мостов, соединяющих в то время Манхэттен и Лонг-Айленд. Это в течение ближайших лет, как помнил Иван, состоятся открытия Манхэттенского моста и моста Куи́нсборо, а пока у путешествующих между районами горожан особого выбора не имелось.

В-четвертых, Иван время от времени захаживал в конторку Ганса, где раз за разом целенаправленно проигрывал небольшие суммы. В общей сложности получилось около трех сотен долларов. Таким образом он «прикармливал» владельца бакет шопа, чтобы тот по своим записям видел — клиент мало что понимает в рынке.

Вся убыточная торговля шла под непрекращающееся нытье, что фортуна его, Ивана, не любит, но однажды это изменится, и когда-нибудь, когда он заработает огромную кучу денег, то обязательно придет и покажет всем «кузькину мать». Кто такой этот Кузька, чьей матерью он угрожает, Иван американцу решил не объяснять. Да тот бы и не понял.

В-пятых, после увольнения с пирса Крюков начал время от времени названивать мистеру Фоксу домой с просьбой одолжить немного денег «на выгодное дело» и с обещанием вернуть всю сумму с процентами через три дня.

Таким образом он взял сначала одну тысячу долларов, затем три, потом шесть. И каждый раз пунктуально возвращал взятое, накидывая сверху, по договоренности, пять процентов. За все время вышло пятьсот долларов.

Конечно, ни в какое «выгодное дело» Иван не вкладывал. Он просто держал у себя эту сумму, а через три дня отдавал. Казалось бы, никакой экономической выгоды в этом нет, но с мистером Фоксом Крюков поступал также, как и с мистером Гансом — прикармливал для будущих дел, показывая, что ему можно одалживать любые суммы. Без переживаний, что деньги пропадут.

И, в-шестых, Иван узнал, кто написал на него донос в полицию!

— Ну как ты мог? — встретившись как-то вечером с доносчиком, укоризненно поинтересовался он.

— Прости, Эван, я не мог поступить иначе!

Крюков усмехнулся — Итон Уилсон сейчас был скользким, как свежая рыба в ведре жира.

Итон объяснил, что, как истинный республиканец и патриот своей страны, просто не мог смириться с мыслью, что где-то рядом живет, здравствует и радуется жизни некий Фрэдди Крюгер, возможный террорист и убийца, несущий угрозу политическому строю Америки. Поэтому он не мог поступить иначе!

— Точно причина в этом? — с насмешкой спросил Иван. — Или ты просто обиделся что я не оплатил тебе куртизанку?

Уилсон потупился и признался, что да, если бы не та унизительная для него ситуация, то не было бы ни полиции, ни доноса, ничего. А тогда в нем взыграли гормоны, неудовлетворенная похоть и алкоголь, которые сами понесли ноги в участок через ближайшее питейное заведение — в полицию он добрался только к раннему утру. И сразу же отправился в камеру — «отдыхать».

— Я как протрезвел, — оправдывался Итон, — то уже и не хотел никаких показаний давать, но, видимо, по пьяни что-то наговорил, и меня один детектив, похожий на богомола, расколол. Мол, если будешь молчать, сам отправишься на рудники. Орал на меня, мама не горюй. Ну я и наговорил…

На друга Иван обиды держать не стал, но ситуацию запомнил. Если что, размышлял он, Итон сдаст его так же легко, как разбивает утром яйцо, когда готовит завтрак. С таким человеком ухо надо держать востро и лишнего при нем не болтать.

Так или иначе, но Крюков благополучно закончил все дела, которые наметил на ближайший месяц, и к своему долгожданному времени икс подходил с собственным капиталом в пять тысяч долларов наличными. Еще пару сотен он на всякий случай оставил на «черный день». Который, как надеялся Иван, в его жизни больше не настанет.

14 октября 1907 года, понедельник, Нью-Йорк, США.

16 октября 1907 года, среда, Нью-Йорк, США.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

KapitalistЪ