Главные герои романа — братья Илья и Егор Марковы, дети бедной стрелецкой вдовы. У них разные характеры, разные судьбы. На долю Ильи выпадает тюрьма, скитания, солдатчина. Младший брат Егор попадает в «Навигацкую школу», жадно учится, становится прекрасным мастером-токарем, редкостным изобретателем. И то и другое характерно для России петровских времен…
У него были веселые глаза, которые он умел по-особенному, по-своему ласково прищуривать. В его взгляде была удивительная доброта, которая располагала к доверию и откровенности.
Мне довелось познакомиться с Александром Мелентьевичем Волковым, когда он был уже немолод. По годам. По облику. Белоснежная, пушистая седина, морщинки жизненных утрат и печалей. Но души его старость не коснулась до последних дней. Он любил жизнь, любил работу, любил людей, смотрел на них с широтой и благожелательностью.
Мое знакомство с ним произошло при обстоятельствах почти что курьезных.
В писательском доме творчества в Коктебеле строго запрещалось держать собак. То есть бродячие псы, как это часто бывает, попрошайничали возле столовой, и небезуспешно. И числом их было не так уж мало. Но собственных собак, привитых от чумки и бешенства, вымытых и чесаных, — ни-ни, и подумать было нельзя показывать.
Нашего старого доброго эрделя Бальдура в Москве было решительно не на кого оставить. И, рискуя путевками, мы взяли его с собой. Прибыли в Коктебель. Незаметно шмыгнули в отведенную нам комнату. Умолили пса хранить достойное молчание и не лаять. Теперь все зависело от того, как к нему отнесется наш пока еще неведомый сосед по коттеджу. Ведь мог и скандал получиться!
Сосед вернулся с прогулки, и мы тут же пошли к нему каяться и просить, чтобы было признано наше право на существование.
Добрая, ласковая улыбка во все лицо — улыбались и губы, и глаза, и морщинки — встретила нас от самого порога. Нашим соседом оказался Александр Мелентьевич Волков. Давно известный по книгам всем членам нашей семьи и любимый всеми писатель!
Как же! Ведь это тот самый, который сделал такую чудесную детскую книжку, оттолкнувшись от «Мудреца из страны Оз» Франка Баума! Его «Волшебник Изумрудного города» — это книга нашего детства!
А «Чудесный шар»? Это тоже он написал. Необычайно интересная книга о первом русском воздухоплавателе. В далекие пятидесятые годы XVIII столетия купеческий сын Дмитрий Ракитин по обвинению в участии в политическом заговоре попадает в крепость и по приговору должен провести там всю жизнь. И тогда он создает летающий снаряд, подъемную силу которому дает горячий воздух. С отвагой и дерзостью осуществляет он свой замысел — улетает из крепости.
А роман «Зодчие»? Его же произведение! Это опять — глубокая история нашей страны. Строительство знаменитого храма Василия Блаженного в честь победы над Казанским ханством. Рассказ о талантливых русских архитекторах.
А «Скитания»? Он автор и этого романа, посвященного жизни и бессмертию великого итальянского философа и астронома Джордано Бруно.
И как оказалось потом, Александр Мелентьевич — автор еще очень многих книг.
Так вот он какой — Александр Мелентьевич Волков! С тех летних, солнечных коктебельских дней и до последних дней его жизни мы оставались друзьями.
Постепенно из неторопливых его рассказов о жизни своей и о труде вырисовывалась вся его нелегкая и достойная биография.
Родился А. М. Волков еще в прошлом веке — в 1891 году в маленьком городке Усть-Каменогорске, в семье крестьянина, отбывавшего солдатскую службу. Его отец был человеком грамотным, но до больших чинов не дослужился — гордость и прямота его характера не были угодны начальству. Семья жила скудно, однако способный юноша рвался к образованию. Окончив городское училище, он решается поехать в Томск для поступления в учительский институт.
В те времена добраться до Томска было ох как нелегко! Однако шестнадцатилетний Саша отваживается на путешествие. Но на какие деньги учиться? Тогда ведь надо было платить за учение, снимать угол, оплатить форменную одежду. Выручили прилежание и способности. За отлично сданные экзамены студенту Волкову было предоставлено право на бесплатное обучение, место в общежитии и даже небольшая стипендия.
Учиться будущий писатель начал на математическом факультете. Как ни удивительно, не литература, а математика была его любимым предметом! Математике он и посвятил почти полвека своей жизни, пройдя долгий путь от учителя начальной школы в провинции до доцента кафедры высшей математики в столичном вузе.
Я нередко бывала у него 14 июня — в день его рождения. Среди поздравительных телеграмм, которых набиралась изрядная кипа, всегда находились и ласковые поздравления от его давно окончивших курс учеников. Подобная верность благодарной памяти достается на долю не всех педагогов. Тут мало быть хорошим специалистом. Тут надо быть правдивым и искренним воспитателем души.
Постепенно увлечение математикой полностью перешло в любовь к литературе, а воспитателем юной души он так и остался до своего последнего дня на земле.
Я не знаю у Александра Мелентьевича неинтересной книги. Ни среди детских сказок, полных фантазии и самых различных приключений, ни среди его исторических романов, ни среди его научно-художественных трудов.
Но в искусстве нельзя обойтись без личных пристрастий. Я прочла все, что написал мой старший друг и коллега — Александр Мелентьевич Волков. Он щедро дарил свои книги, — щедрость вообще была одним из его человеческих качеств. Все, что им написано, — основательно и добротно. Каждая его книга — плод и труда и вдохновения.
Но больше всего я люблю его роман «Два брата». Многоплановость этого полотна, широкий охват жизни, четкий сюжет, глубина характеров — все это несомненные жанровые признаки романа.
Это произведение написано прежде всего отважно. Разве не нужны были писателю решимость и отвага, чтобы затеять писать роман не просто о времени Петра Первого, но и включить в ткань повествования самого Петра, и царевича Алексея, и массу окружавших их действительных исторических лиц со всею сложностью этой эпохи и личных человеческих взаимоотношений. Ведь о Петре столько писали! И какие романисты! Какие таланты!
Александр Мелентьевич сумел выписать своего Петра, сочинить и домыслить свои убедительные детали. Хотя вовсе и не Петр главное действующее лицо.
Главные герои романа — братья Илья и Егор Марковы, дети бедной стрелецкой вдовы. У них разные характеры, разные судьбы. Но и та и другая судьба — это разные стороны судеб самой России. На долю Ильи выпадает тюрьма, скитания, солдатчина, участие в двух народных восстаниях. И это — один из аспектов жизни самого народа, угнетенного, страждущего, борющегося.
Младший брат Егор попадает в «Навигацкую школу», жадно учится, становится прекрасным мастером-токарем, редкостным изобретателем. И это тоже характерно для России петровских времен. Страна пробуждалась от оцепенения, обучалась, строилась.
Помещая Егора и Илью в обстоятельства, соответствующие их характерам и судьбам, сталкивая их с персонажами конкретно-историческими и вымышленными, А. М. Волков добивается многоплановости и объемности своей живописи словом.
Нет задачи неблагодарнее, чем пересказывать талантливое литературное произведение, да еще в предисловии к нему же самому.
Я уверена, что читатель проведет много увлекательных часов за этой книгой. Книгой, написанной человеком широкой и щедрой души, человеком труда и таланта. Человеком, который умел ласково с прищуром улыбаться, бесхитростно и бескорыстно раздаривать людям сердечное тепло.
Илья Марков мчался по лесу, делая петли, как заяц, спасающийся от собаки. Парень обливался потом: июльский день был зноен, ни облачка на небе, ни дыхания ветерка.
Илья сбросил на ходу шапку, скинул кафтан, чтобы легче бежать: всё напрасно. Преследователь не отставал. Кто бы мог ожидать такой прыти от пожилого неповоротливого солдата? Но, видно, того подгонял страх жестокого наказания за нерадивое исполнение службы.
Беглец задыхался, сердце его сильно билось, ноги подкашивались. Он уже собирался остановиться и вступить в схватку с преследователем, но в этот момент сзади послышался шум. Солдат запнулся и, упав с размаху, расшиб голову о березовый пень.
Не веря своему счастью, Илья постоял, прислушиваясь, а потом побрел в глубь леса. Он шел и почему-то не думал о будущем, грозившем ему многими опасностями, а в памяти его вставало прошлое…
Илье было семь лет, когда отец его, Константин Марков, ушел в поход на крымцев. Мальчику хорошо запомнились прощальные слова отца, обращенные к жене и матери.
— Ох, чует мое сердце, не кончится добром для нас война… Коли уж в запрошлом году ушли мы из степей с уроном, ныне поганые и вовсе настороже будут… — Константин поклонился в ноги матери и в пояс жене. — Ежели не позволит бог возвернуться, сироток берегите, Илюшу да Егорку…
Отец поцеловал Илюшу и трехмесячного Егорку и вышел из ворот, прямой, сильный…
Он не воротился. Многие воины князя Голицына погибли в битвах с татарами, другие от голода и болезней. Было это в лето от сотворения мира 7197-е.[1]
Семья Марковых осиротела. Трудно пришлось двум женщинам. Все домашние заботы и присмотр за ребятами пали на бабку Ульяну Андреевну. Высокая, прямая, властная старуха была еще в полной силе. Родом украинка, она сохранила следы былой красоты. На смуглом лице ее густые брови срослись над переносьем, а из-под бровей смотрели смелые черные глаза.
В Москву Ульяна попала с посольством гетмана Богдана Хмельницкого. Здесь она вышла замуж за стрельца, привыкла к новой жизни и далекое украинское село, где прошло детство, вспоминала, как смутный сон.
Кормилицей семьи стала Аграфена Филипповна. Аграфене пригодилось ее ремесло искусной белошвейки. В богатых боярских и дворянских домах знали ее, и от работы не было отбою. Вдова целыми днями шила; только поздно вечером, усталая, с покрасневшими глазами, возвращалась она домой. Заработка Аграфены с грехом пополам хватало на содержание семьи. Ильюшке и Егорке мать часто приносила из боярских домов лакомый «гостинчик»: кусок пирога, крендель, крылышко цыпленка.
Так в труде и заботах проходили годы. Мать и бабка как будто и не успели опомниться, а уж Илюхе пришло время идти в стрелецкую службу: она была наследственной, и парню полагалось заступить место отца. В свои шестнадцать лет Илья был высок и силен не по годам, любил драться в кулачных боях; среди парней редко встречался соперник, равный ему по силе. После того как Илью поверстали в стрельцы и отправили в полк, он ходил с товарищами на учения, таскал тяжелую фузею,[2] учился стрелять из нее.
Будущность рисовалась Илье легкой, беспечальной. Необременительная служба: война бывает не так уж часто. Зато в свободное время занимайся чем хочешь: хоть торгуй, хоть землю паши, хоть ремеслом кормись. Сытой и спокойной жизни стрельцов иные даже завидовали.
1698 год перевернул все.
Стрельцы не могли забыть той привольной поры, когда они над законными царями Иваном и Петром поставили правительницей их старшую сестру Софью, когда излюбленное ею стрелецкое войско было объявлено опорой трона. Тогда[3] стрельцам показалось, что отныне они — главная сила в государстве, что они будут вершить все дела, воздвигать и рушить престолы.
Время стрелецкой власти прошло быстро. Сама ставленница стрельцов — Софья поняла, как опасно полагаться на буйную, изменчивую толпу, которой вертели честолюбцы бояре. Стрелецкие полки потеряли свое первенствующее положение и должны были покорно исполнять приказы свыше.
Мужавший не по годам юный Петр еще более принизил значение стрелецких полков.
Дело началось с малого. Еще мальчиком Петр не захотел сидеть во дворце под материнским крылышком, его тянуло на волю, к буйным веселым играм со сверстниками. Для царевича было набрано «потешное» войско из молодых дворян, из придворной челяди, из добровольцев всякого звания. Это потешное войско постоянно пополнялось, получало снаряжение. В воинских забавах, в непрестанном учении прошли годы, и отряды потешных превратились в стройные дисциплинированные полки Преображенский и Семеновский.
Эти полки помогли Петру в 1689 году одержать победу в борьбе с Софьей. По всему чувствовалось, что стрелецкому войску скоро придет конец.
Стрельцы заволновались. Они самовольно прибегали в Москву из тех городов, куда их посылали нести службу; роптали на жестокие новые порядки, на суровость начальства, замучившего людей дальними походами. Правительство долго ограничивалось полумерами; только отдельные нарушители воинского долга шли в ссылку. Наконец летом 1698 года стрельцы решились на открытое выступление. Четыре полка, стоявшие в Торопце, отказались выполнять приказы начальства и двинулись на Москву с намерением посадить Софью Алексеевну на царство. В одном из этих полков, чубаровском,[4] служил Илья Марков.
У переправы через реку Истру, близ Воскресенского монастыря, мятежников встретили солдатские полки генералиссимуса Шеина и генерала Гордона. Они были посланы боярином Ромодановским, управлявшим страной в отсутствие царя Петра.[5]
Шеин и Гордон пытались привести стрельцов к покорности, но уговоры не подействовали. Первые пушечные залпы заставили бунтовщиков бежать в панике. Убитых и раненых было несколько десятков, но царские драгуны окружили бегущих стрельцов, забрали в плен, повели в Москву на розыск.[6] В числе пленных оказался и Илья Марков.
На всю жизнь запомнил Илюха допрос в Преображенском приказе,[7] когда он со связанными за спиной руками стоял перед дьяком Василием Мануйловым.
Дьяк сурово выведывал у Ильи имена зачинщиков и цель мятежа, но простодушный парень ничего не знал. Он пошел за старшими товарищами, считая, что происходит обычное передвижение полков.
— Мне приказали, и я был вместе со всеми, — угрюмо твердил Илья.
— Ха, малютка! — ухмыльнулся Мануйлов. — Вымахал под потолок, а чужим умом живешь.
— Мне и всего-то семнадцатый год, — возразил Илья, — а в стрельцах я четыре месяца.
Дьяк удивился:
— Ну, тогда и вовсе тебе не след было соваться в эту заваруху. Прознав про бунт, пришел бы к торопецкому воеводе да все и обсказал. Мы б тебя наградили!
— В доносчиках не ходил и ходить не буду! — пылко крикнул Илья.
— О, да ты вон каков звереныш! А ну, подвесьте молодца на дыбу!
Хрустнули вывернутые суставы, нестерпимая боль разлилась по всему телу… Илья потерял сознание. Но, и очнувшись, Марков не дал требуемых от него показаний. Илью увели в колодничью избу, куда были заключены стрельцы чубаровского полка.
— Плохо дело, — говорили Илье товарищи. — Ладно уж мы: знали, на что шли. А ты безвинно попал. Утечь бы тебе…
— А как утечешь из-под решеток да от стражи?
— Дождись своей очереди, когда поведут в лес дрова рубить для кухни.
И Марков дождался. Повел его пожилой солдат Григорий Псарев.
До полудня парень рубил и колол дрова под неусыпным присмотром караульщика. А потом, когда солдат разомлел от жары и глаза его начал смыкать сон, Илья прыгнул за дерево, которое подрубал, и понесся по лесу.
Псарев схватился за заряженную фузею, прицелился… Выстрел! Пуля прожужжала мимо Илюхиной щеки, он почувствовал ее горячее дуновение.
— Стой, стой! — кричал солдат. — Застрелю!
Но Илья знал, что зарядить фузею — длинная история. Сообразил это и солдат. Отбросив бесполезное ружье, он ринулся за быстроногим беглецом…
Григорий Псарев подобрал шапку и кафтан беглеца, разыскал фузею и вернулся в Преображенское. За небрежение солдат был нещадно бит батогами.
Через несколько часов после бегства Ильи на двор Марковых нагрянул подьячий с солдатами. В поисках «утеклеца» все было перерыто и перешарено, но Ульяна Андреевна и Аграфена целовали крест[8] в том, что не видели Ильи с самого того дня, когда его услали в полк. Допрос соседей показал, что женщины не лгут, и их оставили в покое, пригрозив строжайшими карами за укрывательство бунтовщика, если он появится в слободе.
Счастлив был Илья, что ему удалось сбежать до возвращения царя из-за границы.
Посланное с гонцом известие о новом бунте стрельцов Петр получил в Вене в конце июля.
Отказавшись от намерения ехать в Венецию, Петр поскакал в Москву.
Давние счеты были у царя Петра со стрельцами. Еще десятилетним мальчиком, 15 мая 1682 года,[9] он с ужасом смотрел с высокого Красного крыльца на бушующую внизу толпу стрельцов, вооруженных копьями, алебардами, бердышами.[10] На глазах у юного царя, с трепетом ухватившегося за руку матери, разъяренные мятежники подняли на копья князя Михайлу Долгорукова, изрубили на куски воспитателя царицы боярина Матвеева и растерзали других своих недругов. Не тогда ли получил юный Петр то нервное потрясение, от которого у него впоследствии дрожала голова и судороги искажали лицо?..
А тот страшный день, когда семнадцатилетний Петр при известии о том, что подговоренные сторонниками Софьи стрельцы покушаются на его жизнь, выскочил ночью из дворца в одной рубашке и в страхе поскакал к Троице-Сергию[11] искать убежища? Воспоминания об этом унизительном страхе всегда жгли Петра стыдом…
Да, крепкие счеты были у Петра со стрельцами, и он решил дать им такой урок, который остался бы навсегда памятен всем его недругам.
Царь вернулся в Москву 26 августа и на другой же день отправился в застенок[12] Преображенского приказа. Допросы, пытки, казни — все происходило на глазах разгневанного царя.
Вовремя указали Илье товарищи путь к спасению.
Илья Марков раздувал костер. Незадолго перед тем прошел ливень, и мокрые сучья никак не разгорались. Едкий дым щипал глаза, лез в горло. Наконец показались язычки пламени, и парень отодвинулся от огня.
С тех пор как Илье удалось сбежать из царской тюрьмы, прошло два месяца. Марков сильно похудел, густой загар покрыл его лицо. Немало пути оставил за собой беглец, скитаясь без определенной цели. Ходил он большей частью по ночам, питался овощами, украденными с крестьянских огородов.
Осень заставила парня крепко призадуматься. Как провести зиму без крова, без пищи, в легкой одежонке? И тут ему привалило счастье. Устраиваясь на ночлег в пустом овине, Илья услышал чью-то возню в соломе, и настороженный голос спросил:
— Кто, божий человек?..
Уже две недели Илья Марков и Акинфий Куликов были неразлучны. Опыт старшего товарища в бродяжничестве оказался неоценимым. Акинфий имел фузею и весь охотничий припас. Вот и теперь, пока Илья разжигал костер на берегу речки, Акинфий охотился.
В лесу грохнул выстрел, и вскоре на полянку вышел Куликов. Был он среднего роста, коренастый, и чувствовалась в нем огромная и спокойная сила. Большая голова с черными как смоль волосами крепко сидела на широких плечах, открытый взгляд серых глаз на некрасивом лице говорил о добродушии и уме. Одежда Акинфия — меховая шапка, поношенный, но чистый армяк с заплатами, холщовые порты, постолы[13] из волчьей шкуры — все сидело на нем ловко. Видно было, что этот человек «соблюдает себя», как говорится в народе, и даже бродячая жизнь не выбила из него крестьянской домовитости и любви к порядку. Лет было Акинфию под сорок, но еще ни один седой волос не пробился ни на голове, ни в короткой курчавой бороде.
— Живем, Илюха! — весело воскликнул Куликов и поднял над головой большого глухаря с черно-бурыми крыльями, темной спинкой и зеленовато-серой грудкой. — О, у тебя и костер готов! Важно! Похлебку варить будем. Ты ощипывай птицу, а я шалашом займусь.
Когда у Ильи закипело варево, Акинфий уже заканчивал шалаш из жердей. Он накрывал его мелкими еловыми ветками, так плотно уложенными, что сквозь них не должна была пробиться ни одна капля дождя.
— Чего стараешься, дядя Акинфий, — лениво заметил Илья. — Как-нибудь прокоротаем время.
— Эх, Илюха, зелен ты еще, — добродушно отозвался Акинфий. — Всякое дело на совесть делать надо. «Прокоротаем время»! А коли дождь? Осенняя ночь долга, мокрый продрогнешь, как собака. А и уйдем мы завтра, наш шалаш долго еще будет служить добрым людям, рыболовам да охотникам.
Илья Марков застыдился и, снимая котелок с огня, молвил:
— На все у тебя, дядя Акинфий, правильный ответ есть.
— Меня, паренек, жизнь умудрила. Вот я к тебе все приглядывался и вижу: хоть у тебя и бродит еще ветерок в голове, а человек ты надежный, и можно тебе открыться. Так слушай же…
И пока беглецы ели похлебку и глухариное мясо и потом лежали в шалаше, ручейком лилась неторопливая речь Акинфия Куликова под мерный стук капель по еловой крыше шалаша (дождь таки разошелся на ночь!).
— Родом я малоярославецкий, — начал свой рассказ Акинфий, — из деревни Староселье, бояр Лопухиных…
— Это не тех ли, что царевы родичи? — перебил Илья.
— Их самых, — подтвердил Акинфий. — Жена царева Авдотья Федоровна нашему господину Василью Абрамычу родная племянница… Покудова царь не женился на этой самой Авдотье, лопухинский род смирно сидел на своих поместьях, и тяготу от них мужики несли хоть и большую, одначе терпеть можно было. Ну, а после свадьбы Авдотьиной — чисто осатанели!
— А это почему бы так, дядя Акинфий?
— Да как же: в большие люди вышли! Кого в бояре пожаловали, кого в окольничьи. Надо же себя показать! Тут тебе и новые кареты занадобились, и шубы собольи, и золотая да серебряная посуда — пиры пошли каждый вечер, а утром опохмелки. Добыть-то деньги на всю эту роскошь откудова? Ясно — мужику отдуваться! Начали с нашего брата три шкуры драть.
Скажу про свою семью. Батька мой Семен в старостах ходил. Хоть и перевалило ему за шестьдесят годков, одначе могутной был старик и хрестьянскую работу почище молодого нес. Сынов я у него один, а еще три девки, так за нашим двором всего два тягла считалось…
— А что это такое — тягло, дядя Акинфий?
— Да, ведь ты человек городской, тебе это неведомо… Тягло, это — ну оброк, что ли, подать… Ну, все, что хрестьянский двор должон помещику отдать: сколько деньгами, сколько хлебом али там опять мясом, птицей, холстами…
— Понял, дядюшка Акинфий!
— Нашему двору еще легче других жилось, потому девки в нашей семье здоровенные, работящие, и много от них в дом шло. Баба моя, Настасья, тоже не сидела сложа руки. Но и то стонали мы все от работы, а про других сельчан, что безлошадные да едоков полон двор, и говорить не приходилось. Батька мой Семен, не в пример прочим иным старостам, мирским человеком себя почитал. За народ, значит, стоял до последнего. — Акинфий смахнул с глаз скупую слезу.
— Он, стало быть, сгиб? — робко спросил Илья.
— Слушай, все узнаешь. Вот терпели мы, терпели годов, почитай, шесть, управителю в ноги кланялись, и все без толку. Надумал тогда батька челобитье подать аж в самую Москву. Было это в двести третьем году.[14] Нашли в Малоярославце письменного человека из посадских, написал он челобитную на четырех листах. Много там было обсказано про нашу горькую долю, про утеснения великие, про то, как всю пахотную и сенокосную пору теряем мы, на господ работаючи, а наши нивы запустели. И про то было написано, что, положенное для боярина забрав, управитель излишний побор требует и животы наши разорил дотла. Конец челобитья хорош был. — Акинфий певуче, по-церковному, прочитал на память: — «…Помещики зверонравные, яко львы, хищными зубами нас, сирот твоих государевых, пожирают и, яко же змии ехидные, ядовитыми жалами жалят и ежедневно и ежечасно нас, сирот твоих, на лютую казнь посылают…»
— Ух, здорово! — в восторге воскликнул Илья. — Какие слова! Прямо в душу входят… И уж, верно, государь, такую челобитную прочитав, немилосердных господ вразумил?
— Прост ты, Илья, — горько усмехнулся Акинфий, — тебя твоя беда еще ничему не научила. Неведомо еще тебе, что и бояре, и помещики, и приказные дьяки — все одного поля ягоды. Сказу моему далеко до конца…
Послало Староселье с челобитной выборных людей: батьку моего Семена Куликова, да Пахома Турина, да Ивашку Полозова. Пришли наши ходатаи в Москву, сунулись на царский двор, а оттудова их в одночасье в Преображенский приказ завернули.
— В Преображенский?! — с ужасом прошептал Илья. — Страшное это место…
— Страшное. Тебя дьяк допрашивал, а наши челобитчики попали на расправу к самому боярину Ромодановскому, Федору Юрьичу. А он изо всех царевых псов самый что ни на есть наилютейший! Не месяц и не два мучили батьку и его товарищей, все допытывались, кто у нас в селе смутители супротив помещичьей, а значит, и против царской власти, голос возвысившие. Батьку семь раз на дыбу подымали, огненными вениками спину парили, но ни слова от него не добились. Пахом Турин пятой пытки не стерпел и назвал подстрекателями меня и еще четверых мужиков нашей деревни. Ивашка Полозов малоярославецкого грамотея выдал: уж очень на того злы были господа за беспощадные слова челобитной грамоты… Ну, и нас, старосельских мужиков, и городского грамотея скорехонько забили в колодки и в Москву пригнали. Засвистели и над нами плети, захрустели косточки, на дыбе выворачиваемые.
Марков, слушавший с напряженным вниманием, не выдержал и заплакал. Куликов погладил парня по плечу.
— Ничего, Илюха, крепись, наше последнее слово еще не вымолвлено… Ну, скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Обзнакомились мы с застенком, как с родной избой, вдоволь напоили тюремных клопов нашей кровушкой, а потом и вышло нам решение: «Семена Куликова, яко главного возмутителя и злонамеренного дворян порицателя, бив кнутом на козле[15] нещадно и язык урезав, сослать в Сибирь на вечное житье в пашню. Пахома Турина и Ивана Полозова, кнутом же бив, возворотить боярину Василью Лопухину, да решит судьбу их…»
— А тебя? А с тобой как? — не выдержал Илья.
Рассказчик неторопливо продолжал:
— «…Акинфия Куликова, яко злостного подстрекателя, бить батоги двести крат[16] и, ежели после такого наказания жив учинится, сослать в работу навечно на Угодский железный завод иностранца Вахромея Меллера…»
Так-то вот, Илюшенька! С батькой обнялись мы в последний раз, когда подьячий прочитал нам приговор. Батька битья кнутом не перенес и на том же козле, где его наказывали, преставился: крепок был до тюрьмы старик, одначе отняли у него силу пытки непереносные…
— А как с односельчанами твоими? С грамотеем?
— Про грамотея не знаю, а Турина с Полозовым и тех четверых боярин Лопухин в солдаты сдал: не захотел терпеть их у себя… Ну, ты, верно, уж и спать захотел, дело-то к полуночи подвигается.
— Дядюшка Акинфий, я вот ни столечко! — вскричал Илья. — Я до утра тебя слушать готов! Как ты дальше-то? Как уйти удалось, говори, не томи!
— Дальше… Ох, и дальше всего много было, — вздохнул Акинфий. — Что ж, слушай… Батожье я перенес. Не так-то легко подрубить дерево куликовского кореню. — Мужик постучал себя по выпуклой груди, повел могучими плечами. — А как отдышался я, забили меня в колодки и отправили под караулом на железный Меллеров завод. На заводе том управителем был немец Шредер Яган Вульфович, мастера тоже, почитай, все немцы, а черную работу наши делали. Поселили меня в казарме с бессемейными мастеровыми, и на свету зимнего дня пришел я в первый раз на завод. Переступил порог, и оторопь меня взяла, гляжу и ничего разглядеть не могу… Слюдяные окошечки под самым потолком, маленькие, закоптелые. Свету только и было от пламени горнов, а перед пламенем люди мельтешились.
Шум, грохот кругом — с непривычки оглохнуть не мудрено. Стучат по железу молоты, скрипят кузнечные мехи, гудят горны, кричат и ругаются люди. Еле-еле добрался я до третьего горна, куда назначили меня работать по переноске тяжестей. На мое счастье, мастером у третьего горна стоял русский, Евграфом Кузьмичом звали его. Увидел он, что я стою как неприкаянный и подбодрил меня: «Не тужи, Акинфий, и здесь люди живут…»
От этих слов как-то полегчало мне, и я принялся за работу. А работа, Илюха, прямо сказать, адова. Надо было попервоначалу таскать из склада чугунные чушки,[17] чтобы в горне их прокалили и на железные крицы перековали. В ней, в чушке-то, пуда три-четыре, да еще ладно, покудова несешь ее холодную, а как дойдет она в горновом пламени до белого каления, то вытаскивать ее надо клещами. Клещи длиной в рост человека, сами небось весят побольше пуда, и нужно подмастерью исхитриться подцепить ими тяжеленную болванку и выволочь на наковальню. И, выволочив, начинают ее молотами охаживать. И только она темнеть начнет, значит, остынет, опять ее в горн запихивают, и опять добела разогревают, и опять куют, и опять греют…
— Ой, дядюшка Акинфий! — простонал Илья. — Да разве люди такое выдерживают?
— Человек много может выдержать, — сурово возразил Акинфий. — По пятнадцати часов подряд люди на такой работе стоят. Иной зайдется до того, что без памяти грохнется на пол, а там, глядишь, чуток отлежался и опять в работу. А другой кинется к колоде с водой, где откованные крицы остужают, и пьет, пьет ржавую воду и на себя льет… Да, Илюшенька, чистый там ад, и люди все ходят, как черти, чумазые от сажи да от копоти. Ну, ты знаешь, силенкой я не обижен, а и то за первый день работы так умаялся, что не помню, как до казармы добрел. А там — подарочек от начальства приготовлен. Нас, бессемейных мужиков, чтоб с завода не утекли, Яган Вульфович велел казарменным сторожам на ночь в колодки заковывать.
— В колодки?! — ахнул Марков. — После такой работы в колодки? Да бог-то у них есть, али нету?
— Богу они молятся усердно и в церковь ходят неленостно… Так вот и пошло: на заводе работа тяжкая, в казарме — колодки. А еда такая — мы в своем хозяйстве свиней лучше кормили. Месяца через два, одначе, повелено было от колодок нас освободить.
— Сдобрились?
— Нет, болеть, чахнуть начал работный люд. Трое и вовсе померли. Увидел Шредер, что нет выгоды так людей терять, и новое выдумал: всю верхнюю одёжу и валенки на ночь отбирать, чтобы, значит, в одном исподнем работные спали. Думал немчура тем русского мужика удержать в неволе, ан нет, не удержал!
Илья радостно рассмеялся:
— Ушел ты, стало быть?
— Тогда и ушел. Давно у меня сердце горело узнать, что на деревне у нас делается, проведать хотелось бабу, сестер. Мать моя допреж померла. От Угодского завода до Староселья и всего-то верст сорок… Просился я у начальства, обещался за одни сутки обернуться и за то потом отработать. Куда там — и слушать не захотели. «А коли так, ладно! — подумал я. — На сутки не отпускаете, совсем убегу!» Но бежать-то надо было с умом, а то попадешься, шкуру плетьми спустят и на цепь станут приковывать — такое видел я…
Казарма наша стояла на отшибе, и был над ней чердак, куда сторожа разное хламье сваливали. Через этот чердак и порешил я на волю выйти. Ночь выбрал такую морозную, что плюнешь — слюна на лету застывает. В такую пору караульщики спят, в тулупы завернувшись, и опасаться их нечего. Дождался я полуночи, когда по казарме храп пошел на всякие лады, поднялся на чердак и оттудова через слуховое окошечко в сугроб бухнулся.
— Ой, какие страсти! — ужаснулся Илья.
— Сугроб-то глубокий был, не расшибся я, а только морозом охватило меня, по всем жилочкам озноб пошел. Вылез я из сугроба и припустился во всю прыть…
— Неужто в Староселье побежал, дядюшка Акинфий?
— Что ты, дурашка, разве мыслимо такой путь сделать? в одном исподнем да босому? Побежал я к своему мастеру Евграфу Кузьмину. Жил он в деревушке версты за три от завода, и дорога туда была мне ведома. Знал я и то, что его дом — третий от въезда на правой руке… Так я мчался, что аж пот меня прошибал, только подошвы прихватывало, будто на раскаленной сковородке пляшу. Ну, это еще терпимо было, да только, когда уж немного пути оставалось, пристигла меня беда. Поскользнулся я на гладком снегу и ногу свихнул.
Илья стиснул зубы, чтобы не закричать, точно несчастье случилось с ним самим.
— Тут хлебнул я горя. Ползу на карачках, руки-ноги зашлись, рубаха и портки мои леденеть начали, потому мокрые от пота были. Сам не помню, как на Кузьмичово крыльцо я вполз и в дверь заколотил… Хозяин выходит, а я без памяти лежу. Потом уж рассказал он, как втащил меня в холодные сени и долго снегом оттирал. Очнулся, смотрю на старика, и слезы у меня из глаз так и льются, удержу нет. «На тебя вся надёжа, Кузьмич, — прошептал я. — Коли выдашь, конец мне!» — «Али на мне хреста нет, — заворчал старик. — Хоть и вожусь с немцами, все же не обасурманился я».
Марков в восторге схватил грубую руку Акинфия и крепко пожал ее. Он переживал рассказ товарища, как ребенок переживает сказку, сочувствуя бедам героя и радуясь при удачах.
— Вправил мне старик ногу, дернув изо всей мочи, и хоть заорал я от боли, зато сразу легче стало. Потом одел меня во все сухое, накормил, уложил на печку, а перед тем, как на завод идти, в теплый чулан спрятал. Там, в чулане, я и скрывался целую неделю, пока суматоха не улеглась. А суматохи, скажу тебе, было много и в казарме и на заводе. Начальники понять не могли, как я скрылся: следов-то я никаких за собой не оставил. Дверку на чердак прикрыл, как полагается, ямку в сугробе, куда упал, заровнял. Караульщики, чтоб им не попало за небрежение, клялись-божились, что мимо них за всю ночь ни одна живая душа не прошла. В нашу деревню конных нарочных посылали ловить меня, да только и там обо мне слыхом не слыхано было. Тут и пойми, куда я девался!
Акинфий и Илья залились смехом.
— А потом Кузьмич снабдил меня одёжей, топор дал про всякий случай, и пошел я в Староселье. Зимняя ночь долгая, отломал я сорок верст без отдыху и еще до свету пришел в деревню. Нерадостные, ах, нерадостные вести узнал я… Изба наша стояла заколоченная, зашел я к соседу, добрый такой, душевный мужик. Поведал он мне, что баба моя померла в первое же лето, как я в тюрьме сидел. Напилась жарким днем ключевой воды, и в два дни горячка уложила ее в могилу. Сестер моих лопухинский управитель выдал замуж в дальние деревни за самых плохих мужичонков. Так остался я один на свете. — Акинфий вздохнул и долго молчал. — Фузею, охотничий припас и кой-какие пожитки Настасья моя догадалась передать соседу сразу, как меня взяли, и он все это сберег. Вот с тех пор и бродяжничаю я по белу свету…
— Да, горькая тебе выпала судьбина, — тихо и задумчиво сказал Илья.
Два друга долго еще лежали, ворочаясь с боку на бок на сене, устилавшем пол шалаша, пока мерный стук дождевых капель не усыпил их.
В прежнее время русские цари женились рано. Петра обвенчали с Евдокией Лопухиной, когда ему не было еще и семнадцати лет. Сын Алексей родился 29 февраля 1690 года.
Царевича Алексея Петровича с младенческих лет воспитывали по старинке. Бабка Наталья Кирилловна и мать, царица Евдокия, ветерку не давали дохнуть на маленького Алешу. Ведь он совсем не в отца уродился: тихонький, боязливый, слабый здоровьем.
Тепло укутанный в соболью шубку, в меховой шапочке, в расписных валенках, черноглазый царевич медленно ходит по аллее под надзором нянюшек и мамушек. Под ногами скрипит снег, деревья покрыты белыми шапками, над кровлей Преображенского дворца хмурится небо.
Скучно…
— Хочу в дом! — хнычет царевич.
Дома снимают шубку, но остается кафтанчик на гагачьем пуху, на ногах вместо валенок — меховые чулки. Теплота разнеживает, хочется спать.
Царевичу показывают поучительные картинки, нарисованные золотом, киноварью, лазурью специально для него, Алексея Петровича, наследника Российской державы. Составил картинки ученый монах Карион Истомин с благой целью: играя, царевич выучит буквы.
Монах в длинной черной рясе, с красивой, аккуратно расчесанной бородой перелистывает перед ребенком шуршащие листы рукописной книги…
Вот петушок — золотой гребешок, маслена головушка, шелкова бородушка, петушок из сказки, родной и знакомый. А монах, водя пальчиком царевича по буквам, молвит непонятное:
— Се алектор,[18] государь царевич. На славено-российском диалекте — петел нарицается…
Дальше нарисовано чудище с высунутым жалом и длинным чешуйчатым хвостом. Страшный какой!
— Се аспид,[19] — объясняет Карион Истомин. — Зело[20] человеку вредителей.
Скучно…
Зевота одолевает царевича, глазенки слипаются… Набегают няньки и мамки, уводят мальчика в опочивальню, под пуховые одеяла.
Весна и лето тоже не приносят царевичу радости.
В Яузе барахтаются, плещутся и ныряют мальчишки. Но царевича к ним не пускают.
Разве можно ему бегать по зеленому лугу вперегонки с визжащей ватагой веселых мальчишек?
Опять чинно ходит царевич по длинной аллее сада. Скрипят на ногах желтые козловые сапожки, на плечах теплый кафтанчик (как бы не продуло). Шелестит зеленая листва, небо высокое и синее, а царевич все в неволе…
Мать и бабушка довольны.
Отец носится по огромному своему царству. То он у холодного Белого моря, то строит флот в Воронеже, то штурмует азовские твердыни.
Царю нет времени заняться своей семьей. Много дел накопилось в государстве Российском: невпроворот! Петр по целым месяцам, годам не видит сына. Свидания редки и случайны. Врывается Петр Алексеевич во дворец, поднимает сына высоко — ух, как высоко! — прижимает его личико к своей колючей щеке, смотрит на него веселыми круглыми глазами. Сам он — как ребенок огромного роста с ласковой ямочкой на подбородке.
— Растешь? Расти, молодец, расти, дела много впереди!
Царь дарит сыну ружьецо чудесной работы, солдатский мундирчик со множеством блестящих пуговиц и опять исчезает, опять мчится на север, на юг…
Картинки Кариона Истомина были только забавой. Шести лет царевича начали учить всерьез.
Воспитателем Алексея стал дьяк Никифор Вяземский, знаток церковной «науки». Его рекомендовал царю патриарх, хвалили ближние бояре.
— Не все ли равно, кто обучит мальчонку грамоте? — сказал Петр. — Аз — буки показать — не велика хитрость! Когда подрастет царевич, иных учителей найдем.
Выбор воспитателем Никифора Вяземского был большой ошибкой царя. Никифор Кондратьевич не понимал и не признавал новшеств Петра. Он, понятно, не решался выступить против воли неуемного царя, но боярская старина была милее его сердцу.
Детский ум понимает любой намек, ранние впечатления глубоко западают в душу.
…Царевич сидит за низеньким столиком. Перед ним разложены картинки.
— Дядька Никифор! А это что такое?
— Сие? Сие, Алешенька, дракон, а по-нашему сказать… ну, Змей Горыныч.
— Почему у него дым из пасти валит?
— Дым-то? Он, верно, бесовское зелье, табачище курит… А кто табаком оскверняется, тому нет пути в царствие небесное.
— Значит, тятя в царствие небесное не попадет? — звонко спрашивает мальчик. — Его черти в ад утащат?
— Тсс! Тише… — ворчит испуганный учитель. — Какой вострый! Твой тятя — царь, понимаешь, а царям все позволено…
— И мне все будет можно, когда царем стану?
— Понятно, все!
— Тогда я собаку Чернушку во дворец пущу жить…
Царевич с дядькой едут в Кремль. Алеша смотрит в окно кареты.
— Гляди-ка, гляди, дядька Никифор! Немец идет!
— Не видывал я их, проклятых, — угрюмо отвечает наставник, но поворачивает голову к стеклу. — Ишь, куцый, нарядился от собак бегать! Кафтанишка коротенький, штаны в обтяжку. Скобленое рыло к нам повернул… Кланяется! Не отвечай, Алешенька, ну его к бесу!
— Дядька Никифор, почему он не по-русскому одет?
— Почему? Потому что русскую одежду все святые угодники носили, а он — басурман, господом проклятый!
И мать Алеши звала немцев «нечистиками», говорила, что от них всякое зло идет.
— Околдовали «нечистики» Петрушу, испортили, — жаловалась она ближним боярыням, не стесняясь присутствия сына. — Уж я ли мужу не угождаю, как свеча перед ним горю, а он все в Немецкую слободу рвется…
Немцев, впрочем, бранили с опаской, только в своем тесном кругу. Алеша понял: об этом с отцом говорить нельзя.
Учебные занятия шли хорошо. Царевич был понятлив, быстро одолевал премудрости букваря, научился читать Псалтырь и Часослов,[21] знал наизусть множество молитв и духовных стихов.
Правда, царь думал не о такой науке для Алеши. Но читать в те годы, кроме Псалтыря и Часослова, было нечего: «светских» книг в России еще не печатали. Первые книги «светского» содержания появились после 1700 года.
Еще путешествуя за границей, Петр решил порвать с женой, которая его не понимала. Была боярыней, боярыней и осталась. Все новое претило ей. Зачем супруг по Руси да по чужестранным землям разъезжает? Сидел бы в Кремле, правил бы с боярами да русскую старину соблюдал, как прежние благочестивые государи…
За полтора года странствий по Европе царь не написал Евдокии ни одного письма. Зато приближенным своим приказывал уговорить царицу постричься в монахини.[22]
Пойти в монастырь — все равно что в могилу. Евдокия на это не согласилась.
Вернувшись в Москву, Петр повернул дело круто. Евдокию отправили в Суздальский монастырь и постригли под именем инокини Елены.
Царевича Алексея, оторванного от матери, переселили из Преображенского в Новый Потешный дворец и отдали под присмотр тетки, царевны Натальи Алексеевны. К мальчику приставили дядьку-сержанта, и тот занимался с ним ружейными приемами. Воспитатели учили царевича иностранным языкам, математике, географии, истории.
А противники новшеств Петра шептались по углам:
— Зачем еретические науки помазаннику божию? Царствовали русские государи и без них.
И Алексей, подстрекаемый боярами, становится замкнутым; он упорно стискивает зубы и все ниже опускает голову при встречах с отцом. А у Петра опять не находилось времени заняться сыном…
За полтора года жизни за границей Петр отвык видеть вокруг себя людей в длиннейших шубах с рукавами до полу, в высоких меховых шапках, с бородами до пояса. То ли дело легкая и удобная немецкая одежда! Надень ее на себя, и всякое дело будет спориться! Так, по крайней мере, казалось пылкому, нетерпеливому царю, и он задумал одеть бояр на европейский манер.
Царю, земному богу, все было доступно — даже смелая ломка старинных дедовских обычаев, до того являвшихся нерушимой святыней. Бояре ехали во дворец, как на смерть. Да что там говорить, иные охотнее приняли бы смерть, чем такое поношение, когда царские шуты большими овечьими ножницами отстригали полы длинных боярских шуб, кромсали боярам усы и бороды…
Царь задумал большое, серьезное дело — покончить с отсталостью России. Многое требовалось для этого: надо было насаждать образование, развивать ремесла, строить фабрики, вести обширную торговлю с заграницей. Но крепким заслоном между Россией и просвещенной Западной Европой лежали государства, которым не по душе было усиление «дикой Московии», которые всячески старались этому помешать.
Торговые корабли приходилось отправлять далеким кружным путем через Архангельск, по студеным морям, большую часть года скованным льдами. Правда, на юге лежало Черное море, по которому в старину ходили русские челны на Константинополь. Но прошли века, в Крыму осели татары и при поддержке турецких султанов надолго отгородили Русь от южных морей.
На устьях русских рек Днепра и Дона стали турецкие крепости. По Черному морю ходили турецкие военные корабли, и среди прикованных к скамьям гребцов немало томилось русских невольников, захваченных крымчаками во время опустошительных набегов на Русь.
Не раз пыталась Россия избавиться от «крымской беды», но слишком трудна была задача. Походы Василия Голицына закончились поражениями.
Возмужав, царь Петр решил пробиться к Черному морю. В 1695 году он штурмовал турецкую крепость Азов, чтобы выйти с Дона в Азовское море. Но армия была еще слабой, морской флот не построен. От Азова пришлось уйти.
Царь Петр не отступил перед трудностями. На реку Воронеж согнали крепостных крестьян, ремесленников, и закипела работа. За одну зиму выстроили флот, и ранней весной 1696 года военные корабли с солдатами и пушками двинулись вниз по Дону.
Азов пал. Беспредельна была радость Петра при первом военном успехе. Много дней праздновалось взятие крепости, в Москве вино лилось рекой, на салюты и фейерверки сожгли больше пороху, чем пошло на весь Азовский поход. Однако из Азовского моря в Черное можно попасть только через Керченский пролив, а его крепко держали турки.
Русские дипломаты отправились в Стамбул договариваться о мире.
Но турецкий султан заявил:
— Черное море — это наше внутреннее море, и никаким чужеземным кораблям хода туда нет и не будет!
Петру было ясно, что одними своими силами с могущественной Оттоманской Портой[23] ему не справиться и что надо искать союзников. С этой целью он отправился в долгое заграничное путешествие. Но европейские страны были заняты другим: войной за испанский престол, оставшийся без наследника. Союзников против Турции царь не нашел.
Мысли Петра перенеслись к Прибалтике. Ведь и там, из гаваней Балтийского моря, пролегал удобный морской путь на Запад. Но и этот путь был заказан.[24] Устье Невы и побережье Финского залива, исконные русские земли, которыми когда-то владели новгородцы, захватили шведы.
Петр решил воевать.
Для борьбы со шведами союзники отыскались — король польский, он же курфюрст[25] саксонский Август II, и король датский Фридерик IV.
Война предстояла серьезная, тяжелая. Швеция была одной из сильнейших военных держав Европы.
В августе 1700 года царь Петр объявил войну Швеции и двинул войска к сильной вражеской крепости Нарве.[26] Но к этому времени Дания, заключившая с Россией союзный договор, уже была разбита и вышла из войны.
Безуспешная осада Нарвы продолжалась два месяца, а потом на выручку крепости явился сам шведский король Карл XII с несколькими полками.
Русское войско, в большинстве состоявшее из плохо вооруженных, плохо обученных новобранцев, было разбито в сражении под Нарвой. И, однако, солдаты Преображенского и Семеновского полков держались так стойко, что если бы иностранные генералы, командовавшие русской армией, не поспешили сдаться, шведы потерпели бы поражение.
Петр понял, что война будет не только трудной, но и долгой. Чтобы победить шведов, нужно было заново создать и вооружить армию, построить морской флот, основать промышленность. Для армии и флота, для фабрик и заводов надо было подготовить офицеров и мастеров из своих русских людей, а это могло осуществиться только во вновь открытых школах.
Карл XII, ослепленный победой, счел русских ничтожными противниками и направил все свои усилия против польского короля. Борьба Карла XII с Августом II затянулась почти на шесть лет.
Эти шесть лет Россия использовала в полной мере.
Менее чем через два месяца после Нарвского поражения Петр подписал указ о создании первой технической школы в России.
«Великий государь, Царь и Великий Князь Петр Алексеевич, всея Великия, Малыя и Белый России самодержец, указал… быть математических и навигацких, то есть мореходных, хитростно наук учению. Ведать те науки по Оружейной палате боярину Федору Алексеевичу Головину с товарищи, и тех наук ко учению избирать добровольно хотящих, иных же паче и со принуждением; и учинить неимущим во прокормление поденной корм усмотри арифметике или геометрии ежели кто сыщется отчасти искусным, по пяти алтын в день, а иным же по гривне[27] и меньше, рассмотрев коегождо искусство учения…
«Промедление в делах смерти невозвратимой подобно», — говорил царь Петр. Он понимал великую ценность времени, дорожил каждой минутой.
Само название Навигацкой школы говорило о том, что она должна была в первую очередь готовить навигаторов, то есть мореплавателей. Школа вскоре открылась на окраине в Хамовниках, на Кадашевском полотняном дворе, но это оказалось очень неудобным, и уже с 25 июня 1701 года она начала работать в Сухаревой башне.[28]
Указ Петра гласил:
«…Во учителях быть англицкия земли урожденным: математической — Андрею Данилову сыну Фархварсону, навигацкой — Степану Гвыну да Рыцарю Грызу…».[29]
Трудно было сразу набрать учеников, подготовленных к изучению математики и мореходных наук, поэтому при школе открылось подготовительное отделение, так называемая «русская школа». В ней поступающие учились читать и писать, изучали закон божий. Обучение в «русской школе» рассчитано было на полтора-два года.
Занятия начинались утром. Боярские и дворянские сынки приезжали в каретах или верхом. Кто победнее, шел пешком, с аспидной доской под мышкой.
В урочный час школьный сторож колотил в било.[30] Толпа учеников расходилась по классам.
Трудно было заставить учиться изнеженных боярских и дворянских детей. Они с грустью вспоминали деревенское житье.
То ли дело у себя дома! Охоты с гончими, с соколами; иные юнцы сами хаживали с рогатиной на медведя… И после такой вольной жизни приходится разбирать непонятные крючки и закорючки, от которых рябит в глазах.
Восемнадцати-двадцатилетние «дети» сплошь и рядом удирали из школы в свои родовые вотчины. Царь приказывал возвращать их «с принуждением».
Меры воспитания были суровы.
Царь издал указ: «Выбрать из гвардии отставных добрых солдат и быть им по человеку во всякой каморе и иметь хлыст в руках: и, буде кто из учеников будет бесчинствовать, оным бить, несмотря, какой бы виновный фамилии ни был».
Оговорка насчет фамилии была сделана недаром: в Навигацкой школе учились дети знатнейших боярских семейств. В списках школы числились Волконские, Долгоруковы, Шереметевы, Лопухины, Хованские, Головины… Надзирателю-солдату требовалась «знатная смелость», чтобы наказывать юношей из таких знаменитых родов.
За неты[31] на родителей знатных учеников налагались огромные пени: за первый прогульный день пять рублей, за второй — десять, за третий и все следующие — по пятнадцати рублей.
Но ни солдаты с хлыстами, ни денежные взыскания не могли удержать лентяев в стенах школы. Своевольные, необузданные баричи стремились из нее, как зверь из железной клетки.
Утешительно было то, что ученики из простого народа — а таких насчитывалось немало — старательно преодолевали трудности учения. Их старание рождало уверенность, что начинание Петра полезно, что через несколько лет Россия увидит своих образованных сыновей — питомцев Навигацкой школы.
В адмиральский час[32] играла музыка на верхней галерее Сухаревой башни. Учению объявлялся перерыв, школьники расходились кто куда. Бедняки съедали принесенный с собой кусок хлеба, дворянским детям слуги привозили горячий завтрак, а иные баричи направлялись в кабак и возвращались оттуда «зело под мухой». Таких товарищи прятали под столы отсыпаться; если же они попадались на глаза учителю, их ожидала беспощадная расправа.
Перед вечерней зарей снова играла музыка, и навигаторы возвращались по домам.
Москвичи стоном стонали от проделок великовозрастных питомцев Навигацкой школы. Иногородние навигаторы жили в Сухаревой башне. Содержание выдавалось им неаккуратно. Казна страдала от огромных недоимок, деньги поглощала война со шведами; школа часто по нескольку месяцев не получала ни копейки. Ни высокие заборы, ни злые собаки, ни крепкие замки на амбарах и клетях[33] не спасали хозяйское добро от предприимчивых навигаторов. Хозяйки ходили по двору и выли: у той пропали куры, поросенок, у другой из клети утащили три куска полотна и новенький сарафан…
— Вот черт этих учеников носит! — твердили москвичи.
Но что было делать с такими головорезами, которых и царский гнев не страшил?
Густые тучи покрывали небо. Непроглядная тьма нависла над Москвой. В воздухе пахло дождем, и где-то вдали тревожно мигали зарницы. Давно потухли свечи в боярских хоромах и лучины в избушках бедняков. Пусто и тихо было на улицах; лишь изредка слышалась унылая перекличка решеточных[34] сторожей.
За городской заставой паслись лошади, выгнанные в ночное. У глубокого оврага, пересекавшего луг, горел костер; вокруг огня расположились четверо ребят в стареньких армяках и полушубках.
Спутанные лошади лениво бродили по траве. По временам шаги их замирали в отдалении. Тогда сидевшие у костра призывали коней протяжным тихим свистом.
Старшему из ребят, Гришухе Тютину, исполнилось шестнадцать лет; его товарищи были значительно моложе.
В ночное Гришуха Тютин явился не с пустыми руками: около него лежал топор, тускло поблескивая при свете костра.
— Степ, а Степ! Поди проведай лошадей, — сказал Гришуха.
Белобрысый Степка Казаков замотал взъерошенной головой.
— Ишь, хитрый! — плаксиво ответил он. — Так я тебя и послушал!
— Я сбегаю, Гришуха! — бодро вскочил младший из ребят — Ванюшка Ракитин, коренастый, широкоплечий мальчуган с круглым лицом и румяными щеками.
— Ты уж! — покровительственно молвил Гришуха. — Ладно, сиди, сам схожу.
Он заткнул топор за опояску и скрылся в темноте. Оставшиеся плотнее прижались друг к другу. Степка от усердия бросил в костер охапку сучьев и приглушил пламя.
— Эй вы там! — послышался зычный голос Гришухи. — Чего балуетесь?
— Дуй! Дуй! Дуй! — зашептали ребята.
Костер снова запылал, и ребята откинулись от огня.
Подогнав лошадей поближе, Гришуха вернулся. Егорка Марков тронул его за плечо.
— Слышь, Гришуха, дай-ка топор — я ветрячок вытесывать буду.
— Не сидится тебе без дела! — Гришуха подал топор.
Сухощавый, высокий Егорка ловко заработал топором, раскалывая на планки привезенный с собой чурбак.
Егорка Марков славился среди соседских ребят изобретательностью. У него немало было игрушек своей работы: птиц, хлопающих крыльями, дергунчиков, разноголосых свиристелок. Летом Егорка устанавливал на огороде необычайные чучела, которые вертели головой, махали руками и отгоняли воробьев от грядок с огурцами и горохом.
Егорка кончил ветрячок, повертел в руках, отложил в сторону. Ребят одолела дремота. Они поплотнее натянули армячишки, привалились друг к другу…
Вдруг из оврага донесся пронзительный разбойный свист.
Робкий Степка вскочил и рванулся прочь.
— Стой, дурашка! Куда бежишь? В темноте как раз и схватят! А сюда небось не сунутся… Видал, каков у меня топор?
Прошло минут пять — никто не появлялся. Ребята начали успокаиваться.
— Он пугал, — догадался Гришка. — Только с нас взять нечего.
— А лошади! — вскрикнул Ванюшка.
Гришка вскочил и бросился к коням. Скоро он вернулся, тяжело дыша.
— Все тут… Ух, напугался!
Он подбросил дров в костер. Ребята боялись уснуть, завязался разговор.
— Слышь, ребята! — шептал Степка, делая страшные глаза и прикрывая рот рукой. — Намедни воры забрались к купцу Федосейкину, что на Варварке торг ведет. Спит, значит, Федосейкин в горнице и слышит — стукнуло. Ему и помстилось[35] — кошка. Он: «Брысь, проклятая!» — а в темноте кто-то как закричит: «Мя-а-а-у-у!» — да таким, братцы, голосом, что у него аж волосы дыбом встали.
— Да ну тебя, Степка! — перебил Егорка Марков. — И без того тошно…
— Не хошь, не надо, — равнодушно согласился Степка, но не утерпел и завел другой страшный рассказ.
Гришуха нечаянно взглянул в темноту и оледенел от ужаса: из-за ближнего пригорка тянулось что-то черное, косматое…
— У-у-у!! — взвыл парень не своим голосом.
Ребята прижались к нему, бледные, неподвижные.
— Смотрите, смотрите!..
Черное, страшное придвигалось ближе, подвывая по-щенячьи.
— А где Ванюшка? — вспомнил Егорка.
Ванюшки в самом деле не было. Он незаметно отполз от костра, вывернул полушубок и напугал товарищей.
Гришуха больно оттаскал озорника за волосы:
— Вот тебе! Вот тебе! Не пугай вдругорядь![36]
— Ребятки, я какое дело слыхал, — снова зашептал болтливый Степка. — Сухареву башню знаете?
— Как не знать!
— Там ребят собрали со всей Москвы и обучают грамоте… Порют, говорят!
— Эка невидаль! — откликнулся Ванюшка. — Когда грамоте учат, завсегда порют.
— Самый главный у них заправила — прозванье ему Брюс… Колдун и чернокнижник. Он черту душу продал… Моя тетка сама видела — лопни глаза! — как он летал ночью на дальнозоркой трубе…
— На чем? — переспросил Гришуха.
— На дальнозоркой трубе… Такая труба: через нее всё-превсё по самый край света видно.
— Брешешь, Степка! — возмутился Гришуха.
Но Ванюшка возразил:
— Мой батька сам такую у немца[37] видел.
— Коли так, ври дальше!
— Вылетел это он, братцы, на дальнозоркой трубе — и прямо на месяц…
— Это зачем же? — удивились слушатели.
— Пес его знает! Может, с покойниками разговаривать.
— Ох, ни в жизнь я в школу не пойду! — решил Степка, бледнея от страха. — Там всякому чернокнижью обучат и душу сгубят.
— Нет, я бы пошел! — мечтательно сказал Егорка. — Ей-бо, пошел бы. Насчет чернокнижья ты зря говоришь. Чернокнижному волшебству колдуны по тайности обучают. А в школе Псалтырь да Евангелие велят читать, цифирь показывают!
— Вона! Зачем тебе цифирь? Больно учен станешь!
— Вот и хорошо, что учен! С цифирью я всякому хитрому мастерству обучусь.
— Цифирь купеческому делу пригодна, — неожиданно вступился Ванюшка Ракитин.
Гришуха рассмеялся:
— Ты нешто в купцы метишь? Чем торговать будешь? Битыми горшками?
— Повремени насмешки строить, — серьезно, как большой, ответил десятилетний Ванюшка и добавил то, что не раз слышал от взрослых: — Москва тоже не одним часом обстроилась.
— Ох-хо-хо! — Гришка, схватившись руками за живот, захохотал, но вдруг остановился, лицо его стало серьезным. — Нам ли, бесштанным, в грамотеи лезть? Отцов наших задушили поборами, замучили. — Парень начал считать по пальцам, распялив ладонь: — Хомутовый сбор — раз! Подужный — два! Без хомута да без дуги лошадь разве запряжешь, ребята? А водопойное? Прорубное? С покосов? — Гришка сердито сжал кулаки.
— Что ты жалишься, Гришуха! — перебил Степка Казаков. — Не одним вам, ямщикам, тяжело. У тятьки намедни все дубовые гробы в казну отобрали.
— Гробы боярам да дворянам, верно, надобно стали! — хихикнул веселый Ванюшка Ракитин и смолк.
Гришуха сердито дернул его за вихор:
— Молчи, неугомон! В гробы те бояре наперед нашего брата заколотят!..
Разговор оборвался.
Ребята сидели, клевали носом. Очнувшись, подкидывали дров в костер.
Вдруг послышался шум, зашуршала осыпающаяся земля. Ребята вздрогнули, мигом слетел сон. Из оврага выкарабкался мужик в меховой шапке, в опрятном поношенном армяке и кожаных постолах. За спиной его была торба с чем-то мягким. Поглаживая черную курчавую бороду, нежданный гость остановился в нескольких шагах от костра и, улыбаясь, глядел на ребят. Те оторопели, а Гришуха ощупал топор — ловко ли лежит под рукой.
— Это он нас давеча напугать хотел? — прошептал Степка.
Гришуха утвердительно кивнул головой.
— Лошадок караулите? — хриплым, но приятным баском спросил мужик.
— А ты нешто не видишь? Давно приглядываешься!
Мужик посмотрел с недоумением.
— Нельзя ли у вашего костра посидеть?
— Садись, коли не шутишь, — неохотно пригласил пришельца Гришуха, а сам поплотнее обхватил топорище.
— Да вы меня, ребята, не бойтесь, — усмехнулся мужик, — я вам зла не сделаю.
— А свистел зачем? Лошадей отогнать хотел?
Мужик искренне удивился.
— Я свистел? Лошадей отгонял? Да что вы, братцы! По мне, конокрадство — самый тяжкий грех! И подошел-то я сюда только-только, ваш костер меня приманил.
Ребята начали успокаиваться.
— Чего же ты бродишь по ночам, как супостат? — недовольно спросил Гришуха.
— Вишь, как ты круто поворачиваешь, милок! Слова твои верные, да ведь не сам себе человек судьбу выбирает.
Егорка, смущаясь, достал из сумки краюху хлеба и кусок сала.
— Ты, может, дядя, голодный? На, возьми.
Мужик принял из рук мальчика еду. Через несколько минут он блаженно откинулся на спину, положив под голову торбу.
— Спаси тебя Христос, — ласково обратился он к Егорке. — Уважил дядю Акинфия, а то, признаться, с утра крохи во рту не было. А как звать тебя, паренек?
— Егоркой кличут.
— Егоркой… — многозначительно протянул Акинфий. — А ты, случаем, не стрелецкий ли будешь сын? Есть у меня друг закадычный, сильно ты на него обличьем смахиваешь!
У Егорки захолонуло сердце. Еще когда их семья быстро и без лишнего шуму перебралась из Стрелецкой слободы к Спасу на Глинищах, бабка Ульяна строго-настрого наказывала мальчику: «Ежели будут тебя пытать, какого ты роду, не говори, что из стрельцов. Не дай бог, прознают злые люди, что мы царский указ нарушили, из городу выгнать могут…»
Кто этот человек? По обличью — крестьянин, а на деле, может, боярский шпиг?[38] И Егорка, отвернувшись от костра, чтобы скрыть краску смущения, пробормотал:
— Из посадских мы…
— Жалко, — сказал Акинфий, — не придется Илью порадовать.
«Шпиг! — с ужасом подумал Егорка. — Про Илью знает!..»
Он с трепетом ожидал, что страшный незнакомец будет допрашивать его и дальше, но тот встал, потянулся.
— Никак, светать начинает, — сказал он. — Пойду в город. Я ведь с товаром. — Акинфий вынул из сумки шкурку черно-бурой лисицы, встряхнул ее. — Вот какую красотку удалось зимой добыть. Думаю, у знакомого купца порохом и прочим припасом разжиться.
— Воровским обычаем ходишь, — буркнул Гришуха.
Акинфий необидчиво ответил:
— Поневоле приходится. Ночью улицы рогатками перегорожены, а об эту пору подгородные крестьяне в Москву на торг спешат, стало, и нашему брату, страннику, с ними сподручно пробираться. Спаси вас бог, детки, за хлеб, за соль!
Акинфий в пояс поклонился ребятам и зашагал прочь легким пружинистым шагом. Егорка остался в мучительном раздумье. Кто же это все-таки был? Сыщик или друг брата Ильи? Мальчику хотелось догнать Акинфия, откровенно поговорить с ним, но коренастая фигура мужика уже растаяла в предутреннем сумраке.
Заря разгоралась. Первыми из темноты выступили ближние слободские домики, покосившиеся, с соломенными крышами, со слепыми оконцами, затянутыми бычьими пузырями.[39]
И вот уже обрисовались в небе купола церквей, завершенные тонкими, чуть видными в рассветном сумраке крестами. На куполах, на крестах шевелились крохотные черные пятнышки: стаи галок пробуждались от сна.
Дальше поднимался Кремль с кружевными очертаниями стен, с круглыми и четырехугольными башнями, с причудливыми громадами дворцов и соборов, с Иваном Великим, который величаво возносился в небо, точно охраняя сонный город.
Лениво перекликнувшись друг с другом, в последний раз подали голос ночные сторожа.
Далеко слышный в утренней тишине, протрубил рожок пастуха.
Москва просыпалась.
Ребята ехали неспешной рысцой по московским улицам.
Когда строилась Москва, всякий выбирал место, где ему больше нравилось: иной перегораживал поперек улицу, прихватывая ее к своему владению. Прохожие, упершись в тупик, лезли через забор, если во дворе не было злых собак.
Узкие улицы причудливо извивались. Редкая из них была вымощена бревнами или досками. При езде по такой «мостовой» в боярской ли карете или в крестьянской телеге тряска была невыносимой. В сухую погоду в воздухе носились тучи пыли, а после дождей улицы покрывала невылазная грязь.
Строения обычно возводились посреди двора, подальше от «лихого глаза», а улица тянулась посреди потемневших заборов и частоколов.
Под заборами валялись худые щетинистые свиньи, в кучах навоза рылись куры, собаки собирались стаями, опасными в ночное время…
С товарищами Егорка и Ванюшка распростились на Маросейке. Здесь они жили в дальнем конце Горшечного переулка, в приходе Спаса на Глинищах.
У Марковых своего коня не было: Егорка ездил в ночное просто за компанию. Паренек слез с тютинской лошади и вскочил позади Ванюшки на спину ракитинского коня.
— В войну сегодня будем играть? — озабоченно спросил Ванюшка.
— Беспременно будем.
— Егорка, а Егорка! Я, как поем, к тебе приду.
— Приходи…
Дворы Марковых и Ракитиных стояли рядом. У Ракитиных дом был поприглядистее: чувствовалась заботливая мужская рука.
Вдова Аграфена Маркова владела убогим домиком с соломенной крышей; на дворе стояли амбарушка да крохотная банька, бродили куры, паслась коза. Немудреное было владение, но и за то Марковы денно и нощно благодарили бога.
После кровавой расправы над бунтовщиками 1698 года были распущены все московские стрелецкие полки, даже и те, которые не приняли участия в восстании — им тоже больше не было веры. В июне 1699 года московских стрельцов вместе с семьями разослали по другим городам, дав разрешение приписаться в посадские люди.[40]
Земельные участки, дворы, а также торговые лавки зажиточных стрельцов были отобраны и отданы желающим на оброк.[41]
Так стрелецкое войско прекратило свое существование в Москве, хотя в других местах, преимущественно на окраинах, стрельцы продолжали службу. Преображенский, Семеновский и другие немногочисленные полки «солдатского строя» еще не могли составить армию.
У Аграфены Марковой тоже отобрали двор и предписали семье выселиться в Тулу. Вдова ахнула и повалилась в ноги подьячему, принесшему мрачную весть. Но напрасно она ссылалась на службу мужа, погибшего в крымском походе. Подьячий тупо твердил:
— Муж — одно, а сын — другое. Твой Илья бунтовал, а потом от расправы утек…
Положение казалось безвыходным, для выезда сроку дан был всего один месяц, и тут принялась хлопотать энергичная Ульяна.
У Спаса на Глинищах проживал ее земляк, старый Опанас Шумейко. Он как раз собирался уезжать на Украину, доживать век на Полтавщине, и согласился дешево продать свой домишко Марковым. Оставалось добиться разрешения приписаться к посаду и переехать из Стрелецкой слободы на Маросейку.
Подьячий, получив полдюжины рушников,[42] чудесно расшитых Аграфеной, вдруг вспомнил о заслугах Константина Маркова и все обладил.
Маленьких сбережений Ульяны, сделанных на черный день, хватило расплатиться с дедом Опанасом, и Марковы перебрались на новое жительство. Здесь они нашли то, чего не купишь за деньги, — доброго соседа. Сапожник Семен Ракитин принял в сиротской семье самое живое участие и помог ей обжиться на незнакомом месте. А Егорка Марков и Ванюшка Ракитин подружились так, что водой не разольешь.
Было еще очень рано, когда Егорка вернулся из ночного, но мать и бабушка уже встали. Ульяна сидела за прялкой, круглолицая русоволосая Аграфена возилась у печки.
На скрип двери Аграфена радостно обернулась.
— Пришел, мой голубчик? Не обидели в ночном лихие люди?
— Ой, мамка, — взволнованно заговорил Егорка, — что было! Подсел к нашему костру какой-то дядька и давай выспрашивать, как меня зовут, и какого я роду…
Мать и бабка ахнули.
— Святители-угодники московские! И для чего же это ему занадобилось?
— Кто его знает!
— И что ты сказал? — строго спросила Ульяна Андреевна.
— Как ты наказывала… Посадским назвался.
Бабка облегченно вздохнула.
— Испужался небось? — озабоченно молвила мать.
— Испужаешься!.. Он еще потом говорит: «Жалко, говорит, что не стрелецкий ты сын, не придется, говорит, дружка Илью порадовать…»
Аграфену так и кольнуло в сердце.
— Ох, что ж ты наделал, болезный мой! Может, это и вправду Илюшин дружок был и мог поведать, где сыночек мой бесталанную головушку приклонил.
— Ну, развесила уши! — сурово перебила старуха. — Илюшин дружок! Верь больше, они всякого наплетут, абы мальца обмануть.
Объяснение свекрови не утешило Аграфену. Наступила тоскливая тишина. Мать вспомнила Илью, ей казалось: вот распахнется дверь, и он войдет, высокий, сильный.
Все, вздыхая, сели за стол. Ульяна Андреевна достала из печи щи, разрезала каравай хлеба. Ели чинно, опуская в чашку деревянные ложки в очередь, друг за другом.
В горницу ворвался запыхавшийся Ванюшка Ракитин:
— Егорка! Али еще не поел?
Старуха удивилась:
— Эк, родной, соскучился! Давно не видались?
— Ой, бабушка Ульяна, надо арбалеты[43] готовить, войско собирать! Кирюшка-попович уж своих учит в Березовом овраге!
Егорка бросил ложку, рванулся из-за стола. Бабушка едва успела ухватить его за холщовую рубаху:
— Куда ты, дурной? Доешь хоть шти-то! Да еще каша будет!
— Наелся, бабушка, не хочу!
Ульяна напустилась на Ванюшку:
— Ух ты, греховодник! Поесть парнишке не дал!
Ванюшка на всякий случай отступил к двери:
— Пойдешь, Егорка, аль нет?
— Я… не знаю… Как мамка… Мамка, можно?
— Иди ужо, баловник! Да смотри, чтоб не застрелили на войне…
Егорка, не дослушав, выбежал из избы.
Семен Ракитин сидел на низенькой табуретке и держал в коленях сапог. Вытаскивая изо рта деревянные гвоздики-колочки, он неуловимо быстрыми движениями вколачивал их в заранее наколотые дырки.
Черные с проседью волосы Ракитина были схвачены ремешком, чтобы не лезли в глаза. Широкое лицо носило следы оспы, от которой в детстве Семен чуть не умер. Бороду Ракитин брил, хоть и бранили его за это соседские старики и старухи.
Ракитин отвечал им:
— Зачем пустые разговоры? Не хочу с царем ссоры! Борода не кормит, не греет, от нее подбородок преет! Бороду носить — в казну денежки платить!
Ракитин был родом с севера, из маленького городка Каргополя. Мать его, искусную причитальщицу, нередко издалека вызывали оплакивать покойников. От нее передалась Ракитину способность к складной и бойкой рифмованной речи.
Расположившись в амбарушке у раскрытой двери, сапожник поглядывал на двор, где бродили куры под предводительством важного петуха. На высоком предамбарье трехлетняя Маша мастерила куклу из лоскутков.
По двору, крадучись, пробежали Ванюшка с Егоркой. Ребята пробирались в сарайчик. Там Егорка Марков мастерил деревянные сабли, арбалеты и прочее «вооружение».
— Стой! — гаркнул Ракитин. — Ванюшка, подь сюда!
Ванюшка неохотно, заплетая ногу за ногу, подошел к амбарушке.
Отец приучал его расколачивать деревянным молотком размоченную кожу, набивать каблуки, пришивать заплаты.
Ванюшка сапожной работы не любил.
— Играть собираешься, а кто работать станет? — спросил Семен сына. — Готовь колки, все вышли.
Ванюшка уселся на порог, не глядя, ковырял ножом березовую чурбашку, а сам ныл:
— Тятьк, а тятьк! Пусти играть!
— Игра не доводит до добра! — отзывался Семен, бойко постукивая молотком.
— Да тятька же! Отпусти к ребятам!..
— Отпустить не шутка, да осердится Машутка!
— Тятька, да будет тебе! Все смеешься да смеешься…
— Нешто лучше плакать? Ну ладно, вот тебе сказ: наготовишь полную чашку колков — и ступай на все четыре стороны!
Ванюшка ахнул.
— Мне за три дни столько не наготовить! — взмолился он.
— Как хочешь. Мое дело — приказать, твое дело — исполнять. Нам, брат, на чужую милость надеяться не приходится… Своим трудом, Ванюшка, перебиваться надо!
Ванюшка, мрачно сопя, слушал отцовские поучения. Вдруг Егорка тронул его за плечо, и оба сорвались с места.
— Куда? — крикнул отец.
— Я мигом…
Егорка поделился с товарищем мыслью, которая давно бродила в его голове.
Вскоре ребята подошли к амбарушке. Зеленовато-серые Ванюшкины глаза светились лукавым весельем.
— Так смотри, тятька, чашку колков сделаем — играть отпустишь!
— Мое слово — олово! — пробормотал сапожник, держа между губами колки.
Ребята забрали березовые чурбаки, несколько ножей, ремешки, веревочки и разный хлам, назначение которого было понятно только Егорке Маркову.
Часа через три Ванюшка явился в амбарушку. Его пухлое круглое лицо сияло, на гордо вытянутой ладони он держал чашку, доверху наполненную колками. Через его плечо глядел довольный Егорка.
— Вот! — похвалился Ванюшка и так стукнул дном чашки об пол, что из нее брызнули колки.
— Вы, может, украли где? — изумился Семен. — В малое время эдакую прорву разве наготовишь?
— Я саморезку сделал, — скромно сказал Егорка. — Я про нее раньше думал. Она их, как солому, режет…
— И сама кончики завастривает?
— Сама.
— Ну-ну!.. — Сапожник даже не мог найти слов. — Пойду глядеть вашу работу.
Ракитин долго разглядывал саморезку, где два ножа заостряли край заранее заготовленной дранки, а потом она крошилась на отдельные колочки. Семен вышел из амбарушки в восхищении:
— Всю Москву можно бы колками завалить! Жалко, товар-то больно дешев… Что ж, ребятки, дело сделали, можете забавляться.
Ванюшка и Егорка побежали собирать «войско».
У мальчишек Горшечного и соседних переулков любимой игрой была война. Разделившись на две большие партии, они воевали весну, лето, осень. Только зима загоняла их, босоногих, в тесные, дымные избы.
Одно войско называлось «свои», другое — «немцы». Егорка был атаманом у «своих», а Ванюшка Ракитин — его есаулом. Атаманом у «немцев» был ловкий и сильный Кирюшка, сын Спасоглинищевского попа, отца Прокопия.
Военные действия велись на большом пустыре, в Роще и в овраге, заваленном мусором: прекрасная местность для засад и внезапных нападений; побежденным было куда убегать и прятаться.
Битвы шли с переменным успехом. Но однажды в войске «своих» появились искусно сделанные арбалеты с метким и сильным боем, и «немцы» потерпели сокрушительное поражение. С тех пор военное счастье не оставляло «своих». Кирюшка через послов предложил перемирие и личное свидание командующих армиями.
Штабы «своих» и «немцев» собрались около огромного полусгнившего дубового пня.
— Не по чести делаете, — заявил высокий кудрявый Кирюшка. — У вас арбалетный бой, а у нас простые самострелы с камышовыми стрелками. Разве нам супротив вас выстоять?
— Заведите и вы себе арбалетный бой! — насмешливо посоветовал есаул Ванюшка, выковыривая босой ногой труху из пня.
— Где же нам его завести? Кабы у нас был мастер, как Егорка… Куда нам податься?
— Что ж, — выступил вперед Егорка, — я и вам арбалеты смастерю. Будем по чести воевать.
— Правда? — обрадовался Кирюшка и крепко пожал Егоркину руку. — Вот друг!
Перемирие продолжалось, пока Егорка не снабдил оружием и противную сторону. Тогда война возобновилась и вновь стала интересной, так как силы противников сравнялись.
В тот день, когда Егорка изобрел саморезку для колков, был назначен в роще генеральный бой; вот почему Ванюшка так усиленно отпрашивался у отца.
«Свои» заняли опушку рощи, а «немцы» залегли в овраге. Оттуда они вылетали с диким ревом и, стреляя на ходу из арбалетов, швыряя палками и камнями, во весь дух понеслись к роще.
Егорка и его «воины» ждали затаив дыхание с побелевшими лицами и трясущимися от нетерпения руками. Когда «враги» были близко, Ванюшка выдохнул:
— Пали!
Грянул залп.
Среди «немцев» произошло замешательство. Некоторые повернули назад, а Кирилл, бежавший во главе своего войска, повалился: ему в лоб угодила «пуля» — круглый камешек, пущенный Егоркой из арбалета.
«Свои» выскочили с торжествующим ревом, но быстро затихли: уж очень неподвижно лежал на земле Кирюха…
«Убили!» — пронеслась у всех в голове страшная мысль.
Про войну забыли. «Противники» смешались в кучу, озабоченно столпились около Кирилла. У того на лбу быстро вспухла огромная багровая шишка…
— Оживет! — рассудил обрадованный Ванюшка. — Ежели шишка, так это ничего!
Действительно, Кирюшка вскоре опомнился и встал.
Победа была присуждена «своим». Армии разошлись по домам.
Дома Кириллу был от отца строгий допрос.
— Кто это тебя так отделал? — кричал поп, топая ногами. — Ведь это что такое? Этак и убить недолго! Изувечить недолго! Говори, подлец, кто тебя, не то выпорю!
Но Кирюха и под поркой не выдал товарища.
Бабушка Ульяна узнала о «подвиге» Егорки. Долго бранила внука суровая старуха:
— Ты только подумай, на кого руку поднял! Ведь Кирюшка в церкви Часослов читает! Не стыдно тебе, не стыдно?
— Мы ж воевали! — угрюмо отвечал Егорка.
— Управы на тебя нету! Кабы не сбежал наш Илья, быть бы тебе поротому… Худо без мужика в доме!
Впрочем, Егорке и без мужика попало: бабушка отстегала его розгой и решила изломать самопалы и инструменты.
Егорка и Ванюшка, догадавшись о ее намерении, спрятали свое оружие, и бабушка ничего не нашла.
Разговоры о новой школе, ходившие по Москве, не на шутку взбудоражили Егорку Маркова. Его желание учиться возрастало с каждым днем. Когда мать возвращалась с работы, Егорка без конца повторял:
— Мамка, хочу в школу! Мамка, буду учиться!
Бабушка прикрикивала на мальчика:
— Что выдумал?! Где нашему брату учиться? Учатся боярские да поповские дети. Они панычи, им грамота надобна. А тебе зачем? Землю пахать аль в кузне молотком стучать — это и без грамоты можно.
Егорка упрямо продолжал тянуть:
— Мамка! Отдай в школу! Отдай… Ну что тебе?
— Ах ты, Егорушка! — вздыхала мать. — Разве из нашего звания в школу принимают?
— Да вон Кирюху-то намедни[44] приняли!
— Глупый, он же поповский сын!
— Ты попроси, примут и меня.
— Хочешь, я тебя к дьячку отдам? Псалтырю и церковному четью-петью[45] обучишься.
— Не пойду к дьячку! В Навигацкую хочу! Там цифирь показывают.
Аграфена сдалась, начала хлопотать. Она расспрашивала в тех домах, куда была вхожа, как устроить сына в школу. Все направляли ее к боярину Головину, которого царский указ поставил во главе школы.
Преодолев все препятствия, Аграфена добилась, что ее впустили к боярину.
Федор Алексеевич сидел в своей рабочей комнате. На столе лежали образцы учебников и учебных пособий: циркули, линейки, треугольники…
Аграфена почтительно остановилась у порога. Обернувшись, Федор Алексеевич увидел незнакомую женщину. Та бухнулась ему в ноги.
— Чего тебе?
— Батюшка-боярин, будь отцом милостивым!.. На тебя вся надежда, батюшка… Облагодетельствуй!
— Говори толком, чего надобно!
— Определи моего сынка в Нави-гацкую школу!
— Вот оно что! Какого звания?
— Стрелецкая вдова, батюшка! — ляпнула Аграфена, позабыв о наказах свекрови.
— Что?! — Боярин встал, нахмурил брови. — Да как же тебя, баба, не выселили из Москвы по царскому указу?
Лицо Аграфены запылало от смущения. Заикаясь, она объяснила боярину, почему ее семье разрешили остаться в Москве. У бабы хватило догадливости ни слова не сказать о службе Ильи в мятежном полку.
Боярин остыл.
— А, это другое дело. Что ж? По царскому указу велено всякого чина людей принимать.
Аграфена осмелела.
— Мальчонка-то больно просится в школу. Он у меня к учению шибко востер, уж так востер…
— Востер, говоришь?
— Востер, батюшка. Ко всякому мастерству сызмальства способен. Самопалов таких понаделал. Намедни поповскому сыну чуть голову не сшиб.
Федор Алексеевич заинтересовался:
— Самопалы? А кто же его учил делать?
— Да никто. Сам, батюшка, дошел, своим умом…
— Вот как?! — Боярин захохотал. — Ишь, вояка! Поповичу, говоришь, голову прошиб? Нам вояки добре надобны! Ладно, баба, ин быть твоему сыну в школе! Поручители есть?
— Какие поручители, батюшка-боярин?
— Что твой сын из школы не утечет, коли трудно покажется.
— Найду, милостивец!
— Да, еще вот: прошение надо подать.
— А как его, батюшка-боярин, пишут?
— Буду рассказывать! Пойди в мою канцелярию!
Подьячий за два алтына написал Аграфене прошение по заведенной форме.
«Державнейший Государь, Царь Всемилостивейший, Петр Алексеевич, желаю я, нижеподписавшийся, Егор, Константинов сын, Марков, вступить в Математическую навигацких наук школу, а по твоему, Государь, указу, велено в тоё школу набрать всякого звания людей потребное число. И покорно прошу я, Всемилостивейший Государь, повели меня к той школе приписать. А отроду мне, Маркову, двенадцать лет.
Вашего Величества нижайший раб посадский сын Егор Марков, а за него по неграмотности руку приложил Емельян Седов.
Аграфена вернулась домой сияющая. Через несколько дней она принесла в канцелярию Головина поручительство двух знавших ее дворян, что Егор Марков «без указу великого государя с Москвы не съедет и от школы не отстанет».
В начале сентября 1701 года Егор Марков получил предписание явиться в Навигацкую школу, куда его зачислили учеником «русской школы» и ввиду бедности его матери определили корм на первое время по алтыну в день.
Егор Марков, в новых сапогах, в новой рубахе, с волосами, обильно смазанными коровьим маслом, явился с матерью в школу в первый раз.
Аграфена расспросила школьного сторожа, куда свести Егорку, и робко вошла в класс. Ученики возрастом от двенадцати до двадцати пяти лет шумно рассаживались за столами. Густо побагровевший Егорка стал у двери, а Аграфена, тоже сильно робея, приблизилась к учительскому столу, на котором лежали несколько книжек, пучок розог и линейка.
— Новичка привели! О-го-го! Новичок! — раздались возгласы учеников.
Учитель Федор Иванович был низенький человек с маленькими серыми глазами, бритый, в потертом кафтане, в растрепанном паричке. Он хлопнул линейкой по столу:
— Молчать!
— К вашей милости, — низко поклонилась Аграфена.
По обычаю, она принесла учителю горшок с кашей и пирог.
Учитель поставил на стол приношение.
— Как звать?
— Марков… Егорка…
— Марков Егор! Подойди!
Трепещущий Егорка подошел.
— Хочешь учиться?
— Хочу, — прошептал Егорка.
— Ох, хочет, батюшка, хочет! — подхватила Аграфена. — Уж так меня молил, чтоб хлопотала я за него…
— Ладно! — сказал учитель. — Иди, баба! Аграфена с поклонами ушла.
— Марков Егор! Садись вот здесь, впереди!
Егорку посадили с недорослем[46] Ильей Тарелкиным и сыном дьяка Трифоном Бахуровым. На трех учеников был один букварь.
Учитель отошел от Егорки, сел за стол и стал без церемонии есть принесенный пирог. Ученики твердили заданные уроки. Класс походил на огромный жужжащий улей.
Лохматый детина огромного роста, с длинными черными усами долбил молитвы.
Другой, заткнув уши пальцами и раскачиваясь, читал нараспев как дьячок:
— «Хвалите бога человеку всяку, долг учиться письмен словес знаку. Учением бо благо разумеет, в царство небесное со святыми успеет…»
Третий толкал товарищей в бока и в спину кулаком, а когда те сердито оборачивались к нему, он делал невинное лицо и с показным усердием твердил:
— Буки-аз — ба, веди-аз — ва, глаголь-аз — га…
Учитель, прислушавшись к равномерному деловому гулу класса, подошел к первому столу, вырвал из рук Ильи Тарелкина засаленный букварь и дважды черкнул твердым ногтем по первой странице. Швырнув книжку перед оробевшим Егоркой, он сказал: «От сих и до сих!» — потом преспокойно отошел к кафедре.
Егорка остолбенело взглянул на страницу, ничего не понимая. Красноглазый Илюшка, с белыми, как лен, волосами, выдернул у него букварь из рук. Егорка внимательно слушал обрывки фраз, которые доносились к нему со всех сторон.
После обеденного отдыха учитель подошел к Егорке:
— Сказывай урок!
Егорка сидел неподвижно. Лицо и уши его залились горячей краской.
— Встань, встань! — зашептал, толкая соседа, Тришка Бахуров.
Егорка вскочил.
— Не вытвердил? — сурово спросил учитель.
— У меня не было…
Учитель, не слушая, схватил Егорку сухой, но сильной рукой за ухо и повел к скамейке, стоявшей у стены. Скамейка была предназначена специально для порки и уже была гладко отшлифована телами поротых.
Учитель положил Егорку на скамейку, лицом вниз, велел спустить штаны и отстегал, на первый раз, впрочем, довольно милостиво. Ударяя розгой, он приговаривал:
После порки учитель сказал:
— Сии стихи приготовишь к завтрему. В назидание за леность.
Егорка пробормотал, застегиваясь:
— Я и сейчас могу рассказать.
— О? — удивился Федор Иванович. — Говори.
Егорка сквозь слезы забубнил:
— «Розга ум вострит; память возбуждает…»
Стихи он прочитал без единой ошибки.
— Ты что, раньше знал? — спросил учитель.
— Нет. Который сзади сидит, твердил, а я понял.
— Да ты, видать, востер! Что ж урок не выучил?
Егорка осмелел. Оказывается, с учителем можно разговаривать.
— У меня букваря не было! Вон тот отобрал…
— Ладно, иди. Тарелкин Илья, покажешь новичку буквы.
Егорка вернулся на место.
— Да, как же, держи карман шире! — злобно усмехнулся Илюшка. — Буду я тебе, дураку, показывать!..
Над Егором сжалился Трифон. Это был девятнадцатилетний парень, белобрысый и уже склонный к полноте. Степенный и хозяйственный, Трифон учился довольно хорошо, недостаток способностей восполнял усердием. Товарищи любили Бахурова — он всегда помогал в беде.
Трифон показал новичку буквы и слова. Егорка все хватал на лету. Через полчаса он отлично ответил учителю заданный урок.
Федор Иванович почесал в затылке, сдвинул парик, добродушно проворчал:
— О? Ты остропонятлив! Зря я тебя выдрал. Ну ладно, вдругорядь попадешься, тогда помилую.
Егорка возвращался домой счастливый, несмотря на порку.
«Ученье началось… Учитель знает, какой я усердный…»
Он торжественно декламировал:
— «Розга ум вострит, память возбуждает…»
До поздней ночи мать и бабушка слушали рассказ Егорки о школе. Общую радость отравляли только мысли об Илье, который неведомо где скитается, если только не сложил голову в незнаемой стороне.
На следующий день Егорка вернулся домой в одном белье, посинелый от холода.
— Родненький! — взвыла Ульяна. — Да что это с тобой? Ограбили? Какие же злодеи, чтоб им пропасть, мальчишку обидели?
— Это с… меня, бабушка, на… заставе… сняли! — стуча зубами, пожаловался Егорка.
Он забрался на теплую печку и рассказал бабушке, что случилось.
Егорка весело шагал из школы домой, повторяя в уме уроки. Учитель дал ему аспидную доску, мальчик нес ее под мышкой. У самых Мясницких ворот высокий кривой человек в засаленном кафтане схватил Егорку за руку:
— Стой! Ты кто таков есть?
— Я… Навигацкой школы ученик, — отвечал оторопевший Егорка.
— Плати пятнадцать алтын! — приказал незнакомец, смотря единственным глазом выше Егоркиной головы.
— За что, дяденька?
— За то, что его царского величества уставы нарушаешь, по улицам в неуказном платье ходишь!
Егорка испугался:
— Я завсегда по улицам ходил, да с меня николи указного платья не спра-шива-али…
— Чего ты, дурак, мелешь? — сердито проворчал кривой целовальник.[47] — Ты в школе давно?
— Второй день…
— То-то и оно! Прежде ты был простого звания мальчонка, с тебя спросу не было: хоть нагишом бегай! А теперь ты его царского величества государя Петра Алексеевича навигатор, и тебе в русском платье ходить не полагается. Плати пошлину!
Вокруг собралась толпа зевак. Купец с окладистой русой бородой вступился за мальчика:
— У тебя совесть есть? Эку прорву денег с паренька лупишь!
— Коли тебе его жаль, заплати за него!
Купец забормотал что-то невнятное и при общем смехе быстро пошел прочь.
— Нет, стой! — заорал целовальник. — Приблизься!
Недовольный купец вернулся:
— Я тебе зачем понадобился?
— За бороду плочено?
— Плочено.
— Кажи знак!
Купец достал из кармана нечто вроде медали с выбитой на ней надписью «Бородовой знак»:
— На, любуйся, ирод!
— Ну-ну, не очень! За бесчестье[48] к начальству сволоку!
Егорка брыкался, старался вырваться, но целовальник стащил с него верхнее платье и унес в будку.
— Сие — залог! Пошлину принесешь, получишь свои пожитки.
Егорка в одних портках и холщовой рубахе, ежась от холода и стыда, побежал домой.
Марковы и Ракитины сложили все свои наличные деньги и выкупили Егоркину одежду. Молодой «навигатор» стал прятать аспидную доску за пазуху и не ходил через Мясницкие ворота, где сторожил нарушителей царского указа зоркий целовальник.
Пеню пришлось платить не одному Егорке Маркову. Многие «навигаторы» попадали в такую же беду.
Один из попечителей Навигацкой школы, дьяк Курбатов, писал царю:
«…Навигацких учеников по приказу князя Троекурова задерживают в градских воротах, у которых нет платья французского.[49] А кому выкупить нечем, у тех лежат на караулах кафтаны многие дни… а им, ученикам, многим кафтанов делать нечем, разве милостью государевой будут им сделаны из казны.»
Закон остался в силе: ходить в русской одежде «навигаторам» по Москве позволено не было, но наиболее бедным — в число их попал и Егорка Марков — сшили форменную одежду на казенный счет.
Какой был переполох в домах Марковых и Ракитиных, когда Егорка явился из школы в новом кафтанчике, панталонах и треуголке!
Бабка Ульяна заголосила:
— Батюшки! Обасурманили парня! Совсем обасурманили! Говорила, не отдавать его в школу эту проклятую!..
— Перестань, соседка, выть, как над покойником! — вмешался Семен. — Погляди, какой у тебя внук-то стал красавец!
Егорка молодцевато повертывался в ловко сидевшем кафтанчике, обшитом серебряным позументом. Треуголка была лихо сдвинута набок, из-под нее выглядывало сухощавое лицо мальчика, разгоревшееся от радости.
Коренастый круглолицый Ванюшка с завистью упрашивал приятеля:
— Егорка! А Егорка! Дай примерить…
— Издерешь! — безжалостно отвечал Егорка.
— Дай, не издеру!
Егорка сжалился, и Ванюшка, переодевшись, важно прошелся по избе.
Учение Егора Маркова подвигалось быстро. Склады он проходил недолго; мальчик ночи напролет просиживал за книгой, стараясь понять, как получаются из букв слова, и через три недели стал читать так бегло, что поразил учителя Федора Ивановича.
— Вот, — говорил учитель, колотя нерадивых учеников линейкой по пальцам, — вот, смотрите и поучайтесь, сколь великие успехи любовью к книжному учению и тщанием достигаются!.. — и показывал на Егора.
Первые две-три недели после поступления Егорки в школу жизнь Ванюшки Ракитина шла прежним чередом. Те же забавы, та же война на пустыре между «своими» и «немцами». Ванюшка даже повысился в чине: вместо Егорки он стал предводителем армии «своих» и получил от приятеля его знаменитый арбалет, пуля которого ранила Кирюшку Воскресенского. У «немцев» тоже появился новый командир, заменивший поповича.
Ни Егорке, ни Кирюшке уже не было времени водиться со старыми соратниками: они почти весь день проводили в школе, а по вечерам готовили уроки. И Ванюшка заскучал.
Книжное учение, которое раньше представлялось Ванюшке недосягаемым, теперь оказалось делом близким, доступным и привлекательным, если не считать неизбежных порок.
Мальчик начал все чаще приставать к отцу:
— Тятька, хочу учиться!
Сапожник, как всегда, отвечал прибаутками:
— Кому ученье, а кому мученье!
— Тятька, отдай меня в школу!
— Наука хороша, да в кармане ни гроша!
Ванюшка уходил со слезами.
Время шло, подходила зима, и Егоркины успехи в ученье все больше волновали горячего, нетерпеливого Ванюшку Ракитина. Каждый пропущенный день казался ему непоправимой потерей. Ванюшка беспрестанно приставал к отцу с просьбой отдать его в Навигацкую школу и наконец окончательно взбунтовался. Он не стал ни работать, ни есть, ни пить, лег в доме на большой сундук у порога с таким видом, будто собрался помирать, и на все вопросы и шутки отца отвечал молчанием.
Отец сдался:
— Ладно, Ванька, вставай с сундука, будет ломать дурака! Стану хлопотать.
Ракитин пошел к Аграфене:
— Здравствуй, соседка! Я с докукой.[50] Не поможешь ли Ванюшку в школу пристроить? Уж я бы отблагодарил…
Аграфена покраснела от обиды:
— Что ты, что ты! Мало ли я добра от тебя видала? Как у тебя язык повернулся? Нешто надо мне благодарность за такую послугу? Пойду просить…
Дорога была известна. Когда Аграфена снова явилась в головинскую канцелярию с подарком, знакомый подьячий встретил ее приветливо.
— Здорово, кума! Опять хлопотать?
— Хлопотать, кормилец! Уж не обессудь!
И она всунула в руку подьячего несколько медяков.
Слова прошения бойко побежали по бумаге, но вдруг возникло непреодолимое препятствие. Когда подьячий узнал, что просителю всего три месяца назад исполнилось десять лет, он сунул гусиное перо за ухо и с укором сказал:
— Эх, кума, кума, несмышленая ты женщина! Только бумагу из-за тебя испортил!
— Как, родимый?
— Нешто не знаешь, что нам в школу приказано верстать ребят от двенадцати лет и выше.
— Да он парнишка вострый, сразу всю науку произойдет! А уж мы бы тебя отблагодарили…
— Нет, баба, я бы и рад душой, да никак нельзя… Кабы ему не хватало трех месяцев, это еще туда-сюда, а то эко место[51] времени, почитай, два года до указного возрасту не дошло…
Подьячий выпроводил Аграфену. Полученные от нее деньги он удержал за испорченную бумагу.
Аграфена добралась до самого Головина — все было напрасно.
Когда Ванюшка Ракитин узнал, что в школе ему не бывать, глаза его загорелись злым блеском.
— Из дому убегу! — закричал он звенящим от возбуждения голосом.
— Куда ни убежишь, к обеду прибежишь! — возразил отец.
— Вот увидишь…
— «Увидим, сказал слепой. Услышим, сказал глухой», — продолжал отшучиваться Семен.
Ванюшка в самом деле сбежал. Хватились его только вечером, укладываясь спать.
— Где у нас Иван? — спросил сапожник. — Али убежал?
— Ой, и чего ты, отец, беду пророчишь! — заголосила Домна Евсеевна.
— Не горюй, старуха! Где ему быть, как не у Марковых?
Мать побежала к Марковым и возвратилась в слезах: парня там не оказалось.
— Придет, куда ему деться! — утешал жену Семен, а у самого на душе стало тревожно: он знал упрямый характер сына.
Ночь Ракитины провели без сна, прислушиваясь к каждому стуку. Ванюшка не пришел.
Семен пустился на розыски — ходил по знакомым, расспрашивал товарищей сына, решеточных сторожей. А Ванюшка в это время был уже далеко за городской заставой.
Ванюшка Ракитин сбежал из дому после обеда. Надел тулупчик, валенки, положил в сумку каравай хлеба и вышел со двора.
Побродив по улицам и пустырям, он добрался до Сухаревой башни, замешался в толпе крестьян, возвращавшихся с рынка, и прошмыгнул мимо алебардщиков, охранявших городские ворота.
До темноты Ванюшка шел по дороге, потом забрался в овин и там, зарывшись в солому, провел ночь. Утром поел и двинулся дальше.
Планов у Ванюшки никаких не было. Из дому его выгнали упрямство и желание доказать отцу, что он, Ванюшка, хозяин своего слова. Смутно представлялось ему, что он уйдет подальше от города, наймется в работники к какому-нибудь подьячему и тот его обучит грамоте.
В таких мечтах Ванюшка шел да шел, отщипывая куски от каравая, запрятанного в сумку, и не заметил, как свернул с дороги на тропинку.
Тропинка была вначале широка и хорошо утоптана, но чем дальше, тем становилась уже, заснеженней. Ванюшка еле волочил ноги и все ждал, что вот-вот появится деревня. Но деревни не было; к вечеру он оказался в глухом лесу.
Он долго и растерянно блуждал по сугробам. С неба сквозь тонкие, прозрачные облачка светила луна, заливая серебром высокие, убранные снегом сосны. Лес миллионами недружелюбных блесток-глаз смотрел на одинокого затерянного путника, загораживал ему дорогу, хватался за него руками-ветками.
Ванюшке чудились волки, медведи; он звал на помощь. Ответа не было. Снег хрустел под ногами мальчика; ему казалось, что за ним кто-то идет, невидимый и враждебный.
«Это леший меня водит!» — думал Ванюшка.
Он в отчаянии готов был повалиться в сугроб, но вдруг на его замирающий зов послышался человечий отклик. Ванюшка бросился на голос, крича и плача от радости.
Через несколько минут Ванюшка встретился с высоким, плечистым охотником в тулупе и ушастой шапке.
— Счастлив ты, что со мной встрелся, — сказал мужик. — Место тут глухое, дикое… Идем!
Охотник вскинул на плечо фузею и повел мальчика лесом. Шли долго. Чем дальше, тем чаще Ванюшка клевал носом и спотыкался. Кончилось тем, что охотник взял мальчика на руки.
Он принес его, сонного, в охотничью избушку, затерявшуюся среди густых елок.
Влезая с ношей в низенькую дверь, охотник споткнулся, и изнутри послышался веселый голос:
— Ого! Ты, Илья, верно, косулю подстрелил?
— Косуля эта о двух ногах, дядюшка Акинфий! — рассмеялся в ответ Илья Марков.
Больше трех лет прошло с тех пор, как встретились Илья Марков и Акинфий Куликов. Они провели эти годы не расставаясь. В теплое время бродяжничали, жили охотой и рыбной ловлей, а на зиму нанимались в работники к зажиточным мужикам.
В этом году друзья задержались в лесу, благо охота была хорошая, а избушка, на которую они случайно натолкнулись, теплая. На следующее утро они как раз собирались двинуться под Звенигород к знакомому крестьянину, у которого рассчитывали прожить до весны.
Илья заботливо стащил с мальчугана тулупчик и валенки, уложил его на нары, укрыл, а тот продолжал крепко спать.
— Вишь умаялся, бедняга, — с доброй улыбкой промолвил Акинфий. — А батька с маткой, чай, убиваются: «Куда наш сыночек запропал?» Разбудить бы его да порасспросить…
Но растолкать Ванюшку оказалось невозможно, пришлось расспросы отложить до утра.
А утром Ванюшка едва открыл глаза и взглянул на Акинфия, возившегося у печурки, как сразу узнал его.
— Дядя Акинфий! — радостно закричал он.
Акинфий изумился.
— Да ты как меня, малец, знаешь?
— А разве не ты летом в Москву приходил лису продавать? Еще у нашего костра сидел да Егорку Маркова допытывал, не стрелецкий ли он сын?
Теперь пришел черед изумиться Маркову. Он подскочил и со стоном рухнул на лавку, ударившись головой о балку низкого закопченного потолка. А потом, забыв боль, затормошил мальчугана:
— Егорку?! Да нешто ты знаешь его?
— Как не знать, мы — соседи! — солидно молвил Ванюшка.
— Дядя Акинфий, как же это так? — с укором обратился Илья к другу. — Как же это ты до правды не дознался?
Акинфий сконфуженно почесал затылок.
— Да, видишь ли, дело-то какое… Ведь он мне наврал, бесенок. «Из посадских, говорит, я…» И прозвище не сказал.
— А это его бабка Ульяна подучила. Боится, как бы не завинили их, что они из Москвы в Тулу не съехали, — объяснил Ванюшка.
— Промашка, большая промашка вышла, — бормотал Акинфий. — Вот поди ж ты. И обличье, и звать Егоркой… Вот же, лукавый бесенок!
— Не сокрушайся, дядя Акинфий, вины твоей нету. Ладно, хоть теперь все дело раскрылось. Так ты, — обратился Илья к мальчику, — с маленьким Егорушкой приятель?
— Тоже, маленький! — обиженно проворчал Ванюшка. — Ростом меня повыше будет. Навигацкой школы ученик, в кафтан с позументом обряжен, фу-ты ну-ты!
— У нас все живы-здоровы?
— Живут, чего им деется? Об тебе ежедень вспоминают. Мамка твоя ревет…
Илья печально покачал головой:
— Такая уж судьба нам с ней вышла — врозь жить. Ты у наших часто бываешь?
— Вона!..
Во время своих скитаний Илья слышал о том, что семьи московских стрельцов расселены по разным городам, и потерял надежду когда-либо увидеться с родными. Неожиданная встреча с Ванюшкой принесла ему радость, которую невозможно выразить словами. С чувством огромного облегчения узнал Марков, что его бегство не принесло непоправимых бед семье, что мать, бабка и маленький Егорушка живут в Москве. Он с благодарностью слушал несвязный рассказ Ванюшки о помощи, оказанной его семье сапожником Семеном. Илья посадил Ванюшку на колени и не мог насмотреться на круглое, румяное его лицо.
— Да будет тебе! — вмешался наконец Акинфий. — Толку-то у тебя, Илья! «Жива ли коза Белянка да не пропал ли старый кот?..» А как малый попал в эту глухомань, да еще в ночную пору, о том и не домекнулся спросить!
— И то! — сконфузился Марков.
Ванюшка рассказал, как и почему он убежал из дому.
— Так-то… — задумчиво протянул Акинфий. — Рано, рано, Ваня, покинул ты родительский кров… Что ж, податься-то куда думаешь?
— Хочу к доброму человеку в батраки наняться. К такому, чтобы и грамоте обучил и в люди вывел.
Илья мрачно покачал головой:
— Выдумал тоже! Хозяйскую доброту ищет!
Акинфий невольно улыбнулся:
— Эх ты, глупое чадо, неразумное! — былинными словами сказал он. — Где ты лучше житье найдешь, чем под крылышком у родной матушки? Будь ты сирота, взяли бы мы тебя по свету пути топтать. А сейчас вот мой благой совет: вернись, Ваня, домой!
— Не хочу! — упрямо ответил мальчик. — Меня тятька в школу не отдал!
— Ведь он хлопотал?
— Хлопотал… — тихо согласился Ванюшка.
— Видишь, — сказал Акинфий, притягивая к себе мальчика. — Не всякое хотенье сбывается. Мы с Ильей, может, в бояре хотели бы попасть. В карете шестерней по дороге катить, да чтоб перед нами скороходы бежали, покрикивали: «Расступись с пути, честной народ! Бояре Акинфий Куликов да Илья Марков к царю на совет спешат!»
Нарисованная Акинфием картина Ваню рассмешила.
— А мы вишь заместо того по трущобам бродим, от боярской расправы спасаемся. Ты вот, Ваня, родную семью бросил, а отец, поди, всю Москву обрыскал, сына искамши. Али тебе Илюха не пример? Сам говорил, как по нем мать горюет, а уж больше трех годов прошло… То-то, детки, не жалеете вы родительского сердца. Небось и по тебе мамка голосит, слезами обливается.
Ванюшка разрыдался:
— Пойду домой!
— Вот и хорошо! Вот и ладно, ласковый! — обрадовался Акинфий и погладил мальчика по голове. — За это тебе в жизни счастье будет. Что ж, Илюша, передавай домой поклоны. А может, и сам захочешь родных навестить?
Илья угрюмо покачал головой:
— Пути мне к дому заказаны… Первый встречный пристав заберет, сгниешь в тюрьме, коли головы не сымут. Кланяйся, Ваня, нашим, да и своим батьке с маткой не забудь поклон передать. Скажи всем: жив, мол, Илья Марков, бродит по свету, вольную волюшку разыскивает!..
Все трое покинули избушку и пошли к большой дороге. По пути Илья рассказывал Ванюшке о своих скитаниях с того дня, как убежал из Приказа.
— Слушай меня, Ваня, да крепко помни, чтоб на Москве до слова пересказать. Не позабудешь?
— Не…
Вдали завиднелось село.
— Ну, Ваня, — сказал Акинфий, — прощай, сынок! Нам в село заходить не с руки: может, там царские шпиги рыщут… А ты смело иди! Коли тебя спросят, говори: я, мол, от тятьки отстал.
Акинфий и Илья обняли, поцеловали Ванюшку. Он потуже подтянул пояс и зашагал к Москве.
Илья долго смотрел вслед мальчику. Так сумрачно и тоскливо было на душе у парня, точно он второй раз прощался с родным домом.
Ванюшка Ракитин вернулся домой после четырехдневной отлучки. Семен, встретив сына, уже поднял было руку для удара, но подумал — и опустил ее.
— А я Илью видел! — были первые слова мальчика.
— Какого Илью?
— Да Маркова же! — вскричал Ванюшка, удивляясь недогадливости отца.
— Где ветрел?
— В лесу. Ночью. Заплутался это я, бреду по сугробам…
— Стой! — Сапожник накинул шубенку. — К Аграфене бежим! Скорее!
Они поспешили к соседке.
Аграфена была дома. И она и старая Ульяна с удивлением встретили неожиданное вторжение семьи Ракитиных. Но изумление превратилось в бурную радость, когда выяснилось, зачем явились соседи.
И как за два дня до того Илья расспрашивал Ванюшку о всех мелочах, касавшихся родной семьи, так теперь мать и бабка донимали мальчика бесконечными расспросами об Илье.
Уже Ваня, полусонный, валился с лавки, а Ульяна и Аграфена все задавали вопросы.
Первой опомнилась старуха:
— Да полно уж нам, беспонятливым! Гляди, совсем спит, сердешный. Веди паренька домой, Ефимыч! Спасибо ему за весточку: снял у нас камень с души!
Бабка и мать сидели, обнявшись, на лавке и радовались и горевали.
Пришел из школы Егорка и долго не мог понять, что наперебой растолковывали ему мать и бабушка про Илью, про лес, про дядю Акинфия, которого он понапрасну испугался летом…
Только когда они немного успокоились, услышал мальчик связный рассказ. Он тотчас побежал к Ракитиным. Ванюшка крепко спал.
Утром сам Ванюшка чуть свет явился к Марковым. Оба друга закричали и засмеялись от радости, бросились друг другу на шею.
— Вань, а Вань! А ты больше не убежишь?
— Нет! — решительно ответил Ванюшка.
— Вань! Я чего придумал! Проси тятьку добыть букварь. Я тебя учить буду.
— Правда?
— Ей-ей!
Ванюшка со счастливым смехом схватил Егорку за руку, и оба побежали в ракитинскую избушку.
Егорка оказался неплохим учителем. Он обстоятельно и толково показывал товарищу буквы, объяснял, как складывать слога.
Но Ванюшка на первых порах запоминал буквы с трудом, путал одну с другой, все они казались ему очень похожими. Он никак не мог понять, почему из букв складывались слова.
Егорка не терял терпения, начинал растолковывать снова и снова.
— Ты меня секи! — заявил вдруг Ванюшка.
— Вона? — удивился Егорка. — Как я могу? Ты сильней меня!
— Я поддаваться буду!
Егорка отказывался, Ванюшка настаивал. Дело кончилось дракой.
Здоровяк Ванюшка свалил своего учителя на пол, сел на грудь и, прижимая к полу, сердито кричал:
— Будешь сечь? Будешь сечь?
— Буду, только не розгами, а линейкой по ладони…
— Ладно, вставай!
С этих пор, не вытвердив урока, Ванюшка подставлял товарищу ладонь, и тот добросовестно хлестал по ней линейкой.
Не то линейка помогла, не то сделали дело постоянные терпеливые разъяснения Егорки, но Ванюшка выучился читать.
Когда Ванюшка научился хорошо разбирать печатное, он сказал товарищу:
— Теперь показывай цифирь!
— Вона! Я и сам до цифири не дошел.
Ванюшка стал нетерпеливо дожидаться перевода приятеля в следующий класс.
Война со шведами шла своим чередом. Она требовала огромного напряжения сил всей страны, но уже принесла первые успехи.
Пока Карл XII преследовал в Польше неуловимого Августа, вновь созданные русские полки под предводительством боярина Шереметева вторглись в Лифляндию.[52] Русская конница беспокоила врага постоянными набегами, а 29 декабря 1701 года, через год с небольшим после злосчастной Нарвы, была одержана первая крупная победа над шведами при Эрестфере. Четыре часа длился бой, а потом шведы побежали, потеряв убитыми три тысячи человек и бросив шесть орудий.
Первая победа была отпразднована в Москве торжественно, с колокольным звоном и пушечными салютами. Царь наградил Шереметева звонким титулом фельдмаршала.
Новый фельдмаршал действовал решительно. Летом следующего года он нанес шведам новое серьезное поражение. Шведы потеряли 5500 солдат убитыми и 300 пленными и оставили всю артиллерию. Потери русских составили всего 400 человек убитыми. Заново рожденная русская армия хорошо усваивала военную науку. Самонадеянный Карл не оценил значения блистательных русских побед и продолжал воевать с Августом. А Петр I начал борьбу за освобождение берегов Невы и земель, прилегавших к Ладожскому и Чудскому озерам. Этим достигалась двойная цель: отвоевывались старинные русские владения и совершенствовалась боевая выучка вновь создаваемой армии.
По берегам озер и впадавших в них рек шла напряженная работа: строились струги и лодки, конопатились и смолились челны, собранные у местного населения. Это создавались речные флотилии, чтобы бороться с шведскими кораблями.
Русские пехотинцы впервые выступили в непривычной роли матросов, но с этой ролью они справились великолепно. Они одерживали решительные победы над шведами, пускали их галеры ко дну, большие корабли брали на абордаж.[53] За летнюю кампанию 1702 года Ладожское и Чудское озера были очищены от иноземных захватчиков.
Но этого было мало. Швеция веками создавала на Балтийском море сильный военный флот, и победить врага на море можно было лишь тем же оружием. В 1702 году по приказу Петра на реке Сясь заложили корабельную верфь, и началась постройка шести восемнадцатипушечных фрегатов. Работали день и ночь, «дабы сделать те корабли с великим поспешением».
Так началось создание могучего русского военного флота на Балтике. Вслед за первой верфью появились и другие.
Тем временем войска Апраксина прогнали шведов до самой Невы. Там путь русским преградила сильная крепость Нотебург, древний новгородский Орешек, захваченный шведами в 1611 году. Нотебург был главным оплотом шведов на Неве и запирал выход из нее в Финский залив. Он пал после недолговременной осады и ожесточенного тринадцатичасового штурма. Это случилось осенью 1702 года.
«Зело жесток сей орех был, — писал Петр, — однако ж, слава богу, счастливо разгрызен».
Завоеванную крепость переименовали в Шлиссельбург — Ключ-город. В самом деле, став русским, он крепко закрыл вход из Балтики в Неву.
Выход к морю из далекой мечты становился близким, осуществимым делом.
Сотни лет пустынны, малолюдны были низкие, топкие острова в устьях широкой Невы. На просторе гуляли волны, заливая отлогие берега; белые чайки носились над водой с пронзительными криками.
Владычеству волн пришел конец: в мае 1703 года царь Петр основал город Санкт-Петербург, которому в недалеком будущем предназначено было стать столицей Российского государства.
«Его царское величество на острове новую и зело угодную крепость построить велел и тое крепость на свое государское именование, прозвание Питербурхом, обновити указал».
Безвестные прежде невские острова Березовый, Васильевский[54] кипели новой жизнью.
Суматоха, движение, людской говор и шум. К берегам причалены широкие плоскодонные барки. Сотни людей — кто на берегу, кто на мостках, а кто и просто по грудь в воде — разгружают бревна, доски, камень. Стучат топоры, вырубая березовые рощи по островам, ухают кувалды по толстым сваям, вгоняя их в зыбкую почву.
Прозвучала труба, возвестив конец работ, но оживление не утихло. Землекопы, плотники, каменщики и прочие мастеровые принялись делать землянки. Замелькали в воздухе тысячи лопат, выбрасывая мокрые черные глыбы.
На берегу Невы маленькая артель из четырех человек строила себе жилье.
Старшим из всех был седобородый украинец Трофим Божидень, схваченный царскими досмотрщиками, когда пробирался на богомолье к печерским угодникам. Два друга, Акинфий Куликов и Илья Марков, сколько ни скрывались, а попали в руки петровских шпигов. Хорошо еще, что пойманным удалось скрыть свое прошлое. Они назвались беглыми помещичьими крестьянами из-под Рязани. Проверять их показаний не стали, а отправили строить новый город. Четвертым был башкир Пахлай. Он принял участие в восстании против жестоких царских воевод и навсегда расстался с ковыльными степями родной Башкирии.
Неволя да тюрьма роднят людей быстро. Всего несколько часов назад встретили Илья и Акинфий Трофима и Пахлая, а казалось, уже давно знают их до каждой мелкой морщинки на лбу, до каждой тайной мысли в голове.
Когда Трофим Божидень, пошатнувшись, чуть не полетел вместе с вынутой землей в яму, его легко подхватил улыбчивый сероглазый Илья Марков.
— Отдохни, дедушка! Эту чертову землицу копать не перекопать, — проговорил парень, помогая Трофиму встать на ноги.
Трофим благодарно улыбнулся и присел на пень срубленного дерева.
— Спасибо, сынку… Ой и землица, нехай ей лихо будет! — вздохнул он.
— Землю бранить грех! Земля, она всему начало, — строго сказал Акинфий.
Коренастый и широкогрудый, с большой лохматой головой, с длинными жилистыми руками, он копал с ожесточением и без устали выкидывал землю полными лопатами.
— Здоров ты, — с невольным уважением сказал Божидень, сам неплохой землекоп.
— Ты скажи, какой такой здесь место? — с удивлением спросил Пахлай. — Вода, вода, один вода… Колодца копать — хорош дело!
— И то, братцы, толку не будет, — подтвердил Акинфий. — Оно верно, копанка[55] получается, огород поливать.
Все разом прекратили работу и посмотрели вниз: на дне проступала желтая, противно пахнущая вода, постепенно заливая яму.
— Сегодня не успеем землянку кончить, — решил Акинфий, и остальные согласились с ним.
Домовитого и смекалистого Акинфия Куликова товарищи, не сговариваясь, признали главарем маленькой артели.
Землекопы постлали армяки на землю, подложили под голову шапки, и светлое беззвездное небо раскинулось над ними широким покрывалом.
Заснули строители Петербурга, заснули и гарнизонные солдаты. Только часовые стояли на постах и зорко следили, чтоб не сбежали из новой крепости колодники — подневольные строители.
Так велика была потребность в рабочих, что рука царского правительства загребала всех шатающихся по дорогам богомольцев, тюремных сидельцев, монахов, укрытых за высокими стенами монастырей.
Петр писал указы: в монастыри принимать только людей преклонных лет; странников ловить; воров и колодников собрать по городам и селам — всех гнать в Петербург.
И шли по дорогам партии оборванных, голодных людей.
Царь Петр не спал. Усевшись в шатре у походного столика, он писал указ за указом.
Гусиное перо царапало шероховатую бумагу, чернильные брызги летели по сторонам. Это не смущало Петра: царь не заботился о красоте почерка, было бы написано коротко да ясно.
Догоревшая свеча закоптила. Петр снял нагар пальцами и откинулся на затрещавшем стуле. В эту пору он был в полном расцвете сил и здоровья.
Петр положил перо на край стола, отодвинул указ. Царь думал о великом предприятии, которому положил начало в этот светлый майский день.
Тяжелая война со шведами уже принесла плоды. Отвоевано невское устье, исконное русское владение. Столетия назад этим берегом владели славяне. Господин Великий Новгород вел по невскому пути большую торговлю и возбуждал зависть у городов Ганзейского союза.[56] Приходилось вести с врагами борьбу за устье Невы. В этом сумрачном краю, на этих низких берегах князь Александр Ярославич в 1240 году наголову разбил дерзких шведских захватчиков. Но они не угомонились. Из века в век повторяли шведы свои попытки. Наконец им удалось отхватить у России, ослабленной нашествием интервентов,[57] Невскую область, которой — Петр это знал — предстояло великое будущее.
— Разумным очам задернули занавес, — прошептал царь. — Ничего, теперь мы его навечно отдернули. Наш будет край, и больше не ступит сюда вражья нога…
Он схватил перо, с силой сунул его в медную чернильницу и, торопясь, начал покрывать бумагу кривыми, неровными строками:
«Понеже для вновь строящейся крепости потребны дубовые бревна, повелеваю…»
Еще не было и пяти часов, а царь уже снова был на ногах. Жизнь человеческая коротка, работа впереди необъятная, и Петр не тратил много времени на сон.
Разбуженный царем денщик, смуглый кудрявый Павлушка Ягужинский, позевывая и ежась от утренней свежести, поливал Петру на руки. Царь наклонился, широко расставив ноги. Пофыркивая от удовольствия, он обливал круглое лицо полными пригоршнями невской воды, а сам в то же время оглядывал лагерь.
Работа уже началась. Слышался стук топоров, жужжание пил, у берега за деревьями кто-то властно и громко распоряжался.
— Позови Данилыча! — приказал царь денщику и, согнувшись, прошел в низкую дверь шатра.
Через несколько минут в палатку явился царский любимец. Высокий и стройный, с дерзкими синими глазами, Меншиков вошел улыбаясь, приветствуя царя с добрым утром.
— Здравствуй, Данилыч! — ответил Петр. — Как после вчерашнего?
Накануне по случаю закладки новой крепости пировали, и многих вельмож денщики на руках унесли в их палатки. Даже Меншиков, уж на что был крепок, ушел, еле держась на ногах, и только Петр, проводив гостей, смог еще сидеть за работой.
Меншиков плутовато потер рукой лоб:
— Зело трещит, государь! Ивашка Хмельницкий[58] ко мне вчера немилостив был…
— А дело? Дело как? Бастионы? — спросил царь.
— Что ж, Петр Алексеич, дело не очень ладится. Людей мало. Сколько ни сгоняем — бегут отсюда что мужики, что ссыльные, все одно. Уж в кандалах тачки возят, на ночь в колодки иных забиваем, а все сладу нет.
Царь помрачнел, верхняя полная губа его сердито дернулась, обнажив крепкие желтоватые зубы.
— А ты где? Куда смотришь? Бахусу[59] усердно дань отдаешь? Забыл, что делу — время, потехе — час?
Меншиков не испугался. Привык он видеть, как быстро, словно свежий морской ветер, налетает на царя гнев, но — взволнует его и быстро утихнет. Александр Данилыч вытащил из-за обшлага бумагу и подал Петру:
— На вот, почитай, а потом уж и ругайся.
Петр сердито выхватил бумагу и, отнеся подальше от глаз, прочитал про себя. Потом последние строчки произнес вслух:
— «И по сему моему указу, беглых работников рыскав, вернуть в Санкт-Питербурх за крепким караулом, надежно оковав».
Морщинки на лице Петра разгладились, глаза смягчились:
— Ладно, хвалю! Эх, Алексашка!.. — Голос царя стал мечтательным, тихим. — Какой я здесь воздвигну себе парадиз![60] Хороший город поставим, Алексашка, дал бы бог веку!..
— Даст, Петр Алексеич! — бодро откликнулся Меншиков.
Царь уже стряхнул с себя мечтательность.
— Павел! — крикнул он. — Зотова, Трубецкого сюда!
Вошел Никита Зотов, бывший учитель царя, ныне один из его ближайших друзей и соратников. За ним показался высокий, тучный боярин Трубецкой.
Попыхивая коротенькой голландской трубкой, царь начал допрашивать каждого, сколько прорыто рвов, есть ли инструмент, много ли на постройке больных…
Петр стремительно шел по берегу Невы, опираясь на толстую дубинку. Так широк был его шаг, что приближенные бежали за ним рысцой.
Царь остановился около Трубецкого бастиона (бастионы Петропавловской крепости были названы именами их строителей).
Бастион чуть возвышался над уровнем острова. Рабочие шли вереницей, сбрасывая землю на свежую насыпь. Тачек еще не было, и всяк умудрялся по-своему: кто тащил землю в мешке, кто в ведре, а иные насыпали ее себе в отвернутую полу и шли, спотыкаясь, неуклюже передвигая ногами.
Лицо царя потемнело, голова затряслась, мускулы лица конвульсивно задергались: приближалась одна из страшных вспышек гнева.
Меншиков первый понял опасность и потихоньку отстал, даже сделался ниже ростом: когда разбушуется царь, пусть другие попадаются ему на глаза…
Вдруг Петр удивленно вытянул шею, вглядываясь в длинный ряд работников. Карие глаза из гневных стали веселыми. Улыбка, явственно обнаружившая ямочку на подбородке, сразу сделала его лицо детски моложавым, привлекательным.
— Данилыч, поди ко мне, — уже спокойно приказал он. — Гляди!
Меншиков подбежал, всмотрелся: двое тащили землю на грубых носилках, за ними следовала другая пара, тоже с носилками.
— Вот! — как отрубив, сказал Петр. — Вижу ревность к общему делу, и душа моя стала радостна… Эй, молодец! Ты, с носилками! Иди сюда!
К царю подошли Илья Марков и Акинфий. Акинфий с неохотой поклонился царю и тотчас выпрямился, откинув голову. Илья стоял, потупив глаза.
— Когда доспели носилки сделать? — спросил царь.
— Долго ли? — хмуро ответил Акинфий. — Пораньше встали и сколотили…
— Где доски взял?
— Доски? Доски с барки стащили…
— Самоуправствуешь? — уже гневно спросил царь.
Но тут вдруг взорвался Илья Марков.
— По-моему, коли работать так работать! — смело возразил он. — Али тебе любо, что землекопы до такой бестолковщины дошли?! — Он кивнул на тех, кто таскал землю полами.
Петр побагровел:
— Ох, больно задорен, парень! Давно по твоей спине батоги не ходили?
— За правду — батоги?
Царь вдруг шумно захохотал:
— Переспорил! Люблю таких! Как звать?
— Ильей, по прозвищу Марков буду.
— Старайся, Илья Марков, я тебя не забуду.
Илья сердито сказал:
— Стараемся на совесть. Попробуй ты столько земли снести…
— Что?! — Царь снова вспыхнул. — Я? Да ты с ума спятил!
Илья не смутился:
— Выбирай пару, померяемся!
Царь бешеными глазами повел вокруг, сопровождающие его вельможи попятились. Взгляд Петра упал на ухмылявшегося Меншикова:
— А ну, Данилыч, давай!
Вторые носилки были отобраны у деда Трофима и башкира Пахлая. Носилки поставили рядом. Никиту Зотова и Трубецкого назначили судьями. Меншиков с сожалением посматривал на свой новенький щеголеватый мундир.
— Начинай! — скомандовал Никита Зотов.
Вскинулись лопаты, брызги грязи полетели во все стороны. Судьи отшатнулись. Петр выхватывал огромные глыбы земли. Лицо его горело возбуждением. Он сбросил треуголку и, не глядя, швырнул назад. Илья Марков длинными, сильными руками перекидывал землю, точно играя; лопата ловко выбрасывала груз. Акинфий пыхтел, но в работе не отставал от товарища. Меншиков старался уберечь мундир.
Вокруг собралась кучка зрителей, раздались подзадоривающие возгласы, слышался осторожный хохоток.
Царь навалил огромную груду земли.
— Петр Алексеевич, носилки поломаются! — предостерег Меншиков.
Царь, не слушая, ухватился за ручки:
— Бери! Докажем самохвалу!
Меншиков, кряхтя, поднял ношу. Ручки затрещали, но выдержали. Следом двинулась и другая пара.
— Вот всегда он так, дитятко неуёмное! — сказал Никита Зотов, закладывая в нос понюшку табаку.
Тем временем две пары вернулись нога в ногу и вновь начали накладывать землю на носилки.
Прошло полчаса. Царь с Меншиковым не сдавались, но видно было, что им трудно продолжать борьбу. После десятого раза царь с досадой бросил лопату:
— Ну, Илья Марков, твоя взяла! Вижу — одной силы мало… Сноровка да привычка надобны… Вот тебе! — Он протянул Маркову серебряный рубль.
Царь со свитой пошел дальше, один Меншиков остался позади, пытаясь отчистить мундир от грязи.
Вечером того же дня артель Куликова устраивалась в землянке. Царская милость, оказанная Илье Маркову, обернулась неожиданной удачей: надсмотрщики на эту ночь не забили в колодки Илью и его товарищей.
Работные сколотили нары из жердей, накрыли ветками и прошлогодней листвой. В землянке пахло прелым, было душно, но все же под боком сухо и кровля над головой.
Пахлай и дед Трофим спали, а Илья и Акинфий тихонько разговаривали.
— Видал, дядя Акинфий, какое дело получилось? — пылко шептал Илья. — Ведь царь, а землю таскал, что мужик простой!
— Ну и царь, ну и таскал, чему дивиться? — спокойно возразил Акинфий. — Завидки его забрали. Захотелось доказать, что никому ни в каком деле не уступит. Мозолями хвалится!.. С виду-то он прост, да эта простота нашему брату солоно достается. Ведь видит же он, как работники в этом проклятом болоте надрываются, а нешто пожалел? Велел от кандалов освободить?
— Нас же сегодня не заковали?
— Разве это царев приказ? Это досмотрщики старались царю угодить, а им еще за это, может, и попадет!
— Дядя Акинфий, — хохотнул Илья, — а ведь царь против нас не сдюжил…
— Где им, господам, сдюжить? В охотку потрудиться, это еще куда ни шло, а вот попробуй погнуть спину с зари до зари. А ежели еще заковать их…
Два друга рассмеялись: уж очень забавно было им представить царя Петра и Меншикова, работающих в кандалах.
— Нет, Илюха, — продолжал Акинфий наставлять парня, — ты этой царевой простотой не обольщайся! Он, конечно, не такой царь, как допреж его сидели. За многие дела своими руками берется и Русь разворошил до основания, чтобы заново поставить ее, да ведь только все это мужичьим потом да кровью делается…
— Стало, сгибнуть нам здесь, дядя Акинфий? — тревожно спросил Илья.
— Ничего, не вздыхай, парень! Мы с тобой еще побродим по свету, потопчем придорожную травушку!
Егорка Марков заканчивал «русскую школу» намного раньше положенного срока. Он назубок знал русскую грамматику, хорошо писал, прочитал от корки до корки Евангелие, молитвослов. Однажды учитель Федор Иваныч дал Егорке пачку листков небольшого формата, напечатанных славянским шрифтом на плотной желтоватой бумаге.
— Полагаю, надоело тебе церковное долбить. Вот «Ведомости», читай да поучайся.
Первая русская газета «Ведомости» стала выходить со 2 января 1703 года примерно раз в девять-десять дней.
При отце Петра, Алексее Михайловиче, выдержки из иностранных газет переводились и переписывались под названием «Куранты», и их читал царь и немногие его приближенные. Содержание «Курантов» составляло государственную тайну, и за разглашение ее полагалась суровая кара. Теперь наступило иное время. «Ведомости» продавались всем желающим по алтыну за номер. Правда, желающих находилось немного.
Вечером в доме Марковых собрались люди. Аграфена в порыве материнской гордости рассказала соседям, что ее сынок Егорушка принес от учителя грамотки, в которых прописано обо всем, что делается на свете.
Гости сидели по лавкам. Ближе всех к Егорке устроились Ванюшка с отцом. Ванюшка Ракитин с явной завистью смотрел на худощавое, длинное лицо приятеля, который приглядывался у жировика к мелкому славянскому шрифту. Острые скулы Егорки порозовели от волнения и тайной гордости; он нервно шевелил пальцами, дожидаясь, пока стихнет говор собравшихся.
Номера газеты имели трехмесячную давность. Но слушатели были невзыскательны. Они привыкли получать вести с большим опозданием от странников, которых много скиталось по Руси.
Марковские гости приготовились слушать «Ведомости» с благоговейным вниманием. Русские люди питали величайшее уважение к письменному, а позднее к печатному слову. Русь всегда любила и ценила грамотеев, преклонялась перед их ученостью.
«Ученье — свет, неученье — тьма» — так говорил русский народ.
Когда еще не было печатных станков, писец, переписывая книгу, понимал, что создает великую ценность. Заканчивая нелегкий свой труд, он писал на последнем листке трогательные слова:
«Как радуется кормчий возвращению в отечество, так радуется и описатель, книгу сию списав».
Егор читал, а гости теснились к нему все ближе, стараясь не дышать, чтобы лучше слышать.
— «Повелением его величества, — читал молодой грамотей, — московские школы умножаются… В математической школе больше трехсот человек учатся и добре науку приемлют…»
— Видим, сынок, видим, — заметил Семен Ракитин. — Истинная то правда…
— «Из Персиды пишут. Индейский царь послал в дар великому Государю нашему слона и иных вещей немало. Из града Шемахи отпущен он в Астрахань сухим путем…»
— Слон? — удивленно переспросила Аграфена. — Что же это за зверь такой?
— Слон? — отозвался старый Ракитин. — Это дивный зверь, кума! Слыхивал я и от захожих людей, что зверь этот водится в Индейском царстве, зело велик и с виду устрашителен, имеет сзади хвост и спереди хвост…
— Батюшки! — ахнули пораженные слушатели. — Сколько же на божьем свете чудес!
— Это еще что! — похвалился сапожник, польщенный тем, что общее внимание перешло к нему. — Это что! Сказывают, за Индейским царством живут песьеглавцы…
— Песьеглавцы? Это кто же такие?
— Люди с песьими головами. Разговор у тех людей лаятельный, а обычаем они зверонравны и чужеземцев, что к ним попадают, съедают живьем.
— Святители московские, помилуйте от зла!
— А в иных странах, — разошелся Семен Ефимыч, — существуют люди об одной ноге, и нога та столь велика, что они под нею от солнца укрываются.
— Ох! Да как же это так?
— Очень просто. Лежат на спине, кверху ногу задравши.
— Чудеса чудные, дивеса дивные, — вздыхали слушатели.
Семен Ефимыч наконец угомонился.
— Чти, Егорушка, дальше!
— «Из Олонца пишут. Города Олонца поп Иван Окулов, собрав охотников пеших с тысячу человек, ходил за рубеж в свейскую[61] границу и разбил свейские Ругозенскую, и Гиппонскую, и Сумерскую, и Керисурскую заставы, а на тех заставах шведов побил многое число и взял рейтарское[62] знамя, барабаны и шпаг, фузей и лошадей довольно, а что взял запасов и пожитков он, поп, и тем удовольствовал солдат своих. А достальные пожитки и хлебные запасы, коих не мог забрать, все пожег. И Соловскую мызу[63] сжег, и около Соловской многие мызы и деревни дворов с тысячу пожег же. А на вышеписанных заставах по сказке языков, которых взял, конницы шведской убито пятьдесят человек, пехоты четыреста человек; ушло их конницы пятьдесят, пехоты сто человек, а из попова войска только ранено солдат два человека».
Чтец перевел дух. Раздался громкий хохот. Восхищенные слушатели хлопали ладонями по коленкам:
— Это вояка настоящий!
— Вот так поп!
— Как он с ними, братцы, управился!
— Государь его без награды не оставит!
Сапожник встал:
— Хорошенького помаленьку. Спасибо, брат Егор, уважил! У тебя много этих листочков?
— Ой, много! — отвечала сияющая Аграфена. — Прошу, соседушки дорогие, заглядывать.
— Заглянем, кума, заглянем. В гости ходить — не дрова рубить, — пошутил Ракитин. — Идем, Ванюшка!
Ванюшка взял у товарища несколько листков, чтобы почитать матери.
Гости разошлись.
У Марковых собирались слушать газету часто. Некоторые известия стали любимыми, вроде сказок. Про Ивана Окулова слушали без конца. Все уж выучили повесть о храбром попе наизусть, а все-таки слушали, как дети, с неослабевающим интересом. С любопытством следили слобожане за путешествием слона.
— Ну-ка поищи, что там про слона-то пишут, — просил Семен Ракитин.
Егорка, отыскав нужное место, читал:
— «От царя индейского который слон послан к Москве, приведен из Шемахи в Астрахань. Корму ему исходит на день по сорок калачей денежных[64] („Хо-хо-хо! — грохотали слушатели. — Вот брюхо так брюхо!“), а питья по два ведра чихирю[65] астраханского».
— Эх, вот кому райское житье! — вздыхал Семен Ракитин.
Из «Ведомостей» узнавали о морских и сухопутных битвах, о ценах на товары в заморских городах, о том, где найдены какие руды и сколько отлито на Москве пушек.
Наконец Егора перевели в цифирную школу. Осуществилась его мечта — учить математику, «науку, потребную ко всякому мастерству».
Егору, как прилежному и неимущему ученику, был назначен «поденный корм» — по пяти алтын в день. Этих денег вполне хватало на пропитание всей семьи.
Егор убеждал мать бросить работу.
— Как можно, сынок! — каждый раз отвечала она. — Бросить шитье, растерять давальцев недолго… А вдруг с тобой беда случится? Кабы Илюшенька вернулся, был бы кормилец семье, а то насидимся голодом и холодом.
И она по-прежнему гнула над шитьем спину от зари до зари.
Егор попал под начало к учителю Василию Киприанову. Здесь он встретился со своим старым «врагом», предводителем армии «немцев» — Кириллом Воскресенским. Кирилл начал учиться раньше, но Егор его догнал. Приятели сели за один стол.
Киприанов был составителем только что отпечатанной тогда «Арифметики-феорики или зрительныя».[66]
Егор ахнул, когда Киприанов развернул перед учениками огромный пестрый лист бумаги. Края листа окружала рамка из рисунков и портретов, в середине же были напечатаны математические правила и определения действий. Василию Киприанову пришла в голову счастливая мысль: он издал краткий учебник математики на одном большом листе.
— Кто из вас приобретет «Арифметику-феорику», может прибить у себя в избе на стенке: и украса дому будет и поучение вседневное. Глядите: се великие мужи, начало математическим премудростям положившие. Вот Архимед, еллинский мудрец, вот Пифагор, славнейший геометр…
— А что за столпы наверху нарисованы? — спросил бойкий Кирилл Воскресенский.
— Эти столпы поддерживают храм науки. Геометрия: «Сие учение — вещей измерение». Стереометрия — сосуды размеряет.
Дальше шли астрономия, оптика, география, фортификация,[67] архитектура…
Егор не мог сдержать радостное волнение. Столько наук!.. Наверное, есть и к мастерству относящиеся. Марков дал себе слово непременно купить чудесный учебник.
Когда новички вдоволь налюбовались «Арифметикой-феорикой», Киприанов повесил лист на стенку и начал спрашивать:
— Воскресенский Кирилл! Что есть вычитание?
— Вычитание есть вычитающее из большого малое число и остаток объявляющее, оный же нарицается разность.
— Добро!.. Шаховский Андрей! Что есть умножение?
— Умножение есть умножающее большее меньшим числом, или равное равным, и умноженное число объявляющее, оное именуется произведение…
Егорка слушал разинув рот.
Трудно было учить в те времена математику. Ни учебник, ни учителя не давали никаких объяснений. Ученики, например, изучают умножение целых чисел. Учитель перемножает на доске два многозначных числа и говорит ученикам:
— Делайте по сему!
Ученик хватается за книгу, думает найти разъяснение. Но и там сделан пример, а за ним лаконичное приказание: «Делай по сему».
Надо было иметь большие способности, чтобы при таком способе преподавания успешно продвигаться вперед. Егор легко усваивал трудные математические правила и через три месяца как ученик, подающий надежды, попал в класс к самому Магницкому.
Известный русский математик Леонтий Филиппович Магницкий родился в 1669 году. Человек простого, незнатного рода, он страстно интересовался науками, особенно математикой, и знал несколько иностранных языков.
Московские купцы привыкли видеть на торгу у Спасских ворот человека среднего роста, с приятными чертами лица, с русыми волосами и небольшой курчавой бородой. Он медленно проходил мимо лавок, где были выставлены на продажу иконы и церковные книги славянской печати; на его немой вопрос купцы улыбались и кланялись, разводя руками:
— Ничего нету, Леонтий Филиппыч! Через недельку приходи, батюшка! Ожидаем привозу…
Но иногда купцы еще издали звали его:
— Леонтий Филиппыч! Новенькое!
Много математических книг прочитал Леонтий Филиппович, и у него родилась мысль: самому написать «Арифметику».
На Руси в те времена были только рукописные учебники математики: «Книга, рекомая по-гречески Арифметика, а по-русски цифирная счетная мудрость», «Книга, именуемая Геометрия, или Землемерие».
Эти книги сообщали недостаточно знаний и не удовлетворяли мореплавателей и судостроителей.
Магницкого в его намерении составить математический учебник поддержал Оружейной палаты дьяк Курбатов, к которому вхож был Леонтий Филиппович.
— Не бойсь, Леонтий! — говорил дьяк. — Садись, пиши! Наш русский разум не тупее иноземного!
Магницкий работал больше двух лет. Счастливый случай помог ему выпустить свой труд в свет. Для открываемой Навигацкой школы нужны были учебники, и в первую очередь учебник арифметики. Нашелся иностранный автор (история не сохранила его имени), который предложил свой учебник для перевода на русский язык. Но Курбатов, который вместе с боярином Головиным ведал «снабдением» школы, справедливо отдал предпочтение учебнику Магницкого.
Когда Магницкий явился к Курбатову с увесистой рукописью, тот взвесил ее на руке, перелистал несколько страниц, попробовал разобрать непонятную арабскую цифирь.
— Не подведешь, Леонтий? Еретицких, богопротивных прелестей[68] не написал?
— Что ты, государь мой, помилуй!
— Противу его царского величества сумнительных словес не включил?
— Я его царскому величеству покорный слуга!
— Добре! Неси в книгопечатню.
Попечителям школы Головину и Брюсу Курбатов с легким сердцем донес, что «Магницкого „Арифметика“ супротив иноземцевой не в пример понятнее написана и к ученью зело пригодна».
Учебник Магницкого имел длинное заглавие: «Арифметика, сиречь наука числительная. С разных диалектов на славенский язык переведенная, и во едино собрана, и на две книги разделена. Ныне же повелением благочестивейшего великого государя… Петра Алексеевича… в богоспасаемом царствующем великом граде Москве типографским тиснением ради обучения мудролюбивых российских отроков и всякого чина и возраста людей на свет произведена…»
Фамилия автора была помещена мельчайшими буквами в рамочке, окружающей заглавный лист.
«Арифметика» Магницкого была настоящим, серьезным учебником. Случайно попав на далекий север, эта книга привила любовь к науке Михаиле Ломоносову, и он несколько десятилетий спустя назвал ее «вратами своей учености».
Магницкий горячо любил родину. Он гордился тем, что в «Арифметике»
Он высказывал в своей книге такое пожелание:
Книга печаталась со 2 февраля 1701 года по 1 января 1702 года. Магницкий держал корректуры, по целым ночам сидел над оттисками. Он получал «кормовые деньги» наравне со своими учениками: по пять алтын в день, и за время печатания учебника ему уплатили 49 рублей 31 алтын и 4 деньги. Это и было все вознаграждение за огромный труд, затраченный Магницким на составление «Арифметики».
Выбор английских учителей, приглашенных преподавать в Навигацкой школе, оказался не очень удачным. Из троих только Фарварсон был человеком добросовестным, с большими знаниями и опытом: ранее он занимал кафедру в Абердинском университете, в Шотландии. Гвин и Грейс вели себя недостойно, часто пьянствовали.
Дьяк Курбатов доносил о них Головину:
«Англичане учат учеников науке чиновно, а когда временем загуляют или, по своему обыкновению, почасту и долго проспят… А дело из них признал я совершенно в одном Андрее Фарварсоне, а те два, хотя и навигаторы писались, только и до Леонтия наукой не дошли».
Англичане не знали русского языка, предметы свои читали по-латыни, и ученикам-навигаторам, чтобы их слушать, пришлось учить латинский язык.
Чтобы поправить дело, учителем Навигацкой школы вскоре же после ее открытия был приглашен Магницкий, который и занял там ведущее положение наравне с Фарварсоном. Гвин и Грейс невзлюбили талантливого русского сослуживца и старались причинять ему неприятности. Это, однако, не обескураживало Магницкого, он занимался своим делом, преподаванием арифметики, с большим увлечением.
Магницкий решал на доске два-три примера для образца, а затем предлагал ученикам работать самостоятельно. Любовь его к науке передавалась и большинству учеников.
Леонтий Филиппович перевел к себе от Киприанова некоторых наиболее способных и старательных учеников. В число их попал и Егор Марков.
Егор Марков скоро стал любимцем Магницкого. Леонтий Филиппович подарил ему свою «Арифметику». Это был огромный том большого формата, фунтов шести весом, переплетенный в доски, обтянутые кожей.
Марков как святыню хранил подарок учителя. Он наизусть выучил стихи, которыми автор, по тогдашнему обычаю, щедро украсил книгу для развлечения и назидания учащихся отроков.
Учить таблицу умножения Леонтий Филиппович уговаривал своих читателей так:
Через два месяца после перехода в класс Магницкого Егор выучил действия с целыми числами и перешел к дробям. Леонтий Филиппович не мог нарадоваться на такого способного ученика и повел его в свой кабинет.
Егор вошел к Магницкому с потупленной головой и споткнулся о порог.
— Смелее, парень! — услышал он ободряющий голос Леонтия Филипповича.
Егор поднял голову. Обширная комната была уставлена шкафами с книгами. На тумбах стояли глобусы небесные и земные, модели непонятных машин. В ящиках под стеклами виднелись коллекции минералов, жуков, бабочек.
Егору все это очень понравилось. Особенно привлек его шкаф с инструментами. Всевозможные стамески, зубила, долота, сверла, рубанки, пилки… Егор шагнул вперед как зачарованный и позабыл обо всем на свете.
— О-о!.. — только и мог прошептать он.
Магницкий улыбнулся:
— Что тебя больше всего прельщает?
— Эти. — Марков протянул руку к инструментам.
— Ты, верно, любитель механической работы? — догадался Леонтий Филиппович. (Егор не понял.) — Умеешь, говорю, разные вещи делать? Ящики, наприклад?[69]
— Могу, могу! — заторопился Егор.
— Так… Сделаешь ты мне ящики для школьных коллекций?
Глаза Егора заблестели от счастья, и Леонтий Филиппович ласково потрепал его по плечу:
— Вижу, рад! Приходи после занятий.
Голова у Егора кружилась от радости, когда он вышел из кабинета.
Магницкий думал:
«Вот в таковых юношах вижу надежду русскую. Сказать по правде, вельможные ученики мало проку показывают. Ленивы, своенравны… А от сих, из простого народа, великую пользу мню…»
Егор все свободное время проводил в небольшой комнате за кабинетом Магницкого, которая служила мастерской. Марков сделал прочные и красивые ящики, украсил их резьбой. Леонтий Филиппович дал ему новое поручение: поправить некоторые приборы. Егор справился и с этой работой. Парень поражал учителей своей сообразительностью. Он осматривал, разбирал и вновь собирал незнакомую машину, и устройство ее становилось Егору ясным.
В кабинете Магницкого испортились часы с музыкой.
— Я исправлю, Леонтий Филиппыч!
— Испортишь.
— Не испорчу, будьте покойны!
Егор возился с часами целую неделю. Они пошли и заиграли по-прежнему.
— Да ты чудодей! — восхитился Магницкий.
Теперь Егор возвращался домой только поздним вечером.
— Убьют тебя ночью на улице, — загоревали мать и бабушка.
— Не убьют! — сказал Егор и гордо вытащил из-за пазухи огромный пистолет.
— Батюшки светы! — ахнули женщины. — Откуда взял?
— Леонтий Филиппыч дал. Попорченный был, а я исправил. Хотите, стрелю?
Женщины в страхе отшатнулись от Егора.
За два года, что прошли со времени поступления в Навигацкую школу, Егор сильно вырос. Ему шел пятнадцатый год. С годами юноша стал больше походить на бабушку: темные брови над переносьем сомкнулись и придавали лицу вид решительный и немного хмурый. Мягкие темно-русые волосы, ровно подрезанные спереди, падали на большой выпуклый лоб; живые серые глаза горели умом. Опрятный, ловкий, Егор был не суетлив, но быстр в движениях. К школьной форме Егор привык; в ней он чувствовал себя совершенно свободно.
— Подрастает парень, — задумчиво говорила мать.
— Скоро женить пора, — поддакивала бабушка Ульяна.
Магницкий разрешил Егору брать книги из обширной школьной библиотеки. Там были сочинения латинских и греческих классиков, история, политика. Все это мало прельщало Егора. Он стремился к технике. Раскрыв техническую книгу, изданную за границей, он с жадностью вглядывался в подписи к чертежам и рисункам.
— Надобно тебе иностранному языку обучиться, — сказал Егору Магницкий.
И Егор начал изучать немецкий язык.
Тучи ползли с моря непрерывной чередой. На землю сыпался надоедливый осенний дождик. Солнышка не видно было по неделям. Ветер нагонял с моря огромные валы, с шипеньем и плеском штурмовавшие низменные острова. Земляные бастионы, возведенные летом, оплывали, их беспрестанно приходилось подновлять.
Плохо было в новом городе Петербурге. Трудно пришлось строившим его работным людям. Насильно согнанные в петровский «парадиз», оторванные от дома и семьи, вчерашние крестьяне, беглые солдаты, ремесленники ютились по баракам да землянкам. Землянки заливало грязной жижей. Напрасно обитатели их все выше и выше громоздили нары — вода настигала их, будила ночью, сгоняла с постелей, устланных еловыми лапами и листвой.
Петр приказал прокапывать глубокие канавы для стока воды — это мало помогало. Почва вся была пропитана водой, как губка. Вода сверху, вода снизу, вода вокруг…
Приказчики да десятники богатели на народной нужде — кормили строителей впроголодь: покупали гнилое мясо, затхлую муку, а в отчетах продукты писались первосортными, приобретенными за высокую цену. Кнут надсмотрщика заставлял землекопов, каменщиков и плотников работать по восемнадцати часов в сутки, и работник только тогда освобождался от выполнения своего «урока», когда падал без сознания.
Измученные непосильным трудом и тяжкими условиями жизни, строители заболевали горячкой, тифом; болезни быстро сводили их в могилу.
Царю еженедельно подавались сведения об убыли строительных рабочих Петербурга. Царь сердито надувал полные щеки и писал приказы:
«Пополнить число убитых новым набором по городам и губерниям, не считаясь с отговорками помещиков о неимении людей…»
Артель Акинфия Куликова потерпела жестокий урон: умер дед Трофим Божидень; башкир Пахлай, доведенный до отчаяния ежедневными порками, решил убежать и утонул, когда в кандалах переплывал Неву.
Самого Акинфия свалила горячка. С лицом, пылающим от жара, он бился в бреду на нарах, соскакивая с постели, куда-то рвался.
Илья чуть не силком притащил к товарищу лекаря. Тот пощупал у больного пульс, приподнял веки, заглянул в мутные, воспаленные глаза.
— Не выживет, — равнодушно буркнул он и ушел.
Илья не отступил перед бедой. Он сидел у постели друга целыми ночами, насильно вталкивал ему в рот разжеванный хлеб, клал на голову холодные примочки. Несмотря на угрозы надсмотрщиков и наказания, Илья и днем отрывался от работы — поухаживать за больным. Впервые Илья понял, как дорог стал ему верный товарищ долгих скитаний, как страшно было бы потерять его.
Родного отца Марков лишился в раннем детстве, когда не мог еще осмыслить всей тяжести утраты. Но теперь… Теперь Акинфий стал ему отцом, и парень во время болезни друга впервые назвал его батей.
Признательная улыбка тронула обострившиеся черты больного.
— Илюша… сынок… — прошептал он и впал в беспамятство.
Железная натура Акинфия взяла верх над болезнью.
— Батя! Слышь, батя! Пора убегать из этого адова места, — шепнул однажды ночью Илья только что поправившемуся товарищу.
— Бежать?.. — раздумчиво повторил Акинфий. — Бежать мне не впервой, да только крепко подумать надо. Пахлай-то вон покончился. Может, еще и здесь выдюжим?..
— Нет, батя, — настаивал на своем Марков, найдя в темноте руку Акинфия и крепко сжимая ее, — не выдюжить нам… Сил не хватит! Я давно собирался с тобой речь вести, только ждал, чтобы ты выздоровел.
— Я крепок теперь.
— Коли крепок, так время спасаться. Лучше от пули погибнуть, чем в проклятом болоте сгнить, на царя да на бояр работамши. У соседей сегодня из землянки троих вынесли… Знал ты Сидора Пузырева, что на том краю, у заливчика?
— Такой здоровяк? Чуть пониже царя ростом?
— Он самый! Схоронили здоровяка.
Акинфий высвободил руку, перекрестился:
— Дай ему, господи, царствие небесное!.. Значит, Илюша, ты не согласен остаться?
— Без тебя, батя, не утеку, сам ведаешь… — Илья нахмурил густые, черные, как у бабки Ульяны, брови. — А только на погибель останемся!
— Ладно, сынок, побежим! На погибель али на счастье — вместе!
Вечером Илья и Акинфий приглядели полуразбитый, брошенный на берегу челнок, раздобыли доски вместо весел. Друзья увязали в торбы скудный запас сухарей, заткнули за пояс топоры, надели новые лапти.
Ночь была темная. Беглецы выбрались из землянки и поползли, то и дело ложась пластом, прислушиваясь. Двигаться мешали кандалы на ногах. По острову ходили часовые, шаги их глухо шлепали по разбухшей земле.
Акинфий и Илья избежали нескольких встреч, потом их чуть не постигла беда. Один солдат споткнулся о протянутые ноги Ильи. Это был молодой, неопытный новобранец. Вместо того чтобы выстрелить, поднять тревогу, он решил рассмотреть, что такое валяется на земле. Нагнувшись, часовой рассмотрел человека.
— Ты что тут… — начал он.
Илья вскинулся, как пружина, и ударил солдата кулаком по голове. Тот тихо упал, даже не охнув.
— Батя!.. — прошипел Марков.
Акинфий уже был возле него.
Мужик взял фузею, пороховницу, стащил с бесчувственного солдата шинель.
— Жаль тебя, сердешный, да что ж делать! — молвил Акинфий.
Беглецы добрались до берега, спихнули челнок на воду, и Нева понесла их прочь от крепости.
Чтобы поскорее миновать острова, Илья греб, стараясь не шуметь. Вода с журчанием вливалась через щели бортов, Акинфий вычерпывал ее шапкой. При каждом всплеске выброшенной воды беглецы испуганно замирали: не услышал бы плавучий дозор.
Невдалеке послышались удары весел. Шел сторожевой баркас. Сердца беглецов тревожно застучали: у караульных были зоркие глаза, и вряд ли они пропустят плывущий мимо челнок.
— Ложись! — приказал Акинфий товарищу.
Они свалились прямо в холодную воду, колыхавшуюся на дне челнока. Ловкий маневр был проделан вовремя.
— Кто там? — раздался окрик.
Заскрипели весла в уключинах, баркас приближался к лодчонке. Голоса караула были ясно слышны в ночной тишине.
— Снесло водой… Пустой…
— Нешто подобрать? На шкалик дадут… Зацепляй, Фома!
— Ну его к бесу! Все равно затонет…
Беглецы слушали затаив дыхание.
— Поехали, ребята, на тот берег!
Голоса удалялись. Илья поднялся, помог Акинфию.
Закостеневшие от холода, беглецы снова принялись грести и вскоре согрелись. Они держали путь к левому берегу. На сушу выбрались, когда начало светать.
Илья и Акинфий оттолкнули челнок от берега, чтобы не оставить за собой следа. «Утеклецы» сбили кандалы и начали пробираться в безлюдную чащу, сулившую им надежное убежище.
Иван Ракитин старался в учении не отставать от товарища. В первый же день, как только Егора перевели в цифирную школу, он дождался его у ворот и потребовал:
— Показывай цифирь!
Егор рассмеялся:
— Думаешь, я в один день все вытвердил? Повремени немного.
— Все повремени да повремени! — ворчал Ваня.
Ему волей-неволей пришлось ждать. Зато потом он с огромным усердием накинулся на арифметику. По целым дням сидел Иван над аспидной доской и скрипел грифелем, решая заданные товарищем задачи.
У Егора оставалось мало времени заниматься с другом. Но Иван ухитрялся подкараулить его поздним вечером или ранним утром. Залучив на минутку «учителя», Иван забрасывал его вопросами и затем снова принимался за учение.
Летом 1704 года по Москве пошла повальная хворь. Целые семьи лежали в жару, в бреду; некому было даже подать больным пить.
У Марковых умерла бабушка Ульяна. За ней чуть не сошла в могилу здоровая, круглолицая Аграфена. Егор отпросился у Магницкого и заботливо ухаживал за матерью.
Много раз на дню бегал парень во двор Ракитиных. Там слегли все: Семен, даже в бреду говоривший прибаутками, жена его, кроткая Домна, Иван и шестилетняя Машутка.
Егор подливал воды в глиняные жбаны, поил больных, давал им есть. Скоро Аграфена поправилась. С желтым, точно восковым, лицом, шатаясь, она выходила на завалинку и часами сидела на улице, слабым голосом перекликаясь с Ракитиными, которые вяло бродили по двору.
В один из жарких июльских дней в избу Ракитиных вошел человек в поношенном кафтане и ветхой треуголке, с лицом, усыпанным огненно-красными веснушками. В руке его была зажата свернутая в трубку бумага.
Покрестившись на образа, вошедший громко спросил:
— Кто здесь будет хозяин?
— Я хозяин, — отозвался Семен с кровати.
— Сапожник Семен Ракитин, по повелению ратуши[70] на тебя наложены повинности… — приказный посмотрел в бумагу, которая оказалась списком налогоплательщиков, — …два рубли двадцать три алтына.
Сапожник в волнении поднялся с постели, расстегивая ворот рубахи, который вдруг начал душить его.
— Помилуй, господин писарь! Не может того быть. Николи столько не плачивал… А теперь и вовсе не могу: второй месяц не работаю…
— Нас сие не касаемо, — равнодушно ответил приказный. — В государеву казну деньги требуются. Все кругом обложены, не ты один. И платить надо обязательно.
Домна заголосила, охватив лицо ладонями:
— Да откуда же экую прорву денег взять!.. Пропали наши бедные головушки!..
— Замолчи, жена! — перебил ее Семен. — Господин писарь, войдите в положение…
— Ничего не могу сделать. — Писарь пожал плечами. — Завтрашний день неси деньги. Не уплатишь, добро твое на казну опишем и с торгу продадим.
— Господин писарь! — взмолился Ракитин. — Нельзя ли хоть отсрочить!
С этими словами он вытащил из кармана два медяка и сунул в руку приказного. Огненно-красная физиономия писаря заулыбалась, и он проворно спустил дар в привязанный у пояса кошель.
— Отсрочить в нашей воле, для хорошего человека не жалко…
— Будь отцом родным! — Семен низко поклонился приказному. — Хоть бы недельку…
— Это мы можем, — бормотал повеселевший писарь. — Ждите через неделю. — И он ушел.
Ракитин искал деньги три дня, и с каждым днем все ниже и ниже опускалась его голова.
— Видно, придется распрощаться с домом… — глухо признался он в своем бессилии, когда рухнула последняя надежда. — Выгонят голыми и босыми…
Домна завыла, как по покойнику. За ней заголосила, забилась маленькая Машутка. Беда нависла над домом Ракитиных.
— Тятька, — молвил смирно сидевший в углу Иван, — тятька… я боярину в кабалу[71] продамся… Коли на два года — три рубли дадут…
— Эх, сынок, сынок! — надрывно прошептал старый Семен. — В кабале люди гибнут… Раз запродался — век не вырвешься…
Иван был упрям. Он вбил себе в голову, что спасти отца от разорения можно только закабалившись, и переубедить его было невозможно.
Поздним вечером он пошел попрощаться с товарищем и рассказать о своем решении. Егорка долго сидел задумавшись, потом сразу оживился:
— Ваня! Ты погоди запродаваться! Сдается мне, что можно извернуться…
— Как? — недоверчиво спросил Иван.
— Хочу одну игрушку сделать. Давно об ней думаю. Спать сегодня не буду, стану мастерить.
Егорка собрал инструменты, выпросил у Семена гвоздей, пару березовых чурбаков и принялся за работу. Иван неотступно сидел около него и подавал то нож, то гвозди, то молоток.
Прошли сутки, и забавная игрушка была готова.
На круглом основании стояли два дергунчика: русский и немец. Русский в длинной поддевке, в шапке, с бородой. Немец в кургузом кафтанчике, в парике, со шпажонкой на боку. Поза у немца задорная, вызывающая, длинный нос вздернут кверху. Русский стоит скромно, будто о чем-то просит.
Но вот дергают за нитки, и картина совершенно меняется. Русский поднимает кулаки и начинает дубасить немца. Напрасно тот бестолково машет руками, пытается защититься — удары приходятся ему по щекам, по макушке… Нос у немца опускается, паричок слетает, обнажая лысую шишковатую голову.
Егор достал красок и раскрасил дергунчиков.
Он показал действие своей игрушки в избе Ракитиных. Семен пришел в восторг:
— Как он его… По мордасам! По мордасам! Ну и выдумщик ты, Егорка! С этой затеей денег собрать, я чаю, можно…
— Дергунчиков показывать пойду я! — сказал Иван.
Спорить с парнем никто не стал. Семен сочинил подходящие стихи, и Иван отправился на Красную площадь.
Остановившись перед обжорным рядом, Иван привел дергунчиков в действие и бойко закричал:
Вокруг Ивана мигом собралась огромная толпа. Задние не видели, в чем дело, спрашивали у передних. Те, хватаясь за животы от хохота, выкрикивали:
— Ой, уморушка!
— Русский немчуру колошматит!
— Эх, братцы, вот потеха так потеха!
— Нет, паря, кабы так всамделе…
— Умирать бы не надо!
Иван скинул шапку, и в нее полетели копейки и алтыны.
До вечера ходил Иван по рынкам. Его сопровождала огромная толпа зевак. Домой он вернулся с пригоршней медяков. Такого неслыханного успеха никто не ожидал.
На другой день Иван опять пошел по Москве. Сбор был уже не так велик, как в первый день.
На Лубянке к парню подошел Магницкий. Он долго смотрел на забавную драку русского с немцем, бросил пятак и спросил:
— Чья работа?
— Егора Маркова.
— Какого Маркова? Того, что в Навигацкой?
— Того самого.
— Продай игрушку!
— Сколько дашь?
— Полтину.
Иван сообразил, что для уплаты налога не хватает как раз полтины, а Егорка может сделать новых дергунчиков, и согласился. Игрушка, купленная Магницким, заняла почетное место в его кабинете.
В назначенный срок налог был уплачен сполна. Семен Ракитин не знал, как и благодарить Егора.
В декабре 1704 года Петр болел лихорадкой. Но и лежа в постели, в жару, с пересохшими, растрескавшимися губами, царь не оставлял государственных дел. Он вызвал к себе Магницкого.
Магницкий, в парадном костюме, в парике, скромно вошел в спальню Петра, поклонился.
— Садись, — подозвал его Петр. — Сказывай, как Навигацкая школа?
Этим своим детищем, первым высшим учебным заведением России, царь гордился и всегда интересовался. Магницкий сделал подробный доклад, перечислил нужды школы.
— Все?
— Не все, государь! Учится у нас один паренек из посадских детей. И сей паренек на науку и на всякое мастерство оказался остроты необычной…
Петр заинтересовался, приподнялся на локте, нетерпеливо пробормотал:
— К какому мастерству он способен?
— Ко всякому, ваше величество. В бытность свою до школы арбалеты изрядного боя делал. Теперь мне и учителям помощь оказывает: приборы всякие чинит и в любом механизме сразу толк берет.
— Обязательно на сего паренька своими глазами погляжу, — сказал Петр, — и, коли правду говоришь, дела ему много дам. Как его прозвание? Егор Марков? Запомню. Когда поправлюсь, приеду к вам в школу.
Царь откинулся на подушки, закрыл глаза, и Магницкий тихонько вышел.
Через несколько дней Петр без предупреждения явился в Навигацкую школу, как не раз делал и прежде.
Начальство забегало, засуетилось, но царь приказал продолжать занятия. Он ходил по классам, спрашивал учеников, рассматривал учебники, тут же на полях делал заметки, что надо исправить в следующем издании.
Наконец он вошел в кабинет Магницкого.
Из необыкновенной памяти Петра не изглаживался ни один разговор, он не забывал ни об одном человеке, достойном внимания.
Царь сел в кожаное кресло и, поглядывая искоса круглым глазом на чучела птиц, расставленные по шкафам, и точно боясь их спугнуть, спросил приглушенным баском:
— Где у тебя искусник Егор Марков, о коем ты мне докладывал?
Леонтий Филиппович приоткрыл дверь в заднюю комнату и крикнул:
— Марков! Ступай сюда, тебя государь требует!
Если бы над головой Егора внезапно грянул гром, он бы так не испугался. Работая один в мастерской, он даже не знал о приезде царя.
Залившись краской смущения, Егор вышел из мастерской в стружках и опилках, с буравом в руке, который не догадался положить на верстак.
Царь залюбовался высокой, ладной фигурой юноши, взял его за подбородок и взглянул в кумачово-красное лицо Егора веселыми карими глазами. Тот конфузливо отвел взор.
— Сказывал мне твой учитель, что ты на всякую механику искусен… (Егор молчал.) Да ты не бойся!
Егор невольно улыбнулся.
— То-то. Показывай свои труды.
— Вот его работа, ваше величество. — Магницкий взял со стола дергунчиков. — Егор, покажи государю!
Егор задергал веревочки, и русский бойко начал тузить немца. Петр до того хохотал, что из глаз его покатились слезы.
— Зело утешная выдумка! — воскликнул он, тряхнув темными разметавшимися кудрями. — Не думал я, что ты такой мастер! Однако игрушка игрушкой, а что ты дельного совершил?
— Он, ваше величество, часы исправил, — ответил за парня Магницкий. — Вот эти насосы, — Леонтий Филиппович показал модели, — Марков новым манером переделал, и оные действуют не в пример лучше прежнего. Он…
Царь слушал и веселел все больше и больше.
— Ну, Егор! Навигатором тебе не быть, а быть токарем! Мне великая нужда в таких работниках, как ты. Ай да посадский сын!
Егор был совершенно ошеломлен ласковыми словами царя.
— Вы у меня его отбираете, ваше величество? — спросил опечаленный Магницкий.
— Отберу! Пойдешь, Егор, в науку к искусному художнику Людвику де Шеперу. Надеюсь я, что ты, Егор, при твоей русской сметке, сего мастера перещеголяешь!
Глаза Егора вспыхнули, черные брови сдвинулись.
Он весь загорелся и смело ответил:
— Постараюсь, государь!
В старину, вплоть до самого XIX века, токарное дело понималось очень широко. «Токарное искусство», как его тогда называли, включало в себя фрезеровку металлов, гравировальные работы, производство медалей и многое другое. Токари гордо именовали себя артистами, и некоторые из них действительно проявляли изумительное, прямо-таки артистическое мастерство.
Разностороннее токарное искусство требовало широких знаний. Токари изучали математику, механику, знакомились со свойствами материалов, которые употреблялись для токарных изделий, а таких материалов было много: металлы, слоновая кость, рог, черепаха, янтарь, всевозможные сорта дерева. Для каждого материала применялись различные способы обработки и особые инструменты.
Знаний Егора не хватало, чтобы сделаться «артистом» токарного дела. Магницкий и Киприанов советовали ему продолжать учение в Навигацкой школе.
— Если науки бросишь, — сказал Егору Леонтий Филиппович, — изрядным работником не станешь. Весь век будешь подмастерьем; придется тебе чужие приказы исполнять.
— Что ж, Леонтий Филиппович, учиться я готов с радостью! — поспешно согласился Егор.
— Только смотри, трудно придется! — предупредил Магницкий. — Мастер с тебя станет требовать, да и мы спуску не дадим…
— Ничего, не побоюсь! — весело сказал Егор.
Через неделю он начал учиться токарному ремеслу у мастера — француза Людвика де Шепера. В четыре часа утра Егор уже шагал на Кукуй.[72]
Мастерская де Шепера была в глубине двора. Напротив двери, перед широким окном, стоял токарный станок, рядом — стол, на нем — в строгом порядке пилочки, сверла, резцы или токарные долота. Направо, у стены, были станки, сверлильный и винторезный. В маленькой кладовке до самого потолка поднимались полки, на них лежали деревянные бруски, железо разных сортов, бронзовые чушки. Людвик де Шепер работал не только по дереву и кости, но был и оружейником.
После обеда де Шепер отпускал Егора (таков был уговор с Магницким), и парень бежал в Навигацкую школу, чтобы просидеть там еще три-четыре урока. Товарищи показывали ему, где в книге рукой учителя было отмечено «от сих и до сих», и Егор принимался яростно зубрить.
Дома он наскоро ел и снова хватался за книги.
— Уснул бы хоть часок, бедняжечка! — уговаривала его мать. — Истомился ведь! Смотри, как щеки-то ввалились!
— Ништо, матушка, — возражал Егор. — Выдюжу, а время терять негоже мне…
Но скоро мысли его перекинулись на другое. Мастерство неудержимо притягивало Егора, а хозяин не подпускал его к токарному станку. Парню казалось, что он все понял, что стоит ему подставить резец к быстро вертящейся деревяшке, и резец загудит так же ровно и звучно, как у мастера.
Но де Шепер не отходил от станков и, отработав положенное время, неизменно говорил:
— Теперь пойдем покушать! — и запирал мастерскую.
И тогда у Егора родилась дерзкая мысль: он захотел сам сделать себе токарный станок.
Станки начала XVIII века не отличались особо сложным устройством: деревянная станина, ножная педаль с приводом, вращающим шпиндель передней бабки, задняя бабка со вторым шпинделем; между шпинделями зажимался обрабатываемый предмет.
Все это не мудрено было постигнуть Егору. Через несколько дней пытливого рассматривания конструкция станка стала ему понятна в совершенстве.
Егор работал по ночам. Спал он не больше трех-четырех часов в сутки. Чуть не целую ночь из амбарушки слышались стук и лязг, сквозь маленькое окошко пробивался тусклый свет жировика.
Наконец станок готов. Егор смотрит на него с недоверчивым восторгом. Резцы, купленные по случаю, лежат возле. Егор вставляет деревянную болванку, нащупывает ногой педаль…
Глубокая ночь. Тишина вокруг, лишь где-то далеко лает собака. Сердце у Егора сильно бьется, руки дрожат, со лба катится соленый пот… Егор нажимает педаль и приставляет резец… Трах! Резец отскакивает и бьет Егора ручкой по челюсти. Парень хватается за ушибленное место. Через минуту он снова прикладывает резец. Станок скрипит, качается… Резец то глубоко въедается в дерево, то отскакивает рывком.
Первые часы работы не дали Егору ничего, кроме огорчений. Парень хотел сразу слишком многого. Он еще не умел работать педалью, а уж принялся за обточку болванки.
Егор взял себя в руки, отложил резец в сторону и начал нажимать педаль, добиваясь совершенно равномерного вращения вала.
На эту «науку» ушло несколько ночей. И только тогда Егор разрешил себе взять резец.
Он задрожал от радости, когда из-под резца побежала мелкая чешуйчатая стружка. Первую болванку он, конечно, испортил, но вторая и третья пошли лучше.
Марков делал дома быстрые успехи, а мастер Людвик де Шепер все еще заставлял его присматриваться, подметать мастерскую, подносить болванки.
— Доброму ученику положено три года мастеру трубки табаком набивать, — говорил француз.
— Российским ученикам нет времени по три года трубки набивать! — возражал Егор. — Что государь скажет, ежели узнает, что я в бездействии время провожу?
Наконец де Шепер торжественно подвел Егора к станку.
— Урок первый! Поучайся работать ногой, чтобы про нее не думать. Ты смотришь на резцы, твоя голова есть занята, а нога сама, одна должна работать…
Егор лукаво улыбнулся и нажал педаль. Вал завертелся ровно и плавно, а рот мастера широко открылся, и оттуда вылетело звучное:
— О-о!
— Может, позволишь, хозяин, болванку обточить? — усмехнувшись, спросил Егор.
Растерявшийся француз кивнул головой. Марков мигом сбегал в кладовую, принес сухой березовый обрубок, ловко зажал между гребенками, и резец монотонно зажужжал под рукой молодого подмастерья.
— Я ничего не понимаю! — воскликнул де Шепер. — Кто тебя обучал мастерству?
— Я сам дома станок сделал, — покраснев, признался Егор, — и на нем ночами учился.
Удивлению мастера не было предела.
— Ты имеешь резон! Я тебя допускаю к токарному искусству.
Марков делал поразительные успехи. Скоро он точил не только по дереву, но и по металлу, по кости. Уверенно хватая нужные резцы, он безукоризненно вытачивал сложнейшие фигуры.
— Tres bien![73] — говорил восхищенный француз.
Увидев, что Егору можно смело доверить станки, де Шепер переложил большую часть работы на Егора, а сам объяснялся с заказчиками и добывал материалы.
«Я разбогатею, если удастся продержать Маркова пять лет», — думал француз.
Егор стоял у станка. Педаль мерно качалась под ногой, резцы пели монотонные песни, каждый свою, летели стружки… Егор был доволен и счастлив.
Обучение царевича Алексея Петровича шло своим чередом.
По отзыву учителей, царевич был «разумен далеко выше своего возраста, тих, кроток, благочестив». К пятнадцати годам Алексей успел перечитать все книги, напечатанные на славянском языке; Библию прочел пять раз по-славянски и раз по-немецки. Царевич говорил и писал по-французски и по-немецки.
Был ли Петр удовлетворен успехами царевича? Если и не был, то, во всяком случае, делал вид, что доволен. Царевич Алексей по-прежнему оставался под надзором дядьки Никифора Вяземского и придворного штата, приверженного к старине.
Царь очень надеялся на свою любимую сестру Наталью; ее он поставил главной надзирательницей за учением и воспитанием Алексея.
Пока царевич был мал, Наталья Алексеевна выполняла свою обязанность ревностно; но ее заботы простирались недалеко: был бы Алеша сыт, тепло одет, вовремя бы занимался с учителем.
Когда Алексей подрос, надзор Натальи вовсе ослабел. «Алеша скоро жених, — рассуждала царевна. — Ему прилична мужская компания; а мне, старой девке, в мужские дела мешаться негоже».
Пятнадцатилетний царевич Алексей часто пировал в своих покоях. Доступ на пиры имели только самые близкие к нему люди: Ннкифор Вяземский, братья Кикины, Нарышкины и немногие другие.
Александр Кикин, любимец Алексея, развязный, всегда одетый по моде, и лицом и манерами несколько похожий на Меншикова, зло издевался над теткой царевича Натальей Алексеевной и иначе не называл ее, как тюремщицей.
— Неужто тебе не опостылело, царевич, до таковых лет под бабьим надзором ходить?
Василий Кириллович Нарышкин, старик с седой головой, но еще живой и бодрый, называл царевну «чертовкой», хоть она и приходилась ему родной племянницей.
Собутыльники спаивали слабохарактерного Алексея, раздували вражду к отцу.
— Ты — надежда российская! — внушали они пьяному от вина и гордости царевичу. — Разум светозарный, не склонный к обольщению премудростью ложных наук! Пьем за будущего царя и великого государя Алексея Петровича!..
Алексей вставал и опускался вновь: ослабевшие ноги не держали его.
— Я вас… вызволю… А этот… Алексашка Меншиков… попомнит меня!..
Пиры затягивались за полночь.
Александр Кикин далеко простирал планы: он хотел целиком подчинить своему влиянию царевича Алексея.
Судьба переменчива: умрет царь Петр, и блестящая карьера его любимцев оборвется; при новом царе возвысятся другие. Забежать вперед всех, стать лучшим, незаменимым другом Алексея задолго до того, как он сядет на престол, — вот какую задачу ставил себе честолюбивый Кикин. Он потворствовал всем слабостям Алексея, без меры хвалил его, приучал к пьянству: на пирах завязывается самая тесная дружба.
Но царь Петр еще крепок, и Кикин лавирует между царем и наследником; он двуличен, умеет ловко скрывать свои чувства; царь считает его надежным соратником, дает чины, видные должности, пишет Кикину дружеские письма, посылает с важными дипломатическими поручениями. Этого мало честолюбцу — он хочет стать при будущем царе Алексее первым человеком в государстве. Но ближе Кикина сумел стать к царевичу его духовник, протопоп Верхнеспасского собора Яков Игнатьев. Он всецело завладел душой Алексея. Прежде чем стать духовным отцом царевича, он взял с него великую клятву послушания.
— Будешь ли меня, отца своего духовного, почитать, за ангела божия и апостола иметь и за судию дел твоих, и хочешь ли меня слушать, и хочешь ли мне во всем повиноваться и покоряться? — спросил отец Яков трепещущего Алексея, исповедуя его в спальне Преображенского дворца и положив руку царевича на Евангелие.
Алексей, низко опустив голову, ответил с радостным страхом:
— Да… Обещаю и клянусь!..
Кончается всенощная в Верхнеспасском соборе. Богомольцы расходятся по домам. Протопоп Яков Игнатьев приближается к царевичу, который отстоял службу с Никифором Вяземским.
— Никифор Кондратьич, иди в карету, — приказывает Вяземскому протопоп. — Пожди царевича малое время: мне с ним перемолвиться надо.
Вяземский злится: слишком часты ночные беседы в церкви, иной раз надолго затягиваются они, а ему хочется домой, к сытному столу. Но он не осмеливается возразить и, ворча себе под нос, уходит в карету.
Отец Яков вводит царевича в пустой алтарь, усаживает в старое кожаное кресло, сам садится напротив.
— Великий грех кладет твой отец на душу, — сурово говорит он юному Алексею. — Москва лишилась патриарха, великой русской святыни…[74] Хуже, злее для церкви стал Петр, нежели султан басурманский!
В алтаре полумрак, жуткая тишина. Сердце царевича сильно бьется в ожидании чего-то необычайного…
Протопоп, ближе наклоняясь к царевичу, смотрит ему в глаза.
— Страшное слово о твоем отце ходит по русской земле, — неумолимо продолжает протопоп, все ближе подвигаясь к Алексею, обдавая его горячим дыханием. — Страшное слово! Тебе, яко сыну, не подобает его слышать…
Царевич вздрагивает всем телом: он знает, на какое слово намекает отец Яков. Об этом постарался передать ему Александр Кикин, об этом много раз тайно шептал дядя Абрам Лопухин.
Это слово запрятано в самой глубине души Алексея. Но наперекор его воле оно всплывает, непослушное, оно звучит, гремит в мозгу, готовое вырваться наружу и заполнить оглушительными раскатами тихую темную церковь: «Царь Петр — антихрист!!!»
Маленькому двору царевича Алексея жилось спокойно только тогда, когда грозного Петра не было в Москве. Возвращаясь из походов и дальних поездок, царь каждый раз требовал к себе сына. Начинался строгий экзамен. Петр допрашивал, что пройдено, далеко ли ушел царевич в науках.
Петр хмурил круглые черные брови, полные щеки, исчерченные тоненькими красными жилками, тряслись от гнева.
— В безделии, Алешка, проводишь время! — гремел царь.
Он вставал и, огромный, на голову выше всех, хватал сына сильной рукой за плечо, встряхивал, выкрикивая укоризненные слова.
Царевич молчал, стискивал зубы, принимал вид угнетенной невинности, раздражавшей горячего, но отходчивого Петра.
Когда в Москву приезжали «высшие» (так звали Алексей и его придворные Петра, его жену Екатерину, Меншикова), царевич обязан был ежедневно являться к отцу, участвовать в его пирах.
Напрасно пытался уклониться Алексей от этой тягостной для него обязанности: занятия, болезнь — все предлоги отвергались Петром. Царевича приводили на пир.
Играла музыка, царь и его придворные веселились. Алексей сидел, упрямо склонив большую крутолобую голову с темными прямыми прядями волос, падавшими на лицо.
— Что ты, как сова, нахохлился? — кричал Петр на сына. — Пей!
Царевич отпивал из бокала с видом величайшего отвращения…
На одном из пиров царю пришла в голову мысль. Он никогда не откладывал исполнение своих намерений.
— Алеша! — громко позвал он.
Царевич неторопливо подошел:
— Что угодно, батюшка?
— Надумал я отдать тебя учиться к токарю. Что такой тряпкой растешь? Ни силы, ни проворства… Постоишь часика по три-четыре в день за станком, так откуда и сила возьмется!
— Как прикажете, батюшка, — смиренно поклонился Алексей.
— Ты мне скажи: хочется ли тебе обучаться такому превосходному ремеслу? — настойчиво спросил Петр.
Царевич равнодушно ответил:
— Ваша воля священна, и, ежели желаете обучать меня мастерству, почту это пользой и удовольствием.
— Мм… — Царь громко выругался и с досады хватил целый кубок мальвазии.[75] — Враждебен ты мне!.. Чую!.. Пошел прочь с глаз моих!
Алексей отправился на свое место с тем же неподвижным лицом, со злым взглядом опущенных глаз, прикрытых густыми ресницами. Царь крикнул ему вслед:
— Завтра отправишься к мастеру Людвику де Шеперу!
На следующий день царевич явился к де Шеперу в сопровождении дядьки Никифора Вяземского.
Мастер был предуведомлен о царской воле и встретил высокого посетителя у ворот дома.
Среднего роста, юркий, с острыми усиками, с небольшой бородкой клинышком, де Шепер беспрестанно кланялся, расточал комплименты.
Склонясь чуть не до земли, мастер помог царевичу выйти из кареты и, подхватив его под руку, повел через двор в мастерскую.
— Царская милость наполняет мою душу необычайной радостью, — болтал француз, сияя улыбкой. — Обучать токарному искусству наследника великой державы Российской — великая честь для меня, скромного мастера…
— Вишь разливается, треклятый, как курский соловей! — ворчал Вяземский, который не понял из сладких речей де Шепера ни слова: мастер говорил по-французски.
Де Шепер распахнул дверь, пропустил посетителей. Вяземский грузно уселся на табуретку у входа, а царевич прошел в глубь мастерской.
У токарного станка работал высокий паренек с худощавым приятным лицом и умными серыми глазами. При входе гостей он обернулся, низко поклонился и продолжал прерванную работу. Его сильные жилистые руки ловко управлялись с резцом; рукава полотняной рубашки были засучены до локтя, а грудь облегал аккуратный холщовый фартук, спускавшийся ниже колен.
— Это кто у тебя? — бесцеремонно показал на юношу царевич Алексей.
Француз так изогнулся, точно спина у него была резиновая.
— Это молодой ученик, Жорж Марр-коф! — по-французски выговорил он имя и фамилию Маркова. — Изучает у меня токарное искусство по приказу его величества.
«Батюшкин любимец!» — пронеслась мысль в голове Алексея.
На лице царевича появилось упрямое и обиженное выражение, как всегда, когда он думал об отце.
Егор стоял у станка взволнованный. Он не раз видал издали царевича Алексея и теперь узнал его с первого взгляда. Мысль работать в одной мастерской вместе с наследником престола не радовала Егора: он был робок и в присутствии высоких особ терялся. Но делать нечего — такова царская воля.
Людвик начал знакомить царевича со станком.
— Токарное дело — трудное искусство, ваше царское высочество, — говорил он. — Вы берете резец, прикладываете к вертящейся болванке… Глазомер, твердость руки, абсолютная точность! Ваша рука задрожала — резец скользнул вбок… Трах! Вещь испорчена! — Француз широко развел руками, словно показывая размеры несчастья, потом покорно сложил их вместе, вздохнул. — Все надо начинать сначала. Годы, годы выучки…
— Послушай, господин де Шепер, — холодно перебил его царевич, — объясни мне, буду ли я лучшим правителем государства, ежели научусь обтачивать деревяшки?
Людвик де Шепер сконфузился:
— Ваше высочество! Токарным искусством занимаются многие владетельные особы для своего удовольствия… Вас же оно, полагаю, может научить… терпению.
Алексей сердито нахмурился. Лицо его вдруг стало похожим на лицо разгневанного Петра.
— Довольно рассуждать, господин де Шепер! Батюшка приказал мне учиться, так изволь меня учить!
— Вам надо фартук, ваше высочество: вы запачкаете наряд…
Мастер недолго думая снял фартук с Егора, который ростом был чуть повыше Алексея, и надел его поверх кафтана царевича. Алексей с брезгливым видом подошел к станку.
Урок начался.
Прошло два месяца. Царевич регулярно брал уроки у де Шепера. Он уже выполнял разные нехитрые работы на токарном станке, но ему не хватало терпения и настойчивости. Иной раз работа подходила к концу, но царевичу наскучивало напряженное внимание. Он переставал следить за резцом, пускал его наудачу…
Ж-жиг! Резец отлетал с треском, на вещи получалась глубокая царапина с рваными краями.
— Не хочу больше работать! — капризно кричал царевич, топая ногой. — Дурацкое занятие! Едем домой, Кондратьич!
— Едем, Алешенька, едем! — отзывался обрадованный Вяземский.
Царевич сбрасывал фартук, выходил из мастерской. Де Шепер провожал его почтительными поклонами, пряча под усами насмешливую улыбку.
Возвратившись в мастерскую, француз принимал вид деловой и строгий и кивком головы указывал Егору на испорченную вещь:
— Жорж! Поправь работу, доведи дело до конца!
Егор подбирал нужные резцы, присматривался, начинал исправлять ошибки царевича. Через несколько часов работы из его рук выходила изящная вещичка.
— Изрядно! — говорил француз. — Положи на ту полку, где хранятся изделия его высочества.
Когда Алексей являлся на следующий раз, француз никогда не упускал случая показать царевичу его «достижения».
— Ваше высочество оказывает себя мастером тонким и изящным! — восклицал он, изгибаясь в поклонах. — Последняя вещь вашего высочества заслуживает удивления!
— Помнится, я не вполне ее закончил, — немного краснея, говорил царевич.
— О, сущие пустяки! Несколько ударов резца, незначительная отделка подмастерья… Сие не стоит упоминания!
И вещь входила в число работ Алексея.
Людвик де Шепер письменно доносил царю:
«Его высочество государь царевич многократно в доме моем был и зело уже изрядно точить изволит, и, кажется, что он великую охоту к сему имеет».
Напрасно приукрашивал де Шепер успехи Алексея и его «охоту» к токарному искусству. Через несколько месяцев посещения царевича Алексея сделались реже и наконец прекратились. Егор Марков был этому очень рад.
Однажды Егор забыл в мастерской учебник и вернулся после того, как де Шепер отпустил его в школу. Дверь была отворена. Марков вошел тихо и увидел, что мастер Людвик, разложив на столе какую-то большую книгу, внимательно ее разглядывает.
Егор заинтересовался. Что это за книга, которой он никогда не видел у мастера? Он на цыпочках подошел поближе, стал за спиной де Шепера и замер от восторга: он увидел изображения диковинных токарных станков.
— Вот так станочки!.. — чуть слышно прошептал Егор.
Этот восхищенный шепот донесся до ушей француза, и тот мгновенно обернулся. Его лицо побагровело от гнева:
— Как ты смел подсматривать?! — закричал он, быстро захлопнув книгу.
— Я совсем не подсматриваю… Я за «Арифметикой»! — возразил Егор.
— Бери и уходи, — приказал мастер.
Но Егор уже осмелел:
— Какая это книга?
— Много будешь знать! — рявкнул де Шепер и, взяв Егора за плечо, вытолкал из мастерской.
Егор отправился в Навигацкую школу обескураженный. Даже во время занятий чудесная книга не выходила у него из головы.
«Боится мастер Людвик, — думал Егор, — ежели я ту книгу пойму, больше его знать буду… А им, иноземным людям, в том выгоды нет. Ведь им сейчас и почет, и уважение, и первые места. Хоть бы сказал, как книга называется… Пойду к Леонтию Филипповичу, спрошу».
Но и Магницкий не мог разрешить недоумения Егора. Правда, в школе нашлось руководство по токарному делу. Учитель показал его Маркову:
— Эта?
Егор жадно бросился к книге, перелистал ее.
— Нет, — со вздохом сказал он. — Та размером больше, и нарисовано не в пример явственнее.
Но и эту книгу Егору жаль было выпустить из рук. Леонтий Филиппович добродушно рассмеялся:
— Домой сей редкостный труд не получишь, а здесь смотри.
Обрадованный Егор укрылся в задней комнатке и стал внимательно разглядывать чертежи.
Он жадно занимался этим неделю, а потом возвратил книгу Магницкому. Она не дала ему почти ничего нового: конструкции станков, представленных в ней, Егор знал. Такие станки стояли в мастерской де Шепера. Чертежи были малопонятные и расположенные в беспорядке: не поймешь, что к чему.
Мысли Егора снова обратились к таинственной книге, которую он видел у мастера Людвика. То была действительно книга! Егор не раз видел ее во сне и просыпался разочарованный.
Книга надолго отбила у него охоту к работе, аппетит и сон. Наконец парень принял смелое решение.
«Неужели сам не додумаюсь станочек построить, какие в книге нарисованы? — рассуждал Егор. — Их ведь тоже люди выдумывали».
Отработав положенные часы у де Шепера, он шел в школу, из школы шагал домой, а в воображении его рисовались разные усовершенствования, какие можно было внести в новый, задуманный станок. Неоспоримо представлялось ему, что станина должна быть массивнее, устойчивее, что одну из бабок, между которыми зажимается обрабатываемое изделие, надо сделать подвижной, установить как бы на салазках: это даст возможность обтачивать болванки разной длины. Рука токаря уставала оттого, что приходилось держать резцы на весу; значит, надо приспособить к станку подручник, на который могли бы опираться токарные долота. Работник станет меньше тратить усилий, да и резец увереннее будет держаться там, куда его приставишь.
Шаг за шагом начал создавать Егор Марков детали своего будущего станка. Конечно, не так-то легко и просто все давалось. Были ошибочные мысли, создавались такие конструкции, которые после испытания оказывались негодными. Егор, однако, не падал духом. Мать удивлялась упорству парня, но напрасно уговаривала его отдохнуть, развлечься.
Долго-долго светилось по ночам амбарное окошко, стук молотка и визг пилы по железу беспокоили сон соседей.
Все-таки Егор был уже не так неопытен, как в то время, когда делал первый станок, и дело у него шло лучше.
Через несколько месяцев неустанного труда станок был закончен. Перед ним стояли Егор Марков и Иван Ракитин. Глаза Егора сияли радостью, Иван почтительно смотрел на друга.
— Слышь, Егорка, — прервал он молчание, — хошь, я тебе на этот станок покупателей найду? Ей-бо, за него полета отвалят.
— Не для того я делал, чтобы продавать, — сухо ответил Егор.
— Тогда знаешь что? — оживленно заговорил Иван. — Ты от него уйди, от немчина своего. Ну его к ляду! Свою мастерскую открывай! Чем ты не токарь! Будешь работать, изделия продавать…
— Не дело говоришь, Ваня, — медленно ответил Егор. — Мне еще много учиться надо. Какой из меня мастер?
— Эх, жаль! Нажил бы деньгу!..
— Какой-то ты не такой становишься, Ваня, — с сожалением заметил Егор. — Всё деньги у тебя на уме.
— Думка есть в люди выбиться. Видал, как тятька работает: за мое время три раза на табуретке кожу просидел. А чего нажил?
— Я тебе, конечно, не указчик, у каждого своя голова на плечах. Поступай как знаешь.
Приятели расстались холодно. Впрочем, размолвка на другой день была забыта.
С тех пор Егор часто стоял по ночам у своего нового станка. Но работал он не на заказ, а вытачивал разные приспособления к этому же станку; часто обрабатывал он деревянные бол-ванки, стараясь развить верность руки и глаза.
Илья Марков и Акинфий Куликов шли по крутому берегу Волги.
Был вечер. Солнце било в глаза путникам, заливало густым багрянцем чуть взволнованную поверхность реки.
Среди алых вод резко рисовался большой парус, бежавший против течения.
Вправо от тропинки до горизонта уходила ковыльная степь, не знавшая косы. Ветерок гнал по ее поверхности мягкие длинные волны.
Почти четыре года прошло с тех пор, как Илья и Акинфий расстались у большой дороги с Ванюшей Ракитиным. Илья Марков сильно изменился за это время — еще больше раздался в плечах, возмужал, черты лица огрубели, горькая складка перерезала лоб.
И духовно стал другим за эти годы Илья. На многое раскрыл ему глаза Акинфий. Заменив парню отца, он учил Илью уму-разуму, вносил в его сердце лютую ненависть к боярам и помещикам, любовь к простому народу.
Много исходили два друга дорог, не раз спасались от царских сыщиков и целовальников, по неделям отсиживались в лесах и болотах, сходились и расходились с такими же, как они, беглецами. Но ни в селах, ни в городах не нашли они вольного убежища, где можно было бы свободно жить простого звания человеку.
— Вот, Илюша, идем мы с тобой в Астрахань, — задумчиво сказал Акинфий. — Найдем ли там доброе?
— Правду, батя, найдем! — горячо отозвался Илья. — Найдем правду! Не может того быть, чтоб и там народ покорно спину под кнут подставлял… Эх, батя! Кипит у меня сердце, как припомню, что мы с тобой видели. Когда из Питербурха побегли, мнилось, хуже нашего житья на свете нет! Ан выходит, мы еще панами жили! Помнишь деревню Тарасовку? Избенки насовсем развалились, в стенах дыры — кулак просунь. Ребятенки нагие на печке скорчились, ветошью прикрылись. А тут целовальник: «Подавай подымный сбор! Не то печь сокрушу!» И уж лом занес… Как подумаю, что на Руси творится, гнев одолевает, сам не свой! Села пусты, города пусты… В Веневе мы в кинутой избе спрятались — много ли за день по улице народу прошло?
— Кажись, два или три человека.
— Два ли, три ли — все едино! Нет, верно ты говоришь, батя, всем народом надо вставать супротив бояр да царских чиновников, покуда они народ до корня не извели… Только так и свободу себе добудем.
Акинфий поправил дорожную суму, поддернул армяк. Ружья уже не было у путников, стащил на ночлеге случайный попутчик.
— Народ, Илюша, никаким лиходеям не извести. Народ — великая сила!..
На повороте тропы путники неожиданно наткнулись на такого же странника, как они сами. Это был молодой мужик среднего роста, с худым смуглым лицом и черными, глубоко впавшими глазами. Он сидел на траве, переобувая лапти. Рядом лежала котомка.
Илья и Акинфий приостановились. Незнакомец вскочил. Но, присмотревшись к прохожим, снова опустился на траву.
— Здорово, добрые люди! — низким, звучным голосом сказал он. — Далеко ли путь держите?
— К морю, — ответил Акинфий.
— О, так нам по дороге!
Мужик закончил возню с лаптем и зашагал рядом с Ильей и Акинфием.
— Зовут меня Степаном, а по прозвищу Москвитиным, — словоохотливо рассказывал о себе незнакомец, — потому родом я московский, стрелецкий сын.
— Бунтовал? — порывисто спросил Илья.
— Было дело. А потом скрывался у боярина Федора Лопухина.
— Неужто сам Федор тебя приютил? — удивился Акинфий.
— Да он и не ведал ничего. Дворня его мне помогла.
— Это другой разговор. Знаю я Лопухиных — подлый род. Хотя… хотя и другие не лучше!
— Вот потому-то и приспело время народ подымать на бояр да на дворян!
Голос Степана зазвучал горячо, взволнованно. Он остановился, глянул на травянистую благоухающую степь и розовеющую в лучах заката Волгу.
— А ты не боишься, парень, что мы твои воровские речи перенесем начальству? — лукаво улыбнулся Акинфий.
— Видать птицу по полету! — Степан беспечно захохотал. — Я так мыслю: вы мне пособниками будете!
— Верно мыслишь, — подтвердил Илья.
Парень рассказал новому знакомцу о себе и об Акинфий. Степан одобрительно кивал головой.
Путники спустились под яр, разыскали на берегу Волги удобное место для ночлега, собрали плавнику на костер. Илья вытащил из котомки лесу с крючком, направил снасть и через полчаса принес к костру трех огромных сазанов.
Степан уважительно сказал:
— Вижу я, вы люди бывалые!
Уха булькала в котле, брызгала через край и испускала аппетитный запах. В камышах левого берега глухо и надрывно ревела выпь. Чайки проносились над рекой. Новые друзья разговаривали.
— Есть у меня в суме подметные грамоты, — признался Степан. — И в тех грамотах писано, что Москвою завладели четыре столбовых боярина,[76] а хотят царство разделить начетверо. И от того будет народу нашему конечная гибель и разорение. При одном царе спасенья нет, а при четырех — живой в гроб ложись! И слыхал я еще на дворе у Лопухиных, что и государь у нас не природный русский. Истинного государя в Стекольном городе[77] заточили, а замест его басурмана прислали, ликом схожего… Лопухины — царская родня, такие словеса даром пущать не станут.
— Не станут! — зло усмехнулся Акинфий. — Они отца родного из-за выгоды продадут. Покудова я в Приказе сидел, наслушался от людей, как знатные друг друга подсиживают, словно волки хищные меж собой грызутся. Согласье у них только в одном: как бы покрепче народ придавить!
— Ничего, дядя, придет и им срок! Добраться бы скорей до Астрахани, великое дело там начну… У-ух!
Степан встал и гикнул своим могучим голосом. Эхо понеслось по Волге, замирая вдали.
— Силы в тебе много бродит, — заметил Акинфий.
— Много во мне силы! — согласился Москвитин. — Недаром меня Степаном окрестили. Слыхали, чай, про Степана Разина?
— Кто про него не слыхал!
— А может, суждено мне то дело покончить, что он начал. Начинал-то он с этих же краев, с раздольной Астрахани…
Акинфий задумчиво покачал головой.
— Я с тобой! — горячо отозвался Илья Марков. — Буду стоять за волю народную, покудова сердце в груди бьется!
Стало тихо. Только Волга чуть слышно плескалась о невидимый берег да за рекой продолжала глухо и жалобно кричать выпь.
Степан Москвитин молча глядел в темную даль реки.
Погожим июньским днем трое путников подходили к земляным валам, окружающим Астрахань.
С моря дул свежий ветер. Над Астраханью стояла тонким облаком серовато-желтая пыль. Мутная Волга разлилась на необозримую ширину, низкие острова раздробили ее на множество проток.
По берегу раскинулись рыбачьи слободы. К бревнам, врытым в землю, были привязаны сотни лодок и стругов. У воды кипела жизнь: то и дело причаливали и отплывали рыбачьи челны, на персидские торговые корабли всходили по трапам астраханские купцы. Продавцы пирогов и чихиря оглашали воздух криками. По берегу шныряли воеводские приставы. Они зорко следили, чтобы ни одна лодка не отошла без уплаты сбора. Рыбаки, кряхтя, доставали из карманов медяки, а то и серебро.
У городских ворот Акинфий и его товарищи стали свидетелями любопытного зрелища. Офицер со шпагой на боку, верхом на гнедом жеребце, напирал на высокого стрельца[78] с окладистой русой бородой, пытаясь отделить его от гудевшей вокруг толпы.
— Так ты, Григорий Евтифеев, приказу воеводы не повинуешься?
— Нет, не повинуюсь! — И Евтифеев осадил офицерского коня сильной рукой.
— Стало быть, бороды не сбреешь и пошлины с бородачей сбирать отказываешься?
— Так, господин капитан, — невозмутимо ответил стрелец. — Только не в бороде тут дело, хоть и стоим за нее. Служить я готов верой-правдой, как доныне служил. А воеводе не дам больше изгаляться[79] надо мной. Будет!
— Бунтовщик! Мятежник! — закричал офицер.
Он сознавал свое бессилие перед рослым, спокойным человеком, окруженным сочувствовавшей ему толпой. Вдруг капитан заметил десяток драгун местного гарнизона, возвращавшихся в город.
— Эй, драгуны, сюда! — торжествующе-злобно выкрикнул он. — Взять этого изменника! На гауптвахту его, в тюрьму, в железы заковать!
Евтифеев не сопротивлялся, его увели. Толпа долго еще бушевала у ворот.
— Вижу я, — сказал Акинфий Степану, — тут и без тебя мятежников довольно.
— Порох! — радостно откликнулся Степан. — Только искру зарони! Так трахнет, что гром аж до Питера докатится…
Трое друзей устроились на житье в рыбачьей слободке, у вдовы Макрины Полупановой. Целыми днями ходили они по пыльным улицам Астрахани, среди мазанок, выходивших крошечными оконцами во двор, и среди русских изб, сплавленных с верховьев Волги. Заглядывали в кремль, обнесенный каменной стеной, где красовались хоромы воеводы, митрополичьи палаты и дома купцов гостиной сотни и стрелецких начальников. По улицам, на пристанях, на шумных базарах кипела и волновалась разноплеменная толпа.
Простому народу, разоренному бесконечными поборами и повинностями, налагаемыми царской властью, обиженному и оскорбленному произволом помещиков и бояр, Астрахань казалась заветным местом спасения. Лежит она у вольного моря, а море не загородишь заставами-дозорами. Здесь еще помнили, как по Каспию ходили струги Степана Разина, как расправлялось с боярами да дворянами его удалое воинство.
В Астрахань стремились отовсюду: из Москвы и Ярославля, из Симбирска и Тулы, из Питера и Нижнего. Разных чинов и званий были эти беглецы: посадские люди, стрельцы, приказные, крестьяне и солдаты петровских полков.
Но в Астрахани беглецы попадали из огня да в полымя. Должно быть, не было правды на русской земле, нигде не мог простой народ найти убежище от неусыпного ока бояр-дворян и их верных слуг: приказных да сборщиков податей. Астраханский воевода Тимофей Ржевский жестоко притеснял народ: кроме царских налогов, ввел поборы в свою пользу и взыскивал их безжалостно. Это переполнило меру терпения. Народ начал волноваться, готовилось восстание.
Масла в огонь подлил царский указ об обязательном ношении немецкого платья и о бритье бород. Астраханский воевода получил этот указ 23 июля и поспешил обнародовать его: ведь это было еще одно средство для выколачивания денег.
Степан Москвитин усердно разыскивал недовольных. Не прошло и недели, как москвич свел знакомство со стрельцом Иваном Шелудяком, с солдатом Петром Жегало, с посадским Гаврилой Ганчиковым. Эти люди пользовались известностью в городе, их-то в первую очередь Степан познакомил с содержанием своих подметных грамот.
Вначале Степан произвел впечатление пылкими речами, уверенными рассказами о своих московских связях. Но Иван Шелудяк, человек большого ума, быстро раскусил Москвитина и понял, что серьезных дел от него ожидать не приходится. Зато совсем по-другому отнеслись Шелудяк и Жегало к Акинфию Куликову и Илье Маркову. Их мощные фигуры, их скупые, но умные речи сразу показали, что эти пришельцы крепко постоят за народное дело.
Однажды вечером на огороде Макрины Полупановой собралось несколько зачинщиков восстания. Большими группами сходиться было опасно: воеводские шпиги не дремали.
На огород пришли Ганчиков, Жегало, Шелудяк и еще двое-трое астраханцев.
Разговор шел о том, что мешкать с восстанием стало опасно. Слишком много людей вовлечено в заговор, и среди них может найтись переносчик, а тогда… Всем было ясно, что произойдет тогда.
Наступило угрюмое молчание. В тишине раздавалось только монотонное потрескивание цикад. Низко пронеслась огромная летучая мышь, заставив вздрогнуть собравшихся.
Потом горячо заговорил Петр Жегало:
— Доколе же, братцы, будем терпеть такое насилье? Сколько от нас, горемычных, бояр-дворян, дьяков-подьячих кормится? Забыли, каины, Стенькину науку! Совесть и страх совсем потеряли! Грабят, разоряют… детишек впору закладывать да самим в кабалу идти… — Жегало помолчал, посмотрел на понуривших головы заговорщиков и пытливо спросил: — Чего ж молчите? Али не то говорю?
— Да что там! — рывком поднялся с земли Иван Шелудяк. — Молчим?! А что слова даром тратить, когда сердце кровью обливается! Невмоготу больше терпеть! Тут ведь что главное? Не то, что воевода задавил налогами да поборами. Он что? Он такой, как и все, только, может, пуще других лиходействует. Значит, под самый корень надо рубить! Только начин будет с Астрахани, а там и дальше пойдет… Надобно, чтобы народ свою силу почуял, тогда везде заполыхает!
Общее мнение выразил Илья Марков:
— Соберемся всем миром и к воеводе: «Почто, мол, такие немилосердные налоги наложил?»
— Там все подати перечтем, — добавил Жегало.
— Он, воевода, горяч. Как зачнет супротив нас кричать, тут народ и озлобится, — молвил астраханец Алексей Банщиков.
— Слухи распущать будем: заместо государя престолом владеет немчин поганый, веру христианскую порушил, нас всех в люторы[80] хочет перевести, — вставил слово Степан. — Я, как был на Москве, на дворе у боярина Федора Лопухина…
— Хватит про Лопухина! — раздраженно прервал Степана Шелудяк. — Выдумка твоя, что царем у нас немчин сидит, невместная.[81] Лучше говорить, что государя вживе нет, потому и одолели нас поборами.
— Так надежнее будет, — подтвердил Жегало.
Неожиданно подал голос упорно молчавший до сих пор Акинфий:
— Послушайте меня, люди добрые! Немалое мы дело затеяли: супротив царя и бояр Волгу и Дон поднять! Оно, конечно, давно приспело время с господами посчитаться. Да только и про другое забывать не надо. Коли задуманное нам удастся, великая будет на Руси смута.
— То и надобно! — отозвался Иван Шелудяк.
— Погоди! Дай молвить!.. — продолжал Акинфий. — Всем нам ведомо, что сила шведская с самим ихним королем Карлой грозит Руси. Хочет тот Карла полонить русскую землю…
— Русская земля никому в полон не дастся! — перебил старика Шелудяк.
— А что, ежели Карла нас всех под свою руку заберет?
— Не бывать тому! — в один голос отозвались заговорщики. — Наша сила будет — все на шведов поднимемся!.. Русь в обиду не дадим!
Ночь давно уже спустилась на землю. Уходить с огорода было опасно: на дороге захватят дозоры, да и в город не попасть. Все улеглись спать между грядками, под звездным южным небом.
В воскресенье 29 июля 1705 года в астраханских церквах отслужили обедню раным-рано: попы спешили управиться с венчальными обрядами. Незадолго перед тем по городу пошел слух, что свадеб не будет семь лет и что царь приказал выдавать астраханских девок за немецких служилых людей, которых немало было в Астрахани. Чтобы избыть беду, родители выдавали своих дочерей за первых женихов, какие только подвертывались под руку.
К церкви с грохотом подкатывали свадебные поезда. Хмельные поезжане стояли в телегах, перевязанные полотенцами, пели песни и дико гоготали, перекликаясь друг с другом.
Начались пиры. Из домов слышны были песни, топот плясунов, громкий говор. Звенели кубки, вино кружило головы.
Со стен снимались пистоли, персидские клынчи, турецкие ятаганы.[82]
Из окон домов, из лачужек гремели возгласы:
— Воевода — кровопивец!
— По миру пустил!
— Бороды с мясом режет!
— Задушил поборами!..
Отовсюду громыхало:
— Воевода! Воевода!!
И, когда на город пала ночь, забили в набат на колокольнях, огромная толпа с топорами, вилами и дрекольями заполонила улицы и переулки.
Ночные сторожа и караульные стрельцы бежали в страхе, не пытаясь остановить неистовый людской поток.
Раздались голоса:
— Идем Евтифеева свободить!
— Идем, идем! Надо его выручить!
— За правду пострадал!
Двери тюрьмы были выломаны, и Григорий Евтифеев занял место в первых рядах восставших.
— Теперь, братцы, к воеводе! Идем зорить[83] Ржевского!
— За все спросим ответ! Пусть рассчитывается, живодер.
Пламя факелов плясало по раскрасневшимся, возбужденным лицам, освещало пистоли, стрелецкие бердыши.
Яркое пламя вырвалось из избы лютого вымогателя поборов, подьячего Тришки Барыкина.
Толпа ревела все оглушительней. Даже те, кто раньше отсиживался в домах, теперь присоединялись к восставшим.
— К воеводе! К воеводе!
Перед Пречистенскими воротами кремля стоял наряд солдат. Бледные, трепещущие, они жались друг к другу. Капитан смело вышел вперед. Это был тот самый офицер, который месяц назад арестовал Григория Евтифеева.
— Воры вы! — взвизгнул он на всю площадь. — Не боитесь бога и великого государя!
— Нам твой государь не указ! — ответили ему из толпы.
— Прочь от ворот! — приказал капитан. — Ребята, руби! — обратился он к солдатам.
Те не двинулись с места. Сильный удар сбил офицера с ног: Григорий Евтифеев отомстил за свое тюремное сидение. Толпа ухнула, навалилась. Солдаты передались на сторону восставших.
Людская громада наводнила кремль, рассыпалась по закоулкам.
Восставшие особенно усердно искали Ржевского. Обшарили дом и подворье митрополита, воеводское поместье. Воеводу не нашли, зато казнили нескольких офицеров, русских и иноземцев, которые особенно донимали солдат и стрельцов незаконными поборами и издевательствами.
Лишь первые часы восстания прошли стихийно. Шелудяк, Ганчиков, Жегало и другие главари бунта придали ему такую организованность, какой не бывало в прежних мятежах. У дворов казненных были поставлены солдатские караулы, имущество опечатали.
Утром на городской площади собрался Круг.[84] Первым делом надо было выбрать старшин, которые ведали бы текущей работой, так как не мог же Круг заседать беспрерывно. Стрельцы выкрикнули Ивана Шелудяка, посадские — Гаврилу Ганчикова.
Ганчиков не стал отказываться, но, сославшись на свою нерасторопность, выдвинул в старшины Якова Носова.
— Носова! Носова! — зашумел Круг.
— Призвать сюда Носова! — распорядился Шелудяк.
Богатый рыбопромышленник Яков Носов, родом ярославец, пользовался доверием астраханцев. Человек уже пожилой, тяготевший к расколу, он был известен как противник царя Петра.
Носов явился. Он недолго упирался и не только вошел в совет старшин, но даже стал главным его деятелем, часто его называли атаманом.
Малоизвестный астраханцам Степан Москвитин в число старшин не вошел, что очень его огорчило.[85]
Под руководством Носова Круг приступил к решению важных вопросов: об отмене всех налогов, введенных Тимофеем Ржевским, о переходе селитренных промыслов в собственность народа, о выдаче кормовых денег солдатам и стрельцам…
Тем временем упорные поиски воеводы продолжались. В девятом часу утра Ржевского нашли в глухом углу воеводского двора, в курятнике. Его привели на Круг.
Низенький и толстый, с лицом, искаженным звериным страхом, весь в птичьих перьях, в курином помете, Тимофей Ржевский был жалок. Он пал на колени:
— Братцы… родные!.. Простите… помилуйте!..
— А, милости запросил?! — грянула толпа. — Ты нас миловал?
— Видит бог, не виноват… Царские указы…
— Царь тебе не защита! — крикнул Степан Москвитин и ударил воеводу по лицу.
Яков Носов поспешил придать разбирательству законный характер.
— Послушайте меня, честной Круг! — крикнул он. — То не дело, коли-ежели мы воеводу бессудно убьем. Надо над ним суд учинить, и то будет по правилу.
— Судить! Судить! — согласилась толпа. — Все равно от нашего суда живым не уйдет!
Голос Якова Носова снова перекрыл шум толпы:
— Ведомо ли вам, что воевода Тимофей, опричь царских поборов, своих вдвое наложил?
— Ведомо! Истина!
— Отвальные! Причальные!
— Рыбные! Соляные! — надрывались возбужденные голоса.
— Топор наточить — четыре деньги!
— Пиво сварить — пять алтын!
— По всякое время нас на свою работу гнал: сено косить и сено возить, дрова рубить и дрова возить… И селитру сплавлять на плотах и на барках. Многий был нам урон, многие душу положили!
Тимофей Ржевский стоял на коленях; по толстым измазанным щекам его бежали крупные слезы.
— Каюсь! Виноват… Каюсь! Грешен перед людьми и великим государем.
Толпа продолжала исчислять его грехи:
— За бани — по рублю! За погреба — по гривне!
— Вконец разорил!
— Детей малых в залог закладывали — его, аспида, ублажать!
— Помилуйте! — взывал воевода.
Из всех голосов снова выплыл зычный бас Носова:
— Слыхали, люди, про вины воеводские? Сам же он, воевода Тимофей Ржевский, в тех винах покаялся. Какой ваш приговор будет, господа народ честной?
— Смерть! — решила толпа.
— Смерть!
— Поми…
Воевода не докончил. Стрелец Уткин пронзил его копьем.
Вновь избранные старшины понимали, что одной Астрахани не устоять против царских войск. А что Петр пошлет полки на непокорный город, в этом никто не сомневался. Надо было искать поддержки.
Поскакали гонцы с «прелестными» грамотами на Яик, на Дон, на Терек. Поднимать Поволжье отправился атаман Иван Дорофеев с отрядом войска.
Восстание охватило северное побережье Каспийского моря и низовья Волги. Ближние города Красный Яр и Черный Яр примкнули к движению, признали власть астраханских старшин. Терские казаки согласились стоять заодно с Астраханью.
Но этим и кончились удачи. Донское войско, очаг постоянных волнений, на этот раз не присоединилось к восставшим. Послы астраханские, вместо того чтобы поднимать верховые донские городки, кишевшие беглой голытьбой, отправились в низовья Дона, в Черкасск.
Многие из донских старшин держали сторону царя, который платил им жалованье, давал чины. Чтобы доказать верность царю Петру, они заковали астраханских послов и отправили в Москву.
Мало того: «проезжее письмо», выданное делегатам и подписанное членами астраханского Круга, было переслано в Москву. В руках боярина Ромодановского оно явилось важной уликой против мятежников. Все, чьи подписи стояли под этим документом, пошли на казнь, кроме тех, кто успел отколоться от восставших и своевременно принести повинную.
Безуспешной оказалась и попытка привлечь на свою сторону Царицын.
Царицынцы заявили посланцу Круга Дорофееву:
— Мы к вашему союзу не пристанем. Вы, когда дело зачинали, с нами не советовались, одни и продолжайте.
Царь Петр чрезвычайно встревожился, узнав о событиях в Астрахани: восстание Степана Разина еще не изгладилось из людской памяти. Если присоединятся к астраханцам войска — донское, яицкое, терское, — пристанет Волга, восставшим откроется прямой путь на Москву. А главные силы царской армии скованы шведами.
Петр послал гонца на шведский фронт, к боярину Шереметеву. Царь ценил его военные таланты: Шереметев первый из русских воевод побил шведов. Искуснейшие в Европе войска под Эрестфером и Гуммельсгофом бежали перед ратью боярина Шереметева; за это царь пожаловал его никогда еще не слыханным на Руси чином фельдмаршала.
Царь приказал фельдмаршалу спешно идти с отрядом войск к Астрахани. Боярину Стрешневу он написал:
«Советую вам, чтоб деньги, из приказов собрав, вывезли из Москвы или б закопали, всякого ради случая; тако ж и ружье лучше б, чтоб не на Москве было…»
Так боялся Петр за Москву!
Вскоре опасения его утихли: астраханское восстание пошло на убыль. Среди астраханцев не было, единства. Голытьба, стрельцы и солдаты и всякий гулящий люд хотели установить в Астрахани подлинно народную власть, стремились сбросить тяжкий купеческий гнет. Народ требовал от старшин конфискации кораблей с товарами и складов богатых купцов. Поэтому купцы и зажиточные посадские сразу охладели к восстанию и послали в Москву грамоту с изъявлением покорности и с просьбой о посылке войск.
Царь, довольный мирным разрешением вопроса, послал к восставшим астраханца Кисельникова. Одновременно Шереметев двигался к Астрахани с войском.
Кисельников был впущен в Астрахань. На сходе прочитали царскую грамоту с увещанием выдать главных возмутителей и тем заслужить прощение. Протесты голытьбы и пришлого люда были заглушены криками богачей и их подголосков. Астраханские толстосумы выслушали грамоту с «надлежащим почтением» и даже присягу принесли в верности царскому престолу.
Однако когда Шереметев стал подходить к городу, в нем снова вспыхнули волнения. Голытьба взяла верх и решила защищать город вооруженной силой. Повстанцев прельщала надежда справиться с Шереметевым, у которого было меньше трех тысяч войска. Если удастся побить фельдмаршала, забунтует все низовье, поднимутся казачьи войска.
А богачи слали тайные грамоты Шереметеву, умоляли его разгромить мятежную Астрахань.
Восставшие перебрались из пригородных слобод в город, закрыли ворота, на стенах расставили пушки.
Шереметев частью своих войск занял Ивановский монастырь близ города.
Астраханцы решили отбить его и послали туда большой отряд с пушками.
У одной из пушек шел Илья Марков — за месяцы жизни в Астрахани он изучил «огненное дело», и его поставили пушкарем.
— Не боишься ты, Илюша, против царя идти? Али тебе живота не жаль? — пытал Акинфий Маркова, удовлетворенно наблюдая, с какой горячностью Илья помогал катить пушку.
— Ништо! — говорил Илья, сурово хмуря густые черные брови. — За правду, батя, и умереть не жаль…
Остановились невдалеке от монастыря. Илья вложил бомбу в медный ствол, поджег запал. Бомба со свистом понеслась за монастырскую стену. Вторая, третья…
Со стен монастыря раздалась ответная стрельба из пищалей. В рядах повстанцев послышались неистовые крики:
— Братцы! Обходят! Бежим!.. Конница валит!..
Это Шереметев повел главные силы в обход восставших. Астраханцы испугались. Большинство их побежало в город, бросив орудия.
Илья поворачивал пушку навстречу царскому войску, когда свинцовая пчелка ужалила его в грудь пониже правого плеча.
Илья рухнул на землю. Акинфий наклонился, захлопотал над ним. Смертная бледность покрыла лицо Ильи, и на белой рубахе расплывалось кровяное пятно.
Мимо брошенных пушек с гиком пронесся отряд конницы, преследуя бегущих. Какой-то рейтар хватил Акинфия саблей. Сабля ударила но голове плашмя; Куликов упал без сознания.
Была ночь, когда он очнулся. Пушки были увезены царскими войсками, вокруг валялись трупы. Акинфия и Илью посчитали мертвыми и оставили на съедение бродячим псам.
Акинфий, кряхтя, поднялся, ощупал голову.
— Гудит, а цела, — удовлетворенно произнес он.
Мужик наклонился к Илье, приложил ухо к груди. Сердце билось. Акинфий взвалил Илью на плечи и понес к Волге.
Подойдя к берегу, Акинфий столкнул на воду первый попавшийся челнок, положил туда бесчувственного товарища и начал грести, скрытый от враждебных взоров ночной темнотой.
Тяжелый на подъем Шереметев привел свои войска под Астрахань только в начале весны 1706 года. Мятежный город пал 13 марта.
Больше семи месяцев Астрахань жила, не подчиняясь царю, управляемая выборным старшинством.
Гаврила Ганчиков, обвиненный в измене народному делу, был отстранен от власти, но Шелудяк и Носов управляли уверенной рукой. Они умело распоряжались захваченной казной и запасами хлеба, судили нарушителей порядка, принимали от просителей челобитья и рассматривали их, вели переписку с другими городами.
И эта небывалая дотоле организация мятежа навлекла особенно жестокие кары на его руководителей и участников. Петр понимал, что астраханцы показали народу крайне опасный пример и что немного недоставало, чтобы на юге разразилась война сильнее разинской.
Большинство арестованных мятежников было отправлено в Москву водой, на баржах. Там они поступили в распоряжение Преображенского приказа. Узниками набили все колодничьи избы, еще не хватало места.
Выпытывая подробности бунта и имена участников, палачи свирепствовали. От бесчеловечных пыток сорок пять участников мятежа скончались во время следствия.
Среди них были Яков Носов и Гаврила Ганчиков. Но большинство бунтовщиков дожили до публичной казни.
Страшную смерть на колесе приняли Иван Шелудяк и Петр Жегало и еще четверо других главарей. Присужденным к колесованию ломали руки и ноги, а потом сгибали в кольцо, притягивая ноги к затылку.
Семидесяти двум мятежникам отрубили головы, из них тридцати на Красной площади. Двести сорок два человека были повешены на виселицах, расставленных по дорогам в Москву.
Страшно расплатился народ за свою недолгую свободу.
Упрямый Иван Ракитин не оставлял мысли стать купцом. Он целыми днями слонялся по торгу, присматривался, прислушивался, запоминал цены.
Выпросив у отца пять алтын, он купил у Спасских ворот книжку «Считание удобное, которым всякий человек, купующий или продающий, зело удобно может изыскать всякие вещи».[86]
Иван целый месяц разбирался в таблицах, практиковался быстро считать; потом отправился в суконный ряд. Он разыскал лавку богатого купца Антипа Русакова, смело вошел и поклонился хозяину.
— Что скажешь? — спросил толстый, низенький, седобородый Русаков.
— К твоей милости наниматься пришел, в прикащики.
Приказчики, стоявшие за прилавком, фыркнули. Иван сердито взглянул на них.
— Проходи, проходи, мы сегодня не подаем, — лениво отозвался хозяин и поправил кушак, свалившийся с толстого живота.
— Ты выслушай, Антип Ермилыч, а потом гони, — не сдавался Иван. — Твоя торговля по Москве первая, и тебе письменный человек во как нужен!
Русаков взглянул на парня с любопытством: он купцу понравился. Фигурка невысокая, но коренастая; плечи широкие. Лицо круглое, глаза смелые, на подбородке пробивается рыжеватый пушок. Одет не нарядно, но прилично.
«Пожалуй, из парня будет толк», — подумал купец, а у него был острый глаз на людей.
Русаков притворно зевнул, помолчал и спросил, будто нехотя:
— Ты нешто письменный?
— Попытай! — гордо ответил Иван и вытащил из-за пазухи «Считание удобное». (Приказчики сразу присмирели, и улыбки стерлись с их румяных лиц.) — Задай, наприклад, задачу: будто получил ты разный товар по разной цене и сколько потребно за оный заплатить. Кто скорей сосчитает: я или они? — Иван кивнул на приказчиков.
— А ну, ну! — Мысль устроить состязание понравилась купцу. — Давай, парень, давай! Слушай ушами: стало быть, купил я сукна московской работы сорок семь аршин восемь вершов по шесть гривен два алтына за аршин…
— Выгадал, Антип Ермилыч, — смело перебил Иван: — за сукно московской работы купцы по шесть гривен три алтына с денежкой платят.
— О, какой вострый! — с изумлением произнес купец. — Ты, видать, в торговом деле мастак… Ну ладно. Еще купил я аглицкого сукна восемнадцать аршин по два рубли шесть гривен за аршин да две дюжины шалей по три рубли шесть гривен с денежкой за штуку. Какая всему товару цена?
Ракитин начал быстро перелистывать «Считание». По временам он шевелил губами, запоминая итоги. Прошло не более трех минут, как Иван сказал:
— Сто шестьдесят четыре рубли, да полтина, да пять алтын и четыре денежки!
— Верно! — воскликнул восхищенный Русаков и хлопнул себя ладонями по бедрам. — Ах ты, шут тебя подери, парень! А мы сегодня утром с Петровичем битый час считали… Раз пять сбивались, сызнова начинали… Молодчага, молодчага! Ты из каких же будешь и как звать тебя?
— Отец сапожничает здесь, на Москве. Прозвание мое Иван Ракитин.
— Беру тебя, Иван, в прикащики; жалованье положу по твоему усердию…
Приказчики исподтишка метнули на Ракитина завистливые, злобные взгляды.
Кончился первый год ученичества Егора. Француз дивился верности взгляда и твердости руки своего ученика.
— Другому в пять лет так не выучиться, — говорил он жене. — Понятливость необычайная…
Француз в глаза Егора не хвалил, однако Марков сам видел свои успехи. О них немало было разговоров в Навигацкой школе, которую Егор еще посещал, хотя и не ежедневно.
— Славным мастером становишься, — говорил Егору товарищ детства Кирилл Воскресенский.
— Зато ты в ученье успеваешь, — отвечал Марков.
Кирилл твердо решил стать моряком. Он усердно изучал науки, необходимые мореходу: географию, астрономию, тригонометрию плоскую и сферическую, зубрил лоции…[87] С детства грезились Кириллу далекие страны, приключения на неведомых островах. Он с нетерпением ожидал, когда закончит обучение в школе и его отправят за границу — проходить практику на иностранном корабле.
— Уж тогда-то я повидаю белый свет! — говорил Кирилл, и его синие глаза мечтательно устремлялись вдаль.
Домоседу Егору были непонятны мечты друга. Самому ему только бы хороший токарный станок, всякого материалу вдоволь, чтобы не рыскать за ним по городу, и любимая работа.
Царь не забывал «своего токаря», как он называл Егора. В редкие приезды он обязательно вызывал Маркова, расспрашивал, как идут дела, дарил деньги «на гостинцы». По распоряжению Петра молодому подмастерью выдавались «кормовые деньги» — по семи алтын на день. Уже Егор стал на Маросейке значительным лицом, и обитатели Горшечного переулка издали снимали перед ним шапки. Но Егор не возгордился, по-прежнему оставаясь тем же простым и скромным парнем.
Через два года Егор не уступал в быстроте и точности работы своему учителю, а выдумкой превосходил его. Людвиг де Шепер был туговат на соображение и работал по готовым образцам. Егору же ничего не стоило выдумать оригинальный и красивый набалдашник для трости, выточить особенно хитрую табакерку «с секретами», затейливо выгравировать дуло пистолета. Простые и изящные линии Егоровых изделий приводили француза в завистливое восхищение, но он молчал, а когда уходил Марков, перерисовывал их в секретную тетрадь.
Пришел час решительного перелома в судьбе Егора. Царь сам приехал в мастерскую. Француз засуетился, побежал встречать царя. Но тот уже прошел крупными шагами через двор, открыл дверь в мастерскую. За ним следовал Магницкий.
— Здравствуй, Людвик! — сказал царь. — Показывай, как у тебя мой токарь работает.
— Усердно и хорошо работает, ваше царское величество, — ответил де Шепер. — Вот его изделия.
В мастерской были выточенные Егором кубки из слоновой кости, бронзовые дула для пистолетов, затейливые наконечники для тростей и многое другое.
— Знатно, знатно, — то и дело приговаривал царь. Потом начертил на листке бумаги свинцовым карандашом нарочито угловатую, капризную линию. — Сумеешь выточить по такому образцу?
— Попробую, ваше величество, — скромно сказал Егор.
Он снял с полки круглое березовое полено, зажал в станок, пристально взглянул на рисунок раз, другой и протянул его царю.
— Ты чего это? — удивился царь. — Струсил?
— Не надо, — сказал Егор, — на память буду работать.
Нахмурив брови, весь уйдя в работу, Марков, казалось, забыл о присутствии царя. Быстро хватал он резцы, приставлял к нужному месту и с необычайной точностью вынимал как раз столько, сколько нужно.
Царь и Магницкий удивленно переглядывались, молчали, курили коротенькие глиняные трубочки. Наконец Петр не выдержал: осторожно переступая огромными башмаками, подобрался к станку, вытянул длинную шею через плечо Егора и стал смотреть, не дыша, круглыми любопытными глазами.
Через полчаса Егор Марков подал царю точеный столбик. Магницкий, забыв о приличиях, бросился к царю. Оба устремили глаза на изделие, сравнивая его с образцом.
— Точь-в-точь! — сказал царь.
— Точь-в-точь! — крикнул восхищенный Магницкий. — Непостижимо!..
Царь в восторге схватил Егора и стиснул так, что у парня затрещали ребра.
— Ну, мастер Людвик, — обратился царь к французу, — сознайся, что тебе этакой штуки не сделать!
— Каждому от бога свои способности даны, — с притворным смирением ответил де Шепер.
Огромная фигура Петра дышала весельем. Явственно обозначилась ямочка на подбородке.
— Нет, сознайся, — весело подмигнул де Шеперу Петр, — что на сей раз русский иноземца побил!.. Теперь же мы вот как учиним. Прикажу я заготовить указ: Егора Маркова назначить токарем при моем дворе и жалованья ему положить оклад… триста рублей в год… Покамест! — повернулся царь к вспыхнувшему от радости Егору. — А там, по мере усердия и способностей, наградим лучше…
Марков упал в ноги царю:
— Жизнь на работе положу, ваше величество!
— Встань! Жизни мне твоей, Егор, не надо, а рабочие руки твои нужны. Живи да работай. Работки ох как много впереди!
— Егор Марков — отличный мастер, ваше величество, — с поклоном сказал Магницкий. — Смею доложить, он пречудесный токарный станок у себя дома соорудил…
— Да ну? — удивился Петр. — И как работает твоя самодельщина?
— Добре работает, ваше величество!
— Едем к тебе! Сейчас же буду смотреть! Это мне радость великая!
Со смущением Егор сел в царскую карету. Он отнекивался, хотел стать на запятки, но Петр втащил его сильной рукой, посадил против себя и всю дорогу расспрашивал о станке. Егор осмелел, рассказывал толково и внятно, а царь любовался его оживленным лицом.
Царский поезд остановился у дома Марковых. Никогда еще не было на Маросейке такого переполоха. Народ бежал отовсюду и толпился у ворот, но во двор никто не осмеливался войти. Аграфены не было дома. Царь сразу прошел в амбарушку и с восхищением остановился перед нарядным, блестящим станком.
— Ах, Егор, дорого ты мне платишь за мои о тебе заботы, — сказал царь.
— Делаю только то, что долг велит, что люблю пуще жизни, — прошептал Егор.
— Если бы все долг так, как ты, понимали! — воскликнул царь и переменил разговор: — Посмотрим, как твой станок работает! — Он сбросил парадный кафтан, схватил деревянную болванку и начал зажимать.
Петр весь углубился в работу: менял скорости, вставлял разные болванки, так и сяк приставлял резцы…
— Ух, знатный станок! — прищелкнул языком царь, досыта наработавшись. — Ну, Егор Марков, царский токарь, поедешь ты в Питербурх… В мой северный парадиз!
Егор изменился в лице.
— Испугался?
— Нет, ничего. Это я от нечаянности!
— То-то! Ну, прощай, Егор! Увидимся! Станочек-то с собой вези в Питербурх!
— Слушаю, ваше величество!
Маросейка и все окрестные улицы и переулки взволнованно обсуждали неслыханную удачу Егора Маркова.
Семен Ракитин, придя с поздравлением, застал дома одну Аграфену. Она горько плакала, вытирая слезы краем фартука.
— Вот те и на! — с веселым удивлением воскликнул Ракитин. — Ты чего слезы льешь?
— Про Илюшеньку вспомнила… Где-то он теперь, бессчастная головушка, шатается?
Ракитин помолчал, подумал.
— Да, кума, разная судьба твоим сынам выпала: один в опале,[88] другой в хвале. У царя люди неравны: одного он возвышает, другого унижает. Оно и понятно: Илюшка твой за народ страдал, а Егорка царю мастерством угождал! Один прям, а другой умен. Умному и досталось счастье, так ты на это счастье радуйся!
— Да ведь в Питербурх царь Егорушку берет.
— Не беда. И в Питербурхе люди живут. Будет тебе с попутными людьми грамотки посылать, а иной раз и деньжат малую толику.
Аграфена так и вскинулась:
— Чтобы я Егорушку одного отпустила! Еду, с ним еду, соседушка!
— И то добре, — согласился Ракитин. — По правде молвить, тебе в Москве и делать нечего. Женщина ты одинокая, вся радость около сына.
— Только, только около него! Одна думка меня смущает: вдруг Илюшенька на Москву придет, а родимое место пусто стоит.
— Соседка, а Ракитины-то на что? Обскажем, все обскажем старшому твоему, где вас разыскивать. А коли надо будет, так и поможем, чем богаты.
— Вот уж спасибо за это, заботы на душе не будет.
Вечером поздравлять Егора пришел Иван, приказчик купца Русакова.
— Езжай, Егор, — сказал он, не скрывая зависти. — Отписывай из нового города, как там и что. Глядишь, рассчитаюсь я у купца и следом за тобой махну!
— Что ты, Ваня! — испугалась Аграфена. — От такого места?!
— А что тут за место? Здесь уж оно вроде и тесновато нам становится. Не красна изба углами, а красна пирогами. Мы, тетушка Аграфена, место себе везде найдем! — Иван озорно тряхнул волосами. — А уж в Питербурхе разгуляемся вволю!..
Аграфена продала домишко, поклонилась родным могилкам, взяла горсть земли с кладбища («Посыплешь на мой гроб, когда время мне придет», — сказала сыну), и в конце марта 1706 года Марковы выехали в Петербург с обозом, который вез в новый город продовольствие.
Длинный обоз медленно тащился по дороге. Мужики в армяках, в косматых шапках шли около телег, щелкали кнутами. Лапти их облепило грязью.
На одном из возов сидели Егор и Аграфена. Дорога наскучила им, они вздыхали. Мать горевала об оставленной Москве, а сын нетерпеливо ждал будущего.
— Когда мы из Москвы-то выехали? — говорила Аграфена. — Небось недели две уж прошло?
— Когда мы в Питербурх приедем? — тосковал Егор. — Целых две недели, как проклятые, тянемся…
Недавно проложенная дорога была вся в буграх и ямах. Часто проезжали казенные люди, спешившие по царской надобности. Несколько раз обозу встречались большие партии ободранных, голодных мужиков, которых гнали в Петербург конные драгуны. Это шли новые строители взамен погибших на работе.
Ночевали в деревушках, а в хорошую погоду сворачивали в поле, выпрягали лошадей, разводили костры, варили кашу. Егор лежал в теплом тулупе на возу, задумчиво смотрел на звезды.
Чем ближе к Питеру, тем хуже становилась дорога. Лошади еле тащили телеги по топям и болотам.
Ямщики чертыхались, остервенело хлестали измученных коней.
— Все ничего, братцы, кабы не камни, — ворчали обозники. — И какой черт выдумал их возить?!
— Но-но! — обрывал недовольных староста Антон. — Царский указ — святое дело!
Со времени основания Петербурга каждый приезжающий обязан был сдать у заставы нового города несколько камней для мостовой. От этой повинности не освобождался ни простолюдин, ни вельможа. В низменных, болотистых окрестностях Петербурга не было камня — булыжник приходилось везти издалека. Этот добавочный груз особенно озлоблял ямщиков.
Стали подъезжать к Петербургу. Все те же болота, те же леса, впереди — никаких признаков большого города. Только просека, по которой тянулся обоз, стала многолюдней.
— Приехали, Егор Константиныч! — сказал Антон.
— Где же город? — удивился Марков.
— Вот он. — Ямщик обвел рукой обширное пространство впереди себя.
В разных местах поднимались дымки топившихся печей: было утро, и хозяйки стряпали так же, как они стряпали раньше в Москве, в Туле, в Орле, в Перми — во всех многочисленных местностях Российского государства, откуда согнал их и перебросил на далекую Балтику царский указ.
У дороги стояла большая бревенчатая изба. Проезд был загорожен жердью, положенной на козлы. Из избы вышли заставные сторожа и начали проверять подорожные грамоты. Из рощ доносились стук топоров и дружное уханье: это плотники строили хоромы для вельмож и дома для простых людей.
«Много, ох много работы впереди!..» — вспомнил Егор слова царя.
Старосте дали разрешение на въезд, ямщики побросали камни в общую кучу, что громоздилась у дороги, и обоз тронулся дальше.
Телеги потащились к Адмиралтейству по широкой просеке. По плохонькому мосту переехали через довольно большую речку.
— Нева? — спросил Егор.
Антон рассмеялся и ответил:
— Фонтанка.
Поехали дальше. Снова речка.
— Нева?
Антон захохотал во все горло:
— Мойка! Тут этих речек не перечесть. Кои раньше здесь были, кои царь приказал выкопать.
— Зачем? — удивился Егор.
— Здесь земля — сплошная болотина. А чтоб ее осушить, потребны каналы.
Наконец обоз остановился у невысокого вала, по верху которого шел прочный деревянный палисад. За палисадом виднелись высокие сараи. Через открытые ворота въезжали возы с поклажей. У ворот, около будки, стоял солдат в тулупе и с мушкетом.
— Это Адмиралтейство. Здесь корабли строятся, — объяснил Егору староста. — И всякие товары складываются. Здесь нашему обозу остановка. А вас куда прикажете доставить?
Марков задумался.
— Придется первым делом во дворец, — сказал он, — к государю Петру Алексеевичу явиться. А там уж, как он укажет.
Антон влез в телегу, подстегнул лошадь, обогнул Адмиралтейство и выехал на набережную.
— Вот она, Нева!.. — крикнул Егор.
Огромная река величаво катила среди низких берегов мутные весенние воды. На просторе Невы белели паруса. Богатая галера с дюжиной гребцов везла важного вельможу. В мундире с орденами, в огромном парике, в форменной треуголке, вельможа гордо развалился под навесом в кресле. Галера промелькнула и скрылась. К берегу пристал ялик. Из лодки выскочили два чиновника со свертками бумаг под мышкой и побежали в Адмиралтейство.
Телега остановилась у небольшой пристани.
— Тпр-рру! — закричал Антон. — Слезайте! Здесь лодку наймете. Царский дворец за рекой.
У царя было так много дел, что он смог принять Егора Маркова только на следующий день вечером. Домик Петра внутри оказался так же прост, как снаружи. В нем было две комнаты и кухня.
Стены были обиты беленым холстом, косяки дверные и оконные расписаны букетами ярких цветов. Почти всю мебель — шкафы, стулья, скамейки — сделал царь. Петр гордился тем, что сам обставил свое жилье.
Марков робко вошел в комнату. Большой дубовый стол был завален книгами и бумагами. Под рукой у Петра лежала подзорная труба; через нее он высматривал корабли на Неве. По стенам кабинета висели географические карты, картины. Царь вычерчивал план крепости, напевая сквозь стиснутые зубы военный марш.
Егор переступил порог. Петр обернулся. Марков упал на колени.
— Встань! Не люблю этого!
— Прибыл по указу вашего величества.
— Добро! А станок свой привез?
— Привез, ваше величество. Только бы определиться поскорее к делу!
— Без работы руки чешутся? Молодец! — Царь сразу повеселел. — Будет тебе дело, Егор! Есть у меня замысел — соорудить такой станочек, чтобы и точить был годен, и сверлить, и его же на винторезное дело можно было бы повернуть. Сумеешь сделать такую универсалию[89] для нашей мастерской?
У Егора разгорелись глаза:
— Сделаю! Любой станок сделаю, ежели время будет работу обдумать!
— Время я тебе дам, только не слишком тяни: нам мешкать некогда. Кормовые получил?
— Нет еще, ваше величество.
— Прикажу, чтоб выдали. Один приехал?
— С матушкой.
— Ну, тогда жить будете на казенном дворе для приезжающих. А потом придумаем что-нибудь получше.
Егор радостно заторопился к матери.
Маркову временно пришлось работать в уголке одной из мастерских при Адмиралтействе. Сутолока и шум кораблестроительной верфи ему не мешали. Со всем пылом страсти Егор взялся за любимое дело. Недели две он обдумывал устройство нового станка. Закончив чертежи, Марков рассказал кузнецам, какие ему нужны поковки, а для более сложных сделал деревянные модели.
Но работа кузнецов его не удовлетворила. Они привыкли ковать огромные железные якоря, цепи, крепления для мачт, где точность работы не имела большого значения. Егору приносили грубо откованные детали, то больше, то меньше размером, чем следует.
«Что делать? — думал молодой мастер. — Кузнечное дело — всему основа… Первые мастера на земле не иначе как кузнецы были. Кабы они не выковали молота, клещей, топора, чем бы люди работали? Нет, не миновать мне кузнечному делу учиться…»
Царь одобрил решение Маркова:
— Это ты правильно, Егор, надумал! Рад я, что без моей указки, самому тебе сия мысль пришла. У русского человека голова добрая, до всего дойдет! Дай только срок! — Петр погрозил в пространство увесистым кулаком. — Увидит наше мастерство Европа!
— Увидит, государь! — пылко воскликнул Егор.
— Учись, учись, Егор! Тебе токарем, мыслю я, мало быть, подымай выше! Искусный механикус — вот кем хочу тебя видеть!
Егор целыми днями работал в кузнице. Он пошел в науку к лучшему мастеру, старому Никифору Самосадову. Дед, весь закопченный, с глубоко въевшейся в морщины сажей, хрипло покрикивал на Егора, бранил за неверные удары.
Но меткость руки и взгляда помогли Егору быстро усвоить новое ремесло. Через месяц Марков превосходил мастерством всех адмиралтейских кузнецов. Вдвоем с молотобойцем выхватывали они из горна огненно-белый кусок железа, укладывали на наковальню. Егор, точно играя, стучал молоточком по поковке, и на указанные места молотобоец обрушивал тяжкие удары балды.[90] А потом сам Егор начинал отделывать деталь осторожными ударами молотка. И, когда деталь остывала, брал циркуль, измерял размеры.
— Как вылитая! — с восхищением кричали кузнецы, которые собирались около Егора в такие моменты, пользуясь удобным случаем, чтобы хоть на минутку отдохнуть от изнурительной работы. — Ну и глазок у тебя!
С этих пор станок начал продвигаться вперед. Егор сам отковывал детали и обрабатывал их на собственном станке. Петр почти ежедневно бывал в Адмиралтействе. Во время обхода он никогда не забывал подойти к Егору, посмотреть, как идет работа.
День, когда рядом со станком, привезенным из Москвы, стал новый, универсальный, был для Егора большим праздником. Царь явился лично испытывать станок и проработал на нем не отрываясь несколько часов. Он остался очень доволен.
— Буду теперь на твоем станке сам точить, — сказал он. — Перенести его ко мне. По времени надо нам много таких станков сделать, но это уже не твоя забота, Егор. Ты у меня слишком дорогой мастер, чтоб на тебя такую работу наваливать. Надо нам с тобой, Егор, замену готовить. Что ты мнешься? Говори!
Егор подтолкнул к царю высокого парня с белой, как лен, головой и ясными голубыми глазами. Парень отчаянно упирался и, очутившись перед царем, зарделся багрянцем.
— Это мой ученик, ваше величество, — объяснил Егор. — Ивашка Курёнков. К кузнечному делу, думаю, поспособнее меня будет и к токарному немножко привыкает.
— Спасибо, Егор! Нового мастера мне готовишь! Понимаешь государственное дело! — Царь посмотрел на смущенного кузнеца. — А ты, Иван, к работе охоч?
— За уши не оттащишь, — ответил за парня Егор. — Большое желание имеет!
— Старайся, Иван, не обижу! — весело прогудел Петр. — Но помни: за науку платят наукой! Тебя Егор обучит, а ты должен еще кого-нибудь обучить. Так оно у нас цепочкой и пойдет! Чуешь?
— Чую, государь, — пролепетал Иван Курёнков.
После нескольких месяцев жизни в новом городе Егор нахватался петербургских обычаев.
Чтобы не отставать от других, Егор купил маленький паричок «для парада».
Мать ахнула, когда Егор появился перед ней в парике:
— Что ты, Егорушка! Срамота какая! Бабьи космы на голову вздел!
— Нельзя, матушка: царский указ. — И Егор затряс головой, слегка покачиваясь: он вспрыснул с товарищами обнову в австерии.[91]
— Коли царский, так делать нечего, — согласилась Аграфена.
Ее, коренную, старозаветную москвичку, в этом новом городе поражало все: улицы, широкие и прямые, дома непривычного вида, вместо заборов — чугунные или деревянные решетки, в садах — подстриженные деревья, точно люди в коротких кафтанах. А кругом вода да болото; в воздухе сырость; в домах сырость так и прет из-под пола, каплет со стен.
Аграфена скучала по родной Москве, но вскоре встретила на рынке знакомую ключницу, потом еще знакомую и еще.
— Аграфенушка, голубушка, и ты здесь?
— Здесь, сударыня.
— Приходи шить!
— Приду.
Белошвейка Аграфена снова пошла работать по домам.
В богатых домах она уже не встречала «благолепных» боярских обычаев, что веками сложились в старой Москве. Хоромы небогаты, людские и двор челядью не набиты. Бояре не в шапках горлатных[92] и не в длинных шубах, с бородами до пояса. Нет: питерские бояре — в коротеньких кафтанчиках, со скоблеными щеками, бегают прытко, куда-то всё поспешают, исполняя царские приказы.
— Переменилось житье, ох как переменилось! — вздыхала Аграфена.
Летом 1706 года царь Петр выехал в армию и вернулся только поздней осенью.
Уже через несколько дней после возвращения он вызвал к себе Маркова:
— Хочу я тебя, Егор, на новое дело поставить. Ивашка Курёнков, что у тебя на токаря учится, смекалист? Скоро до дела дойдет?
— Не так еще скоро, государь! Грамоте не знает, вот в чем горе. Я ему показываю, да времени-то у меня недостает.
— Ладно! Ты его не бросай, подучивай, хоть по праздникам, что ли, а самому тебе придется на литейный завод идти. Пушки мне, Егор, пуще жизни надобны. Пушки в бою всему делу решение, и не столько в сухопутном, сколько в морском. На море ведь как? Чья артиллерия дальше и метче бьет, того и победа.
— Я бы, ваше величество, вот что осмелился сказать, — нерешительно начал Егор.
— А ну, говори, говори!
— Кораблей у нас строится достаточно, и скампавей, и бригантин, и фрегатов, стало быть, пушек на них потребно превеликое число. И на пушки у нас теперь идет чугун, потому что медь дорога, да и мало ее.
— Все сие мне ведомо, — недовольно перебил Петр.
— Так вот, думаю я, государь, как бы пушки делать, чтобы у них потоньше стенки были.
— А вот за это молодец! — Петр с такой силой опустил на плечо Маркова тяжелую руку, что тот крякнул и присел. — Я сам об этом давно мыслю, ибо наши корабли не могут столько орудий поднимать, сколько им предначертано. Затяжеляют наши мастера пушки.
— А потому затяжеляют, государь, что тонкостенные пушки рвутся, крепости им не хватает из-за плохого литья.
— Я тебя на эту заботу обеими руками благословляю. Ты литейному делу обучишься скоро, а там, может, что-нибудь и свое сделаешь.
— Рад служить вашему царскому величеству!
Завод, на который царь послал Егора, работал день и ночь, дымились и пылали жаром медленно охлаждаемые болванки, визжали подпилки в руках мастеровых.
Егор на ходу учился литейному делу. Все в петровское время учились на ходу.
Правда, эти неумелые работники много и портили, но царь понимал, что мастерство не сваливается с неба.
«Помучишься — научишься», — говаривал он.
Егор по нескольку суток не являлся домой, проводя ночи у плавильных печей, где лишь урывками можно было вздремнуть часок-другой.
Но дело подвигалось очень медленно.
По широкой Сальской степи брели двое друзей — Илья Марков и Акинфий Куликов.
Солнце палило безжалостно. Степь изнывала от жары. Воздух колебался прозрачными струйками. Сухие стебли трав хрустели под ногами. При каждом шаге Ильи и Акинфия с земли, как брызги, срывались сотни кобылок.[93] Желто-бурые, серые, коричневые на земле и на иссохших травах, они были неразличимы, но при полете раскрывали красные и малиновые подкрылья и, треща, разлетались по сторонам.
После разгрома астраханского восстания Акинфий Куликов увез Илью на безлюдный остров посреди Волги. Там беглецы приютились в полуразрушенном рыбачьем шалаше.
Страху натерпелись они вдоволь. Вешние воды унесли челнок. Река поднималась все выше, подбиралась к самому шалашу.
Илья только на другой день пришел в сознание. Через дыры в стенах шалаша перед ним мелькала бешено несущаяся вода, и ему казалось, что река подхватывает его.
— Батя, держи меня, держи! — стонал он. — Уносит… уносит!..
Акинфий напрасно пытался привести товарища в чувство. Только через неделю Илье стало легче. Он почувствовал голод. Несколько дней беглецы питались связкой сушеной рыбы, найденной Акинфием в шалаше. Потом вода пошла на убыль. В ямах и колдобинах осталась рыба; Куликов ловил ее рубахой, по целым часам бродя в ледяной воде.
Илья совсем поправился, когда на остров явился хозяин шалаша, старый астраханский рыбак Софрон Мишарин.
Софрон хорошо знал Акинфия и Илью. Теперь беглецы были спокойны за свою судьбу. Дед исправил шалаш, дал Акинфию рыболовные снасти, привозил хлеб, сало, рассказывал городские новости.
От него Акинфий узнал, что царские войска, заняв восставший город, поставили вокруг него заставы и что вверх по Волге от Астрахани ни проехать, ни пройти.
Два месяца отсиживались Илья и Акинфий на острове. Темной июньской ночью Софрон спустил их на челноке ниже Астрахани. Рыбак снабдил беглецов сухарями, копченой рыбой и посоветовал держать путь на Дон, прямиком через степи.
Они шли безлюдными степями уже девятый день, ночуя под открытым небом, направляясь к северо-западу, на вольный Дон.
Последний день был особенно тяжел для путников. Вода в баклажках вышла, горло горело, сухие губы трескались и кровоточили, темнело в глазах…
К вечеру два друга увидели Сал,[94] текущий в зеленых берегах. Трудный путь кончился.
Акинфий с Ильей прошли много донских поселений. Из всех станиц и городков им полюбился Бахмут с его чистыми беленькими домиками-мазанками и густыми фруктовыми садами.
Богатый казак Олексий Пивень, во дворе которого они попросились переночевать, окинул взглядом ладную фигуру Ильи, посмотрел на жилистые руки Акинфия и охотно дал путникам приют. Пивень пригласил их за стол, мигнул хозяйке, и та мигом подала им каравай хлеба и кринку молока.
— Далеко ли путь держите? — спросил старый Олексий пришельцев, искоса наблюдая, как те жадно тянули молоко.
— А хоть и навовсе осядем, коли поглянется нам тут, — ответил Акинфий, отрезав большой ломоть душистого мягкого хлеба. — Слух идет, что на Дону люди свободно живут.
— А ей-богу, верно! — согласился Пивень, тронув длинный седой ус. — Наш государь Дон Иванович не больно московские законы жалует.
Илья и Акинфий переглянулись. Уж не здесь ли тихое убежище, которое они так долго искали: и эта уютная белая хата под тополями, и огород за плетнем с желтыми кругами подсолнуха, с синими и лиловыми мальвами, и пара круторогих волов, мирно жующих жвачку под навесом.
Умный старый казак уловил настроение гостей и как бы нехотя бросил:
— Да вот и у меня можете пожить. Хозяйство большое, люди нужны.
«В работники, стало быть…» — подумал Акинфий.
Та же мысль пронеслась и у Маркова, и радость его сразу померкла:
«Вот так хваленая донская свобода! Видно, и здесь богачи на бедноте верхом ездят».
Пивень, точно не замечая, как помрачнели пришлые люди, вкрадчиво продолжал:
— Кормом не обижу. Опять же и пообносились вы, а я вам свитки справлю.
«Что делать? — лихорадочно думал Илья. — Куда податься? У бедняка пристанища не сыщешь, а богатеи все равны. Этот, может, еще и получше других будет».
Как на грех, в калитку проскользнула высокая чернобровая казачка с яркой ниткой монист на загорелой шее. Она весело защебетала:
— А вы знаете, тату, я была у Василенковых, и они…
Но тут девушка заметила гостей, сконфузилась и пронеслась в хату, успев, однако, бросить на Илью быстрый любопытный взгляд.
— Дочка моя, Ганнуся, — пояснил Пивень.
Что-то перевернулось в душе Маркова, и он неожиданно для себя сказал:
— Останемся, батя?
Куликов, соглашаясь, кивнул головой.
Обрадованный казак хлопнул ладонью по ладони Акинфия, чтобы закрепить сделку.
— Добре, сладимся! Я в поле поеду, там у меня работают, а вы на ночлег устраивайтесь, хозяйка покажет. Да, вот еще — у нас оно так водится: коли кто пришел, тот и живи, атаману ж зараз доложиться треба. Утречком и сходите по холодку, а потом Ганна вас на поле проводит.
Бахмутский атаман Кондратий Булавин, казак станицы Трехизбянской, высокий и плечистый, с седеющими усами, встретил пришельцев ласково.
— Не хочу допытываться, откуда вы к нам на вольный Дон пришли, — молвил он, пристально разглядывая Илью и Акинфия. — Знаю: от доброго житья не бегут люди. А у нас на Дону исстари заведено в приюте никому не отказывать.
— Не потаимся от тебя, атаман, — смело выступил Илья. — По правде скажу: мы в Астрахани с царскими войсками бились!
Черные глаза Булавина блеснули радостью:
— Люблю смелых молодцов. Как тебе прозвище, парень?
— Илья Марков.
— Ладно! Принимаю вас, люди, в станицу. Жаль мне, что не подал Дон подмоги астраханцам. Мыслю я: за такое дело, — голос Булавина зазвучал угрозой, — старшинство казацкое поплатится!
Илья ушел от Булавина радостный.
— Вот это атаман так атаман! — говорил он Акинфию. — Орел! Как взглянет, так дрожь берет… Вот коли такой кликнет клич супротив царя, весь народ за ним пойдет.
Илья Марков и Акинфий Куликов прожили в Бахмуте больше года.
Они оставались работниками у Пивня, хотя хозяин оказался не таким уж добрым, каким постарался выказать себя при первом знакомстве. Работать Олексий заставлял от зари до зари, а о душистом мягком хлебе, что ели у него сходцы[95] в тот первый вечер, и помину не было. Батраков кормили черствыми калачами (меньше съедят!), пожухлым салом да раз в день постным борщом. Свитки Пивень работникам действительно дал, но такие драные, что искусник Акинфий латал их три вечера.
Но, присматриваясь к жизни батраков у других богатых хозяев, Марков везде видел одно и то же. Уйти? Куда? Здесь его держала Ганна.
Широкоплечий, стройный Илья и смуглая чернобровая казачка полюбили друг друга, но встречались тайком, ненадолго, и хранили свою любовь в тайне от всех. Они знали, что гордый Олексий ни за что не отдаст дочку за голоту,[96] за бездомного бродягу. Он искал домовитого зятя, чтоб у того на дворе мычали волы, чтоб на гумне были скирды хлеба, а в саду под вишней закопанная кубышка с серебром…
Осенью 1707 года по станицам разнеслась тревожная весть: идет на Дон с отрядом царский полковник князь Юрий Долгорукий.
Непомерные тяготы возложил царь Петр на русский народ. Редкая семья не потерпела урона от рекрутских наборов, от разверсток для промышленности, когда кормильцев семей отправляли на север — строить Петербург или на восток — на уральские заводы. Бывало и так: деревня приписывалась к заводу, отстоявшему на несколько сот верст, и должна была постоянно работать на фабриканта.
Для достижения своих целей Петр не останавливался перед мерами крайней жестокости. Он не принимал отговорок. В случае невыполнения приказа царь взыскивал и с вельмож и с простолюдинов. Но в мерах взыскания была огромная разница: знатный отделывался выговором и штрафом, а простой человек лишался головы.
Неудивительно, что люди покидали обжитые места, часто бросая семьи, и стремились на «вольный юг». Иногда скрывались целые деревни. По розыску оказывалось, что они уходили на Дон.
Беглецы с Руси: крестьяне, солдаты, работный люд — оседали на малозаселенных берегах верхнего Дона. В низовьях хорошая земля была давно обжита богатым казачеством. Оно во главе с выборным войсковым атаманом Максимовым вершило всеми делами. Представитель царской власти на Дону Лукьян Максимов верой и правдой служил «домовитому» казачеству.
Кому из сходцев не удавалось осесть в верховьях, те шли на Низ. Там зажиточные казаки, нуждавшиеся в батраках, охотно принимали беглых. Но, подобно Илье Маркову и Акинфию Куликову, сходцы попадали из огня да в полымя: вместо рабства у помещиков их ожидала неволя у богатеев-казаков.
Сходцы роптали. Роптала и верховая казацкая голытьба, широко пополнявшаяся еще со времен первых Романовых «утеклецами» из коренной Руси. Недовольство голытьбы произволом старшин и низового казачества нарастало из года в год, и достаточно было искры, чтобы разжечь пожар.
Такой искрой послужило появление долгоруковского отряда.
Количество беглых на Дону увеличивалось с каждым годом. Помещики досаждали царю жалобами:
«Велено нам представить с двадцати дворов человека в солдаты и с десяти дворов работника в Питербурх; и мы того исполнить не можем, поелику деревни наши стоят пусты. Людишки сбегли на Дон и, тамо живучи, государевой службы не служат и податей не платят».
Царь Петр решил положить конец донским вольностям, уничтожить древние казацкие права.
Еще в 1703 году казачеству объявлен был запрет сноситься с соседними государствами без ведома азовского воеводы.
В следующем году достоинству Войскового круга был нанесен еще более унизительный удар; старинную войсковую печать с оленем, пронзенным стрелой, заменили изображением полуголого пьяного казака, сидящего на винной бочке.
— То ж насмешка! Изгаляются над казацкой стариной! — шумели возмущенные казаки.
Москва искусно лишала казачество прежнего значения и в то же время, натравливая старшин и домовитых казаков низовья на голытьбу верховых городков, стремилась опереться на богатеев Дона, всячески укрепляя их власть.
Петр слал на Дон грозные указы, требовал выдачи беглых. Однако царские грамоты плохо помогали делу: казацкие старшины, не желая терять дешевых батраков, отписывались, иногда же выдавали Москве два-три десятка сходцев.
Царь решил действовать по-иному и послал на Дон воинский отряд, чтобы выловить и вернуть помещикам сбежавших крестьян.
Князь Юрий Долгорукий принят был в Черкасске с почестями. Донской атаман Лукьян Максимов дал полковнику в провожатые старшину Ефрема Петрова с четырьмя товарищами, которые должны были помогать Долгорукому в розысках беглецов. Максимов хитрил. Внешне выражая полную покорность царской воле, он тайно посылал по станицам гонцов с приказом: всячески препятствовать ловле сходцев.
Подошел к городку отряд князя Юрия. Многие дома опустели, видны следы поспешного бегства: настежь раскрыты двери, рдеют угли в печах, свежие следы колес ведут от ворот…
— Где сходцы? — строго спрашивает полковник у станичного атамана.
Атаман в притворном смущении опускает голову, а под длинными казацкими усами прячется лукавая усмешка:
— Сбежали…
— Почему не сдержал? Царским указам смеетесь? — горячился князь. — Потатчики! Злоумыслители!
— Нет, господин! Чертовы детки с ружьями да с саблями побежали, а у нас такой силы нет, чтобы их держать!
Князь Юрий отдает приказ двигаться дальше форсированным маршем.
Не успевает улечься пыль, поднятая отрядом, как станичный атаман зовет проворных подростков:
— Ты, Дмитро, скачи до Староайдарской. Шепни атаману: «Идут солдаты сходцев искать…» Да гляди, хлопчик, чтобы не проведали.
— Ни, батько, ни одна собака не прознает!
— А ты, Грицко, до Сухой Балки добеги: «Уехали, мол…»
Через несколько часов брошенные дома оживают, на дворах кричат ребятишки, лают псы из подворотен, и хлопотливые хозяйки бегут к соседкам за огоньком.
Недолго атаманам донских городков удавалось обманывать князя Юрия Долгорукого. Он разгадал их хитрость и начал действовать по-иному. То внезапно, ночью, возвращался в уже обысканную станицу и захватывал врасплох только что вернувшихся сходцев, то колесил по глухим, пустынным местам и находил беглецов в овраге, в камышах, у степной речки.
Началась жестокая расправа с пойманными. Свистели плети, ковыльные просторы оглашались дикими воплями истязуемых.
На север тянулись унылые караваны изловленных сходцев; связанные, закованные в кандалы, забитые в колодки, они возвращались под конвоем в родные места, к помещикам, от которых сбежали. Злая ждала их участь: к тому, что уже получено от Долгорукого, добавят разъяренные господа немало плетей и палок за бегство, за неудачную попытку уйти от их ненавистной власти.
Тяжело вздыхали сходцы, вспоминая о привольном времени, прожитом на юге. С поникшими головами, в лохмотьях, под которыми горели исполосованные спины, они тащились по пыльным шляхам навстречу постылой неволе.
Подымая клубы пыли, по тихой улице Бахмута промчался всадник. У раскрытых ворот булавинской хаты он осадил коня и, не задерживаясь, влетел во двор. Собиравшиеся на ночлег куры возмущенно закудахтали, и на шум выскочила пожилая казачка.
— Тю на тебя, скаженный! Всех курей передавишь!
— Не до курей тут, старая! Атаман дома?
Не дожидаясь ответа, он спрыгнули с коня и шагнул на крыльцо, но навстречу ему уже спешил сам Булавин.
— Петро Кныш! — встревоженно воскликнул он. — Али что на станице случилось?
— Случилось, батько! Долгоруковцы у нас побывали!
— Так, — зловеще протянул атаман. — Значит, и до Трехизбянской добрались?
— Добрались, батько! Всех сходцев похватали. И уж, боже ты мой, как над ними галились! Ни жинок, ни малых ребяток не пощадили. Нашим за укрывательство тоже крепко досталось: кого выпороли нещадно, а кого и за конем на аркане по степи проволочили. Старый Опанас Горилка богу душу отдал, а Карпо Чумак вряд ли выживет.
Булавин молчал, но лицо его наливалось кровью, а руки судорожно сжимались. Кныш продолжал:
— Я к тебе от станичников, батько! Всем сходом просим: заступись!
— Немалое это дело, сынку, — заступиться! Коли заступаться, то не так, как Максимов делал. Это дитячья забава — с царским войском в прятки играть.
— Так за сабли возьмемся, батько! — радостно оживился Кныш.
— Я казацкой вольности рушить не буду, — пусть народ решает. А куда народ, туда и я.
— Народ-то давно готов, от тебя слова ждем.
— Так поди ж к писарю, пускай казаков оповестит. Завтра на зорьке сберемся.
На следующее утро станичная площадь кишела народом. Собрались седоусые старые казаки, когда-то громившие турецкие берега, пришли кряжистые отцы семейства, шумела и волновалась зеленая молодежь, еще не нюхавшая пороха.
На возвышении стояли атаман, писарь и несколько уважаемых стариков.
Кондратий Булавин немногими словами обрисовал зверства долгоруковского отряда. Долго говорить не приходилось: всем было известно, что творится на Дону.
Атаман закончил свою взволнованную речь так:
— Лукьяшка Максимов руками царских воевод думает нас задушить! Голытьба верховая поперек горла старшинам стала, хотели бы нас проглотить, ан нет, подавятся! Наперед всего надо с Долгоруким покончить, а там и дальше пойдем!
Буря одобрения пронеслась по площади.
— Идем, батько!
— Отстоим родной Дон!
— За тобой все, как один!
— На погибель Долгорукому!
В первый раз за долгие дни на суровом лице Булавина появилась улыбка.
— Так смотрите же, детки! Коли зачнем дело, так уж не пятиться!
— Ни, батько! Клятву даем!
В дальнем углу площади стояли Акинфий Куликов и Илья Марков. Нарушив запрет хозяина, они пришли на сход, хоть и не имели права голоса.
— Слышь, батя, — несколько растерянно сказал Илья, — как оно выходит, что где народ забурлит, так и мы там с тобой!
— Что ж, Илюша, мудреного в том нет. Мы ведь не прячемся в тихих заводях. Вот нас и подхватывает.
— Да, оно точно, батя! — согласился Илья. — Пойдем с Булавиным?
— А Ганна?
Илья покраснел. Он никогда не говорил Акинфию о своей любви и простодушно думал, что его чувство скрыто от друга. Но мудрый старик давно уже все угадал.
— Ганна согласна ждать меня. Может, и станет она моей, коли добудем свободу. А коли нет… Значит, так суждено!
Когда Булавин направился домой, Илья и Акинфий подошли к нему, почтительно поклонились и выразили желание сражаться в рядах казаков, поднявшихся за вольность Дона.
— Помню вас, — сказал атаман. — Вы из-под Астрахани сюда пришли. Добре, принимаю вас, люди! Скажу, чтоб дали вам коней и оружие.
Весть о готовящемся выступлении на царских карателей мигом облетела округу. Десятки вооруженных конников являлись в Бахмут: казаки окрестных станиц и хуторов становились под знамя Булавина.
Выступление в поход было назначено на следующее утро.
В послеобеденный час Илья Марков и Акинфий Куликов заколотили в ворота булавинского куреня. Старуха работница зацыкала на них:
— Тише вы, оглашенные! Атаман почивает.
— Взбуди не мешкая, скажи, по важному делу.
Взглянув на взволнованные лица посетителей, старуха вызвала Булавина. Жмурясь на ярком свете после сумрака хаты с завешенными окнами, атаман вгляделся.
— А, опять вы? С чем пришли?
Илья встревоженно заговорил:
— Да как тебе сказать, атаман? Оно дело, может, и пустое, а может, и очень важное. Хозяин наш куда-то запропал.
— Олексий Пивень?
— Он самый. С утра, как сходка кончилась, нигде его не видать. Я уж и в поле бегал, и там нет его. А работник Грицко говорит, что он, Пивень, о двуконь куда-то уехал. Взял; говорит, саблю, два пистоля да торбу с хлебом и салом.
Булавин переменился в лице.
— Так это же он, подлюка, поскакал Долгорукого упредить! Вот же волчья душа! Против своих пошел… Хотя — какие мы ему свои! У него душа на Низу, с богатеями. — Атаман позвал: — Эй, хлопцы!
Из сарайчика выбежало несколько парней, которых атаман выбрал себе для посылок. Булавин коротко рассказал им о случившемся.
— Выбирайте коней самых лучших и скачите вслед Пивню. Надо догнать изменника. Коли живьем не сдастся, бейте насмерть!
Приземистый, широкогрудый Павло Макуха сказал:
— Надо бы, атаман, разделиться нам по двое и по разным дорогам ловить.
— Дело говоришь, — согласился Булавин. — Возьмите себе на подмогу еще казаков и… с богом! А вам, — обратился атаман к Илье и Акинфию, — вам от всего верхового казачества спасибо! Оружие получили?
— Оружие есть, да только коней нет.
— Коней возьмите из хозяйского табуна.
Предательство Пивня спутало планы Булавина. Да ведь и не один такой Пивень мог найтись в Бахмуте и окружающих станицах. Потому Булавин решил не дожидаться утра, а выступить в поход этим же вечером. В его отряде было уже достаточно казаков, чтобы справиться с карателями. И не приходилось сомневаться, что по дороге численность восставших все время будет возрастать.
Перед вечером Илья простился с Ганной. Прощание было горячее, но немногословное. Девушка не пожелала любимому счастливого пути и удачи: она знала, что Илья идет на трудное, смертельно опасное дело. Она только поцеловала Маркова, прижалась на миг к его широкой груди и тихо шепнула:
— Вернись, любый…
Ночь выдалась облачная, темная. Ни зги не видно было вокруг, и только отдаленные молнии по временам освещали дорогу. Но всадник в белой свитке, с саблей у пояса, с парой пистолетов за пазухой, гнал коня: видно, хорошо знал он путь.
— Но-но, Воронко, собачий сын! — ворчал он. — До Трехизбянской недалеко, там отдохнешь. Серку больше тебя досталось: чуть не всю дорогу меня провез.
Привязанный волосяным чембуром[97] к седлу Воронка, серый конь дышал тяжело, на губах его клубилась пена.
Быстро скакали кони, но мысли в голове старого Олексия Пивня неслись еще быстрее. Он мечтал о награде, которую даст ему за донос Долгорукий. Ядовитая улыбка кривила губы Олексия, когда он думал, как разгромит дерзкую голытьбу вовремя предупрежденное царское войско.
Он злобно шептал:
— Узнаешь, вор Кондрашка, под виселицей стоя, как войскового атамана и домовитых казаков честить. Не бывать тому вовек, чтобы голодранцы на Дону делами вершили!
Но вдруг его одолевали сомнения.
— А вдруг князь ушел из Трехизбянской? Где его искать? У казаков расспрашивать опасно, голову за такое сымут. Эх, дай ты, господи, пресвятая богородица, чтобы они еще там были! Рублевую свечку к иконе не пожалею…
Обуреваемый то тревогой, то надеждами, предатель подстегивал усталых коней. Вдруг он задержался, прислушался: сзади ясно донесся конский топот. Сердце Олексия захолонуло: «Погоня!»
Кто, кроме врага, мог ехать в такую пору да еще наметом гнать лошадей?.. «Погоня! Догадался вор Кондрашка!»
Старик бешено хлестал нагайкой по лошадям: они почти не прибавляли шагу. А топот ближе, ближе… И вот уже слышны грозные голоса:
— Стой, изменник, гадюка! Сдавайся!
Дикий страх охватил Пивня. Сразиться? Но слышно по голосам: гонятся двое, а может, и больше. Нет, бежать, только бежать.
Блеснула молния, осветив беглеца с парой коней, и в тот же момент грохнули два выстрела: то преследователи стреляли в белую свитку.
Мимо! Нет, серый захромал, пуля зацепила его. Олексий Пивень был старый вояка и много знал разных хитростей. Вытащив саблю, он рубанул по волосяному аркану, и серый сразу остался позади. Так же быстро сбросил на скаку казак свитку и остался в темной сорочке. Он поворотил вороного коня в рощу, черневшую близ дороги. Тьма укрыла беглеца.
Стан полковника Долгорукого расположился у речки Айдара, невдалеке от Шульгина городка. Полковник и офицеры спали в шатрах, солдаты — под открытым небом.
Ночь была пасмурная, вдали поблескивали молнии.
У ружей, составленных в пирамиды, шагали часовые; другие дежурили у коновязей. Все было мирно, тихо.
Вдруг земля задрожала от конского топота. Во мраке заблестели вспышки выстрелов. Послышались неистовые крики:
— Бей! Круши!
Полуодетые офицеры выскочили из палаток; солдаты, спотыкаясь в темноте и тесня друг друга, бросились к ружьям.
На них ураганом налетела конная лава; лошади топтали людей, опрокидывали на землю. Свистали казачьи сабли, одним махом срубая людям головы.
Кровь лилась ручьями. Через несколько минут бой кончился. Князь Юрий Долгорукий, его офицеры, солдаты — все были изрублены.
У палаток съехались Булавин и его есаулы.
— Славно бились, Кондрат Опанасович! — сказал сутулый крепкий старик с длинной седой бородой. Это был Семен Лоскут, когда-то воевавший под знаменем Степана Разина.
— Ништо, диду! Добрая забеглым псам наука! Пускай все знают, что еще не ослабела казацкая сила.
— Крутая каша заварилась, сынку! — продолжал старик. — Батьку Степана вспоминаю: тоже с малого начинал дело.
Булавин зябко пожал плечами: ему стало холодно. Атаман медленно разгладил седеющий ус и мотнул головой.
— А где Ефремка Петров и товарищи? — спохватился он.
— Ушли, батько, — виновато признался высокий черный есаул. — Зараз, как тревога поднялась, повыскакивали в одних сорочках, прыг на коней и удрали.
— Жаль, что выпустили старшинских псов, — хмуро пробормотал Булавин.
Тут он заметил широкогрудого молодого казака, вытиравшего окровавленную саблю.
— А, это ты, Павло! Поймали Пивня?
— Не словчились, батько! — виновато ответил Павло Макуха. — Прямо из рук выскользнул. Коня запасного бросил, свитку бросил, а сам утек. Еле-еле мы сюда поспели.
— Ну, не беда, — равнодушно заметил Булавин. — Дело-то его не вышло, вон они лежат порубанные, кого изменник спасать спешил.
Повстанцы собрали оружие убитых, погрузили на подводы боеприпасы и поехали. В хвосте отряда двинулись и Акинфий с Ильей.
На берегу Айдара остались лишь трупы.
После расправы с карателями Кондратий Булавин направился в городок Боровское. Атаман Лука Барабаш встретил его с хлебом и медом, с колокольным звоном.
Из Боровского Булавин начал во множестве рассылать «прелестные» грамоты. Писал их юркий чернявый писарь Хведько, у которого всегда торчало за ухом гусиное перо, а у пояса болталась чернильница. Чтоб скорее высохли чернила, бумагу посыпали мелким песочком. Булавин ставил закорючку вместо подписи, и очередной гонец скакал либо на Айдар, либо на Хопер и Медведицу, либо в верховые донские городки.
Прибыв в станицу, казак разыскивал атамана, доставал из шапки влажное от пота булавинское послание и требовал созвать сход.
Чтец обычно не очень был в ладах с грамотой. Мучительно заикаясь и запинаясь, он с великим трудом пробирался через частокол мудреных титл и сокращений, слова выговаривал по буквам, но за всей этой нескладицей чувствовалась большая правда, которую станичники не могли выслушивать равнодушно.
Разве не говорили они меж собой втайне от чужих ушей о великих обидах, чинимых им боярами, помещиками и своим старшинством? И точились сабли, прочищались заржавелые дула мушкетов, взнуздывались кони и неслись по шляхам отчаянные казаки.
Лука Барабаш, хоть и сочувствовал повстанцам, все же не на шутку встревожился, видя, как растет войско Булавина.
— Заколыхал ты государством, Кондрат Опанасович, — сказал он однажды в откровенной беседе. — А что будешь делать, как придут полки с Руси? Сам пропадешь, и нам с тобой погибать.
— Не бойся, друже, — отвечал Булавин. — Дело свое я давно готовлю. Побывал загодя и в Астрахани и в Запорожье. Астраханцы и сечевики присягнули мне, что крепкую помогу дадут. А мы, набрав силы на Дону, освободим Азов да Таганрог. Там ссыльных и каторжных полно, все они с нами пойдут. Потом же… — Взгляд Булавина устремился на север. — Потом на Воронеж, на Москву двинемся…
— Великие у тебя замыслы, сбудутся ли? — сомнительно покачал головой Барабаш.
В разговор вмешался Семен Лоскут, старый сподвижник Степана Разина.
— Наш будет верх! — твердо заявил он. — Я, хоть и Сенька, а голову свою, как тот Стенька,[98] понапрасну не потеряю.
Лагерь повстанцев увеличивался с каждым днем, а в Черкасске росло беспокойство.
Петр сидел в своем кабинете глубоко задумавшись. Только что перед этим миновал припадок безумного гнева: царь узнал о ночной битве у Шульгина городка.
Теперь он успокоился, но голова еще судорожно тряслась, глубокая морщина прорезывала лоб, брови нахмурились над круглыми ястребиными глазами.
Царь резко дернул плечом, выпрямился:
— Никому не позволю губить мое дело, будь то хоть родной сын!
Петр придвинул чернильницу, обмакнул гусиное перо, и рука его забегала по бумаге:
«Князю Василию Долгорукому…[99]»
Царь на секунду оторвался от письма и гневно пробормотал:
— Сей ворам мирволить[100] не будет!..
«Повелеваю вам, господин маеор, ходить по городкам и деревням, которые пристают к воровству, и оные жечь без остатку, а людей рубить, а заводчиков на колеса и колья, дабы тем удобнее оторвать охоту к приставанью к воровству людей: ибо сия сарынь,[101] кроме жесточи, ничем не может унята быть».
Петр стремительно распахнул дверь. Там, вытянувшись в струнку, стоял дежурный денщик.
— Немедленно послать эштафет![102] — приказал царь.
Денщик бросился выполнять приказ.
Наступила зима. Холодный ветер закрутил снежную поземку, степь покрылась белым одеялом. Замерзли реки, затвердела земля, и под славным городом Черкасском звонко застучали конские копыта. То фельдъегерь спешил с царской грамотой к атаману Максимову.
Максимов с почетом встретил офицера, благоговейно поцеловал письмо, осведомился о царевом здоровье. Выразив сожаление по поводу того, что баламутные дела вора Кондрашки Булавина отвлекают его царское величество от важных государственных дел, войсковой атаман заверил курьера, что верное государю низовое казачество усмирит голытьбу.
Оставшись один, Максимов распечатал письмо. Царь приказывал ему, «не мешкая, чинить против воров промысел и не допустить их до злого намерения, а пойманных пущих заводчиков прислать за крепким караулом в Москву, в Преображенский приказ тайных дел».
— Да, большое ты дело затеял, Кондрат Опанасович, — задумчиво произнес Максимов, — да только не бывать вороне соколом, не верховодить голытьбе над домовитым казачеством!.. Эй, писарь! — крикнул он.
Вошел казак с письменными принадлежностями.
— Садись, пиши: «От донских атаманов-молодцов и от войскового атамана всего верхнего и нижнего Дона Лукьяна Максимова всем станичным атаманам и старшинам повеление…»
Лукьян продиктовал приказ собираться к Черкасску «знатным старшинам и есаулам, азовским сидельцам и калмыкам, с оружием и коньми, не упуская времени напрасно».
Через несколько дней к Черкасску стали подходить отряды казаков и калмыков, явились азовские стрельцы и отряды регулярного войска.
Собрав большую воинскую силу, Максимов двинулся на реку Айдар, где, по сведениям, собирались зимовать мятежники.
Почернели степные шляхи, разбитые тысячной армией Максимова. Сполохи от горевших городков и станиц верхнего Дона зловеще озаряли ночное небо. От казацких хуторов оставались только дымящиеся головешки да сиротливо маячившие трубы печей. Никому не давали пощады низовцы. Лишь дома старшин да богатеев не трогали они.
Много голытьбы было схвачено максимовцами, и среди нее нашлись слабые, под пыткой показавшие, где стоит Булавин, какие у него умыслы.
К городку Закотное на реке Айдар передовые отряды Максимова подошли вечером, в сумерки. В первом же дворе, стоявшем на отшибе, максимовцы увидели несколько расседланных лошадей. Их поил из деревянного корыта опоясанный саблей пожилой казак.
— Эй, диду, чьи это кони? — крикнул есаул, подскакавший к раскрытым воротам с несколькими людьми.
Старик вздрогнул от неожиданности, ничего не ответил и опрометью бросился к хате. Есаул спрыгнул с коня и, доставая пистолет, взбежал на крыльцо, толкнул дверь — ее уже успели закрыть на засовы.
— Открывай, все равно выломаем!
В окне звякнуло стекло, высунулось черное дуло. Есаул пригнулся, пуля поразила стоявшего рядом казака. Максимовцы рассыпались по саду и, распластавшись на снегу, начали подбираться к хате, стреляли в окна.
Изнутри послышался стон, и прерывающийся голос прокричал:
— Живьем не сдадимся, не надейтесь, гадюки…
— Поджарить булавинцев! — приказал есаул.
Пока низовцы, прячась от выстрелов, по-прежнему гремевших из хаты, таскали на крыльцо охапки соломы, окно в задней стене распахнулось, и оттуда выпрыгнул молодой казак. Прежде чем его успели заметить, он был уже далеко. Началась частая стрельба. Беглец споткнулся, но не упал. Зажав рукой грудь, он еще прибавил шагу.
— Пес с ним, далеко не уйдет! — небрежно бросил есаул. — Подпаливай!
Хата запылала, но ни один человек не вышел из нее.
Старик Акинфий доставал воду из уличного колодца. Крутя ворот, он заметил подбегавшего к нему сильно шатавшегося человека.
— Али спозаранку угостился горилкой, земляк? — весело крикнул Куликов.
В ответ послышался хрип. Акинфий бросил ведро, с грохотом полетевшее вниз, и подхватил человека. У того из спины и из груди хлестала кровь. Было совершенно непонятно, как он мог бежать с такой страшной сквозной раной.
— Скажи… низовцы… — успел прошептать хлопец, и смерть сомкнула его уста.
Акинфий влетел в курень. Вокруг стола, уставленного чарками с медом, сидели Булавин и его есаулы. Слепой бандурист пел думу про казака Голоту, и люди в такт тихому звону бандуры задумчиво кивали головой.
— Атаман! — закричал Куликов что было мочи. — Максимовцы наступают и одного нашего уже насмерть убили!
И все сразу переменилось, все закипело в спокойной до того горнице. Казаки схватились за сабли, за пистолеты. В наступившей суматохе совсем затолкали бедного бандуриста, поводырь которого куда-то отлучился. Акинфий отвел старика в безопасный угол за печкой.
— Сиди тут, дед! Коли изба уцелеет, жив останешься.
А сам выскочил во двор разыскивать Илью.
Булавин, выбежавший на крыльцо в наброшенном на плечи кожухе, громко отдавал приказания. Есаулы побежали по хатам собирать казаков. Но тех уже подняла пальба, приближавшаяся от окраины к центру городка.
Акинфий и Илья стояли у крыльца с заряженными фузеями.
— Слушать меня, хлопцы! — распоряжался Булавин. — У Лукьяшки, как видно, сила больше, чем у нас: видите, какой лавой надвигаются! Но мы им запросто не поддадимся! Кто пешой, укрывайтесь по хатам, оттуда из рушниц[103] да пистолей бейте собачьих сынов. А вы, конники, скачите по улицам, рубайте недругов саблями!
— Добре, батько! — отвечали сгрудившиеся на тесной улице казаки и пустились выполнять приказ атамана.
Илья Марков и Акинфий Куликов поднялись на чердак богатого дома, где жил Булавин, расковыряли дыры в соломенной крыше и стали выжидать врагов.
На улицах Закотного городка завязались рукопашные схватки, из окон и с чердаков гремели выстрелы. Низовцы несли большие потери.
Лукьян Максимов понял: так ему не выбить булавинцев из городка и до утра. Но у него был крупный козырь, о котором не подозревал предводитель голытьбы. Максимов привез с собой пушки. Оттянув своих из городских улиц, войсковой атаман приказал открыть огонь.
Илья и Акинфий успешно отстреливались со своего чердака и уже уложили несколько низовцев, как вдруг наступила тишина.
— Что это, батя? — обрадованно спросил Марков. — Ушли недруги? Видно, не по зубам пришлась им наша оборона!
— Нет, Илюша, — сурово ответил Акинфий. — Не такая идет сейчас война, чтобы оставили нас в покое враги. Знать, придумали что-нибудь на наши головы.
Старик оказался прав. Загрохотали пушки, и каленые ядра запрыгали по улицам, зашипели, врезаясь в соломенные крыши. Илья, бывалый артиллерист, ни на миг не усомнился в исходе боя.
— Это конец, батя! Надо отступать.
Друзья сбежали вниз. Спустившись в сени, они услышали громкий и торжественный голос, от которого у них похолодело сердце. То одинокий, брошенный в хате слепец читал себе отходную.[104]
— Батя, неужто оставим старика? — крикнул Илья, охваченный ужасом и жалостью.
— Коли мы то сделаем, самые последние люди на свете будем!
В избе догорала последняя свеча. Марков подхватил на руки маленького, сухонького старичка.
— Рано, дедушка, смерть себе ворожишь! — с наигранной веселостью молвил Илья.
Они перебежали двор, перебрались через плетень и очутились на соседней улице. Акинфий тащил ружья, Илья нес бандуриста, не выпускавшего из рук бандуры. Оглянувшись, они увидели, что крыша покинутого ими дома пылает, как огромный костер.
Прежде чем враги с диким гиканьем и воем ворвались в Закотное, Акинфий и Илья успели уйти далеко и укрылись в глубокой балке.
Лишь несколько десятков людей, уцелевших из большого отряда повстанцев, собрались утром в степи. Был среди них и Булавин. Переловив бродивших без седоков коней, маленькая группа двинулась на юг, избегая проезжих дорог. Илья Марков и Акинфий Куликов, как за малым ребенком, ухаживали за ослабевшим от пережитого кобзарем.
А Лукьян Максимов с торжеством доносил царю:
«И возмутителей поймав, многим наказание чинили, больше ста человекам носы резали, а иных плетьми били и в русские города выслали, а пущих заводчиков повесили на деревьях за ноги».
Долго скакали булавинцы по притихшим степям, ночевали в балках, скудно питались тем, что удавалось достать на одиноких хуторах. Слепой кобзарь не вынес тягот дороги и тихо угас на руках Ильи. Рыдая от горя, Марков вырыл могилу у подножия древнего кургана и уложил туда старика с его неизменной бандурой.
В Запорожье приехали только в январе, когда повеяло уже теплым ветром с Черного моря. Сечь приняла вождя голытьбы гостеприимно, атаману дали жилье в Кодаке, откуда можно было за несколько часов доехать до Запорожья.
Булавин не пал духом после тяжелого поражения. Он строил широкие планы на весну, когда степь сбросит белый кожух, пробьется молодая травка и когда казаку с его конем везде будет лагерь.
А пока уцелевший Хведько с неизменным гусиным пером за ухом и с песочницей у пояса писал новые «прелестные» письма. Булавин рассылал их на Дон, на Украину, в Астрахань и на Терек. И уже стекались к нему новые бойцы, не запуганные, а обозленные зверствами низовских карателей. Домовитое казачество, поднявшее было голову после Закотного, снова приуныло.
Булавин говорил:
— Как вода подтачивает вешний лед, так и мы подточим силу лиходея Максимова.
Чтобы привлечь на свою сторону запорожцев, Кондрат Афанасьевич отправился в Сечь. Кошевой атаман Костя Гордиенко встретил Булавина с наружной приветливостью, под которой таилась ненависть. Гордиенко в душе стоял заодно с Максимовым и домовитыми казаками, но боялся показывать это слишком открыто: на Сечи у Булавина было много сторонников.
Сход был бурный. Казаки одобрительным шумом встретили Булавина, когда атаман появился на возвышении.
— Низкий поклон вам, братья запорожцы, от всевеликого войска Донского, — начал атаман и коснулся пальцами земли.
— И тебе кланяемся! — загудели в ответ запорожцы.
— Всем вам ведомы, — с силой продолжал Булавин, — великие те обиды, что терпим мы, донцы, от бояр, от князей, от войскового атамана Максимова и его приспешников. Да ведь и то вы должны понять, казаки, что сегодня нас зорят, наших жен и детей в полон гонят, а завтра ваш черед придет!
— Верно! Истинно! Правду атаман молвит!
Буря возгласов пронеслась по толпе, замелькали в воздухе сжатые кулаки, полетели вверх казацкие шапки. Гордиенко кусал губы, но еще не осмеливался выступить открыто.
Но когда увидел кошевой атаман, что пламенные призывы Булавина находят слишком восторженный отклик, не утерпел.
— Кого вы слушаете? — обратился Гордиенко к настороженно внимавшей ему толпе. — Войско донское от государя не отложилось, и что толкует здесь Булавин — чистая брехня!
— А ты его перебреши! — выкрикнул одинокий голос, и вся громада грохнула враждебным хохотом.
Но Гордиенко был опытен в словесных спорах, и сбить его было нелегко.
— Писал нам атаман Максимов, чтобы мы того Кондратия поймали и под крепким караулом в Черкассы выслали…
— А кто бы тебе его поймать позволил? — раздался тот же басовитый голос.
— И за поимку его, Булавина, — не смущаясь, продолжал Гордиенко, — обещано двести рублев.
— В глотку тебе их вбить, Иуда! — разразилась толпа неистовым гневом, как грозовая туча градом. — Долой кошевого! В прорубь его вниз головой! Киями заколотить!!
Гордиенко побледнел. Он понял, что у него слишком мало сторонников, что терпение запорожцев лопнуло и дальше сопротивляться опасно. Он тотчас сложил с себя знаки атаманского достоинства, спустился с помоста и затерялся в толпе.
Быстро выбрали нового кошевого и приняли решение: желающим запорожцам разрешить уйти к Булавину, чтобы сообща постоять за народное дело. Добровольцев снабдить конями, оружием, припасами на первое время: таких сразу нашлось несколько сот человек.
Булавин с торжеством возвратился в Кодак. Там, на реке Вороне, силами своих людей и запорожских добровольцев он выстроил крепостцу и стал дожидаться весны.
И снова Хведько писал письма, и атаман рассылал возмутителей. Он отправлял их на Украину, на Волгу, на север, к Москве.
В число отправляемых на север попали и Акинфий Куликов с Ильей Марковым. Вручая им «прелестное» письмо, атаман строго сказал:
— Берегите пуще глаза! Большая это сила, но и большой бедой может обернуться. Коли попадетесь, грамотку изничтожьте. Не потаю: головой поплатитесь, ежели при вас найдут ее.
— Знаем, на что идем, атаман, — внушительно возразил Акинфий. — За народное дело жизни не пожалеем.
— Оно-то так, да и погибать из-за оплошности тоже не след.
Есаул снабдил Маркова и Куликова провизией на первое время, дал по полтине кормовых, и друзья пустились в дальнюю дорогу.
На выходе из лагеря им встретился оборванный старик, который вел в поводу вороного коня. Старик поспешно отвернулся и постарался укрыться за лошадью. Илье показалось знакомым его морщинистое лицо, косматые брови, седые усы.
— Смотри, батя, — сказал он, толкнув Акинфия. — То Пивень, старый хозяин наш.
— С чего тут Олексию быть? Запорожье для него могила, узнает голытьба, сразу ему конец. Обознался ты, Илюша!
А тот, миновав булавинских посланцев, с неожиданным проворством вскочил на коня и поскакал прочь.
Во многих деревнях Воронежского уезда побывали Акинфий Куликов и Илья Марков. Не так-то легко удалось подстрекателям пробраться с Днепра на север, в коренную Русь. Не раз грозила им смерть, но спасали их от лихого глаза шпигов, от расправы царских чиновников верные друзья в опасности — бедняки крестьяне. От деревни к деревне проводили их тайными тропами, ставили на постой к надежным людям, наказывали хозяину распускать по селу молву, что ночуют у него богомольцы.
После ужина заводился неторопливый разговор о житье-бытье, о горькой крестьянской доле. И когда начинались слышанные-переслышанные жалобы на кровопивца помещика, на утеснителя старосту, на воеводских чиновников, Акинфий задавал вопрос:
— А вы про атамана Булавина слыхали?..
После ухода булавинских посланцев деревня начинала бурлить. Крестьяне отказывались работать на барском поле, платить оброк. Случались и более серьезные дела. Мужики собирались, вооружались чем попало, громили земские избы, расправлялись с приказными, выпускали из тюрем колодников, и те примыкали к освободителям.
Крупные повстанческие отряды во главе с выборными атаманами и есаулами становились опасны для городов. Мятежники захватили Бобров, Борисоглебск, разорили Чембар. К булавинскому движению начал присоединяться даже мелкий городской люд: посадские, ремесленники.
Мятеж начал не на шутку беспокоить царя Петра. Отзывать солдат с фронта он не хотел, а внутри страны войска было мало. Но поневоле приходилось обходиться тем, что есть.
Дошло до того, что усмирять бунтовщиков посылали отдельные роты и даже взводы из городских гарнизонов, пехотных и драгунских полков. Пехотная рота поручика Торпакова была отправлена в Воронежский уезд.
Илья и Акинфий находились в это время в деревне Городиловке, неподалеку от Ельца. Дело у них шло здесь успешно. Раза три уже было прочитано «прелестное» письмо, люди собирали силу двинуться на Елец. И вдруг разнеслась тревожная новость: приближается рота царских солдат и уже оцепила деревню.
Весть, принесенная мальчишками, которые пасли коней у околицы, вовремя дошла до возмутителей. В избе, где они ночевали, топилась печь, и подметная грамота Булавина мигом превратилась в пепел. Теперь, если в Городиловке не найдется предателя, прямых улик против Куликова и Маркова не окажется.
Деревня была занята солдатами. Акинфия и Илью привели на допрос к Торпакову. Стройный, подтянутый офицер с пышными усами пшеничного цвета сидел на террасе помещичьего дома, который не успели разгромить мужики. Небрежно поигрывая хлыстом, Торпаков оглядел приведенных и строго спросил:
— Булавинские подстрекатели? Народ смутьяните?
— Напраслину взводишь на бедных странников, — спокойно ответил Акинфий.
— Ха, странички тоже! — ухмыльнулся поручик. — Небось на богомолье шли?
— Как в воду глядел, ваше благородие! Точно, к святым местам пробираемся.
— Ха-ха-ха! «Смолоду много бито-граблено, под старость надо грехи замаливать»? — вспомнил Торпаков былинные слова.
— Да ведь как сказать, ваше благородие, смолоду всякого было, — хитровато ответил Куликов.
Веселому поручику очень понравилось смелое вранье арестованных, а стройная, молодцеватая фигура младшего так и просилась в солдатский строй, да еще на правый фланг, где он бесспорно стал бы украшением роты. Но служба есть служба, и Торпаков сразу изменил тон. Он повелительно обратился к толпе крестьян, согнанных со всей деревни и окруженных полукольцом солдат.
— Эй вы, мужики! Говорить сущую правду, а то всех прикажу шомполами пороть!
Взгляд офицера упал на толстого крестьянина с окладистой рыжей бородой, с волосами, обильно смазанными коровьим маслом.
— Ну, вот ты начинай!
Выбор пал на городиловского старосту Клима Анциферова. Клима так и распирало угодливое желание рассказать всю правду про подстрекателей бунта, но в упор на него глядели угрюмые глаза односельчан. И Клим понял: если он предаст, гореть его скирдам на поле, его новой избе, да и самому, пожалуй, не жить больше на свете.
Анциферов, низко кланяясь, заговорил:
— Да ведь кто их знает, ваше благородие, в чужую душу не заглянешь. А только, как встрел я их вчерась у околицы, богомольцами назвались.
— К мятежникам не сговаривали пристать народ?
— Ни боже мой! — еще ниже поклонился староста. — Такого от них не слыхивали.
В толпе пронесся вздох облегчения. Торпаков понял: дальнейший допрос бесполезен. В глубине души офицер сам был доволен: жаль отдавать виселице такого молодца, из которого выйдет отличный солдат.
Веселее взглянув на арестованных и разгладив пышные усы, поручик заговорил:
— Вот вам, бродяги, моя резолюция! По указу его царского величества велено всех праздношатающихся забирать в солдаты, усмотря их здоровье. Ты, — обратился он к Илье, — как звать тебя?
— Илья Марков.
— Хочешь в солдаты волей идти, Илья Марков?
— А коли волей не похочу, неволей заберешь, ваше благородие?
— О, да ты сметлив, как настоящий солдат! Так пойдешь? Присягу дашь?
— Пойду. И присягу дам.
— Ну и преотлично. А ты…
— Акинфием Куликовым кличут.
— Ты, Куликов, для солдата староват и слабоват. И потому вот мой приговор: дадим тебе двадцать пять шомполов за бродяжничество, и ступай на все четыре стороны.
Неожиданный приговор поразил Акинфия в самое сердце. Правда, Куликов сильно сдал за последние годы, ссутулился, густая седина пробилась в волосах. Да еще и схитрил старина: приведенный на допрос, он нарочно съежился, опустил голову, чтобы стать похожим на безобидного странника.
Но расстаться с Ильей, которого он любил пуще жизни? Илью возьмут в солдаты, а он, Акинфий, пойдет один бродить по дорогам?.. И произошло чудо.
Вместо сгорбленного немощного странника с бессильно опущенными руками перед Торпаковым очутился здоровенный мужик, ростом выше прежнего на целую голову, с выпуклой грудью, с мощными руками, с большой, гордо поднятой головой. И даже, казалось, одежда мужика приобрела новый, щеголеватый вид. Поручик глядел и не верил своим глазам.
— Ваше благородие, прикажи дать мне шомпол, — звонким голосом сказал Акинфий.
— Зачем тебе шомпол? Али сам себя сечь хочешь?
— Дашь, так увидишь.
— Федосеев, дай ему шомпол, — приказал Торпаков капралу.
Взяв толстый железный прут, Акинфий легко завязал его узлом и протянул офицеру.
— Что скажешь, ваше благородие, годен я в солдаты али нет?
Торпаков пришел в восторг.
— Ах, шельмец, ах, мошенник! — восклицал он, захлебываясь от смеха. — Вот чертов старичище! А ведь как прихилился, посмотришь — ветром сдует. Беру, конечно, беру и тебя!
— Пропало казенное добро, — уныло сказал Федосеев.
— Этому горю легко помочь, — возразил Акинфий, взял из рук офицера шомпол, привел в прежний вид и подал повеселевшему капралу.
Поручик Торпаков был доволен: каких славных солдат приобрел он для своей роты! Но он принял меры: велел привести попа, и вновь завербованные принесли присягу на кресте и Евангелии, что будут служить богу и великому государю честно и нелицеприятно и от воинского долга уклоняться не будут вплоть даже и до самой смерти. А оставшись наедине с Федосеевым, Торпаков пообещал капралу, что спустит с него с живого шкуру, если Марков и Куликов сбегут.
Ночью, когда солдаты уснули, Илья с Акинфием вели тихий разговор.
— Так-то, батя, отгуляли мы с тобой, — грустно начал Марков. — Вольными были птицами, а теперь придется по чужой дудке плясать.
— Эх, глуп ты еще, Илюша, — с сожалением сказал Акинфий. — За это богу надо семь молебнов отслужить, что так дело обошлось. А коли по совести молвить, не богу надо спасибо говорить, а мужичкам, что нас из беды вызволили. Видал ты, как староста перед офицером крутился, ну прямо уж на сковородке.
— Да, качаться бы нам на виселицах, кабы он хресьян не побоялся. А ведь болтни он хоть слово про гра…
— Тесс… нишкни! — зажал товарищу рот Куликов. — Об том деле молчать надо, а что вперед будет — поглядим. Ведь это только от смерти лекарства нет, а мы с тобой, слава богу, живы-здоровы, вместе остались. Руки и ноги у нас целы…
— Так ты, батя, утечь сбираешься? А присяга?
— То, что мы царю присягу дали, это нестоющее дело. Всем ведомо: вынужденная присяга силы перед богом не имеет. Наша присяга много лет назад народу принесена. Мы с тобой ее и в Астрахани и на Дону держали, а теперь, коли удача будет, и опять с народом супротив бояр пойдем.
— В Бахмуте бы снова побывать, — вздохнул Илья.
— Побежим на Дон, не минем и Бахмута, — успокоил товарища Акинфий. — А ты спи, сынок, время позднее.
Началась для двух друзей солдатская служба. Илья Марков и Акинфий Куликов удивили ротного командира своим умением обращаться с оружием. Торпаков не верил им, что свое искусство они приобрели на охоте.
«С солдатской службы удрали, подлецы», — думал поручик.
Но копаться в прошлом рекрутов Торпаков не захотел. Влюбленный в строй, ценивший хороших солдат, как помещик ценит работящих крестьян, он боялся, что, если за Марковым и Куликовым откроются тяжкие вины, их заберут от него, и рота лишится двух лучших стрелков.
Вскоре после того как булавинские посланцы попали в солдаты, пришел приказ: роте Торпакова вернуться к Юрловскому полку, который отправлялся на шведский фронт. Приказ объяснялся тем, что шведская армия продвигалась на Украину, а булавинское восстание явно шло на убыль.
Марков и Куликов чрезвычайно обрадовались: ведь они твердо решили не поднимать оружия против бунтовщиков, и это грозило им большими бедами. А бить дерзких захватчиков-шведов — какой же русский человек отказался бы от священного долга?
Начался дальний поход. Акинфия Куликова назначили кашеваром, и он своими кулинарными талантами угодил не только солдатам, но и начальству.
Старик Акинфий быстро прижился в роте. Не было у молодых солдат лучшего друга в беде, чем Куликов. Как-то сердечно и просто умел он утешить несправедливо обиженного командиром, затушить возникшую по пустякам ссору, послушать на ночном привале рассказ тосковавшего человека о родном доме, о речке, где бродил рассказчик, ловя вьюнов, о луге, где пас в ночном лошадей. И уже не один Илья Марков, а многие молодые солдаты стали звать Акинфия батей.
Илья не ревновал. Он гордился тем, что его старый мудрый друг заслужил такую любовь новых товарищей.
Булавин недаром возлагал надежды на весну: с весной сила атамана Максимова начала таять, как лед, подточенный вешней водой.
При реке Лисковатке[105] Булавин наголову разбил войско азовского полковника Васильева и атамана Максимова. Победа досталась восставшим легко: во время боя значительная часть максимовских казаков перешла на сторону Булавина. Недаром писарь Хведько целую зиму писал подметные грамотки, а гонцы развозили их по всему Дону.
Максимову и Васильеву удалось бежать. Они укрылись в Черкасске, надеясь отсидеться за крепкими стенами под защитой крепостных пушек. Эта надежда не оправдалась. Черкасск пал. Только два дня продержался город против многотысячного войска восставших. Лукьян Максимов, Ефрем Петров и другие старшины были «головой выданы» Булавину.
Максимов, пожилой казак среднего роста, с могучей грудью и широкими плечами, стоял перед Булавиным и злобно смотрел ему в глаза.
— Кондрашка, вор, можешь нас убить, а делу твоему все одно пропадать! — гневно выкрикивал Максимов. — С царем не справишься!..
— С царем справлюсь али нет, там видно будет, — спокойно возразил Булавин, — а с тобой вот справился. Отольются тебе слезы невинно загубленных, отплатишь за великие угнетения, что многие годы голытьбе чинил. Ты царской награды за усмирение верхового Дона ждал? Так получи же ее!
Максимову и другим старшинам отрубили головы.
Булавин был избран атаманом войска Донского, но уже чувствовалось, что власть его будет непрочной. Старшинская верхушка была уничтожена, но богатеи затаились и только выжидали момента, чтобы нанести удар.
Новый войсковой атаман действовал неблагоразумно: вместо того чтобы двинуться на север с большой, собранной воедино армией, он стал рассылать своих полковников в разные места, и его разрозненные силы терпели поражения.
Отряд полковника Хохлача шел на Воронеж.
Близ речки Курлак булавинцев встретил капитан Бахметьев с шестьюстами солдатами. У Хохлача было полторы тысячи хоперских, медведицких, бузулукских казаков и много пришлых людей.
Хохлач выстроил войско и поехал перед рядами, громко крича:
— Не робей, хлопцы! Побьем царские полки — пойдем на Воронеж, тюремных колодников выпустим, всех судей, дьяков, подьячих, иноземцев под корень выведем!
— Не подведем, батько Хохлач! — отзывались казаки.
Царские солдаты стояли за речкой ровными шеренгами, взяв ружья к ноге. На штыках играло солнце. Казаки носились взад-вперед по берегу, гикая и свистя; потом, спешившись, подтягивали подпруги, пробовали, легко ли вынимаются сабли из ножен.
Не надеясь на победу, Хохлач попробовал переманить солдат на свою сторону. Он подъехал к речке. Немые ряды смотрели на него не двигаясь и ожидали приказа.
— Эй, солдаты! — закричал Хохлач, приложив трубкой руки ко рту. — Зачем идете донские городки зорить? Мы ни солдат, ни драгун не трогаем! Мы стоим за крестьян, против приказных и воевод! Хотим извести боярскую силу!
По знаку Бахметьева из рядов вышел правофланговый солдат огромного роста, славившийся острым языком.
— Вы, казачишки!.. — За Курлак полетела брань. — Солдат, говорите, не трогаете? А наших пошто перебили? Где у вас совесть была?
— Мы за правду стоим! — отвечал Хохлач. — Коли из нашей земли не уйдете, и вас побьем!
Перебранка продолжалась долго. Тем временем посланные капитаном разведчики нашли брод. Царский отряд в боевом порядке начал переходить Курлак.
Казаки нестройной лавиной понеслись навстречу. Прогремел дружный залп батальона. Многие булавинцы попадали с лошадей. Казаки вертелись вокруг бахметьевского отряда, но со всех сторон наталкивались на штыки.
Передние ряды солдат опустились на колени, чтобы не мешать стрельбе задних. Раздался новый губительный залп…
Поражение булавинского отряда было полным. Три знамени, сто двадцать сходцев и двадцать три казака взял Бахметьев.
Закованные в колодки, в кандалы, связанные веревками в длинную цепь, пленные брели по пыльной дороге к Воронежу. Их конвоировал взвод солдат с заряженными ружьями.
Звенели кандалы, скованные ноги колодников оставляли в пыли глубокие борозды. Конвойные солдаты лениво перекликались между собой…
Под Воронежем по всем дорогам расставлены были виселицы, вбиты в землю высокие заостренные колья. Мучительная смерть ждала пленных.
Казнь булавинцев была назначена на 17 мая. Последнюю ночь осужденные провели без сна.
Наутро заскрипели двери тюремной камеры, вошел офицер, сияя медью ярко начищенных пуговиц и гремя саблей по каменному полу.
Арестанты поспешно встали.
— Господин маеор князь Долгорукий сего шестнадцатого мая отписку получил от всего Донского войска о покорении их власти великого государя, — важно начал офицер. — И того ради случая вам, ворам и изменникам, черкасским казакам и пришлым людям, господин маеор учинение смертной казни приказал отложить до государева указа.
Осужденные обнимались и целовались, многие плакали навзрыд.
Через несколько дней Долгорукий получил царское распоряжение: пленных не казнить.
Петр помиловал приговоренных к смерти потому, что больше не видел необходимости применять жестокие меры. Взятием Черкасска и казнью казацких старшин закончились успехи восстания.
Тех из булавинцев, которые по рассмотрении не оказывались в числе «пущих заводчиков», рассылали в разные стороны: кого строителем нового города Петербурга, кого в тяжкую работу на уральские и тульские заводы, кого солдатом в армию.
Поздним вечером 6 июля 1708 года к куреню Ильи Зернщикова подъехал старый казак, слез с заморенного вороного коня и постучался. Его впустили не сразу, потому что у хозяина было тайное совещание с единомышленниками.
Поражения булавинских полковников Хохлача, Драного и Беспалого сильно подорвали влияние Булавина даже среди его сторонников, и теперь черкасские домовитые казаки порешили убить войскового атамана, чтобы этим вернуть себе доверие государя. Однако Булавин был осторожен, нигде не показывался без охраны, и заговорщики не могли к нему подступиться.
Узнав от домашних, что его хочет видеть неизвестный, Зернщиков посоветовался с друзьями и решил, что от одного человека нельзя ожидать опасности.
В горницу вошел старик с седым чубом, с длинными седыми усами, в потрепанной одежде. Глаза незнакомца горели мрачным огнем.
— Честному товариществу поклон!
— Кто вы такой будете, добрый человек, и какую нужду ко мне имеете? — спросил Илья.
— Кличут меня Олексием Пивнем, а дело у меня такое, об каком и вы сами думаете: вора Кондрашку погубить!
Смелые слова Пивня встревожили заговорщиков. Казаки схватились за сабли, но Зернщиков успокоил их.
— А хотя же бы и так, диду? Разве мы от вас какую помогу можем получить?
— Я вам уже тем помог, что не донес атаману, о чем вы здесь промеж себя судите. А сделал бы я так — качаться вам на виселицах!
— То верно, диду! А еще?
— Еще?! — Пивень заговорил быстро и яростно. — Ненавижу вора Кондрашку! Прошлой осенью замыслил я царское войско от погрома спасти, да не удалось. И за то Булавин все мое хозяйство разорил! Волов и коней забрал, хлеб мой бунтарям пошел, а домашний скарб дочка Ганна сама своими руками… слышите, люди! — Олексий скрипнул зубами. — Своими руками голоте пораздала. «Не хочу, сказала, даже и глядеть на добро, что изменник-батька скопил!» Вы слышите, люди?!
— Ого! Нравная, видно, дивчина! — заметил Зернщиков.
— Вся в меня! — с гневом, к которому примешивалась тайная гордость, отрезал Пивень. — С той поры повсюду хожу я за Кондратием, как пес за хозяином, каждый шаг его сторожу. Душу свою, силу свою потратил я до последнего конца, но зато вот что вызнал я в сей вечер: Кондрашка на хутор выехал с двумя лишь парубками.
Заговорщики повскакали с криками торжества.
— И вы знаете, диду, то место?
Вскоре большая группа вооруженных казаков выехала из Черкасска. Среди них был и Олексий Пивень.
На рассвете заговорщики взяли в кольцо уединенный хуторок, куда отправился Булавин отдохнуть от бесчисленных забот и неприятностей.
Одностаничник атамана Петро Кныш, проснувшийся до рассвета, услышал шум и выглянул из окна хаты: к ней крались вооруженные люди.
— Батько, вставайте! — неистово завопил Кныш. — Злодеи подступают!
Булавин тотчас вскочил. Заряженные пистолеты всегда были у него под рукой. Из другой горницы выбежал Павло Макуха.
— Подстерегли нас недруги, батько!
— А вы, хлопцы, уходите! — хладнокровно посоветовал атаман. — Вас они помилуют, им один я нужен.
— Не будет того, батька! — с негодованием заявил Кныш.
— Либо отобьемся, либо всем смерть, — поддержал товарища Павло.
Из окон хаты грянули три выстрела. Илья Зернщиков схватился за простреленную руку.
— Сдавайся, Кондратий! — закричал он. — Мы тебя не тронем, пусть нас казачество рассудит!
— Царскую милость хочешь заслужить, подлюка?
Булавин скрылся за косяком, потому что на него нацелились сразу несколько фузей и пистолетов. Залпом заговорщиков убило Павло Макуху.
— На чердак, Петро! — закричал Булавин.
Они выскочили в сени и по узенькой лестнице поднялись на чердак.
Перестрелка продолжалась. Наступающие несли потери, но у осажденных кончались заряды.
Затрещала дверь хаты под мощными ударами казаков. Вот она рухнула, враги ворвались в сени. Внезапная тишина… Шепот… Люди сговаривались, кому идти первому.
Послышалось тяжелое дыхание, и из лаза высунулась голова Олексия Пивня. Его чуб растрепался, седые усы топорщились, в глазах было злое торжество.
— Попался, вор Кондрашка! — гремел старый казак. — Теперь за все мои обиды расплатишься!
— Пивень!.. — изумился Булавин и на миг опустил пистолет.
Олексий выстрелил. Со стоном повалился Петро Кныш, успевший грудью заслонить атамана. Ответная пуля Булавина попала прямо в лоб Пивню. Неукротимый старик еще успел взмахнуть пистолетом и покатился по лестнице, сбивая тех, что поднимались за ним.
Булавин прислушался к яростному реву осаждающих, взглянул на зажатый в руке пистолет.
— Последняя пуля, — прошептал он и приложил дуло к виску.
…Через несколько месяцев после гибели Булавина последние очаги поднятого им восстания были разгромлены.
Молва о гибели атамана голытьбы, бедняцкого защитника, прокатилась по Руси. Дошла она и до Юрловского пехотного полка, где отбывали солдатскую службу Акинфий Куликов и Илья Марков.
Друзьям никак не удавалось осуществить побег: уж очень зорко следило за ними ротное начальство.
Услышав о смерти Булавина, бывшие его соратники молча переглянулись и постарались поскорее остаться наедине.
— Вот и не стало нашего Кондрата Опанасовича! — глубоко вздохнул Илья.
— Царствие ему небесное! — перекрестился Акинфий. — Много хотел он совершить, да, видно, не пришло еще время…
— А мы как, батя?
— Мы? — Акинфий задумался. — Что ж, Илюша, коли не удалось нам с Булавиным за народ постоять, будем здесь честно служить. Шведов бить — это тоже перед народом заслуга.
— Жалко, в Бахмуте не придется побывать, — пригорюнился Илья.
— Знать, такая уж твоя доля. Может, когда-нибудь еще и встретитесь…
Но Илья Марков никогда не узнал о судьбе Ганны. Слышал он потом от людей, что царский бригадир Шидловский, преследуя разбитых булавинцев, дотла выжег Бахмут. Погибла ли Ганна или удалось ей уцелеть при всеобщем погроме и найти где-нибудь приют и семейный очаг?..
Буря народной войны унесла Ганну, как тысячи и тысячи других.
Но долго еще в бессонные ночи чудился Илье Маркову образ чернобровой казачки и слышался ее замирающий шепот: «Вернись, любый…»
После тех славных дней, когда прогремели победы на Неве и был построен Петербург, успехи в войне со шведами почти всегда сопутствовали русскому оружию.
Была отвоевана у шведов чуть не вся Прибалтика. Теперь уже из года в год спускалось все больше военных кораблей, и русские эскадры смело плавали по Балтийскому морю, ища сражений со шведами.
Все же король Карл XII принудил выйти из войны Августа II, и польским королем стал шведский ставленник Станислав Лещинский. Карл XII решил, что настало наконец время расправиться с Россией и продиктовать царю Петру условия мира. Дав годичный отдых солдатам, самонадеянный король двинул почти пятидесятитысячную шведскую армию к русским границам. Россия осталась один на один с грозным врагом.
Карл XII, перейдя со своей армией русскую границу, имел обширный завоевательный план. Западные и северные окраины России — Новгород, Псков, громадные области Архангельскую и Вологодскую, простиравшиеся на восток вплоть до самого Урала, — Карл собирался присоединить к Швеции. Всю Украину и Смоленщину Карл XII обещал «подарить» своему ставленнику и союзнику, польскому королю Станиславу Лещинскому. То, что еще осталось бы от русского государства, Карл думал разделить на отдельные мелкие княжества, как было когда-то, в древности. Так в своих мечтах самонадеянный завоеватель хотел повернуть историю вспять.
Горделивые мечты эти разлетелись в прах при первом же столкновении с суровой действительностью.
Вторгшейся на русскую землю многочисленной армии завоевателей был приготовлен достойный отпор. Царские манифесты приказывали населению «хлеб спрятать в ямы в лесах, также себе и скоту место в лесах и в крепких местах приготовить, дабы неприятель ничего не мог к пропитанию получить». Жители призывались к вооруженной борьбе с шведскими захватчиками: «Которые к службе годны, оставались бы с ружьем и с коньми для супротивления неприятелю…»
Война превратилась в народную, как бывало всегда, когда враг осмеливался перешагнуть границы Руси. Белорусские крестьяне угоняли скот в леса, уходили туда сами, сжигая свои деревни. Перед шведами расстилалась пустынная страна — без людей, без жилья, без дорог. Щеголевато одетые шведы, перебираясь через топи и болота, строя настилы, разбирая устроенные партизанами засеки и завалы, быстро превратились в изможденных, грязных оборванцев. Положение осложнялось тем, что шведам были мало известны дороги, ведущие в глубь страны. Завоеватели хватали местных жителей и заставляли их служить проводниками. Те соглашались, но вели шведов по самым скверным дорогам и зачастую приводили совсем не туда, куда нужно. Заведя неприятеля в лесную трущобу или топь, проводники либо скрывались, либо принимали смерть. Съестные припасы у шведов кончались, и неоткуда было их пополнять. Ни хлеба, ни мяса нельзя было добыть ни за деньги, ни силой. Маленькие отряды, отправленные на фуражировку,[106] исчезали бесследно; большие не находили ничего.
Ни одно передвижение шведских сил не оставалось скрытым от русского командования: обо всем доносили добровольные усердные разведчики — крестьяне.
Шведы, встретив совсем не тот прием, которого ожидали, пришли в ярость. Начались жестокие расправы с населением завоеванного края. Захваченных жителей пытали, жгли на кострах, стараясь вынудить признание, где спрятано съестное. Не добившись ответа, отрубали пленникам руки и ноги, вешали, сжигали живьем. Насильники не щадили ни женщин, ни детей.
«Шведы, — писал Меншиков, — мучают, вешают и жгут мужиков (как прежде никогда не бывало), дабы ямы хлебные показывали… Утеснение убогих людей невозможно довольно описать».
Шведский генерал Левенгаупт ускоренным маршем вел свой вспомогательный корпус на соединение с главными королевскими силами.
28 сентября произошла битва при Лесной, которую Петр позже назвал «матерью Полтавской баталии».
Шведская армия превосходила численностью русскую: у Левенгаупта было шестнадцать тысяч солдат, у Петра — только четырнадцать тысяч. Но шведы потерпели страшное поражение; только на месте боя они оставили восемь тысяч убитых; множество раненых умерло в окрестных лесах; около тысячи шведов попали в плен. Русские, правда, тоже потеряли около четырех тысяч человек убитыми и ранеными, зато к Карлу успели убежать только жалкие остатки вспомогательного корпуса с самим Левенгауптом во главе. Но явились они без продовольствия, без боеприпасов: весь огромный обоз из пяти тысяч телег достался русским; русские взяли всю шведскую артиллерию и сорок два знамени.
В битве при Лесной шведы узнали силу русского оружия. Они сразу потеряли всю свою самоуверенность и со страхом думали о грядущих боях.
Для Карла XII разгром Левенгаупта был непоправимым бедствием: помощи людьми и боевыми припасами ожидать больше было неоткуда, а предстояло помериться силами со всей армией царя Петра.
Уже первые переходы шведской армии, двинувшейся из Могилева на Украину, показали Карлу всю опасность затеянного им вторжения. Продовольствие для армии и здесь невозможно было достать. Шведские солдаты срывали в полях колосья и только ими питались, размалывая зерна камнями. В войске появились повальные болезни, люди умирали сотнями. Шведские солдаты горько острили, что у них только три доктора: доктор Водка, доктор Чеснок и доктор Смерть…
Радостное настроение победителя при Лесной вскоре было испорчено неожиданным известием об измене Мазепы.
Вторгнувшись с войском на Украину, Карл XII рассчитывал на поддержку гетмана Мазепы: тот, задумав измену, обещал отдать Украину шведам и «отложиться» от России. Однако и Карл и Мазепа просчитались. Украинский народ не пошел за предателем и остался верен братскому русскому народу. Когда Мазепа сбежал в лагерь Карла XII, с ним вместо обещанной сорокатысячной армии прискакали две тысячи авантюристов-казаков.
Карл охладел к Мазепе, поняв, что перешедшая с гетманом ничтожная кучка изменников не в силах повернуть ход войны.
В самом начале января 1709 года шведской армии преградила путь крепость Веприк. Там стоял гарнизоном пехотный полк Юрлова. Численность гарнизона — 1500 человек — была недостаточна для обороны обширной крепости, к тому же плохо защищенной низкими земляными валами и рвом с замерзшей водой.
Шведы предложили коменданту крепости капитулировать, храбрый Юрлов отказался, и гарнизон начал готовиться к обороне.
Рота поручика Торпакова стояла в самом опасном месте, где вал был более всего открыт для неприятельских атак.
— А что, ваше благородие, — предложил Акинфий Куликов, — ежели шведам катушку устроить?
— Как это — катушку? — не понял офицер.
— Да ведь мы, бывало, в деревне, когда ледяные катушки ладили, никак не могли на них прямиком забраться…
— А это прекрасная мысль! — воскликнул Торпаков и поспешил с докладом к коменданту.
Поздним вечером русские солдаты обильно полили валы водой, а ночной мороз докончил дело. Когда после перестрелки шведские полки пошли на приступ, солдаты, сделав несколько шагов вверх, неудержимо катились обратно. Несмотря на всю серьезность положения, юрловцы так хохотали, что это даже мешало некоторым целиться. Впрочем, залпы русских солдат косили целые шеренги шведов. Несколько приступов было отбито.
Но у осажденных не хватало припасов для «огненного боя». Пули быстро кончились. Свинцовая кровля, содранная солдатами с костела, была пущена в дело, и куски ее, забитые в дула фузей шомполами, принесли смерть многим сотням шведов. Но… опустели бочки с порохом.
Расстреляв все «зелье», солдаты подчинились приказу Юрлова и сдались врагу. Больше тысячи русских пленных во главе с подполковником вынуждены были последовать за шведской армией.
Рота Торпакова потерпела незначительные потери. Поручику пуля царапнула плечо. Илья Марков во время рукопашной всадил штык в шведского гренадера, скатился с ним с верхушки вала до самого низа и при этом вывихнул себе ногу. Товарищи смеялись над Ильей до слез.
— Удружил тебе батя своей выдумкой!
— Ништо, — возражал Илья. — Шведам хуже пришлось!
Защита Веприка сыграла важную роль в войне, задержав наступление шведов и нанеся им большой урон. Две тысячи вражеских солдат и много офицеров полегли на ледяных валах Веприка.
В феврале 1709 года шведы заняли слободу Коломак. От Коломака была всего какая-нибудь сотня верст до Белгорода. Дальше по старинному Муравскому шляху — единственному пути, пригодному для большой армии, — лежали Ливны, Тула, а за Тулой и цель шведского похода — столица России Москва.
Но путь к Белгороду по Муравскому шляху вел через узкий проход, окруженный болотами и лесами, и в этом проходе стояли русские войска. Дорогу на север можно было пробить только штурмом. После Лесной Карл не решился на такое рискованное предприятие. В поисках обходных путей он повернул на юго-запад, к берегам реки Ворсклы.
Карл рассчитывал оттянуть к Ворскле главные русские силы, там разбить их и лишь после этого вновь двинуться на Москву. Русская армия, угадывая намерения врага, не пошла за шведами, а передвинулась западнее и расположилась у Ахтырки и Миргорода, по-прежнему закрывая неприятелю путь к северу.
На берегу Ворсклы стояла крепость Полтава. Чтобы вызвать царя Петра на решительные действия, Карл XII решил взять Полтаву, закрывавшую путь на Белгород и далее — на Ливны и Тулу. К тому же эта крепость казалась ему легкой добычей: в ней было всего несколько тысяч жителей и немногочисленный гарнизон.
Советники Карла пытались предостеречь короля от задуманного дела. Генерал Гилленкрок сказал:
— У нас здесь недостаток во всем, что нужно для осады.
На это Карл ответил:
— Русские сдадутся при первом пушечном выстреле с нашей стороны. Я вас уверяю, что нам даже не понадобится штурмовать Полтаву.
— Не понимаю, как мы возьмем крепость, — возразил Гилленкрок. — Разве только нам будет благоприятствовать необыкновенное счастье…
— Мы и совершим необыкновенное, — сказал Карл, засмеявшись.
— Боюсь, что все это дело действительно окончится самым необыкновенным образом! — проворчал Гилленкрок.
Карл был уверен, что Полтава — это место, самое «удобное ко входу в Россию». На новые настоятельные советы не пускаться в опасное предприятие король ответил высокомерно:
— Если бы сам бог послал ангела с приказом уйти от Полтавы, я бы и тогда не отступил!
Шведы подошли к Полтаве 1 апреля.
Пленных юрловцев разместили в деревне Старые Сенжары в нескольких верстах южнее Полтавы под охраной четырех полков. Обращались с ними плохо, кормили скудно, но не это угнетало весь полк от командира до барабанщика. Они не могли перенести мысль, что в предстоящей решительной борьбе, когда каждая рука будет на счету, им придется бездействовать.
Однажды вечером к Юрлову для секретного разговора явились солдаты Марков и Куликов. После долгой беседы подполковник сам проводил солдат за порог хаты, где он жил. С тех пор два друга часто наведывались к Юрлову.
Гарнизон Полтавской крепости состоял из четырех тысяч двухсот солдат двух пехотных полков — Тверского и Устюжского. Кроме того, крепость решили защищать две с половиной тысячи вооруженных горожан. Вся артиллерия состояла из двадцати восьми пушек с небольшим запасом пороха. Комендантом крепости был полковник Алексей Степанович Келин, командир Тверского пехотного полка.
Оборона Полтавы навсегда вошла в летопись русской военной славы как блестящий образец мужества, изобретательности, непреклонной стойкости русских людей.
Защитники Полтавы придумывали такое, чего еще не встречалось в истории войн. От неприятельского обстрела они оградили себя бочками, поставленными в несколько рядов. Шведы безуспешно пытались их поджечь.
Выходя из крепостных ворот, русские разрушали неприятельские земляные работы, захватывали шанцевый инструмент,[107] уничтожали рабочие команды. Дошло до того, что почти все шведские инженеры во время русских вылазок были перебиты, а те, которые остались в живых, боялись близко подойти к крепости.
Русские солдаты, мастера на всякую хитрую механику, изобрели небывалое дотоле орудие окопной войны.
Шведы рыли земляные ходы — сапы, — у самых полтавских валов; в этих сапах они намеревались скрытно накапливаться перед штурмом. Защитники крепости соорудили высокие козлы; вокруг верхней перекладины свободно вращался шест при помощи шарнира, прикрепленного ближе к одному из концов. На длинном конце шеста, обращенном к неприятелю, был большой острый крюк.
Тихой темной ночью шведы работали у подножия крепостного вала, надежно защитив себя от русских пуль мешками с песком. Вдруг вверху смутно обрисовалась черная прямая линия. Конец ее, быстро прочертив в воздухе дугу, опустился в окоп.
Раздался неистовый крик. Пораженные землекопы с ужасом увидели, как неведомая сила повлекла вверх одного из их товарищей, который судорожно размахивал руками и ногами. Швед, не перестававший вопить, скрылся за крепостным валом. Прошло несколько секунд — и то же повторилось на несколько десятков сажен правее.
Перепуганные саперы готовы были бросить работу, и только свирепые окрики начальства удерживали их на месте.
— Смотри! Посматривай! — кричали друг другу шведы.
Но уберечься от грозных крючьев было невозможно. Русские солдаты, укрытые за валом, перетаскивали с места на место станки с шестами. Быстро тянули они вниз короткий конец, и еще быстрее взлетал вверх длинный, с тяжелым железным серпом. Шест отпускали, и серп падал в шведский окоп, почти без промаха находя себе жертву.
За одну ночь шведы потеряли несколько человек: некоторые были убиты или искалечены ударами серпа, другие подхвачены и увлечены в крепость грозными машинами.
Осаждающие стали проводить саперные работы с большой осторожностью.
Во время вылазок, по преимуществу ночных, русские терпели урон в несколько раз меньше, чем шведы. Только в апреле месяце осажденные провели двенадцать крупных вылазок, истребили тысячу семьсот шведов и несколько десятков взяли в плен. Защитники города, плохо снабженные продовольствием, порохом, снарядами, испытывали необычайные трудности, но, несмотря на это, держали шведов в постоянном страхе.
Однако положение осажденной крепости в начале мая стало очень тяжелым, особенно из-за недостатка пороха.
Полтава стоит у реки Ворсклы, разветвляющейся в этом месте на множество рукавов и трудно переходимой. За Ворсклой, на ее левом берегу, стояли русские войска под предводительством Меншикова. Меншиков решил послать Келину подкрепление. Пятнадцатого мая вечером из русского лагеря вышел отряд в девятьсот человек под командованием бригадира[108] Головина. В него входили по одному батальону из Пермского, Апраксина и Фихтенгейма пехотных полков. Каждый человек нес увесистый мешочек с порохом. Некоторые оделись в шведские мундиры, снятые с пленных, им дали лопаты и пустили вперед.
Русский отряд почти беспрепятственно дошел до передовых линий осады: шведы принимали его за свою рабочую команду, направленную на земляные работы.
Только невдалеке от валов крепости русских остановили окриком:
— Кто идет?
— Свои! — отвечал по-немецки Головин.
Но русских опознали. Началась ожесточенная свалка. Она обошлась шведам в двести убитых. Головин потерял восемнадцать солдат.
Приход значительного подкрепления вдохнул новую бодрость в защитников Полтавы, и они с удвоенной энергией отбивали неприятельские штурмы.
Первого июня на валах крепости кипел ожесточенный бой. Помогать солдатам вышли все боеспособные жители города. Потеряв четыреста человек, шведы отступили.
Фельдмаршал Реншильд прислал грозный ультиматум: «Сдаться, иначе защитники города будут перебиты все до единого!»
Но, когда парламентер, принесший это наглое предложение, возвращался в расположение шведских войск, за ним быстро двинулся русский отряд в тысячу солдат. Неожиданное нападение застало шведов врасплох: они потеряли четыре пушки, двадцать восемь пленных, двести убитых. Потери русских были: сорок девять убитых и сорок три раненых. Реншильд пришел в ярость, узнав, как русские ответили на его ультиматум.
Ночью — новая вылазка. Осаждающие опять потеряли две пушки.
Следующей ночью — опять внезапное нападение. Снова русские взяли две пушки, перебили сто восемьдесят шведов, увели пленных.
Шведские генералы теряли голову. Маленькая крепость, защищенная только земляным валом, с немногочисленным гарнизоном, оборонялась уже свыше двух месяцев от сильной армии, да мало того, что оборонялась, но еще и сама наносила жестокие удары.
— Да, эти русские — опасные враги!.. — вздыхали шведские военачальники.
Генералы Карла решили перейти на подземные работы: казалось, безопаснее взорвать полтавские валы минами. Но и тут шведов постигла решительная неудача. Русские вели встречные подкопы, потом пробивали соединительный ход, врывались в шведские галереи и уносили к себе бочки с порохом и этим же порохом стреляли в шведов!
Дух защитников Полтавы был бодр необычайно. Когда один малодушный заикнулся о сдаче города, жители побили труса камнями.
Особенно упорны были штурмы города в ночь на 22 июня и утром 22-го. Предвидя близость генеральной баталии, Карл делал последние попытки расправиться с городом: ведь в случае битвы полтавский гарнизон будет угрожать его тылу.
Оба штурма были отбиты. На валах вместе с солдатами сражалось все немногочисленное население Полтавы: старики, женщины, дети. Шведы потеряли только убитыми около тысячи семисот человек и еще больше ранеными. Потери русских: сто девяносто два убитых, сто девяносто один раненый.
Эти отчаянные штурмы были последними: маленькая русская крепость выстояла против армии шведов, насчитывавшей несколько десятков тысяч человек.
За время почти трехмесячной осады шведы потеряли шесть тысяч сто семьдесят шесть человек убитыми и умершими от ран; это число почти равно первоначальному числу защитников Полтавы. Гарнизон русской крепости потерял тысячу сто восемьдесят шесть человек.
Героическая оборона Полтавы имела огромное значение в ходе войны: она ослабила силы шведов; она принизила воинственный дух шведской армии, подорвала ее веру в свою мощь. Комендант Полтавы Алексей Степанович Келин за руководство обороной был произведен из полковников прямо в генерал-майоры, минуя промежуточный чин бригадира. Доблестный старый воин честно заслужил такую награду.
По правому берегу Ворсклы, продираясь сквозь частый кустарник и хлюпая по болотцам, вспугивая суетливых куличков и степенных уток, шел поп.
Странный вид был у этого попа: старенькая ряса трещала на его широких плечах и едва доставала до колен, открывая штаны из серого сукна и стоптанные порыжелые сапоги. На шее служителя церкви болтался большой медный крест, соломенный брыль[109] съехал на одно ухо. Июньский день был жарок, и по бородатому лицу путника струился обильный пот.
Поведение путника тоже вызывало подозрения. Он беспрерывно чертыхался, путаясь в зарослях и увязая в болотах, и старательно избегал полян, где можно было увидеть его издалека.
— Скоро ли будут эти проклятые Ватажки? — ворчал поп. — Говорили, как раз они на полдороге…
Несмотря на все предосторожности, поп, пересекая тропку, ведущую от реки, нос к носу столкнулся со старухой, которая несла на коромысле ведра с водой. Поп оторопел и уже собрался нырнуть в кусты, но старуха успела поставить ведра на землю и вцепилась в подол его рясы.
— Ох, батюшка, — радостно вскричала она, — тебя-то мне и нужно!
— Меня? — изумился поп. — Да какая же у тебя ко мне нужда?
— Мальчонку надо окрестить. Дочка у меня вечор родила, а ребеночек уж так плох, так плох, до утра не доживет.
— Да я-то при чем?
Бабка всплеснула руками.
— Окстись! Ты же служитель божий!
Служитель божий опомнился, поправил шляпу и крест на груди.
— Некогда мне, бабка, некогда! Тороплюсь… Ты лучше скажи мне, далеко ли до Крутого берега?
— А зачем тебе Крутой берег?
— «Зачем, зачем»… Дело есть!
Старуха кое-что начала понимать. Она ухмыльнулась:
— Там же наши стоят. Царь там!
— Ну, мне к нему и надо!
— Так вот, слушай. — Бабка принялась перечислять. — Тут тебе Ватажки, я сама оттудова. А дальше Нижние Млины, а там будет Искровка, а за Искровкой туточки и Крутой берег…
— Спасибо, бабуся, я побежал! Важное дело!
— Стой, безумная голова! — властно удержала собеседника старуха. — Ты там не пройдешь. Дальше везде шведов полно.
— Как же быть-то?
— А ты не спеши. — Бабка понизила голос. — Дело к вечеру клонится. Ты спрячься вот здесь в кустах, я тебе молочка да хлеба принесу, а когда стемнеет, лодку дам. Сын у меня рыболов, и лодка у него от шведов в тайном месте припрятана. Так-то, святой отец! — по-матерински улыбнулась она.
— Ох, и спасибо же тебе, бабуся! Уж так ты меня выручила.
— «Выручила, выручила»! — заворчала бабка. — Мальчонку-то, видно, не миновать самой крестить.
— Да ты лучше меня с этим делом справишься! — рассмеялся поп.
Ночью поп плыл вверх по Ворскле, загоняя лодку в камыши, когда слышал приближение неприятельских патрулей. Но вот вражеские голоса замолкли, и вскоре послышались звуки родной русской речи.
— Наши!..
Светало, когда попа ввели к царю. Петр лишь незадолго до этого приехал в армию и готовился к генеральной баталии. По обыкновению, Петр уже был на ногах и сидел у походного столика, отдавая распоряжения Меншикову.
Увидев попа, царь рассмеялся.
— Я ни молебна, ни панихиды служить не собираюсь!
Поп тоже засмеялся, рывком сбросил крест, сдернул надоевшую рясу, и под ней оказался поношенный мундир.
— Солдат! — Лицо Петра сделалось серьезным. — Откуда?
— Из Старых Сенжар, ваше величество! От подполковника Юрлова.
— Юрловец? Да как же ты сюда попал?
— Сбежал из плена и пришел, — просто ответил солдат.
— Молодчина! Ах, молодчина! А для чего ты в рясу вырядился?
— Оно как-то сподручнее. За попами шведы не смотрят, и я сквозь них прошел.
Царь расхохотался, а Меншиков заметил:
— Сам же ты, мин херц, мне писал, что самые добрые шпиги из попов выходят.
— Помню, помню… — взор Петра снова обратился на солдата. — Но постой, постой, а ведь я тебя где-то видел…
Петр всмотрелся внимательнее. Смелые серые глаза, густые сросшиеся брови, горькие складки у рта. Царю вспомнилось туманное петербургское утро, вереницы работных людей…
— Стой! — крикнул он. — Вспомнил! Данилыч, это мы с ним землю на спор таскали!
— Точно, ваше величество!
— И зовут тебя Илья… Илья…
— Марков, государь!
Тут Петра осенила новая мысль:
— Да ты не брат ли моему токарю Егору?
— Родной брат, ваше величество!
— Ну-ну, молодец! Хотя, а погоди-ка. Ведь ты Питербурх строил? — Лицо царя омрачилось. — А как в солдатах очутился?
Марков опустил голову.
— Вижу, что-то неладно у тебя, да уж ради твоего подвига и за Егоровы заслуги не буду допытываться. Но если что еще — смотри у меня! — Петр не умел долго сердиться, и если наказывал, то сразу. Голос его подобрел. — Так, стало, ты от Юрлова? Письмо принес?
— Письмо опасно было нести, а на словах вот что приказано…
Царь созвал военный совет.
Ночью русский отряд из шести драгунских полков и одного пехотного внезапно атаковал Старые Сенжары. Илья Марков сумел провести своих солдат туда, где враги меньше всего ожидали нападения.
После двухчасового боя шведы отступили. Юрловский полк был освобожден. Акинфий горячо обнял Илью.
Командир полка перед строем объявил Маркову благодарность, и тот занял свое место правофлангового в роте Торпакова. Поручик сиял: слава Маркова косвенно пала и на него. Ведь это он год назад, сильно подозревая, что Марков — булавинский подстрекатель, не повесил его, а взял в солдаты.
После нескольких дней отдыха юрловцы были заново обмундированы, получили оружие, и полк вошел в состав русской армии. Час решающей битвы приближался.
Пока усилия шведов разбивались о земляные, но неприступные валы Полтавы, русские сюда подвели свои главные силы, спустившись с севера на юг по левому берегу Ворсклы. Только эта разветвленная на многие рукава река разделяла теперь враждующие армии.
С 16 до 20 июня Петр переправлял свою армию на правый берег Ворсклы — на плотах, вброд, через наведенные мосты. После переправы русская армия расположилась у деревни Семеновки, в восьми верстах к северо-востоку от Полтавы. В это время прибыл к Петру с полками украинских казаков гетман Скоропадский, избранный вместо изменника Мазепы.
Северная война длилась уже многие годы. Огромные военные расходы заставляли вводить непосильные налоги, вспыхивали народные восстания. Политическое положение России было сложным и неясным, и Петр понимал, что Карлу XII надо нанести решительный удар. Битва предстояла беспощадная — насмерть!
25 июня русская армия остановилась у деревни Яковцы. Позиция казалась надежной: обрывистый, неприступный берег Ворсклы защищал тыл; от левого фланга начинался густой Яковецкий лес; правый фланг был наиболее удален от неприятеля, и с той стороны не приходилось ожидать нападения. Только спереди расстилалось ровное поле длиной до двух верст и шириной в версту. Чтобы обезопаситься от нечаянной атаки, царь приказал построить укрепленный лагерь. За одну ночь лагерь был готов, и его заняли русские полки. Искусный полководец, Петр не ограничился возведением лагеря; он решил защитить свои позиции спереди особыми редутами;[110] это было новшество, какого еще никогда не применяли в боях.
Целый день работали солдаты нескольких полков; они воздвигли шесть редутов поперек пути, по которому должен был наступать неприятель. Помимо поперечных, было построено четыре продольных редута; они шли под прямым углом к поперечным, вытягиваясь по направлению к неприятелю; два из них не были еще закончены к началу сражения.
Свежевозведенные укрепления заняли части пехотных полков Белгородского, Юрлова, Нечаева; ими командовал бригадир Августов. В редутах были установлены пушки.
В тылу редутов расположилась конница — драгунские полки под командой Меншикова.
Основные силы русских стояли в укрепленном лагере. К западу от предполагаемого места боя стал гетман Скоропадский с украинскими полками: он должен был преградить шведам путь отступления к Днепру и в Польшу; зато оставалось неприкрытым направление на юг, в безводные степи.
Петр избрал днем генерального сражения 29 июня. Но неожиданное обстоятельство приблизило день боя. 26 июня перебежал к шведам унтер-офицер одного из русских полков, немец родом. Шведам стали известны расположение русской армии и те приготовления, какие она сделала к бою. Предатель рассказал и о том, что к русским прибыли подкрепления и что один полк новобранцев одет в серые мундиры.
Петр решил перехитрить шведов: он приказал отдать серые мундиры новобранцев солдатам одного из лучших своих полков — Новгородского пехотного.
Король Карл XII, не желая дать русским времени для перегруппировки сил, назначил начало боя на утро 27 июня. Командовать пехотой он поставил Левенгаупта, кавалерией — Крейца, а главное руководство боем поручил Реншильду. Сам король за несколько дней до этого из пустого удальства ввязался в перестрелку с русскими казаками во время разведки и был ранен в ногу. Это не позволяло ему ездить верхом.
Шведская пехота выстроилась четырьмя колоннами, за ней стали шесть колонн кавалерии.
Карл подал сигнал к атаке в два часа ночи, когда восток смутно забелел. Короля везли перед его войском в качалке; поле боя колыхалось перед его глазами, колыхались стройные ряды шагавших пехотинцев со штыками наперевес. Где-то впереди недвижно стояла русская армия, с которой вскоре завяжется бой.
И вдруг безукоризненно ровные ряди пехоты раскололись, разбились, как волны, набегающие на утес. Смутный рокот понесся по рядам шведов:
— Русские укрепления!
Авангард шведского войска наткнулся на продольные русские редуты. Несколько мгновений — и из-за низких земляных валов оглушительно громко в предутренней тишине хлестнули ружейные залпы, а за ними и пушки подали свои грозные голоса.
Один из продольных редутов занимали две роты юрловцев под командованием Торпакова. Бравый поручик за время отдыха успел привести себя в полный порядок: на мундире ни пылинки, сапоги начищены до блеска, пышные пшеничные усы расчесаны. Акинфия Куликова и Илью Маркова, как солдат испытанной храбрости, он поставил рядом с собой.
Когда перед редутом показались стройные колонны шведов и грянули русские пушки, Торпаков закричал, стараясь покрыть гул выстрелов:
— Братцы, стоять крепко! Назад ни шагу!
Акинфий подбадривал молодых солдат:
— Ништо, детки! Не пугайтесь: швед, он только с виду устрашителен, а помните, как мы его под Веприком крошили!
И, однако, враги упорно шли вперед, смыкая ряды после каждого залпа с редута: им было обещано, что победа над русскими принесет конец войне и возвращение на родину.
Пушки редута захлебнулись, замолчали: враги перекатились через вал. Закипела яростная рукопашная схватка. Подымались и опускались приклады, штыки вонзались в живое тело противника.
Ожесточенные враги не кричали: они берегли дыхание. Слышался только яростный хрип да стоны раненых, попираемых ногами бойцов; но и те по мере угасающих сил старались нанести урон врагу.
Илья и Акинфий дрались рядом. Охраняя один другого, они кололи штыками, молотили прикладами, а иногда просто били кулаками по разгоряченным багровым лицам шведов, и после таких ударов противники валились с ног, а русские богатыри стряхивали кровь с разбитых пальцев.
Поручик Торпаков, стройный, ловкий, работал шпагой, как на уроке фехтования. Поразив врага, он отскакивал, вертелся волчком, и усы его топорщились, как у рассерженного кота. Солдаты оберегали своего командира от штыковых ударов.
Шведы, не считаясь с потерями, ломили стеной. На Илью и Акинфия разом навалился десяток врагов. Здоровенный ветеран, побывавший во многих битвах, внезапно появился перед Марковым, а тот никак не мог вытащить штык, застрявший в теле поверженного офицера.
Швед поднял пистолет, но не успел спустить курка, как перед ним точно из-под земли вырос Акинфий. Раздался выстрел. Пуля пробила грудь Куликова, но кряжистый старик еще успел взмахнуть прикладом, и ветеран рухнул с раздробленным черепом. Когда Илья наконец освободил штык, Акинфий уже медленно опускался наземь.
— Батя!
Отчаянный вопль Маркова заглушил гром боя.
Старик попытался приподняться, но жизнь оставляла его. Он упал навзничь.
— Батя!..
Ответа не было.
Дикая, нечеловеческая ярость охватила Илью. Силы его точно удесятерились. С ревом бросился он на врагов, не щадя себя, не помня о своих ранах. Штыком работать было некогда, приклад расщепился о крепкие головы шведов… Марков схватил пушечный банник[111] и крушил им направо и налево. Враги падали под ударами свирепого бойца, как трава под косой косаря.
Воодушевленные примером товарища, русские солдаты усилили натиск. Шведы заколебались. Вот они уже вне редута. Они побежали.
Торпаков, чудом уцелевший в свалке, бросился к пушкам. Они молчали: артиллеристы почти все были убиты или ранены в схватке с врагом.
Но тут у батареи появился солдат с лицом, закопченным пороховым дымом и залитым кровью, в мундире, порванном штыковыми ударами.
— За батю! — Со сноровкой, приобретенной в Астрахани, Илья зарядил пушку, поднес к затравке еще тлевший фитиль.
Немногие уцелевшие пушкари тоже бросились к орудиям, им принялись помогать пехотинцы.
Редут ожил, опоясался дымом выстрелов. На отступавших шведов посыпались ядра, увеличивая смятение в их рядах.
Другие редуты тоже удалось отстоять. Позднее выяснилось, что в самом начале шведской атаки первым залпом русской артиллерии были насмерть поражены два шведских генерала. Редуты сначала задержали врага, а потом разрезали его строй на части.
Когда шведы отошли и у редутов наступило сравнительное затишье, Илья пустился разыскивать Акинфия. Тот лежал как мертвый. Марков, рыдая, приник к телу друга. Старик очнулся, открыл глаза.
— Илюша, сынок… Жив ты… а я вот…
— Батя, батя! Я тебя к лекарю снесу.
— Не поможет, Илюша… Шведов бей… а боярам не поддавай…
Кровавая пена заклубилась на губах Акинфия, и он замолк навсегда.
Бой продолжался. Из-за редутов на всем скаку вылетела кавалерия Меншикова, а между пехотными колоннами Левенгаупта выдвинулась шведская конница. Русские и шведские драгуны рубились, в свете наступившего утра. Всадники перескакивали через людские и лошадиные трупы, раненые лошади носились по полю, увеличивая сумятицу. Было около четырех часов утра, солнце ярко освещало поле битвы.
Царь Петр готовил к бою главные силы. Он понимал, что дело, затеянное Меншиковым со шведами, — только простая авангардная стычка, которая не может решить исход битвы. Он то и дело посылал к Меншикову ординарцев с приказом отступать. Но тот увлекся. Ему казалось, что осталось сделать еще несколько усилий — и враг побежит. Разгоряченный боем, пересевший уже на третью лошадь (две были под ним убиты), Меншиков требовал от царя подкреплений.
Петр яростно дергал себя за порыжевший, прокуренный ус.
— Скажите Данилычу, что он портит мне дело своим безумным упрямством! Не там будет выиграна победа! Ежели даже мы сейчас Карла отбросим, он уйдет со всеми своими силами. А нам надо заманить шведа за редуты и так с ним рассчитаться, чтобы ни одного врага не осталось на русской земле!
Зарвавшийся Меншиков ставил свои полки в опасное положение; достаточно было русской коннице смешаться, отступить, и шведы погнались бы за ней по пятам, ворвались бы в расположение пехоты. Русская и шведская кавалерия смяла бы пехотные полки Петра, и весь план боя был бы нарушен. Но русские драгуны держались стойко. Единственно, чего удалось добиться шведам, — это взять два недостроенных продольных редута, оставленных нашими войсками. Остальные редуты стояли перед наступающей шведской армией неодолимо: новшество царя Петра — расположение редутов не сплошной линией, а с промежутками между ними — вполне себя оправдывало.
Шведы решили обойти русские редуты с севера. Они отошли от укреплений и плотнее сдвинули ряды, чтобы пройти узким местом между редутами и Будищевским лесом. Меншиков разгадал этот маневр и, передвинув свои полки тоже к северу, закрыл проход.
Бой разгорелся с новой силой. Драгуны Меншикова лавиной врезались в шведские ряды; круша и ломая все на своем пути, они захватили четырнадцать шведских знамен. В сутолоке боя шесть батальонов шведской пехоты и несколько эскадронов конницы были отрезаны от главных сил Левенгаупта и Крейца, потеряли с ними связь, уклонились вправо и укрылись в Яковецком лесу. Командовали ими генералы Росс и Шлиппенбах.
Главные шведские силы продолжали свое движение левее редутов, но им приходилось преодолевать упорнейшее сопротивление русской конницы.
Меншиков, довольный достигнутым успехом, послал к царю захваченные знамена и снова требовал подкреплений.
Царь рассвирепел:
— Упрямец! Своим безумством баталию под корень рубит!
Но в эту минуту Петр узнал, что часть шведского войска отбилась от главной армии и засела в Яковецком лесу. Он просиял:
— Как раз Данилычу работа!
Он тут же послал Меншикову приказ разгромить Росса и Шлиппенбаха и дал ему пять батальонов пехоты и пять драгунских полков. Свою новую задачу Меншиков выполнил отлично. Он атаковал шведский отряд, Шлиппенбаха принудил к сдаче. Россу с частью сил удалось пробиться к Полтаве, но там беглецов настигли и взяли в плен. Сам Росс успел сбежать.
В одно время с новым приказом Меншикову царь повелел отвести конницу и стать так, «чтобы гора у нее во фланге, а не назади была, дабы неприятель не мог нашу кавалерию под гору утеснить».
Путь шведам был расчищен. Шведы возомнили, что это их натиск заставил отступить русские войска, и безрассудно двинулись вперед — туда, куда и хотел заманить их русский царь.
Ход сражения развивался по плану Петра, хотя горячность Меншикова его несколько задержала.
Русская конница отходила к укрепленному лагерю. Шведы ее преследовали. На пути они попытались атаковать поперечные русские редуты, но были отбиты с огромным уроном. Миновав редуты, шведы подставили свой правый фланг под обстрел артиллерии, сосредоточенной в укрепленном русском лагере. Загремели десятки орудий, русские ядра скашивали целые ряды шведов. Армия Карла поспешно отошла к Будищевскому лесу и там остановилась, чтобы привести себя в порядок и перестроиться.
Кончился первый этап боя. Было шесть часов утра.
Карла XII, так и не сходившего с качалки, окружили его сенаторы и генералы. Они поздравляли шведского короля с успехом: ведь русская армия вынуждена была отступить. Карл сумрачно усмехался: он сознавал, что авангардный отряд Меншикова, который так трудно было потеснить, — далеко не вся русская армия, что главное еще впереди.
А льстецы уверяли:
— К вечеру вы будете победителем, ваше величество!
Петр выводил из укрепленного лагеря пехотные полки и строил их в боевую линию.
Каждый русский полк состоял из двух батальонов. Первый батальон занимал определенный участок первой линии, второй выстраивался позади. Такое расположение представляло большие удобства. Вторая линия являлась поддержкой первой, резервом ее.
Не все полки были выведены из укрепления, часть их царь оставил в лагере — охранять тыл своего построения. Оставленные солдаты крайне огорчились, узнав о своей роли в битве.
— Али мы обсевки в поле? — кричали они сердито. — Не можем бить шведа?
Только тем их и утешили, когда сказали, что им также найдется дело в бою.
По фронту, перед полками, были расставлены пушки; в армии Петра их было семьдесят две, у шведов — значительно меньше.
На флангах Петр поставил кавалерию: слева — Меншикова, который уже вернулся, разделавшись со Шлиппенбахом; справа — Боура.
Шведы выстроились в одну линию, и линия их оказалась короче русской. Петр нахмурил косматые брови над круглыми ястребиными глазами.
— Плохо, плохо! — озабоченно бормотал он. — Плохо, что наша линия длиннее.
— Что ж тут плохого, государь? — вмешался Шереметев. — Охватим шведа, в мешок возьмем.
— Карл-то не дурак, не меньше твоего понимает! — сердито возразил царь. — Как повернет к Днепру, только мы его и видели. Опять начинай войну сначала!
— Там Скоропадский, ваше величество!
— Э! Швед его сметет. Нет, Карлушу пугать не надобно. Приказываю: снять шесть драгунских полков с правого крыла и отправить к Скоропадскому. Надо задержать гостей, чтоб не ушли от нас прежде пированья.
— Опасно, государь: уравниваете силы…
— Больше побеждают разум и искусство, нежели множество! — внушительно молвил Петр.
Карл XII в самом деле подумывал об отступлении. Но когда с правого фланга русских потянулись, оставляя поле боя, бесконечные, как показалось шведам, ряды русской конницы, король приободрился и решил: «Быть генеральной баталии!»
Русским войскам был объявлен приказ Петра перед боем:
«Воины, пришел час, который решит судьбу Отечества. Итак, не должны вы помышлять, что сражаетесь за Петра, но за государство… Не должна вас также смущать слава неприятеля, будто бы непобедимого, которой ложь вы сами своими победами над ним неоднократно доказали. А о Петре ведайте, что ему жизнь не дорога, только бы жила Россия в благоденствии и славе…»
Солдаты и офицеры выслушали обращение полководца в суровом, сосредоточенном молчании.
Генеральная баталия началась в восемь часов утра. Русские и шведские полки медленно двинулись навстречу друг другу. Земля дрожала под мерной поступью пехотинцев.
Впереди русской армии в торжественном молчании шел весь генералитет. Возглавлял шествие царь Петр с обнаженной шпагой в руке, за ним — фельдмаршал Шереметев, генералы, генерал-лейтенанты, генерал-майоры, бригадиры, полковники…
В таком порядке прошли несколько сот шагов, к линии, заранее намеченной жалонерами.[112] Петр остановился и обернулся к Шереметеву. Генералы замерли на месте. Остановилась и вся армия.
— Господин фельдмаршал! — звучно заговорил Петр, и голос его достиг первых рядов русского войска. — Поручаю вам мою армию и надеюсь, что в начальствовании оною вы поступите согласно предписанию, вам данному, а в случае непредвиденном — как искусный полководец. Моя же должность — надзирать за всем вашим начальствованием и быть готовым на сикурс[113] во всех местах, где требовать будет опасность или нужда.
Военачальники быстро разошлись к своим дивизиям и полкам. Петр вступил в командование первой пехотной дивизией: на большее он не претендовал по своему скромному чину полковника.
Петр на коне отъехал ко второй линии и стал во главе второго батальона Новгородского пехотного полка, входившего в состав его дивизии.
Новгородский пехотный полк, переодетый в серые мундиры новобранцев, занимал самый центр русской боевой линии.
Шведы подошли к поджидавшей их русской армии на пушечный выстрел. Грянул залп русских орудий.
«Новоманирные» русские пушки, к устройству которых немало трудов приложил царский токарь Егор Марков, стреляли прекрасно, нанося шведам большой урон.[114]
Но и шведы держались хорошо. Смыкая ряды, редевшие после русских выстрелов, они стойко шли вперед.
Вот уже шведы всего в двадцати пяти саженях расстояния от линии русских войск. Загремели ружейные залпы.
Русские войска стояли, по рассказу очевидца, «как неподвижные стены».
Раздалось громовое «ура», и войска сошлись врукопашную. Дело артиллерии закончилось, пушкари взяли ружья и стали в шеренги второго батальона.
Всю силу своего натиска шведы устремили на полк в серых мундирах — «слабый полк новобранцев», как донес им предатель-немец, сбежавший из армии Петра. Но не поддавались «новобранцы» под ударами опытнейших шведских бойцов. В пороховом дыму виднелись суровые усатые лица новгородцев; штыком они владели превосходно, и немало шведских мастеров рукопашного боя, охнув, почувствовали в теле острие русского штыка. Сомнение закралось в умы шведских солдат, которым начальники обещали легкую победу. Но раздумывать было некогда — сзади напирали новые шеренги.
Напряжение боя достигло крайних пределов. Множество убитых и раненых лежали под ногами бойцов. Стоны, брань, боевые возгласы на разных языках звучали над полем боя.
И вот… русская линия начала подаваться. Не могли выдержать ни беззаветная храбрость, ни боевое искусство новгородцев — ведь на них обрушился весь цвет шведской армии.
Русские солдаты попятились под натиском во много раз превосходившего численностью врага. Момент был опасный. Шведы могли хлынуть в образовавшийся прорыв и ударить русским в тыл.
— За мной! — загремел Петр, покрывая голосом шум боя, и бросился на коне вперед.
Шеренги второго батальона беглым шагом последовали за царем.
Илья Марков оказался в самой кипени боя. Перед ним мелькали свирепые вражеские лица под шапками незнакомой формы, на него замахивались, но он отражал удары, сам колол, бил прикладом.
Царь тоже колол и рубил врага, забыв об опасности, забыв, что по-настоящему не место ему, полководцу, в рядах рукопашных бойцов. Пуля пробила Петру шляпу, другая расплющилась о серебряный нагрудный крест, третья пробила седло.
Шведы дрогнули и отступили. Центр русской линии был спасен.
Повсюду натиск врага был отбит, повсюду русские уже начали теснить противника. Переломный момент битвы миновал; она была проиграна шведами. Они пытались теперь отойти с поля боя, сохранив хотя бы часть своих сил. Петр не хотел дать врагу этой возможности. Русская конница начала охватывать неприятеля с флангов. Противник ожесточенно сопротивлялся. Все перемешалось: кавалерия, пехота, русские, шведы… Выстрелы почти смолкли. В воздухе вздымались сабли, пики, приклады. Позвякивала сталь о сталь.
И вдруг неотвратимый страх охватил шведскую армию. Еще недавно храбро сражавшиеся воины в ужасе бросали оружие: они увидели, что их обходят! Затем распространился слух, что убит король, что погибли все генералы. Кто-то будто бы видел, как ядро ударило в королевскую качалку и Карл, мертвый, упал на землю. Но слух этот был ложный. Карл уцелел, хотя лошади, возившие качалку, были перебиты и охранявшие короля драбанты[115] погибли почти все. Карл испытал позор поражения: он был разгромлен противником, которого так легкомысленно недооценивал. Он понял это, когда увидел, что его «непобедимое» войско бежит.
Немногие оставшиеся при Карле слуги посадили его на скрещенные пики, но напрасно взывал он к бегущим: «Шведы, остановитесь!..» Голоса его никто не слышал.
Шведы еще надеялись укрепиться в траншеях, возведенных ими у стен Полтавы, но там уже хозяйничали русские. Тогда разбитые полчища устремились в бегство. Приближенные Карла посадили его на коня и помчались на юг.
Рядом с королем скакал гетман Мазепа.
Генеральная баталия продолжалась не более двух часов.
Военные трофеи русских был огромны. Им достался весь шведский лагерь. В плен попали королевские советники и генералы. Взяты были первый министр Карла XII граф Пипер, тайный королевский секретарь Цудергельм, секретарь Дибен. Взяли фельдмаршала Реншильда, генералов Шлиппенбаха, Штакельберга, Гамильтона, полковника принца Вюртембергского. Несколько тысяч шведских солдат сдались в плен с оружием и лошадьми.
Девять тысяч двести тридцать четыре шведских трупа было подобрано на поле боя, не считая тех, которые умерли от ран в окрестностях. Русские потеряли тысячу триста сорок пять офицеров и солдат.
В числе тяжело раненных был Илья Марков.
Утром 28 июня отправилась погоня за бежавшим неприятелем. Вслед шведам было брошено девять тысяч русской конницы и пехотинцев, посаженных на коней. Этим отрядом командовал Меншиков. Шведы, гонимые страхом и отчаянием, достигли маленького городка Переволочны у впадения реки Ворсклы в Днепр.[116] Никаких средств переправы не было, с трудом удалось раздобыть несколько рыбачьих челнов. Королевскую повозку поставили в две лодки: передние колеса — в одну, задние — в другую. Остальные переправлялись кто как; многие потонули.
Главным силам разбитой армии перейти Днепр уже не удалось: на холмах, окружавших Переволочну, показались русские полки.
Четырнадцать тысяч шведских солдат и офицеров положили оружие перед преследователями. Захвачены были еще остававшиеся у неприятеля двадцать восемь орудий и сто двадцать семь знамен. Шведская армия перестала существовать.
Королевская казна — два миллиона ефимков[117] — также сделалась добычей победителей.
Меншиков возвращался от Переволочны, гордый достигнутым успехом. Жалел он лишь о том, что не смог захватить в плен самого шведского короля. А Карл XII был уже далеко. Он пересекал безлюдные и безводные степи, тянувшиеся к югу от Днепра. Там не было дорог, направление приходилось определять по солнцу и звездам.
За четверо суток почти непрерывной скачки достигли Ингула в том месте, где он впадает в Буг. Неподалеку стояла сильная турецкая крепость Очаков. Карл XII послал к очаковскому паше гонца с двумя тысячами дукатов.[118] Он просил пашу дать шведам приют в крепости и выслать лодки для переправы через Буг.
Паша сначала согласился впустить беглецов в турецкие пределы, но, узнав, что короля сопровождает больше тысячи людей, заколебался. Он заявил, что до получения султанского разрешения впустит только Карла XII и его ближайших советников и генералов.
Пока тянулись переговоры, нагрянули русские, не оставившие мысли захватить короля. Пятьсот шведов были загнаны в Буг; там они утонули. Триста человек сдались в плен. Удалось спастись Карлу, его свите и шести сотням солдат. Только и осталось от грозной шведской армии в шестьдесят тысяч человек!
Очаковский паша дорого поплатился за свою нерешительность. Карл XII нажаловался на него султану, и неудачливому паше был прислан шелковый шнурок, которым он должен был сам себя удавить. Султану из политических соображений важно было поддержать хорошие отношения со шведским королем, а жизнь одного подданного ничего не стоила в его глазах.
Бендерский сераскир,[119] напуганный судьбой очаковского паши, устроил беглому королю торжественную встречу. Он сам выехал к нему со свитой из янычар.[120] Пушки бендерской крепости гремели торжественным салютом, играла музыка.
Сераскир проводил Карла к роскошно убранному шатру; король вошел в него с немногими приближенными, и за ним опустился тяжелый занавес. Начались долгие годы изгнания.
Только в 1714 году удалось Карлу XII вырваться из Турции.
В Бендерах умер Мазепа (вскоре после прибытия туда). Он оставил по себе мрачную память в потомстве. Изменника предали проклятию, и это проклятие в продолжение более чем двух столетий ежегодно повторялось с церковных амвонов.
И даже самое имя Мазепы стало бранным словом на Руси.
Весть о разгроме шведской армии быстро разнеслась по Европе. Взволновались короли и министры, спутались все расчеты дипломатов: в строй великих держав нежданно вступило новое государство — Россия.
Возведенный на польский престол шведами Станислав Лещинский бежал из Польши, а восстановленный в правах Август II поспешил снова заключить с Петром оборонительный и наступательный союз против Швеции.
11 октября 1709 года был возобновлен союзный договор между Россией и Данией.
Заключить оборонительный союз с Россией поспешил и прусский король. Франция тоже выразила желание, хотя и притворное, заключить союз с Петром I, так как Людовику XIV хотелось подорвать морскую торговлю англичан и голландцев — своих врагов.
Между тем Северная война продолжалась. Летом 1710 года сдалась Рига, осенью предыдущего года осажденная фельдмаршалом Шереметевым. Русские войска изгнали шведов из Польши, отняв у них последний пункт, которым они еще владели: город Эльбинг. Пал Ревель. Россия надежно закреплялась в Прибалтике.
Кибитка медленно тащилась по тряской дороге. Надсадно скрипели плохо смазанные оси, под пологом было пыльно и душно, жужжали назойливые слепни.
Илья Марков и двое других вплотную лежали на соломе с солдатскими мешками под головой вместо подушек. Из повозки слышались то громкие, то приглушенные стоны.
Стоны доносились и из других повозок, растянувшихся длинной вереницей. Это раненных в Полтавской битве везли в Питер для лечения. Путь предстоял далекий, а заморенные крестьянские лошаденки едва плелись и от утренней до вечерней зари одолевали только верст сорок.
Марков был очень плох. Он часто и надолго впадал в беспамятство.
Плюгавенький немец Рудольф Готгауз, состоявший при обозе лекарем, неоднократно порывался оставить Маркова где-нибудь в деревушке на попечение бабки-знахарки. Так и кончилась бы жизнь Ильи Маркова, если бы не Торпаков, произведенный за боевые заслуги в капитан-поручики и назначенный начальником госпитального обоза.
Пытаясь отделаться от опасно раненного пациента, лекарь говорил:
— Судьба человека назначена ему от господа бога. Ежели сему солдату предопределена смерть, он ее нигде не избегнет.
— Нет уж, герр Готгауз, ты не мудрствуй понапрасну. Знаешь, кого мы везем? Этих раненых сам государь для леченья назначил за их храбрость. Ведь это орлы! А Марков, коему тебе лень оказывать заботу, — орел из орлов!
Лекарь, чтобы прекратить неприятный разговор, отправлялся к повозке Маркова один или в сопровождении санитара из легкораненых солдат. Возвращаясь, заявлял:
— Герр капитан-поручик прав! Больной Маркофф сегодня чувствует себя лучше.
— То-то! — Торпаков горделиво раздувал усы.
А через три-четыре дня разговор о Маркове начинался снова.
И все же богатырская натура Ильи Маркова выдержала все испытания, и недели через три, когда обоз подходил к Москве, чувствовалось, что раненый выздоровеет.
А многим обитателям госпитальных повозок не суждено было увидеть Питер. Чуть ли не после каждой ночевки за обозом оставалась свежая могила. Скончался от раны в грудь один из товарищей Маркова в повозке, пожилой юрловец.
Торпаков по мере возможности заботился о порученных ему людях. Места умерших он не замещал больными из других повозок, хотя мог этим сократить число подвод. Солома в повозках менялась часто, пища больным давалась легкая и свежая.
За Москвой стало значительно холоднее: надвигался сентябрь. По ночам прихватывало морозцем, утром лошадиные копыта со звоном дробили лед на лужицах; над дорогой висел туман.
В Клину Торпаков ворвался в интендантский склад. С шумом, бранью и угрозами, потрясая царским указом, капитан-поручик вырвал у комиссариатского чиновника три дюжины теплых одеял.
Нет, решительно царь Петр не ошибся в своем выборе, когда назначил капитан-поручика Торпакова начальником госпитального обоза.
За долгие недели дороги Илья Марков сдружился со своим соседом по кибитке Гаврилой Гущиным. Гущин, плотный парень, с волосами, белыми как лен, с голубыми глазами, с частыми веснушками на лице, говорил, сильно упирая на «о».
Родом Гаврила был с севера, из погоста Кижи, расположенного на одном из островов огромного Онежского озера. Государственный крестьянин, Гущин попал в солдаты не по закону. Единственный кормилец матери-вдовы и малых сестер, он не подлежал рекрутчине. Но староста сдал Гаврюху вместо своего сына, на которого падал черед. Гущин сбежал, целое лето прожил на отдаленных островах, питаясь рыбой и дичью. Но когда пришла зима с морозами и глубокими снегами, Гаврила вернулся, его заковали в колодки и отвезли в полк.
Дружки вели долгие разговоры под стук колес и тряску на ухабах. Илья откровенно рассказал Гущину о своих скитаниях с батей Акинфием, и Гаврила, никогда не видавший Куликова, полюбил его. Не раз вырывались у парня слова:
— Эх, был бы с нами батя Акинфий!..
О подвиге Акинфия, отдавшего жизнь за друга, Марков не мог говорить без слез. Илья чувствовал: светлая память «бати» всегда будет охранять его от дурных поступков. Марков твердо решил: поправившись, он будет служить и драться со шведами. Но если заставят его поднять оружие против народа, из плоти и крови которого он вышел, то Илья никогда на это не пойдет, пусть даже грозит ему за это самая лютая казнь. Так поступил бы Акинфий, так сделает и он, Илья.
В туманный сентябрьский день обоз не спеша въехал в новый город Петербург и пошел колесить по городу, разыскивая военный госпиталь.
Торпаков был в Петербурге лет пять тому назад и теперь смотрел и удивлялся. На островах, где были только землянки да палатки, по бокам широких прямых улиц поднимались дома. Главы церквей четко рисовались на бледном небе. Петропавловская крепость глядела жерлами пушек с высоты земляных валов.
— Да, славный получается город! — говорил офицер ямщику. — А кто бы раньше подумал?
Наконец повозки остановились у длинного дощатого барака. Торпаков окинул взглядом невзрачное здание и презрительно бросил:
— Вот так вошпиталь!
Таким насмешливым названием солдаты окрестили в старину военные госпитали.
Раненых пересчитали, приняли по списку, зачислили на довольствие. Торпаков распрощался со своими «орлами», выразив надежду, что они еще встретятся. Больных повели в палату.
Очутившись в обширной низкой казарме, Илья обмер. Он бодро переносил все тяготы пути, случалось, без ропота голодал и день и два, спал на лесных полянах и в крестьянских избушках. Но здесь… Грязные стены, с которых стекала вода, крохотные слепые окошечки, деревянные двухъярусные нары по стенам и удушливый воздух, наполненный дымом и испарениями немытых тел…
Вот так царская милость, заслуженная кровью на полях битв!
Кругом, как муравьи, копошились больные. Один метался в бреду, другой стонал и ругался, третий, полуголый, чинил драную рубаху. А двое выздоравливающих стояли друг против друга в угрожающих позах, и кучка любопытных подзадоривала их пустить в ход кулаки.
Марков и Гущин, растерявшись, не заметили, куда разместили их товарищей. Но вот и к ним подошел краснорожий детина, госпитальный служитель. Он подвел новых больных к свободному месту на нарах — два с половиной аршина длины и аршин ширины, — прикрытому слоем грязной соломы.
— Вот, молодцы, — весело заявил служитель, — ваши хоромы — хоть спи, хоть пляши, хоть гостей сбирай!
Неодолимое отвращение овладело Ильей и Гаврилой — они вспомнили свою тесную повозку, и та показалась им раем в сравнении с тем, что их ожидало.
«Егорка, — подумал Илья. — Либо Егорка меня выручит, либо я здесь подохну».
— Послушай, дядя, здесь в Питербурхе у меня брат живет. Не добежишь до него?
Мужик презрительно сощурился.
— Ежели кажный тут начнет распоряжаться…
— Да ты дослушай! Сходишь во дворец…
— Чего?! — Физиономия служителя выразила необычайное удивление.
— Там узнаешь, где живет Егор Константинович Марков, токарь его царского величества…
— Дак что ж ты, чудак, сразу-то не сказал! Сделаем, это мигом сделаем!..
В расчете на щедрую подачку, мужик засуетился, выражая величайшую готовность услужить столь знатному больному.
— И когда найдешь Егора, — продолжал Марков, — скажи ему, чтоб немедля приехал сюда забрать брата Илью. — Он невольно взглянул на тоскливую, сразу помрачневшую фигуру Гущина и понял, что оставить здесь нового друга было бы преступлением. — Брата Илью и еще одного человека…
Просиявшие глаза Гаврюхи были наградой Илье за его неожиданное решение. Служитель умчался выполнять поручение, а два друга стояли посреди казармы, не решаясь ни сесть на нары, ни опереться на мокрую грязную стену.
В томительном ожидании прошло часа два. И вот Илья Марков увидел Егора, которого, конечно, не узнал бы после одиннадцатилетней разлуки.
Щеголеватый, гладко выбритый Егор, в пудреном паричке, в нарядном кафтане, в панталонах и чулках, замешкался на пороге, увидав, что спешит к нему обросший густой бородой человек в грязном больничном халате, в растоптанных шлепанцах. Он даже немного отшатнулся, не веря своим глазам, но потом узнал Илью, бросился к брату, и они обнялись.
Братья очень походили друг на друга и лицом и фигурой, только Егор был пониже Ильи и значительно уже в плечах; в нем не чувствовалось той силы, которую накопил возмужалый, многое повидавший и многое претерпевший Илья.
— Егорушка!
— Илюша!
— Братишка!
— Брат!
— Ох, и рад же я! Как матушка?
— А ты откуда сюда явился?
Долго продолжался град несвязных вопросов, на которые невозможно было дать скорый ответ. Первым опомнился Илья. Показывая на смущенного Гущина, он молвил:
— Вот дружок мой, Гавря Гущин.
Гущин, стоявший в сторонке, подошел и протянул было руку, но, словно потрясенный видом Егора, по привычке вытянулся в струнку, стукнул каблуками сношенных туфель и гаркнул:
— Новгородского пехотного полка рядовой, ваше благородие!
Илья рассмеялся, а Егор, хотя ему и польстило такое обращение, сконфузился.
— Ну, что ты, что ты! Какое я благородие? Я ведь тоже из простых.
— А нарядили тебя знатно, — сказал старший брат с явным неодобрением.
— Да что ж поделаешь, — объяснял Егор. — Сам понимаешь, служба. Опять же и у царя бываю, и при дворе приходится…
Заметив, как посуровели глаза брата, Егор замолчал. Его объяснение и тон, в котором оно было высказано, неприятно поразило Илью, но он переборол это чувство и вновь отдался радости долгожданной встречи. Отведя токаря в сторону, он начал доказывать, что Гаврюху тоже надо вырвать из «вошпиталя», иначе ему, Илье, совесть не позволит уйти. Егора не пришлось уговаривать.
Переговоры младшего Маркова с начальником госпиталя были недолгими. Узнав, с кем он имеет дело, тот сразу списал двух больных из наличного состава, возложив ответственность за их будущую явку в воинскую часть на царского механика и получив от него в том расписку.
Илья Марков и Гаврила Гущин покинули военный госпиталь с чувством большого облегчения.
Встреча Аграфены с потерянным и найденным сыном была глубоко трогательна. Целуя и обнимая Илью, мать то вспоминала мужа и свекровь, не доживших до такой радости, то восхищалась, каким богатырем стал ее ненаглядный Илюша, то заботливо расспрашивала, не голодал ли он во время своих странствий, то удивлялась, как Илья мог бродить по свету в таком чудном халате…
Долго пришлось втолковывать растерявшейся от счастья Аграфене, что халат этот — больничный, что Илья теперь — солдат и пришел домой не насовсем, а снова пойдет на военную службу, когда поправится.
Это разъяснение смутило и огорчило Аграфену, но ненадолго. Старушка решила, что все, бог даст, уладится, а пока надо одеть и накормить ненаглядного Илюшеньку и его товарища.
Илья и Гаврила пошли мыться и переодеваться в спаленку Егора. А хозяйка продолжала стряпню, которую начала еще в самый тот момент, когда явился посыльный из госпиталя. Она пекла пироги с мясом, с капустой, с морковью, с рыбой, с кашей, жарила гуся, поросенка, больших золотистых карасей.
Когда вымывшиеся, посвежевшие, вдоволь наговорившиеся братья и с ними Гаврила вышли в большую горницу, они ахнули. Длинный стол, накрытый белой скатертью, ломился от яств, а посреди блюд возвышались пузатые кувшины с пивом и медовухой.
— Ух ты! — только и мог прошептать Гаврила.
А Илья весело сказал:
— Вот, Гаврюха, такое бы нам в Сенжары, когда мы у шведа сидели.
— Хо-хо-хо! — грохнул Гущин. — Такое наша бы рота разнесла — мигнуть бы не поспели!
Сев за стол, трое мужчин воздали должное и вкусным яствам и напиткам. Захмелевший Илья резал напрямик:
— Чудно мне на тебя глядеть, Егорша, ей-богу, чудно! Вроде совсем ты стал не нашего простого роду! Ну, да об этом еще поговорим. Но за то, что матушку почитаешь и хранишь, за это хвалю. Дай-ка, брат, я тебя поцелую!
Братья обнялись.
— Что ж, всякому свое! Поцелуемся, Егорушка! Помянем батю Акинфия. Эх, вот человек был… Жалко, не пришлось тебе с ним свидеться.
…От хорошего ухода и сытной пищи больные поправились скоро. Они явились по начальству, и тут, к великому огорчению друзей, им пришлось расстаться. Илья был назначен в одну из частей Петербургского гарнизона, а Гаврилу Гущина отправили в Астрахань.
На Адмиралтейской стороне, в любимом Летнем саду Петра, начали строить дворец.
Царь распорядился прежде всех других служб построить дом для токарной мастерской. Хозяином в ней стал Егор Марков, давно уже отозванный царем с литейного завода.
В огромной комнате вдоль стен стояли станки. Некоторые из них сделал Марков; на других были следы его работы: усовершенствования, которые он придумал.
У Егора было несколько подмастерьев и учеников. Свои знания и умение он охотно передавал другим. Ни один из новичков не мог равняться мастерством с Егором, но некоторые подавали большие надежды.
Под руководством Егора подмастерья делали рамы для картин, резьбу к карнизам, вытачивали фигурные балясины для лестничных перил. Все это шло для строившегося дворца.
Однажды Егор привел отпросившегося со службы Илью к себе в мастерскую. Тому любопытно было посмотреть на усовершенствованные токарные станки, о которых так много рассказывал брат.
Егор вытачивал на маленьком станке янтарный кубок для царского стола. Резец снимал тончайшие желтые стружки; они падали на пол и вертелись на нем прозрачными змейками. Изящные формы кубка обозначались все яснее и яснее. Егор оторвался от работы, провел брата по мастерской, показал ему, как точат красивые фигурные столбики для балюстрад.[121]
Смутное недовольство заполняло душу Ильи все больше и больше.
— Эх, Егорка, — шумно вздохнул он, — мастер ты отменный, руки у тебя золотые, что и говорить! Видно, не зря тебя царь жалует. Только ведь негоже на царя да на бояр талант изводить. Вишь, кубок янтарный для царя! Красив, ничего не скажешь. Опять же вон — балясины к балкону, трости, трубки… Не для народа стараешься! Игрушками царя да вельмож тешишь, вот и они тебя балуют. Ручки у тебя чистые, потому что работа такая — не землю из болота таскать али на фабрике в дыму коптиться. — Заметив растерянность на лице Егора, солдат замолчал, подумал и добавил тихо: — Ладно уж, не виню тебя, сердцем ты слаб, да и наставника такого не было у тебя, как батя Акинфий…
Егор мог бы много возразить брату. Ведь он и сам жалел о том времени, когда работал на литейном заводе и старался усовершенствовать пушки. Трудная, тяжелая была работа, да зато нужная. Но зачем оправдываться? Ведь то прошло, а теперь…
Егор проводил брата к матери. Сильно постаревшая Аграфена Филипповна обрадовалась, расцеловала сына, приступила с расспросами.
— Илюша, миленький! Что так долго не был?
— Да ведь служба, матушка! Не уйдешь из казармы, когда захочется.
— Начальники тебя не обижают?
— Всякое бывает, — скупо улыбнулся Илья.
Мать, пригорюнившись, смотрела в суровое лицо Ильи, хранившее следы многих дум, забот и тревог.
Царь вернулся в Петербург после долгого отсутствия. Он приехал поздно вечером, а рано утром отправился осматривать город. Он побывал в Адмиралтействе, присутствовал при спуске на воду только что оконченного корабля и, веселый, возбужденный, явился на стройку дворца в Летнем саду. Прежде всего он зашел в токарню и несколько минут проработал на новом станке.
— Хорош станок, хорош! Нечего сказать, Егор, твои изделия раз от разу становятся лучше.
Петр похвалил Маркова за порядок в мастерской и отправился осматривать дворец.
Он обошел вокруг здания своим размашистым шагом (свита поспешала за ним вприпрыжку) и полез на леса. Из свиты Петра за ним последовали Меншиков и Егор, остальные предпочли остаться внизу. Петр потребовал у десятника отвес, придирчиво проверял правильность кладки, ковырял желтым, прокуренным ногтем известку в пазах между кирпичами.
С высоты постройки развертывалась панорама Петербурга. Внизу протекала Нева, сверкали на солнце каналы и протоки. Широкие, прямые улицы рисовались четко, как на плане. Среди старых, уже почерневших от непогоды крыш блестели ярким золотом свежего теса новые, только что поставленные. Петербург рос как крепкое дитя, которому предстоит долгая и славная жизнь.
Город разрастался быстро. Люди, возвращавшиеся в столицу России после нескольких лет отсутствия, не узнавали ее. Появлялись новые улицы, возникали новые районы.
На месте пустынных болот возник оживленный город. По улицам, чеканя шаг, проходили утром на учение, а в полдень с учения отряды Преображенских и семеновских гвардейцев — хорошо обученные солдаты в зеленых мундирах с красными отворотами, с красными у преображенцев и голубыми у семеновцев воротниками. Сбоку шагали унтер-офицеры; отвороты и воротники их кафтанов были обшиты узким золотым галуном. Офицеры в мундирах, расшитых золотом, с серебряными гербами на касках, с голубыми, красными или белыми шарфами,[122] перекинутыми через правое плечо, вели колонны, горделиво постукивая о мостовую эспантонами. Эспантоны — коротенькие пики, украшенные государственными гербами, служили знаком офицерского достоинства. Сам царь Петр в торжественных процессиях появлялся с эспантоном.
Петербургским старожилам, наблюдавшим учения столичного гарнизона, странно было вспоминать, что местность, где построен город, всего десять лет назад служила театром военных действий. Казалось, что Петербург существует уже давно.
Петр еще не терял надежды сделать из Алексея достойного себе преемника.
«Много дел сделано, — думал царь, — да только о сыне забыл. А надо бы его образумить…»
Царь строил флот, фабрики, реорганизовывал армию, готовился к решительной борьбе со шведами. А царевич с каждым годом, с каждым месяцем все дальше отходил от отца, и слухи о его вражде с царем ползли по всей стране.
Противники Петра думали, что придет время, когда сын поднимется на отца и, если победит, повернет Россию вспять, уничтожит все новое, что путем великих трудов создал при Петре русский народ. Враги царя прикрывались именем Алексея, группировались вокруг него.
Когда Карл XII двинулся к русским границам и все опасались, что шведский король пойдет на Москву и захватит незащищенную столицу, царь приказывал сыну:
— Крепи город! Так крепи, чтобы швед о него зубы поломал.
А царевич говорил друзьям:
— Авось швед до Москвы не доберется: его батюшка не допустит. А коли и доберется… Черт ли такую городину укрепит!
Но в душе Алексей таил мысли, в которых бы не признался даже на духу попу. Он думал:
«Хорошо, кабы Карл Москву забрал. Я бы с ним сумел поладить… Я б ему сказал: „Всё, что батюшкой завоевано, бери назад. Пожалуй, возьми на придачу и Новгород. А мне за то престол!“ Небось шведские штыки меня на троне крепко держали бы. Пускай попробовал бы меня батюшка скинуть!»
Петру донесли о бездеятельности царевича. Царь написал сыну грозное письмо. Царевич перепугался.
«Рано я свои тайные помыслы выказал… Надо повременить!..» Алексей обратился к заступничеству Екатерины, хотя и ненавидел ее. По ходатайству жены, царь вернул сыну милость.
Петр хотел, чтобы сын был так же работоспособен, как он сам, чтобы у него были такие же широкие интересы. Но Алексей упорно не желал оправдывать надежды, которые возлагал на него отец.
Петр написал сыну:
«Зоон![123] Ехать вам в Дрезден. Приказываем вам, чтобы вы честно жили и прилежали больше ученью, а именно языкам, геометрии и фортификации, также отчасти политическим делам. За сим управи бог путь ваш».
Царевич охотно согласился: только бы подальше от отцовских глаз! Он выехал из России с небольшой свитой в конце лета 1709 года.
Посылая сына за границу, отец не надеялся на его усердие и приставил к нему двух царедворцев: князя Трубецкого и графа Головкина. Эти люди были себе на уме. Зачем вызывать гнев царевича? Царь Петр часто хворает. Когда Алексей станет царем, он припомнит надзирателям неуважение к его персоне. Ведь кровь у него отцовская, нрав крутой.
Царские приставы угодливо отписывали в Россию, что царевич «прилежно в науках обращается».
На самом же деле царевич пировал, устраивал увеселительные прогулки по Саксонии в сопровождении услужливых Трубецкого и Головкина.
Но этому беспечальному житью пришел конец.
Царь Петр решил женить сына. По стародавнему русскому обычаю, в столицу свозили со всего царства невест — боярских дочерей, и оставалось только сделать выбор.
Петр задумал нарушить старинные порядки, избрав сыну супругу из иностранных принцесс. У царя были политические расчеты: брачным союзом он хотел установить тесную связь с одним из иностранных дворов.
Выбор царя пал на принцессу Софью-Шарлотту Бланкенбургскую, внучку одного из немецких герцогов. Сестра Софьи-Шарлотты, Елизавета, была замужем за австрийским эрцгерцогом Карлом, впоследствии императором. Предполагаемый брак должен был ввести Алексея Петровича как родственника в семью европейских монархов.
Шарлотта, худощавая, с лицом, попорченным оспой, с грустными темными глазами, не нравилась Алексею. Он предпочитал жениться на русской, но царевич понимал, что отца не переспорить, и подчинился.
14 октября 1711 года в саксонском городке Торгау, во дворце польской королевы, родственницы невесты, состоялось бракосочетание.
К свадьбе от фельдмаршала Меншикова был получен редкостный подарок — необычайной величины арбуз. С этим арбузом, обложенным шерстью и соломой и забитым в решетчатый ящик, фельдъегерь день и ночь скакал по дорогам России, Польши, Саксонии. Сердито звенели колокольцы, встречные поспешно сворачивали с дороги.
Арбуз подоспел вовремя, расторопный фельдъегерь получил царскую награду. Арбуз-путешественник был разрезан в присутствии нескольких монархов и привел коронованных застольников в восторг. Они восклицали хором:
— Чудо! Прелесть! В государстве вашего величества произрастают необычайные плоды!
Неугомонный Петр не дал молодым супругам возможности поближе познакомиться друг с другом: уже на четвертый день после свадьбы он приказал царевичу отправиться к войскам главным провиантмейстером. Алексей уехал в Торн,[124] и лишь спустя несколько недель к нему явилась жена со своей маленькой свитой.
Почти весь 1712 год молодые то вместе, а чаще порознь ездили по польским городам. А потом царевич был вызван в Москву.
Вернувшись на родину, Алексей Петрович со страхом ждал отцовского экзамена.
Приходилось давать ответ суровому отцу за бесполезно растраченные годы. Трудно было признаться в преступной бездеятельности перед человеком, который не уставал твердить, что «промедление смерти невозвратимой подобно», который успевал сделать столько, сколько не под силу нескольким обыкновенным людям.
Алексею показалось, что он нашел хороший способ уклониться от тягостного экзамена. Царевич взял заряженный пистолет и, бледнея от страха, нацелился мимо протянутой правой руки.
Грянул выстрел. Руку опалило порохом. В кабинет вбежал перепуганный камердинер Иван Афанасьев:
— Государь царевич, что с тобой?
Алексей криво усмехнулся и пробормотал, заикаясь:
— Заряжаючи пистоль, поранился нечаянно…
— Ах ты батюшки! — заохал старик. — Говорил я, не доведут до добра проклятые игрушки! Царское ли дело с оружием возиться? На то солдаты есть. Лекаря позвать, государь царевич?
— Не надо! Сам перевяжи.
На другой день царевича позвали к отцу. Трепещущий Алексей явился, держа в левой руке сверток купленных в Дрездене чертежей.
— Здравствуй, Алешенька! — приветливо сказал царь. — Чего такой скучный? Али не рад, что домой вернулся? Рассказывай, чему выучился? Чай, фортификацию знатно понял? О, сколько у тебя чертежей! Хвалю, хвалю за усердие…
Царь, позабыв о сыне, жадно углубился в чертежи. Он сам был неплохим фортификатором, немало крепостей было построено по его проектам.
— Молодец, Алеша! А вот, наприклад, начерти сейчас такую фортецию…
— Я, батюшка, не могу, — глухим голосом ответил царевич, — руку повредил, пистоль заряжаючи…
Царь пристально взглянул в испуганное, побледневшее лицо сына, еще раз просмотрел изящно сделанные чертежи… и все понял. На лице его проступила краска гнева. Голова судорожно затряслась. Усилием воли Петр сдержался, открыл ящик письменного стола и швырнул туда чертежи.
— Да, незадача! — язвительно усмехнулся он. — Что же, сделаю экзамен, когда поправишься.
— Батюшка! Допрашивать меня, как простого какого выученика!..
Царь встал, вытянулся во весь огромный рост и презрительно посмотрел на Алексея сверху вниз:
— Эх, Алешка, больно много мнишь о себе! За царскую кровь перед богом отвечать придется! Она нам не для одних пиров дана. — Глухой бас Петра гремел оглушительно. Царевич вобрал голову в плечи, съежился. — А впрочем, с тобой разговаривать — все одно, что глухому обедню петь. Испробую тебя на работе. Но помни, Алешка, в последний раз!
Алексей вышел от отца со злобно сверкающими глазами, не отвечая на поклоны встречавшихся придворных.
Царь послал сына с войсками в Финляндию, потом в Старую Руссу и Ладогу, где строились корабли. Снова проявилось там упорное нежелание царевича заниматься делами, его закоренелое отвращение ко всем начинаниям отца.
Петр махнул на сына рукой.
— Горбатого могила исправит! — сказал он и предоставил событиям идти своим чередом.
С этого времени Петр уже не давал наследнику престола никаких поручений.
— Вот так-то, дорогой Илья Константиныч, рад я, сердечно рад, что нам с тобой довелось встретиться…
— Рад и я, Кирилла Прокопьич! Много мне про тебя Егорка рассказывал. Это тебе он камнем в лоб запустил из арбалета?
— А кому же? Мне тогда небо с овчинку показалось.
Собеседники рассмеялись.
Илья Марков в пехотном мундире выглядел бывалым солдатом, закаленным в боевых трудах. Ранняя седина пробивалась в его густых волосах, резкие морщины прорезали лоб, легли у губ.
Бывший ученик Навигацкой школы Кирилл Воскресенский успел побывать на многих морях, соленые ветры наложили несмываемый загар на его красивое лицо с высоким чистым лбом, увенчанным шапкой кудрявых волос, с дерзкими синими глазами. Офицерская форма ловко сидела на его высокой, подтянутой фигуре.
Илья и Кирилл разговаривали в капитанской каюте галеры «Прозерпина», которой командовал поручик Воскресенский.
Встреча двух земляков, давно знавших друг друга понаслышке, случилась в необычной обстановке, в шхерах Финского залива, у побережья полуострова Гангут.
Весной 1714 года русский военный флот в составе девяноста девяти галер и скампавей[126] вышел из Петербурга. Он должен был перебросить в город Або[127] продовольствие и вооружение для армии Апраксина, действовавшей против шведов в Финляндии.
Галерный флот сопровождали многопушечные парусные корабли. Но русское командование возлагало главные надежды на галерный флот, который успешнее мог действовать у побережья Финляндии, изрезанного тысячами больших и малых, глубоких и мелких шхер.
Русские галеры и скампавеи имели на борту пятнадцатитысячный десант пехоты, который должен был усилить армию Апраксина. Эту пехоту рассчитывали использовать и для военных действий на море. Ведь русские пехотинцы еще за много лет до этого показали свое искусство в морских боях.
Гангут подтвердил это искусство.
Случаю угодно было привести роту, где служил Илья Марков, на ту самую галеру, которой командовал Воскресенский. Услышав на перекличке знакомую фамилию, поручик заинтересовался и признал Илью по сходству с братом.
Лицо Маркова воскресило в памяти Кирилла детские игры в «своих» и «немцев», когда они с Егоркой командовали «враждующими» армиями, зимнее катание с горки, уроки в Навигацкой школе… Дорогие сердцу воспоминания! Вечером Воскресенский зазвал Илью в свою каюту, и у них завязалась долгая сердечная беседа.
Кирилл знал, что старший Марков когда-то сбежал из тюрьмы, много лет скитался, и, наверное, судьи нашли бы за Ильей немало вины. Но служба в армии искупила прошлое, да прилично ли было офицеру разыгрывать приказного крючка?
Говоря о своем прошлом, Марков останавливался преимущественно на охотничьих эпизодах, вспоминая, как они с «батей» Акинфием поднимали медведя из берлоги, как ловили лисиц в капканы, как стояли ранним весенним утром на тетеревином току… Рассказывая о кампании на Украине, о Веприке, о Полтаве, Илья с гордостью отдавал должное мудрости, доброте, самоотвержению Акинфия.
Нашлось и у Воскресенского, о чем порассказать Маркову.
— Знаешь, Илья Константинович, как я практику после Навигацкой проходил? Ох, пришлось мне хлебнуть горя! Нас, навигаторов, в разные европейские страны рассылали: кого в Англию, кого в Нидерланды, кого в Данию… Поехал я с великой охотой, хоть и знал, что кормовые деньги на чужбину высылают с большим замедлением, из-за чего навигаторы терпят всяческую скудость. Ну, да ведь нашего брата этим не испугаешь, мы и дома не больно богато жили. Батька мне на дорогу сотню ефимков все-таки наскреб, и как они мне там пригодились!
Воскресенский с юмором, вспоминая о прошлом без злобы, рассказал Илье, как он бегал из города в город, спасаясь от кредиторов, как зимой зубрил кораблевождение, астрономию, картографию, немецкий язык, а летом нанимался на иностранные корабли.
Сказать, что он «нанимался» было не совсем точно, так как капитаны торговых кораблей ничего не платили русским навигаторам, кормили их плохо, наваливали трудную, черную работу и со всем тем еще считали себя благодетелями. И, однако, навигаторы из простых шли на всевозможные лишения, только бы изучить морское дело.
Кириллу Воскресенскому приходилось очень туго, и все же он вернулся в Россию со свидетельствами от нескольких иностранных капитанов, которые аттестовали его, «яко прилежного и дело знающего моряка».
Возвращавшихся из-за границы навигаторов частенько экзаменовал сам Петр. Это был строгий экзаменатор! Он не гнался за правильностью речи испытуемых, за изяществом их манер, но требовал глубоких практических знаний. И не раз знатный бездельник, проводивший время вместо корабельной палубы в портовых кабаках, отправлялся во флот простым матросом.
Воскресенский сдал экзамен отлично, царь произвел его в поручики, и теперь он, Кирилл, командир галеры, а в будущем надеется стать капитаном многопушечного корабля.
За разговором незаметно пролетела короткая белая ночь. Марков поспал всего часа полтора, и уже боцманы засвистели на побудку.
Русская галерная флотилия под командой генерал-адмирала Апраксина подошла к Тверминне[128]25 июня. Здесь она остановилась: дальнейший путь преграждал сильный шведский флот вице-адмирала Ватранга. Он стоял у южной оконечности полуострова, у мыса Гангут. Идти в лобовую атаку было бессмысленно: шведы без труда расстреляли бы из дальнобойных орудий русские галеры, прежде чем те могли бы ответить из своих малокалиберных пушек.
Стали ждать прибытия к флоту царя Петра. Время тянулось долго, скучно. Наиболее распорядительные командиры отправляли людей на берег: ловить в прибрежном мелководье рыбу, заготовлять дрова для камбузов[129] и, наконец, просто отдыхать и купаться.
Воскресенский в сопровождении Маркова не раз уходил на целые дни охотиться. Убитую дичь готовили на костре, потом валялись на песке и даже (Кирилл весело думал, что сказал бы об этом Апраксин) затевали возню! Дружба (секретная, но дружба!) между офицером и солдатом росла с каждым днем.
Однажды они ушли от Тверминне верст на пять к северу и там, напившись молока на мызе, решили в поисках дичи пройтись на запад. Дорога была не очень хороша: валуны, песчаные дюны, сосновые рощи. Приятели шли довольно быстро, и вдруг перед ними показалось море. Кирилл удивился, но ничего не сказал. Отдохнули, искупались, двинулись назад. Воскресенский взял направление по компасу и начал старательно считать шаги, приказав Илье делать то же самое.
Когда они вернулись к мызе, Кирилл сказал:
— По моему счету тут не больше двух с половиной верст.
— И у меня так вышло.
— Так это что же выходит, друг ты мой разлюбезный! — в восторге вскричал Воскресенский. — Здесь же галеры можно волоком по сухопутью перетащить! Да стоит приказать нашим молодцам, они это в два дни сделают. И пускай себе шведы у мыса сторожат — а мы, вот они где! — Кирилл махнул рукой на запад. — Покажем им корму, и в путь на Або! — Кирилл рассмеялся, ему вторил Марков.
Мысль показалась Воскресенскому такой важной, что он немедленно поспешил обратно и в тот же вечер явился с докладом к командиру флотилии Змаевичу.
Капитан-командор Змаевич выслушал предложение Воскресенского с кислым видом. Длинное сухое лицо его не выражало ничего, кроме вежливого внимания.
— Полагаю мысль твою, господин поручик, вздорной и нестоящей рассуждения. Перетаскивать столь вместительные суда — задача трудная, требующая большого времени. И пока мы сим делом будем заниматься, шведы, вызнав о нем от финских рыбаков, подтянут флот к тому берегу и устроят нам горячую, — Змаевич иронически усмехнулся, — очень горячую встречу. А впрочем, господин Воскресенский, благодарю за то, что мыслишь о военных делах. Иди, я тебя не забуду.
Воскресенский с огорчением рассказал об этом разговоре Илье.
— И как это я не сообразил! — жаловался он приятелю. — Ведь и вправду галера на берегу, что кит на суше. Громи ее из пушек, а она чем ответит?
Но Змаевич после посещения Воскресенского тотчас надел парадный мундир, приказал спустить шлюпку и отправился к Апраксину.
Здесь он выдал мысль Воскресенского за плод своих собственных раздумий и очень горячо доказывал выгоды «своего» прожекта.
Когда у Апраксина явились такие же сомнения, какие сам Змаевич выражал в беседе с Воскресенским, капитан-командор легко опроверг их.
— Разве нельзя, господин адмирал, — с убеждением заявил он, — занять тот берег достаточными силами, поставить батареи, и шведы не смогут помешать нам переволочь суда!
— Дельно говоришь, господин капитан, — согласился Апраксин. — Доложу о твоем прожекте государю.
О Воскресенском во время этого визита не было сказано ни слова.
Царь Петр прибыл к флоту 20 июля. Апраксин сразу рассказал ему об идее устроить переволоку у мызы Лапвик.
Петр мысль одобрил, но внес в нее весьма существенное изменение.
— Затея добрая, — сказал он, — но тащить галеры долго, да и корпуса повредятся. А сделаем мы, господин адмирал, так: к устроению переволоки приступим, но токмо для виду. Шведы о ней бессомненно узнают и перебросят туда часть своего флота. И таковое разделение вражеских сил нам пойдет на пользу.
Закипела работа. Тысячи солдат, матросов и гребцов принялись валить лес, таскать бревна и устраивать начало двухверстного настила для перетаскивания галер.
Рубя большую сосну, Илья Марков лукаво поглядывал на Воскресенского, а тот в ответ вздыхал: ведь всем в русском флоте уже стало известно, что блестящая мысль устроить переволоку принадлежит капитан-командору Змаевичу и что государь его за это благодарил.
— Вот так-то всегда знатные делают, — шепнул Марков Кириллу, оставшись с ним наедине. — Сущие грабители! Они чужое присвоить всегда рады: то ли деньги, то ли выдумку, то ли иное что!
— Замолчи, бунтовщик! — с притворной строгостью прикрикнул офицер.
Петр обманул шведов. Весть об устройстве волока быстро дошла до Ватранга, и тот отправил к западному берегу полуострова эскадру контр-адмирала Эреншельда в составе восемнадцатипушечного фрегата «Элефанд», шести галер и трех шхерботов.[130] Эта эскадра должна была помешать осуществлению операции, затеянной русскими, и уничтожить корабельными пушками русские галеры, которые удалось бы спустить с западного берега полуострова.
Цель раздробить мощный шведский флот была достигнута.
Ватранг, однако, еще более ослабил свои силы: он послал к бухте Тверминне отряд контр-адмирала Лилье из восьми линейных кораблей, одного фрегата и двух бомбардирских судов. Этот отряд намеревался атаковать главные силы русского галерного флота.
Так умелые действия русских флотоводцев вынудили шведов распылить свои силы, и теперь борьба с каждой отдельной эскадрой представлялась более легкой.
Русские решились на прорыв.
26 июля выдался чудесный тихий день. Лучшей погоды для осуществления плана русских адмиралов нельзя было и желать. Во время штиля парусные корабли были обречены на неподвижность, а гребные суда могли беспрепятственно маневрировать: ведь они двигались людской силой.
Работа гребцов на галерах и скампавеях была настолько изнурительной, что ее обычно возлагали на невольников: на пленных турок и шведов, на каторжников. Одетые в лохмотья, голодные, они с зари до зари махали длинными веслами, настолько тяжелыми, что каждое весло приводили в движение три-четыре человека. Безветрие было бедой для галерников, но об этом меньше всего думали флотоводцы, строя планы боевых действий.
Ватранг с отрядом больших кораблей стоял невдалеке от берега, чтобы не дать неприятельским галерам проскользнуть по мелководью.
Каково же было изумление шведов, когда они увидели, что флотилия из двадцати русских галер и скампавей вышла на простор и обходит эскадру Ватранга мористее! Это шла флотилия Змаевича.
На шведских кораблях поднялась страшная суматоха. Залились боцманские свистки, загуляли линьки[131] по матросским спинам, начался поспешный спуск шлюпок, чтобы на веслах отбуксировать от берега корабли и преградить путь русским галерам. Но не такое простое дело буксировать громаду линейного корабля. Прежде чем шведский флот едва заметно сдвинулся с места, за флотилией Змаевича прорвалась другая — из пятнадцати галер и скампавей под командой бригадира Лефорта.
Адмирал Ватранг готов был от бешенства рвать на голове волосы.
Флотилии Змаевича и Лефорта направились в Рилакс-фиорд,[132] где и заперли эскадру Эреншельда.
В три часа дня царь Петр и Апраксин отправились по сухопутью к Рилакс-фиорду, чтобы там руководить боем против Эреншельда.
День 26 июля изменил положение враждующих сторон и значительно улучшил позиции русского флота.
Вечером адмирал Ватранг заявил:
— Завтра русские нас не обманут, мы изменим свое расположение.
Ночью его эскадра оттянулась от берега, и теперь противник уже не смог бы повторить маневр, так удачно проделанный накануне. Вместе с тем Ватранг отправил Лилье приказ вернуться, чтобы надежнее запереть проход к Аландам.
Утром 27 июля Лилье возвратился и присоединился к главным силам Ватранга. Но русских это не испугало, и они осуществили новый дерзостный и хитроумный маневр: они двинули второй отряд галер между шведским флотом и берегом!
Это была необычайно рискованная затея. Стоило подуть ветру, и он мог занести русские галеры в шхеры и на отмели. Вместе с тем и шведы получили бы возможность маневрировать, придвинуться к суше и разгромить противника артиллерийским огнем.
Но ветра не было, море осталось спокойным. Шестьдесят четыре галеры второго отряда шли под берегом, насмехаясь над безвредными снарядами шведских пушек, не долетавшими до цели.
Адмирал Ватранг бесновался. Он разогнал всю свою свиту, ругался, топал ногами и, наконец, так грохнул подзорной трубой о перила капитанского мостика, что из нее посыпались осколки. Не в меру услужливый юнга притащил из адмиральской каюты запасную; Ватранг рявкнул на него, бедняга со страху скатился в трюм и спрятался среди бочек.
Шведские ядра подымали эффектные фонтаны воды, а весла на русских галерах ударяли мерно, в такт барабанам, гребцы, ежась под плетками надсмотрщиков, гребли изо всех сил, и скоро флотилия миновала опасное место.
Пришел черед расправиться с Эреншельдом, напрасно терявшим время у фальшивой переволоки.
Увидев приближение русских галер, Эреншельд понял безвыходность своего положения, но это был старый морской волк. Он решил обороняться до последней возможности и занял крепкую позицию в проливе между двумя островами. Фрегат он поставил в центре, с каждой стороны подступы к нему охраняли по три галеры. Шведские суда расположились полумесяцем, обращенным вогнутой стороной к противнику. Это позволяло вести массированный огонь из ста шестнадцати пушек, которыми располагал Эреншельд. Русские же могли отвечать только из одной носовой пушки с каждой скампавеи, и пушки эти были небольшого калибра.
Русская флотилия выстроилась тремя линиями. Передовой командовал сам Петр, среднюю занимали двадцать девять скампавей Змаевича, Лефорта, Волкова. Задняя линия составляла резерв атакующих.
Баталия началась в два часа дня. Забили барабаны на русских галерах, давая такт гребле, и авангард Петра в составе двадцати трех скампавей двинулся на шведов.
Царь стоял на носу галеры без шляпы, встречный ветерок колыхал его длинные волосы, глаза Петра пронзительно смотрели вперед. Опираясь на трость, царь говорил окружающим:
— День сей, двадцать седьмое, зело для меня благоприятен! Двадцать седьмого июня разгромили мы шведов на суше,[133] двадцать седьмого июля покончим с могуществом их на море.
Но не так легко было справиться с Эреншельдом, поседевшим на долгой морской службе. Губительный огонь противника отбил одну за другой две атаки, направленные на центр шведской эскадры.
Петр изменил тактику. Скампавеи, как стая борзых на крупную дичь, набросились на шведские галеры. Беря врага на абордаж, они высаживали пехотинцев на палубы шведских судов, и там завязывался ожесточенный бой.
Артиллерия смолкла, и лишь трещали ружейные и пистолетные выстрелы, мелькали в воздухе тесаки, сабли, абордажные пики да слышались яростные крики бойцов.
Флаги на шведских галерах упали один за другим, и наступила очередь «Элефанда», казавшегося великаном среди русских скампавей. «Прозерпина» первой сцепилась с фрегатом.
Бой был упорный. Кирилл Воскресенский во главе своих солдат и матросов теснил шведов к корме фрегата. Рослый детина выстрелил ему в лицо, но пуля только обожгла левую щеку Кирилла, и шпага офицера пронзила грудь противника. Марков дрался бок о бок с Воскресенским. Он раскроил череп шведского матроса, замахнувшегося на поручика абордажной пикой.
Новые и новые отряды русских взбирались на «Элефанд». Сопротивление шведов слабело. Но пока матросы фрегата отчаянно дрались с русскими, с левого, еще свободного борта спустилась шлюпка, и в ней среди гребцов виден был маленький старик в адмиральском мундире, с перевязанной головой.
Первым заметил беглецов Марков.
— Кирилла Прокопьич, — заорал он, — смотри, ихний самый главный удирает!
— Черт! — выругался Воскресенский. — Это сам Эреншельд!
Собрав несколько матросов и солдат, Кирилл бросился в шлюпку, колыхавшуюся у борта фрегата. Эреншельда удалось настигнуть у самого берега.
— Молодчина! — сказал Петр Воскресенскому, когда тот подвел к нему ослабевшего от раны адмирала. — Как звать тебя?
— Поручик Воскресенский, ваше величество!
— Из Навигацкой?
— Так точно, ваше величество!
— Помню, помню тебя! До адмирала дослужишься?
— Рад стараться, ваше величество! — гаркнул обезумевший от счастья Воскресенский.
— Ладно! — дружелюбно рассмеялся царь. — Отвези господина адмирала в лагерь, и пусть медикусы окажут ему всевозможную заботу. Старик заслужил сие своей храбростью![134]
Молодая столица[135] торжественно встретила победителей. Величавая процессия двигалась вверх по Неве. Ее открывали пленные корабли: «Элефанд», галеры, шхерботы. За ними следовали суда победителей, расцвеченные флагами, с матросами в белых рубашках, построенными на палубах, с оркестрами музыки.
На украшенных домах красовались аллегории,[136] пушки Петропавловской крепости и Адмиралтейства гремели беспрерывными салютами, с корабельных палуб доносилось «ура».
Петр сошел на берег под руку с Эреншельдом, еще не оправившимся от раны, и ввел пленного адмирала, как дорогого гостя, в свой дворец.
Когда стемнело, началась иллюминация. Горели гирлянды из десятков тысяч разноцветных фонариков, вертелись огненные колеса, взлетали фейерверки, высоко в небе рассыпались блестящие искры ракет…
Пиры следовали за пирами. Пировали у Петра, у Апраксина, у Голицына и у других вельмож. Полуживых собутыльников лакеи на рассвете развозили по домам, а к вечеру все собирались снова.
За боевые заслуги царь из шаутбенахтов[137] был произведен в вице-адмиралы: своей деятельностью в кампанию этого года Петр заслужил такой высокий чин.
В честь победы на монетном дворе были выбиты медали — золотые для офицеров, серебряные для нижних чинов.
Получили медали и Воскресенский с Марковым.
Гром гангутских пушек пронесся по Европе, встревожив европейских монархов и их министров, и вызвал в Стокгольме настоящую панику.
Странное, непонятное дело! Россия, эта загадочная страна, не только не истощалась в тяжкой войне, но, напротив, год от году становилась сильнее.
Гангут оказался переломным событием в Великой Северной войне. Первым его последствием явилось то, что эскадры Ватранга были срочно отозваны для защиты шведских берегов. Русский флот доказал свое неоспоримое превосходство на море, и шведские корабли уже не осмеливались появляться в русских водах.
Русские войска могли теперь в любое время ступить на территорию Швеции, не видевшей врага в течение столетий.
Война подходила к концу.
Иван Ракитин сделался главным приказчиком купца Антипа Русакова.
Он щеголял теперь в нарядном кафтане, в шароварах, заправленных в сапоги с подковками, в меховой шапочке с пером, лихо сдвинутой на ухо. Щеки его горели румянцем, рыжеватые усики вились колечками, а в глазах то и дело вспыхивал хищный огонек.
У хозяина была единственная дочь Анна. Веселая, синеглазая, она частенько приходила в лавку отца, чтобы выбрать сукна на новую шубку либо унести цветастую шаль. Купеческая дочь и молодой приказчик встречались взглядами. Анка краснела. Иван опускал глаза.
Антип Ермилыч хвалил скромность Ивана.
— Молодец парень, — говорил он, — не зазнаешься. Недаром в писании сказано: «Всяк сверчок знай свой шесток». Анку я отдам за богатея-многотысячника.
Кабы знал Антип Ермилыч, как темными ночами сидели Иван да Анка у него в саду на лавочке, как строили планы уговорить строгого батюшку, как нежно расставались на заре…
В большом доверии был Ракитин у хозяина. Не раз ездил он с проезжей грамотой в Вологду и Казань, Антип Ермилыч доверял ему увесистые мешочки с золотом и обозы с товаром.
«От трудов праведных не наживешь палат каменных», — говорила пословица. Иван это прекрасно знал. Но он был осторожен: там, где другой поверенный на его месте хапнул бы сотню золотых, Иван довольствовался десятком. Он понемногу скапливал капитал. В глиняном муравленом горшке, зарытом под березой в ракитинском огороде, год от году прибавлялось золота.
Антип Ермилыч догадывался о проделках главного приказчика, но был доволен его умеренностью. Купец помнил свою молодость: когда-то и он служил приказчиком и запускал руку в хозяйский карман, но далеко не так скромно.
Русаков дорожил молодым грамотным приказчиком, хвастал им перед другими купцами. Жалованье Иван получал хорошее. Семен мог бы не тачать сапоги — денег сына вполне хватало на прожитье, но старый сапожник по-прежнему сидел в амбарушке на табуретке с кожаным сиденьем и все так же стучал молотком.
И умер он за работой, с сапогом в руках. А вскоре сошла в могилу и безответная Домна.
Над головой Русакова, как гром среди ясного неба, грянул царский указ:
«Купчине Русакову, Антипу Ермилову сыну, не мешкав, собирать пожитки и переезжать в стольный город Питербурх и тамо строить приличные его состоянию палаты и заводить торговлю…»
Царь Петр зорко следил за своими подданными. Кто выделялся мастерством, либо книжным учением, либо капиталом, всех он перетаскивал в свой любимый город. Русаков, удачливый купчина, сильно расторговался за последние годы. И царский перст безошибочно ткнул в него: ехать в Питер!
Плачь не плачь, охай не охай — царский приказ выполнять надо не мешкая.
Иван был очень доволен. У него давно бродила мысль перебраться в Петербург: там жил его друг, Егор Марков, от которого Иван получал весточки. Только не хотелось ему покидать синеглазую Анку. А тут вышло само собой.
Ракитин ходил по лавке гоголем, заложив руки за щегольской пояс с чеканными серебряными украшениями, пошучивал, покрикивал на молодцов, приглашал постоянных покупателей на новоселье в Питер.
Антип Ермилыч вызвал Ивана в спальню. Он сидел у кованного железом денежного сундука, оплывший, с седой клочковатой бородой, со слезящимися глазами.
— Садись, Иван, слушан!
Иван с поклоном сел.
— Что прикажешь, Антип Ермилыч?
— Была у меня дума в Москве жизнь скончать, на Рогожском кладбище с отцами-дедами упокоиться. Да царский указ — великое дело. Спорить нельзя. Вот тебе, Иван, деньги. — Купец кряхтя нагнулся, открыл сундук, дрожащими руками вытащил мешочки с золотом. — Поедешь в Питер передовым. Построишь мне дом, а там и мы всей семьей, со всеми пожитками тронемся…
— Хорошо удумал, Антип Ермилыч!
— Плохо ли! С моим капиталом да в мои года по постоялым лепиться нестаточное дело. К осени, я чаю, управишься?
— Постараюсь, Антип Ермилыч. Дух вон, сделаю!
— Ладно. Деньги перечти, расписку пиши…
Иван продал родительский домик, перевез Машу к Русаковым — в горничные к Анке. Веселая Анка встретила ее, как сестру.
Иван Семенович помчался в Петербург с двумя подручными: хлопот в новом городе предвиделось много.
Работа в токарной мастерской оканчивалась, когда к Маркову пришел лакей:
— Егор Константиныч, тебя некий человек спрашивает.
— Кто таков?
— Не сказывает. Просит выйти в сад.
Егор поворчал, скинул фартук и вышел. На главной аллее, тянувшейся через весь Летний сад, стоял невысокий коренастый человек в нарядном купеческом кафтане со сборками позади, в меховой шапочке с пером. Сердце у Егора сильно забилось. Он ускорил шаг. Ожидавший бросился к нему. Раздались два радостных возгласа:
— Егорша!
— Ванюшка!
Два приятеля обнялись, расцеловались.
Начались беспорядочные расспросы, восклицания. Оба оглядывали друг друга, восхищались тем, как вырос и возмужал приятель, каким стал важным! Беспричинно хохотали, жали друг другу руки…
— Надолго ли? — спросил наконец Марков.
— Насовсем! — весело ответил Ракитин. — Моему хозяину указ вышел — в Питере жить!
— Ловко!
Егор в восторге схватил друга, хотел повалить на скамейку, но тот был крепок. Расставив по-медвежьи ноги, Иван уперся в землю — и ни с места. После возни оба друга, запыхавшись, бросились на лавку.
Егор спохватился:
— Сейчас отпущу работников, и пойдем ко мне в камору.
Егор сбегал в мастерскую, потом отвел друга в комнату, где жила их семья, в службах Летнего дворца, предназначенных для придворных лакеев и денщиков Петра.
Аграфена, поседевшая и постаревшая, но еще бодрая, обняла Ивана и запричитала:
— Уж ты свет ты мой Ванюшка! Остался ты без родного батюшки да остался ты без родной матушки!..
— Этому горю не пособить, тетушка Аграфена, — тихо и печально откликнулся Иван.
Аграфена засуетилась, начала готовить угощение.
— Как матушка-Москва стоит, золотые маковки?
— Москва стоит по-старому, а народу в ней порядком поубавилось. Всех, кто получше да побогаче, царь в Питер перетягивает. И нам черед пришел…
— Все сюда переезжаете?
— Да, тетушка Аграфена.
— А Машенька?
— И Маша приедет.
Аграфена всплеснула руками:
— Вот радость мне, старухе! Уж так я по ней соскучилась! Небось большая стала?
— Невеста. Женихи присватывались, да я всех с порога гнал. — Ракитин бросил лукавый взгляд на Егора.
Иван временно поселился у Марковых.
Через несколько дней к матери пришел Илья. Ротный командир, зная, что брат ефрейтора Маркова — царский любимец, изредка давал Илье отпускную — повидаться с семьей.
У Марковых сидели за столом, когда дверь открылась и на пороге показался Илья. Увидев незнакомого, щеголевато одетого купца, солдат приостановился, а Егор засмеялся:
— Что ж ты, Илюша, заходи! Знаешь, кто это? Ваня Ракитин, которого ты в лесу от погибели спас!
По письмам Егора молодой приказчик знал, что Илья Марков нашелся и служит солдатом в Питере.
Ракитин встал, степенно поклонился.
— Здравствуй, Илья Константиныч! Благодеяние твое помню и вовек не забуду. Кабы не ты, моих бы и костей не осталось!
Аграфена Филипповна хлопотала у стола.
Илья Марков и Ракитин вспоминали об удивительной своей встрече в лесу. Теперь, через много лет, им снова довелось встретиться.
После нескольких чарок Иван рассказал Егору и Илье о своей любви к Анке.
— Только не выдаст ее за меня Антип Ермилыч, — грустно закончил Ракитин. — Ему зятя-богатея надо. А я? Сотни три золотых скопил, да разве это богачество?
— Полно, не горюй! — уговаривал друга Егор. — Авось раздобрится твой хозяин.
— Не раздобрится! Торговать, что ли, начать? Уйду от него, свою лавку открою… Одна беда — денег мало, с такими деньгами прогореть недолго.
— А ты б по-простецки! — сказал Илья.
— Как — по-простецки? — не понял Ракитин.
— Увез девку, и вся недолга! Что, в Питере попов не найдется тайком перевенчать? Выйдет твоя ненаглядная вечерком, а там тройка лихих у забора, Егорка за шафера. Свистнет ямщик — и поминай как звали!
— Нет, так негоже, — покачивая головой, сказал Егор. — Как же без родительского благословения?
— А что? — задорно продолжал Илья. — Старик посердится и простит.
— Не простит, знаю я его… — возразил Ракитин. — Не простит и весь капитал на племянников отпишет.
— Ты, стало, не за девкой, за батькиной мошной гонишься? — ехидно усмехнулся Илья.
— Нет, братцы, люблю я Анку… Но как же без приданого?
— У вас, купцов, где же без приданого! — сухо возразил Илья.
Чтобы замять неприятный разговор, Егор начал о другом:
— Ваня, ты Кирюшку-поповича помнишь?
— Как не помнить!
— Встречал я его. Какой знатный моряк получился! Шнявой[138] командует.
— Кирилла Прокопьич — хороший человек, — вмешался Илья. — Мне в нем то дорого, что он солдата понимает. И хоть поповского роду, а нос, как иные прочие, не задирает. — Илья исподлобья посмотрел на Егора.
Тот покраснел.
— Три нас дружка в Навигацкой было: Кирюха, я да Тришка Бахуров. И вот судьба: изо всех троих один я не по морской части пошел.
— Где тебе! — презрительно бросил Илья. — Морская служба — суровая.
Иван поспешно перебил:
— А этот Бахуров, он где?
— При Адмиралтействе секретарем. По приему всякого припаса, до кораблей относящегося.
— Чиновная крыса, — зло усмехнулся Илья.
Аграфена Филипповна потихоньку тащила старшего сына из-за стола. Она знала, что порывы гневного настроения находят на него все чаще и чаще, и тогда он всем режет правду в глаза.
— Не трожь меня, матушка, — отмахнулся Илья. — Не моя это вина, что правда глаза колет.
Ракитин оживился, узнав, какую должность занимает Бахуров.
— Мне такой человек куда как надобен! Ты меня с ним сведи. Не пожалею угощения!
— Он и без угощения будет к тебе хорош, как узнает, что ты мой друг!
— Ну-ну… Сухая ложка рот дерет, — скептически откликнулся Ракитин.
Илья Марков, навалившись грудью на стол, пил и молчал, явно недовольный Ракитиным. Ванюшка не оправдал его ожиданий и вырос совсем не таким, каким желал бы его видеть Илья.
Илья вдруг грохнул кулаком по столу:
— Не буду в другой раз спасать! Пропадай, как собака!
Аграфена Филипповна с большим трудом увела старшего сына в каморку. Поспав часа два, Илья привел в порядок амуницию[139] и, не попрощавшись с Егором и Ракитиным, отправился в казарму, четко отбивая шаг.
А два друга сидели за столом до поздней ночи, вспоминая прошлое.
Иван Ракитин весь отдался хлопотам. Он получил участок земли на берегу Фонтанки и дал подписку поставить каменные палаты.
Ракитин метался по городу, посылал обозы за камнем, покупал бревна, разыскивал черепицу.
Артель мастеровых только что отстроила большой дом богачу-вельможе Александру Кикину. Ракитин подрядил ее на постройку русаковских палат.
Дело пошло быстро. Поднялся фундамент, росли стены. Иван писал хозяину, что палаты к осени будут готовы.
Заодно Иван строил и себе деревянный домик на Васильевском острове. Дело было выгодное: многие материалы, купленные на хозяйские деньги, вместо Фонтанки попадали на Васильевский.
Егор со смехом рассказывал брату о проделках Ракитина, не придавая им особого значения, но Илье поведение русаковского доверенного все больше не нравилось. Он не захотел поддерживать с ним знакомство. Даже ненадолго урвавшись со службы, ефрейтор слонялся по двору, выжидая, когда мать выйдет за каким-нибудь делом по хозяйству.
— Иван у нас? — спрашивал он.
— Нету, — отвечала старуха. — Проходи уж в горницу, блаженный! Чего тебе Ванюша такого сделал, что ты с ним знаться не хочешь?
— А вот не хочу, да и все тут. Гусь свинье не товарищ!
— Кто же из вас гусь, а кто свинья? — простодушно спрашивала Аграфена.
— А уж это, мамынька, понимай как знаешь! — отвечал Илья.
Осенью 1714 года Антип Ермилыч Русаков многочисленным обозом перевез в Питер жену, дочь Анну с горничной Машей Ракитиной, штат дворников, приказчиков, слуг, товары и домашнее имущество. Новый каменный двухэтажный дом со службами сразу ожил; на заднем дворе замычали коровы, заржали лошади: все обширное хозяйство купца перекочевало в новую столицу.
Русаков, довольный расторопностью Ивана, расчувствовался и спросил молодого приказчика:
— Ну, Иван Семеныч, говори, какую тебе награду дать? Ничего не пожалею!
«Анку за меня отдайте!» — чуть не вырвалось у Ивана, но язык против его воли покорно сказал:
— Что пожалуешь, тем и буду доволен, Антип Ермилыч!
Купец отсчитал ему в награду сотню золотых, и Ракитин вышел вздыхая.
Русаков открыл суконную торговлю в Гостином ряду.
По ночам Ивану Ракитину снилось, что он просит Анкиной руки у Русакова и старик выгоняет его в шею. А то грезилось молодому приказчику, что в глухом лесу он нашел клад — целый сундук с золотом — и стал богатым купцом; Антип Ермилыч отдал за него свою дочь; Ракитин едет по городу в карете, и встречные снимают перед ним шапки. Он просыпался и чуть не плакал от досады. Но идти к Русакову с признанием Иван не решался. И вдруг в жизни его совершился крутой поворот.
Царь Петр живо интересовался ростом своего любимого города. Его радовало появление нового дома, открытие лавки, основание фабрики, пусть маленькой, скромной.
Во время прогулок по столице на знакомой всем ее жителям одноколке царь заходил во вновь отстроенные дома, знакомился с их владельцами, снисходительно принимал угощение из рук робеющих и обрадованных хозяев.
Побывал царь и в новой мануфактурной лавке купца Антипа Русакова. Кстати, ему надо было купить сукна на новый мундир.
Царь вошел в лавку, и притихшие покупатели попрятались по углам. Старший приказчик Иван Ракитин, оробевший, но не потерявший достоинства, учтиво приветствовал царя:
— Что угодно вашему царскому величеству? — и тут же, по давней купеческой привычке, затараторил: — Есть шелка всевозможных приятных колеров, есть канаусы, сукна лощеные превосходного качества, кружева брабант и валансьен…
— Будет, будет, — поморщился царь. — Эка, братец, как у тебя язык хорошо привешен! А покажи-ка ты нам…
Царь назвал нужный ему товар, внимательно просмотрел показанные куски сукна, остался доволен и приказал отрезать.
— Сколько с меня? — спросил Петр, вынимая потертый кошелек.
— Помилуйте, ваше царское величество! — изогнулся в низком поклоне Ракитин. — За честь сочтем…
— Ну-ну, расщедрился из хозяйского кармана!
— И хозяин так же бы сказал.
— Считай, да не мешкай! — прикрикнул царь.
Ракитин пошевелил губами, быстро прикинул в уме и уверенно назвал итог.
Петр был поражен так, точно ему показали необычайно ловкий фокус.
— Если только ты, молодец, не соврал, то за это награждения достоин! Ну, стой же, я тебя проверю! Давай счеты!
Царь был сам неплохой математик, но ему пришлось потратить минут пять на вычисления, которые молниеносно произвел Ракитин. Итог сошелся копейка в копейку.
— Да я сокровище откопал! — воскликнул царь. — Сколь одарен наш русский народ! Как звать тебя, парень?
— Иван, Семенов сын, по прозванию Ракитин, ваше величество! — дрожа от радости, отрекомендовался молодой приказчик.
— Люб ты мне, Иван Ракитин, своим прилежанием и искусством в деле. Таких ценю, кто совершенства в своем деле старается достигнуть. А все же, Иван, не возносись — я тебя и еще проверю. Вот, наприклад, купил я у тебя…
Иван за многолетнюю торговую практику запомнил чуть не все итоги «Считания» наизусть, и умение складывать в уме дошло у него до виртуозности. Царский экзамен Ракитин выдержал на славу.
— Молодец, молодец! — Царь, шумно дыша, обнял Ивана, потом отодвинул его, любуясь круглым, румяным лицом приказчика. — Да ты, случаем, не в моей ли цифирной школе учился?
— Нет, ваше величество! Было такое мечтание, да не приняли меня по молодости лет. А обучил меня цифири ваш токарь Егор Марков, когда еще мы с ним в Москве мальчатами дружили.
— О-о! — Петр обрадовался еще больше. — Спасибо Егору скажу за таковой подарок. Теперь веди меня, Иван Ракитин, к своему хозяину.
Антип Ермилыч был чрезвычайно польщен посещением высокого гостя. На столе появилось отменное многолетнее вино.
Царь не переставал хвалить купцу его старшего приказчика.
— Это у тебя алмаз драгоценный, — поучал он Русакова, — редкостных способностей человек. Ведь как считает… Как считает, чертушка!.. Ну, а честен он у тебя? — неожиданно огорошил царь вопросом старого купца.
Ракитин зарделся и низко опустил голову. С облегчением услышал он ответ Антипа Ермилыча:
— Пожаловаться не могу, государь! Парень боек, а совесть знает…
— Так слушай же меня, Иван Ракитин! Мне в государстве всяких умений и знаний люди нужны пуще золота. Вижу я — ты к торговому и фабричному делу зело способен. И когда придет срок, не забуду тебя и по твоему дарованию дам тебе большое дело. — Царь вытащил из кармана записную книжку и вписал туда фамилию Ракитина с кратким примечанием: «Дивно знаменитый счетчик».
Иван, не помня себя от счастья, проводил Петра Алексеевича до одноколки и донес его покупки.
— Прощай, Ракитин, — милостиво обратился к Ивану царь. — За старательность твою прими от нас еще раз царское спасибо.
Царская милость высоко подняла Ракитина в глазах окружающих. Сам хозяин, и раньше благоволивший к Ивану, теперь не мог на него надышаться. Дальновидный Иван Семеныч не зазнался, но решил заранее подготовиться к высокому положению. Он внимательно следил за своим поведением, старался держаться строго, достойно.
Через неделю после царского посещения Ракитин пришел к Егору с книжкой в руке:
— Прелюбопытную книжку купил, брат! Называется: «Юности честное зерцало, или Показание к житейскому обхождению». Думаю, не вредно поучиться нам из нее.
Егор заинтересовался:
— Давай, давай!
Приятели наклонились над книжкой, раскрыли наугад, и Марков прочитал:
— «Наипаче всего должны дети отца в великой чести содержать. И когда от родителей что им приказано, всегда шляпу в руках держать и не с ними в ряд, но немного уступя, позади оных, в стороне стоять, подобно яко паж некоторый или слуга…
Сиди за столом благочинно, прямо: зубов ножом не чисти, но зубочисткой, и одной рукой прикрой рот, когда зубы чистишь.
Над яствою не чавкай, как свинья, и головы не чеши…»
С тех пор друзья не раз перечитывали «Юности честное зерцало», старались соблюдать наставления книги.
Обласканный царем, Ракитин стал гораздо смелее, и разговор с хозяином об Анке уже не казался ему таким страшным. Надев лучшее платье, он отправился к Русакову.
Оставшись со стариком наедине, Иван выпалил, как в холодную воду кинулся:
— Прикажи казнить либо миловать, Антип Ермилыч! Моя жизнь в твоей воле!..
Купец пристально посмотрел на взволнованного Ивана.
— Непонятны твои слова. Али проворовался?
— Нет! — Ракитин упал на колени. — Люблю Анку, Антип Ермилыч, об ней только думаю! Отдай ее за меня!
— Гм… — удивился старик. — Ну, а дочка что?
Иван потупил глаза:
— Ни за кого, кроме меня, выходить не хочет.
— Вот как! — насмешливо протянул купец. — Ну, Иван, что с тобой делать? Со двора прогнать?
— Воля твоя, Антип Ермилыч! — сказал Иван, поднялся, шагнул к двери.
— Погоди! Экой неукладистый! Слушай меня. Парень ты толковый, недаром же царь тебя так расхвалил. Ежели он тебе крылышки расправит, ты далеко пойдешь! Только ведь царской милости, может, долго придется ждать, а вот моя хозяйская милость не за горами, а под рукой. — Купец гордо и самодовольно улыбнулся. — И вот тебе мой сказ: даю тебе на разживу тысячу червонцев…[140]
Ракитин рухнул к ногам купца.
— Погоди… Даю взаймы, а не как-либо…
— Верну! С лихвой верну, Антип Ермилыч, — бормотал радостно Ракитин. — Благодетель ты мой… Да я с этих денег… ух, раздую кадило!
— Встань. Посмотри на меня.
Удивленный, Иван уставился взглядом в лицо купца. Антип Ермилыч за последние годы сильно растолстел и обрюзг. Он еле влезал в обширное кожаное кресло. Тройной подбородок отвисал на грудь, руки тряслись, большая седая голова еле поворачивалась на короткой шее. Дыхание с трудом вырывалось из груди.
— Хорош? — с кривой усмешкой спросил Русаков.
— Не очень, — откровенно признался Иван.
— То-то и есть. Но три года еще проживу. Такой предел я сам себе поставил; до тех пор меня ни огонь, ни вода не возьмут. Деньги тебе даю на три года. Коли через три года наторгуешь десять тысяч червонцев, тогда Анка твоя. Коли нет, не прогневайся. Выдам дочку за хорошего человека, сам в землю лягу…
— Анке можно сказать? — заикнулся Ракитин.
— Ни-ни! Боже тебя избави! Зачем смущать? Девка молодая, не перестарок! Помни, уговор дороже золота.
— Клятву даю! — горячо воскликнул Иван.
Трудно было сдержаться и не порадовать Анку счастливыми вестями, но он выполнил обещание. Правда, сделал он это не от большой честности, а просто боялся, что девушка может проговориться отцу. А Русаков не терпел изменников своему слову.
Получив от Антипа Ермилыча деньги под расписку, Иван объявил, что заводит собственную торговлю. Но надзор за делами Русакова остался за ним.
От Русакова Иван поспешил к Маркову, разыскал его в мастерской, схватил за руку и потащил в сад.
Летний сад в полдень пустовал. Лишь кое-где садовники подстригали газоны, посыпали дорожки свежим песком. Сад поражал своими размерами, однообразием длинных аллей, где по бокам стройно, как солдаты, стояли молодые подрезанные деревья.
Ракитин и Марков сели на скамью.
— Поздравляй, Егорша! — выкрикнул запыхавшийся Ракитин. — Я клад нашел!
Егор сомнительно посмотрел на приятеля. Тот расхохотался:
— Думаешь, спятил? Нет, брат…
Он передал свой разговор с купцом.
Егор искренне обрадовался удаче друга:
— Стало быть, ты вроде как жених?
— Вроде-то вроде, да невесте нельзя сказать, — огорчился Ракитин. — Эх, теперь начну я работать! Ночей недосыпать, куска хлеба недоедать… Всякий грош в торговлю вкладывать… У тебя деньги есть? — неожиданно закончил он.
Марков удивился.
— Червонцев с сотню, пожалуй, наберу.
— Сотня?! Выручай, Егор, вкладывай в мое дело!
— Зачем?
— Неужто не понимаешь? Еще в арифметике знаток! Из Антип Ермилычевой тысячи должен я десять сделать… В три года! Трудновато? Теперь считай: у меня сотни три найдется да твоих сотня. Сколько выходит? Одна тысяча четыреста! Значит, должон я капитал не удесятерить, а, почитай, только усемерить. А ежели бы наскрести до двух тысчонок, то упятерить! Понятно?
— Понятно! — ответил Егор и захохотал. — Ах ты, толстосум, купчина петербургский новоявленный!.. Вот что, Ваня! Ты хотел повстречаться с Бахуровым. Сегодня вечером пойдем. Он тебе по коммерческой части поможет, да у него и деньги есть.
— Эх, Егор! Больше ты для меня в жизни совершил, чем брат родной брату делает.
Перед глазами Егора вдруг встало лицо Маши, ее кроткие глаза, затененные густыми черными ресницами.
Друзья отправились к Трифону Никитичу Бахурову.
Бахуров имел дом на Мойке. Трифон Никитич женился несколько лет назад. Лет ему было за тридцать, он растолстел, на голове появилась ранняя лысинка.
Математические науки и штурманская премудрость не дались Бахурову. Его выпустили в гражданскую службу. Начав с должности писца, Трифон Никитич, как исполнительный, знающий дело чиновник, быстро выдвинулся.
Должность Бахурова была «хлебная». Адмиралтейство ведало строительством кораблей, а ведь сколько всего надо закупить и заготовить, прежде чем спустишь корабль на воду. Тут и лес мачтовый, и доски, и брусья, и смола, и пенька, и парусное полотно, и канаты… Да всего и не перечтешь.
Чиновники Адмиралтейства, ведавшие хозяйственной частью, как сыр в масле катались. Ведь и они и поставщики действовали по поговорке: «Рука руку моет» — и были вполне довольны друг другом.
Егор не без основания предполагал, что у Бахурова водятся деньги.
Трифон Никитич встретил гостей радостно:
— Здравствуй, здравствуй, Егор Константиныч! В добром ли здравии?
— Твоими молитвами, Трифон Никитич. Вот мой закадычный, о котором я тебе говорил: Ракитин Иван Семеныч…
— Знаю. Помню. Вы, кажется, у купца Русакова служите?
— Служил, теперь свое дело открываю, господин секретарь.
Бахуров рассмеялся:
— Прошу без чинов. Трифон, Никитин сын, к вашим услугам.
— Очень рады, Трифон Никитич, с вами приятное знакомство свести! Не откажите нам в любви и милости, а мы вас будем почитать, яко первейшего человека и благодетеля.
Бахуров церемонно раскланялся.
На столе появился поднос с графином, рюмками и закуской. Через полчаса разговоры приняли другой тон. Бахуров и Ракитин после трех стаканчиков перешли на «ты», успели обняться и расцеловаться, но головы не потеряли ни тот, ни другой.
— Так, значит, ты, Иван Семеныч, в купеческое сословие переходишь? — задал вопрос Бахуров. — Благовременно! Петр Алексеевич купечеству добрый покровитель и об успехах его весьма печется. Да вот вам! — Бахуров зачитал на память: — «Московского государства купецким людям торговать так же, как торгуют иных государств торговые люди, кумпаниями…»
— Сирень, сообществами?
— Сообществами, — подтвердил Трифон Никитич. — Да только у нас такое дело нейдет. Боятся купцы кумпании учинять…
— А то и правильно, — не удержался Иван Семеныч. — Как же так? Один больше внесет, другой меньше, а прибыль как?
— Очень просто: прибыль по капиталу делить. Да не в этом дело: думает каждый, что его другие кумпанейщики надуют! — Бахуров громко захохотал.
Но Ракитин сидел насупившись. Хозяину стало неловко.
— А ты не обижайся, Иван Семеныч! — сказал он. — Торговое дело исстари ведется по пословице: «Не обманешь — не продашь!» Государь же хочет все повернуть на лучший манир…
— Раз уж государь задумал торговлю улучшить, — уверенно подхватил Егор, — то и добьется своего.
Ракитин, помявшись, медленно заговорил:
— Трифон Никитич!.. С капиталами у меня… того… Ежели есть у тебя деньги… вкладывай — ей-богу, не покаешься! Спроси про меня у Егора. Он все обскажет.
— Подумаю, подумаю, Иван Семеныч!
— И думать нечего! Я тебе какой угодно процент дам!
— Уж и какой угодно…
— Ей-ей!
— Тридцать на сотню дашь? — Трифон Никитич зорко заглянул в глаза Ракитину. Тот отшатнулся:
— Шутишь! Тридцать не дам.
— То-то и оно! Я, брат, вижу, ты себе на уме!
Оба захохотали.
Торг велся долго и упорно. Нашла коса на камень.
— Ну, так как же, Иван Семеныч? Двадцать пять?
— Десять, Трифон Никитич!
— Двадцать три!
— Одиннадцать!
Наконец новые приятели сошлись на пятнадцати процентах.
— Сколько вкладываешь, Трифон Никитич? — спросил Ракитин.
— Пятьсот червонных.
— Вложил бы ты шестьсот?
— Зачем?
— У меня круглей счет будет!
— Ладно, — согласился Бахуров, — даю шестьсот.
— Упятерить придется, — шепнул Ракитин Егору, довольный, что так удачно складываются дела.
Сели писать условие. Бахуров достал гербовую[141] бумагу:
— Пиши, Иван Семеныч: «Я, такой-то… обязуюсь уплатить такому-то… взятые у него заимообразно…»
— Я, Трифон Никитич, занятую сумму и проценты означать не буду, а напишу, сколько причитается к отдаче через четыре года… Это как водится…
— Правильно, — сказал Бахуров.
Ракитин произвел расчет.
— Пятнадцать с сотни, за четыре года шестьдесят процентов… «Уплатить девятьсот шестьдесят червонцев…»
Он поднес перо к бумаге. Бахуров схватил его за руку:
— Стой! А проценты на проценты забыл?
— Как! — ахнул Ракитин.
— Так! Ты что думал?
— Ну и хват же ты, Трифон Никитич!
— Не хуже тебя.
— Компаньоны подходящие, — проворчал Егор.
Иван Семеныч вытащил из кармана «Считание удобное», с которым не расставался. Через несколько минут он объявил:
— Одна тысяча сорок девять червонцев.
— Пиши для круглого счета одну тысячу сто, — спокойно сказал Бахуров.
— Ой! — вскрикнул Иван Семеныч.
— Ничего!..
Ракитин написал. Бахуров вынес деньги, Иван тщательно пересчитал.
— Помни, Иван Семеныч, — наказывал чиновник, — что я деньги дал, ни слова. Удобнее будет поблажки тебе устраивать. Понятно?
— Еще бы! — ответил Ракитин. — Не маленькие.
— Все указы, какие будут готовиться, все заграничные цены, спрос, предложение раньше других купцов знать будешь! За это ничего брать не буду. Так, разве от собственного желания дашь…
— Трифон Никитич! Побойся бога! — завопил Ракитин.
— Бог-то бог, да сам не будь плох! — возразил Трифон Никитич.
С общего совета решили: купцу Ракитину открыть торговлю пенькой, смолой, парусиной и прочими корабельными принадлежностями. Как раз незадолго перед тем государство отказалось от монополии[142] на пеньку и пеньковые изделия и стало передавать торговлю ими частным лицам.
— Дело богатое, — уверял Бахуров. — Флот растет неслыханно. Каждый год строятся новые фрегаты, бриги, галеры, торговые корабли. На такой товарец спрос — подавай только! Полотна нам надо — не сочтешь! Недавно государь издал указ: «Во всех губерниях льняные и пеньковые промыслы размножать всемерно и севу на всякий год прибавлять».
Глаза Ракитина вспыхнули жадностью:
— Вот тут-то и перехватить у других купцов! Где еще только лен заводится — я туда! Предбудущие урожаи скуплю, задатки дам — все мое!
Бахуров рассмеялся.
— Вижу, из тебя, Иван Семеныч, купец цепкий будет. А я тебе помогу крепко: в Адмиралтействе все чиновники — мои приятели. Они тебе поспособствуют. Конечно, не без того, чтобы им барашка в бумажке подложить.
— За этим не постоим! — вскричал Ракитин. — Дали бы мне только развернуться!
Егору стало досадно.
— Хватит уж вам, — проворчал он. — Поглядишь на вас, весь свет хотите захапать…
— И захапаем, дай срок! — воскликнул Иван Семеныч.
Громкие победы русской армии изменили тактику Алексея в его борьбе с отцом. Раньше царевич надеялся на победу Карла XII и рассчитывал, что эта победа поможет ему, Алексею, совершить государственный переворот и упрочить свою власть с помощью шведов.
Полтава и Гангут смешали изменнические планы Алексея. Теперь мысль о вооруженном вмешательстве иностранной державы во внутренние дела России приходилось отложить, и, быть может, на много лет. Злобу Алексей затаил глубоко в сердце, сознавая, что явной враждой к отцу и его приверженцам можно непоправимо испортить дело. Только во хмелю Алексей выбалтывал иногда истинные свои чувства.
Встретив Егора Маркова во дворце, Алексей Петрович узнал отцовского любимца.
Прежде царевич прошел бы мимо Егора с презрительным взглядом; теперь он поступил дипломатичнее. Он сделал вид, что обрадовался встрече, схватил Егора за руки, шутливо упрекнул:
— Забыл старого соученика, Егор! Никогда не зайдешь! Загордился!
Егор сконфузился, покраснел:
— Времени нет, ваше высочество… Я все в токарне…
Алексею пришла в голову хитрая мысль: обучаться у Маркова токарному ремеслу. Этим можно было убить сразу двух зайцев: подладиться к отцу и завязать дружбу с Егором, который мог пригодиться.
«Так и будет!» — сказал сам себе Алексей и отошел, оставив молодого механика в недоумении.
Петр страстно увлекался работой на токарном станке. Вставая рано утром, он ухитрялся выкроить часок-другой для любимого дела; согнувшись у станка и присматриваясь при свете лампы, царь вытачивал безделушки из слоновой кости, трубки, табакерки.
— Сие художество весьма человеку полезно: руку укрепляет и душу веселит, — говорил Петр.
Просьбу сына царь встретил благосклонно:
— За ум берешься? Благому желанию не препятствую.
По его приказу, в мазанковый дом царевича Алексея отвезли станок, учителем токарного дела был определен Егор Марков.
Царский токарь услышал о новом назначении с неудовольствием.
«Вот не было печали! — сердито думал он. — Знаю, каков он работничек. Остынет скоро и дело бросит, а мне от царя гонка будет: скажет, не сумел приохотить…»
Царевич встретил Маркова ласково:
— Здравствуй, здравствуй, старый приятель! Сделай из меня такого мастера, чтоб батюшка был доволен!
— Будете стараться, ваше высочество, сделаю!
Егор начал давать царевичу уроки. Против ожиданий, Алексей старался выполнять все указания мастера.
Петр спросил у Маркова через несколько дней, как идет обучение царевича токарному делу.
— Царевич понятлив, все перенимает быстро и к науке охоту имеет, — отвечал Егор.
— Добро! — проворчал царь. — Бог даст, приучится недоросль к делу.
Но царевичу усердия хватило ненадолго. Токарный станок опять прискучил ему, как когда-то у де Шепера.
— Знаешь, Марков, — предложил он молодому токарю, — устроим фортель: ты выточишь трубку, а я подарю батюшке, якобы свою работу… А?
Егор молчал.
— Щедро награжу, — соблазнял царевич.
— Петра Алексеевича обманывать не буду, и тебе, царевич, не советую.
Худое, длинное лицо Алексея сразу стало злым, руки сжались в кулаки.
— Коли так… убирайся к черту и со станком своим! — прошипел он и вышел из комнаты.
«Так и знал, что попаду в немилость», — подумал Егор.
Марков доложил царю, что Алексей Петрович отказывается продолжать учение.
— Кто лентяем родился, лентяем и помрет! — гневно сказал царь.
Освободившись от надоедливого учения и от участия в государственных делах, царевич Алексей повел жизнь, какая была ему по сердцу.
По утрам, надев большие круглые очки, он просматривал отчеты управляющих его имениями, отдавал разные хозяйственные распоряжения. Своим личным имуществом Алексей управлял, как заботливый помещик, не терпел беспорядков, ненужных расходов. После обеда царевич спал, потом читал церковные книги. Вечером собирались близкие.
Постоянными пирами царевич расстроил здоровье, и врач отправил его для лечения в Карлсбад.
В середине июля 1715 года Егору Маркову пришлось отправиться в продолжительную поездку: царь послал его, ближнего своего механика, на Тульский завод Никиты Демидова.
— Съезди, Егор, в Тулу. Ружья Демидов делает добрые, а все же надо бы ему кой-чему от тебя поучиться. Отвези ты ему фигуры новых станков и посмотри, нельзя ли у Демидова всю работу улучшить. Я на тебя надеюсь! Заслуги твои по пушечному делу помню: помогли мне под Полтавой новые пушки.
Уже не в первый раз царь давал такие поручения Егору. Механик поспешил в Тулу. Но ему пришлось разочароваться: Демидов встретил царского посланца неприязненно. Он ждал со стороны Маркова каких-то подвохов, кляуз. Открыто прогнать Маркова он не решился, но от Егора скрывали секреты производства, заставляли по целым неделям околачивать пороги в заводской конторе, одним словом — чинили препятствия во всем.
Раздраженный, Марков принужден был вернуться в Петербург. Здесь его ждала новая неприятность. Через несколько дней после приезда Егора в столицу к нему пришел с приказом камердинер царевича (Алексей незадолго перед тем вернулся из Карлсбада):
— Приходи вечером к царевичу!
Егор решил, что дело идет о заказе каких-нибудь токарных изделий. Окончив работу, он явился в дом царевича. Его провели в кабинет. Алексей сидел в кресле у письменного стола в расслабленной позе, бессильно свесив руки.
— Пришел по приказу вашего высочества, — доложил токарь.
— Батюшка здоров?
— Его величество здравствует. Да вы батюшку чаще моего видите.
— Что ж, что вижу? Батюшка со мной не разговаривает. А ты у него приближенный человек. Он тебя хвалит, любит… (Егор сконфузился.) Не скромничай, не притворяйся красной девицей… Что батюшка обо мне говорит?
— Петр Алексеевич со мной только по делу разговаривает.
— Какой скрытный! Забыл, с кем говоришь?
Отцовские интонации послышались в голосе царевича, и так же бешено округлились его глаза.
У Маркова задрожали ноги. «Беда! Чего он напустился?..» — тоскливо подумал он.
— Что молчишь? Не верю, что тебе сказать нечего! Неужто при батюшкином дворе про меня никакой молвы нет?
— Не придворный я, ваше высочество! — упавшим голосом ответил Марков.
— Вы, дворцовая челядь, больше придворных знаете! — зло крикнул Алексей. — В каждую щель, как мыши, пролезаете, в каждой дыре таитесь, подсматриваете, подслушиваете!
— Ваше высочество! Клянусь!..
— Молчи!
Голос царевича перешел в страшный шепот. К еще большему своему смущению, Марков заметил, что Алексей Петрович пьян. От него несло водкой, лицо раскраснелось, белые слабые руки судорожно сжимались и разжимались.
— Молчи и слушай! Придет мое время, что бы ни думали и что бы ни делали высшие! Тогда все мои супротивники будут на колах, виселицах, на костре!.. Я придумаю им небывалые казни!
Лицо царевича дергалось, он смотрел на Маркова расширенными, безумными глазами. Егор ужаснулся. Ему хотелось выскочить из кабинета, убежать куда глаза глядит от этого страшного разговора. Но он продолжал стоять как вкопанный.
— А тех, кто мне покорен и верен, возвеличу… вознесу!.. Подойди ко мне! Стань на колени. Присягай в верности!..
Егор отшатнулся:
— Ваше высочество! Опомнитесь!
— Не бойся! Будешь моей правой рукой. За это я требую немного: слушай, смотри, выведывай, все доноси мне! Мне нужны уши и глаза в батюшкином дворце, где даже стены меня ненавидят!
Голос царевича сорвался на судорожный вопль.
— Ваше высочество! Опомнитесь! Испейте водички… Где вода-то?! — в ужасе бормотал Егор, мечась по кабинету.
Найдя кувшин, он наполнил стакан, впопыхах перелил через край и подал царевичу. Тот машинально выпил, немного успокоился.
— Согласен? — хрипло спросил царевич.
— Нет! — твердо ответил Марков, и густые брови его сдвинулись над переносьем, лоб нахмурился. — Распрю между отцом и сыном пусть судит бог, а я промежду вами становиться не могу. Маленький я человек, страшные эти дела для меня погибель. Тебе ли, царевич, отцу ли твоему пальцем шевельнуть — и нет Егора Маркова.
— Вот ты какой… трус! — с презрением сказал Алексей Петрович.
— Не от трусости говорю. Изменником не буду!..
— Дурак! — сказал Алексей. — Пойми: батюшкиной жизни, может, на один год не осталось.
— Как божья воля будет! В животе и смерти один господь властен.
Царевич пришел в себя, встал с кресла:
— Вижу, крепкий ты человек. Батюшку любишь премного больше, чем кое-кто из вельмож. Хвалю!
— Позволите идти, ваше высочество? — робко спросил Егор.
— Иди! Смотри — об этом разговоре ни-ни!
— Ваше высочество!
— Помни: до розыска дойдет, знать ничего не знаю! Ты на дыбу пойдешь! Ступай, холоп!
Егор ни жив ни мертв выбрался из кабинета.
В приемной к нему метнулся Василий Дедюхин, офицер из личной свиты царевича. Марков и Дедюхин были в приятельских отношениях и не раз вместе покучивали в гербергах.
— О чем, Егор, так долго с царевичем разговаривал?
— Так… О токарных заказах для дворца.
— Царевич, видно, тебя приветил, — насмешливо сказал Дедюхин, глядя на бледное, взволнованное лицо Егора.
— Некогда мне! — воскликнул Марков и выскочил из приемной.
Мысли Егора были безотрадны.
«Попал, как зернышко меж двух жерновов, — думал молодой токарь. — Ох, измелют меня в муку!.. С одной стороны — страх, с другой стороны — страх… Рассказать царю? Мне поверит али сыну? Что я? Мошка, пылинка! А супротив меня наследник российского престола!»
Марков решил молчать.
Велико было беспокойство и волнение Маркова, когда его назавтра опять вызвали к царевичу.
Алексей Петрович был совершенно трезв, смотрел хмуро, озабоченно.
— Слушай, Егор, я вчера много наболтал?
— Было, ваше высочество, — замялся Егор.
— Это не я говорил, а хмель. Мы вчера изрядно воздали дань Бахусу… Ты батюшке ничего не говорил?
— Ничего, ваше высочество!
— Добро! Знай: пьяный человек за свои речи не отвечает. Вот тебе за скромность!
Он протянул Егору золотой. Тот вежливо, но решительно отказался. Царевич удивился, однако браниться не стал и отпустил Егора.
Двумя свиданиями дело не окончилось. Убедившись, что Марков не донес на него царю, Алексей решил сделать его своим соглядатаем.
Маркова призывали к Алексею несколько раз. Царевич грозил, расточал обещания. Егор твердо стоял на своем:
— Шпигом никогда не был и не буду!
Вызовы Маркова к царевичу не остались без внимания царской челяди. К нему приставали, выпытывали. Особенно был привязчив молодой Сашка Бутурлин. Он даже поил Маркова на свой счет, чтобы выведать от него тайну.
— Егорша, зачем ходил к царевичу?
— Он хочет сделать особенную мебель по заграничному маниру и советуется со мной…
— Врешь, ой врешь, Егорша!
— Вру, так не слушай! Спроси у царевича.
— Дурак я — к царевичу лезть. Выпьем, Егорка!
— Выпьем, Сашка!
— Так какие же у вас с царевичем дела?
— Дюжина кресел с точеными ножками, три дюжины стульев… — начинал перечислять Егор.
Тайну Марков хранил крепко.
Пришла дождливая, тоскливая петербургская осень. Улицы раскисли, топкое болото подходило к каждому дому, заливало дворы, просачивалось сквозь деревянные мостовые, затопляло их. Ходить можно было только в высоких сапогах, да и то не по всем улицам.
В домах стены покрывались зеленой плесенью. Плесень расползалась по мебели, по одежде, склеивала страницы книг, бумаги в канцеляриях.
Царевич жил с женой в двухэтажном доме на левом берегу Невы, невдалеке от Литейного двора. Дом был тесен и неудобен, с дырявой крышей, но Алексей жалел денег на перестройку.
Царевич держался замкнуто, принимал только ближайших друзей, а таких было немного. В доме царевича не устраивалось ни пышных пиров, ни придворных забав. А когда молодая принцесса выражала мужу недовольство, тот молчал и насмешливо фыркал.
— Навязали мне жену-чертовку! — пожаловался раз пьяный царевич своему камердинеру Ивану Афанасьеву Большому.[143] — Как к ней ни приду, все сердитует. Быть Головкина да Трубецкого головам на колах: это они к батюшке писали, чтоб меня на ней, еретичке, женить.
— Царевич-батюшка, не кричи, — прошептал камердинер. — Не ровен час, услышат, донесут, беда будет…
— Плюю на всех! — задорно возразил Алексей. — Придет время без батюшки, я шепну архиереям, а те — священникам, а священники — прихожанам, тогда нехотя меня владетелем поставят… Ты чего, старый дурак, задумался?
— Что же, государь царевич, говорить-то?
Утром Алексей спохватился, спросил камердинера:
— Не говорил я вчера лишнего?
— Было говорено немало… — Иван пересказал.
Царевич Алексеи с досадой потер узкий высокий лоб:
— Вот беда! Ну, да кто пьян не живет? Я пьяный много лишних слов говорю и о том после очень тужу. Ты смотри этих моих слов не пересказывай!
— Помилуй, государь, разве я таков?
— То-то! Если скажешь, я ведь запрусь, а тебя пытать станут. Кому поверят: тебе, лакею, или мне, царевичу?
— Воля твоя, государь, а я не доносчик.
12 октября 1715 года принцесса Шарлотта родила сына, названного Петром. Мало радости принесло царевичу Алексею Петровичу рождение сына. Он хмуро принял поздравления придворных и заперся у себя в кабинете.
«Сын… Мой сын может отнять у меня престол… Батюшка не лишал меня наследства только потому, что плохой наследник лучше никакого… Но теперь… теперь иное дело! Внук будет любезней сына…»
Алексей опасался не напрасно. Еще накануне царь написал ему письмо, где решительно ставил перед сыном вопрос: с ним он или против него? Если с ним, пусть бросит бесплодное сопротивление и твердо возьмется за государственные дела. Если против, пусть заявит решительно. Пора перестать играть в прятки, уклончиво скрываться в тени.
Отцовское чувство заставило царя колебаться, раздумывать… Шестнадцать дней лежало письмо неотправленным среди секретнейших бумаг Петра.
В это время произошло новое событие.
После родов принцесса почувствовала себя плохо.
22 октября 1715 года она умерла. В день ее похорон царевичу вручили отцовское письмо, написанное за полмесяца перед тем.
Отец требовал решительного ответа; трудно стало дальше увертываться, хитрить. Не успел еще царевич опомниться, не успел как следует подумать над письмом, как его постиг новый и самый тяжкий удар: у Петра родился сын!
Царевич получил отцовское письмо 27 октября; через день, 29 октября 1715 года, Екатерина Алексеевна родила сына, которого назвали в честь отца Петром.
Это был соперник страшней собственного сына. Брат… Хоть и от брака, почти не признанного церковью… Но царь Петр не считается с мнением церкви!
У царевича окончательно созрело решение, раньше лишь изредка смутно приходившее ему в голову: убежать от отца за границу!
Убежать, затаиться под кровом могущественного свояка[144] — австрийского цесаря[145] и сидеть, как мышь в норке, до тех пор, пока не представится случай открыто выступить против отца и лишить его престола. Если же такой возможности не будет… что же — царь Петр Алексеевич не вечен. А когда его не станет, он, Алексей, явится, решительный и властный, и займет престол при поддержке духовенства, не считаясь с тем, кого сделает отец наследником Российской державы.
Царь Петр теперь все чаще болел, иной раз по целым месяцам.
Кое-как он перемогался. В конце ноября на пиру у адмирала Апраксина Петр много пил, шутил, смеялся. Ему стало душно — он открыл окно, полной грудью вдыхая сырой и холодный ноябрьский воздух. Ветер дул с моря.
— Мой ветер! — сказал Петр. — Сразу легче стало, как подышал им. Мне последнее время нехорошо было… Теперь, видно, поправлюсь…
С этими словами он тяжело опустился на скамью; палата с ее свечами, с пирующими гостями поплыла перед его глазами.
Петра немедленно свезли домой, уложили в постель, вызвали придворного медика Арескина. Тот пустил царю кровь,[146] поставил пиявки… Лицо царя было багровое, взор мутен, он никого не узнавал.
По городу мигом разнеслась весть об опасной болезни Петра.
— Что-то с нами будет! — тяжело вздыхали люди из партии Меншикова и Екатерины.
Они предвидели свою участь в случае смерти царя. Ссылка с лишением имущества — это еще хорошо. Будет другое — позорная, мучительная казнь.
Сторонники Алексея приняли событие радостно.
— Не все коту масленица, придет и великий пост! — говорили они. — Бегай не бегай, а быть бычку на веревочке.
Смерть стояла у царского изголовья. Первым почувствовал это Алексей.
Улица перед домом царевича Алексея заполнилась каретами: вельможи один за другим являлись свидетельствовать почтение царевичу.
Алексей принимал посетителей с видом наружного равнодушия, но все в нем клокотало.
«Пришли на поклон! — думал он с яростью. — Ах, волки ненасытные, думаете лестью задобрить… Ужо будет вам!»
Высшим торжеством наполнилась душа царевича Алексея, когда перед его домом остановилась карета Меншикова.
Александр Данилыч, чуть отяжелевший, но еще стройный и ловкий, легко выпрыгнул из кареты и вошел к царевичу.
— Здравствуй, ваше высочество! — Князь низко поклонился, слегка хмурясь, чтобы скрыть смущение. — Заехал посмотреть, как у вас учебные занятия идут…
Это была явная выдумка. Давно уже ни Петр и никто из «высших» совершенно не интересовались занятиями царевича, и они прекратились сами собой. Но князь не особенно заботился о предлогах: он знал, что всякий предлог будет хорош, так как царевич прекрасно понимает, в чем дело.
— Мои занятия идут, как следует быть, — небрежно бросил в ответ Алексей Петрович и тотчас перевел разговор на самую интересную для него тему: — Как здоровье батюшки?
— Чем дальше, тем хуже! — Лицо Меншикова выразило непритворную скорбь. — Нынче ночью доктора опасались за его жизнь. Его величество удостоился принятия святых тайн…
«Вон куда зашло! — подумал Алексей и не мог сдержать радостную дрожь. — Причащался… Стало быть, и впрямь плох!»
— Батюшка крепок, — сказал вслух царевич, из приличия делая грустное лицо. — Бог даст, поправится.
— Только этой надеждой и живем, ваше высочество! Но нас утешает мысль, что ежели случится несчастье, то в вашей высокой персоне узрим достойного отцова преемника, украшенного проницательным умом и всеми добродетелями.
Снова поклон, такой низкий, что шляпа князя, которую он держал в руке, подмела пол.
«Вишь разливается, лисица! — думал Алексей. — Пришло мое время!»
У него даже голова закружилась от сознания высоты, на которую его возносит судьба.
А Меншиков продолжал:
— Льщу себя надеждой, что не лишусь вашей милости. Вы знаете, я всегда был благожелателем вашего высочества.
— Коемуждо воздается по делам его,[147] — ответил царевич словами из Евангелия.
И Меншиков задрожал. Как опытный царедворец, он скрыл страх и распрощался с бесконечными уверениями в глубочайшей преданности.
Царевич остался один.
Вдруг его поразила ужасная мысль. Она пришла в голову внезапно, но показалась такой верной, неоспоримой, что он без сил опустился в кресло.
«Что, если батюшка притворяется? Да, да, это бессомненно… Теперь у него два наследника, помимо меня: сын и внук. Отец решил погубить меня. Я был осторожен… не давался в руки… Это раздражило его. Он подстроил мне ловушку. Батюшка ждет от меня опрометчивых поступков. Потом встанет… и — гибель! Монашеский клобук… быть может, плаха!»
Царевич вспомнил Ивана Грозного. И тот лежал на смертном одре, и у его постели бушевали страсти. Но как потом жестоко расправился царь с теми, кто ждал его смерти!
«Как я не догадался раньше? Притворство! Одно притворство… Меншиков приезжал выпытывать… выведывать мои чувства… Я себя выдал! Зачем я сказал эти евангельские слова?»
Холодея от страха, Алексей позвонил. Вошел лакей.
— Позвать дежурного офицера!
— Слушаю, ваше высочество!
Через несколько минут явился Василий Дедюхин.
— Поедешь к батюшке во дворец. Ежели допустят, явишься к самому. Ежели нет, то к государыне или к князю Меншикову. Скажешь: «Царевич справляется о здоровье батюшки-государя и желает скорого ему выздоровления». Скажешь: «Царевич дал обет сходить пешком в Новый Иерусалим и целый год не есть скоромного, ежели государь выздоровеет». Скажешь… Да ты сам знаешь, что сказать!
— Точно так, ваше высочество!
Черные глаза Дедюхина улыбались, по его лицу видно было, что он прекрасно все понимает.
— Иди… Стой! Тебе, кажется, Егор Марков приятель?
— Друг, ваше высочество!
— Увидишь его… Только без большого шума. Передай: «Царевич приказал немедленно явиться».
— Слушаю, ваше высочество!
Дедюхин ушел.
Поручение он выполнил в точности. К царю его не допустили, но он добился приема у Екатерины и пересказал ей слова царевича.
Екатерина отвечала, что ей приятно слышать о сыновних чувствах царевича Алексея Петровича и что она передаст его пожелания государю. С этим Дедюхин был отпущен.
Он разыскал Егора Маркова и передал приказ царевича.
Егор был ошеломлен. В последний месяц его ни разу не вызывали к царевичу. Казалось, тот забыл о нем, оставил мысль сделать его своим шпигом. И вот снова!
— Приду, — сказал Марков.
— Едем со мной, — отвечал офицер.
Пришлось переодеться в парадное платье и ехать.
Царевич Алексей встретил Егора Маркова приветливо.
— Я очень обеспокоен болезнью батюшки, — начал он. — Неужто он так сильно страдает, как говорят?
Царевич говорил, по-видимому, искренне, на лице была скорбь. Марков попался на удочку.
— Государь болен весьма опасно. Медик Арескин который день не отходит от его постели. Меншиков, Апраксин и другие вельможи ночуют во дворце. Государыня очень встревожена…
«Значит, правда!» — пронеслась радостная мысль в голове Алексея, но он тут же уныло промолвил:
— Горе какое! Я каждый день служу молебны за батюшкино здоровье. Рано, ах как рано ему умирать!
Алексей прекрасно понял, что от царского токаря угрозами ничего не добиться. Но лаской и выражением сочувствия к постигшей отца беде можно выведать от Егора точные сведения о том, что делается во дворце.
— Я сердился на батюшку, — продолжал царевич. — Каюсь в том, ведь человек грешен. Но как он заболел, у меня одно желание ему добра.
Егор слушал, верил, радовался за царевича. Тот незаметно выпытывал, что надо было ему знать.
— Иди, Егор, — наконец сказал он. (Марков низко поклонился.) — Надеюсь, будешь каждодневно мне докладывать о батюшкином здоровье… Я так беспокоюсь!
Егор возвратился домой. Вызов к царевичу не остался незамеченным. Лишь только токарь вошел во дворец, его обступили денщики:
— Зачем к царевичу ходил?
— Как он? Каково себя чувствует?
— Небось радехонек?
Марков не отвечал на вопросы назойливых товарищей. Особенно усердствовал Сашка Бутурлин.
— Зазнался, Егор! — упрекнул он токаря при одобрении прочих денщиков. — Знамо, хорошо тебе — приближенная персона у царевича!
— Он переносчик,[148] братцы! — догадался кто-то.
Егор похолодел: если это предположение утвердится во дворце, ему, Маркову, конец.
— Что вы ко мне пристали! — со слезами в голосе выкрикнул он. — Ну, спрашивал царевич о болезни государя, да разве я тому причина? Не своей волей ходил к нему! Сами знаете, офицер вызывал. Могу я ослушаться?
— И правда, братцы, — заступился за Маркова один из товарищей, рассудительней других. — Наш брат — мелкая птица, куда приказано, туда и лети. Скажись-ка ты, Егор, на это время больным, а то царевичевы вызовы тебя до добра не доведут. Ежели за тобой придут, мы в один голос уверим, что тебе зело нездоровится…
Егор просиял:
— Спасибо, братцы!
Денщики разошлись. Егор отправился домой и лег в постель.
На другой день царевич, не дождавшись Маркова, послал за ним Василия Дедюхина. Офицер явился во дворец. Первый встреченный им денщик объявил, что токарь Марков опасно болен. То же сказал и второй, третий.
Дедюхин отправился в комнату Марковых. Егор лежал в постели, укрытый одеялом; около него на столике были расставлены аптечные снадобья.
— Ты что, Егорша? — вскричал Дедюхин.
— Болею, — слабым голосом ответил Егор. — Лихоманка треплет. Вчера от царевича вернулся еле жив.
Меншиков сидел в своем кабинете во дворце, выстроенном недалеко от домика Петра на Адмиралтейской набережной. В обширном, богато обставленном дворце Данилыча царь обычно устраивал пиры, иногда принимал иностранных послов.
С некоторых пор князь все чаще и чаще задумывался над тем, что ждет его после смерти Петра. Меншиков прекрасно понимал, что царевич ненавидит его. В душе князь сознавал, что подал к этому достаточно поводов. Он высокомерно и сухо обращался с наследником престола, усугублял раздоры между отцом и сыном, искусно выставляя перед царем недостатки Алексея.
«Неужто ошибся? — растерянно думал князь. — Не рассчитал? Неужто надо было вести совсем другой политик? Приближаться к царевичу? Кто же знал, что государь так ослабеет здоровьем?»
Меншиков со стыдом и злостью вспомнил визит к царевичу и неудачную попытку войти к нему в милость.
«Чует свою силу… А что, если… убедить государя написать завещание? В пользу царевича Петра Петровича… Государыня — регентша.[149] Я при ней первый в государстве! С царевичем Алексеем придется бороться, но если будет воля царя лишить его наследства… Да, один исход!»
Меншиков поспешил в царский дворец, который оставил всего час назад. Он прошел к царице без доклада. Екатерина сидела унылая, на полных щеках видны были следы слез.
— Как государь? — спросил Меншиков.
— Очень плох! Арескин не ручается за сегодняшнюю ночь!
— Государыня, у нас есть средство спасения! — воскликнул Меншиков и изложил свои планы.
— Это бы хорошо, но как уговорить государя?
— Попробуйте, ваше величество!
— Александр Данилыч, напиши завещание; попытаюсь дать на подпись.
Меншиков поспешно приготовил манифест, где наследником объявлялся царевич Петр Петрович, а Алексей лишался прав наследства за «супротивные государству поступки и неспособность к делам правления». Екатерина взяла бумагу и, дрожа, отправилась в комнату царя.
Петр дремал, дышал трудно, с хрипом. Комната остро пропахла лекарствами, ее смутно освещал огонь камина. У изголовья постели сидел доктор Арескин, задумчиво игравший золотой табакеркой.
— Господин доктор, прошу вас уйти. Я должна иметь с его величеством секретный разговор.
Медик с поклоном вышел. Царица нетерпеливо ждала пробуждения больного. Наконец он проснулся.
— Катя? Хорошо, что сменила Арескина. Ему надо отдохнуть. Что у тебя за бумага?
— Петр Алексеевич, — необычайно волнуясь, заговорила Екатерина, — в животе и смерти бог волен. Ежели с тобой что случится, мы все погибли…
— Кто — вы? — Петр быстро и пронзительно взглянул на царицу.
— Я, маленький Петенька, Александр Данилыч…
При имени Меншикова царь сделал гневное движение. Екатерина поняла, что испортила дело.
— Чего ты хочешь?
— Подпиши манифест.
— Дай сюда! Впрочем, и читать нечего, понимаю: Петр Петрович вместо Алексея Петровича, ты правительница. Так?
— Так…
— Узнаю Алексашкины проделки. Все чужие, все только о себе думают! — Царь заворочался в постели, на бледно-желтых щеках вздулись желваки. — Сначала надо медведя убить, а потом шкуру делить!
Петр разорвал манифест, бросил обрывки на ковер:
— Сожги!
Екатерина подобрала клочки и кинула в камин.
— Слушай! — В голосе Петра звучала глубокая горечь. — Я сам не меньше вашего озабочен, чтоб Алешка не сел на престол. Вы с Данилычем себя бережете. А для меня… это — погибель моего дела! Но что затеяли вы, сие неблаговременно. Так Данилычу и скажи. Рано за себя перепугались!
Через несколько дней по городу разнеслась молва: государь поправляется. Меншиков и его партия подняли головы, сторонники Алексея приуныли.
— Крепко, проклятый! — толковали они по углам. — Недаром дьяволу душу продал. Тот его и поддерживает.
— Ему сроку по земле ходить положено пятьдесят годов.
— Пятьдесят годов! Эва, утешил! Значит, еще семь годов! За семь годов от нас и звания не останется — начисто выведет.
Уже больше года по Европе ходили слухи о необычайном изобретении некоего доктора Орфиреуса. Утверждали, что Орфиреусу посчастливилось изобрести вечное движение, perpetuum mobile, решить задачу, над которой мучились изобретатели много столетий.
Орфиреус возил машину по германским городам и показывал любопытным за деньги.
Главную часть машины составляли два огромных колеса, чуть ли не до потолка. Колеса соединялись запутанной системой рычагов. Одно из колес было насажено на вал; веревка, намотанная на тот же вал, через пару блоков шла к грузу.
Посетители осматривали машину, расспрашивали, как она действует.
— Сие есть тайна, — вежливо отвечал Орфиреус. — Я вам продемонстрирую действие моей махины, господа!
Он раскручивал одно из колес, и оно начинало вертеться с легким скрипом.
Рычаги качались взад-вперед, передавали движение другому колесу. На вал наматывалась веревка, поднимала кверху груз.
Посетители, вытаращив глаза, смотрели на действие чудесной машины. Минуты проходили за минутами, колеса всё двигались, а главное — тянули груз!
— Как видите, господа, моя махина не токмо сама движется, но и создает силу! — говорил «изобретатель».
Люди уходили ошеломленные. Машина Орфиреуса действительно была необъяснимым чудом.
Посетители, постояв за дверью вместе с Орфиреусом, возвращались в комнату через полчаса. А «чудесная» машина все продолжала работать![150]
Петр еще в начале 1715 года узнал об «изобретении» Орфиреуса.
Во время выздоровления, когда ему нельзя было заниматься государственными делами и он был свободен, царь целыми часами думал о машине Орфиреуса. Петр решил потолковать о ней с Егором Марковым.
— Катюша, — сказал он жене, — вели позвать ко мне Егора Маркова.
Узнав, что ему приказано явиться к царю, Марков перепугался. «Государь узнал, что я бывал у царевича!» — решил Егор. Он вошел в спальню Петра сам не свой. В комнате было полутемно, царь не заметил волнения Маркова.
— Ну-ка иди сюда, Егор — царский механикус! — сказал царь.
Голос его был веселый, и Марков понял сразу, что Петр Алексеевич на него не сердится. Он приблизился к постели.
— Слушай-ка, Егор, ты про махину Орфиреуса знаешь? Трактуют, будто сия махина сама собою движется. Ты понимаешь, какую важность имеет перпетуй-мобиль? Представь себе: поставили его около твоего токарного станка, он его вертит да вертит. У тебя ноги свободны, ты всю мысль, всю силу употребляешь на одно: точить! Ведь небось лучше выточил бы, чем теперь? А?
Глаза Петра засверкали от удовольствия. Он двинул рукой, точно прикладывая резец к обрабатываемой вещи.
— Само собой, вашей величество! Не в пример свободнее было бы. Только сомнительно…
Но царь продолжал, не слушая Маркова:
— Нет, Егор, ты подумай: ежели таких махин изрядное число построить, они могут ткацкие и прядильные станки двигать, молотами бить, кои гвозди куют! Знатно бы получилось! Сколько людей освободилось бы!
— Людей-то нам надобно, ваше величество! Сколько я по фабрикам ни ездил, стон стоит: «Работников надо!» Да вот в последний раз посылали вы меня на игольную фабрику Томилина, что в Переяславском уезде. Приехал, говорю: «Государь вами недоволен: иголок мало даете, даже Адмиралтейству не хватает паруса шить!» А Томилин в ответ: «Мне потребно сто человек для исполнения всех заводских работ, а у меня двадцать восемь». И везде так.
Царь тяжело вздохнул:
— Уж не говори, Егор! Как кладоискатель за сокровищем, гоняюсь за человеком, а где его взять? Земля велика, а людей мало! Работников в города насильно забирал, крестьян закреплял за фабриками, нищих, бродяг, монахов — долгобородых бездельников, — всех к делу приспособил, и всё недостаток.
Егор слушал царя. Слова Петра воскресили в памяти токаря и трудную его молодость, и каторжную жизнь работных людей, которую он наблюдал на заводах, и рассказы брата о великой крестьянской нужде.
«Людей не хватает, — подумал он. — А ведь есть они, только не видит царь».
Нерешительно, пугаясь собственных слов, Егор предложил:
— А ежели бы, государь, крестьян у помещиков взять да на фабрики определить?
Царь бросил на Маркова потемневший взгляд и закричал:
— В советчики лезешь? Место свое забыл? Вишь залетела ворона в высокие хоромы! — Петр сердито передразнил: — «Крестьян у господ взять»! А того не ведаешь, дурачина, что на дворянах все государство стоит, что первый дворянин — это я сам?! Нет, видно, избаловал я тебя своей милостью, что ты уж зазнаваться стал!
Слушая гневную отповедь царя, Егор стоял ни жив ни мертв. Едва нашел он в себе силы пролепетать:
— Прощения прошу, государь! Не подумавши сболтнул.
— То-то, не подумавши. Твое дело над станками думать, а не государевы заботы на себя брать.
Но, внимательно посмотрев на Егора, царь успокоился. «Бунтовских мыслей нет у него, — подумал, — так, от дурости ляпнул». И уже ласковее сказал:
— Ладно, на первый раз прощаю, но больше — не забываться у меня! Давай лучше о деле говорить. Вот Орфиреус не выходит у меня из головы. Я бы все-таки у него махину купил.
Егор, все еще не опомнившийся от страха, сказал дрожащим голосом:
— Оно бы хорошо перпетуй-мобиль заполучить, ваше величество, да только не верю я в него.
— Гм… гм… — Петр призадумался. — А может, этот Орфиреус до такого оборота додумался, какой никому еще в голову не приходил?
Вошел Арескин.
— Ваше величество, разговоры вредят вашему здоровью. Выпейте микстуру.
— Поди прочь со своими микстурами. — Царь сердито затеребил отросшие за время болезни усы. — Мне с моим механикусом здоровее разговаривать.
— Ваше величество, — грозно заговорил доктор, — или вы не хотите выздороветь?
— Фу, надоел, — с досадой сморщился царь. — Ладно уж, ступай, Егор! О махине Орфиреуса думай! Может, свою такую домудришься сделать? Не все же немцам верхи снимать, я чаю, наши, русские, посмекалистей, а?
Марков низко поклонился царю и, пятясь, вышел в дверь. Чувство неизъяснимой тревоги и неудовлетворенности одолевало его. Ему показалось, что он стал меньше ростом, незначительнее, что никто не обращает на него внимания, никто не кланяется ему, хоть он и царский механикус.
— Ворона, — горько прошептал он и со стыдом вспомнил, как перетрусил перед царем. — А что Илья сделал бы на моем месте? Так же бы у него поджилки затряслись? Ну, нет… Илья все бы ему высказал начистоту, а там хоть и голову под топор.
Мрачный, униженный и опустошенный вернулся Егор в мастерскую и удивил подмастерьев тем, что до самого вечера не сказал ни единого слова.
— Верно, от царя попало, — шептались ребята.
На следующий день Маркова опять вызвали во дворец. Со странным чувством робости, которого прежде не знал за собой, Егор шел к царю.
— А вдруг опять за вчерашнее точить начнет? Правду матушка говорит: близ царя — близ смерти.
Опасения Егора не оправдались: царь неожиданно завел с ним разговор о порохе.
— Ведомо ли тебе, сколько мы пороху в год тратим?
— Нет, государь, неведомо.
— Так вот, я тебе скажу: ни много ни мало — тридцать тыщ пудов!
Марков ахнул:
— Тридцать тыщ! Это куда же такую уйму?
Царь коротко рассмеялся и охнул: закололо в боку.
— Ты думаешь, война со шведами на убыль пошла и пороху мало надо? Не так, Егор! Порох и в мирное время зело потребен: для воинского учения. Плох тот полководец, что, сберегая порох, позволяет солдатам его только в бою расходовать! Они и израсходуют, да понапрасну… — Петр усмехнулся. — А сколько пороху нам для флота надобно! На море из пушки не скоро стрельбу поймешь, и покуда научишься попадать, много зелья зря уйдет. Не догадываешься ты, Егор, к чему я эту речь клоню?
Егор вопросительно посмотрел на царя.
— Годов восемь тому назад, — продолжал Петр, — уговорили меня все пороховое дело сдать на откуп. Контракты с другими заводчиками я порушил, и стал зелье в казну доставлять один пороховщик. Что ж ты думаешь, хорошо это получилось?
— Не знаю, государь, — ответил Егор. Он боялся высказывать свои мысли открыто, помня урок, полученный за «высокоумничанье». — Вам об этом судить.
Царь улыбнулся: он понимал настроение Егора и был доволен.
— Золотые слова! И теперь мы таковой политик проводить бросили. Разрешаем свободно торговать, свободно строить заводы, фабрики. На Москве поставили мельницы Аникиев, Бельский, Селиверстов. Мы даже казенные заводы частным персонам начинаем передавать: хозяин больше старанья к делу окажет, чем мой приказный. Вот тут-то мы с тобой, Егор, подошли к настоящему разговору. Я ведь из Москвы всё фабричное дело сюда, в Питер, перетаскиваю. Хочу, чтоб все здесь, у меня на глазах, было. Литейный двор учредил, на коем ты работал, пороховых мельниц казенных понастроил. А дело-то на них плохо идет! Есть у меня хорошая фабричка на реке Сестре, и мыслю я передать ее в надежные руки. — Петр помолчал. — Возьмешь?
— Что вы, ваше величество! — испугался Марков. — Какой из меня фабрикант? И беден-то я…
— Денег из казны заимообразно отпущу, сколько на обзаведение потребуется.
— Нет уж, увольте, государь! — взмолился механик со слезами в голосе. — Неужто за вчерашнее хотите от себя удалить?
Петр рассмеялся.
— Испытывал я тебя. Знаю, от меня не захочешь уйти. А вот проглядывал я свою книжечку и вычитал там фамилию Ракитина, предивного счетчика. Он, кажется, приятель твой? Этот подойдет?
— Иван Ракитин?! — воскликнул обрадованный Марков. — За него ручаюсь смело! Всякое фабричное дело поймет отлично и большую пользу произведет.
— Кому? — Петр хохотнул.
Марков вежливо улыбнулся:
— Конечно, в первую голову себе. Но и казне тоже.
— Возьмется ли он за пороховое дело?
— Возьмется, государь, головой ручаюсь — возьмется!
— Веди его к генерал-фельдцехмейстеру[151] договор заключать!
Машина Орфиреуса не выходила у Петра из головы. Царь не раз призывал к себе Егора Маркова, и между ними велись долгие споры, во время которых Егор доказывал, что «вечную» машину построить нельзя и что немец Орфиреус просто мошенник.
Кончилось тем, что царь предложил:
— Поезжай, Егор, в Германию! Там на месте проверишь, дельная это выдумка или обман.
Маркову с большим трудом удалось отклонить от себя ответственное поручение.
Царь поручил осмотреть «изобретение» Орфиреуса одному из своих советников — Остерману.
«Вечный двигатель» приносил Орфиреусу немалый доход, и он запросил с русского правительства сто тысяч ефимков.
Сделка не состоялась, так как к тому времени плутовство немецкого «изобретателя» было разоблачено. Царь проникся еще большим уважением к уму и знаниям Егора Маркова, хотя по-прежнему не допускал и мысли о том, что простой механикус может соваться в государственные дела. Впрочем, и сам Егор стал гораздо осмотрительнее и знал свое место.
Прошло около трех лет с той поры, когда Иван Семеныч ушел от купца Русакова и открыл самостоятельное дело.
Бойкий и предприимчивый, Ракитин раньше других понял дух времени и учредил торговую компанию. Он привлек нескольких мелких купцов, объединил их капиталы со своим собственным и стал во главе дела.
«Первая Санкт-Питербурхская Компания торговли корабельными припасами» процветала: лен, пенька, канаты, парусина забирались Адмиралтейством в любом количестве и по хорошей цене.
На Ракитина и компанию работали десятки агентов по обширному краю от Новгорода до Архангельска и Сольвычегодска.
По дорогам скрипели обозы, направляясь в Питер, на компанейские склады. Агенты развозили охотничьи ружья, топоры, ножи и прочий скобяной товар, зеркальца, ожерелья, сережки, шали.
Торговля шла за деньги и в обмен.
Компания начала приторговывать шерстью, кожами, лесом. На всем делались удачные обороты, капиталы компаньонов быстро росли. Много помогал Трифон Бахуров, раскрывая Ракитину секреты Адмиралтейства.
Иван Семеныч раздобрел, говорил с важностью и даже имел вес среди петербургских купцов. Он стал для некоторых своего рода барометром. Видя его успехи в делах, купцы бросались вслед за Ракитиным в те же предприятия, что затевала его компания. Иван Семеныч посмеивался в усы: он то скрывал свои планы от конкурентов, то пускал их по ложному следу.
Но до десяти тысяч червонных, с которыми можно было получить Анку Русакову, была еще порядочная недохватка.
Не раз подумывал Иван Семеныч подделать свои торговые книги и явиться к бывшему хозяину с фальшивым балансом.[152] Но удерживал страх: опытного купчину Русакова провести было трудно. Вдруг он откроет обман и, оскорбленный, укажет Ракитину на дверь, а дочку отдаст за первого подвернувшегося под руку? С крутым, своенравным стариком шутки были плохи.
Иван Семеныч обрадовался необычайно, когда Егор Марков явился к нему с царским приказом. Он несколько раз заставил Егора повторить от слова до слова все, что говорил царь.
— Вот так чудеса! — весело восклицал он. — Так, говоришь, вспомнил? Счетчиком я у него, говоришь, записан? Пороховую мельницу на Сестре, говоришь, предлагает? Согласен я, конечно, согласен! Разве я дурак — от счастья отказываться, когда оно само в руки плывет!.. А ты и вправду отказался, когда он тебе предлагал?
— Что же я, врать тебе буду, чудак человек! — обиделся Егор.
— Да ведь он денег на обзаведение предлагал?
— Я не взял.
— А я возьму! Как ты думаешь, сколько он мне даст?
— Сколько потребно.
— Я больше буду просить! Запрос карман не ломит.
— Смотри не просчитайся!..
— А, пожалуй, ты верно, Егорша, говоришь! Царь — не свой брат, к нему надо подступать с бережением. Осмотрю мельницу и примусь составлять расчет.
Подьячий из Приказа артиллерии Елпидифор Кондратьич Бушуев, командированный с Иваном Семенычем для осмотра пороховой мельницы на реке Сестре, сидел в ракитинском тарантасе угрюмо, на вопросы купца только хмыкал да почесывал переносье.
Иван Семеныч велел кучеру остановиться у придорожного трактира, заказал графин водки, закуску. Размякшему от двух стаканов Бушуеву сунул в руку пару рублевиков.
Елпидифор Кондратьич переменился неузнаваемо. Он наклонился к Ракитину с блаженной улыбкой и забубнил ему в ухо:
— Ха! Это ж, куда мы едем, это для умелого человека не пороховая мельница, а золотое дно! Ей-богу! Она тебе, Иван Семеныч, не порох будет толочь, а прямо-таки денежки! Ха! Ты по пороховому делу смекаешь?
— Мало, — признался Иван Семеныч.
— Ха! Не в этом суть! Для такого приятного человека я в лепешку расшибусь. Вот слушай меня, ей-богу, я тебе все точно изложу. Для пороху требуется что? Селитра! — Приказный загнул палец. — Сера! — Загнул другой палец. — Уголь! — Бушуев помахал перед носом Ивана Семеныча тремя пальцами: — Три естества, а соединяются в одно!
— Это я слыхал, — равнодушно ответил Ракитин.
— Слыхать-то, может, и слыхал, да тонкости не знаешь, ха! — рассердился подьячий. — Селитра — а какая? Селитра селитре рознь! Где ее покупать, по какой цене? Сколько класть? Тут у каждого пороховщика свой секрет есть… Теперь насчет серы будем говорить. Скажем, сера наша — Сергиевская либо самарская, и опять-таки сера заграничная, у каждой свое свойство, ха!
— Я вижу, ты знаток! — похвалил приказного Ракитин.
— Я-то? А как бы ты думал? Да я на этом деле собаку съел, ей-богу! Сызмальства при порохе состою… Постой! — Он отмахнулся от Ракитина. — Ты меня с мыслей сбил. Я еще про уголь… Ты про уголь как думаешь: какой попало нажег и гони его в смесь? Ха! Уголь берется исключительно ольховый, вот оно что! И приготовить его не так-то просто! И ежели хозяин всего этого дела простофиля, то ему такого в составы напихают, что его порохом печку не истопишь, ха-ха-ха! А то слыхал: сера, селитра, уголь! — почему-то снова разъярился Бушуев. Бугристое, плохо выбритое лицо его побагровело.
Пара лошадей с усилием тащила тарантас по кочковатой, малоезженой дороге. По бокам расстилался чахлый, редкий бор на моховом болоте. С моря дул холодный ветер, нагоняя тучи. Унылый, наводящий тоску вид. Ракитин загрустил, вспомнив веселое разнообразие московских холмов, садов, улиц, площадей. Он достал из погребца бутылку водки, отпил сам, сунул бутылку подьячему.
— Я вижу, ты хороший человек, — уже слегка заплетающимся языком заговорил Бушуев, пропустив несколько глотков, — и мне тебя жалко. Ты на этом деле либо капитал огромнейший наживешь, либо в трубу вылетишь. Представишь плохой порох в казну, его испытают — ха! — а потом забракуют, вот и пиши мамаше рапортичку о собственном разоренье!
Радужное настроение Ракитина меркло, по спине бежали холодные струйки пота. Болтовня полупьяного подьячего открыла ему многое, о чем он и не подозревал.
«А ведь недаром царь сдает мне в аренду эту пороховую мельницу, — сообразил он. — Верно, там неладом дела идут. Ой, не сгибнуть бы тебе, Иван, с этим новым делом!..»
Бушуев доверительно привалился к плечу Ивана Семеныча:
— Пропадешь, купец, без верного глазу, ей-богу пропадешь!
— А где его взять, верный-то глаз? — с досадой спросил Ракитин.
— Есть такой! — веско ответил Елпидифор Кондратьич.
Внезапная догадка пришла на ум Ракитину.
— Это ты, что ли? — спросил он.
— А хошь бы и я!
— Ежели я тебя позову в управляющие, пойдешь?
— Полторы сотни на год положишь — пойду!
— Полтораста? Не много будет?
— Эй, купец, крупное дело зачинаешь — не жадничай! Больше потерять можешь!
Ракитина охватил порыв мало свойственного ему великодушия:
— Сто восемьдесят дам!
— Верно?
— Верно!
— Давай руку!
Собеседники хлопнули по рукам, отпили из бутылки.
«Эх, многовато я ему посулил!» — подумал Ракитин.
— Не скупись, купец! — точно в ответ на свои мысли услышал Ракитин. — За сто восемьдесят я тебе цепным псом служить буду, я любому твоему недругу горло перерву!
Маленькие черные глаза Бушуева смотрели из-под лохматых бровей ласково и преданно. Ракитин почувствовал, что приобрел верного защитника своих интересов.
— Иван Семеныч, слышь! — окликнул купца Бушуев. — Ты покамест о нашем уговоре никому не сказывай. Я к тебе на службу перейду, когда мельницу примешь.
— А почему?
— Сейчас я казенный человек, мне поручат контракт составить, и я тебе помирволить могу. А коли уволюсь я, на это дело другого поставят, и тебе его особо подмазывать придется!
— Спасибо!
Ракитин с чувством пожал руку приказного.
Пороховая фабрика стояла на берегу Сестры, у большой плотины, перегораживавшей реку. Действовала фабрика силой воды и потому называлась мельницей; в старину всякое предприятие, получавшее энергию от водяных колес, именовалось мельницей; были мельницы мукомольные, сукновальные, шерстобитные, лесопильные.
Бушуев и пороховой мастер Антип Крохин принялись водить будущего хозяина фабрики по разбросанным ее строениям.
Прежде всего прошли в большое бревенчатое здание, где пол и стены глухо дрожали. Равномерный стук больших пестов, дробивших порох в деревянных ступах, заставлял при разговоре повышать голос.
— Толчильный анбар, — объяснил Крохин.
Ракитин шагнул через порог.
— Стой, стой, купец! — вдруг схватил его за рукав мастер. — У тебя чем сапоги подбиты?
— Как — чем? — удивился Иван Семеныч. — Подковками.
— Железными?
— Железными.
— В таком разе тебе сюда ходу нет. Садись на порог!
Недоумевающий Ракитин сел, и Антип обвязал ему сапоги обрывками кошмы.
— Теперича можешь шагать. А то стукнешь железкой по порошинке — и готово, все одним мигом взлетит!
Ракитин опасливо переступил порог. Бушуев, приехавший в валенках, расхаживал свободно.
— Зачем же порох рассыпаете?
— Ненароком, мил человек. Разве убережешься? Порох здесь толчем, а бус[153] по воздуху летает.
Ракитин постарался поскорее выбраться из опасного места.
В другом амбаре размельчали в порошок увлажненную серу и уголь. Затем Ракитин побывал в помещении, где литровали[154] селитру, и в сушильной избе. В амбаре, где просеивали серу, полуголые рабочие ходили в нестерпимо удушливой серной пыли, обвязав лица тряпками. Ракитин не пробыл там и двух минут и выскочил закашлявшись.
— Как это они терпят?
— Привычка, — равнодушно ответил Бушуев.
«Хороша привычка — медленно помирать, — невольно подумал купец. — А впрочем, не нами началось, не нами и кончится».
У Ракитина осталось довольно сумбурное впечатление от хождения по разным амбарам и избам. Но так как он был от природы сообразителен, то понял в общих чертах, как идет производство пороха.
Литрованная селитра смешивалась с несколькими частями серы и отборного ольхового или крушинного угля. Все эти вещества в порошкообразном состоянии ссыпались в дубовые бочонки и там основательно перемешивались; перед перемешиванием масса увлажнялась во избежание взрыва.
Смесь раскладывалась на медные противни; два десятка противней ставились один на другой и помещались под пресс; масса застывала в форме прямоугольных лепешек. Лепешки разбивали деревянными молотками на куски и дробили на зерна в толчильном амбаре. Последним делом было просеивание через сита и сортировка пороховых зерен по величине.
Ракитин понял теперь, почему из обихода пороховой мельницы изгнано железо и допускаются только дерево и медь; понял, почему при приближении грозы всякая работа на мельнице прекращается и люди бегут из нее. Рабочие-пороховщики жили под вечной угрозой взрыва. Зная, что, как ни берегись, взрыва избежать трудно, пороховщики только старались лишить его силы: скопление больших масс измельченной серы, угля, а тем более готового пороха никоим образом не допускалось. Приготовленный порох хранился в дубовых бочонках, в глубоком подвале, удаленном от фабричных строений, и его старались почаще увозить в город.
Когда Антип Крохин отходил в сторонку, подьячий торопливо бормотал Ракитину:
— Богатое дело! На ходу дело! Одних котлов медных семипудовых четыре штуки! Поддонов свыше сотни! Бочонков дубовых сорок четыре штуки насчитал! Я все на заметочку, хозяин, беру. А как кончим обход, опись составлю, чтобы работники добро не растащили.
По окончании осмотра пришли в контору — маленькую избу, прилепившуюся к сушильному амбару. Ракитина усадили на лавку возле стола, заваленного отчетами и рапортичками. Иван Семеныч принялся выяснять доходность предприятия.
— Сколько пороху готовите в год? — был его первый вопрос Крохину.
— До полутора тыщ пудов.
— Какой ценой сдается зелье в казну?
— Два рубли двадцать шесть алтын и четыре деньги с пуда.[155]
«Самое большее четыре тыщи двести рублев всего приходу на год», — высчитал в уме Ракитин. Вслух спросил:
— Селитру почем покупаете?
— Рупь двадцать алтын пуд — нелитрованную.
— Отход при литровании велик?
«Купец понимает дело! — одобрительно подумал Бушуев. — Прямо в точку бьет!»
— Отход? — Крохин почесал в затылке. — Фунтов восемь с каждого пуда клади.
— Так. Сера в какой цене?
— Десять рублев берковец.[156]
— Уголь почем обходится?
— Десять алтын пуд.
Ракитин быстро сделал все необходимые вычисления. Оказалось: на составные части пороха при выработке полутора тысяч пудов надо затратить примерно две тысячи четыреста девяносто рублей. А еще жалованье управляющему, мастеру, работникам, отопление, освещение…
— Работников сколько? — спросил Иван Семеныч.
— Восемь подмастерьев по восемнадцать рублев на год да двадцать семь учеников по тринадцать рублев. Мне плата — двадцать восемь рублев, — доложил Крохин.
«Пятьсот двадцать три рубли, — подсчитал Ракитин. — Да Бушуеву на сто восемьдесят размахнулся… Это что же получается — мне меньше тыщи остается? Ай да его царское величество! Нечего сказать — удружил, превознес своей милостью! А этот дурак Елпидифор болтает: золотые горы, огромаднейший капитал! Ему-то, положим, на бедность, тут и золотые горы, а мне…»
Впрочем, Ракитин не склонен был долго унывать. Он сообразил, что царские милости не кончатся предоставлением ему в аренду порохового завода: он сумеет выпросить у Петра Алексеевича тысчонку-другую на расширение мельницы, и это будет недурным добавлением к его капиталу. Мало того: как пороховой уговорщик[157] он будет пользоваться еще большим значением в купеческом мире… И самое главное — сердце Ракитина забилось от радости — царское внимание настолько поднимет его в глазах купца Русакова, что тот выдаст теперь за него Анку.
«А уж я ему постараюсь разукрасить это дело, — думал развеселившийся Ракитин. — В моей торговле он разбирается как у себя на ладони, а пороховым делом я запорошу старику глаза!»
Извлечения из договора о сдаче в аренду казенной пороховой мельницы купцу Ивану Ракитину:
«…А по сему он, Иван Ракитин, принявши по описи, при сем прилагаемой, все хоромное и дворовое строение и все к тому относящиеся принадлежности, обязуется в оных никаких порух и убытков не причинять и по истечении урочных десяти лет, буде сей договор не окажется продлен, все возвратить в сохранности.
…Ежели его, Ивановым, небрежением либо хитростью оная мельница сгорит, то с него, Ивана, все доправить в государеву казну по описи сполна. А ежели волею божией та мельница запалится от молнийного поражения, передать дело на государево усмотрение, как он, великий государь, по своей милости учинить изволит.
…А порох он, Иван, должен представлять самых добрых сортов из литрованной селитры и серы самой чистой и угля ольхового либо крушинного. И буде порох окажется ниже указанных кондиций,[158] и тот порох у него, Ивана, в казну не принимать.
…Пороху сдать на первый год полторы тыщи пудов, а в последующие годы по две тыщи; коли же окажется больше, и тот порох казна тоже примет за себя объявленной ценой. А на сторону изготовленный порох ему, Ракитину, отнюдь не продавать.
…Поелику у него, Ивана, капиталу в недостатке, выдать ему из государевой казны полторы тыщи рублев беспроцентно сроком на десять годов и взыскивать с него, Ивана, по полтораста рублев каждогодно…»
Иван Семеныч с контрактом в руках явился к купцу Русакову. По его торговым книгам выходило, что до условленной суммы не хватало еще трех тысяч золотых. Но, как и предвидел Ракитин, царское внимание перевесило недохватку капитала. Старик расчувствовался, немедленно созвал гостей, устроил торжественное обручение. До самого венчания он чувствовал себя хорошо, на свадебном пиру ел, пил, шумел больше всех, а на другой день слег в постель и через месяц умер.
Перед смертью Антип Ермилыч похвалился с самодовольной улыбкой:
— Сказал, что три года проживу и Анку замуж выдам, так и сделал! Теперь мне жить больше незачем. Попа зовите.
Похоронили Русакова с большой пышностью.
Царь вышел из дому в первый день рождества — отстоять церковную службу. Сил хватило, но потом он опять лежал несколько дней.
Когда Петр окончательно поправился и приступил к государственным делам, перед ним снова встал вопрос: что делать с Алексеем?
На первое письмо, полученное в день похорон жены, царевич дал смиренный ответ:
«…Буде изволишь, за мою непотребность, меня наследия лишить короны Российской, буди по воле вашей… Наследия Российского по вас не претендую, в чем бога свидетеля полагаю на душу мою… Себе же прошу до смерти пропитания… Всенижайший раб и сын
Царь не поверил ни одному слову. Притворство! Сын выжидает времени. Когда не станет его, Петра, какое значение будут иметь клятвы? Царь хорошо знал им цену.
19 января 1716 года Петр написал сыну новое письмо:
«Что приносишь клятву, тому верить невозможно… Ненавидишь дел моих, которые я для людей народа своего, не жалея здоровья своего, делаю, и, конечно, по мне, разорителем оных будешь. Того ради так остаться, как желаешь быть, ни рыбою ни мясом — невозможно: но или отмени свой нрав и нелицемерно удостой себя наследником, или будь монах, ибо без сего дух мой спокоен быть не может… На что дай немедленно ответ или на письме, или самому мне на словах резолюцию. А буде того не учинишь, то я с тобой, как с злодеем, поступлю.
Перед Алексеем впервые встал вопрос о монашестве.
В старину монастырь часто завершал жизненный путь русских царей и знатных бояр. Монашество — конец всему земному.
В первый момент царевич содрогнулся, на высоком лбу заблестели мелкие капельки пота.
Стать мертвецом в двадцать пять лет, тянуть жалкие годы в монашеской келье?
Алексей собрал на совет ближних друзей — Никифора Вяземского и Александра Кикина.
Обсуждение кончилось так:
— Коли иной дороги нет, — сказал Вяземский, — иди в монастырь. Да идти-то надо с умом. Прежде пострижения пошли сказать отцу духовному, что идешь по принуждению. От клятвы, против воли данной, и восточные патриархи разрешат.
— Умно сказано! — в восторге воскликнул Кикин.
А царевич подбежал к Вяземскому и обнял старого наставника.
Через несколько минут готов был краткий ответ:
«Милостивейший государь-батюшка! Письмо ваше я получил, на которое больше писать за болезнию своею не могу. Желаю монашеского чину и прошу о сем милостивого позволения.
Царь понял письмо Алексея как вызов.
Надо было исполнить угрозу: сослать сына в монастырь. Петра не пугала эта крутая мера, но он сознавал ее бесполезность. Он не хуже Алексея понимал, что клобук к голове не гвоздем прибит. Он хотел устрашить сына, заставить подчиниться, одуматься. Не вышло.
«Крут Алешка, — думал царь. — В меня норовом. Его не переборешь. Ежели б правильной дорогой пошел, добрый бы наследник был».
Алексей лежал в постели. Он не столько болел, сколько притворялся больным, стараясь выиграть время. Не поднимет отец больного, чтобы надеть на него ненавистный монашеский клобук.
Царевич послал письмо отцу Якову Игнатьеву и Ивану Кикину.[159] Он писал:
«Иду в монастырь по принуждению, и о том пустите всенародный слух. Пусть знают люди российские, что я их не бросил и, когда придет время, к ним вернусь…»
Царевич хитрил и увертывался, так как знал: политические дела требуют отъезда Петра за границу.
Союз с Данией и Польшей был возобновлен вскоре после Полтавской победы, но борьба со шведами шла вяло. Датские министры отговаривались, что не могут снарядить флот из-за отсутствия денег; сухопутные же войска датчане посылали туда, куда требовали их частные интересы, а не общая польза союзников. Англичане и голландцы по-прежнему интриговали при датском дворе, добиваясь, чтобы Дания заключила мир со Швецией.
Надо было предпринять решительные меры. Царь Петр задумал нанести врагу сокрушительный удар с тыла и тем закончить войну, которая тянулась слишком долго. Он замыслил высадить в Швеции крупный десант и разгромить врага на его территории. Датский остров Зеландия[160] отделен от южной оконечности Швеции узким проливом; лучшего места для переправы не придумаешь.
Датские министры под влиянием английских дипломатов подозрительно отнеслись и к этому проекту. Надо было сломить их сопротивление во что бы то ни стало.
Царь Петр снова пустился в далекий и трудный для него путь: здоровье уже было не то, что в молодости.
Перед отъездом за границу Петр побывал у сына, ласково разговаривал с ним, просил опомниться.
— Почему ты упрямишься, Алеша? — спросил царь. — Почему не хочешь за дело взяться? Ей-ей, лучше будет!
— Не под силу мне, батюшка-государь! Человек я немощный, непотребный. Не могу быть наследником. В монастырь пойду.
— Одумайся, не спеши! — добродушно возразил царь. — Потом мне напишешь.
Царь уехал из Петербурга. Развязка спора между отцом и сыном снова была отсрочена. Царевич сразу встал с постели, на радостях устроил пир, где говорилось много хвастливых слов и уже распределялись высшие государственные должности при новом царе Алексее.
Алексей давно желал поражения России в войне со Швецией. Он был убежден, что Карл в случае победы лишит царя Петра трона и тогда он, Алексей, возьмет в свои руки власть. Но раньше это были только мечты и надежды, теперь же, после отъезда отца за границу, царевич решил перейти к действиям.
Несколько дней Алексей почти не выходил из кабинета: он обдумывал письмо к Герцу, министру Карла XII. Наконец обширное послание было готово. Царевич рассказывал историю своей борьбы с отцом, жаловался на множество несправедливостей. Он указывал на неисчислимые выгоды, которые получит Швеция, если король Карл посадит его на русский престол. Ему, будущему царю Алексею II, не нужны приморские провинции, которых так добивается его отец; Алексей возвратит их все Швеции, уничтожит флот, распустит армию и восстановит стрелецкое войско.
Алексей обещал поднять смуту в стране. Достаточно ему, приверженцу старины, открыто восстать против отца, и на помощь ему поднимутся массы русского народа. Для победы над Петром, писал он, достаточно будет бросить на Россию несколько шведских корпусов.
Царевич вызвал к себе одного из своих слуг, Стратона Еремеева. Это был человек еще не старый, но видавший виды. Он жил с Алексеем за границей, хорошо знал немецкий язык. Из всей дворни царевича Стратон был самым подходящим для выполнения важного секретного поручения.
Стратон скромно стоял у двери. Царевич подозрительно смотрел на него.
«Можно ли довериться холопу в таком тайном деле? — думал Алексей. — Отдам ему письмо, а он с ним — к Александру Данилычу. Ведь за такое открытие батюшка наградит доносителя превыше всякой меры. А впрочем… Не самому же ехать к Герцу!»
— Стратон! Подойди сюда! — приказал царевич.
Слуга подошел. Царевич положил перед ним крест и Евангелие:
— Клянись!
— В чем, государь царевич?
— Что не донесешь никому о тайностях, каковые я тебе открою.
Еремеев положил руку на крест и повторил за царевичем слова клятвы.
— Вот письмо. — Царевич говорил прерывисто, с трудом. — Знаешь, куда надобно его свезти?
— Как же мне знать, государь царевич?
— К шведскому министру Герцу!
Стратон лукаво усмехнулся:
— По тайности от всех?
Улыбка слуги сразу успокоила царевича.
— Об этом письме ни одна живая душа не должна знать!
— Так, государь царевич! Разумом наделен довольно. Только где этого министра сыскать?
— О том я разузнал. В нынешнее время находится он в голландском городе Гаге.
— Доедем и до Гаги! — бодро откликнулся Стратон.
— Отсыплю золота, не поскуплюсь, — пообещал повеселевший царевич. — Подорожной грамоты у тебя не будет, значит, тебе денег понадобится много. Границу будешь переходить тайно… Смотри же! Будешь верен, награду получишь великую, как стану царем!
Стратон Еремеев сумел выполнить возложенное на него трудное дело. Сухопутьем опасно было путешествовать без подорожной. Стратон свел знакомство с иноземным шкипером, и Ганс Шлиппе за щедрую плату так искусно спрятал Еремеева в трюме, что его не нашли досмотрщики, явившиеся перед отплытием на корабль.
Барон Герц был чрезвычайно обрадован письмом Алексея. Найти такого выгодного союзника в лице царского сына, поднять в России раздоры, расколоть ее на два враждебных лагеря!.. Все это действительно сулило Швеции успех в борьбе с самым могучим ее противником.
Шведы решили вести переговоры с Алексеем, теша царевича обещаниями возвести его на русский престол; на самом же деле у Карла XII были совсем другие планы. Он думал сделать московским великим князем шляхтича Якуба Собесского, потомка прежних польских королей. Этот новоявленный «московский властитель» стал бы покорно исполнять все веления шведского короля.
Изменнику Алексею предстояло столкнуться с коварной, изменнической политикой шведов, но он этого не знал и льстил себя обманчивой надеждой, что нашел в Карле XII могущественного и надежного покровителя.
Герц немедленно послал донесение королю Карлу.
«Мы должны обещать русскому царевичу всяческую поддержку, — писал министр. — Надо войти с ним в постоянные сношения, которые, конечно, должны содержаться в глубокой тайне. Мало того: мы должны дать царевичу убежище, и он станет нашим надежным союзником в борьбе с Петром; его присутствие в Швеции поможет нам выговорить выгодные условия мира…»
Герцу не удалось выполнить свои планы; это произошло потому, что после отправки письма шведскому министру Алексей недолго прожил в России. У него не хватило решимости дождаться ответа Герца. А вдруг отец раньше времени вернется в Петербург?
Эмиссары[161] Алексея действовали. Александр Кикин, который поехал провожать царевну Марью Алексеевну[162] на карлсбадские воды, подыскивал ему убежище.
Алексей жалел, что не воспользовался последней поездкой в Карлсбад, чтобы скрыться от отца. Правда, тогда еще была жива жена, не было соперников по престолонаследию, и пропасть между отцом и сыном была не так глубока.
Вскоре явился прекрасный предлог к отъезду.
Царь написал сыну из Копенгагена:
«Мой сын! Когда прощался я с тобою, ты говорил, что к наследству быть не можешь за слабостью своею и что в монастырь удобнее желаешь; ныне (понеже время довольно на размышление имел) немедленно резолюцию возьми, или первое, или другое. И буде первое возьмешь, то более недели не мешкай, поезжай сюда, ибо еще можешь к действам[163] поспеть…»
Суровый Петр снова пытался примириться с сыном, снова — в который уж раз! — предлагал стать соратником, верным помощником, не хотел гибели Алексея, которой тот слепо шел навстречу.
Но в Алексее взяла верх вражда к отцу и к новой России, которую царь создавал неустанными трудами. Он решил воспользоваться удобным случаем. Алексей поехал к Меншикову, правителю государства в отсутствие Петра.
Александр Данилыч принял царевича, стоя в своем кабинете, сухой и надменный. Он совсем не походил теперь на униженного царедворца, который несколько месяцев назад приезжал к Алексею просить милости.
— Вот батюшкино письмо, — сказал царевич. — Батюшка-государь требует меня в поход.
— Каково решили, ваше высочество?
— Батюшкина воля для меня священна! (Меншиков удивленно поднял брови.) Еду к армии.
— Добро! — молвил светлейший совершенно таким тоном, как обычно говорил это свое любимое слово царь. — Давно пора сию бесплодную распрю кончить. Я чаю, вам на дорогу нужны деньги?
— Затем и приехал, — сказал царевич.
— Добро, — повторил князь. — Деньги будут, ваше высочество. И должны вы для государя одну сатисфакцию[164] учинить.
Царевич взглянул вопросительно.
— Получил я вчера цидулу[165] от его величества. Петр Алексеевич весьма заинтересован способом выделывания пороху. Дознано государем, что голландский порох супротив нашего премного сильнее и дальность боя не в пример оказывает. И пишет государь, что не худо бы нам сие исследовать. А посему незамедлительно командировать к нему механикуса Егора Маркова.
— А я тут при чем?
Меншиков удивился непонятливости царевича.
— Вы к государю едете, и Марков также: вместе и отправитесь. Мне механикуса одного послать — денег на дорогу давать, а вам лишнего человека в свиту взять ничего не стоит.
Алексей сморщился, как от зубной боли: «Вот еще не было печали! Соглядатая подсылает, батюшкина любимца… А как откажешься?»
С кислой улыбкой царевич сказал:
— Не худо придумано, Александр Данилыч! Пускай Марков собирается.
Вернувшись, царевич вызвал камердинера, Ивана Афанасьева Большого. Старик вошел, стал у порога:
— Что прикажешь, царевич?
— Собирайся, Иван! Едем в Неметчину!
— Опять лечиться, что ли? Пируешь больно часто, царевич, сколько раз тебе говорил.
— Ну, ты! Знай свое место!
— Да тебя жаль. Небось чуть не с пеленок с тобой нянчусь.
Алексей внимательно посмотрел на старика:
— Человек ты верный! Скажи, Иван, любишь меня?
— Душу за тебя готов положить! — горячо воскликнул Афанасьев.
— Я тебе великую тайну открою. Будешь молчать?
Иван Большой опустился на колени, трижды размашисто перекрестился.
— Батюшка вызвал меня к себе. Но я еду к цесарю… А может, и в Рим!
Старик ахнул:
— Царевич, опомнись! Погубишь себя! У государя длинны руки, ох, как длинны! Везде тебя достанет.
— Нет, Иван, поздно отговаривать. Что задумал, свершу!
На лице царевича появилось выражение непобедимого упрямства. Иван понял: спорить бесполезно.
— Воля твоя, царевич, — вздохнул старик. — Ты господин, а мы слуги. Что прикажешь, то и сделаем…
— Посоветуй, взять ли мне с собой Афросинью? Жить без нее не могу!
Афросинью Федорову, крепостную Никифора Вяземского, Алексей полюбил еще при жизни жены.
Иван Большой смотрел на него с удивлением.
— Бери, коли хочешь, и Афросинью. Убегай, пожалуй, хоть и к цесарю, только я тебе не советчик. Хорошо, когда удастся это дело. А не удастся, будешь гневаться. «Почему, скажешь, не вразумил меня, старый хрыч?»
— Молчи! Про это дело знаешь только ты да Кикин. Ступай, собирайся! Федора Дубровского ко мне пришли.
Дубровскому царевич тоже рассказал о своих планах. Этот отговаривать не стал:
— Чай, тебя сродники твои не оставят. Только ты, царевич, уезжаешь надолго, так матери денег оставь. Я перешлю в Суздаль…
Царевич недовольно поморщился:
— Мало у меня, Федор, денег. Впрочем… Пятьсот рублей дам. Смотри никому не сказывай!
— Чай, у меня одна голова на плечах! — проворчал, уходя, Дубровский.
Сборы шли быстро.
Алексей Петрович поехал в сенат. Он попрощался с сенаторами, попросил денег на дорогу. Определено было выдать две тысячи рублей. Князь Меншиков дал от себя особо тысячу червонцев. Алексей отозвал в сторону князя Якова Долгорукого, своего тайного сторонника.
— Прощай, князь! — всхлипнув от волнения, промолвил он. («Признаться разве?.. Нет, не надо!») — Пожалуй, не оставь меня, когда в нужде буду!
— Что ты, царевич! — пробормотал растроганный старик. — Я всегда рад за тебя последнее отдать. Только больше ничего не говори… Смотри, Меншиков глазищами зыркает!
Распоряжение царя выехать за границу обучаться пороховому делу явилось для Егора Маркова полнейшей неожиданностью. Который раз уж приходилось ему браться за новое дело! Видно, суждено Егору стать в конце концов разносторонним мастером.
Механические ремесла — токарное, слесарное, кузнечное — Егор теперь знал в совершенстве. Хорошо ознакомился с литейным делом: работа на Литейном дворе не пропала даром.
Больше всего заботил Егора в то время приказ царя: соблюдать единообразие размеров орудий. Мастера ленились многократно обмерять калибр — это было связано с большими хлопотами — и нередко растачивали ствол больше чем следует.
Егор изобрел приспособления, позволявшие быстро измерять калибр во время расточки. Это сберегало много времени, работа пошла быстрое, пушек стали выпускать больше, и качество их сделалось гораздо лучше.
Велика была радость Маркова, когда однажды, получив с завода партию пушек, царь прислал письмо:
«Пушчонки прислали зело изрядные; все как одна, и ядра разбирать не приходится. Шведов из тех пушек бьем нещадно».
Егор Марков был одним из ближайших помощников царя в развитии промышленности: немало фабрик и заводов поставил он на ноги своими советами и указаниями. И вот опять новое поручение. Нелегко оправдывать почетное звание царского механикуса!
Марков прекрасно понимал всю важность задуманного царем предприятия. Порох в России выделывался по старинке, большей частью на маленьких мельничках, и был очень невысокого качества.
Армия за двадцать пять лет Петрова царствования совершенно преобразилась. Когда семнадцатилетний царь Петр вступил на престол, основной воинской силой Москвы были нестройные, плохо дисциплинированные, плохо вооруженные стрелецкие полки.
Теперь все переменилось. Россия, могучая, победившая шведов, располагала более чем двухсоттысячной регулярной армией. Закаленная в боях гвардия, испытанная пехота, лихие драгуны, искусные артиллеристы… Ни одно европейское государство не имело такой крепкой воинской силы. Русские заводы давали армии превосходное вооружение: мушкеты, карабины, пушки разных калибров. И только выделка пороха была решительно не на высоте.
Егор Марков собирался в путь с удовольствием. Привлекала возможность познакомиться с заграницей, о которой он так много слышал, но которой до сих пор не видел. Радовала мысль, что он, Егор, может принести великую пользу родной стране.
Смутился Марков, лишь когда Меншиков объявил ему, что он отправляется вместе с царевичем Алексеем. Егор не любил и боялся царевича, особенно после того, как тот пытался втянуть его, Маркова, в свою распрю с отцом. Но, поразмыслив, механик успокоился.
«Не в карете же я с ним поеду, бок о бок! На запятках где-нибудь посадят, и то слава богу. А мне больше ничего и не надо! Еще, снаружи-то сидючи, больше увижу! А с царевичем, может, и трех слов за дорогу перемолвить не придется…»
С присущей ему добросовестностью Егор Марков решил основательно познакомиться с русским способом производства пороха.
Узнав в доме царевича, что до отъезда остается еще больше недели, механик отправился на сестринскую пороховую мельницу Ракитина. Там он провел четыре дня, ознакомился со всеми деталями производства и даже внес в него кое-какие усовершенствования.
Елпидифор Бушуев, давно вступивший в должность управляющего, провожал Маркова с низкими поклонами:
— Удивительно мне, Егор Константиныч, сколь некоторые люди могут быть слепы! Сие про себя говорю. От младости при пороховых делах состою, а не догадался же, что следует водяной силой бочки вертеть, в коих пороховая смесь составляется. Ведь не в пример же сие лучше, чем дубовой скалкой в бочонке бултыхать! И опять же, как вы помогли рабочим, что серу просевают! Теперь ситья двигают вашим приводом через стенку, в анбар не заходя. Дал вам бог соколиный глаз, неча сказать!
— Привычка ко всяким механическим ремеслам, — скромно сказал Егор.
— Нет, не говорите! Привычки мало — надо талант иметь! Превеликое от меня почтение и низкой поклон Ивану Семенычу! Ваш приезд ему сотни три рублев лишку на год принесет.
Царевич Алексей выехал из Петербурга 26 сентября 1716 года. С ним были Афросинья, ее брат Иван Федоров, глуповатый малый и любитель выпить, еще трое слуг и Егор Марков. Ивану Афанасьеву царевич дал наказ говорить всем: «Царевич поехал в Копенгаген, к государю».
Тяжелая дорожная карета медленно покатилась по набережной Невы.
Петербург разрастался и хорошел с каждым годом. В нем уже насчитывались десятки улиц. Прямые и длинные каналы с берегами, укрепленными сваями, чрезвычайно украшали город.
Царевич смотрел в открытое окно кареты. Погода была прекрасная. Нева, чуть взволнованная легким ветерком, бежала глубокая и темная; на речном просторе мелькали паруса. Домики на берегах реки выглядели свежо и нарядно, слышались веселые голоса людей. Но на душе у царевича было сумрачно и пусто.
Как встретит его заграница? Где удастся укрыться от страшного отца? Были моменты, когда царевичу хотелось приказать кучеру:
«Поворачивай обратно!»
Но он молчал.
На углу Невской перспективы[166] и Морской улицы достраивался большой каменный дом. Плотники устанавливали стропила.
Высокий, крепкий мастеровой в холщовом фартуке оторвался от работы, посмотрел вниз, приложив щитком руку к глазам, чтобы заслониться от солнца.
— Кажись, царевича карета, — заметил мастеровой.
— Гуляют, — хриплым голосом отозвался подручный, чумазый подросток.
— «Гуляют», — передразнил плотник. — Ты чего, Ферапошка, рот разинул? Смотри, галка залетит! Беги к десятнику за гвоздями. Боярское дело — гулять, в каретах раскатывать, наше дело — работать!
Плотник наклонился и стал обтесывать стропилину.
Алексею показалось, что сенат и Меншиков скупо снабдили его деньгами. Царевич занял в Риге у оберкомиссара Исаева пять тысяч червонцами и две тысячи рублей мелочью.
«Теперь хоть и до Рима, так хватит», — облегченно подумал Алексей.
Около Либавы царевич встретил тетку Марью Алексеевну, возвращавшуюся из Карлсбада в сопровождении Александра Кикина.
Марья Алексеевна и царевич долго разговаривали наедине. Марья Алексеевна ненавидела царицу Екатерину, она всей душой была за Евдокию Лопухину.
Царевна упрекнула племянника:
— Забыл мать! Ничего не пишешь, не посылаешь!
— Я пятьсот рублей ей отправил, — оправдывался царевич. — А писать что ж? Ей от моих писем пользы не будет, а мне худо…
Тетка разгневалась:
— Самолюбец! О себе думаешь! Помирился с отцом?
— Еду к батюшке, — угрюмо ответил Алексей.
— И благо. Отцу надобно угождать, это богу приятно. Какая прибыль в монастырь идти?
— Не знаю, буду ли батюшке угоден! Я сам себя не помню от горести, рад бы бог знает куда скрыться.
Царевна грубовато прикрикнула:
— Куда тебе от отца уйти?! Везде найдут!
Алексей уже раскрыл рот, чтобы рассказать тетке о своих планах. Последние слова царевны его остановили: он понял, что не встретит сочувствия.
— С Кикиным повидайся! — сказала Марья Алексеевна.
«Сама к нему направляет. Значит, судьба!» — суеверно подумал Алексей.
С Кикиным царевич свиделся тоже наедине.
— Нашел мне место? — нетерпеливо спросил царевич.
— Нашел! Поезжай в Вену, к цесарю. Там не выдадут.
Цесарь тебя примет как сына, тысячи по три гульденов на месяц даст.
Лицо Алексея озарилось радостью. Он был скуповат и любил деньги.
— Спасибо, Александр! Присоветуй, что делать, коли будут ко мне присланные от батюшки в Гданьск.
— Уйди ночью с единым слугой, а багаж и прочих людей брось. Коли же всего двое будет присланных, притворись больным; одного к царю наперед пошли, от другого утечешь.
— Все бы хорошо, да этот черт Данилыч навязал мне шпига — батюшкина механикуса Маркова. Царю предан, аки пес…
— Может, на деньги польстится?
— И думать нечего. Пробовал я его на свою сторону переманить и лаской и обещаньем денежных наград… Не поддается!
— Плохо, плохо, царевич! — Кикин наклонился к уху Алексея. — А ежели сонного ножом по горлу полоснуть?
— Что ты! Что ты! — Царевич в ужасе замахал руками. — Не хочу я смертоубийства! Да и след чересчур явный останется.
— Не знаю тогда, как тебе быть. Разве вот что: вели подать ему на ночь сонное зелье. А сам в экипаж — и пошел!
Это предложение Алексею понравилось.
— Так хорошо будет. Потом в случае чего на него же и свалю: пьян-де напился и дорогой отстал. У него же, кстати, денег ни пфеннига.[167] Когда-то он до Копенгагена либо обратно до Питера доберется… — Царевич задумался. — Да подлинно ли батюшка на меня сердит? Уж и впрямь, не поехать ли к нему, чем тащиться за тридевять земель, ни покоя, ни отдыха не зная?
Еще в этот последний, решительный миг могло состояться примирение. Будь в уединенной комнатке либавского трактира сказано собеседником Алексея разумное слово, царевич без большого сожаления повернул бы в Данию. Но хитрый и двуличный царедворец Кикин не хотел окончания раздоров.
— Что ты, что ты! — горячо зашептал он, наклонясь к царевичу. — Тебя там изведут. Знаешь, как государю князь Василий Долгорукий[168] присоветовал? «Ты, говорит, его в чернецы[169] не постригай! В чернецах жить спокойно, и будет он долго жить. А держи ты, говорит, царевича при себе и с собою вози повсюду, и он таких трудов не вынесет, понеже здоровья слабого, и от волокиты скоро помрет!»
Это была ложь, мгновенно выдуманная Кикиным. Но Алексей ей поверил.
Он тихо, но злобно выругался: призрак спокойной жизни при отце рассеялся.
— Этому не бывать! — решил он. — Еду в Вену! Прощай, Александр. В Питере повидайся с Иваном Афанасьевым, он все знает.
— Как — знает?! — испуганно воскликнул Кикин. — Ты ему и про меня сказал?
— Ну да, — спокойно ответил царевич. — Он человек верный.
Кикин необычайно разволновался. План, ловко придуманный и выполненный им, рушился благодаря глупой болтливости царевича. Алексея хватятся, начнется розыск. Первым делом возьмутся за слуг, за Ивана Большого. Тот, не выдержав пыток, откроет соучастие его, Кикина…
«Как быть? Что делать? — мучительно раздумывал Кикин. — Бежать с Алексеем Петровичем? Спохватятся, поймают… Ах, проклятый у него язык!»
Но в уме Кикина, привычном к интригам, быстро созрел план спасения.
— Пиши, царевич! Пиши Ивану, чтоб ехал к тебе. Когда его в столице не будет, то и донести некому. Мы с тобой давно в Питере не виделись, стало быть, на меня подозрения не будет… Я прямо говорю: коли меня возьмут, пытки не сдержу, во всем повинюсь и тебя выдам.
Кроме письма Ивану Большому, Алексей, по совету Кикина, написал еще два: князю Василию Долгорукому и Меншикову. В письмах царевич благодарил их за поддержку в туманных, двусмысленных выражениях. Расчет был такой: когда начнется розыск и у Долгорукого с Меншиковым окажутся благодарственные письма царевича, их: заподозрят в соучастии.
Прощаясь с Алексеем, Кикин шепнул ему:
— Как будешь в Вене и отец пришлет послов уговаривать, чтобы вернулся, не езди! Он тебе голову отсечет!
Письмо царевича приказывало камердинеру Ивану Афанасьеву Большому выехать немедленно и нагонять Алексея в Данциге. Афанасьев предъявил письмо Меншикову, тот снабдил старика паспортом и подорожной. Но у царевича не хватило мужества дожидаться своего слугу две-три недели. Алексею все казалось, что царь уже знает о его отъезде из России; он со страхом ждал, что вот-вот перехватят его посланные отца. Прожив в Данциге недолго, Алексей устремился в дальнейший путь. Иван Афанасьев не мог нагнать своего господина и, потеряв его следы, вернулся в Петербург.
Присутствие Егора Маркова страшно стесняло царевича и нарушало его планы. Маршрут, избранный Алексеем для путешествия в Копенгаген, мог показаться царскому механику странным. Но избавиться от Маркова слишком быстро тоже не входило в расчеты беглеца: Егор вернется на русскую границу и там поднимет тревогу. Надо было обмануть «соглядатая».
Отъехав станции две от Данцига, царевич вызвал Егора в номер гостиницы и, пряча от него глаза, объявил, что теперь они будут держать направление на Франкфурт-на-Одере.
— Там живет славный германский медикус, с коим хочу посоветоваться о своем здоровье.
Удивленный Егор ответил:
— Ваша воля выбирать путь.
— То-то! Я к тому говорю, чтобы ты потом не вздумал обносить меня перед батюшкой: мешкали, мол, в дороге…
— Посмею ли я?
— Ступай!
Путешествие продолжалось, подозрительно поспешное.
Смятенную душу Алексея начали обуревать новые сомнения: хорошо ли он делает, завозя Маркова так далеко в Германию? Не раскрывает ли он этим чересчур ясно свои намерения? Кончилось тем, что Егора опоили в деревушке Мариенталь.
Оставив Маркова в гостинице «Три курфюрста» бесчувственного, полумертвого от слишком большой дозы снотворного, царевич в страхе мчался день и ночь, останавливаясь на станциях лишь для того, чтобы поесть. В станционных книгах он прописывался под разными фамилиями и строго-настрого приказал сопровождающим не открывать его настоящего имени и звания.
Но вот и владения императора. Наконец-то!
Отворив окно кареты и взглянув на цесарскую землю, Алексей воскликнул:
— На свободе!
Егор Марков очнулся. Кто-то назойливо тормошил его и противным сладким голоском жужжал:
— Bitte! Stehen Sie auf! Bitte! Stehen Sie auf! Bitte! Bitte![170]
Егор пошевелился. Тупая боль ударила в затылок и виски. Он мучительно застонал. Голос обрадованно воскликнул:
— Er ist lebend![171]
Марков открыл глаза. Над ним склонился Курт Мейнеке, хозяин гостиницы «Три курфюрста». За хозяином толпились толстые незнакомые немцы.
— Что со мной? — через силу пробормотал по-немецки Егор.
Обрадованный немец быстро заговорил. К счастью, он по нескольку раз повторял одно и то же, и Егор понял из его рассказа, что лежит без сознания вторые сутки и что хозяин уже потерял надежду увидеть его в живых, а потому призвал соседей, чтобы в их присутствии в последний раз попытаться привести его в чувство.
— А где царевич?
— Какой царевич?
— С которым я еду!
— Разве этот вельможа сын царя? — полюбопытствовал Мейнеке.
— Не все ли вам равно? — устало прошептал Егор. — Скажите только мне, где он?
И тут Егор узнал такое, чему поверил с трудом. Оказалось, что, когда он потерял сознание, слуги царевича положили его на постель в каморке гостиницы и вместе со своим господином пустились в путь. А о нем, Егоре Маркове, сказали: «Этот пьяница пускай лежит, пока не протрезвится. А когда встанет, придется ему путешествовать одному, и поделом: скверным поведением он опозорил своего господина!»
— А деньги? — встревожился Егор. — Они оставили мне денег?
Курт Мейнеке сухо ответил:
— Только за ваш трехдневный постой.
Егор схватился за голову; невыносимая боль разламывала ее, а к физическим мучениям присоединились еще и нравственные. Завезен в глубь Германии и предательски брошен один, без денег, без подорожной… Ведь Меншиков, поручив Егора царевичу, не счел нужным написать свидетельство, удостоверяющее личность Маркова.
— Выйдите все и дайте мне покой, — попросил Егор. — Жив я останусь, вам хлопот не будет.
Немцы ушли, а Егор Марков погрузился в глубокое раздумье. Как объяснить происшедшее? Ославить его, Егора, пьяницей!.. Марков вспомнил: сам царевич накануне поднес ему кубок, а когда Егор стал отказываться, Алексей Петрович прикрикнул:
— Али за мое здоровье выпить не желаешь?
Егор выпил. Потом все закружилось перед его глазами…
Какая была цель жестокого поступка? Марков знал давнюю неприязнь к нему Алексея, неприязнь, начавшуюся с той поры, когда они вместе учились токарному искусству у Людвика де Шепера. Может быть, Алексей Петрович хотел таким способом уронить царского механикуса в глазах царя? Но Петр знал исполнительность своего любимца и едва ли поверит наветам[172] царевича.
«Нет, тут другое, — решил Марков. — Я мешал ему. Царевич едет не к отцу!»
Мысль показалась Егору неоспоримо ясной. Он вспомнил все подозрительные факты, вспомнил, как бегали глаза царевича, когда он сообщил о своем решении ехать через Франкфурт-на-Одере.
— Бежит на чужбину! — прошептал Марков. — Он замыслил измену!
Перед Егором встал вопрос: как поступить? Возвращаться на родину или продолжать путь к царю? Куда ближе?
Марков раздумывал недолго: как ни трудно это, он будет продолжать путь в Копенгаген. Царь ждет его; с улучшением способа выделки пороха мешкать нельзя. И другая задача лежит на нем, Егоре: довести до сведения Петра Алексеевича о бегстве царевича.
На следующее утро Марков покинул гостиницу и, провожаемый насмешливыми взглядами хозяина и слуг, зашагал по грязной дороге.
Продолжать путь на Франкфурт не было смысла. Егор повернул на север, к Штеттину.
Хорошо еще, что за время поездки с царевичем Марков не упускал случая усовершенствовать свои познания в немецком языке; теперь он мог объясняться, расспрашивать о дороге.
Просить милостыню Егор не хотел. Высмотрев дом побогаче, он стучал в дверь. Вышедшему на стук бюргеру или хозяйке предлагал свои услуги.
— Могу починить часы, — объяснял он на ломаном немецком языке. — Веялку поправить, плуг, детскую коляску…
Если не находилось работы по механической части, Егор брался наколоть дров, вычистить колодец; он не брезговал никакой трудной или грязной работой.
За труд его кормили, давали ночлег. Проработав три дня у кузнеца, Егор получил сильно поношенную, но теплую куртку: ведь его бросили в одном кафтане, а уже наступил ноябрь, начинало подмораживать.
Не падая духом, не унывая, когда целый день приходилось шагать с пустым желудком, Егор Марков неуклонно продвигался к северу.
Через тринадцать дней, усталый, но бодрый, Марков добрался до Штеттина.
Город Штеттин, важный торговый порт на берегу Балтийского моря, был одним из крупнейших городов Померании, онемеченного славянского Поморья, и в старину назывался Щетин. Этим лакомым кусочком стремились завладеть многие. Сильно укрепленный, Штеттин после трехмесячной осады был отвоеван у шведов русской армией под начальством Меншикова. Это произошло осенью 1713 года. Завоеванный город Петр отдал в управление прусскому королю, своему новому союзнику.
Егор Марков надеялся получить в Штеттине средства как можно скорее добраться до царя. Ему пришлось на деле увидеть «добрые чувства» прусских союзников.
Маркову, в его рваной куртке и разбитых сапогах, не удалось добиться приема у прусского губернатора. Пришлось объясняться с одним из адъютантов — надменным юным офицером.
Презрительно выпятив нижнюю губу и поигрывая хлыстиком, офицер рассматривал Маркова.
— И, следовательно, вы пытаетесь меня уверить, что вы отстали от свиты русского кронпринца? Весьма неправдоподобная история!
Егор не хотел позорить достоинство наследника русского престола и не стал рассказывать об истинной причине своих бедствий. Он выдумал историю о том, как он заболел и был оставлен в Мариентале.
— Ваш вид совершенно противоречит всем вашим утверждениям!
— Но я был ограблен в дороге, когда догонял поезд царевича!
— Те-те-те! Рассказывайте такие басни более наивным людям! Вы отняли у меня слишком много дорогого времени. Можете идти.
— Значит, вы не хотите помочь мне добраться до государя?
— Это ваше личное дело. — Офицер равнодушно наклонился над бумагами. Стук отворяемой двери заставил его поднять голову. — Кстати, идет ваш компатриот,[173] объясняйтесь с ним.
Марков повернулся и радостно закричал:
— Кирилл!
— Егорша! — ответил вошедший, и двое русских, нежданно встретившись на чужбине, крепко обнялись.
Немецкий офицер обалдело смотрел на них; по лицу его расплылась сладенькая улыбочка.
— Герр Воскресенский, я вижу, что этот господин, с которым я, признаюсь, обошелся не вполне учтиво, в самом деле тот, за кого он себя выдает?
— Не знаю, как вы с ним обошлись, но Егор Марков действительно механикус царя Петра Алексеевича.
— Герр Марков, очень прошу прощения. Ваша внешность… Прусская администрация примет решительно все меры.
Егору невмочь стало смотреть на льстиво улыбающееся лицо адъютанта, и он повернулся к нему спиной.
— Кирюша! Идем отсюда, ради бога…
Выйдя на улицу, Марков облегченно вздохнул:
— Ф-фу… Противно! Точно медом тебя мажут.
— Слушай-ка, Егорша, а ведь ты сам на себя не похож, — озабоченно сказал Воскресенский. — Глаза голодные, одежда рваная. В толк не могу взять, что с тобой могло приключиться?
— А это преудивительная история, — ответил Марков и рассказал о предательском поступке Алексея.
Воскресенский страшно возмутился:
— Это же прямое злодейство! Да, впрочем, чего хорошего от царевича ожидать? — Кирилл презрительно пожал плечами. — Ладно, не горюй, Егорша! За то бога моли, что до смерти не опоили. А теперь все твои беды позади. Первая у нас забота — одеть тебя, чтобы немки не пугались. А вторая будет общая: как государя разыскать. Я ведь к его величеству курьером от Апраксина.
— Слышно, Петр Алексеевич в Копенгагене?
— Хорошо, кабы так, а боюсь, что и там его не застанем. Дел-то у него, знаешь?
Сомнения Кирилла Воскресенского были вполне обоснованны: при множестве политических и военных замыслов царь Петр то и дело переезжал из страны в страну.
Кирилл Воскресенский и Егор Марков устроились на рыбачьем судне, отправлявшемся в Зунд.[174] Плавание было долгим: на всех подходящих для ловли местах рыбаки задерживались, стояли день-два… Измученные двухнедельным бездействием, два друга с радостью увидели южный берег Зеландии.
Твердая почва качалась под ногами Егора, когда путешественники наконец оставили баржу.
Кирилл рассмеялся:
— Эк тебя шатает, словно пьяного. Сразу видать, что моря не нюхивал. Да это скоро пройдет. А теперь — лошадей, и в Копенгаген!
В первой же деревушке путники разыскали трактир, пообедали, заказали лошадей. Велико было их удивление, когда вместо ямщика в комнату вошел офицер с четырьмя солдатами.
— Вы арестованы! — объявил он на плохом немецком языке.
Воскресенский вспылил:
— Сударь, вы жестоко ошибаетесь, если принимаете нас за контрабандистов! Я русский офицер, а мой спутник приближенное лицо русского государя!
— Ага! — с удовлетворением сказал датчанин. — Ваше признание утверждает меня в предположении, что вы русские шпионы!
— Да вы с ума сошли! — гневно вскричал Кирилл. — Я курьер, я снабжен всеми надлежащими полномочиями и пользуюсь дипломатической неприкосновенностью!
— Приказ есть приказ! Мне велено всех подозрительных иностранцев немедленно препровождать в столицу.
— В столицу? Нам туда и надо!
Офицер задумался.
— По точному смыслу инструкций, я должен заковать вас в кандалы.
— Нас — в кандалы? Меня? Капитан-поручика русского флота? — Воскресенский схватился за кортик. — Ну, счастье твое, сухопутная крыса, что моя шнява здесь у берега не стоит. Приказал бы я дать бортовой залф,[175] от вас всех только пух бы полетел!
Вид русского офицера был так внушителен, что датчанин отступил. Кирилл и Егор были посажены в наглухо закрытую повозку; два солдата с обнаженными тесаками сторожили каждое их движение. Офицер и несколько верховых окружили повозку. Воскресенский возмущался, Марков мрачно шутил:
— Засадили молодчиков в темную клетку. Нечего сказать, посмотрели Данию.
Через сутки непрерывной скачки на почтовых лошадях арестованные оказались у стен Копенгагена, и здесь их выпустили из повозки.
Марков и Воскресенский увидели любопытное зрелище: крепостные валы были усеяны множеством солдат, в амбразуры высовывались жерла пушек. Похоже было на то, что под городом вот-вот появится сильное неприятельское войско.
— Что за чудеса? — проворчал Кирилл. — Шведов, что ли, они ждут?
Пленников тотчас препроводили к коменданту города, а тот с сильным конвоем направил их к королевскому министру Сегестету.
Воскресенскому нетрудно было объясниться с министром, хорошо говорившим по-немецки. Кирилл объяснил причины своего приезда в Данию, предъявил подорожную. Сегестет понял, что его подчиненные проявили излишнее усердие. Извинившись перед русскими, министр дал им провожатого к царскому посланнику Василию Лукичу Долгорукому.
От Сегестета Воскресенский и Марков узнали, что Петра Алексеевича уже нет в Копенгагене: он выехал в Мекленбург 16 октября, за две недели до того, как Егор и Кирилл встретились в Штеттине.
Долгорукий встретил земляков приветливо; он обоих знал лично.
— Опоздал с депешами, господин капитан, опоздал! Впрочем, вашей вины тут не вижу и о сем буду свидетельствовать государю.
— Ваше сиятельство, — смело обратился к послу Воскресенский, — объясните нам, почему здесь такая сумятица? От шведов готовят оборону?
Долгорукий захохотал:
— Какое от шведов! От нас!
— Да разве мы воюем с датчанами?
— Не воюем и воевать не собираемся. Испугали их наши английские «друзья». — Долгорукий иронически подчеркнул последнее слово. — Сентября первого состоялась у государя консилия,[176] на коей решено было: ввиду позднего времени года высадку десанта в Швеции не производить. Господа союзники наши сами до того дело довели, но воспользовались случаем свалить вину на Россию. Проволочив нас до осени, вдруг потребовали, чтобы мы высадку свершили. Мы им представили таковой резон: войско секретно переправить невозможно, поелику[177] наше предприятие европейскую огласку получило; если же и высадимся удачно, то зимовать принуждены будем в землянках и так все свое войско погубим бесславно.
— Сие бесспорная истина! — перебил Воскресенский. — Что же ответствовали союзники?
— Завопили, что мы наконец-то сняли маску; что все наше предприятие подготовлено затем, чтобы завоевать не Швецию, но Данию! Что мы находимся в секретных сношениях с Карлом Шведским!
— Какие глупые нападки!
— То не глупость, а весьма хитрая английская дипломатическая игра, — наставительно заметил Долгорукий. — Цель оной — поссорить союзников и, обойдя его царское величество, самовластно разрешить вопросы мирного договора. И мало того, что Копенгаген укрепился, как никогда допреж укреплен не был, но господину адмиралу Норрису прислан был приказ напасть на русскую эскадру, ежели она не выступит в Швецию!
— И он исполнил сие?
— Не решился: англичане, как ведомо, своими руками воевать не любят.
— А чужих на тот случай не сыскалось? — язвительно спросил Воскресенский.
Долгорукий покачал головой.
— Европейские дела кипят, яко вода в котле, на сильнейшем огне подогреваемая. Но мы, уповая на силу русского оружия, в сем кипении держимся крепко. Нас, государи мои, запугать трудно!
— По вашим разъяснениям, нам нужно спешить в Мекленбург? — спросил Воскресенский. — Мне адмирал приказал доставить государю депеши с наивеличайшей поспешностью.
— Боюсь, что вы и в Мекленбурге его величества не застанете, — улыбнулся Долгорукий. — Благонадежнее вам отправиться в Амстердам, ибо знаю от государя, что он намеревался после Германии направить свой путь в Генеральные Штаты.[178] Я вам дам цидулу к тамошнему послу Борису Иванычу Куракину. Ежели государя и там не застанете, князь препроводит вас туда, где Петр Алексеевич будет обретаться.
Воскресенский и Марков спешно отплыли из Копенгагена. Данию им так и не удалось посмотреть.
20 декабря на горизонте показался низменный, плоский берег Голландии. На следующий день русские путешественники высадились в оживленной гавани Амстердама.
Пожалуй, среди городов мира Амстердам — первый по количеству мостов. Триста мостов перекинулось через многочисленные каналы, разделяющие девяносто островов и островков, на которых расположился Амстердам.
Марков и Воскресенский наняли лодочника, который должен был доставить их в резиденцию русского царя. Лодка, довольно ветхая и неуклюжая, везла русских по темным, маслянистым водам канала. Два друга с любопытством смотрели на высокие, узкие дома, окаймлявшие канал. Они разговаривали с лодочником и довольно хорошо понимали его смешанное голландско-немецкое наречие.
— У нас дома такие узкие потому, что фундамент строить очень дорого. Чтобы здание не оседало, надо заколотить в зыбкую почву множество свай. А лес дорог, он привозится издалека, из Германии.
— Значит, у вас бедняку не построиться?
— Куда там! — мотнул головой лодочник. — И думать нечего.
— Зато у вас бабам за водой ходить недалеко, — утешил его Марков.
Лодочник угрюмо рассмеялся:
— Эту воду не то что пить — она даже на стирку не годится.
— Откуда же воду берете?
— А вон…
Русские посмотрели в указанном направлении. К большой лодке, привязанной к двум тумбам, подходили женщины с ведрами и кувшинами. Хозяин лодки опускал в люк черпак на длинной ручке и, вытащив его, наполнял подставленную посуду. Расплатившись, женщины степенно отходили.
— Вот это диво! — вскричал впечатлительный Егор. — Водовоз воду на лодке развозит!
— Да, у нас так делается.
— Ну, в Питере куда лучше. Невская водичка — расчудесная!
Лодка часто поворачивала из одного канала в другой, проходила под мостами. Мосты поднимались над водой высоко и были уставлены лавчонками, около которых толпились покупатели. Тротуары по берегам островов кишели народом.
— Всегда у вас так празднуют? — спросил удивленный Воскресенский.
— Рабочий день кончен, — хладнокровно заметил перевозчик. — Народ вышел погулять, подышать воздухом.
Вереницы людей неспешно шли вдоль пестро и безвкусно окрашенных домов, крытых красной черепицей. Два иностранца, плывущих в лодке, не привлекли ничьего внимания: в Амстердаме это было обычное зрелище.
Лодка остановилась у внушительного здания, к которому от канала поднимался ряд каменных ступеней.
— Здесь живет ваш царь!
Кирилла Воскресенского, как курьера с депешами от Апраксина, допустили к царю первым. Марков остался ждать в приемной.
Воскресенский подал Петру пакеты. Распечатав первое письмо, царь посмотрел на дату, и лицо его недовольно сморщилось:
— Почему так долго ехал?
— Я совершил путь в Данию, рассчитывая застать ваше величество в Копенгагене.
Царь углубился в чтение донесений. Просмотрев последнее письмо, царь начал придирчиво и подробно допрашивать Воскресенского о состоянии флота, о том, много ли больных на кораблях и достаточно ли на Аландах и в Або продовольствия, и еще о многом другом.
Воскресенский на все давал обстоятельные ответы. Хорошо зная характер Петра, он перед отъездом к нему постарался получить все нужные сведения.
— Хорошо, господин капитан, — сказал наконец царь. — Изъявляю тебе свое удовольствие. Депеши к адмиралу получишь на сих днях. Иди!
Откланиваясь, Кирилл доложил:
— Там со мной один сопутник приехавший ждет приема вашего величества.
— Кто таков?
— Егор Марков.
— Мой механикус? Пошли его ко мне.
Егор вошел, низко поклонился. Царь недовольно сказал:
— Не больно поспешал! В попутных гербергах задерживался?
Егор вспыхнул:
— В том моей вины нет, государь! Дело со мной приключилось, сожаления достойное.
— Рассказывай!
Марков начал свое повествование. Царь слушал, барабаня пальцами по столу, и чем дальше, тем становился угрюмее.
Услыхав, как Алексей скрылся из Мариенталя, опоив Маркова, царь грохнул кулаком так, что доска стола треснула:
— Сбежал, щенок! Против моей власти осмелился восстать!
Петр в гневе был страшен. Глаза налились кровью, усы ощетинились, лицо судорожно дергалось.
— Нет, каков кунстштюк[179] выкинул! — понемногу успокаиваясь, восклицал царь. — И ведь как притаился! С виду смирен, а в душе злобу неукротимую таит! Да я его найду, со дна моря достану!.. Пускай не думает, что сможет в укромном месте моей кончины дожидаться!
Петр долго ходил по комнате огромными шагами. Потом, сделав огромное усилие, сдержал ярость и резко перевел разговор на другое.
— Я тебя призвал сюда по важной причине. Ты знаешь, как порох испытывают?
— Знаю, государь.
— И на градусы и на футы?
— Ведаю, государь, оба способа.
Первый способ, которым испытывалась сила пороха, был такой. Определенная по весу порция закладывалась в испытательный пистолет. Пороховые газы при выстреле ударяли в зубчатое колесо, снабженное градусными делениями. Чем сильнее был порох, тем больше был угол поворота колеса, определяемый в градусах.
При «футовом» способе около столба вышиной в сто футов (с нанесенными краской делениями) вертикально устанавливалась небольшая медная мортирка; заряд определенного веса выбрасывал вверх деревянный, налитый свинцом конус. Высота взлета показывала силу пороха.
И тот и другой способы обладали малой точностью, но относительную силу разных сортов пороха показывали.
— Так вот, Егор, — продолжал царь, — какая у нашего пороха беда?
— Слаб, ваше величество? — предположил механик.
— Слабоват он, это верно, но даже не в этом главный его порок. К лежанию он непрочен, вот горе! Ты послушай… — Петр достал из кармана памятную книжку. — Вот у меня записано: по выходе с фабрики порох бил на восемьдесят фут. Не худо! Пролежал семь месяцев — стал бить на пятнадцать фут. Разве это дело? Подсушили его — стал бить на тридцать и сорок фут. Что же это за порох такой? Перед боем на солнышке на солдатских портянках сушить? Не согласен! Не хочу, чтобы так впредь, было! — Царь не в шутку разволновался. — Здешний, голландский, порох представляли мне мастера. Противу нашего, свежего, он как будто и ненамного сильнее, но, говорят, в хранении куда надежнее! Хвастались мне голландским порохом, но я его не испытывал. Как ты полагаешь, почему наш порох скорее ихнего портится?
— Думал я о сем, государь, немало. И когда на ракитинской фабрике работал и даже когда по немецким дорогам в Штеттин брел. Мнение мое такое, государь: нашему пороху плотности не хватает. Рыхлый он и сырость в себя впитывает, которая завсегда в воздухе имеется. Потому и стараются наши пороховые уговорщики представлять порох на пробу, лишь только он с фабрики вышел.
— А вот это ты верно говоришь! — обрадовался царь. — И мы такому делу конец положим. Будем испытывать пороха через… ну, хоть через полгода после того, как они в казну сданы. А вот как плотность нашему пороху дать, какой здесь достигать умеют?
— Трудное дело, государь.
— Разыскать бы доброго мастера, чтобы поехал в Россию и наших работников поучил! Учиться не зазорно тому, в чем себя слабым чувствуешь.
— Учиться я всегда рад, ваше величество! — заверил Марков.
— То-то! Ведь я на тебя паче прочих надеюсь, потому и вызвал сюда. Кормовые и проезжую грамоту получишь из моей канцелярии. И вот еще что. — Лицо царя помрачнело. — Ежели в бытность твою в Штатах про Алексея что прознаешь, немедля отписывай и мне, и в Москву, князю-кесарю Ромодановскому.
— Слушаю, ваше величество.
— Да, к слову: ты как же до Штеттина добирался из деревушки, где тебя Алешка опоил? Милостыню просил?
— Чтоб я у немцев стал милостыню просить! — Егор даже покраснел от негодования. — Ни в жизнь! Токмо трудом зарабатывал пропитание.
— Молодец! Русское имя перед чужими народами позорить нельзя! Нам ведь немцы лишь на время надобились. А вот дай срок, лет через десяток наши умельцы покажут Европе, чего русский человек стоит! И ежели какой русский своим умом добьется до нового, мне то в тыщу раз дороже!
С этого памятного для Егора дня запала ему на ум мысль самому усовершенствовать производство пороха, чтобы перегнать иностранных мастеров. Но, боясь прослыть в глазах царя хвастуном, он не сказал ему об этом ни слова.
Воскресенский отправился с царскими указами к Апраксину, а Марков начал готовиться к путешествию по Голландии. Он снял комнату у вдовы рыбака Марты Тильман и, практикуясь в языке, целыми днями разговаривал с хозяйкой и ее двенадцатилетней дочкой Фридой.
Шел февраль 1717 года. В Голландии уже наступила весна. Егор Марков ехал на плоскодонной барже, совершавшей обычный рейс по одному из бесчисленных каналов, прорезающих Нидерланды по всем направлениям.
В серой фуфайке, в длинных и широких штанах, в кожаной шляпе с узкими полями и в стучащих при ходьбе деревянных башмаках, Егор напоминал голландца. Лицо его узкое, худощавое, бритое, серые пристальные глаза и русые волосы делали его похожим на других пассажиров баржи. Но при первых же его словах в нем сразу угадывали чужестранца. Впрочем, флегматичные голландцы ни о чем не расспрашивали его.
Баржа медленно шла по каналу; ее тянула на бечеве пара лошадей, шагавших по берегу.
В хорошую погоду все пассажиры высыпали из внутренних помещений на палубу. Женщины вязали чулки, фуфайки, смотрели за малышами, чтобы те не подбегали близко к борту. Мужчины курили коротенькие трубки, лениво перекидывались словами и ровно ничего не делали.
Егор путешествовал на баржах вот уже пятый день, а ему казалось, что он находится все на одном месте: так однообразен был голландский пейзаж. Все те же разбросанные по равнине домики, раскрашенные в различные яркие цвета и обязательно под красными черепичными крышами; около каждого домика — корова, задумчиво пережевывающая жвачку; куча ребятишек: одни мастерят рыболовные снасти, другие с удочками сонно сидят на берегу канала или стараются зачерпнуть из него рыбу сачком.
И везде ветряные мельницы, без которых Егору уже немыслимо было представить себе Голландию. Куда ни бросал он взор — повсюду виднелись ветрянки, до самого горизонта, затянутого туманной дымкой. К иным подъезжали лодки с мешками зерна, на других распиливали лес, ковали гвозди… (Но были и такие мельницы, возле которых незаметно было присутствие человека: это водочерпалки. Лениво махая длинными заплатанными крыльями, водочерпалки приводили в действие черпаки или насосы, осушавшие озера и болота; из-под их оснований по деревянным желобам стекала в каналы глинисто-желтая вода. На такие мельницы лишь раз в две-три недели наведывался механик; он осматривал их, приводил в порядок и снова надолго исчезал.
От спутников по путешествию узнал Егор, что если бы не эти водочерпальные мельницы, то Голландия через несколько лет снова покрылась бы водой, из-под которой она выбралась с таким трудом. Ведь значительная часть Нидерландов находится ниже уровня моря и обратится в озеро, если искусственным путем не отводить воду.
Егор стоял у длинного низкого забора, окружавшего пороховую фабрику мингера[180] Фабрициуса ван Проота.
За забором виднелись фабричные строения, теснившиеся возле двух поодаль расположенных ветряных мельниц: фабрика работала силой ветра.
Егор подошел к старику сторожу, который давно уже следил за ним, но не считал нужным подняться с места и пойти навстречу незнакомцу.
Марков вежливо поздоровался со стариком.
— Я хочу видеть хозяина.
— Мингер ван Проот на фабрике.
— Разрешите мне к нему пройти.
— Вход на фабрику решительно воспрещен всем лицам, кроме работающих на ней.
— Но я чужестранец.
— Тем более.
— Мне надобно поговорить с мингером ван Проотом!
— Вы можете увидеть хозяина только вне фабрики.
— Когда же он оттуда выйдет? — воскликнул Егор.
— Обычно хозяин выходит вечером, когда кончается работа. Но, если ему понадобится побывать в конторе, это может случиться раньше. Дожидайтесь, может быть, вам посчастливится. Но только отойдите подальше: если хозяин узнает, что я вел с вами разговор, он меня уволит.
Егор пожал плечами:
— Так строго?
— Чего же вы хотите? Пороховое производство — тайное; секреты его охраняются строго. Я сторожу фабрику мингера ван Проота тридцать один год, но я ни разу не был внутри этой ограды. Пойдите на берег канала и сидите там. Когда выйдет хозяин, я подам вам знак: начну выколачивать свою трубку.
Егор последовал совету сторонка. Часа через два тоскливого ожидания Марков наконец увидел, что из ворот фабрики вышел низенький и полный, хорошо одетый человек, и сторож принялся выбивать свою трубку.
Егор направился к фабриканту. На его поклон мингер ван Проот вежливо ответил и пытливо оглядел незнакомца с головы до ног.
Держа шапку в руке, Марков сказал:
— Мингер ван Проот, нет ли у вас на фабрике лишнего мастера, которого вы могли бы уволить?
— А зачем это вам нужно? — заинтересовался ван Проот.
— Я бы его нанял.
— А вы кто такой? Надеюсь, вы не думаете выдавать себя за голландца?
— Нет. Я русский.
— Русский? Значит, вы ищете мастеров для России?
— Да, нам нужно улучшить выработку пороха.
Фабрикант насмешливо поглядел на взволнованного Маркова и сказал:
— Мои мастера нужны мне самому. Ни одного из них я не отпущу, тем более в Россию.
Огорченный, Марков с поклоном удалился. В последующие две недели он побывал еще на двух пороховых фабриках. Дело окончилось совершенно так же: ни один хозяин не соглашался освободить своего мастера от работы.
Егор возвратился в Амстердам и доложил царю о неудачном результате своего путешествия.
— Так я и знал, — задумчиво произнес царь, выслушав рассказ Егора. — Здесь с пороховыми фабрикантами не сговоришься. Один способ — найти мастера, уволенного от работы по старости лет, и уговорить его на отъезд в Россию. Такой, быть может, наладит нам пороховое дело.
Егор Марков чуть ли не в первый раз в жизни не был согласен с царем. Ему хотелось отправиться домой, в Петербург, и там заняться изучением порохового дела, чтобы внести в него усовершенствования. Но заявить об этом царю он побоялся: а вдруг у него не выйдет, вдруг он только протянет дело?..
— Начну снова искать мастера, ваше величество, — упавшим голосом произнес Егор.
Царь, не зная, о чем думает Марков, сказал:
— Ничего, не робей, я тебя не виню — дело трудное. Но мы своего добьемся — коли не так, то по-другому. Я Куракину скажу, чтобы он всячески тебе содействовал.
Егор Марков снова взялся за поиски. Теперь он уже довольно хорошо говорил по-голландски, но не любил лгать и не скрывал, что он русский.
Вскоре ему удалось узнать, что два года назад от ван Проота ушел старый мастер Корнелиус Стихман.
В печальную минуту попал Егор Марков в дом бывшего мастера ван Проота. Корнелиус Стихман накануне умер, и плачущая семья собиралась его хоронить. Маркову, чтобы объяснить свой приезд, пришлось выдать себя за старого знакомого Стихмана, с которым он когда-то вместе работал. Эта невинная выдумка обеспечила Егору благосклонный прием. Из разговоров со вдовой умершего он старался разузнать, не помнит ли она старых пороховых мастеров, товарищей Стихмана по работе.
Вдова когда-то знала их по рассказам покойного мужа, но всех позабыла. Нет, она вспомнила, совершенно ясно вспомнила, что покойный Корнелиус часто говорил о хорошем мастере, некоем Матеусе ван Гофте, живущем в Шевенингене…
Через неделю Марков стучался в дом Матеуса ван Гофта. Высокий седой старик наотрез отказался ехать в Россию. Но есть некий Антон Эсслинг из Гельдерна. Вот, может быть, тот поедет.
Долго колесил Егор Марков по Голландии, из одного конца страны в другой. Наконец, когда он уже совсем начал терять надежду, судьба столкнула его с Питером Шмитом, который согласился работать в России. Шмит оказался упорным, жадным и прижимистым человеком. Переговоры с ним тянулись долго, так как, испугавшись, не продешевил ли он, мастер выставлял все новые и новые требования, доводя до бешенства не только Маркова, но и самого русского посла, князя Куракина, который принимал участие в составлении договора.
После долгой волокиты был наконец заключен контракт с Питером Шмитом:
«…Дана будет ему, Питеру, комиссия за первого мастера фабрики и суринтенданта[181] над всеми порохами, надлежащими в службу его царского величества, и чтоб во всем государстве завести ему, Питеру, фабрики всякого пороха; а жалованья ему, Питеру, класть по сту флоринов[182] на месяц.
Суринтендант со всею фамилией, опричь жалованья, чтоб имел квартиру бесплатно, такожде дрова и свечи.
…Перевезена была бы его, Питера, фамилия и багаж свободно до города, где его царское величество постановит вышепомянутую фабрику учредить.
…С подписью сего должен он, Питер, в службу его царского величества ехать немедленно…»
Но долго еще мучил Маркова Шмит новыми требованиями и придирками; выпрашивал отсрочки под тем предлогом, что ему необходимо купить инструменты.
Егор вздохнул свободно, лишь усадив Питера Шмита в повозку и усевшись с ним рядом. В другой повозке лежали старательно упакованные тюки багажа. Охраняла багаж жена порохового мастера, Елена.
Весь переезд должен был совершиться по сухопутью, так как Шмит не переносил морской качки.
Петр Алексеевич энергично занялся розысками сына. Во все концы полетели письма: в Мекленбург — к генералу Вейде; в Питер — к Меншикову; в Вену — к русскому резиденту[183] Веселовскому; и, наконец, к самому австрийскому императору Карлу VI.
Рассказ Маркова о маршруте царевича заставлял предполагать, что Алексей направился в Вену. Но царевич был хитер; даже нежелательным ему присутствием Маркова он мог воспользоваться, чтобы затруднить розыски и, отделавшись от царского механика, мог круто изменить направление своего пути.
Карла VI Петр просил отправить Алексея обратно в Россию, если тот нашел убежище в его владениях, дабы он, «царь, сына отечески исправить для его благосостояния мог».
Веселовскому приказано было ловить тайные слухи, рассылать агентов, не жалеть золота, но разведать о месте, где укрылся царевич. За невыполнение приказа грозила жестокая кара.
Меншикову предписывалось действовать на месте, в Петербурге, и выпытывать следы Алексея у его сторонников и слуг.
В Петербурге еще до получения царского письма поднялась тревога. Царевна Марья Алексеевна вернулась в столицу и приехала навестить детей Алексея. Поднимая и целуя маленьких Наталью и Петра, царевна горько расплакалась:
— Бедные сиротки! Нет у вас ни отца, ни матери!
Царевна Марья плакала неспроста: хотя племянник под Либавой не открыл ей свои планы, однако она их разгадала и сердцем почуяла, что Алексей бежал от грозного отца.
По городу поползли слухи, будто царевич Алексей арестован и сослан в дальний монастырь; некоторые утверждали, что Алексея уже нет на свете, что он по приказу отца казнен. Даже письмо царя с извещением о бегстве Алексея не прекратило толков.
В цесарской земле Алексей вздохнул свободней. Но ему все еще мерещилась погоня. Он не отводил глаз от заднего окошечка кареты. Если их кто-нибудь догонял, Алексей бросался к переговорной трубе и бешено кричал кучеру:
— Гони! Гони!
Дико озираясь, он забивался в угол кареты и только тогда приходил в себя, когда слуги докладывали ему, что никакой опасности нет. Алексею всюду чудились шпионы; не раз представлялось, что из толпы с укором глядят на него глаза Егора Маркова. На станциях царевич выходил закутанный, подняв воротник шубы, чтобы никто не видел его лица. Для обеда в станционных помещениях он требовал отдельную комнату.
Когда карета царевича скрывалась вдали, любопытные бюргеры выходили на крыльцо, смотрели на дорогу и говорили:
— Очень странно! Этот господин бежит так, точно за ним гонится полиция всей Европы!
В Вену царевич приехал вечером 10 ноября 1716 года.
Он приказал тотчас везти себя к вице-канцлеру[184] графу Шёнборну.
— Государь царевич! — взмолился камердинер Иван Федоров. — Уже поздно. Его светлость небось почивают… Нашли бы гостиницу, переночевали…
— С…собака! — Царевич ударил Ивана в лицо. — Еще указываешь мне… А-а-а! — вдруг вскричал он, и лицо его перекосилось от злобы. — Тебя подкупили мои враги! На батюшкину сторону перешел! Говори, сознавайся! — Он ухватил слугу за горло и начал колотить головой о стенку кареты.
— Царевич, смилуйся! — взвыл Иван. — Ни сном, ни духом ни в чем не повинен!..
Разыскали дом Шёнборна. Граф узнал о неожиданном появлении царственного посетителя. Вице-канцлер был очень удивлен, приказал просить.
Он вышел в приемную, лакей ввел туда царевича. Алексей и вице-канцлер остались вдвоем в огромной комнате, тускло освещенной свечами.
Алексей сбросил шубу, на нем остался теплый беличий камзол, на ногах — меховые сапоги. Прямые черные волосы растрепались, узкое бледное лицо было искажено страхом.
Вице-канцлер с возрастающим удивлением следил за странным поведением гостя. Алексей подбежал к нему, ухватил за руку:
— Здравствуйте, граф… — и, наклонясь совсем близко к его уху: — Здесь можно говорить свободно?
— Сделайте милость, ваше высочество! — отвечал Шёнборн.
— Вы не знаете, — забормотал, заикаясь, царевич, — я окружен шпионами, соглядатаями. За каждым шагом следят. Меня хотят убить, отравить! — истерически выкрикнул царевич.
Шёнборн привык всегда сохранять невозмутимость, он и теперь был совершенно хладнокровен.
— Успокойтесь, ваше высочество! Вы у друга. Здесь никого нет, ничто не угрожает вам.
— Ах, если бы вы знали, граф! Но слушайте… У вас есть пиво? Прикажите подать мне!
Граф отдал распоряжение. Пива не нашлось. Через несколько минут принесли бутылку старого мозельского вина и два бокала.
Царевич налил бокал, расплескав вино на скатерть, поднес к губам, но вдруг остановился, вспомнив, как две недели назад сам подавал кубок со снотворным зельем Егору Маркову.
— А… сюда ничего не подмешали?
— Ваше высочество! — воскликнул оскорбленный Шёнборн.
Он налил себе вина и со словами: «За здоровье вашего высочества!» — осушил бокал до дна.
Успокоенный, Алексей выпил и налил себе вновь.
— Нужно ли говорить, граф? — сказал он, озираясь по сторонам с ужасом. За каждой портьерой ему мерещился сыщик, в каждом скрипе паркета слышались враждебные голоса. — Я бежал из России! Да, да, убежал, — заторопился он, боясь, что Шёнборн его перебьет. — Меня хотят погубить, отнять корону у меня и моих бедных детей… Я отдаюсь под покровительство цесаря! Он должен спасти мою жизнь! — Алексей снова выпил бокал. Вино возбуждало его, заставляло говорить все быстрее и несвязней. — Меня хотят постричь в монастырь, а я не хочу, не хочу, не хочу!!
Голос Алексея все повышался, перешел в исступленный визг.
Шёнборн молчал, тихо постукивая пальцами по столу. Вражда между отцом и сыном давно была ему известна, но он не предполагал, что она зашла так далеко.
— Отец говорит, что я не годен ни к войне, ни к управлению! Неправда! — Алексей позабыл, что он сам всегда утверждал это в разговорах с отцом и в письмах. — У меня довольно ума! Меня ославили пьяницей! Да, я пью, пью! Но кто тому причина? Проклятый Меншиков! Это он приучил меня к кутежам… Я повторяю: цесарь должен спасти мою жизнь!
Он в изнеможении бросился на стул. Шёнборн был теперь вполне спокоен, даже рад. В руках австрийской дипломатии очутился крупный козырь! Если Австрия поможет Алексею против Петра, царевич за это заплатит; если придется помочь Петру против Алексея, заплатит Петр. Довольный Шёнборн запоминал слова царевича.
— Ведите меня к цесарю! — исступленно кричал Алексей, с хрустом сжимая тонкие белые пальцы. — Я должен его увидеть, открыть всю правду, пока меня не предупредили враги!
— Ваше высочество! Вы в совершенной безопасности. У вас здесь нет врагов. Но сейчас поздно идти к цесарю… Да и не стоит, пока мы не доложим о вас.
Алексей заметался по комнате; за ним по квадратам паркета тревожно скользила огромная тень.
Он снова жаловался на отца, обвинял Екатерину и Меншикова в том, что они хотят его смерти, подсылают отравителей.
Речь Алексея была несвязна; почти беспрестанно царевич повторял навязчивую мысль, что его хотят отравить. Одна из портьер зашевелилась от невидимого тока воздуха. Алексей задрожал, бросился к ней с пистолетом, выхваченным из-за пазухи, откинул. Никого!
— Ваше высочество, — сказал Шёнборн, — я укрою вас в надежном месте, куда не проникнут ваши враги. Не советую представляться императору и императрице. Молва о вашем визите мгновенно облетит город, дойдет до ушей резидента Веселовского…
— Да! — встрепенулся Алексей. — Вы правы. Проклятая лисица Веселовский! Граф, клянитесь, что о нашем свидании не узнает ни одна живая душа!
— Даю слово, ваше высочество!
Алексей вышел от Шёнборна ослабевший, еле держась на ногах. Он переночевал в гостинице. 12 ноября его тайно перевезли в недальнее местечко Вейербург.
Цесарю было доложено о появлении в Вене русского царевича и о том, в каком состоянии он находится. Правительство, боясь дипломатических осложнений, признало, что личное свидание между Карлом VI и Алексеем не может состояться. Император послал в Вейербург министра поговорить с Алексеем, выслушать его желания и опасения.
За три недели пребывания в Вейербурге Алексей отдохнул, нервы его окрепли, ему уже не мерещились соглядатаи за каждой дверью, и он мог разговаривать спокойно с посланцем цесаря. Царевич вновь повторил обвинения против отца, а главным образом против Меншикова и Екатерины, и просил только об одном: не выдавать его отцу.
— Если цесарь намерен меня выдать, тогда уж лучше сам пусть казнит. Передайте его императорскому величеству: бедный гонимый родственник просит пощадить невинную его кровь.
На тайном имперском совете было решено: укрывать царевича, пока не представится случай помирить его с отцом.
Алексея перевезли в тирольскую крепость Эренберг под видом опасного государственного преступника.
Имперские власти были убеждены, что о приезде царевича Алексея никому не известно, кроме немногих высших лиц. Так думал и Алексей.
Меж тем по Вене уже гуляли слухи, что сын русского царя убежал от отца и спасается во владениях цесаря. Причиной тому был Иван Федоров.
У венской заставы таможенные осматривали багаж приезжего путешественника: нет ли контрабанды.
В сундуках и чемоданах было много ценных вещей; но особенно поразила чиновников связка соболей. Поглаживая темно-бурую атласную шерсть, один из таможенников воскликнул:
— В одной этой связке целое состояние! Твой господин, верно, весьма богатый купец?
Иван Федоров глупо захохотал. Он жил с царевичем за границей во время первых его поездок, недурно знал немецкий язык и понял восхищенный возглас чиновника.
— Купец? Поднимай выше! Мой господин — московский кронпринц, сиречь наследник российского престола!
Чиновники склонились перед Федоровым с подобострастными улыбками и поспешили закрыть чемоданы, не окончив осмотра.
Замок Эренберг стоял на высоком холме, у подножия которого раскинулась равнина. Невозможно было убежать из этой твердыни, окруженной толстыми каменными стенами, обнесенной рвом, через который перекидывался мост.
Под защитой тюремных решеток и надежной стражи царевич почувствовал себя в безопасности: отсюда не могла его вытащить властная рука Петра.
Алексей даже мысленно не хотел признаться, что единственным виновником раздора является он сам, что он много раз отвергал руку отца, протянутую для примирения. Царевич упорно считал себя невинной жертвой. Теперь он спрятался, как прячется зверь в лесную чащу, накапливая силы для решительной схватки с охотником.
Затишье, отдых, мирное, безмятежное житье. Ни государственных дел, за скорое исполнение которых приходится отвечать перед отцом, ни шумных царских пиров, во время которых на нем то с гневом, то с презрением останавливались глаза Петра.
Спокойствие…
Ночью глубокий сон, не нарушаемый монотонными окриками стражи на крепостных стенах. Днем духовные книги, бесконечная игра в карты с Афросиньей, забавы с игривыми котятами. Завтрак, обед, ужин… Однообразная череда дней, не грозящих страхами, не принуждающих сделать решительный выбор меж двух одинаково ненавистных «резолюций»: надеть монашеский клобук или стать надежным помощником отца.
Под защитой высоких стен цесарской крепости наследник царского престола жил, словно какой-нибудь мелкопоместный дворянин в рязанском или тульском имении.
Одно лишь смущало религиозного Алексея: при нем не было священника. Он привык выстаивать ежедневно утреню и вечерню, часто исповедоваться.
«Пришлите мне какого ни на есть греческого попа», — писал царевич в Вену. Но там медлили с исполнением его просьб. Содержание гостя-пленника и так обходилось в несколько сот золотых ежемесячно, а австрийцы были расчетливы.
Алексей сам читал церковные службы певучим тенорком, за дьячка заставил прислуживать Ивана Федорова.
Самочинной службе недоставало благолепия, которое так любил царевич, воспитанный на обрядах старины.
«Если б только попа!.. — мечтал царевич. — Я тут просидел бы до самой батюшкиной смерти… А потом — престол!.. Афросинью сделаю царицей… Чем она хуже Катерины?»
Два-три раза в неделю поблизости от замка Эренберга останавливалась коляска, из нее вылезал старик в поношенном мундире и, кряхтя, взбирался на холм. Это был комендант крепости, генерал Рост.
Рост проживал в двух-трех километрах от Эренберга, в местечке Рейтте. Напуганный инструкцией о строжайшем присмотре за царственным узником, дряхлый генерал, забывая о своем ревматизме, являлся лично проверить, все ли в порядке.
Скоро посещения стали для него приятными. Арестант обучил генерала Роста игре в дурачки. Старику игра показалась занимательной. Увлекшись, он азартно хлопал по столу засаленными картами; морщинистое личико его с дряблым грушевидным носом сияло, если ему удавалось пойти тройкой.
— Что вы на это скажете, сударыня? — победоносно восклицал он.
Афросинья не понимала немецкого языка, но язык карт был ей знаком в совершенстве. Она лениво перекрывала карты старшей мастью или козырями, и лицо генерала застывало в комическом недоумении.
— Так его, Фрося, так его! — радовался царевич. — Вы опять дурак, ваше превосходительство! — объявлял он огорченному старику. — Платите талер!
— Это ужасно! — горячился Рост. — Я должен отыграться!
Незаметно подходил вечер, и Рост с сожалением покидал крепость.
Иногда царевич брался за перо и писал письма своему родственнику, императору Карлу, с жалобами на отца.
В доказательство своей правоты Алексей ссылался на иностранные газеты, в которых сообщалось о волнениях, якобы происходивших в русских войсках.[185]
Алексей торжествовал, читая газеты.
— Видишь, Фрося, бог за меня. Авось приведет он нам случай с радостью возвратиться.
Газеты принесли весть о болезни младшего брата, Петра Петровича. Опять суеверный Алексей увидел в этом руку божию, поддерживающую его на пути сопротивления отцу.
— Вот оно как, Фрося! — в восторге восклицал царевич. — Маленький Петруша тяжко болен. Видишь, что бог-то делает! Батюшка делает свое, а бог — свое! А ведь бог-то посильнее батюшки!
Афросинья слушала, молчала и все прятала в своей цепкой памяти.
Недолго тянулась мирная жизнь Алексея. Веселовский, резидент русского царя в Вене, неустанно вел розыски. Ему удалось прослышать, что в начале зимы 1716 года из Риги в Вену ехал знатный русский, который на станциях прописывался офицером Коханским, Кохановским, кавалером Кременецким.
«Это он!» — решил Веселовский. Резидент отправил лакея на почтовый двор заказать лошадей и выехал с небольшим багажом, но с достаточным запасом золота.
Веселовский вернулся не скоро, усталый, с красными от бессонницы глазами, но довольный собой. Он убедился, что царевич действительно проехал в Вену. Резидент узнал об этом достоверно от хозяев гостиниц «Черный орел» во Франкфурте на Одере и «Золотая гора» в Праге, где люди царевича, напившись, распустили языки.
В Вене след царевича затерялся. Веселовский повел розыски дальше. Не полагаясь на наемных сыщиков, сам ходил по рынкам, гостиницам и почтовым дворам, разговаривал с лакеями знатных господ. Он добрался и до таможни, где узнал о хвастливой болтовне Ивана Федорова.
Подкупив секретаря имперской канцелярии, Веселовский узнал, что царевич скрыт в Эренберге.
Царю тотчас было отправлено подробное донесение, в котором Веселовский рассказывал, как он, не жалея трудов, разыскивал по огромному пространству Австрийской империи убежище «утеклеца» Алексея.
Веселовский, по наказу Петра, повел с австрийским двором переговоры о выдаче Алексея. Он явился к принцу Евгению Савойскому, имевшему огромное влияние при дворе:
— В цесарских владениях живет бежавший из Российского государства царевич Алексей. Его скрыли ваши министры в Тироле под чужим именем. Государь Петр Алексеевич укрывательство сына может почесть знаком неприязни.
— Я ничего не знаю, — отвечал принц Евгений. — Может быть, вы и правы. Однако если цесарь дал в своих землях убежище русскому царевичу, то лишь для его безопасности. Совесть не допустит цесаря возбуждать сына против отца и раздувать ссору.
Первое свидание кончилось ничем. Веселовский добился второго. Но Евгений Савойский заявил, что цесарь ничего не знает об Алексее. У изворотливых австрийцев трудно было выпытать правду.
Царь Петр прислал Веселовскому помощника в щекотливом деле; это был гвардии капитан Румянцев, силач огромного роста, красавец и щеголь, человек настойчивый и ни перед чем не останавливающийся для достижения своих целей.
Румянцев явился в сопровождении трех офицеров, с царским наказом: схватить Алексея силой, если удастся, и отвезти в Мекленбург, где находился царь. Лучшего посланца для такого дела Петру вряд ли бы удалось найти.
Румянцев немедленно представился Веселовскому и доложил, с какими инструкциями прислал его царь.
— Так… — Веселовский задумался. — Смею полагать, господин капитан, что таковым способом мы предприятие погубим. Австрияки зело хитры, господин Румянцев, и всякое наше насильственное действие так повернут, что мы станем посмешищем в глазах целой Европы… Не возьмете же вы вчетвером Эренберг?
— Не могу знать, не видал сию крепость, господин резидент! — гаркнул Румянцев, выпячивая грудь.
Веселовский добродушно усмехнулся:
— Меньше отваги, больше благоразумия, господин капитан. Я тебе дам пас[186] на чужое имя. Проедешь в Тироль и лично убедишься, там ли царевич. Проклятые австрияки могли его перепрятать. Повторяю: будь осторожен!
— Слушаю, господин резидент!
— Да! Еще одно! Будешь писать мне, помни: австрияки — мастера распечатывать чужие письма. Посему ни одного лишнего слова!
Румянцев получил в посольстве паспорт на имя шведского офицера и вышел от резидента, покручивая ус и весело насвистывая трактирную песенку. Румянцев чувствовал, что перед ним открывается карьера, которой он долго и настойчиво добивался.
«Поймаю зверя, — мечтал капитан по дороге в гостиницу, где ожидали его товарищи, — и царская милость превознесет меня высоко…»
— Еду в Эренберг, господа! — вскричал Румянцев, врываясь в номер, где офицеры, ожидая его, играли в кости.
— А мы?
— Вы останетесь дожидаться моего возвращения. Миссия, возложенная на меня господином резидентом, зело дипломатичная… Многолюдством дело испортим!
— Здесь так здесь! — пробурчали офицеры.
— Будьте осторожны! Неблагоразумным поведением можете возбудить подозрение. Тогда прощай награды и чины!
Румянцев явился к Веселовскому с докладом о своей поездке: он доподлинно убедился, что царевич скрывается в Эренберге.
— Золотой ты человек! — сказал резидент. — Будь спокоен, царь тебя не забудет!
Веселовский отправился к самому императору.
— Сказывали ваши министры, что известной вам особы в цесарских владениях нет и что ваше цесарское величество о том ничего не ведает, а известная вам особа живет в Эренберге на полном вашем содержании. И сие его царскому величеству, государю Петру Алексеевичу, очень чувствительно будет слышать.
Веселовский подал императору письмо Петра с требованием возвращения царевича. Карл прочитал.
— О пребывании в моих землях известной персоны ничего не знаю, — твердо ответил император и посмотрел послу прямо в глаза.
— Так вашему императорскому величеству не угодно будет исполнить требования моего государя?
— Когда мне станет ведомо что-либо об известной персоне, я сам отвечу его царскому величеству, — сказал Карл VI.
И Веселовский откланялся.
Первая неудача не обескуражила русских дипломатов. Веселовский начал готовить новый удар.
Венский двор немедленно послал к царевичу Алексею секретаря Кейля — уведомить беглеца, что его убежище открыто и что русский царь требует выдачи сына.
Кейль поставил перед Алексеем выбор: сдаться на милость отца или укрыться во владениях цесаря еще дальше, например в Неаполе.
Алексей стал готовиться к новому бегству.
Сборы были недолги.
За три дня до отъезда Алексея Румянцев вновь появился в деревушке Рейтте.
Румянцева пригласили к генералу Росту. Старик сурово хмурил клочковатые брови.
— Я знаю, зачем вы явились сюда вторично! — сказал он. — Знаю, какая персона вас посылает. Только из уважения к этой персоне я не применю жестоких мер, каковых заслуживает ваше положение разведчика. Но я арестую вас, господин офицер! Солдаты! Отвести господина офицера в трактир Шульмана… и держать под строгим надзором!
Царевич Алексей выехал из Эренберга 22 апреля 1717 года. Рано утром его и Афросинью, переодетую в мужское платье, вывели из ворот крепости, посадили в карету. Их сопровождал секретарь Кейль. Иван Федоров и другие слуги должны были приехать позже.
Кучер крикнул, щелкнул бичом, и лошади побежали по каменистой дороге. Когда проезжали через Рейтте, из окна трактира выглянул капитан Румянцев.
Началось путешествие по живописной местности Европы. За окнами кареты развертывались великолепные пейзажи. Но ни тирольские леса, ни величавые снежные вершины Альп, ни плодородные равнины Ломбардии с их живописными садами — ничто не занимало царевича: ему было не до красот природы.
Алексеем снова овладел дикий страх: это был зверь, окруженный загонщиками, которому нет иного выхода, как только идти на рогатину охотника.
Опять ему всюду мерещились царские сыщики; но теперь уже были к тому основания.
Румянцева выпустили через три дня после отъезда царевича. Ему запретили ехать на Инсбрук по дороге, которой увезли царевича Алексея. Капитан помчался через Фезен. День и ночь не слезая с седла, щедро разбрасывая золото, он кружным путем объехал Инсбрук, настиг поезд царевича и следовал за ним в недальнем расстоянии вплоть до самого Неаполя.
От внимания секретаря Кейля не укрылось, что за ними следят. Он донес об этом Шёнборну, но царевичу не сказал ни слова.
Впрочем, Алексей и без того потерял голову. Его преследовали бредовые видения: тюрьмы, палачи, виселицы; неотступно стояли перед ним грозные карие глаза отца с желтоватыми белками, испещренными красными жилками. Глаза смотрели ему в душу, требовали ответа за постыдное бегство, за измену родине.
— Уйдите! — дико кричал царевич, закрывая лицо руками. — Вы давно замыслили сжить меня со свету. Уйдите!
— Ваше высочество! — уговаривал его тощий, длинноногий Кейль с лисьей физиономией и узенькими баками. — Успокойтесь! Здесь лишь мы, ваши верные слуги.
— Прочь! — хрипел Алексей. — Вы подкупленные шпиги!
В Неаполь Алексея привезли 5 мая. Он провел бессонную ночь в гостинице. Царевичу чудилось, что к нему подкрадываются наемные убийцы с кинжалами и пистолетами в руках. Он вскакивал с постели, дико кричал. Сонный Кейль, протирая кулаками глаза и отчаянно ругаясь в душе, дежурил около него.
Утром Алексея в наглухо закрытой карете вывезли за город. Карета долго кружила и остановилась у заросшего кустарником оврага.
— Пожалуйте, ваше высочество! — поклонился Кейль, открывая дверцу кареты.
Алексей вышел осунувшийся, с темными кругами под глазами, с полусумасшедшим видом. Он огляделся: кругом никого, в роще звенят птицы, вдали видна огромная лысая макушка Везувия, а перед ним — узенькая тропка прямо в чащу.
Царевич отшатнулся:
— Меня завезли сюда, чтобы убить? Я не пойду!
— Ваше высочество! — подскочил к нему Кейль. — Не кричите! Нас могут услышать…
Алексей сразу замолчал.
— Я уведу вас в надежное место, где не найдут преследователи.
Кейль пошел первым, за ним покорно следовал царевич, последней шла Афросинья.
В склоне оврага, среди густой чащи, Кейль разыскал потайную дверцу, открыл ее: за ней был подземный ход. Пошли длинным коридором. Секретарь нес в руке фонарь. В воздухе пахло затхлостью и сыростью; с потолка гулко падали капли. Царевич вздрагивал. Ход стал подниматься, расширяться и наконец вывел их во двор замка. Только там Алексей облегченно вздохнул и начал часто креститься. Он до последней минуты не доверял Кейлю и думал, что его ведут на смерть.
В замке царевич прожил два дня, а потом его перевели в неаполитанскую крепость Сан-Эльмо, твердыню более неприступную, чем Эренберг.
Ни переезд в закрытой карете, ни путешествие по тайному подземному ходу не обманули проницательности капитана Румянцева. Он поскакал в Вену к Веселовскому, а от него в Голландию, к царю Петру, с личным докладом.
— Я тобою весьма доволен! — сказал Петр Румянцеву. — Старайся, будешь отмечен моей милостью.
Осчастливленный этими словами, Румянцев полетел назад.
В это время Петр получил от императора Карла письмо. Карл писал, что «будет стараться, чтобы Алексей не попал в неприятельские руки, но был наставлен сохранять отеческую милость и последовать стезям отеческим, по праву своего рождения».
— Так! — сказал Петр, прочитав письмо. — Понятно. А все-таки вы мне его выдадите, собачьи дети!
В Вену отправились Петр Толстой и все тот же бойкий капитан Румянцев.
Царь дал послам обширную инструкцию. Послы должны были указать венскому двору, что русским достоверно известно, где укрывается Алексей. Если цесарь не выдаст беглеца, это может повести за собой разрыв дипломатических отношений и даже войну. Алексею же предлагалось добровольно вернуться в Россию; за это он будет полностью прощен и не оставлен царской милостью. В переданном Толстому для вручения царевичу письме Петра так и говорилось.
Моложавый старик Петр Андреевич Толстой отличался необычайным умением устраивать самые запутанные дела. Из критических положений он всегда выходил невредимым. Был послом у турок и сидел пленником в Семибашенном замке, но и оттуда вышел в целости. Теперь ему предстояла сложнейшая задача: вырвать Алексея из рук австрийцев, не доводя дело до войны.
Толстой и Румянцев явились к императору Карлу и вели с ним длинную беседу. Карты были открыты, вести политику притворства стало невозможно. Карл обещал дать ответ на требования послов через несколько дней.
Австрийские министры на тайной конференции решили вступить с русскими послами в переговоры, а тем временем постараться переправить Алексея еще дальше; но, если царевич, прочитав отцовское письмо, пожелает вернуться в Россию, разрешить Толстому личное свидание с ним.
Сеть интриг и дипломатических переговоров плелась все шире и шире. Однако царские послы разгадали намерение австрийцев тянуть волокиту и угрозами добились разрешения немедленно ехать к царевичу в Неаполь.
Алексей только начинал оправляться от страхов, перенесенных по дороге.
Но 25 сентября ему было объявлено, что в Неаполь прибыли царские послы и он должен с ними видеться.
Царевич понял, что для него все кончено, что ему не уйти от праведного отцовского суда.
Свидание состоялось 26 сентября в доме неаполитанского вице-короля, графа Дауна.
«Мы нашли его в великом страхе, — писал царю Толстой. — Был он в том мнении, будто мы присланы его убить, а больше опасался капитана Румянцева…» О возвращении своем говорил: «Сего часа не могу о том ничего сказать, понеже надобно мыслить о том гораздо».
Так Алексей начал сдаваться.
28 сентября произошло второе свидание. Послы жестоко грозили Алексею.
— Подумай, царевич, — говорил Толстой, — с кем ты вздумал тягаться? С царем Петром, который всех кладет к своим ногам! Он выставит на границе стотысячную армию, и думаешь, австрийцы будут тебя защищать? Лучше сдайся на батюшкину милость, и сие не в пример будет для тебя вольготнее.
Великан Румянцев грозно смотрел поверх плеча низенького Толстого, продвигался вперед, и вид у него был такой, точно он вот-вот схватит тщедушного царевича в охапку и унесет в дорожную карету…
Алексей со страхом отступал назад, а Толстой, обернувшись к нетерпеливо постукивавшему о паркет каблуком капитану, тихо говорил:
— Повремени, мы сие дело политично кончим!
Царевич Алексей и на этот раз не сказал ничего определенного, но обещал написать царю Петру письмо и в нем дать окончательный ответ о своих намерениях.
Ему не было дано времени для раздумья: послы грозили отцовским гневом, торопили царевича с принятием окончательного решения.
Вице-король постепенно склонялся на сторону русских послов; запутанное дело ему хотелось кончить поскорее и сбыть с рук гостя, пребывание которого грозило многими неприятностями.
Толстой вновь увиделся с царевичем.
Алексей, бледный, исхудалый, смотрел на царского посла дикими глазами. Зябко кутался в дорогой персидский халат.
Толстой тихо постукивал черепаховой табакеркой по краю стола. Он чувствовал — решительный момент подошел: мины с разных сторон подведены под осажденную крепость, и скоро она объявит о сдаче.
Впрочем, он выказывал всем своим видом сочувствие к запутанным делам царевича.
— Петр Андреич, — заикаясь, начал Алексей, — я в крайней горести… Что мне делать?
— Как тебе присоветовать, царевич? — мягким, бархатным голосом ответил Толстой. — Сам понимаешь: способа помириться с Петром Алексеевичем я не вижу… Разве только сам государь все уладит, — с коварной усмешкой добавил он.
— Батюшка?! Как? — быстро спросил Алексей.
— А он, видишь ли, из Франции едет сюда с тобой повидаться.
Страх охватил царевича. Неужели наяву взглянут на него эти грозные карие глаза, которые и теперь преследуют его днем и ночью?..
— Нет, нет, нет! — завопил царевич, закрывая лицо трясущимися руками, точно защищаясь.
Все мешалось у него в голове. Счастье окончательно оставило его. Отовсюду дурные вести. Еще сегодня утром ему сообщили под великой тайной, что имперские власти отступились от него и не будут защищать царевича, боясь мести Петра.
Не найти ему, Алексею, спасения в чужой стране. Его охватило грызущее раскаяние: зачем он убежал из России? Уж лучше бы постричься.
Напротив сидел Толстой и пристально смотрел на царевича, читая все, что творилось в его душе. Момент близок. Вот-вот осажденная крепость выкинет белый флаг.
Алексей понял, что игра его проиграна, но постарался выговорить себе последнее: условия сдачи.
— Петр Андреич! Я… я поеду. Я отдамся на волю батюшкину, но батюшка должен меня за то простить.
Голос его пресекся. Толстой ликовал, но внешне был спокоен. Он объявил торжественным голосом, с сурово-официальным лицом:
— Царевич! На сии условия от имени его царского величества государя Петра Алексеевича объявляю тебе его милостивое изволение!
Алексей зарыдал от радости.
— Спасибо! Спасибо, Петр Андреич! — воскликнул он, пожимая Толстому руку. — Какой ты добрый!
Царевичу пришлось ехать — причин для оттяжек больше не было. В Вене он хотел видеть свояка, императора Карла, но Толстой и Румянцев, боясь, как бы не сорвалось с таким трудом устроенное дело, до свидания не допустили.
Австрия осталась позади. Снова русская граница. Что-то ждет царевича в России? Он мрачно сидел в возке, закутавшись в шубу, и уже не смотрел в окно. Осталось покорное, тупое равнодушие. Единственно, что еще волновало Алексея, — это ожидание первого свидания с отцом. Как-то взглянут на него гневные орлиные глаза Петра? Царевич заранее ежился и опускал взор. Он шевелил губами, готовя в уме слова оправдания, и не находил их.
Страх охватил приверженцев Алексея, когда они узнали, что царевич возвращается. Они предчувствовали — и не напрасно! — что приезд его несет им гибель.
Больше всех страшился Александр Кикин: он был одним из главных виновников раздора между отцом и сыном, он в продолжение многих лет возбуждал в Алексее вражду к отцу; он первый посоветовал Алексею скрыться за границу и вел переговоры с цесарским правительством о предоставлении ему убежища.
Пока еще преступление Кикина неизвестно царю, но при розыске все откроется. Меньше всех Кикин надеялся на самого себя.
Кикин стал искать способов к спасению.
Укрыться за границу по примеру Алексея? Но если уж выдали царевича, то может ли рассчитывать на защиту он, Кикин?
Все же это единственная надежда. Надо только знать, когда бежать. Может быть, все обойдется? Говорят, царь простил сына. Если не будет розыска, бежать глупо; это значит — бросить нажитое за долгие годы богатство: дома, имения.
Царский денщик Семен Баклановский согласился известить Кикина об опасности. За это Кикин обещал Баклановскому огромные деньги — двадцать тысяч рублей!
Волновались и другие приверженцы и доброжелатели Алексея.
— Толстой обманул царевича, выманил! — говорили они. — Дурак царевич сюда едет, потому что отец посулил милость свою. Будет ему милость… в пытошной!
Все они желали задержать царевича в пути, не допустить в Россию. Кикин даже достал Ивану Афанасьеву Меньшому подорожную для поездки за границу: ему поручалось предупредить царевича о грозящей беде. Поездка не состоялась, так как Иван Большой, боясь за брата, не отпустил его. Да и бесполезно было ехать: Румянцев и Толстой держали Алексея под строжайшим надзором и никого к нему не допускали.
31 января 1718 года Алексея привезли в Москву.
Царь Петр возвратился в Петербург раньше, в октябре 1717 года. Эта его последняя поездка в Западную Европу заняла около двадцати месяцев. Русская дипломатия добилась за это время важных успехов. В Амстердаме Россия, Франция и Австрия подписали договор, который должен был обеспечить прочный мир в Европе после окончания Северной войны. И еще одному важному делу было положено начало во время странствий Петра Алексеевича за границей: решено было начать переговоры о мире со шведским королем Карлом XII. Немало дипломатических совещаний и конференций предшествовало принятию этого серьезного решения.
Посредницей между Россией и Швецией выступила Англия, которая не желала усиления России на Балтийском море и была заинтересована в прекращении войны.
В промежутках между дипломатическими переговорами царь лечился на курортах: здоровье его сильно страдало от беспрестанных переездов, неприятностей и вечных забот. Петр намеревался еще пожить за границей, но его звала в Россию тягостная необходимость расследовать преступления мятежного сына.
Большой зал Кремлевского дворца был полон знатью. Сенаторы, генералы, епископы стояли кучками, чуть слышался тихий, приглушенный говор. Некоторые из присутствующих были сторонниками Алексея. В течение многих лет они лелеяли мысль о победе мятежного царевича; теперь пришел час расплаты.
Царь с гневно нахмуренным лицом стоял в дальнем углу зала, на голову возвышаясь над толпой. Приподнявшись на цыпочки, что-то шептал ему рязанский митрополит Стефан Яворский. Петр отрицательно качал наклоненной к собеседнику головой.
Раздался смутный гул. Все повернулись ко входу. Два офицера ввели Алексея. Царевич был в простом кафтане, без шпаги. Опухшее лицо его было бледно, взор устремлен вниз.
Присутствующие расступились, очистили длинный коридор. В конце коридора высился царь, огромный, застывший в молчании, но в самой его недвижности чувствовался клокочущий гнев. Алексей робко поднял голову — навстречу ему блеснули страшные глаза… И, уже не в силах оторваться от них, царевич шел вперед колеблющимися шагами меж двух стен раззолоченных мундиров и атласных ряс.
Не дойдя трех шагов, царевич упал на колени.
— Батюшка… прости! — с мольбой прошептал он.
— Сын мой! — Голос царя был суров. — Преступления твои безмерны, но я обещал простить тебя. И слово свое сдержу. Однако ж должно тебе понять, что в прежнем своем сане ты не можешь оставаться. Отрекись от наследства, назови подстрекателей, кои тебя подговаривали к бегству. Только сим докажешь искренность своего раскаяния.
Толпа, наполнявшая зал, задвигалась, точно на нее дохнуло морозным ветром.
А царевич полз на коленях к отцу, поднимая вверх лицо, залитое слезами, и лепетал:
— Помилуй! Сохрани жизнь! Все, все открою!..
Петр с презрением посмотрел на сына:
— Иди за мной!
Оба вышли в пустую комнату. На столе была приготовлена бумага, стояла чернильница. Петр сел в кресло, Алексей остался на ногах.
— Говори! — Царь взял перо.
Из уст царевича полились фамилии: Александр Кикин, Никифор Вяземский, Иван Афанасьев Большой, Федор Дубровский, царевна Марья Алексеевна…
Чем больше, тем лучше, тем милостивее будет отец. Царевич был жалок, противен в своих стараниях вспомнить всех, кого можно приплести к делу.
Но при всем своем страхе Алексей не потерял самообладания. Одно имя не должно быть ни при каких обстоятельствах названо отцу: это имя его доверенного слуги Стратона Еремеева, который ездил с письмом к шведу. Царевич сознавал, что, если откроется эта его вина, его тяжкая измена родине, ему придется расстаться с жизнью.
Алексей знал, что тайна укрыта надежно. По приказу царевича, Стратон должен был вернуться из Голландии с паспортом немецкого купца; не заезжая в Петербург, направиться в дальнее поместье Алексея и вступить там в должность управителя. Царевич со времени бегства из России ничего не слышал о Стратоне, и это его успокаивало. Ведь если бы дело открылось, то царь, встретив сына, тотчас бросил бы ему в лицо страшное слово: «Изменник!»
И царевич скрыл имя Стратона Еремеева.
Вельможи в большом зале трепетали, думая о том, кого назовет Алексей в тихой пустой комнате. Разве, спасая себя, не может он выдать сообщников? Время тянулось бесконечно.
Наконец царь вышел. За ним, понурив голову, следовал Алексей.
Все перешли в Успенский собор. В дымном сумраке храма, на коленях перед царем и толпой архиереев в золотых парчовых ризах, Алексей отрекся от наследства и дал в том клятву на кресте и Евангелии. Затем принес присягу своему младшему брату, двухлетнему царевичу Петру Петровичу.
Все кончено: Алексей уже не наследник русского престола. В тот же день неутомимый царь успел написать и опубликовать манифест, в котором объявлял, за какие вины лишил наследства старшего сына, и грозил суровыми карами и самому Алексею и его сторонникам, если они когда-либо нарушат присягу Петру Петровичу.[187]
Началась расправа. Розыском, конечно, занялся Преображенский приказ. Иные виновные были в Москве, других нужно было доставить из Петербурга.
В числе первых царь вытребовал из столицы Кикина. В то время, когда Петр писал указ князю Меншикову об аресте злодея и изменника Александра Кикина и о высылке его в Москву под крепким караулом, в кабинет царя вошел за каким-то делом Семен Баклановский.
Остановившись за спиной царя в ожидании, когда можно будет с ним заговорить, зоркий денщик разглядел, о чем пишет царь.
Указ об аресте Кикина! Настало время действовать. Петр быстр в поступках, его указы не задерживаются на письменном столе: надо его опередить!
Баклановский выбежал из комнаты. Излишней поспешностью он погубил себя и Кикина. Царь был необычайно наблюдателен; неожиданное исчезновение Баклановского, даже не доложившего, зачем он приходил, заинтересовало Петра, вызвало подозрения.
— Разыскать Сеньку Баклановского! — распорядился Петр.
Начались поиски. Через полчаса дрожащий денщик был введен к царю и с воплем упал к его ногам.
— Прости, государь!
— А, знает кошка, чье мясо съела! — с холодной усмешкой на плохо выбритом круглом лице сказал царь. — Свести его в Преображенский приказ!
— Ваше величество! Не надо… Не надо! — выл обезумевший от страха Баклановский. — Я во всем признаюсь… Меня подкупил Кикин!
— Кикин? Ага!.. — Царю все стало ясно. — Следственно, ты послал к нему курьера?
— Да, государь.
— Так! В приказ тебя все равно сведут! Близ меня не должно быть изменников!
Баклановского увели. Перед Петром появился очередной фельдъегерь.
— Немедленно скачи в Питер! — приказал царь. — Вперед выехал другой курьер. Ты должен его обогнать! Понял?
— Так точно, ваше величество!
Царский курьер приехал раньше, и Кикин был арестован.
Чтобы не повторялись подобные случаи, Петр распорядился: из Москвы выпускать только тех, кто предъявит подорожную от царя или сената. По дорогам были расставлены надежные караулы, проверявшие проезжающих.
Одного за другим вводили в застенок сторонников Алексея.
— Злоумышлял ли ты против его царского величества государя Петра Алексеевича и хотел ли возвести на престол Алексея Петровича? — был к ним первый вопрос.
Заговор все отрицали. Было недовольство, были жалобы на тяжелое житье, мечтали о времени, когда сядет на престол царь Алексей Петрович, но на высокую особу государя не покушались.
Дело росло и ширилось. Оговоренные царевичем под пытками называли других, те — третьих. Свистел кнут палача, хрустели выворачиваемые на дыбе суставы… Каждый боялся оговора, каждый трепетал перед своими соседями. Хорошо было бы уехать в дальнюю вотчину либо на богомолье… Но разве можно покинуть Москву в такое время? Это значит навлечь на себя сильнейшее подозрение в соучастии. И вельможи оставались на местах.
Александр Кикин, когда-то любимец царя Петра, был казнен. Приговорены к смерти Иван Большой, камердинер царевича, дьяк Федор Воронов, придумавший тайный шифр для переписки Ивана Большого с царевичем, Федор Дубровский и другие…
Новые допросы, новые пытки.
Страшно расправлялся Петр с теми, кто жаждал возвращения старины.
Привлечено было к делу и то боярство, которое являлось истинным вдохновителем недовольства и все свои надежды возлагало на скорое воцарение Алексея.
Эти обвиняемые тоже пострадали, хотя и не так жестоко.
Верных исполнителей своей воли Петр щедро наградил имуществом осужденных.
Главный из недругов Петра, тот, на кого возлагались всеобщие надежды противников петровских преобразований, кто должен был воскресить старинные порядки и кто предал своих сторонников — царевич Алексей, — остался невредим и надеялся уцелеть среди страшных событий.
От наследства он клятвенно отрекся в Успенском соборе в памятный день 3 февраля 1718 года. Но считал, ли себя связанным клятвой Алексей? Отнюдь нет!
В его темной душе бродили такие мысли: «Пересидеть беду в деревне… А когда умрет батюшка… Что ж? От клятвы могут восточные патриархи разрешить».
18 марта 1718 года царь выехал в Петербург в сопровождении царевича Алексея. Отец простил сына и объявил об этом всенародно, но отношения между ними оставались натянутыми, холодными. Разговаривали мало. Царевич сторонился отца, на пирах держался поодаль. Петр любил видеть вокруг себя веселые, открытые лица. Замкнутая, хмурая физиономия Алексея, который точно однажды в детстве надулся да таким навсегда и остался, до крайности раздражала царя.
Допрос Афросиньи открыл царю много нового. Оказалось, что царевич в своем московском показании, в беседе с отцом в отдельной комнате Кремлевского дворца, покаялся далеко не во всем.
Афросинья показала:
— Царевич радовался смутам в войсках. Говорил: «Авось бог даст нам случай с радостью возвратиться». Писал в Россию письма к архиереям, научал их пущую смуту раздувать и про него, царевича, подметные письма в народ кидать. Крепко на государя сердитуя, не раз с угрозой говаривал: «Я старых всех переведу и изберу себе новых по своей воле; когда стану государем, буду жить в Москве, а Питербурх оставлю простым городом; кораблей держать не буду; войско стану держать только для обороны, а войны ни с кем иметь не хочу; буду довольствоваться старым владением; зиму буду жить в Москве, а лето в Ярославле…»
Приказные переглядывались, записывая показания Афросиньи: в судьбе царевича наступал крутой перелом. Писец Лаврентий Пучков выскочил из приказа и помчался к Меншикову.
— Доложи обо мне! — задыхаясь, сказал он лакею.
— Светлейший занят, — отвечал лакей.
— Важнейшие новости! Головой отвечаю!
Лаврентия впустили в кабинет.
— Ваша светлость! Царевич-то заговор строил!
Пучков передал показания Афросиньи. Глаза Меншикова заискрились радостью.
— Спасибо, братец! Этой послуги тебе не забуду!
— Рад стараться для вашей светлости!
Тем временем допрос продолжался.
— Говори, говори, девка! — поощрял Афросинью судья. — Великий государь тебя не оставит.
— А еще говорил царевич вот что, — без запинки продолжала Афросинья (за долгий путь на родину она основательно продумала все, что будет показывать при розыске): — «Может быть, отец мой умрет или бунт будет; отец мой, не знаю за что, меня не любит и хочет наследником сделать брата моего, а он еще младенец, и надеется отец мой, что жена его, моя мачеха, умна; и когда, сделавши это, умрет, то будет бабье царство. И добра не будет, а будет смятение: иные станут за брата, иные за меня…»
— Так, девка, так! — покрякивал судья. — Еще что скажешь?
— Когда приехали царевы послы в Неаполь-град, Царевич хотел к папе рымскому под защиту уйти, а я его до того не допустила. Ласками да уговорами в Неаполе удержала.
— Ты и впрямь так сделала? — изумился судья.
— Я государю Петру Алексеевичу верная подданная! — бойко отвечала Афросинья.
— Быть тебе, девка, у государя в милости!
В тот же день у дома царевича был поставлен караул. Алексей стал арестантом в собственной квартире. Его слуги могли выходить только для закупок съестного в сопровождении караульного солдата. Передача писем или устных поручений кому бы то ни было строго запрещалась.
Афросинью поселили в доме царевича. Полагали, что царевич Алексей в откровенных беседах с ней откроет свои тайные замыслы, а она передаст их царским судьям. Но царевич теперь никому не доверял. Узнав, что Афросинью допрашивали в Преображенском приказе, Алексей замкнулся, стал молчаливым. Попытки Афросиньи «разговорить» царевича кончались тем, что он испытующе смотрел ей в глаза, а потом вскипал гневом: «Уйди, гадина, и тебя шпигом сделали!»
По городу разнеслись слухи, что царевич почти помешался и пьет безмерно.
В вине Алексей старался утопить свое отчаяние и свой позор.
Через несколько дней после допроса Афросиньи царевича вызвал отец.
Петр сидел хмурый, на щеках его багровели пятна, лицо судорожно дергалось. Алексей стоял перед отцом опустив голову; во всей его позе виднелось непобедимое упрямство и то бездеятельное сопротивление, которое доводило до бешенства живого и вспыльчивого Петра.
— Зачем ты меня, Алеша, в Москве обманул? — спросил царь, нервно постукивая пальцами по колену.
— Чем я вас обманул? — глухо отозвался Алексей.
— Ты мне выдал не всех сообщников. Умолчал про архиереев, коим письма слал. Скрыл, что к папе римскому хотел под протекцию отдаться. Черные, богохульные слова свои, что против меня говаривал, утаил… Ты думал — сие все не раскрыто останется? Ты ведь в священном писании силен, как же забыл слова: «Несть ничего тайного, что не сделается явным»?
— Никаких я черных слов про вас не говорил, — угрюмо возразил царевич.
Петр вспыхнул, приподнялся, снова сел.
— Так, по-твоему, я вру? — крикнул он, ударяя кулаком по столу. — Твоя полюбовница все нам открыла.
— Фрося?! — ахнул царевич, и лицо его побелело.
— Афросинья лучше тебя долг и совесть понимает, хоть она и холопка!
— Фрося продала меня за царскую милость… — шептал, как в бреду, царевич.
«Ну что ж, — подумал он, — один конец!»
Он поднял голову, бросил на отца взгляд непримиримой ненависти:
— Пишите, батюшка! Все открою!
— Признавайся, — сказал Петр, макая перо в чернильницу, — когда ты слышал, будто в Мекленбургии войска бунтуют, что говорил?
— Говорил: «Бог не так делает, как отец мой хочет!»
— Радовался ты, чаю, не без намерения. Ежели б впрямь был бунт, пристал бы к оным бунтовщикам?
Алексей, помешкав, ответил:
— Когда б действительно в Мекленбургии случился бунт и за мной прислали бы, я бы к ним поехал. А без посылки ехать опасался.
— Так! А смерти моей ждал?
Царевич дерзко взглянул в глаза отцу:
— Ждал!
— Может быть, даже умышлял?
Алексей покачал головой, глаза потухли, спрятались.
— В сем неповинен! Чаял, само собой случится…
Петр горько усмехнулся:
— Сын… Забыл пятую заповедь: «Чти отца твоего и матерь твою…» Ну, за сие ответишь перед богом. А все-таки бунт против меня учинять собирался?
— Думал, призовут меня после твоей смерти. Слыхал я, будто, хотели тебя убить, и не чаял, чтоб отлучили тебя от царства живого.
— Живого меня от царства не отлучить! — гордо тряхнул головой Петр. — И ты б на меня живого пойти не осмелился!
Алексей вновь поднял голову, и темные глаза его под припухлыми веками сверкнули бешено, по-отцовски.
— Ан нет, ошибаешься, батюшка! — неожиданно звонким голосом воскликнул он. — Если б бунтовщики при живом прислали да сильны были, я бы к ним поехал!
— Вот как! — протянул Петр, и в его голосе послышалось невольное уважение.
«Стало быть, в сыне все-таки моя кровь».
— Иди! — приказал он сыну. — О судьбе твоей буду рассуждение иметь.
Алексея увели, и снова жил он, одинокий, томимый ожиданием беды, которая должна была разразиться над его головой.
Прошло почти два месяца с тех пор, как была допрошена Афросинья. Царевичу казалось, что гроза пройдет стороной, не задев его, и что отец не склонен предпринимать против него крутые меры.
«Прощу Фросю… — думал царевич. — Она хоть и предала меня, но ведь из-за страха только. А страх перед батюшкой ох как велик!»
И царевич начал делать шаги к сближению с Афросиньей. Он заговаривал с ней почти ласково, напоминал о беспечальном житье в Эренберге.
Афросинья отвечала сухо, неприветливо. Восстанавливать прежнюю близость с опальным царевичем ей не было расчета.
Днем 14 июня к царевичу вошел дежурный офицер.
— Собирайтесь, ваше высочество! — коротко приказал он.
Алексей побледнел; книга, которую он держал на коленях, выпала из его ослабевших рук и с глухим стуком ударилась об пол.
— Собираться? Куда? — тихо спросил царевич, и губы его дрожали так, что он еле выговаривал слова.
— Вас велено перевезти в крепость.
— В крепость?! Но почему же? За что?.. Я хочу видеть батюшку…
— Не приказано, — ответил офицер.
— Но как же? Я должен хоть проститься с Фросей…
— Не приказано, — как автомат, повторил офицер.
Он стоял перед царевичем, руки по швам, грудь вперед, глаза холодные и строгие — точный исполнитель повелений царя.
Алексей понял, что просить и сопротивляться бесполезно.
Он огляделся, на глаза попалась Библия, лежавшая на столе. Он взял ее и шагнул к двери. Офицер одно мгновение поколебался, точно раздумывая, не отобрать ли книгу, но не решился: у него не было на это инструкции.
Алексей вышел во двор. У крыльца стояла карета. Царевича быстро посадили в нее, по бокам поместились два офицера. Алексея поразило, что стекла кареты были занавешены.
Безнадежное спокойствие овладело царевичем, когда его ввели в крепость. Он равнодушно вошел в низкую сводчатую камеру Трубецкого бастиона, сел на простую койку, прикрытую грубым серым одеялом.
Царевичу стало ясно, что решается вопрос о его жизни, что мечта обмануть отца и взять верх в борьбе за будущее России не осуществится никогда.
17 июня царевича привезли (опять в закрытой карете) в сенат. Здесь Алексея допросили о его отношениях к Абраму Лопухину, родному дяде по матери. Царевич оговорил Лопухина: показал, что тот вел о нем разговоры с иностранными дипломатами, уверял их, что весь народ стоит за Алексея.
Все яснее становилось с каждым днем, что на допросе в Москве Алексей многое скрыл, что против царя существовал обширный заговор и нити его тянулись к мятежному сыну.
Петр обратился к высшему духовенству:
«Я с клятвою суда божия письменно обещал своему сыну прощение и потом словесно подтвердил, ежели истинно скажет. Но, хотя он сие и нарушил утайкою наиважнейших дел и особливо замысла своего бунтовного против нас, однако ж мы желаем от вас, архиереев и всего духовного чина, да покажете нам истинное наставление и рассуждение: какого наказания сие богомерзкое намерение сына нашего достойно? И то нам дать за подписанием рук своих на письме, дабы мы, из того усмотря, неотягченную совесть в сём деле имели».
Сильно призадумались епископы, получив царское послание. Снять клятву с царя — что скажет народ? Как отнесется к ним Алексей, если ему удастся выпутаться из этого дела? Отказать же в снятии клятвы — разгневать грозного царя Петра… И они решили отделаться пустыми фразами из священного писания, которые царь мог толковать по своему произволу:
«Да сотворит господь, что есть благоугодно пред очами его… Сердце царево в руце божией есть… Да изберет ту часть, куда рука божия его преклоняет…»
Подписались три митрополита, пять епископов, четыре архимандрита, два иеромонаха.
Петр плюнул, прочитав уклончивый ответ.
— Ой, бородачи! — сказал он. — Многому злу корень попы. Хитры: на ту и на другую сторону клонят! Ладно же: «Сердце царево в руце божией»? Значит, что ни сделаю, все от бога? Слышишь, Данилыч, прикажи с Алешкой обращаться, как с преступниками по уставу положено.
— Не слишком ли круто, ваше величество?
— Пусть пожнет, что заслужил.
Письмо от духовного собора было получено 18 июня. И на следующий день Алексея пытали в первый раз…
После пытки палач положил царевича на нары, набросил на него кафтан.
— Теперь говори, что истинного и что ложного в твоих прежних показаниях, — проговорил Толстой, — да помни: ежели станешь лукавить, опять бит будешь.
Алексей торопливо заговорил:
— Желал смерти отцу. Не единожды говорил, что, как стану царем, всем батюшкиным любимцам конец будет…
Писцы скрипели перьями, стараясь не пропустить ни одного слова из показаний Алексея.
И все же у царевича хватило присутствия духа скрыть от судей поездку Стратона Еремеева в Голландию; царевич прекрасно понимал, что таким признанием он сам подпишет себе смертный приговор.
Царь Петр созвал совет, который должен был вынести решение по делу Алексея, рассмотрев все его «малослыханные в свете преступления». Сто двадцать семь человек из высших чинов государства, из военных, моряков и гражданских служащих были избраны для этого царем.
Петр не хотел единовластно решать судьбу мятежного сына, хотя и сознавал, что имеет на то полное право. Он создал небывалое до тех пор на Руси судилище из представителей гражданской, духовной и военной власти. Царь еще раз доказал, что интересы государства для него выше личных интересов.
Петр дал суду наказ:
«Прошу вас, дабы истиною сие дело вершили, чему достойно, не флатируя (или не похлебуя)[188] мне. Також и не рассуждайте того, что тот суд ваш надлежит вам учинить на моего, яко государя вашего, сына; но, несмотря на лицо, сделайте правду и не погубите душ своих и моей, чтоб совести наши остались чисты в день страшного испытания и отечество наше безбедно».
Ни один голос на суде не поднялся в защиту Алексея. Поборники старины уже не повернут назад Россию.
24 июня 1718 года судилище в сто двадцать семь человек единогласно вынесло суровый, но заслуженный изменником приговор: смерть!
Первым подписал приговор светлейший князь Меншиков, за ним — генерал-адмирал Апраксин, канцлер граф Головкин, Петр Толстой и все остальные.
25 июня царевича Алексея снова привели в пыточную камеру.
Допрашивал преступника сам Петр.
— Говори! — раздался холодный голос царя. — Бунт против меня умышлял? Сообщников себе приговаривал?
Царевич ответил едва слышным голосом, сильно заикаясь:
— Писал митрополиту киевскому, чтоб он привел в возмущение тамошний народ. Токмо не ведаю, дошло ли оное до его рук.
На следующий день, в шестом часу вечера, царевич Алексей Петрович умер.
27 июня был опубликован царский манифест:
«Всемогущий бог восхотел через собственную волю и праведным своим судом по милости своей дом наш и государство от опасности и стыда свободити, пресек вчерашнего дня его, сына нашего Алексея, живот приключившейся… жестокой болезни, которая вначале была подобна апоплексии…[189]»
Россия и Швеция решили начать мирные переговоры; местом для них были избраны Аландские острова.
Главой русской делегации царь Петр назначил своего давнего сподвижника Якова Вилимовича Брюса, делегатами Швеции были барон Герц и граф Гилленборг.
Брюса сопровождала большая свита: секретари, переводчики, писцы, чины воинской охраны. Попал в эту свиту и Бахуров. Трифона Никитича сделало дипломатом хорошее знание шведского языка, который он старательно изучал уже несколько лет. Случайно услыхав об этом, Бахурова вызвал к себе вице-президент Коллегии иностранных дел Шафиров.
Бахуров отговаривался:
— Увольте меня, господин вице-президент, от сего неприятного для меня поручения. Привык уж я к своей службе.
— А это очень хорошо, — невозмутимо возразил Шафиров. — Нам на конгрессе и такие люди нужны, кои торговый политик понимают. В мирном трактате без статьи о торговле не обойтись.
— У меня дипломатических способностей нет, — жалобно взывал Трифон Никитич.
— Когда его величество приказывает, то должны найтись и таковые! — серьезно сказал Шафиров.
Бахуров был переведен на службу в Коллегию иностранных дел.
В конце декабря 1717 года русская делегация выехала в финляндский город Або, расположенный на восточном берегу Ботнического залива. Широкой полосой из нескольких больших, сотен мелких и многих тысяч мельчайших островков и скалистых шхер перекинулись там от одного берега моря до другого Аланды. Среди опасного лабиринта мелей и скал могли находить дорогу только опытные лоцманы.
Обосновавшись в Або, русская делегация приступила к переговорам со шведами.
Больным местом дипломатических конференций и конгрессов являлся вопрос о старшинстве делегатов. Оберегая свое достоинство, каждая сторона хотела главенствовать над другой; бывало, что предварительные разговоры и споры о церемониях тянулись месяцами.
Бахурову, знатоку шведского языка, досталась важная роль: он два раза ездил в Швецию с поручениями. Приходилось пересекать по льду Ботнический залив.
Плотно завернувшись в медвежью доху и укрывая лицо от леденящего зимнего ветра, Трифон Никитич сидел в санях, вздрагивая при каждом толчке, — а случались они почти беспрерывно, — и думал:
«Попал Трифон в дипломаты, так терпи. А и хорошо же теперь дома, в Питере!..»
Брошенное Шафировым замечание, что если понадобятся дипломатические способности, то они найдутся, оправдалось. Трифон Никитич оказался на редкость крепким спорщиком: упорство было заложено в его характере от природы. В новой должности приходилось в словесных битвах оберегать достоинство Русской державы, а Бахуров спорить умел.
Наконец стороны сошлись на определенных условиях процедуры. Но тут в дело вмешалась весна: лед разбух и потрескался. На Аланды невозможно было попасть ни на санях, ни на корабле.
Аландский конгресс открылся 12 мая, когда море очистилось ото льда.
На сухой возвышенной площадке были построены два навеса. Под одним из навесов за длинным столом, покрытым красным сукном, разместилась русская делегация; под другим навесом, за таким же столом — шведская.
Переводчики сидели за маленькими столиками, поставленными на открытом воздухе.
После взаимных приветствий слово взял барон Герц.
— Если предварительно не будет решено о возвращении шведской короне Лифляндии и Эстляндии, то о мире не может быть и речи, — начал шведский делегат. — Заявите, господа, свое согласие на эти условия, и тогда уж будем говорить об остальном.
Бахуров ясно и четко перевел заявление Герца. Секретари скрипели перьями, стараясь записать дословно.
Парики членов русской делегации неодобрительно закачались. Для ответа встал старший из полномочных министров царя, Яков Брюс:
— Если вы, господа шведы, не признаете сразу, что Эстляндия и Лифляндия должны остаться за Россией, то, конечно, не может быть разговоров о мире! Ведь не соизволит же его царское величество государь Петр Алексеевич согласиться на то, чтобы посреди его владений оставались шведские земли. Сие несовместимо с достоинством державы Российской и угрожать будет нашей безопасности. Финляндские земли мы возвратить согласны.
Так взгляды двух делегаций с самого начала резко разошлись.
После нескольких бесплодных заседаний русские делегаты донесли в Петербург:
«Шведские министры ясно дают знать, что им с другой какой-то стороны, противной этому миру, делаются многие предложения».
9 июня Герц уехал повидаться с королем и представить ему мирные предложения русских. Заседания конференции приостановились. Делегации скучали.
Трифон Никитич пристрастился к рыбной ловле. По целым часам сидел он в рыбачьей лодке и, спустив лесу в море, терпеливо ждал клева. Пойманную рыбу готовил по какому-то особенному, «своему» способу и угощал ею товарищей. Все находили кушанье превосходным и хвалили Трифона Никитича. Сам Брюс побывал у него дважды, и у него утвердилось мнение о Бахурове как о весьма усердном и исполнительном чиновнике.
Трифон Бахуров приобрел вкус к новой службе, и ему самому уже казалось странным, что он упирался и не хотел уходить из Адмиралтейства.
Бахуров понял всю важность дипломатической работы. Вот встретились две делегации на Аландах и ведут великий спор. И какая жестокая борьба скрыта под вежливыми словами господ дипломатов, сколько ударов и контрударов, какими извилистыми путями приходится добиваться цели! Есть где развернуться гибкому и находчивому уму, а такой оказался у Трифона Никитича.
Бахуров, разумеется, не имел права голоса в совещаниях, но не раз приходил он после заседания к Брюсу и, слегка краснея, говорил:
— Не примите за дерзость, господин президент, я бы хотел высказать свое мнение…
— Слушаю тебя.
Бахуров иногда подсказывал такие извороты, что даже Брюс приходил в удивление.
Переговоры на Аландах не подвигались. Шведские делегаты явно хитрили, то и дело уезжали к королю Карлу за инструкциями, шли на попятный, брали назад уже сделанные уступки. Русские уполномоченные начали терять надежду на благополучный исход дела.
В ходе конгресса снова всплыло дело Алексея Петровича. Уже мертвый, он продолжал вредить России.
Преступные замыслы Алексея в полной мере раскрылись только после его смерти. 1 августа 1718 года царь Петр писал из Ревеля жене Екатерине:
«Я здесь услышал такую диковинку про Алексея, что чуть не пуще всего, что явно явилось…»
Один из секретарей Герца, оставивший шведскую службу, явился к царю и за приличное вознаграждение выдал ему важную тайну. От него узнал Петр содержание царевичева письма.
Алексея не стало, но в Швеции надеялись, что гибель царевича вызовет народные волнения в России, а это ослабит ее мощь и принудит царя предложить Карлу XII более мягкие условия мира.
Такова была одна из причин, которая объясняла упорство шведских дипломатов. Другую надо было искать в Лондоне: англичане писали в газетах о близости новой русско-турецкой войны.
Опять наступила зима. И тут произошло событие, которое опрокинуло все дипломатические расчеты и той и другой стороны.
Король Карл XII был убит 30 ноября 1718 года при осаде норвежской крепостцы Фридрихсгаль.[190] Снова поскакал по заснеженной ледяной равнине Балтики Трифон Никитич Бахуров. Он вез царю Петру известие о гибели его врага, упорная и тяжелая борьба с которым продолжалась уже больше восемнадцати лет. Сознавая важность поручения, Бахуров мчался день и ночь.
Карлу наследовала его сестра Ульрика-Элеонора. Любимец покойного короля барон Герц был казнен за уступки России, которые он делал вопреки воле влиятельных шведских кругов.
Переговоры вновь приостановились на долгое время.
Егор Марков выехал из Голландии с пороховым мастером Шмитом в октябре 1718 года, когда в Петербурге дело царевича Алексея было уже покончено.
Много хлопот доставил Егору капризный, самовластный голландец. Опираясь на свое высокое звание суринтенданта, Питер Шмит требовал от русского механика величайшего почтения, чуть ли не подобострастия. А так как Егор не был склонен к подобострастию, то между спутниками установились довольно холодные отношения. Но, несмотря на это, голландец любил поговорить.
Грузный, с широким багровым лицом, с рыжими моржовыми усами, Шмит привольно раскидывался в повозке, бесцеремонно тесня и толкая Маркова. Не выпуская трубки изо рта, пороховой мастер болтал по целым часам.
Хитрый старик не раз заводил разговор на тему, интересовавшую Егора. Но ограничивался рассказами о том, как он, по хозяйскому поручению, ездил покупать селитру или серу; неспешно повествовал, в каких гостиницах останавливался, вспоминал, как звали владельцев. А о пропорциях, в каких надо смешивать составные части пороха, о производственных процессах ни единого слова не вымолвил Питер Шмит.
Лошади останавливались у станции, и голландец вылезал первым, лукаво поглядывая на Маркова.
Когда жена Питера выходила из второй повозки, в ней всегда оставался слуга Шмита, коренастый увалень, никого не подпускавший к багажу голландца.
Путешествие оказалось затяжным. Шмит часто болел, а может быть, только притворялся больным, и тогда приходилось пережидать по неделе и больше. Подозрительным казалось Егору, что голландец расхварывался в таких гостиницах, где были теплые комнаты и хорошее вино в погребе хозяина. Но, когда однажды Марков намекнул ему на это, Шмит разбушевался, затопал ногами, стучал тростью об пол и кричал, что он будет жаловаться на притеснения самому царю.
Телеги пришлось сменить на сани, и еще в санях ехали несколько недель. Егор был несказанно рад, когда в начале 1719 года въехал в Петербург и сдал своего беспокойного спутника в Артиллерийскую канцелярию.
Егор Марков по приезде отправился к Ракитину. Иван Семеныч чрезвычайно обрадовался возвращению друга и приказал Анне Антиповне позаботиться об угощении.
Дела Ракитина процветали. Главное — это была «Первая Санкт-Питербурхская Компания торговли корабельными припасами». Она все расширяла свои обороты, захватывала новые и новые области, но Иван Семеныч подумывал уже о том, как бы разделаться с компаньонами и торговать одному.
— Так-то, пожалуй, выгоднее будет! — объяснил он.
— А как твое пороховое дело?
— Я его целиком поручил Бушуеву. Золотой он работник! Я за ним, как за каменной стеной. Приеду раз в полгода для острастки, чтобы рабочие помнили, кто у них хозяин, и всё тут!
— Доход есть?
— Невелик. Да ведь что ж: курочка по зернышку клюет…
— А производство улучшаешь?
Ракитин рассмеялся:
— Вот уж это не нашего ума дело! Как заведено, так и катится.
Лицо механика омрачилось:
— Это ты напрасно, Ванюша. Для нас пороховое дело зело важно. Я тебе скажу новинку, не весьма для тебя приятную: государь намерен приемку порохов производить не тотчас по выпуске с завода, а полгода спустя. Не вышел еще такой указ?
— Нет.
— Значит, скоро выйдет.
— А мне что?
— Да ведь твой порох отсыреет лежамши и тебе его для переделки вернут. Тогда не токмо о прибылях думать, а, пожалуй, своего капиталу прибавишь, чтобы казну ублаготворить.
Теперь призадумался и Ракитин:
— Что ж делать-то будем? Выручай, Егорша!
— Затем и приехал. Привез я в Россию одного человека.
Егор рассказал о Питере Шмите и о том, с какой целью привезен этот мастер из Генеральных Штатов.
Глаза Ракитина блеснули; он сказал:
— Если тебе удастся у него секрет вызнать, первым человеком у царя станешь!
— Да не хочу я, чудак ты этакий! И причин тому две. Первая — он ради своей выгоды никогда тайны не откроет. А вторая, она же и главнейшая, — не хочу унижаться перед иноземцем. Сам думаю дойти до секрета! И для того прошу у тебя разрешения на твоей фабрике пробы делать.
Ракитин обрадовался:
— Да господи боже мой! Егорша! Друг! Сколь тебе угодно! Я Бушуеву накажу, чтоб он тебя за главного хозяина почитал. Это ведь не я тебе, а ты мне одолжение делаешь. Ну, а с этим… со Шмитрм… ты твердо решил дела не иметь?
— Ну его! Не буду я ему кланяться!
— Ты не будешь, а я, пожалуй, и поклонюсь! — воскликнул довольный Иван Семеныч. — Почему же не поклониться нужному человеку? На том все наше купеческое дело стоит!
По прибытии в Петербург пороховой мастер Шмит был весьма неприятно поражен. Оказалось, что в то самое время, как князь Борис Куракин вел с ним переговоры, в Россию пригласили и другого мастера, родом немца, Питера фон Гесселя.
Этот немец, которого, Шмит сразу же возненавидел, был, правда, нанят как шлюзный и мельничный мастер, но Шмит узнал, что фон Гессель работает и по пороховому делу. Положение единственного и незаменимого специалиста, на которое рассчитывал голландец, рушилось. Огорчился Шмит и тем, что немец опередил его своим приездом в Петербург и успел свести знакомство со всеми нужными лицами. Но еще больше был уязвлен Шмит, когда узнал, что хитрый Гессель выговорил себе ежемесячное жалованье в триста пятнадцать флоринов. А он, Шмит, согласился поехать всего за сто флоринов в месяц!
— Продешевил! Да еще как продешевил! — бормотал смертельно оскорбленный голландец. — Втрое меньше взял, чем мог! Но русские мне за это заплатят, черт их побери! Пускай попробуют выведать от меня секрет… А вдруг его откроет фон Гессель?!
Адские муки терзали корыстолюбивую душу Питера Шмита. А тут как раз привезли ему царский указ:
«1719 года апреля в 12 день великий государь, царь и великий князь Петр Алексеевич указал построить вновь пороховую мельницу по маниру нововыезжего из Голландии порохового мастера Питера, Шмита, и на то строение припасы, какие надобно, отпускать без задержания…»
Указ привез артиллерийский подполковник Витвер, назначенный комиссаром постройки. Витвер обязан был доставать всевозможные материалы, какие потребует Шмит, и поставлять нужное количество рабочих.
Прослушав перевод указа, Шмит хмуро заявил:
— У вас хороший мастер нанят, к нему и обращайтесь!
— Кто это? — не понял Витвер.
— А фон Гессель!
— У него другие дела будут, — улыбнулся Витвер. — А вы обязаны приступать к работе согласно контракту.
— «Контракт, контракт»! — ворчал голландец. — А скажите, господин подполковник, у вас в России год сколько месяцев считается?
Огорошенный неожиданным вопросом, Витвер удивленно посмотрел на Шмита:
— Двенадцать месяцев, как и везде!
— А вот и не везде! — торжествуя, возразил Шмит. — Мне в Штатах за тринадцать месяцев платили!
Комиссар подумал.
— Сие только так могу понять: раз в году вам выплачивались наградные в размере месячного жалованья.
— Как хотите понимайте, — заупрямился старик, — а я требую, чтобы мне за тринадцать месяцев выплачивали!
— Хорошо, доложу вашу просьбу по начальству.
Над заявлением корыстолюбивого голландца посмеялись и решили: платить Шмиту за тринадцать месяцев.
Узнав об этом, мастер сумрачно усмехнулся:
— Всё лишняя сотня флоринов!
Ракитин свел знакомство с Питером Шмитом. Угрюмый старик отнесся к новому знакомцу довольно благосклонно, когда узнал, что он, Иван Семеныч, арендует казенную пороховую фабрику.
Хорошие отношения поддерживались тем, что Иван Семеныч подарил пороховому мастеру несколько фунтов дорогого табаку, водил его в австерию и там щедро угощал. Объясняться между собой им вначале было трудно. Шмит когда-то жил в Польше и до старости не забыл польского языка; говорил он, мешая голландские, немецкие, польские и немногие русские слова, которые успел узнать. Иван Семеныч напрягал все свое внимание, вникая в смысл этой мешанины. Впрочем, Шмит был способен к языкам, и он быстро усваивал русский язык.
Не один раз побывали Ракитин и Шмит в австерии, и много скучных рассказов голландца выслушал Иван Семеныч, прежде чем решился в упор поставить перед стариком вопрос, согласен ли он открыть свой секрет производства пороха и сколько он за это хочет.
Шмит хладнокровно выслушал и сказал:
— Вам не столько важно знать секрет приготовления пороха, сколь получить прибыль. Вы — коммерсант, а главная цель коммерсанта — доход. Я вам предлагаю, мингер: постройте мне фабрику, которая будет моей неотъемлемой собственностью, а я буду передавать вам пятую часть ее дохода.
Ракитин даже подпрыгнул на лавке, и обычное хладнокровие его покинуло:
— Но вы… вы с ума сошли!
— Почему же? Это деловое предложение. О нем можно разговаривать, можно торговаться. Я даже могу выплатить вам стоимость фабрики… ну, хотя бы в пятьдесят лет!
— Ни вы, ни я не проживем пятьдесят лет!
— У нас останутся наследники, — спокойно возразил голландец.
Взбешенный Ракитин схватил шапку и выбежал из австерии. Пороховой мастер насмешливо смотрел ему вслед.
Дело с постройкой казенной пороховой мельницы чрезвычайно запуталось. Главный начальник всего артиллерийского дела, генерал-фельдцехмейстер Яков Вилимович Брюс, отсутствовал: он был на Аландских островах, где во главе русской делегации вел переговоры о мире со Швецией. Наблюдение за постройкой новой мельницы перешло к Военной коллегии, президентом которой был Меншиков.
По докладу Меншикова, не разобравшегося как следует в деле, царь издал 7 июля указ:
«На малой реке Неве построить пороховую мельницу и двор; строить фон Гесселю».
Питер Шмит забил тревогу: о нем забыли, его обошли, очевидно вследствие интриг соперника. Так и контракт могут нарушить! Голландский мастер забегал по коллегиям и приказам. Хлопоты его увенчались весьма незначительным успехом. 12 июля вышел новый царский указ на имя фон Гесселя:
«На Санкт-Питербурхском острову делать вновь пороховую мельницу и погреб по чертежу Шмита каменным маниром».
Шмит готов был в ярости рвать на голове волосы. Вместо высокой должности суринтенданта он оказался только чертежником при этом интригане фон Гесселе!
Между двумя иностранцами началась настоящая война: ни один не хотел подчиниться другому. Мастера писали друг на друга кляузы, адресуя их в Главную Артиллерийскую канцелярию, в Военную коллегию, в Коллегию иностранных дел, в Коммерц-коллегию и, наконец, самому царю. В заявлениях выставлялись денежные требования, предъявлялись все новые и новые претензии. Шмит писал, что жалованья за тринадцать месяцев в году для него недостаточно ввиду его больших знаний и заслуг. Он был недоволен, что ему дали деревянный дом, а не каменные палаты. Шмит требовал двух денщиков для личных услуг, казенных лошадей и коляску для разъездов по городу, а для поездок по Неве — шлюпку с гребцами. Фон Гесселя он обвинял в невежестве; заявлял, что тот и рисовать-то научился только перед отъездом в Россию.
В свою очередь, фон Гессель тоже предъявлял всевозможные требования. Ничего не делая, он жаловался, что Питер Шмит умышленно затягивает чертежи, без которых невозможно начать строительство.
В канцеляриях скрипели перья, снимались копии, писались выписки и отписки. Подьячие следили за борьбой с интересом и одобряли каждый удачный ход той или другой стороны.
— Ну чисто два медведя в одной берлоге сошлись! — говорили приказные. — Любопытно, кто кого загрызет?
Шли месяцы, а дело стояло на одном месте.
В конце концов иностранцы так надоели своими кляузами, что осенью 1719 года сенат приказал произвести проверку, которая выяснила, что фон Гессель действительно отнесся к порученному делу недобросовестно и присвоил значительную часть отпущенных на постройку сумм.
Брюс распорядился отставить фон Гесселя, а все делать по указаниям Питера Шмита.
Фон Гессель после этого покинул Россию. Голландец торжествовал.
Но к выделке пороха он все-таки не приступал, ссылаясь на то, что завод не достроен. Брюс обещал ему деньги на постройку только в том случае, если Шмит представит пробу своих порохов. Но голландский мастер, избавившись от соперника, окончательно обнаглел. Он соглашался начать работы лишь при условии, что на фабрике будут выписанные им из Нидерландов верные люди, а русским мастерам доступ к производству запретят.
«В противном случае, — заявлял Шмит, — мой секрет будет разведан, а я за сто гульденов в месяц такого обязательства на себя не брал, хотя бы вы и считали мне тринадцать месяцев в году».
А лица, приставленные смотреть за Шмитом и помогать ему в работе, доносили по начальству:
«Пороховой мастер Шмит ныне, накупя вина, упражняется в пьянстве и дела не надзирает…»
Пока длились смуты и раздоры между двумя иностранными мастерами, думавшими не о пользе дела, а только о наживе, Ракитин не оставлял мысли задобрить Питера Шмита и узнать его секрет.
Но Шмит отнюдь не склонен был расставаться со своей тайной, которая только и давала ему высокое положение в России. Явно издеваясь над купцом, он ставил ему невыполнимые условия. Ракитин бледнел от ярости и уходил, но через несколько дней снова появлялся у Шмита, притягиваемый какой-то неодолимой силой.
После нескольких месяцев мучительной волокиты Иван Семеныч наконец убедился, что из упрямого голландца не вытянуть ничего.
В этот хлопотливый год Егор Марков редко бывал дома, на своей петербургской квартире.
По нескольку недель подряд проводил он на сестрорецкой фабрике, где ему приспособили для жилья каморку рядом с конторой.
Первое, с чего начал свою работу Марков, — это было тщательное исследование разных сортов пороха. Он не жалел для этого времени и сил. Рассыпав перед собой на гладкой липовой доске горсть пороха, Егор щипчиками вытаскивал те порошинки, которые на глаз казались плотнее и массивнее прочих. Набрав стаканчик таких порошинок, Егор определял их вес; оказывалось, что он больше, чем вес взятой наугад пороховой массы. Отобрав достаточное количество хорошего пороха, Марков еще раз сортировал его и получал отборный, у которого плотность была еще выше.
Стаканчики и баночки с порохами — обыкновенным, хорошим и самым лучшим — стояли у Маркова в различных местах, и персоналу завода строго-настрого было наказано к ним не прикасаться. Пробы стояли в сухих помещениях амбаров, на улице, под застрехами крыш, в дуплах деревьев; а некоторые Марков закапывал в землю, в песок у берега реки. Через определенные промежутки времени он доставал пробы из своих тайников и испытывал силу пороха на градусы. Всегда оказывалось: чем плотнее порох, тем меньше он подвержен действию сырости и тем дольше хранится, не теряя своих свойств. Так подтвердилось предположение Маркова, высказанное им в разговоре с царем Петром.
Результаты своих опытов Егор тщательно записывал.
Его работой чрезвычайно заинтересовался Бушуев. Старый подьячий всей душой отдался делу, и мысль о том, что оно может быть улучшено, радовала его. По целым часам сидел Елпидифор Кондратьич рядом с Марковым, помогал ему вытаскивать «надежные порошинки», как они их называли. Но все горе в том, что этих «надежных порошинок» было слишком мало: всего какая-нибудь двадцатая часть общего количества. Чаще же всего крупинки пороха были ноздреватые; они слабо сопротивлялись давлению, легко впитывали влагу. Даже цвет их был какой-то буроватый, неровный; а у хороших порошинок он был синевато-черный, со стальным отливом. Это различие оказывалось настолько явственным, что Марков и Бушуев начали сортировать пороховые частички по цвету.
Но таким кропотливым способом можно было набрать два фунта из пуда, и то если бы этим делом занимались десяток рабочих целый день. Понятно, никакая фабрика не выдержала бы такого способа производства. Надо было добиться, чтобы все частички пороха были отборными по качеству, все как одна. Но как к этому подступиться? В этом-то и был секрет иностранных мастеров.
Егор менял состав передела:[191] брал то больше серы и меньше угля, то наоборот. Пороха различных составов тщательно исследовались, и на это уходили целые недели. Но оказалось, что незначительное изменение состава почти не влияет на качество пороха, а значительное резко его ухудшает.
Зато при опытах выяснилось, какое важное значение имеет чистота составных частей пороха, и прежде всего — селитры.
Селитра[192] поступала на пороховые мельницы обычно со значительными примесями; ее очищали (литровали) на заводах. Литрование селитры производилось так. Воду, по возможности пресную, то есть с малым количеством растворенных в ней солей, подогревали в медном котле, туда ссыпали неочищенную селитру и мешали до тех пор, пока она совсем не растворится. В закипевший раствор клали квасцы и ржаную муку. Наверх всплывали пена и грязь, их счерпывали, а раствор сливали в другой котел, где после выпаривания получалась кристаллическая селитра. Кристаллы промывали в деревянных корытах и сушили на холстах в сушильной избе.
Егор Марков обратил внимание на неудобства деревянных корыт и всякой иной деревянной посуды. Их трудно было содержать в чистоте: в щели и поры въедалась грязь, которая затем попадала в селитру.
Марков навел порядок в селитренном деле: приказал вывести из употребления деревянную посуду, заменив ее медными тазами. Качество селитры значительно улучшилось, и это сразу же сказалось на свойствах пороха. Пришлось Егору проследить за чистотой серы, за качеством угля.
Все это было очень важно, но Марков чувствовал — не в этом главное. По-видимому, оно заключалось в том, как обрабатывать пороховую смесь.
Марков и Бушуев применяли всевозможные новшества.
Сера, селитра, уголь перемешивались в деревянных бочках. Егор еще до отъезда за границу использовал для верчения бочек силу воды; это экономило рабочие руки и позволяло удлинять процесс смешения. Было сделано много опытов; установили, что после пяти часов верчения качество смеси уже не улучшается.
Много разных опытов произвел Егор Марков при прессовке пороховой смеси в плотные плитки и при последующем ее размельчении. Он менял количество пороха, насыпаемое на каждый поддон,[193] просушивал плитки при разных температурах и в продолжение различного времени. Для ступ, в которых производилось размельчение, брал разные породы дерева, песты приказывал делать березовые, дубовые, буковые.
И после многих и многих сотен опытов Марков убедился: в производстве пороха надо произвести какое-то коренное изменение. Но о том, каково должно быть это изменение, у Егора были только самые смутные соображения. Чтобы отдохнуть, Егор решил съездить домой.
При расставании Елпидифор Кондратьич сказал Маркову:
— Расшевелил ты мою душу, Егор Константиныч! Ты хоть и уедешь, а я все с порохами возиться буду…
— Дело хозяйское! — улыбнулся Егор. — Желаю тебе успеха.
— Ты вот все жалуешься на неудачи, — продолжал Бушуев, — а ведь все-таки дело у нас куда получшало! Упадок при литровании селитры меньше стал, и пороху выходит больше, да ведь и бьет он лучше! Я тут как-то считал: Ивану Семенычу от нашей работы еще рублев триста лишних в год набежит…
В начале мая 1719 года по берегу Маныча шел одинокий путник. Это астраханского гарнизона рядовой Гаврила Гущин возвращался на родину.
Степь, не истоптанная ногой человека, раскидывалась вокруг пешехода во всем своем весеннем великолепии. Еще не тронутые летними суховеями мириады цветов поднимали головки из бескрайнего травянистого моря. Крупные белые и желтые шапки кашки наполняли воздух нежным медвяным ароматом. Яркими, радующими глаз пятнами пестрели на зеленом фоне буйного разнотравья цветы желтого дрока, алого воронца, голубых царских кудрей.
Под сенью высоких трав, там, где корни их уходили в землю, еще сырую и прохладную, еще не иссушенную июньским зноем, раздолье было сусликам, мышам-полевкам и прочему мелкому луговому зверью. Но горе им было, если, опьянев от сладких травяных соков, от беспричинной радости, которую рождает в каждом сердце весна, выбегали они, резвясь, на прогалинку: резкий, пронзительный свист стремительно падающего сверху ястреба — и крылатый хищник взмывал в небо с бьющейся в когтях добычей.
Старицы и заливные озера, тянувшиеся вдоль главного русла Маныча, изобиловали всевозможной дичью. Цапля, важно стоя на одной ноге у берега озерка и лениво косясь глазом в прозрачную воду, как будто не обращала никакого внимания на окружающее, но стоило неосторожному лягушонку оказаться вблизи, как длинная шея птицы вытягивалась с непостижимой быстротой, крепкий клюв молниеносно ударял в воду, и лягушонок оканчивал свое существование. А янтарный глаз цапли снова смотрел вокруг с безмятежным спокойствием. Чирки, кряквы, шилохвостки, водяные курочки неисчислимыми тысячами гнездились в камышах. Лиса, презрев свою старинную ненависть к воде, забиралась в камышовую чащу в поисках птичьих яиц или только что выведенных птенцов. И какой там поднимался переполох, сколько было отчаянного кряканья, крика и писка, сколько перепуганной птицы носилось над зарослями высокого, тихо волнующегося камыша!
Гаврила Гущин с палкой в руке, с котомкой за плечами, медленно шел по высоким травам. Но, когда чуть не из-под ног из маленького болотца с шумом вырывалась стая уток, глаза путника загорались охотничьей страстью, он невольно останавливался, поднимал и со вздохом опускал бесполезную палку.
— Эх, фузею бы, — вздыхал он.
Что заставило Гаврилу Гущина пуститься в далекий и трудный путь с Каспийского моря на Онего-озеро?
На девятом году службы в Астрахани с Гаврилой случилось несчастье. Во время учения он споткнулся на бегу, упал, ударился грудью о камень. Вскрикнув, солдат кое-как встал, поплелся за товарищами.
К вечеру все как будто прошло, но через несколько недель в груди появилась тупая боль, начался кашель с кровью.
Долго перемогался Гаврила, а потом уж не стало у него силы ходить на учения с тяжелой фузеей и стоять в карауле. Капрал послал его к лекарю.
«Чахотка», — сказал лекарь. Определил, что солдату осталось жить недолго, и расчетливое начальство, видя, что от солдата нечего ждать проку, уволило его в бессрочный отпуск. Дали Гущину проходное свидетельство, рубль денег на прокорм и предложили освободить место на казарменных нарах.
Гаврила распрощался с товарищами и пошел. Когда пыльные городские улицы остались позади, Гущин задумался над тем, какой путь ему выбрать.
— Пойду-ка я через донские места, где Илья с Акинфием за народ бились, — сказал он сам себе.
В станицах охотно принимали отставного солдата, кормили, снабжали провиантом на дорогу. И шел Гущин, часто присаживаясь отдыхать, едва одолевая в день по десять — пятнадцать верст. Но свежий воздух степей вливал целительные силы в грудь Гущина. Легче стал кашель, свободнее дыхание, тверже шаг.
Оставались позади недели пути, и уже начали наливаться силой руки и ноги, а на пополневших щеках проступил легкий румянец.
«А ведь, пожалуй, обману я смерть», — думал повеселевший Гущин.
И он обманул ее.
Когда увидел бессрочноотпускной солдат высокие, из кондового леса рубленные избы родного погоста, осень уже срывала желтые листья с деревьев и наводила по ночам забереги на прозрачную воду Онежского озера.
Староста Шубарин, выставив вперед брюхо, разгладив пышную бороду, проверил увольнительный билет Гущина и подозрительно посмотрел на Гаврилу.
— Так по какой причине уволен?
— Там написано, Елизар Антоныч, — резко ответил Гаврила. — По грудной болезни.
— Гм…гм… не похоже что-то. Ладно, живи, а потом посмотрим.
Староста оглядывал статную фигуру Гущина неспроста. Здесь, на севере, как и повсюду на Руси, не хватало людей. Кижский литейный и железоделательный завод иноземца Андрея Бутенанта выпускал нужный для государства металл, а сколько надо было затратить тяжелого труда на каждую железную болванку, пока не вывезут ее из заводских ворот!
Старуха мать недолго порадовалась на сына, с которым уж и не чаяла свидеться. По приказу старосты Гаврила отправился в лес, углежогом. Нелегкий это труд, но Гущин понимал, что, попади он на завод, духота и копоть помогут болезни быстро вернуться и доконать его. А тут все-таки работа шла на свежем воздухе.
Неспокойно было в Кижах. Ночью по улицам погоста мелькали тени, перебегая из одной избы в другую. Сквозь подслеповатые прямоугольники окон мерцал трепетный свет лучины и доносились приглушенные звуки голосов. Утром мастеровые выходили на работу, но с каждым днем держали себя свободнее, смелее смотрели управителю Меллеру в глаза и все более дерзко звучали их ответы на его замечания и выговоры. Карл Иваныч терялся, не зная, что предпринять. Вся заводская охрана состояла из пяти престарелых инвалидов, вооруженных одной фузеей чуть ли не столетней давности.
Меллер написал хозяину письмо, просил исхлопотать у правительства хотя бы небольшую воинскую команду.
Пока управитель ждал солдат, кижские ребята обежали на лыжах все окрестные деревни, сзывая народ на суем.[194]
В назначенное воскресенье в Кижи сошелся чуть не весь крестьянский люд, связанный с заводом. У Карла Иваныча мелькнула шальная мысль разогнать сборище силой своих инвалидов. Но, несмотря на охватившую его тревогу, Меллер невольно улыбнулся нелепости такой затеи. Обширную площадь у церкви заливала многосотенная толпа сильных рослых мужиков, закаленных в борьбе за жизнь. Лесорубы и рудокопы, заводская мастеровщина, угольщики и смолокуры собирались в группы, объединяемые общим трудом и общими интересами. В отдельных кучках выделялись вожаки, которых внимательно слушали остальные.
Управитель и староста стояли в стороне, злыми глазами оглядывали народ.
— Что будем делать? — тревожно спросил Шубарин.
— Что можно сделать без солдат? Смотри, слушай, запоминай пущих смутителей.
Толпа гудела, мужики переглядывались, со смешками подталкивали друг друга, но каждый стеснялся первым взобраться на огромный камень, лежавший у церковной ограды, и поднять свой голос перед народом. И тогда осмелился Гаврила Гущин. Припомнил он тряскую госпитальную повозку, длинный путь от Полтавы до Питера и горячие речи Ильи Маркова. Припомнил, как Илья убеждал его бороться с господским гнетом, как пересказывал заветы «бати» Акинфия.
И точно ободряя его, стояли рядом с ним Илья и Акинфий; мужик легко вспрыгнул на камень, сдернул шапку, поклонился народу на все четыре стороны и горячо заговорил.
Он коротко сказал о себе, о своей солдатской службе, на которую попал по самовластию старосты, о теперешней работе углежогом.
— Да не для того я речь держу, православные, чтобы на свою долю жаловаться. У всех у нас, у хрестьянской бедноты, она, доля наша, горькая. От великих трудов, от беззаконных поборов исхарчилась наша волость, исстрадалася. Воеводы, подьячие, заводские управители, начальники солдатские, толстосумы деревенские — все тянут с мужика последнее. Это вам, православные, ведомо?
— Ведомо, родимый! — загудела людская громада.
— Нет у нас толстосумов, — выделился чей-то одинокий выкрик.
Толпа ответила презрительным хохотом.
— Животы наши хрестьянские разорены до последней крайности. Хуже смерти видеть, как малые ребятенки раздетые, голодные по избе ползают, корочку хлебца у мамки выпрашивают. А как его, хлеб-то, вырастить, коли нас заводскими повинностями задушили? Кто на заводе работает? Мужики. Кто лес валит да уголь жжет? Мужики. Кто подводы гоняет? Мужики. Шутка сказать — опять восемь тыщ возов угля назначили вывезти! А кто будет возить? Староста?
— Он не вывезет! Пузо больно толсто! — В толпе раздался смех.
— А думается мне, православные, что не с ведома вышних властей творятся такие беззакония. Места наши глухие, давно про них присловье сложено: «Повенец — всему свету конец». И рады нашей удаленности всякие гады, кровососы проклятые, думают, не найти на них никакой управы. Давайте, православные, подадим челобитье в Питер самому царю, авось он наших лиходеев утихомирит!
Гущин спустился с камня.
Начались споры. Но лишь немногие богатеи выступили против предложения Гущина. Суем решил послать ходоками в Питер Гаврилу Гущина и еще двух заводских.
Привычная служба Ильи Маркова в петербургском гарнизоне кончилась. Роту, где он нес должность ефрейтора, назначили на линейный корабль «Девоншир» для усиления солдатской команды.
Линейный корабль не то что галера, и Маркова поразило множество толстых и тонких снастей, которые тянулись по всем направлениям и перекрещивались в воздухе. Но когда он, по простоте душевной, попробовал назвать все эти снасти веревками, боцман Федосеич снисходительно разъяснил новичку:
— На корабле веревок нема. — Федосеич родом был с Украины и примешивал в свою речь слова родного языка. — Те, що мачты держат, ванты прозываются; а поперек вант протянуты — ось бачь, як ступеньки, — це выбленки. Якие в блоки пропущены, ции вже тали…
— А вот эти, что вдоль бортов протянуты?
— Ции опять особ статья! Це леера, а протягнуты воны для того, щоб такие дурни, як ты, за борт не сваливались. А цей толстый, аж с твою руку, — то якорный канат!
— Сколько же их тут! — удивился Илья.
А боцман заметил:
— Це ще пустяковина. А вот узлы зачнешь учиться вязать, беспременно линьков попробуешь…
— Зачем мне узлы вязать? Я же солдат, а не матрос.
— В бою усякое случается: перебили матросов, солдаты на то место пойдут.
— А ведь верно, — согласился Марков. — Ты меня поучишь?
— А що ж? Знаешь, скильки их, тых узлов? Узел рифовый, узел шкотовый, узел беседочный, удавка… Тай ще немало есть. И надобно знать, где який вязать положено. А зараз ошибешься, о туточки и линьки…
Громада двухдечного корабля[195] на первых порах подавляла Маркова. Межпалубное пространство было загромождено трапами, ведущими от люка к люку, колоннами мачт, проходящими сквозь палубы в прорезанные для них отверстия, десятками пушек, которые выглядывали в открытые порты,[196] ящиками с ядрами, расставленными возле них. По кораблю и ходить-то приходилось с оглядкой, а начальство требовало, чтобы все приказания исполнялись бегом. Рослый Илья забывал наклоняться там, где следовало, и немало шишек наколотил на лбу в первые недели пребывания на корабле.
Первую свою ночь на корабле Илья проспал на верхнем ярусе нар, плотно заполнявших тесное пространство солдатского кубрика.[197] Сон его с непривычки был беспокоен. Но едва забылся он под утро, как его разбудил резкий свисток боцмана.
— На побудку! Живо! Не протягиваться у меня, а то…
После туалета и утренней молитвы солдаты сели завтракать. Вокруг баков с кашей разместилось по десять человек, каждый со своей деревянной ложкой. Завтрак прошел быстро, в сосредоточенном молчании. Надо было помогать матросам в утренней уборке корабля.
Илья удивился, видя, как рьяно принялись матросы за мытье палуб. Ни одна хозяйка так не чистит и не скребет пол в своем доме, как это делалось на военном корабле. Доски добела протирались крупным песком и галькой, а потом грязь и песок смывались водой.
Пока часть людей (в число их попал и Марков) мыла палубу, другие драили толченым кирпичом медные коробки компасов, дверные ручки, поручни, начищали стволы орудий…
Боцманы и унтер-офицеры носились по кораблю как угорелые, подбадривая команду забористой руганью, а то и крепкими ударами линька.
— Живо, живо!
— Гляди, старшой придет!
Старшой — старший помощник капитана, офицер, отвечающий за исправное содержание судна — в самом деле появился среди работающих, и уборка закипела еще ожесточеннее.
К восьми часам утра все было готово. На белую палубу приятно было взглянуть: металлические части сияли, нигде ни пылинки; все подтянуто, прибрано…
На многих кораблях забота о чистоте простиралась не дальше тех мест, на которые могла взглянуть внезапная ревизия. На дне трюма скоплялась грязная, затхлая вода, от которой шел отвратительный запах. Провизия, хранившаяся весьма небрежно, быстро портилась, загнивала. Употребление такой провизии вело к повальным болезням. В морском интендантстве царили взяточничество, воровство. На корабли часто доставляли припасы самого низшего качества. Пищи не всегда хватало на долгие месяцы плавания, матросы и солдаты тогда голодали. Жалованье часто задерживалось по году и по два. Смертность во флоте была очень велика, особенно среди новичков.
Илье Маркову повезло, что он попал на «Девоншир», под команду капитана Наума Сенявина. Наум Акимыч не задумался бы повесить недобросовестного поставщика провианта на рее своего корабля. Условия жизни команды «Девоншира» были лучше, чем на многих других кораблях русского флота.
Закончив уборку, матросы и солдаты «Девоншира» обулись, приоделись к ежедневному утреннему смотру.
— К подъему флага! — раздалась команда.
Все выстроились на палубе.
— Флаг поднять! — приказал вахтенный начальник.
Флаг взлетел вверх по тонким фалам[198] и развернулся по ветру.
Люди обнажили головы.
Так началась служба Ильи Маркова на корабле.
Матросы любили капитана Сенявина. Он был одним из первых русских, до тонкости изучивших мореходное дело. Среднего роста, коренастый, с большой головой и широкими плечами, Наум Акимыч был прирожденным моряком. Какая бы ни бушевала буря, красное, обветренное лицо Сенявина выражало полное спокойствие, и он всегда отдавал приказания ровным голосом.
Сенявин был взыскателен и строг, но в меру и не лютовал, как иные командиры кораблей, особенно те, которые были из иностранцев и плохо знали русский язык.
— Наш капитан добрый, — говорили матросы, — русского человека бережет: знает, что он в бою пригодится.
Наум Акимыч горячо стоял за честь русского флага и не позволял ее унижать.
Сенявин хорошо проучил капитана одного немецкого военного корабля. При встрече с судном Сенявина немец не захотел отдать салют русскому военному флагу: «Я русского флага не знаю и салютовать никогда не буду!»
Взбешенный Наум Акимыч открыл стрельбу по немецкому кораблю. После первых трех выстрелов перепуганный немец начал салютовать. Русские матросы на палубе «Девоншира» хохотали до упаду. С тех пор немецкие суда с большой поспешностью отдавали салют сенявинскому кораблю.
Наум Сенявин гордился тем, что он — командир русского корабля. В одной из голландских гаваней власти захотели осмотреть его фрегат, что противоречило международным морским правилам.
Сенявин наотрез отказался допустить голландских досмотрщиков на свое судно:
— Корабль осматривать не дам, хотя бы пришлось мне за это лишиться жизни! И хотел бы я на того шельмеца посмотреть, который грозит арестованием моего фрегата. Разве только весь голландский флот на меня двинется, да и тому добровольно не подчинюсь, а только с боем!
Вот какой человек был Наум Сенявин.
На Аландах дело застыло на мертвой точке. Снова Трифон Никитич качался в лодке посреди залива и удил рыбу: никаких дипломатических занятий ни у него, ни у других членов конгресса не было. Шведы всячески старались выиграть время.
Новая шведская королева Ульрика-Элеонора приняла план своих советников: ублаготворить союзников Петра уступкой своих германских владений, которые Швеция за войну уже потеряла. Овладев лакомыми кусочками с согласия Швеции, Англия, Дания, Пруссия, без сомнения, отпадут от Северного союза. Оставшись один, русский царь не будет так упорен в своих требованиях и согласится вернуть Лифляндию и Эстляндию — те провинции на восточном берегу Балтики, которыми Швеция дорожила больше всего.
Русские уполномоченные сообщали царю, что шведы ведут переговоры с прусским королем и, возможно, подкупят его уступкой шведских провинций. Англичане интриговали в Берлине, побуждая Фридриха-Вильгельма заключить союз против России с Георгом Английским. За это Англия обещала Пруссии Штеттин.
В этот враждебный России союз втягивали и польского короля.
Ни шведы, ни союзники Петра не понимали в полной мере, что Россия за время многолетней войны ничуть не ослабела, а наоборот, накопила огромную силу, создала сухопутную армию и мощный флот.
«Коварство союзников можно разбить только силой оружия!» — решил царь Петр.
Весной 1719 года русский флот вышел в Балтийское море.
В последних числах мая русская эскадра капитан-командора Сенявина крейсировала между островами Эзель и Готланд.
Незадолго перед тем у шведских берегов было захвачено тринадцать неприятельских торговых кораблей. Шкипер одного из них сообщил весьма важное известие: скоро выйдет из порта Пиллау в Стокгольм шведская эскадра из трех военных кораблей с назначением эскортировать[199] караван купеческих судов. Ее и подстерегал Наум Сенявин.
В состав подчиненной Сенявину эскадры входили шесть пятидесятидвухпушечных кораблей: «Портсмут», «Девоншир», «Ягудиил», «Рафаил», «Уриил», «Варахаил»; кроме них, была еще шестнадцатипушечная шнява «Наталья».
Флагманский[200] вымпел эскадры был поднят на «Портсмуте»; туда перешел Наум Акимыч, заменив командира, который отправился крейсировать на другом судне к берегам Швеции. На «Девоншире» Сенявин поставил вместо себя капитаном Конона Зотова.
В ночь на 24 мая матрос, дежуривший на марсе фок-мачты[201] «Портсмута», закричал:
— Вижу на весте[202] три корабля. Какой нации, неведомо!
На палубу был тотчас вызван капитан. Он долго стоял молча, внимательно рассматривая в зрительную трубу силуэты кораблей при бледном свете северной ночи.
Прошло около двух часов; неизвестные суда шли тем же курсом, как и русские. Национальность их определить все еще было невозможно.
— Свистать всех наверх паруса ставить! — приказал Сенявин.
Залились боцманские дудки; десятки матросов высыпали на верхнюю палубу.
Марсовые бегом понеслись по вантам.
— По реям! — услышали они новую команду.
Матросы разбежались по реям и принялись распускать паруса.
Другие корабли, следуя сигналу командора, проделали то же самое. Эскадра оделась белыми парусами и быстрей двинулась вперед. Но только «Девоншир» мог следовать за флагманом, остальные корабли начали отставать.
Солдатская команда «Девоншира» была выстроена на палубе: быть может, придется сцепиться со шведом на абордаж, а уж абордажный бой — дело солдат, для того и держат их на кораблях.
Илья Марков придирчиво осмотрел людей своего отделения: прочищены ли стволы фузей, крепко ли привинчены штыки, на месте ли лядунки.[203] В бою каждая мелочь важна, поучал молодых видавший виды ефрейтор.
С «Портсмута» сделали несколько выстрелов, предлагая неизвестным кораблям открыть свою национальность.
На самом большом из убегающих кораблей медленно взвились шведский флаг и гюйс.[204]
— Шведы! — пронесся говор на палубе сенявинского корабля. — Будет бой!..
Всходило солнце.
Шведская эскадра под начальством командора Врангеля включала в себя следующие суда: пятидесятидвухпушечный корабль «Вахмейстер», тридцатичетырехпушечный фрегат «Карлскрон-Вапен» и двенадцатипушечную бригантину «Бернгардус».
«Портсмут» и «Девоншир» к этому времени значительно опередили другие корабли. Определив национальность чужой эскадры, сенявинские суда поспешно подняли русские флаги. На «Портсмуте», кроме того, развевался по ветру боевой флаг.
Началась пушечная перестрелка. Силы противников были почти равны: «Портсмут» и «Девоншир» располагали ста четырьмя пушками, у Врангеля было девяносто восемь. Остальные русские корабли были где-то за горизонтом.
Четыре часа длился ожесточенный пушечный бой. Стволы пушек сильно накалились, и их приходилось обливать водой. Густые клубы порохового дыма застилали межпалубное пространство; люди дышали с трудом, протирая красные, воспаленные глаза. Грохот канонады был так оглушителен, что на корабле можно было объясняться только знаками.
Илья Марков вспоминал Полтавский бой. Там враги встречались лицом к лицу, и можно было наносить и отражать удары. Уж скорее бы абордаж! Большая часть неприятельских выстрелов была направлена по оснастке русских кораблей. Повреждения такелажа[205] медленнее исправлялись, чем пробоины в бортах. А если судно теряло мачты, оно вообще выходило из боя. Марсели и брамсели[206] «Портсмута» были сбиты, и корабль уже не мог свободно маневрировать.
«Портсмут», пользуясь преимущественно передними парусами, пытался приблизиться к «Вахмейстеру» и взять его на абордаж. Врангель уклонился на четыре румба.[207] Нападение русских не удалось. Сенявин, заметив маневр «Вахмейстера», повернул свой корабль против ветра, но то же самое сделал и Врангель. Этим последним маневром «Вахмейстер» оставил корабль Сенявина за кормой и, пользуясь тем, что его снасти меньше пострадали, стал быстро уходить.
За ним погнались «Рафаил» и «Ягудиил», подоспевшие к месту боя.
Тем временем фрегат «Карлскрон-Вапен» и бригантина «Бернгардус» оказались отрезанными от «Вахмейстера», под защитой пушек которого они укрывались. Шведский фрегат подходил к «Портсмуту» с намерением прорваться мимо русского судна. Сенявин поставил свой корабль боком к шведу. Вдоль борта, обращенного к врагу, в полутьме и пороховом дыму пронеслась короткая команда:
— Жеребьями[208] заряжай!
И потом:
— Пали!
Действие залпа, произведенного на близком расстоянии и притом целым лагом,[209] было самое опустошительное. Перебитые реи шведского фрегата беспомощно повисли, сверху вниз полетели обломки, палуба покрылась убитыми и ранеными.
На «Карлскроне» спустили шведский флаг: фрегат сдавался на милость победителя. Его примеру тотчас последовала бригантина «Бернгардус», командир которой понял, что дальше продолжать борьбу безнадежно.
Русские солдаты на шлюпках, спущенных с «Девоншира», завладели «Карлскрон-Вапеном». Десант с «Портсмута» взял «Бернгардус».
Закончился первый этап боя. Было девять часов утра.
«Рафаил» и «Ягудиил» гнались за «Вахмейстером», уходившим на всех парусах; понемногу расстояние между противниками уменьшалось. Около одиннадцати часов «Рафаил» первым подошел на расстояние пушечного выстрела, и море вновь огласилось раскатами орудийной пальбы.
«Рафаил» атаковал шведа со штирборта.[210] Пока Врангель ожесточенно отстреливался, капитан «Ягудиила» зашел с бак борта.[211] Теперь «Вахмейстер» получал русские залпы с обеих сторон, и положение его стало трудным.
«Ягудиил» быстро приближался к противнику. Русские матросы толпились у правого борта корабля с абордажными крючьями в руках, с короткими морскими пиками и тесаками; задние держали наготове мушкеты, чтобы стрелять через головы товарищей.
Шведы за время Северной войны не раз уже испытывали силу русского рукопашного боя. Зрелище готовящегося абордажа заставило командора Врангеля принять немедленные меры к его отражению.
— Свистать всех наверх отбивать абордаж! — скомандовал Врангель.
Пушкари выбежали на палубу, готовясь отразить нападение; артиллерийский огонь «Вахмейстера» замолк. Но на «Ягудииле» не все люди были отведены от орудий. Заметив, что шведы приготовились к отчаянному отпору, русский капитан изменил свой план действий, отворотил от «Вахмейстера» и выпалил по нему всем лагом, нанеся врагу значительный урон на близком расстоянии. С другой стороны беспрестанно обстреливали шведа артиллеристы с корабля «Рафаил».
«Вахмейстер» после пятичасового пушечного боя получил значительные повреждения. Такелаж его во многих местах был теперь перебит, и некоторыми парусами нельзя было управлять; руль судна также был поврежден, и корабль плохо маневрировал. Значительная часть команды выбыла из строя. Но Врангель еще не терял надежды отбиться от нападающих кораблей. Увидев, что русские отказались от попытки его абордировать, командор вновь послал свою команду вниз — к пушкам. В этот момент сигнальщик с мачты закричал:
— Пять русских кораблей в виду!
Врангель схватился за подзорную трубу: к месту боя подходили уже успевшие исправить свои повреждения «Девоншир» и «Портсмут»; за ними поспешали худшие ходоки эскадры: «Уриил» и «Варахаил»; строй замыкала маленькая «Наталья».
— Все кончено! — вздохнул Врангель. — Мы сдаемся…
Шведский флаг давно уже не развевался на «Вахмейстере»: флагшток-фалы[212] были перебиты русской картечью, и флаг свешивался с половины мачты; ни поднять, ни спустить его было невозможно. Врангель приказал поднять белый флаг на бизань-рее[213] и прекратить стрельбу.
Но пока разыскивали белый флаг и бежали с ним на корму, с «Ягудиила» успели выпустить еще один залп по «Вахмейстеру», и этим последним залпом был ранен Врангель. Картечь поразила его в плечо и в руку, и он со стоном опустился на палубу. Близстоящие подхватили командора и понесли вниз, в лазарет.
Когда на мачте шведского корабля поднялся белый флаг, его встретило громовое «ура» с русских судов. Победа была полная — ни одно вражеское судно не ушло от плена.
Во время перестрелки такелаж «Ягудиила» сильно пострадал, и его команда не могла спустить на воду шлюпки, чтобы завладеть богатым призом. Это сделал «Рафаил»; его люди первыми вступили на палубу «Вахмейстера».
Гордый успехом, Наум Сенявин подсчитывал трофеи: девяносто восемь пушек стали добычей русского флота; взято триста восемьдесят семь пленных; командор Врангель, десять офицеров, сорок один унтер-офицер и триста тридцать пять солдат и матросов. Около пятидесяти шведов было убито в бою.
Русские потери были совершенно ничтожны: девять раненых; малые потери показывали боевое мастерство русских моряков.
В числе раненых оказался Илья Марков: ему перебило ногу осколком доски, вырванным из борта вражеским ядром.
Илью уволили в отпуск. Лечился он долго, плохо сложенная лекарем кость срослась, но стал Илья хромать, и ему суждено было «ходить с подскоком» до конца дней.
Четкий марш роты был бы испорчен такой походкой правофлангового. Но начальству жаль было увольнять «в чистую» бывалого солдата. Маркова перевели в инвалидную роту.
Командор Врангель был отправлен в Петербург, чтобы царь Петр мог допросить его о положении дел в Швеции.
Сенявин же со своей эскадрой и взятыми судами отправился в Ревельский порт.
Захваченные корабли были в течение нескольких недель полностью отремонтированы и зачислены в состав русского флота под прежними своими названиями. Петр никогда не переименовывал трофейные корабли.
— Пускай в плаваниях по морям, — говорил царь, — напоминают врагам об их позоре, а русским морякам — о нашей боевой славе.
«Вахмейстер» и «Карлскрон-Вапен» участвовали в последующих кампаниях русского флота и часто упоминались в реляциях.[214]
Победа при Эзеле была первой победой русского флота в открытом море; до тех пор сражения происходили в теснинах, среди шхер, и больше походили на сухопутные битвы, с той разницей, что под ногами сражавшихся была не твердая земля, а палуба судов. Но при Эзеле молодые русские флотоводцы в своем умении маневрировать превзошли шведов, линейный флот которых существовал уже давно.
Егор Марков вернулся с завода в Петербург с намерением прожить дома недели три-четыре. Но уже через три дня его потянуло обратно. Всевозможные проекты о том, как добиться уплотнения пороховых крупинок, теснились у него в голове, сменяя один другой. Егор почувствовал, что долго в городе ему не выдержать, и начал собираться.
Аграфена взмолилась:
— Пожил бы дома хоть месяц, бессовестный! Вон и брата сколь времени не видал, а ему, гляди, опять на царскую службу идти!
— Да мы, матушка, с Ильей обо всем уже вдосталь наговорились. Он мне и про морскую службу, и про походы свои, и про славный бой при Эзель-острове — все рассказал.
Егор ехал по грязной кочковатой дороге, а в мыслях неотвязно вертелось все одно и то же:
«Как уплотнить пороховые частички? Как сжать мельчайшие блесточки серы, селитры, угля так, чтобы они слились нераздельно, прочно? Для этого надобно постоянное давление при непрерывном вращении… Вращение и давление…»
И тут Егора осенила мысль, которую он искал так долго.
— Жернова! — радостно воскликнул он.
— Ась? — обернулся ямщик.
— Ничего, ничего, погоняй скорее!.. Жернова, жернова! — повторял Егор. — Как это я раньше не догадался? Так вот тот секрет, который скрывают иноземцы! — Марков радостно рассмеялся. — Понятно, почему они и близко не подпускают к своим мельницам: ведь достаточно понимающему человеку услышать шум жерновов, и все станет ясно! Теперь ты от меня не уйдешь! — Он, смеясь, погрозил рукой в пространство. — Мельница должна молоть, а не толочь, вот оно дело-то в чем!
Ямщик, обеспокоенный громким разговором седока с самим собою, обернулся:
— Константиныч, с тобой ладно ли?
— Ладно, все ладно, Ермила, ты только погоняй вовсю!
Вбежав к Бушуеву, Егор обхватил его и начал кружить по комнате, распевая во все горло:
— Жернова, жер-нова, же-ер-но-о-ва-а!
— Али ты спятил, Егор Константиныч?
— Ничуточки, Елпидифор Кондратьич! Понимаешь ли, до чего я додумался?!
Он рассказал управляющему свою идею. Против ожидания Маркова, старый мастер встретил его открытие хладнокровно:
— Гм! Жернова?.. Это для меня не новость.
— Как — не новость? — вскипел Егор. — Что же ты молчал?
— Да о чем говорить-то? Про жернова я еще от отца слыхал, когда мальчонкой был. Пользовались ими в старину, лет полета тому назад, а может, и побольше…
— Ну и что же?
— А потом бросили!
— По какой причине?
— Этого я тебе точно не скажу, Егор Константиныч, я тогда несмышленыш был. Главная причина, пожалуй, та, что очень часто смесь под жерновами взрывалась…
— А какое качество пороха было?
Бушуев рассмеялся:
— Эк, спросил тоже — качество! Да об ту пору никаких качеств и не знали и пороха совсем не испытывали…
— Как же это?
— Очень просто: пыхает при поджоге, и ладно. В пушку заложил, пальнул, летит ядро — хорошо! А иной раз и не летит, а только в стволе пшик послышится…
Бушуев, а за ним и Марков захохотали.
— Вот потому-то я про жернова и молчал. Думал — раз это дело знали, да бросили, стало быть, ничего оно не стоит.
Но сообщение Бушуева не расхолодило Егора.
— Не так это, друг любезный Елпидифор Кондратьич! Верно, без уменья в старину жерновами пользовались. А по моему расчету должно это хорошо получиться.
— Ну что ж! — согласился Бушуев. — Попробовать можно.
— Чутошные[215] жерновки у нас найдутся?
— У нас-то нет, надо у соседа, мукомола, поспрошать.
Маленькие жернова были найдены. Марков гладко обточил их. Первую размалывающую установку он устроил в ящике из толстых березовых досок, выпустив наружу вал, которым можно было вращать верхний жернов — бегун. Он сделал маленькое смотровое окошечко и хотел его застеклить, но Бушуев отговорил:
— Ежели внутри взорвется, то нам осколками глаза выхлестнет. Лучше мы с тобой поставим слюду.
Для первого опыта было взято несколько золотников смеси. С замиранием сердца начал Егор крутить вал, чутко прислушиваясь к шороху жерновов. Бушуев смотрел в окошечко.
— Э, Егор Константиныч, — заявил он через пять минут, — вся смесь с лежня[216] осыпалась.
Пришлось перестраивать установку. Нижний жернов Марков сделал в виде чаши, которая не давала смеси высыпаться из-под бегуна.
С таким приспособлением дело пошло на лад. Но через полчаса кручения внутри ящика ударило, и в воздухе разнесся острый запах пороховой гари.
Изобретатели печально взглянули друг на друга.
— Взорвало! — вздохнул Марков.
— Я ведь тебе говорил…
Установку разобрали, почистили. Новую порцию взяли меньше — взрыв произошел через час после начала опыта.
— Так у нас ничего не выйдет, Елпидифор Кондратьич, — заявил Марков. — Ведь когда в ступках смесь толчем, то ее смачиваем. Надо смачивать и здесь. Сухое вещество всегда будет взрываться.
Работы снова прекратились. Егор приспособил лейку, из длинного и узкого носика которой падали одна за другой капли воды. Частоту падения капель можно было регулировать, наливая в лейку больше или меньше воды. Оставалось путем опытов установить количество воды, потребное для смачивания. Если давали воды слишком много, получалась темная грязь, которая просачивалась через все щели кожуха. При недостаточном количестве воды смесь взрывалась.
По настоянию Бушуева, опыты производились в особом амбаре, под величайшим секретом.
Долгими, кропотливыми опытами изыскатели подошли к правильной подаче воды на жернова. Но однажды их постигло несчастье. Носик лейки, выпускавший воду, засорился, и ни Марков, ни Бушуев этого не заметили. Они как раз заложили порядочную порцию смеси и с нетерпением ожидали результатов. Марков крутил вал, а Бушуев подошел его сменить. И в это время внутри ящика трахнуло, и он разлетелся. Марков упал, чувствуя сильную боль в левой руке; около него лежал ошеломленный Бушуев; из раны на лбу у старика бежала кровь.
Жернова внутри ящика разлетелись в куски, и вся установка была разрушена. Превозмогая боль, Марков и Бушуев сбросили обломки в подвал, навели кое-какой порядок и только потом вышли.
— Чего толпитесь? — сурово крикнул Бушуев на собравшихся рабочих. — Али никогда взрывов не видали? Ну, пыхнуло, ну, покорябало нас, а работу из-за этого резон бросать? Марш по местам!
Левая рука у Егора Маркова оказалась переломленной, и это вызвало порядочный перерыв в работе. Но время не пропадало даром. Марков обдумывал до мельчайших деталей будущее оборудование.
Ему пришла в голову хорошая мысль: заменить каменные жернова медными, налитыми внутри для тяжести свинцом.
— Это будет лучше, — объяснял он товарищу по опытам. — От каменных жерновов при вращении получается пыль, коя ухудшает свойства пороха; да и шероховаты они чересчур: удары неровностей дают искорки, и ежели смесь недостаточно смочена, она сразу взрывается.
Пока Егор болел, Бушуев энергично действовал, несмотря на просьбы жены и детей сидеть дома и лечиться. С плотно обвязанной головой, он разъезжал с мельницы в город и обратно в постоянных хлопотах. Он заказал два жернова и, чтобы это получилось совершенно секретно, сдал заказ на бегун одному литейному заводу, а на лежень — другому.
Через месяц опыты возобновились.
После четырех-пяти часов вращения (это теперь производилось силой воды) получался порох, все частички которого в результате окончательной обработки были одинаково тверды и плотны и отливали одним и тем же синевато-черным блеском.
— Можно теперь и к царю идти! — заявил пылкий Бушуев.
— Рано… рано… — говорил Егор. — Надо до настоящего дела довести, чтобы потом стыдиться не пришлось. Выждем время, пусть наш порох полежит. Узнаем его стойкость.
Снова пробы пороха помещались в разные условия, выдерживались в сухих и сырых местах. Потом их испытывали.
Егор совершенствовал конструкцию мельничной установки, составлял разные сорта пороха.
Ракитин приехал на сестрорецкую пороховую мельницу — узнать, что удалось сделать Маркову.
— А ты чего добился? — спросил Егор.
Иван Семеныч сознался, что его переговоры со Шмитом оказались безуспешны.
— Сколько денег истратил на него, треклятого, а все ни к чему…
— Ну, так я, брат Ванюша, большего достиг!
— Да что ты? — глаза Ракитина засияли надеждой. — Неужто секрет открыл?
— Вот то-то и есть, что открыл!
— Своим умом, значит, дошел?
— Конечно, своим.
— Егорша, бога ради, успокой мое нетерпение!
Напрасно Елпидифор Кондратьич дергал Маркова за рукав и предостерегающе мигал ему: простодушный механик все рассказал Ракитину.
Иван Семеныч несколько минут сидел молча, оценивая всю важность сделанного товарищем открытия.
— И ты уверен, что этот самый секрет и скрывает иноземец? — радостно спросил он.
— Голову на отсечение даю.
— Хо-хо! — Ракитин сорвался с места. — Так я же теперь покажу ему, хвастунишке голландскому!
— Иван Семеныч! Что ты хочешь делать? — в отчаянии вскричал Бушуев.
— Что? Сейчас поеду в Питер и всю правду-матку в бесстыжие глаза ему выброшу! Пускай не издевается над русскими людьми!
— Иван Семеныч! — взвыл Бушуев. — Ты нам все дело испортишь!
Но Ракитин сердито отбросил удерживавшую руку Елпидифора Кондратьича, выбежал вон, вскочил в повозку и крикнул кучеру:
— Гони в Питер!
Когда его тройка скрылась из виду, Бушуев повернулся к механику:
— Настряпал ты дел, Егор Константиныч! Как я тебя просил молчать!.. Ведь теперь Шмит нас обскачет…
— А нам какое горе?
— Ах, непонятный ты человек, Егор Константиныч! — сердито мотнул головой Бушуев.
Всю дорогу Ракитин разгорался яростью. Подъехав к дому Шмита, он ворвался в прихожую, оттолкнув загородившего дорогу слугу. На шум выбежала жена Шмита Елена.
— Что вам нужно, мингер Ян? — тревожно спросила она.
— Видеть вашего мужа.
— Он спит.
— Мы его разбудим!
Лицо Ракитина выражало такую уверенность в неотложности его дела, что Елена провела посетителя в спальню мужа.
Голландец спал очень чутко: легкий скрип двери сразу разбудил его.
Питер, увидев русского, рассердился:
— Опять явился выманивать у меня секрет?
Иван Семеныч дерзко расхохотался ему в лицо:
— Секрет?! Ха-ха-ха! Нет больше секрета!
— Как — нет секрета? — Озадаченный мастер приподнялся на постели и с недоумением посмотрел на сияющее лицо Ракитина. — Кто вам его открыл? Гессель?
— Без немцев обошлись! — приплясывал Ракитин. — Сами, своим умом дошли!
Шмит сразу успокоился. Он решил, что русский его морочит.
— Рассказывайте сказки кому-нибудь другому.
— А, не веришь? — взъярился Иван Семеныч. — Так я тебе скажу одно только словечко: жер-но-ва!
Лицо Шмита исказилось. Он слабо прошептал:
— Жернова?..
— Да-с, жернова, жернова, жернова! — торжествующе ревел Ракитин.
По действию своих слов на голландца он понял, что удар был верен и что Марков действительно открыл тайну. Несколько минут голландец лежал с закрытыми глазами; грудь его почти не подымалась; он был похож на мертвеца. Елена схватила руку мужа, а испуганный Иван Семеныч притих.
Наконец пороховой мастер открыл глаза и тихо спросил:
— Без сомнения, мингер, это открытие сделано мастерами вашей фабрики?
— Нет, это совершил мой лучший друг, механикус его царского величества Егор Константиныч Марков.
— И много мингер Марков успел выделать пороху по новому способу?
— Пока еще очень мало, — признался Ракитин.
Что-то похожее на торжество мелькнуло в тусклых глазах голландца.
— Оставьте меня, мингер Ракитин. Я очень стар и слаб… Ваше сообщение разрушило все мои жизненные планы.
Немного пристыженный, Ракитин на цыпочках вышел. Когда Елена, проводив посетителя, вернулась в спальню, она была поражена. Питер Шмит стоял у постели и лихорадочно одевался.
— Боже мой! — вскричала женщина. — Что вы делаете! Вы убьете себя!
— Действовать, немедленно надо действовать! — глухим, монотонным голосом бормотал Шмит. — Начать производство, пока русские не успели выпустить много пороху! Как я рад, что этот дурак выболтал мне о случившемся!.. Еще не поздно, не поздно!..
Шмит начал энергично действовать. Из потайного подвала он извлек багаж, привезенный из Нидерландов, и перевез его на пороховую мельницу. Не давая рабочим роздыху, он проводил на производстве целые дни, а когда уходил отдыхать, его сменяла жена.
Через месяц голландец выпустил большую партию пороха, сделанного по «новоманирному способу». Об этом своем достижении он сообщил торжественным рапортом царю.
Петр Алексеевич был очень доволен. В «Санкт-Питербурхских ведомостях» появилось сообщение:
«На Санкт-Питербурхском острову строятся новые пороховые заводы каменным и деревянным зданием, и делает на оных порох голландец, порохового дела мастер, каменными жерновами, лошадьми, и против прежнего гораздо оный сильнее».
Когда Елпидифор Кондратьич прочитал заметку в «Ведомостях», он горестно схватился за голову.
— Вот, полюбуйся! — закричал он Маркову. — Пропало наше дело!
— Как — пропало? — удивился Егор.
— Умудрился проклятущий немец перебежать дорогу! Кто же теперь поверит, что ты сам до того же способу домудрился?
Но нашлись доброжелатели и у Маркова! Старый его приятель Александр Бутурлин, бывший царский денщик, а ныне армии офицер, навестил Егора на фабрике. Узнав обо всех «пороховых делах», Бутурлин решительно сказал:
— Не горюй, Егорша! Все сии обстоятельства до его царского величества доведу!
Егор Марков был вызван к царю.
— Что так долго моего механикуса не видать? — весело заговорил царь. — Куда же ты, Егор, скрылся?
— Над порохом работал, — ответил Марков.
— Почему до моего сведения не доводил?
— А что раньше времени хвалиться? Хотел до полной тонкости все дело выучить, чтоб было с чем к вашему величеству явиться…
Царь потрепал Маркова по плечу:
— Я все знаю, Егор! Хороший ты мужик… Помнишь, как ты по токарной работе мастера Людвика обогнал? Вот мы и теперь такое же устроим: пороха твои и Шмитовы испытаем и посмотрим, чьи лучше. Сколько тебе сроку дать, Егор?
— Месяца три хватит, государь!
— Смотри же, я крепко на тебя надеюсь!
Большой русский флот стоял при Гангуте, в тех местах, где пять лет назад была одержана блистательная победа над шведской эскадрой. При флоте был сам царь Петр. 28 июня он созвал генеральный совет для обсуждения плана предстоящей летней морской кампании. Присутствовали генерал-адмирал Апраксин, адмиралы Сиверс, Гордон, Змаевич, генералы князь Голицын, Бутурлин, Матюшкин, Ласси, много полковников и командиров военных кораблей. Был там и капитан-поручик Кирилл Воскресенский.
Совещание открыл царь. В простом капитанском мундире с расстегнутым воротом (в каюте «Ингерманланда», где происходил совет, было жарко), дымя коротенькой трубочкой, Петр говорил медленно и веско, а глаза его с красными жилками на желтоватых белках пытливо оглядывали генералитет и энергичные лица молодых офицеров, стремившихся поймать хотя бы один царский взгляд.
— Слышно, господа совет, что в Швеции ныне во всем недостаток и конфузия, и оттого шведы возымели большую склонность к миру; но еще сдаваться им старая гордость не велит. Однако когда хоть немного притеснены будут, то, чаю, добьемся скоро и миру. Полагаю я так: флотам корабельному и галерному идти надлежит к Аландам. Галерам ходить у берегов для удобнейшего поиску над неприятелем. Но… — Петр строго постучал пальцем по столу, — в великий азарт вдаваться не следует! — Два или три лихих капитана виновато опустили голову. — А коли выход на берег будет опасен, лучше разделиться на корпусы и идти шхерами вдоль шведского берегу для промысла и разорения заводов и всего прочего. Все сие подвергаю на рассуждение генерального совета…
Густые облака табачного дыма, колышась, наполняли обширную низкую каюту со стенами, обшитыми темным дубом. Солнечные лучи, проходя сквозь иллюминаторы, едва пробивались сквозь дым мутно-светлыми снопами. Достигая стен, они освещали развешанное на них трофейное шведское оружие: мушкеты, пистолеты, тесаки, шпаги…
Члены консилии хранили благоразумное молчание. Они обдумывали смелый план царя. Не шутка — сунуться с сухопутным войском в Швецию.
Наконец слово взял старший из всех по званию, генерал-адмирал Апраксин, первый из русских моряков добившийся столь высокого чина; по морскому ведомству сам царь, имевший чин вице-адмирала, был у Апраксина в подчинении.
— Поелику неприятель не склонен к миру и всяческие задержки на Аландах строит, полагаю, что мнение господина вице-адмирала единственно справедливое. Но допреж действа надобно языков достать и разведку добрую сделать. И коль скоро уведаем для нас желательное, пошлем в сторону норда[217] и даже до самого Стокгольма две знатные партии — разорение учинить.
Контр-адмирал Сиверс сказал:
— Слышно, что неприятель у Стокгольма фарватер[218] и подходы к городу зело укрепил; того ради считаю, что надобно с кораблями к Аландам приблизиться, дабы прикрывать галеры, кои у Стокгольма действовать будут.
Интересную мысль высказал генерал-лейтенант Бутурлин:
— Следует посылать немалые партии разорять и жечь дворянские имения, отчего, надеюсь, придет швед в немалый страх. А господа дворяне и возбранить могут своим правителям продолжать войну, того ради, что они имеют вольный голос…
К этому мнению присоединились князь Голицын, вице-адмирал Змаевич и многие другие.
— Чинить по сему! — заключил Петр.
30 июня 1719 года русский флот отошел от Гангута и двинулся через Балтийское море. Корабли остановились у Лемланда,[219] а генерал-адмирал Апраксин с галерным флотом пошел к берегам Швеции.
Ранним июльским утром пехотная команда Кирилла Воскресенского выступила с ночлега по направлению к шведскому городу Норчепингу.[220]
Осуществилось давнишнее намерение царя Петра: перенести войну на шведскую территорию, и в этом ему не помешали ни интриги, ни прямые угрозы английского двора. По всей Швеции широко распространился слух, что на помощь ей на всех парусах идет сильный английский флот под командованием адмирала Норриса. Но где был этот флот, никто не знал. А тем временем тридцать русских кораблей, сто тридцать галер и сто малых судов перевезли войска царя Петра через Балтийское море. Две десантные армии высадились на шведском берегу: одной командовал генерал-адмирал Апраксин, другой — генерал-майор Ласси.
Отряд Кирилла Воскресенского входил в состав армии Апраксина.
Кирилл ехал на лошади впереди своего батальона, поглядывая назад и покрикивая на солдат, чтобы они не отставали. Он был в прекрасном настроении.
«Ежели в этой войне отличусь, — весело думал Кирилл, — глядишь, следующий чин получу. А там дальше, дальше…»
Приятные размышления Воскресенского были прерваны возвращением трех солдат, посланных в разведку.
— Направо, за рощей, усмотрели мы завод, господин капитан-поручик! — доложил унтер.
— Войсковая охрана есть?
— Так точно, есть! По нас стреляли, но мы, не принимая боя, отретировались.[221]
— Мы пойдем охватывающим движением! — решил Воскресенский.
Собрав младших офицеров, он распределил между ними обязанности.
Бой был недолог. Шведские силы, численностью до трех рот, не выдержали штыкового удара и начали отступать; их отступление обратилось в паническое бегство, когда они заметили, что русские обходят их с флангов. Часть беглецов была перебита, остальные сдались в плен.
Заводы Норчепинга стали военной добычей русских.
Казаки Апраксина появились в десяти верстах от Стокгольма.
Казаки на своих низеньких, выносливых лошаденках снискали славу неуловимых и неуязвимых воинов; перед большими шведскими силами они рассеивались, как дым, но вдруг появлялись с тыла и уничтожали шведские отряды. Шведское правительство растерялось, но получило неожиданную поддержку от Англии: адмирал Норрис с большим флотом появился в Балтийском море. Это было прямое предательство по отношению к России, державе, связанной с Англией союзным договором. Великобританские министры думали, что вид мощного флота, крейсирующего вблизи русских берегов, толкнет Россию на уступки в шведском вопросе.
Царь понял действия англичан как прямую угрозу. 7 июля он послал адмиралу Норрису письмо и потребовал объявить письменно, с какими намерениями явился Норрис так неожиданно, без предварительного соглашения и даже без уведомления:
«Ежели не обнадежите, но приблизитесь со своею эскадрой к нашему флоту или землям, то мы принуждены будем то молчание ваше принять за знак противности и злого намерения против нас и примем свои надлежащие меры по воинскому резону.
Пребываем в прочем к вам, господин адмирал, склонный приятель».
Боевой задор почтенного адмирала падал по мере сближения двух флотов. На запрос царя Норрис ответил кисло-сладким письмом. Он заявил, что прибыл только для оказания покровительства английскому купечеству (которого и без того никто не трогал) и для утверждения согласия между союзниками. Норрис удивлялся, что царю это неизвестно. Он выражал лицемерную надежду, что его прибытие с флотом не нарушит добрых отношений между русским и английским дворами.
28 июля русский контр-адмирал Гордон узнал о предательских действиях короля Георга. Расточая русскому царю уверения в дружбе, Георг старался подкупить прусского короля. Он предлагал Фридриху-Вильгельму двести девяносто пять тысяч фунтов стерлингов за то, чтобы король вышел из Северного союза. В Лондоне шли споры о том, не следует ли послать в Балтийское море вторую эскадру, под командой адмирала Мигельса.
Обо всем этом стало известно царю, и его не могли обмануть лживые изъявления дружбы.
В следующем письме к царю Петру Норрис приоткрыл свои карты: он признал, что явился с флотом в Балтику не только для защиты английских подданных, но и для посредничества между Россией и Швецией, и чтобы «пособить и подкрепить такое посредничество», Норрис, явно превышая свои полномочия, предлагал русским прекратить враждебные действия против шведов.
Но настояния английского адмирала не оказали ни малейшего воздействия на твердую политику Петра: русский царь продолжал действовать так, как будто ни одного английского судна не было у русских берегов.
21 августа Петр прислал на Аланды приказ своим уполномоченным:
«Повелеваем вам быть на том конгрессе еще одну неделю для ожидания из Швеции прибытия назначенных от королевского величества министров. Но ежели шведские министры станут предлагать о мире с нами прежние свои кондиции, то вам тот конгресс разорвать и ехать с Аланда к нашему двору…»
Шведы на уступки не пошли: к этому побуждала их Англия.
Русская делегация выехала с Аландов.
Так закончился Аландский конгресс, длившийся около полутора лет.
Осенью русские войска покинули шведские берега. Кирилл Воскресенский за боевые подвиги был произведен в капитаны второго ранга и получил в командование фрегат. Адмиральский чин стал казаться Кириллу близким, достижимым.
Испытания порохов происходили в безветренный серенький зимний день. Посреди огромного плаца[222] одиноко торчала высокая мачта, расчерченная делениями, а возле нее была вертикально установлена медная мортирка. Около царя Петра стояли Меншиков, генерал-фельдцехмейстер Брюс, генерал-адмирал Апраксин и многие другие сановные зрители. Испытаниям этим царь придавал большое значение.
Поодаль толпился простой народ.
Чтобы простонародье не теснило знатную публику, плац был оцеплен солдатами того батальона, где служил Илья Марков.
Накануне Илья побывал у брата и знал, что Егору предстоит доказать превосходство русского умельца над иноземным мастером. Илья пренебрежительно отзывался о работе Егора над тростями, табакерками и прочими безделушками, но к его изысканиям по пороховому делу относился с уважением, понимая всю их важность.
Илья нетерпеливо ждал начала испытаний.
Егор Марков очень волновался. Но еще более был взволнован Елпидифор Кондратьич, которого буквально трясла дрожь. Ракитин уговаривал обоих:
— Егорша! Елпидифор Кондратьич! Ну что вы так растерялись? Чисто маленькие! Знаю я, что наши пороха верх возьмут!
— Это еще как сказать, — возразил Бушуев. — Немец — он тоже хитер…
— Немец хитер, а русский умен, — отрезал Иван Семеныч. — А хитрости супротив ума николи не выстоять!..
С другой стороны мачты сгруппировались иностранцы: Питер Шмит, его жена и несколько голландских купцов. Шмит бросал на русских враждебные взгляды и тихонько переговаривался с земляками.
Секретарь Петра, Алексей Васильевич Макаров, держал записную книжку и свинцовый карандаш: он должен был записывать результаты испытаний.
Пробные порции пороха были упакованы в маленькие мешочки. Надписи указывали сорт пороха, его количество и время изготовления. Мешочки были запломбированы правительственными комиссарами, приставленными три месяца назад к Маркову и Шмиту.
— Начинайте! — приказал Петр.
Первая очередь по жребию досталась Шмиту. Бросая гордые взгляды на соперника, пороховой мастер заложил первую порцию.
— Порох мелкий, ручной,[223] — объявил Шмит.
Раздался выстрел. Царь не спускал глаз с мачты.
— Восемьдесят пять футов. Запиши, Васильич! — приказал он Макарову.
Мушкетный порох поднял конус на семьдесят восемь футов, а пушечный — на семьдесят три.
Испытание проб, пролежавших два и три месяца, дали сравнительно отличающиеся друг от друга результаты. Петр был доволен.
— Изрядно! Изрядно! — повторял он, потирая руки.
Шмит сиял и бросал в сторону русских мастеров гордые взгляды. Он был совершенно уверен в победе.
Пришла очередь Маркова.
Егор дрожащими руками заложил пробу.
— Порох мелкий, ручной! — срывающимся голосом выкрикнул он.
Царь и вся его свита ждали первого марковского выстрела с большим нетерпением.
Выстрел прогремел. Конус взвился. Какая-то доля секунды, и он оказался значительно выше верхушки мачты.
Эффект был неописуемый. В толпе громко ахнули. Царь сорвал с себя треуголку и торжественно махнул ею в воздухе.
— Ха-ха-ха! — грянул он. — Мачту к черту!
Слова царя произвели неожиданное действие. Из-за спин вельмож выскочил сторож при плаце, здоровенный краснолицый мужик в плотничьем переднике, с топором в руке. Подскочив к мачте, он нанес ей страшный удар под самое основание.
Петр оторопел.
— Стой, стой! — закричал он. — Что творишь?!
Сторож в азарте продолжал рубить мачту. Еле-еле его оттащили.
Петр вволю посмеялся, затем сказал:
— А ну, Егор, валяй — выпаливай следующую!
Каждый выстрел марковским порохом вызывал все большее и большее изумление.
Всякий раз конус взлетал выше мачты, и сравнительную силу разных сортов пороха приходилось оценивать только приблизительно, на глаз.
Питер Шмит с побелевшим лицом уткнулся глазами в землю и не хотел смотреть, как стреляет Марков. Но гул поздравлений и восторгов, доносившийся до него после каждого выстрела, заставлял его нервно передергивать плечами.
Испытания закончились. Пороха Маркова оказались по меньшей мере раза в полтора сильнее Шмитовских. Продолжительность хранения оказывала на них меньшее влияние. Если дальность выстрела лежалым порохом у Шмита падала на десять — пятнадцать футов, то у Маркова она уменьшалась футов на пять — восемь, хотя с точностью определить это было невозможно.
— А ведь, пожалуй, и впрямь мачтам конец пришел, — сказал Петр. — Отныне пробы делать будем не на высоту, а на дальность, и к сему надо способы изыскать. Займись-ка этим делом, Егор!
— Слушаю, государь. Только, осмелюсь доложить, — и мачты могут в дело идти: стоит только уменьшить вес пробы…
— Верно, верно. Молодчина, скоро соображаешь! — Царь притянул к себе Маркова, ласково тряхнул его за плечи. — За сегодняшнее изъявляю тебе, Марков, свое особливое удовольствие… О сём будет еще у нас разговор.
Егор взглянул на царя с удивлением.
«Это неспроста», — подумали догадливые царедворцы.
Питер Шмит, набравшись смелости, быстро шагнул вперед:
— Могу ли я говорить, ваше величество? — и после разрешения продолжал: — Успех мингера Маркова принадлежит не ему!
— А кому? Уж не тебе ли? — презрительно кинул царь.
Но Шмит, войдя в азарт, уже не обращал внимания на выражение царского лица.
— Да, мне, именно мне! — взвизгнул голландец. — Неведомо какими путями, но мингер Марков выведал мой секрет обработки пороховой смеси под бегунами.
— То ложь неистовая! — вынырнул из толпы горячий Бушуев и тотчас же был утянут обратно сильной рукой Ракитина.
— Ну, ну, говори! — подбодрил царь замолкшего Шмита.
Но тот уже выдохся и только в бессильной злобе дергал себя за рыжие обвисшие усы.
— Кончил? Теперь нас послушай! — сказал царь. — Сегодня опять наша взяла, как многожды за последние годы случилось, и сему я зело рад. Вы, иноземные мастера, привыкли от своих секретов питаться, и ими себе таковое значение придавать, какого по заслугам совсем не стоите. И уже одно то, что господин Марков своим открытием тебя заставил работать, весьма похвальным мню, но… — Петр сделал большую паузу и продолжал, повысив голос: — …знаю, что господин Марков до новоманирного способа своим собственным умом дошел, и то во сто крат дороже!
— Мне, стало быть, ваше царское величество, уезжать из России? — упавшим голосом спросил Шмит.
— Зачем? — весело возразил царь. — У нас всякая затычка в дело годится. Армия наша велика, и порохов нам много надо: ты отнюдь не вздумай свою мельницу прикрыть. Пороха же твои хоть и похуже марковских, но супротив прежних больше силы оказывают и в лежании порядочно стойки… Работай, работай, мингер Шмит! Разве только поучиться тебе у Маркова? А? Как, Егор, поучишь голландца?
— Рад к услугам, ваше царское величество.
— Это насмешка! Не стану я учиться! — угрюмо пробурчал Шмит.
— Жаль, жаль! Много потеряешь… Ну, а теперь с тобой, Марков. — И царь круто повернулся к Егору. — Хочешь быть главным пороховым мастером?
— Увольте от такой чести, ваше величество! — взмолился Егор. — Я опять в токарню пойду.
— В токарне можешь работать, а от порохового дела не отрекайся.
— Ваша царская воля! У меня к вашему величеству еще прошение… — осмелел Егор. — Был у меня предорогой помощник…
— Кто, кто? Давай его сюда!
Марков вытащил из толпы красного от конфуза Елпидифора Кондратьича.
— Вот он, Бушуев его фамилия. Он на мельнице у Ракитина управляющим и к пороховому делу весьма приобык.
— Ну что ж. Марков, ты теперь сам можешь выбирать помощников. Поставь Бушуева интендантом.
Из толпы блеснули завистливые глаза Ракитина.
«А я-то что ж?» — говорил его умоляющий взгляд.
— Должен довести до сведения вашего царского величества, что Иван Ракитин, на фабрике коего я работал, большую заслугу имеет: на мои опыты и изыскания не жалел он денег и тем успеху моему весьма способствовал.
Царь рассмеялся:
— Значит, всем сестрам по серьгам, а себе ничего. Ладно, не позабудем и Ракитина.
Лицо Ивана Семеныча просияло.
Шумно смеясь, сановные зрители пошли к ожидавшим поодаль экипажам. Народ стал расходиться, солдаты выстраивались в колонну. Довольный Илья Марков равнял ряды своего отделения, как вдруг к нему подскочил мужик в тулупе, в огромных валенках и радостно вскричал:
— Илья! Друг!
Ефрейтор удивленно смотрел на незнакомца.
— Не признаешь? Гущин ведь я!
— Гаврила!..
Марков готов был обнять старого приятеля, но вспомнил, что он на службе. Он наскоро предложил Гущину пойти к Егору и пообещал встретиться в тот же вечер, если ему дадут увольнительную. Затем Илья вернулся к своему делу. Гущин не обиделся: он сам был старослуживый солдат и понимал, что «служба не свой брат».
Егор Марков узнал Гущина, когда тот напомнил о себе, и встретил гостя приветливо, а старушка Аграфена Филипповна захлопотала.
Илье удалось отпроситься со службы, и вечером они вдвоем с Гаврилой (Егор выполнял неотложный заказ) сидели за столом. Многое пришлось им порассказать друг другу, ведь столько лет они не видались!
Под конец Гаврила стал рассказывать, почему он очутился в Питере.
— Знаешь, Илюха, — с горечью говорил он, — трудное получилось дело. Ты вот под Полтавой явился к царю в поповской одёже, и сразу тебя к нему допустили. А здесь нет, брат, не подходи — обожжешься! До царя добраться нам, мужикам, немысленно. Везде караул, лакеи мордатые, хитрые приказные… Денег нам в Кижах собрали на дорогу да на прожитье в столице, так веришь, Илюха, чуть не все пришлось раздать хапугам, абы до какого ни на есть начальства добиться. Ну, кончилось тем, что попали мы к старенькому сенахтуру, он наше челобитье принял, сказал, посмотрит, да вот уж третью неделю от него ни жару ни пару. Деньги у нас вышли, кормимся чуть не Христовым именем да по дворам работенку сыскиваем…
Илья посочувствовал старому товарищу, но заметил:
— Вряд ли вы чего добьетесь. Я в Питере уж десятый год, насмотрелся на высоких бар (тоже в караулах приходится стоять). Заботы у них об народе — ни капли. Пиры, да наряды, да кареты раззолоченные — вот и все их думки. А царь… Что ж царь? Может, он и хотел бы побольше порядку навести, да ведь у него одна пара глаз, а не тыщи, за всеми казнокрадами не углядишь. Думаю я, ни с чем вы в Кижи вернетесь.
Гаврила энергично тряхнул льняными волосами, голубые глаза его сверкнули.
— Если нашему челобитью ходу не дадут, мы по-другому заговорим. Есть у нас топоры да вилы, а у кого и фузея добрая с пулями, на медведя отлитыми. Только пулями не медведя зачнем бить, а господ да их прислужников!
— Так-то вернее будет, — одобрил Илья.
Предсказание Ильи Маркова оправдалось. Челобитная кижан была оставлена без внимания, а ходокам приказали немедленно убраться из Петербурга, если они не хотят попробовать кнута.
Егор Марков получил звание главного порохового мастера Артиллерийской канцелярии и женился на круглолицей Маше Ракитиной, которая давно тревожила его сердце.
Аграфена Филипповна была довольна. Если солдату Илье суждено было весь век оставаться бобылем, зато Егор обзавелся семьей.
Ракитину царь дал выгодный заказ на поставку для флота парусного полотна.
После торжества Маркова пороховой мастер Шмит совершенно пал духом. Он забросил производство, сидел дома мрачный, молчаливый, пил вино стакан за стаканом.
Царь прислал ему указ:
«Пороховому мастеру Шмиту.
Смотреть тебе со всяким должным прилежанием, чтобы дело твое непрестанно шло, дабы ни за чем остановки не было…
…Для приема селитры и прочих припасов определить канцеляриста Ивана Леонтьева и оному иметь записные книги…
…Обретающихся на заводах мастеровых людей на свои никакие работы не употреблять и мимо порохового дела никаких припасов не держать.
23 февраля 1720 года, в Питербурхе. Петр».
Ивану Леонтьеву, человеку образованному и хорошо знавшему иностранные языки, было дано поручение заставить Питера Шмита разработать способ обновления испорченных порохов.
Но Шмит и этим делом не захотел заняться. Леонтьев доносил по начальству:
«Шмит говорит, что надо ему прежде особые кондиции учинить с его царским величеством. А какие кондиции — не говорит и приказывает мне, чтоб я с ним более не разговаривал: „Не твое дело“. И, видя его самого день ото дня в слабость приходящего, как от его древности, так и от лихорадки, великую опасность имею, чтобы он внезапно не умер…»
Опасения Леонтьева оправдались: не разработав способа переработки пороха, мастер Питер Шмит скончался 22 апреля 1720 года, прожив в России четырнадцать месяцев.
Когда царю доложили об этом событии, он сердито проворчал:
— Много мы в этих двух Питеров[224] денег всадили, а толку от них не получили!
С 1720 года в русской армии стали вводить порох нового производства. Выделка пороха всегда превышала ежегодную потребность в нем, и за несколько последних лет скопились значительные его запасы. Но, пролежав целые годы, порох утратил свою ударную силу и был не годен к употреблению.
Пришлось думать о переработке испорченного пороха. Иван Леонтьев, Егор Марков и другие русские мастера дошли до этого самостоятельно. Чтобы придать негодному пороху новую силу, поступали так: к лежалому пороху добавляли несколько пудов селитры, серы и угля и смесь перерабатывали заново. Если же порох совершенно не годился, его опускали в бочки с водой и растворением извлекали из него самую ценную часть — селитру, которая потом опять шла в дело.
Запасов старого пороха в армии было так много, что переработать их оказалось невозможно; начальство предписало расходовать его на упражнения в стрельбе — экзерциции.
Стрелковые и артиллерийские командиры всячески старались избегать употребления старого пороха и требовали новый. Наконец поступил строгий приказ: на экзерциции употреблять две доли старого пороха и одну долю «новоманирного». И все же армия сумела отделаться от обременительных запасов лежалого пороха только в течение десяти лет.
И лишь после этого доброкачественный, надежный в хранении, обладающий большой ударной силой порох вошел во всеобщее употребление в русской армии.[225]
Наступила весна 1720 года. Вскрылся лед на Балтийском море, и флот снова начал готовиться к кампании.
Адмирал Норрис, страстно мечтавший о военных лаврах, добился отпуска огромной суммы денег на летние действия флота.
Зашевелились дипломаты при всех европейских дворах.
6 апреля 1720 года в королевском дворце в Лондоне государственный секретарь[227] Стенгоп надменно заявил русскому резиденту Веселовскому, брату того Веселовского, который был резидентом в Вене:
— Ваше правительство, сэр, жалуется на наши недружелюбные действия. Чтобы отнять у вас всякие к тому предлоги, мы вам сообщим копию нашего трактата со Швецией и ознакомим вас с инструкцией, данной адмиралу Норрису, отправленному на помощь Швеции.
— Вот как? — пробормотал изумленный Веселовский.
— Да, сэр!.. И теперь от вашего правительства зависит, будет между нами мир или война. Если вы решитесь признать нас за неприятелей, то и мы поступим так же.
Стенгоп круто повернулся и оставил Веселовского обдумывать его последние слова.
На следующий день Веселовский получил от Стенгопа ноту, из которой явствовало, что английский флот будет участвовать не только в оборонительных действиях Швеции, но и в наступательных, если только шведы окажутся в состоянии их предпринять. Маска любезности и добрых отношений была сброшена. Веселовский немедленно переслал английскую ноту царю Петру.
Русские дипломаты прошли хорошую школу и всегда были в курсе того, что делается при европейских дворах. А зоркость была необходима. Швеция согласилась отказаться от своих прав на Штеттин и этим купила мир у прусского короля. По приказу английского двора Дания помирилась со Швецией на самых невыгодных для себя условиях.
Россия снова осталась одна против Швеции. Впрочем, это не испугало Петра, который и на это лето наметил план наступательной кампании.
В конце мая адмирал Норрис вошел в Финский залив с намерением угрожать Петербургу. Русскую столицу защищала эскадра Апраксина. Норрис уверял, что целью его военной экспедиции является только посредничество. На это русский адмирал возразил: если сэр Джон посредник, то должен представить надлежащие полномочия.
А пока Норрис грозил, русские действовали. Русская эскадра пересекла «синус Ботникус»[228] в самом узком его месте. Семитысячный русский десант навел страх на город Умео и его окрестности и благополучно вернулся к финским берегам.
Адмирала Норриса спешно отозвали из Финского залива для защиты шведской столицы. Незадачливому английскому флотоводцу никак не удавалось украсить себя лавровым венком победителя: русские стратеги всегда оказывались умнее и действовали успешнее.
Слух об удачных действиях русского десанта в Швеции быстро разнесся по российским просторам. Меншиков писал царю:
«Сей десант в Швецию при таких сильных и славных соединенных флотах, английском и шведском, учинен. Наши зашли так далеко в глубь и внутрь государства и якобы под водою прошли, что оба флота видеть и предостеречь не могли…»
В самой Англии неудачные действия Норриса вызывали насмешки и требования отозвать его из Балтийского моря. В одном английском журнале появилась карикатура: адмирал, сидящий на мачте корабля, пристально рассматривает в огромную зрительную трубу горизонт, а за его спиной спокойно проходят сотни русских галер.
Из-за неудачных действий своего флота Англия перестала предлагать посредничество и претендовать на роль верховного судьи в споре между Россией и Швецией.
24 июля русская гребная эскадра в составе шестидесяти одной галеры и двадцати девяти лодок прибыла к острову Берскер в поисках неприятельских кораблей. Эскадрой командовал генерал, князь Михаил Голицын; на судах его был сосредоточен значительный отряд пехоты из нескольких полков. После двухдневных поисков русские обнаружили у острова Фрисберг шведскую эскадру: линейный корабль, четыре фрегата и девять более мелких судов. Юго-западный ветер не позволил голицынским галерам подойти к шведам и взять их на абордаж.
27 июля, в годовщину знаменитого Гангутского боя, Голицын собрал консилию, на которой было решено ввиду бурной погоды отступить к острову Гренгам[229] и там ожидать развития событий. Если море успокоится и шведская эскадра не уйдет, вступить в бой.
Приняв отступление русских за намерение бежать, шведская эскадра под командованием вице-адмирала Шеблата пошла за галерами на всех парусах. Углубившись слишком далеко в шхеры, два шведских фрегата сели на мель. Тотчас их облепили русские галеры и лодки, рвавшиеся вперед, несмотря на жестокий огонь неприятеля. На борт фрегата «Сторфеникс» тучей полезли солдаты… После короткой, но упорной схватки шведы побросали оружие. Недолго сопротивлялся и другой фрегат.
Шведы пустились наутек, но им трудно было лавировать в мелкой воде, среди отмелей и шхер, куда они неблагоразумно забрались. Мелкосидящие русские суда действовали решительно и умело: они отрезали фрегатам путь отступления. Пушечная и мушкетная перестрелка была отчаянная; достаточно сказать, что за время боя русские сделали из пушек около двадцати четырех тысяч картечных выстрелов; не менее того сделали шведы. Бой велся на таком близком расстоянии, что среди раненых оказалось много опаленных пороховыми вспышками.
Упорное сопротивление не помогло шведским фрегатам: русские солдаты и моряки взбирались на борта и вступали в рукопашный бой. Фрегаты спустили флаги.
Вице-адмирал Шеблат на линейном корабле и мелкие суда успели выйти в море; бегство их было таким поспешным, что русские гребные суда не могли за ними угнаться.
Четыре фрегата стали добычей победителей: тридцати-четырехпушечный «Сторфеникс», тридцатипушечный «Венкер», двадцатидвухпушечный «Кискин» и восемнадцатипушечный «Данкс-Эрн».
Четыреста семь пленных взято было на захваченных кораблях.
Князь Голицын не мог решить, что делать с трофейными кораблями. Уничтожить — жалко; провести среди шхер — невозможно: у судов была слишком большая осадка; выйти же с ними на большую морскую дорогу — опасно: их могут отбить шведы.
Царю было послано подробное донесение о победе. Петр дал приказ: разгрузить фрегаты, сколько возможно, и провести в Або открытым морем под конвоем галер. Это удалось благополучно выполнить, и еще четыре трофейных корабля вошли в состав русского военного флота.
Гренгамская победа произвела огромное впечатление в Европе. Все явные и тайные враги России поняли: Северной войне приходит конец. Не помогли Швеции ни союз с Англией, ни отпадение от России всех ее союзников.
Петр торжествовал: десантные операции русских войск и морские победы при Эзеле и Гренгаме имели немаловажное значение особенно потому, что все это происходило на глазах у англичан.
В Петербурге приход захваченной в плен эскадры был отпразднован трехдневными торжествами. Участники битвы получили награды: офицеры и солдаты — медали в честь победы, а князь Голицын — почетную трость.
Шведы вновь запросили мира.
Новый конгресс собрался в финском городе Ништадте 28 апреля 1721 года. Шведские уполномоченные пытались сделать хорошую мину при плохой игре.
— О прежних условиях мира теперь и думать нечего, — сказали шведы. — Раньше Швеция имела четырех неприятелей, из коих с датским и прусским королями мир заключился, а с польским, надобно надеяться, тоже скоро помиримся; король же английский — союзник Швеции, и на помощь его она всегда надеется.
Бахуров перевел на русский язык заявление шведов. Брюс язвительно улыбнулся:
— Всем ведомо, что его царское величество от своих союзников почти никакой помощи в войне не имел, и Россия одна вела и выиграла войну. А что касаемо английской помощи, то господа шведы в прошедших девятнадцатом и двадцатом годах, я чаю, довольно убедились, чего она стоит.
Русские делегаты с удовольствием выслушали отповедь Брюса.
Шведы крепче всего держались за Лифляндию и за Выборг:
— Лучше пускай нам руки отрубят, чем мы согласимся Лифляндию и Выборг отдать.
— Выборг будет наш, — возразил Брюс.
Опять начались длительные оттяжки. Чтобы заставить шведскую делегацию решиться на уступки, царь снова послал десант в Швецию — в третий раз за три года.
3 сентября 1721 года царь Петр ехал из Петербурга в Выборг. Его встретил отправленный из Ништадта курьер со срочным донесением.
Взволнованный Петр разорвал пакет и прочитал первые строки:
«Всемилостивейший государь! При сем к вашему царскому величеству всеподданнейше посылаем подлинный трактат мирный, который сего часу с шведскими министрами заключили, подписали и разменялись…»
— Кончено! — воскликнул Петр, и щеки его вспыхнули румянцем. — Окончена великая война, сия жестокая наша трехвременная школа.
Швеция получила мир на таких условиях: она перестала претендовать на Лифляндию, Эстляндию, Ингрию и часть Карелии с городом Выборгом.
Россия навсегда укрепилась на Балтийском море.
Петербург ликовал: народные гулянья, торжественные процессии, пушечная стрельба, пиры, парады. Завершена со славой долгая и трудная война.
Гудели зимние бури над Онего-озером. Злые метели доверху заносили крестьянские избы. Голодный волк крутился у деревенской околицы, и, чуя зверя, заливались бешеным лаем собаки.
Тих и молчалив был Кижский завод Андрея Бутенанта. Погасли домны, закупоренные козлами,[230] засаженными в них по воле озлобленных литейщиков. Замолкли молоты в железном цеху. Завалило снегом узкие отверстия шахт. Не скрипели по дорогам сани с коробами угля и руды. Не падали в лесу деревья, подрубленные топором дровосека.
Кижская волость бастовала.
Около года прошло с того времени, как народные ходоки вернулись из Питера ни с чем.
Обитатели Прионежья — народ упорный, кряжистый. Трудно разжечь толстый дубовый кряж, и так же нелегко было раздуть пламя возмущения среди крестьян Кижской волости.
Посланцам недовольного заводского люда грозило суровое наказание за самочинное оставление работы. И потому Гаврила Гущин и его товарищи скрывались от начальства. Они кочевали из деревни в деревню, жили на одном месте две-три недели и уходили, прежде чем слух о них достигал до управителя Меллера. И повсюду, где они бывали, Гущин терпеливо убеждал людей, что пришло время открыто подняться против хозяина.
— Других работных людей для нашего завода Бутенанту не сыскать, — говорил он слушателям. — Поневоле уступит.
— Войско пришлет. Разорят нас, убьют, — возражали нерешительные.
— Всех не перебьют. А если покорно шею в хомут совать, скорей от тяжкого труда да от голодухи сгинем.
Работа возмутителей сделала свое дело. Завод остановился.
Андрей Бутенант не обращал внимания на многочисленные письма управителя с просьбой прислать воинскую силу для поддержания порядка на Кижском заводе. Он считал, что, если Кижи дают железо, значит, порядок есть, а усмирять грубиянов мастеровых — дело управителя и старосты.
Но, когда фабрикант получил от Меллера письмо с сообщением, что завод стал, он принялся действовать быстро и энергично. Крупные «благодарности», сунутые в нужные руки, помогли, и уже через неделю в Кижи выступила инвалидная команда.
Начальнику команды вручили инструкцию:
«Идти по сей инструкции инвалидной команде Санкт-Питербурхского гарнизону поручика Солодухина на Кижский железный завод для смирения крестьян. Господину поручику надлежит первее всего тщиться привести людей в послушание, елико будет возможно.
А пущих заводчиков и смутителей наказать батогами нещадно, число ударов давая по усмотрению вины. Буде же указанные действа к желаемому не поведут, и к силе огнестрельного оружия прибегнуть.
Наипущего злодея и заводчика, отставного солдата Гаврилу Гущина, в жезлы оковав, под крепким караулом в Санкт-Питербурх предоставить».
Поручик Солодухин не сказал инвалидам, для какой цели двинули их в поход в зимнее вьюжное время. Но уже одно то, что следовали они не пешим порядком, а везли их на обывательских подводах «с великим поспешением», заставило людей насторожиться. А когда очутились они в Прионежье, все стало ясным: в каждой деревне инвалиды узнавали подробности о бунте кижан, и смутное чувство тревоги закрадывалось в души солдат. Ефрейтор Илья Марков каждый вечер подбирал себе новых соночлежников и внушал, на какое черное дело их послали. Действовал Илья осторожно. Было в роте несколько ненадежных солдат, которых подозревали в наушничестве. С ними поговорили «по душам» и предупредили, что если поручик узнает о солдатских крамольных разговорах, то им не жить. Предупреждение подействовало.
Когда отряд вступил в пределы мятежного края, положение осложнилось. Первая же деревня Кижской волости, приписанная к заводу, оказалась пустой. Ни лая собак, ни петушиного крика, ни стука открывающихся оконец.
Солдаты пошли на розыски. В одной избе сволокли с печи дряхлого деда, с волосами белыми, как молоко. Дед стоял перед офицером, опираясь на клюшку, моргал подслеповатыми глазами.
— Где ваши?
— Ушли. Как проведали, что солдаты идут, так и ушли.
— Куда?
— Нам про то, кормилец, неведомо.
— Скот где?
— Угнали.
— Ну, а ты что тут делаешь?
— Мы-то? Мы тут для строгости.
— Для какой строгости?
— Для порядку. Я тут не один, нас три таких старичка. Мир ушел, а нам приговорили, чтобы мы тут, значит, оставались для порядку. Ну, а коли-ежели, говорят, убьют вас, так вам все одно помирать пора.
— Какой же от вас порядок?
— Э, милой, не говори! Я-то, правда, староват малость, а есть у нас старичок Аким Кокишев, тот ничего, тот — бодрой старичок!
— Черт знает что! — окончательно рассердился Солодухин. — Да какой от вас толк?
— Как — какой? Мы окарауливаем. Нешто можно деревню без присмотру оставить? Мы днем спим, а ночью ходим, в колотушки стучим, лихого человека, зверя отгоняем. Аким Кокишев у нас за главного. Мы ходим, стучим…
Дед говорил глухим, беззвучным голосом, по-детски открывая беззубый рот.
— Сколько тебе лет?
— А бог его знает. Баяли, будто при Борис Федорыче[231] я родился. Считайте, сколько оно выходит.
Солодухин присвистнул. Старику было по крайней мере сто пятнадцать лет.
Солдаты притащили и других двух стариков. Те говорили то же самое.
— Что возьмешь с таких «караульщиков»?
Из деревни пошли пешим порядком по глубокому снегу непроторенной дороги.
Дальше повторялись те же картины. В «неприписанных» к заводу деревнях народ был. Солдат встречали хоть и негостеприимно, но все же на ночь был теплый угол и краюха хлеба. Но как только встречалась «приписная» деревня, так мертвое молчание и два-три старика караульщика. Баб с ребятами развезли по «неприписным» деревням, а мужики скрылись в тайге, в промысловых зверовых избушках, в зимних становищах дровосеков. Поди поймай их!
Солодухин упорно вел команду вперед. Когда вдали показались многочисленные главы знаменитого Кижского храма, построенного в 1714 году, поручик облегченно вздохнул. Несмотря на препятствия, он все же привел роту на завод.
Но радоваться было рано. За поворотом дорогу преградил завал из столетних сосен, прочно сцепившихся ветвями. В темные окна, зиявшие среди зелени, как бойницы, выглядывали ружейные дула.
Однако Солодухин был неробкого десятка. Сделав несколько шагов вперед, поручик закричал:
— По указу сената! Освободить дорогу!
На верхушке завала показался Гаврила Гущин с фузеей в руке.
— А куда вы идете?
— На Кижский завод Андрея Бутенанта.
— Мы таких гостей не ждали и браги наварить не успели, — явно издеваясь, ответил Гаврила.
Послышался хохот доброй сотни голосов. Инвалиды переглянулись. Дело становилось серьезным.
— Смеешься, мерзавец?! — рассвирепел офицер. — Указам его императорского величества не подчиняешься?
— Пускай сам император придет, — дерзко возразил Гущин, — мы, может, сразу покорность окажем.
Солодухин растерялся. Штурмовать завал значило погубить отряд: инвалиды не отличались ни меткостью стрельбы, ни ловкостью в рукопашном бою.
Зоркие глаза Гущина разглядели среди сотни солдатских лиц хмурое лицо Ильи Маркова, стоявшего на правом фланге передней шеренги.
— Илюха! Брат! — удивленно вскричал Гаврила. — Неужто и ты пришел с нами воевать?
Илья Марков еще смолоду дал Акинфию крепкое обещание никогда не поднимать оружие против народа. Пришел час сдержать слово.
«Погибну… — пронеслась мысль. — Что ж? Один раз умирать!..»
И, выйдя из строя, он быстро зашагал к завалу, сильно припадая на левую ногу. Наступила минута общего замешательства. Товарищи поняли поступок Маркова, но и не подумали задержать его: долгие разговоры на ночевках не прошли даром. А поручик Солодухин не сразу догадался, чего хочет ефрейтор, которого он всегда считал за примерного служаку.
Прежде чем офицер успел принять какое-нибудь решение, Гаврила Гущин сбежал вниз и помог Маркову подняться на вершину завала…
До Петра I летосчисление велось от так называемого «сотворения мира». 7197 год от «сотворения мира» соответствовал 1689 году нашей эры. Реформа летосчисления была проведена Петром с 1 января 1700 года.
Фузея — ружье.
В 1682 году.
Полки обычно назывались по фамилиям командиров.
После смерти брата Ивана (в 1696 году) Петр единолично правил государством. В 1697 году он под именем урядника Петра Михайлова отправился в составе посольства в длительное путешествие за границу.
Розыск — допрос, следствие.
Преображенский приказ — учреждение, которое с 1697 года вело следствие и судило за все политические преступления, кем бы они ни совершались.
Поцеловать крест означало принести присягу.
Все даты в книге даются по старому стилю.
Алебарда, бердыш — виды старинных боевых топоров с длинным лезвием в виде серпа. Иногда заканчивались вверху острием, как копье.
Троица-Сергий — Троице-Сергиевский монастырь.
Застенок — так называли в старой Руси место для пыток при допросах.
Постолы — род сапог с мягкой подошвой.
В 7203 году от «сотворения мира», то есть в 1695 году.
Козёл — высокий брус на ножках, на котором секли наказуемых.
Дать двести ударов батогами (палками).
Чушка — слиток металла.
Алектор (греч.) — петух.
Аспид — сказочный змей.
Зело — очень.
Псалтырь и Часослов — церковные книги.
Уходя в монастырь, человек лишался прежнего имени, собственности, расторгались семейные узы, и оставшийся «в миру» супруг имел право вступить в новый брак.
'Оттоманской Портой в старину называли Турецкую империю.
Заказать — запретить (старинное выражение).
Курфюрстами назывались правители наиболее значительных немецких княжеств.
На реке Нарове, в 12 верстах от ее впадения в Финский залив.
Алтын — 3 копейки. Гривна — 10 копеек. «Стипендия» ученикам Навигацкой школы полагалась очень большая. Смотря по успеваемости, они получали от 36 до 54 рублей в год. А в то время рабочие-литейщики зарабатывали 16–25 рублей в год, пушечные и пороховые мастера — 40–50 рублей в год. Большой стипендией царь хотел приохотить к учению молодежь.
Сухарева башня была построена в честь стрелецкого полковника Леонтия Сухарева, который остался верен Петру во время его борьбы с Софьей в 1689 году.
В современном произношении — Эндрью Фарварсон, Стефан Гвин и Ричард Грейс.
Било — чугунная доска, заменявшая колокол.
Неты — прогулы.
Адмиральский час — двенадцать часов дня.
Клеть — кладовая.
На ночь улицы в Москве XVII века перегораживались решетками, при которых стояла стража.
Помстилось — показалось.
Вдругорядь — в другой раз.
Немцами на Руси в старину называли всех иностранцев.
Шпиг — сыщик.
В старину, когда стекло на Руси было слишком дорого, окна затягивали хорошо выскобленными бычьими пузырями; пузыри были полупрозрачны и пропускали в избу слабый свет.
Посадские люди — торговое и промышленное население русских городов до конца XVIII века.
Оброк — здесь: плата за пользование.
Рушник — полотенце.
Арбалет — старинное оружие: лук, прикрепленный к ложе с прикладом. Из арбалетов можно было стрелять стрелами, пулями, камнями.
Намедни — недавно.
Четьё и петьё — чтение и пение.
Недорослями при Петре I и позднее называли дворянских детей, не достигших пятнадцатилетнего возраста. Впоследствии это слово приобрело ироническое значение.
Целовальниками назывались сборщики налогов; когда они принимали присягу, то целовали крест в том, что будут добросовестно исполнять свои обязанности.
Бесчестье — оскорбление.
Между французским и немецким платьем не было большой разницы. Правительство одинаково поощряло их ношение.
Докука — просьба.
Эко место (старинное выражение) — очень много.
Лифляндия — область в южной Прибалтике, ныне большая часть ее входит в состав Латвии.
При абордаже суда сцеплялись бортами при помощи больших крючьев, и исход боя решался рукопашной схваткой.
Васильевский остров получил свое название задолго до основания Петербурга, в эпоху, когда устьем Невы владели новгородцы.
Копанка — мелкий колодец.
Ганзейский союз, или Ганза, — политический и торговый союз приморских немецких городов. Ганза стремилась захватить в свои руки всю внешнюю торговлю северных русских городов, и в особенности Новгорода.
В XVII веке.
«Ивашка Хмельницкий», или «переведаться с Ивашкой Хмельницким», на языке Петра и его друзей означало «выпить».
Бахус — бог вина у древних греков.
Парадиз (франц.) — рай. Так Петр I всегда называл Петербург, свой любимый город.
Свейская — шведская.
Рейтарское — от «рейтары»: всадники, конница.
Мыза — хутор, отдельная усадьба.
Денежных — стоимостью по деньге, то есть по полкопейки.
Чихирь — виноградное вино.
Позднее Киприанов был помощником директора московской типографии и издал ряд математических книг; в составлении некоторых из них он сам принимал участие.
Фортификация — строительство крепостей.
Прелесть — соблазн, ересь (от «прельщать» — соблазнять).
Наприклад- например.
Ратуша — учреждение, управлявшее торговыми делами, ремеслами.
Продаться в кабалу, закабалиться — это значило продать себя в рабство на определенный срок.
Кукуй, или Немецкая слобода, — часть Москвы, где жили преимущественно иностранцы.
Очень хорошо! (франц.)
Патриарх Адриан умер в 1700 году. После его смерти Петр упразднил патриарший престол на Руси.
Мальвазия — сорт вина.
Столбовые бояре — самые знатные бояре.
Стекольный город — Стокгольм.
Стрелецкое войско, распущенное Петром I в Москве в 1698 году, продолжало существовать в провинции.
Изгаляться — издеваться.
Люторы — лютеране.
Невместная — неуместная, неподходящая.
Клынч — сабля, Ятаган — большой кривой кинжал, отточенный с одной стороны.
Зорить — разорять.
Круг с выборным старшинством был обычной формой управления в казачьих войсках. Астраханский круг принял на себя общее руководство восстанием.
В ходе следствия по «астраханскому делу» роль Степана Москвитина была сильно преувеличена. Он был казнен как один из главных «заводчиков» бунта.
Издана в Москве в 1682 году.
В открытом море плавание безопаснее, чем у берегов, где судну грозят рифы, отмели, течения, ветры. Прибрежные части морей и океанов описаны в книгах, называемых лоциями.
Опала — царская немилость.
Универсалия — здесь: универсальный станок.
Балда — большой молот.
Австерия — трактир.
Горлатная шапка — высокая меховая шапка.
Кобылка — народное название кузнечика.
Сал — река, приток Дона.
Сходцами на Дону называли беглецов с севера.
Голота (украинск.) — бедняк.
Чембур — длинный повод, уздечка.
Стенька — Степан Разин.
Брат Юрия Долгорукого, убитого булавинцами.
Мирволить — потакать, давать поблажку.
Сарынь — толпа, скопище людей.
Эштафет — срочная почта, верховой, нарочный.
Рушница (украинск.) — ружье.
Отходная — молитва, которую читали над умирающим.
9 апреля 1708 года.
Фуражировка — здесь: поиски продовольствия для людей и корма для лошадей
Шанцевый инструмент — лопаты, кирки, топоры и пр.
Бригадир — в старой русской армии чин, промежуточный между полковником и генерал-майором.
Брыль (украинск.) — шляпа.
Редуты — обычно: сомкнутые квадратные или прямоугольные полевые укрепления с наружными рвами и брустверами; петровские редуты не были сомкнутыми, их возвели отдельно одни от другого.
Банник — щетка на крепком древке, которой прочищали ствол орудия.
Жалонёры — солдаты с флажками, указывавшие войскам линии их построения.
Сикурс (правильнее «секурс»; франц.) — помощь, подмога.
К этому времени в русской армии появилось важное нововведение: вместо того чтобы перед выстрелом засыпать порох в дуло орудия, туда закладывали пороховой заряд, заранее упакованный в бумажный мешок, так называемый картуз. Скорострельность орудия от этого значительно повышалась.
Драбанты — личная охрана.
В восьмидесяти пяти километрах от Полтавы.
Ефимок — ходившая по всей Европе серебряная монета.
Дукат — старинная золотая монета (около трех рублей).
Сераскир (турецк.) — военачальник, главнокомандующий.
Янычары — отборное турецкое войско.
Балюстрады — перила для балконов и лестниц.
Шарфы служили знаком различия у офицеров (как введенные позднее погоны и эполеты).
3оон (голландок.) — сын.
Торн — польский город, ныне Торунъ, родина гениального астронома Николая Коперника.
Гангут (ныне Ханко) — полуостров в Финском заливе, на юго-западе Финляндии.
Галера — гребное судно для ведения боевых действий вблизи берегов. Двигалась при помощи 25–30 пар весел. При ветре могла идти под парусами. Вооружение галеры составляли малокалиберные пушки (от 2 до 20). Экипаж вместе с гребцами доходил до 250–300 человек. Скампавея (полугалера) имела меньшие размеры — 12–15 пар весел, 1–2 пушки, до 150 человек экипажа.
Або (теперь финский город Турку) был занят русскими войсками 28 августа 1713 года.
Тверминне — бухта на северо-восточном берегу Гангутского полуострова.
Камбуз — корабельная кухня.
Фрегат — трехмачтовый военный корабль; имел на двух палубах от 15 до 60 пушек. В военном флоте фрегаты были вторыми по силе после линейных кораблей. Шхербот — небольшое парусно-гребное судно с 6–8 парами весел, вооруженное 4–6 малокалиберными пушками.
Линёк — кусок тонкой веревки с узлом на конце; в старом флоте употреблялся вместо плетки.
Фиорд (на севере) — узкий, глубоко вдающийся в сушу скалистый залив.
27 июня 1709 года — день Полтавской битвы.
В бою при Гангуте из 940 шведов было убито 9 офицеров 352 человека нижних чинов, остальные сдались в плен. Русские потеряли убитыми 124 солдата и матроса и 8 офицеров.
Петербург стал столицей России в 1712 году.
Аллегория — здесь: иносказательная картина, прославляющая событие.
Шаутбенахт (голландск.) — контр-адмирал, низший адмиральский чин.
Шнява — двухмачтовое парусное судно. В военном флоте употреблялась для посыльной и разведывательной службы; имела на вооружении 14–18 пушек малого калибра.
Амуниция — солдатское снаряжение.
Петровский золотой червонец был впервые отчеканен в 1701 году; стоил он 3 рубля.
Гербовую бумагу покупали для составления важных документов. В России введена была в 1699 году.
Монополия — исключительное право.
Среди слуг царевича Алексея было двое братьев Афанасьевых, и оба — Иваны. Старшего из них называли Большим, младшего — Меньшим.
Свояки — лица, женатые на родных сестрах.
Цесарем называли австрийского императора; Австрия часто именовалась цесарской землёй.
В те времена кровопускание считалось надежным средством против всех болезней.
Каждый получит по заслугам.
Переносчик — доносчик, сплетник, клеветник.
Регентша — правительница, временно правящая страной, как опекунша при малолетнем государе.
Современная наука доказала, что изобрести вечный двигатель невозможно. «Изобретение» Орфиреуса было мошеннической проделкой: в другой комнате прятался человек, который приводил в действие колеса посредством тайного привода.
Генерал-фельдцехмейстер — начальник артиллерии.
Баланс — состояние средств торгового предприятия.
Бус — мельчайшая пыль.
Литровать — очищать от примесей.
2 рубля 80 копеек.
Берковец — десять пудов (160 килограммов).
Уговорщик — поставщик, с которым заключен договор.
Кондиции — условия.
Иван Кикин был казначеем царевича.
Зеландия — самых большом из датских островов.
Эмиссары — посланцы, обычно действовавшие тайно.
Сестра Петра.
К военным действиям.
Сатисфакция — удовлетворение, удовольствие.
Цидула — письмо.
Невская перспектива — так назывался тогда Невский проспект.
Пфенниг — мелкая немецкая монета.
Тот самый, который в чине майора расправлялся с булавинцами.
Чернец — монах.
Пожалуйста! Вставайте! (нем.)
Он жив! (нем.)
Навет — клевета.
Компатриот — соотечественник.
3унд — один из проливов, соединяющих Балтийское и Северное моря.
Залф — залп.
Консилия (теперь консилиум) — совет, совещание.
Поелику — потому что.
Так в старину называлась Голландия.
Кунстштюк — штука, проделка.
Мингер (голландск.) — господин.
Суринтендант (франц.) — главный интендант.
Флорин (или гульден) — монета, ценность которой менялась в разное время и в разных странах.
Резидент- дипломатический представитель рангом ниже посланника.
Вице-канцлер — заместитель премьер-министра.
Ходили слухи, что войска, расквартированные в Мекленбурге, устроили заговор в пользу Алексея.
Пас — паспорт.
Царевич Петр Петрович умер в следующем, 1719 году.
Флатировать (похлебовать) — льстить, угождать.
Апоплексия (апоплексический удар) — кровоизлияние в мозг.
В то время Норвегия входила в состав королевства Дании.
Переделом называлась смесь селитры, серы и угля; при этом сера и уголь брались в различных пропорциях; основой же всегда служили сто фунтов селитры.
Селитра, употребляемая в пороховом производстве, — это азотнокислая соль (нитрат) калия. До XIX века добывалась из долго лежавших куч (буртов), где перемешаны были навоз, земля, известь, зола.
Поддон — большой поднос.
Суем — сходка, собрание.
Двухдечный корабль — двухпалубный.
Порт — пушечный люк, амбразура, окно в борту корабля для выдвигания наружу пушечного ствола.
Кубрик — жилое помещение для судовой команды.
Фалы — тонкие веревки, которыми поднимаются флаги.
Эскортировать — сопровождать, охранять.
Флагманский — от «флагман»: старший командир эскадры или флота. Флагманским называется также корабль, на котором находится старший командир.
Фок-мачта — передняя мачта корабля.
Вест — запад.
Лядунка — сумка, надевавшаяся через плечо; в ней хранились заряды.
Гюйс — флаг, поднимаемый на носу военного судна
Такелаж — совокупность всех снастей на судне.
Марсели — вторые снизу прямые паруса; марсель передней мачты называется «фор-марсель», марсель второй мачты — «грот-марсель». Брамсели — третьи снизу паруса.
Румб- 1/32 часть круга компаса. Уклониться на четыре румба — значит изменить направление пути корабля на 45 градусов.
Жеребий — прут из свинца или железа. Жеребьями заряжались в старину пушки для стрельбы по снастям неприятельских кораблей.
Лаг — борт. Выстрел лагом — залп целого борта.
Штирборт — левый борт судна.
Бакборт — правый борт судна.
Флагшток-фалы — тонкие веревки, при помощи которых поднимается флаг и которые удерживают его на верху мачты.
Бизань-рея — перекладина задней (кормовой) мачты.
Реляция — сообщение о военных действиях.
Чутошный — маленький.
Лежень — нижний жёрнов.
Норд — север.
Фарватер — часть морского или речного пространства, достаточно глубокая для прохода судов.
Лемланд — один из островов Аландского архипелага.
Норчёпинг — важный центр шведской металлургии, расположен в ста тридцати километрах к юго-западу от Стокгольма (в старину русские называли его Нордкопинг).
Отретироваться — отступить.
Плац — площадь для учения войск и для парадов.
Сорта пороха были такие: а) ручной порох (шел на засыпку запалов и для ручного огнестрельного оружия — пистолетов); б) мушкетный; в) пушечный; г) винтовочный (для охотничьего оружия). Сорта различались только величиной зерен.
Подразумеваются Питер Шмит и Питер фон Гессель.
Реформа порохового производства, совершенная при Петре I, была самой крупной и важной в пороховом деле вплоть до последней четверти XIX века.
Петр называл Северную войну «трехвременной школой», потому что обыкновенно время обучения в школе занимало семь лет, а война со шведами, великая школа для Российского государства, продолжалась втрое долее — двадцать один год (1700–1721).
Министр иностранных дел.
Так в старину обозначали на географических картах Ботнический залив.
Острова Берскер, Фрисберг и Гренгам входят в состав Аландского архипелага.
Козёл — здесь: застывший слиток металла.
Борис Годунов царствовал с 1598 по 1605 год.