© Честертон Г., 2024

© Беннет А., 2024

© Гарднер Э., 2024

© ООО «Издательство Родина», 2024

На белую террасу большого дома вышла девушка и беспокойно устремила взгляд своих серых, потемневших от волнения глаз на далекое море, переливавшееся при утреннем свете, как поверхность огромного изумруда. От террасы змейкой вилась вниз тропинка, пробираясь сквозь тропический лес, мимо высоких кокосовых пальм, лиан, редких и причудливых орхидей, душистых тубероз и лилий к прибрежному песку лагуны.

Взглянув на стол, накрытый для четверых в защищенном от солнца углу террасы, девушка нахмурилась и резко хлопнула в ладоши. Из-за залитой солнцем колоннады вынырнул седой негр.

– Бэн, где же все? Я не могу больше ждать.

Старый слуга задумчиво почесал затылок.

– Я видел мистера Ролло на берегу! – проговорил он.

– Принеси мне кофе, Бэн. Я проголодалась!

Усевшись за еду, она продолжала свои беспокойные размышления. Где же Дирайк? Вчера вечером он о чем-то шептался с Нишиокой. Они подозрительно быстро оборвали разговор, как только она подошла…

– Доброе утро, Пэм! – приветствовал ее вялый голос. – Ну и жара сегодня будет!

Дирайк Лэндон опустился в кресло и нерешительно посмотрел на сестру.

– Где Ролло? – коротко спросила она.

– Разгружает «Огненную муху»! – процедил он сквозь набитый бисквитами рот. – Вернулся утром, перед рассветом.

– Благополучно?

Дирайк лениво пожал плечами.

– Так себе. Большая партия раковин. Насчет камней не знаю. Ролло всегда неразговорчив. Попал в перепалку па обратном пути.

– Неужели канонерка! – воскликнула она с тревогой.

– Не нервничай, Пэм!.. Ты приписываешь голландцам чересчур большую храбрость. Нет. Карама, кочегара-малайца хватил амок. Ролло пришлось его пристрелить. Жаль, у нас и так не хватает кочегаров.

Девушка резким движением отставила свою тарелку и рассеянно проводила взглядом стайку пронзительно кричавших попугаев.

– Дирайк! – заговорила она, наконец, понизив голос. – Я измучилась. С папиной смерти все пошло неладно. Мы достаточно долго вели эту темную игру. Давай, выйдем из нее, пока мы целы. Я хочу снова ступить на почву Европы. – Ее миловидное лицо вспыхнуло страстным желанием. – Пожалуйста, Дерри! Давай, скажем всему здесь «конец»!

Брат молча закурил сигаретку и смущенно заморгал глазами:

– Невозможно, Памела! Мы завязли по шею. Кроме того…

– Кроме того, – возмущенно продолжала она, – ты боишься… Ролло и Нишиока держат тебя в руках, как ребенка. Ты безволен и неустойчив как всегда, Дирайк! О чем секретничал вчера вечером Нишиока? Какая-нибудь новая дьявольская затея? А…

– Доброе утро, мисс Лэндон! – внезапно прозвучал за ее спиной мягкий, сюсюкающий голос. Маленький японец вежливо поклонился, обнажив приторной улыбкой белые и ровные, как жемчуг, зубы и уселся за стол. Его черные глазки быстро пробегали то на сестру, то на брата.

– По-видимому, я прервал семейный спор? – извиняющимся тоном сказал он.

Дирайк Лэндон поднялся со смущенным смешком, подошел к балюстраде и, небрежно облокотясь, стал пускать кверху прихотливые облачка табачного дыма. Памела мрачно посмотрела на японца.

– Мистер Нишиока! – заявила она. – Тут нет никакого секрета. Просто, я недовольна положением вещей. Я требую назначить заседание правления.

– Так быстро! – пробормотал Нишиока, приняв удивленный вид. – Ведь последнее состоялось меньше месяца тому назад. Разве наши дела не идут гладко?

– Нет. Что-то происходит без моего ведома. Я требую точно установить наше дальнейшее поведение…

– Гм, – резко обернулся Дирайк. – Ты валяешь дурака. Предоставь все это нам. Ролло, Нишиока и я знаем…

– Разумеется, – мягко перебил Нишиока, – если мисс Лэндон желательно собрать заседание, это будет сделано. Когда вы прикажете его назначить?

– Без всяких промедлений! – решительно ответила Памела. – Сегодня утром, в 11 часов.

Задумчиво наклонив в знак согласия голову, Нишиока спокойно встретил вопросительный взгляд Дирайка.

– Полагаю, что мистер Кейт на берегу лагуны? – сказал он.

– Я передам ему! – предложила девушка и поднялась. – Я и без того собиралась спуститься вниз.

Поглощенная своими мыслями она быстро шла по тропинке. Она ощущала себя неопытным зверьком, попавшим в плотно захлопнувшуюся ловушку. Душой этого рискованного морского пиратства был ее отец. Незадолго до своей внезапной смерти от местной лихорадки он выписал сюда Памелу, только что окончившую английский колледж, и посвятил ее во все подробности ведения этого темного предприятия. Произошло это три месяца тому назад. Едва переступив порог юности, она оказалась активно вовлеченной в прибыльное, но крайне опасное занятие браконьерства жемчуга. В темные тропические ночи быстрые моторные боты отправлялись от этого, лежавшего в стороне от пароходных путей острова, грабить богатые голландские жемчужные промысла и возвращались перед рассветом, чтобы скрыться в укромный лагуне и выгрузить свою добычу раковин и камней.

То, что голландские власти в Кепанге были озадачены и раздражены, было ясно из радиограмм, которыми они постоянно обменивались с канонерками пограничной стражи. Стоит этим канонеркам только заподозрить, что разваливающаяся пышная мраморная вилла, выстроенная на одиноком острове некогда жившим там полоумным чудаком, колониальным торговцем Ван Дуцманом, приютила жалящих их москитов! Их громыхающие двенадцатифунтовые снаряды скоро положат конец всему предприятию. Она содрогнулась, живо представив себе эту картину.

Две морских моторных шлюпки лежали на сапфирной поверхности лагуны, как две птицы. Солнце играло на их никелированных частях и хрупких антеннах, которые серебрились над их коренастым корпусом.

Легкий туземный челнок судорожными бросками прокладывал себе путь к блестящей, как лезвие ятагана, полоске прибрежного песка. Группа людей разгружала второй челнок, причаленный к берегу, и небрежно швыряла огромные перламутровые раковины в наваленные на песке неопрятные груды.

Люди эти представляли собой достаточно разношёрстную и разноязычную компанию. Два шведа – белокурые гиганты, и, судя по их сходству, родные братья. Негр с опечаленным лицом, которое все время складывалось в гримасу. Три китайца, спокойные и прилежно работавшие. Обросший австралиец с сигарой в зубах и с пронзительным гнусавым голосом. Несколько малайцев в своих национальных одеждах, с зубами, почерневшими от жевания бетеля. Немного поодаль, небрежно развалившись на опрокинутом ящике, сидел человек в хаки. Четкие черты его смуглого лица напоминали ястреба.

Ролло Кент, бывший военный летчик, усмехнулся приближающейся к нему Памеле и продолжал напевать куплеты хора пиратов из «Питера Пэна».

– Мне говорили, что у вас случилась неприятность? – сказала она, понизив голос.

Беспечные глаза Кента слегка сузились.

– Карам пытался полоснуть меня своим криссом. Промахнулся! – Он кивнул негру. – Опусти «Огненную муху», как только она будет готова, Сципион.

– Вы нужны! – отрывисто проговорила Памела. – На одиннадцать часов назначено заседание правления.

Он насмешливо оскалил зубы и подмигнул ей:

– Ваша затея?

– Да! – твердо ответила она, выдерживая его взгляд.

– Секрет?

Она пожала плечами.

– Нет. С меня хватит этой жизни. Вот и все!

Он издал протяжный свист и поглядел на лагуну. Один из челноков отчалил от моторного бота, который, точно по мгновению волшебства, внезапно погрузился под воду. На поверхности остался только маленький буек, отмечающий местонахождение бота. – Еще одно доказательство изобретательной предусмотрительности отца, – грустно подумала Памела.

Кейт вскочил на ноги и слегка взял ее под локоть.

– Пойдем! Мне надоела эта возня! Ольсен ее закончит – Он дал одному из тупых близнецов-скандинавцев несколько кратких указаний. Войдя под сень пробковых деревьев, он крепко сдавил руку Памелы.

– Как стоит барометр? Друзья или враги?

– Думаю, что враги! – ответила она спокойно. Ловким движением он неожиданно притянул ее к себе. – Маленький айсберг, – хрипло проговорил он, – разве вы не знаете, что я вас люблю?

Она отшатнулась и напряженно выпрямилась, как струна. Если бы он поцеловал ее, она не задумалась бы его ударить.

– Идиот! – проронила она небрежно. – И – не Дирайк. Пустите меня.

– Вы мужественная девушка, Пэм – улыбнулся Кент и выпустил ее.

Памела почувствовала, как дрожат ее колени. Со дня смерти отца она ждала этой минуты и боялась ее. Инстинктивно она всегда опасалась Кента и глубоко не доверяла ему. Он был беспринципный, порочный человек. Их взгляды на жизнь были глубоко различны.

– Послушайте, – проговорил Кент, – если японец станет вас притеснять, я приду вам на помощь. Вам стоит только обратиться ко мне, поняли?

– Благодарю! – холодно ответила она. – Я могу сама постоять за себя.

На мраморной террасе, затененной ползучими растениями, ждали Нишиока и ее брат. Перед ними стоял стол из красного дерева с бумагами и перьями. Быстро поднявшись, маленький японец предложил Памеле стул. Ей кинулся в глаза угрюмый вид брата.

Нишиока открыл большую счетную книгу и стал читать с мягким, сюсюкающим акцентом:

«Протокол последнего заседания… Прибыль за квартал по июнь включительно… камней, исключая экземпляры нечистой воды и с дефектами по семь тысяч пятьсот фунтов, согласно оценке Л-Синга… Перламутра восемь центнеров, по сто три фунта и три шиллинга за центнер, каковая цена держится сейчас на Лондонском и Парижском рынках, согласно текущей котировке, сообщенной по радио и перехваченной из Кепанга».

Становилось жарко. Памелой овладевала сонливость. Как зачарованная, она не сводила глаз с гладкого лица говорящего, его движущихся красных губ, сверкавших алмазными огоньками глаз. Она ненавидит Нишиоку, – размышляла она про себя. Невинные с виду мелочи интуитивно заставляли ее быть настороже и казались ей сигналом грядущей опасности. После смерти отца Нишиока взял все дело в свои руки и заставил всех себе подчиняться.

Его голос продолжал свое монотонное жужжание. Девушка перевела взгляд на ящерицу, гревшуюся на белой балюстраде. Ее колючки и брыжжи, выделявшиеся на ослепительном фоне, придавали ей ужасающий вид. А на деле, она было совершенно безвредна. Полная противоположность Нишиоке, – подумала Памела.

Растягивая слова Кент прервал говорившего.

– А-Сингу не достанется больше камней. Ольсен рассказал мне сегодня, на берегу, что умный слуга Нишиоки выпил слишком много саки прошлой ночью и проломил череп почтенного А-Синга бутылкой пльзенского пива!

Черные глазки японца сверкнули на Кента.

– Совершенно верно! – осторожно сказал он. – Я был свидетелем этого происшествия.

– Вы хотите сказать, – воскликнула проникнутая внезапным подозрением девушка, – что он убит по вашему наущению?

Лицо Нишиоки приняло выражение сожаления.

– Дорогая мисс Лэндон, – мягко заметил он, – следует поддерживать дисциплину.

Наступило неприятное молчание. Кент пожал плечами и скрестил свои длинные ноги. Девушка содрогнулась. Она мысленно представила себе странную, причудливую колонию, возникшую на острове: представители почти половины земных рас были привезены сюда в качестве механиков, водолазов, матросов и служащих других профессий.

Ковыляющая фигура привлекла внимание Нишиоки. Он знаком приказал ей приблизиться, и на террасу, прихрамывая, вошел радиооператор Джонс. Раненый в битве при Ютланде, он стал с тех пор инвалидом. Проходя мимо, Джонс украдкой дружески улыбнулся девушке.

– Перехвачено из Кепанга. Перевод внизу – кратко пояснил он.

Нишиоки с бесстрастным лицом прочел вслух:

– Лагуна Гофмана ограблена сегодня утром двумя быстроходными морскими моторными ботами, которые ушли в восточном направлении. Предпринять немедленные тщательные поиски. Информировать ежечасно с канонерок в Кепанг.

Произошло общее смятение. Каждый разговаривал по-своему. Кент ухмыльнулся Памеле и многозначительно свистнул. Дирайк Лэндон разразился испуганными проклятиями. Девушка почувствовала, как холод сжал ее сердце. Один Нишиока, казалось, остался невозмутимым. Кивком головы он отослал Джонса и мягко упрекнул Кента:

– Вы чуточку поздно пустились в обратный путь, мистер Кент. Как бы там ни было, неудача налицо, и это ускоряет события. Мы должны на время оставить в покое голландские лагуны. Впрочем, существует одно прибыльное место, на которое мы до сих пор не обращали нашего внимания, – австралийские жемчужные местонахождения.

– Пора кончить наше пиратство! – воскликнула Памела.

– Странно! – иронически бросил Кент.

– Маленькая идиотка! – отозвался Дирайк. Она вспыхнула:

– О, я догадывалась об этом замысле! Вот почему я настаивала на заседании. Австралийцы всегда начеку. Троньте их промыслы и они не успокоятся, пока не выкурят нас, как крыс…

– Минутку молчания, мисс Лэндон – ласково вставил Нишиока. – Предположим, что все, что вы говорите, правильно. Согласен, что мы не можем надеяться продолжать наше занятие вечно. Поэтому, чтобы добиться успеха, мы должны целиться наверняка и часто. А два прицела всегда лучше, чем один. Предлагаю решить вопрос голосованием!

Памела поднялась и, с трудом удерживая слезы, перешла к балюстраде. Кент подошел к ней и шепнул:

– Вам не совладать с японцем, Пэм, хотя, отчасти Вы и правы. Эх Вы, горячая головка! Скажите слово и я разнесу всю затею вдребезги.

Ее ответный взгляд выразил возмущенное презрение. Передернув плечами, Кент погрузился в размышления и небрежно кивнул в знак согласия, когда произвели голосование. Загремели отодвигаемые стулья. Ящерица поспешила скрыться.

– Завтрак подавал! – голос Бэна, грудной и звучный, торжественно разнесся среди прорезаемой солнечными лучами колоннады.

– Пятнадцать-два, пятнадцать-четыре, пара шесть и три девятки – жир!

Цепкие пальцы Ларсена с удовлетворением перекладывали одну карту за другой.

Грант Оттавей, подавляя желание рассмеяться, торжественно выложил на стол свои карты.

– Вот вам, ваша светлость! – шутливо произнес он. – Прошу простить, что ограбил вас.

Озадаченный свист исказил обветренную физиономию Ларсена. Поблекшие голубые глаза одобрительно взглянули на партнера.

– Вы живо научились, хитрец вы этакий! Но так-то часто я зеваю в игре! Видно глаза отказываются служить, – не разглядел, что это черви. – Глаза его заискрились. – Полагаю, что вас недолго придется обучать и всем тонкостям добычи жемчуга. – Привычным жестом он забил в трубку пахучую щепотку табака. – Ну, что у вас там дальше?

Они продолжали игру на покрытом линолеумом столе каюты, под раскачивающейся медной лампой. Судно медленным движением переваливалось с боку на бок. После третьей игры, которую Ларсен торжествующе выиграл, Грант Оттавей сложил свои карты и откинувшись на спину стула, зевнул.

– Хочется спать?

– Немножко, – признался он. – Утомительное занятие, целый день, не разгибая спины, вскрывать раковины.

– Еще бы! – согласился Дарсен. – Занятно бывает находить крупные камни. Но это редко случается. Я работаю на этом деле десять лет и могу по пальцам пересчитать все мои крупные находки. Однако, – вздохнул он, – они стоят всей груды остальных жемчужин.

Оттавей рассмеялся и засунул смуглую руку под ближайшую койку. Пошарив немного, он извлек опоссума. Серый пушистый комочек меха протестующе забрыкался. Сахар был слабостью Рикки.

Его жизненным призванием было медленно и со смаком проедать себе дорожку сквозь тридцатифунтовый судовой мешок с сахаром. Философски вздохнув, он свернулся клубочком с намерением сладко уснуть на столе каюты. Оттавей выколотил трубку, встал и потянулся.

– Пройдусь по палубе, прежде чем лечь. Куда мы ныряем завтра?

– В то же место! – отозвался Ларсен. – Сегодня Хаку легко наполнил свой мешок. Хорошая глубина для ныряния, – шестьдесят футов, песчаное дно и никаких слизняков.

Грант поднялся на палубу. Ночь была темная. Ярко искрился Южный Крест. Сторожевой огонь тускло мигал. Малаец-вахтенный спал, растянувшись на крышке люка, но так как они одни находились в этом местонахождении жемчуга, это было не опасно.

Всплеск воды и вспышки фосфоресцирующего света разорвали тишину и мрак ночи.

– Рыба ходит! – лениво подумал Оттавей и вдруг увидел смутное очертание какого-то бота. Бот, как призрак вырос вдоль борта судна, прежде чем Оттавей у: пел собраться с мыслями. Чей-то голос сказал: «Закрепите сходни!» А дальше события сгрудились одно за другим с изумляющей и невероятной поспешностью. Темная фигура поднялась словно из-под палубы. К груди Оттавея приставили что-то твердое.

– Не шуметь, не подымать тревоги, служивый! – шепнул кто-то. Босые ноги зашлепали по палубе. Из каюты донесся возглас Ларсена, резкий и вопрошающий. Последовала трепетная пауза. Потом глухо треснул револьверный выстрел.

– Проклятие! – тихо выругалась сторожившая Оттавея фигура.

Команда высыпала из полубака, как встревоженный пчелиный рой. Оттавея потащили вниз, в каюту, где его глазам представилось жуткое зрелище. Оголенный до пояса негр, с блестящими при свете лампы, как медь, мускулами стоял, раскачивая в руке автоматический револьвер. Он тупо уставился на Ларсена, который раскинув руки, поник лицом на стол.

Дирайк Лэндон, внимательно склонившийся над большим ларцом из кедрового дерева, поднял свою белокурую голову.

– Иначе нельзя было, Кент! – бросил он. – Он вытащил ружье. Если бы Сциппион не выстрелил; он прикончил бы одного из нас.

Оттавей обрел голос.

– Это грабеж! Пиратство! – произнес он.

– Вполне точное определение! – любезно согласился Кент, – и с внезапным удивлением спросил: – Алло, прекрасный незнакомец! Где мы с вами уже встречались раньше?

– Вы – шайка подлых убийц! – проговорил Оттавей сквозь яростно сжатые челюсти.

– Где-нибудь во Франции! – насмешливо процедил Кент. – Где это было – в Амьене, Париже или на Ипре?

– Убирайтесь к дьяволу! – крикнул Оттавей.

– Какова общая сумма добычи, Дирайк? – спокойно спросил Кент.

– Не блестяще! – проворчал тот, – десять камней средней величины и три бутылки с мелочью. – Он обернулся к Оттавею. – Сколько перламутра у вас припрятано в люке каюты?

– Посмотрите сами! – кинул Оттавей.

Кент присел на стол каюты и, глядя на своего пленника, похлопал по торчавшему за поясом дулу пистолета.

– Послушайте, мой молодой герой! – мягко сказал он. – Такое поведение, хотя оно и галантно, нас не устраивает. Как вы торжественно изволили заявить, мы пираты, потомки старинных кровавых браконьеров, но в беспокойные дни нашей современности мы не можем оставлять после себя живые улики. Если у вас есть здравый смысл, вас, выражаясь слогом Алладина, перенесут на волшебный остров. Нам не хватает одного члена правления, и вы даже сможете занять этот выгодный пост. Если же у вас не окажется достаточно здравого смысла, – он докончил многозначительным жестом.

За этим ультиматумом последовало молчание. Оттавею были слышны сверху растерявшиеся голоса пришедшей в смятение команды. Сципион дружески улыбнулся ему, блеснув ослепительной белизны зубами.

– А как насчет команды? – нерешительно спросил Оттавей.

– Она разделит вашу ссылку. Судно будет потоплено.

Грант Оттавей был в полном изумлении. События двигались с беспощадной и поражающей быстротой. Он посмотрел на Ларсена, который выиграл свою последнюю игру в карты, и у него защемило сердце. С внезапной непоследовательностью он нагнулся и снова оттащил от мешка с сахаром протестующего Рикки.

– Так, как же? – протяжно спросил Кент.

– Я не круглый дурак, – ответил Оттавей. – Едем!

IV

Грант Оттавей обогнул угол террасы и нерешительно остановился. На его привлекательном смуглом лице появилось тревожное выражение. Потом, поднявшись на носки, попытался неслышно удалиться обратно.

– Не уходите. Я хочу с Вами поговорить. – Памела Лэндон опустила на колени свою книгу и окинула насмешливым взглядом спину предупредительного незнакомца. Оттавей присел на ближайший складной стул.

– После девяти дней наблюдения, – раздельно произнесла Памела, – я пришла к выводу, что Вы – самый презренный из когда-либо виденных мною людей!

– Благодарю вас! Буду знать. Но, позвольте Вас спросить, за что такая ненависть?

– Я не люблю бесхребетных медуз! Оттавей помолчал. Потом любезно осведомился:

– За что?

– За что? – негодующе повторила она. – И Вам не стыдно? Всякий мужественный человек на вашем месте отказался бы соблазниться этой преступной добычей жемчуга. А Вы, вместо этого, по-видимому, рады возможности стать членом шайки.

– Вы, очевидно, забываете, что я пленник.

– Разве военнопленный переходит на сторону взявших его в плен? Мне приходит на ум крайне нелестное наименование такого поступка.

– Клянусь пятками моих рваных носков! – внезапно вспылил Оттавей, – я бы охотно отколотил Вас!

Она одобрительно посмотрела на него.

– Оказывается, Вы не совсем медуза. Почему вы не усвоите этот тон речи с Нишиокой?

Оттавей взглянул на нее, открыл рот, чтобы что-то сказать, но остановился. Глаза его смягчились и он криво усмехнулся.

– Едва не потерял самообладания, – тихо пробормотал он.

Из-за угла дома появился Ролло Кент. Уселся на балюстраду и устремил торжествующий взгляд на Оттавея.

– Наконец-то, я вас вспомнил, служивый!.. Амьен. Устричный бар Жозефины… Как раз после битвы танков при Камбрэ… верно?

Наступило молчание, прерываемое только криками зеленых попугайчиков, усевшихся на обросшие лишаями солнечные часы покойного чудака голландца. Девушка с любопытством искала взгляд Оттавея, который ощупывал Кента.

– Как называлась ваша часть?

– Одиннадцатый эскадрон. Аэродром на дороге Аррас-Дуллен. – Кент небрежно стряхнул пепел. – Это был занятный вечер, не правда ли?

– Вы были немного навеселе в тот вечер. Устрицы Жозефины были первоклассные, но программа дивертисмента прескверная!

– Так это были вы! – торжествующе воскликнул Кент. – У меня хорошая память на лица.

– Я тогда был прикомандирован к штабу! – лениво заметил Оттавей. – Припоминаю как вы яростно спорили с де Лангри насчет достоинств Фоккеров.

Девушка внезапно поднялась и, подавив зевок, потянулась.

– Очень таинственно, и мало понятно, – проговорила она. – Я иду купаться.

Дирайк Лэндон показался из-за колоннады и с любопытством уставился на Оттавея.

– Ниш хочет вас видеть. Он в радиокомнате.

Грант Оттавей нашел Памелу на песке лагуны, где она сушила свои волосы, как морская наяда и рассеянно задерживала пальцами зеленую черепашку, которая пыталась пробраться к воде.

– Что было нужно Нишиоке? – спросила она без всяких предисловий. Оттавей колебался.

– Нишиока – загадочная личность! – уклончиво ответил он, наконец. – Кто знает, что ему нужно. Во всяком случае, ваш брат ошибся. Мистера Нишиоке не было в радиокомнате.

– А что такое между вами с Кентом?

– Вы слышали. Мы случайно встретились во Франции.

– Я не так глупа! За этим что-то скрывается. Я больше не могу выносить этой атмосферы преступлений и грабежа, Нишиока, – пресмыкающийся негодяй, Дирайк – слабовольное орудие, Ролло Кент хочет, чтобы я стала его женой…

Оттавей перестал разгребать пальцами песок.

– Он беспокоит Вас?

– Во всяком случае, он мужественный человек! – сказала она мрачно.

Оттавей проводил глазами освобожденную черепашку, которая поползла в воду.

– Что я должен сделать по-вашему?

– На дно лагуны опущены два моторных бота. Каждый из них снабжен запасом горючего и готов выйти в море. Зная секрет, легко можно, нырнув, поднять один из них на поверхность, а я плаваю как рыба. Мы успеем добраться туда вовремя. Вряд ли они стали бы нас преследовать. Завтра ночью, как вы, наверное, знаете, будет предпринят новый набег на жемчужные промысла.

Оттавей кивнул.

– Мое посвящение в это милое занятие!

Глаза девушки испуганно расширились.

– Пожизненная тюрьма – живая могила, сырая и заплесневелая. Подумали вы об этом?

Оттавей задумчиво спросил:

– А что Вас мучает? – совесть или перспектива заполучить там насморк?

– То и другое! – лаконично ответила она, ежась от внутреннего холода.

Оттавей тщательно разминал в пальцах папиросу.

– Сожалею, но ничего не могу поделать! – сказал он, наконец. – Именно сейчас, я не могу покинуть остров.

Смуглые щеки Памелы побелели, а губы судорожно искривились в горькую усмешку;

– Только этого я от вас и ожидала. Вы – либо трус, либо – дурак!

– Второе возможно, но первое – вряд ли, мисс Лэндон! – вмешался приторный голос. – Не двигайтесь мистер Оттавей. Я держу Вас под прицелом. А всякая поспешность была крайне излишней.

Нишиока с револьвером в руке выскользнул на солнечный свет из тени ближайших кустов.

V

Рука Оттавея едва заметно дернулась и неподвижно застыла. Глаза впились в сверкающее дуло револьвера. Памела сухо спросила:

– К чему такой мелодраматизм, мистер Нишиока?

– Мистер Оттавей может ответить лучше меня. Оттавей слегка передернул плечами и продолжал упорно смотреть на японца.

– Зачем эта артиллерия, мистер Нишиока? – спросил он, наконец.

В ответ японец протянул с быстротой нападающей змеи свою руку, и ловко вытащил из бокового кармана Оттавея небольшой полированный револьвер.

– А теперь, – мирно заметил он, – мы можем поговорить. К моему крайнему сожалению, мистер Оттавей, я должен предъявить вам ультиматум. Если шифр не будет у меня в руках в девять часов завтрашнего утра, вы принудите меня к крутым мерам.

– Шифр! – воскликнула пораженная девушка. – Какой шифр?

– Наш новый друг, – четко произнес Нишиока, – случайно оказался тайным агентом.

– Вот оно что! – пробормотала Памела. – Теперь понимаю, о чем ему намекал Ролло Кент…

Нишиока снял панаму и обтер влажный лоб.

– Конечно, – любезно заметил он, – нельзя не любоваться мужеством мистера Оттавея. Но боюсь, что на этот раз он ввалился в львиную пещеру. Наказание за шпионаж в большинстве стран одинаковое, и я намерен применить его, если он не выполнит моего ультиматума.

– У меня нет шифра! – отрывисто сказал Оттавей.

– Вот как? А что же это такое? – Нишиока вынул из кармана полоску белой бумаги.

Оттавей внезапно усмехнулся.

– Так я и думал. Вот зачем меня посылали в радиокомнату сегодня утром. – Он сделал глубокую затяжку. – А как вам нравится такой шифр?

Нишиока разорвал бумагу на мелкие клочки.

– Детская выдумка, – улыбнулся он, – совершенно детская, мистер Оттавей. Мое мнение о вас сразу ухудшилось.

Грант Оттавей размышлял. Памела впервые заметила суровый контур его нижней челюсти. Наконец, он поднял голову.

– Вы выиграли, мистер Нишиока. Я сообщу вам шифр завтра в девять часов утра.

Нишиока легко поднялся с горячего песка.

– Крайне рад! – поклонился он вежливо и ушел. Памела и Отгавей долго не говорили ни слова. Потом он медленно спросил:

– Что вы думаете обо всем этом, мисс Лэндон?

– Я чувствую, что мне следует извиниться. Оттавей нахмурился.

– Я назвала вас трусом, – напомнила она. – Это неверно. Было глупо с вашей стороны сунуть голову в петлю. Теперь мой план стал необходимостью. Если вы не покинете остров, Нишиока наверняка убьет вас.

– Не раньше, чем он завладеет шифром, – угрюмо возразил Оттавей.

– Какое значение имеет для него этот шифр?

– Огромное! – сухо ответил Оттавей. – При помощи этого шифра Нишиока сможет отклонить всякое официальное вмешательство. Это международный шифр, понимаете… – И остановился. – Забыл, что вы во враждебном лагере.

Она по-детски беспомощно развела руками.

– Не беспокойтесь. Я просто муха в паутине. Оттавей издал негромкое восклицание.

– В чем дело? – быстро спросила Памела.

– Недоумеваю, что сделал наш друг Нишиока с Джонсом. Видели вы его сегодня утром?

Она покачала своей кудрявой головой и устремила на него тревожный взгляд.

– А почему Вы спрашиваете об этом?

– Я рискнул довериться Джонсу… Был вынужден к этому. На войне он служил во флоте – радиоспециалистом. Тотчас же узнал мой секретный номер. Удивляюсь…

К воркованию тиморских голубей внезапно примешалась какая-то странная нота, какой-то неясный, заглушенный звук.

– Что это? – удивленным шёпотом спросила девушка. Быстро шагнула вперед и, обогнув разросшиеся кусты, круто остановилась, словно приросла к месту. – О, дьяволы, дьяволы!

К стволу дерева был подвешен хромой радиооператор Джонс. Привязанная к кистям пеньковая веревка закручивала его руки вокруг ствола, а его тело висело на весу. Он выдавливал проклятия запекшимися губами. Недалеко от дерева сидели на корточках два малайца. Один курил длинную бамбуковую трубку, и оба невозмутимо разглядывали искаженное лицо жертвы.

– Стойте здесь! – приказал Оттавей, и бегом бросился к дереву. Повозившись немного с веревкой, он нашел ее узел и освободил несчастного Джонса. Возглас девушки заставил его оглянуться: оба малайца со всех ног помчались вниз по тропинке.

– Зверская пытка, – с трудом выговорил измученный радиооператор. – Можете вы развязать мои кисти? Осторожней, они вспухли. Ах, вот так лучше. – И когда затекшая кровь хлынула по жилам обратно, застонал от боли. Памела, побледневшая как полотно, склонилась над ним и стала бережно растирать его руки.

– Как долго? – спросил Оттавей.

– На этот раз два часа! – ответил Джонс. – Берегитесь Нишиоки… Он воплощенный дьявол и пронюхал вашу игру. Кто-то подслушал, очевидно, когда вы приходили в радиокомнату в ту ночь. Он уверен, что я знаю ключ к вашему проклятому шифру… – пробормотав еще что-то несвязное, Джонсон потерял сознание.

– Неужели Вы не можете его пристрелить? – яростно выпалила девушка.

– Пристрелить? Кого?

– Этого дьявола!

– Резкий способ действий в этой стадии игры, – ответил он ровным голосом, – имел бы роковые последствия. Нам остается только ждать, и тогда мы увидим.

– Что же мы увидим? – презрительно переспросила она.

– Кто держит в руках козырной туз – Нишиока или я!

VI

Грант Оттавей не спеша поднялся по белым ступеням террасы. Ролло Кент, умостившись в качалке, раскладывал пасьянс. Моргая глазами против солнца, он встретил Оттавея добродушной насмешкой.

– Ну, служивый, и сели же вы в лужу! Кто бы подумал, что мы выловили из мешка со «счастьем» именно вас!

– Да, это вышло неудачно, – подтвердил ему в тон Оттавей.

– Послушайте, паренек, через двадцать минут вам придет каюк! – напомнил Кент. – Что вы скажете насчет государственного переворота.

– Точнее говоря, к чему Вы клоните?

– А вот к чему: если вы не назовете этого шифра, Ниш вас прикончит. А если назовете – тоже прикончит. Я хорошо знаю этого малыша и его образ действий. Мы с вами можем удрать отсюда. В общественном сейфе лежит на сорок тысяч фунтов жемчуга. Так как же? Дирайк примкнет к нам, а девушка будет рада унести свои ноги подальше отсюда.

Оттавей, казалось, размышлял над этим предложением.

– Нишиока запугал вас всех! – заметил он, наконец.

– Маленькие змейки всегда ядовитее больших! – лаконично заявил Кент.

Оттавей увидел на тропинке, ведущей к террасе, развевающееся белое платье Памелы Лэндон.

– Я подумаю! – рассеянно обещал он и пошел навстречу Памеле. Она серьезно поздоровалась с ним. Лицо ее носило следы бессонной ночи.

– Как можете вы сохранять такое хладнокровие?

– Наоборот, – улыбнулся он, – я крайне заинтересован в предстоящей развязке. А что вы думаете насчет такого плана… – Он быстро передал ей предложение Кента.

– Да, это похоже на Ролло – отчаянная голова. Либо добиться своего, либо сломать себе шею. И один только Ролло способен на это… – Она заколебалась, слегка нахмурилась и нервно постукивала каблуком по тропинке.

– Давайте, отложим наше решение! – предложил Оттавей. – Я сейчас за хороший завтрак. – Он взял ее за руку. – Мужайтесь, Пэм! – На мгновение их взгляды встретились.

Завтрак был подан. Нишиока, в безупречно свежем костюме, с блестящими, как слоновая кость иссиня-черными волосами, поклонился Памеле и приветствовал Оттавея любезной улыбкой. Дирайк Лэндон проворчал Памеле «доброе утро» и искоса посмотрел на Оттавея, Кент поднялся и саркастически произнес:

– Приветствуем тебя, Цезарь! Нечего сказать, приятная маленькая компания! Смешанное общество – пираты и шпион. Не заставить ли нам Оттавея пройтись под мотив «И-о-хохо и бутылка рома»?

– Уверен, что мистер Оттавей достаточно благоразумен, чтобы сделать излишними всякие крайние меры, – заметил Нишиока.

– Н-да, – протянул Кент. – Эти секретные агенты – такие удобные люди! – Он выразительно подмигнул Памеле.

* * *

Дирайк перестал крошить по столу сухарь; с лица Ролло Кента медленно сползла беззаботная улыбка. Глаза Нишиоки загорелись настороженным подозрением. Всеми, за исключением спокойно продолжавшего есть Оттавея, овладело острое напряжение.

Кент сделал быстрое движение и в то же мгновение револьвер Нишиоки четко обрисовался на белой скатерти стола.

– Неразумно, мистер Кент! Пожалуйста, положите обе руки на стол. Благодарю вас! Так будет спокойней для всех присутствующих. Пожалуйте, этот шифр, мистер агент!

Оттавей бесстрастно посмотрел на японца. Потом взглянул на свой браслет с часами.

– Мы уговорились на определенный час, осталось еще пять минут. Имейте терпение, мистер Нишиока!

– Один легкий нажим, мой друг, – ласково возразил Нишиока, – и вы потеряете всякий интерес к шифрам.

– Осмелюсь предсказать, что вы также через пять минут, мистер Нишиока. Он взял в руки нож и вилку и принялся за еду.

Напряжение разрядилось. Памела облегченно вздохнула. Кент расхохотался и перешел к балюстраде.

– Предоставьте ему, – начал он и внезапно умолк. Низкая нота, похожая на жужжание гигантского шмеля, ритмическим интервалом зазвенела в воздухе. Кент быстро оглянулся на Оттавея.

– Клянусь дьяволом, это – аэроплан!

– Гидроплан! – хладнокровно поправил Оттавей. – Приятель Нишиока, игра кончена!

Кент фыркнул и сухо подтвердил: «полицейский нас сцапал!».

– Я не полицейский, а лишь тайный агент. А теперь слушайте и постарайтесь быстро вникнуть в положение вещей. Три месяца тому назад, наши люди пронюхали про ваше гнездышко. Я находился тогда в Новой Гвинее. Меня послали по этому делу с приказанием действовать спокойно и, по возможности, без международных осложнений. Напасть на след оказалось не легко. Но, по крайне счастливой случайности, гора сама пришла к Магомету. Остальное вам известно. Этот аэроплан над вами – результат нескольких минут моего пребывания в радиокомнате и секретного шифра, о котором так много говорилось. В настоящий момент радиооператор держит связь с аппаратом.

Жужжание становилось все громче и в него ворвалось легкое потрескивание радио.

– Вайми-Роллс! – внезапно сказал Кент. – Я летал на одном из них как раз перед заключением мира.

– Очень интересно! – высоким бесцветным голосом заявил Нишиока. – Но совершенно бесполезная задержка. Через несколько секунд я намерен прострелить вашу голову, мистер Оттавей.

– Это не поможет вам ни на йоту. Гидроплан сейчас сбросит предупреждающую бомбу. Если она не убедит вас, две следующих полетят в вашу драгоценную лагуну, взорвут опущенные боты и отрежут вам путь отсюда. Потом гидроплан сообщит ваше местопребывание голландским канонеркам.

– О, нет, только не это! – воскликнула Памела.

– Единственный исход для вас – безусловная сдача. До остальной шайки нам нет дела, но Нишиока – другое дело.

Ниошика судорожно сжал револьвер, но все еще любезно улыбался.

– Почему вы оказываете мне такую честь?

– По трем причинам, – Оттавей стукнул по столу. – Калифорния, 1913 год. Я был молод в те дни, и вы ускользнули из моих рук. А то бы вы получили десять лет. Сингапур, в конце войны. Лично я не участвовал в этом деле, но знаю из авторитетного источника, что если бы мы поймали вас тогда, вас приставили бы к стенке. Новая Гвинея – два года тому назад.

Аэроплан кружился уже над виллой. Нишиока впервые обнаружил волнение.

– Ниш, резко заявил Кент, – если вы сейчас выстрелите, клянусь, что я уложу вас на месте!

Среди молчания, которое последовало за этим предупреждением, Нишиока встал и саркастически поклонился Оттавею. Лоб его покрылся крошечными каплями пота.

– Мистер Оттавей, – вымолвил он глухо – я вас поздравляю!

– Оттавей, – заорал Кент, – остановите проклятый аэроплан. Он мне действует на нервы!

Оттавей подошел к двери.

– Джонс! Прикажите ему спуститься внутри рифа и быть наготове. Шифром!

– А как же насчет нас, служивый? Чёрт возьми, этот парень легко снижается! – проговорил Кент, задирая голову кверху.

– Я – не полицейский. Мое дело сделано. Украденный жемчуг меня не касается. Мне нужен один Нишиока. Остальные могут убираться, куда угодно.

Девушка недоверчиво посмотрела на него.

– Очень мило с вашей стороны! Если это вас интересует, я бросаю эту банду пиратов.

– Это меня интересует, – медленно ответил Оттавей, – и даже очень. У меня был другой план относительно вас.

– В самом деле – замечательно!

– Я думал обвенчаться с вами в Порте-Дарвин. Дирайк Лэндон возмущенно вскочил.

– Это превосходит всякие пределы! Пошли этого негодяя к чёрту, Пэмми!

Его сестра неподвижно застыла в кресле.

– Я… не могу этого сделать Дирайк! – мягко сказала она, наконец. Ролло Кент, насвистывая «Свадебный марш» Вебера, стал медленно спускаться по залитым солнцем ступеням террасы.

Сэм Свифт приподнял угол грязного брезента и засунул под него пакет, завернутый в коричневую бумагу.

– Вот и табак, Габби! Теперь мы уже совсем обнищали, не осталось ни цента.

Повернув голову, Габби Хикс посмотрел слезливыми серыми глазами на обоих тощих осликов и затем вдоль главной улицы Антилоп Флат.

– А на что нам деньги? Ведь есть чем прокормиться. А много ли достал жевательного табаку?

Товарищ его утвердительно кивнул головой.

– Что же нам тогда здесь прохлаждаться? Идем!

Каждый из стариков взялся за прикрепленную к недоуздку веревку и, волоча ноги, они побрели вдоль пыльной улицы. Смотря им вслед, прохожие улыбались. Ведь эти старики были старателями в песчаных пустырях и горах; что-то в их наружности всегда вызывало улыбку, но улыбку обычно сопровождал вздох.

Габби был высок и худ, лицо бритое, волосы спускались до плеч. Сэм Свифт был совершенно лысым, зато борода покрывала половину груди.

Истратив свои барыши на провизию, они возвращались к своим заявкам и четырем месяцам полного одиночества.

Внезапно Габби остановился и укоризненно взглянул на товарища.

– Сэм, бьюсь о заклад, что ты забыл журналы! Сэм Свифт опустил голову и, уставив глаза в свою спутанную бороду, пробормотал:

– У нас не оставалось денег, Габби! Тот затряс в ответ седой головой.

– Знаешь, небось, что я без чтения не могу обойтись, лучше бы без табака остался.

Сэм ничего не ответил. Да и что же он мог сказать?

В каждую поездку он покупал в городе журналы. Эта обязанность лежала на нем, как на хозяйственном распорядителе товарищества. Габби любил чтение и неизменно проводил за журналами длинные вечера, перечитывая до восьми раз одно и то же. Сэм не читал и считал потраченные на журналы деньги чистым убытком. Это мнение чуть не оказалось скалой, о которую грозило разбиться товарищество. Слезливые глаза Габби запылали от негодования, волосы дрожали.

– Это решает дело! – продолжал Габби. – Ты истратил все деньги на то, что любишь, а о моих желаниях позабыл. Прекрасно. Мы разделим заявки и эту зиму каждый будет жить сам по себе.

Вытаращив испуганно глаза, Сэм Свифт схватился за бороду.

– Послушай, Габби, не ссориться же нам с тобой из-за этого. Чёрт возьми, я достану тебе твои журналы. На, подержи ослика, а я отыщу магазин.

Не дожидаясь ответа, Сэм бросил повод и поспешно исчез за угол. Габби сделал движение, будто намеревался пойти за ним, но посмотрел на осликов с вьюками, вздохнул, поднял брошенную веревку, отошел к краю дороги и сел ожидать на кучу высохшей глины.

Сэм Свифт шел быстрыми шагами, душа онемела от ужаса потерять товарища, мысли не работали. Неужели из-за журналов распадется их товарищество? Пожалуй, что он, действительно, был неправ, забыв про журналы.

Сэм остановился у одновременно мелочной, москательной и книжной лавки, объяснив молодому продавцу свое затруднительное положение. К несчастью, ответ был короток, сух и неудовлетворителен.

Сэм Свифт посмотрел через улицу и увидал приемную доктора Уиллита. В голове воскресли нежные очертания каких-то воспоминаний. Как-то его ударила мотоциклетка, испуганный моторист заплатил за вправку и лечение сломанной руки. Сэм вспомнил о плетеном столе с высоко нагроможденными на нем журналами. Читать он их не читал, но все же…

Перейдя улицу, он сунул в дверь свое немытое лицо с косматой бородой и увидал одетую в белое сестру, показавшуюся ему олицетворением чистоты и знания. Он струсил.

– Хотите видеть доктора Уиллита? – спросила она. Сэм кивнул и запнулся: говорить он не мог.

Переходя улицу, он думал, что просьба одолжить несколько журналов будет легкой, но глядя на хладнокровно-деловитое лицо сестры, понял, что просьба бессмысленна.

– Обождите минуту, – проговорило видение в накрахмаленной белой одежде и шурша исчезло за дверью.

Сэм хотел убежать, но вдруг в голове мелькнула новая мысль, едва он увидел перед собой высоко нагроможденные на столе журналы посреди комнаты. Мысль пронзила его с быстротой молнии, непреодолимый импульс толкал его… Не успев ясно отдать себе отчета в своих действиях, он схватил охапку журналов и выбежал на улицу. Теперь ему только оставалось бежать, бежать поскорее, без оглядки.

– Вот они, Габби! – сказал он запыхавшись. – Спрячь их под брезент, да поскорее развяжи веревку. Ну, теперь хорошо.

Габби же был все еще зол.

– А какие они будут?

Взглянув на него украдкой через плечо, Сэм ответил:

– Самые, что ни на есть наилучшие, хоть для королей. Не болтай так много: надо до заката дойти до грязевых ключей, а в пустыне и без того будет печь во всю. Идем!

Пока они шли по дороге, приходилось вести осликов и им было не до разговоров. Часа два спустя, пройдя пять миль и пустив осликов на свободу, Габби пришел опять в обычное хорошее расположение духа и бок о бок товарищи плелись по пыльной тропинке, изредка обмениваясь двумя-тремя словами, уверенные в обоюдном понимании и готовые положить жизнь один за другого, если появится необходимость.

Уже стемнело, когда они остановились для ночлега. Рассвет застал их опять в пути. Лишь на третий день, когда они дошли до своей хижины, Габби мог заглянуть на журналы. Сперва он намеревался спросить объяснения, но затем ему пришло на ум, что, вероятно, Сэм, действительно, полагал, что он может читать и интересоваться медицинскими журналами.

Вопрос был решен. Габби будет их читать и притворяться, что понимает. Пускай себе Сэм воображает, что его компаньон понимает научные журналы, не ему же разочаровывать его. Итак, долгими зимними вечерами Габби читал о всех новейших открытиях при лечении болезней. Среди книг находился словарь, в котором он мог находить многие непонятные выражения. С тех пор этот словарь сделался драгоценнейшим его имуществом.

Чтению медицинских книг было суждено вести за собой большие и многозначительные последствия. Первым из них было появление у Габби признаков всех возможных и невозможных болезней, вторым (пока скрытым в тумане будущего) была мысль о даровой поездке в Нью-Йорк и получении пожизненной ренты.

Законы самовнушения были мало знакомы Габби. До сих пор он не знал, что такое день недомогания, и хвастался, что крепок «как орех». После двух недель чтения журналов он превратился в физическую руину, умирающую от сердечной болезни; Габби был глубоко убежден, что ему осталось лишь несколько недель жизни. Он не жаловался все же и добросовестно отрабатывал свою смену, хотя был уверен, что эти усилия повлекут за собою раннюю смерть.

«Косой» Барри шел через качающийся вагон-панораму с видом пассажира, желающего прогулкой вдоль поезда сократить скуку длительного путешествия. Весь его облик говорил об удаче, хотя что-то неуловимое намекало на безжалостность и жестокость характера. Случайный наблюдатель сказал бы, что он молодой горожанин-делец, быстрый в своих решениях, жестокий в своих действиях.

В одном случае наблюдатель был бы прав. Барри был жесток. Во время последнего «дельца» он убил сторожа и тяжело ранил полисмена. Но, идя по раскачивающемуся вагону, Барри совершенно об этом не думал. У него било лишь две заботы – сохранить добычу и избежать ареста.

На последней работе он оставил следы пальцев, что было, так сказать, тактической ошибкой, а вдобавок еще ранение полисмена.

Все эти обстоятельства заставили Барри как можно скорее направиться на Запад. Пока дело не заглохнет, лучше исчезнуть из Нью-Йорка. Его костюм давал ему тот вид благосостояния и приличия, который спасал его от подозрений полиции и делал его присутствие в скором поезде чем-то обычным.

Поэтому, когда на этот раз судьба ему изменила, «Косой» был поражен, ибо, проходя по вагону-ресторану, он случайно встретил пытливый взгляд Биля Бенсона, известного нью-йоркского сыщика. Увидав Барри, он сморщил лоб, что могло быть и хорошим, и нехорошим признаком. Узнав Барри, он остался бы совершенно безучастным, приподнял бы руку до левой подмышки и внезапно ожил бы. С другой стороны, не узнав чего-то знакомого, не сморщил бы бровей.

Следы пальцев были роковой ошибкой. Личность преступника, ограбившего банк, была так же хорошо известна полиции, как если бы он оставил свою визитную карточку и фотографию. Бесспорно, Биль Бенсон имел бюллетень, и как только докончит стакан лимонаду, то в поезде разыграется действие…

Поэтому, встретившись со взглядом Биля Бенсона, «Косой» потянулся и зевнул. Этим движением он скрывал часть лица и сохранял вид скучающего путешественника. Пройдя в соседнее отделение, «Косой» ускорил шаг и, дойдя до вагона-панорамы, был уверен, что опередил сыщика минут на пять, на десять. Пока-то он его опознает и начнет искать.

«Косой» открыл дверь, вышел на платформу вагона, сел на медную перекладину перил, перекинул через нее ногу и осторожно посмотрел вперед. Поезд летел с ужасающей быстротой, но ему казалось, что чувствовалось все-же небольшое замедление. Впереди виднелись: сарайчик, водокачалка и сигнальная доска у самого полотна. Поезд замедлял ход, ждать остановки он не смел. Держась одной рукой, он раскачался, откинулся назад и прыгнул с поезда. Потеряв равновесие, упал в песок, превратился в массу летающих во все стороны рук и ног, катившихся среди поднятых поездом облаков пыли.

Но песок был мягок, а «Косой» тверд. Пролежав с минуту, он встал, встряхнул пыль и со вздохом посмотрел вслед поезду. Он знал, что через несколько минут в поезде начнется лихорадочная деятельность. А телеграфные провода позволяли даже остановить поезд. Словом, можно было быть уверенным в той или иной погоне, и очень близкой.

К полотну шла дорога и на ней «Косой» увидал приближающегося всадника. Глаза преступника сузились, элегантно наманикюренная рука поднялась к левой мышке, чтобы убедиться, что плоский автоматический револьвер на месте, а затем он направился к дороге.

Доктор Уиллит удивленно остановил лошадь:

– Алло! Как это вы попали в эту часть пустыни? Автомобиль сломался, что ли?

Не отвечая, «Косой» продолжал подходить. Доктор Уиллит с любопытством смотрел на элегантную одежду, светлую кожу, лишенную и следа загара, на косые серые глаза. Вдруг оказалось, что он смотрит прямо в дуло револьвера.

– Мне нужна эта лошадь! – сказал мужчина.

Доктор вспомнил о лежащем в седле револьвере и подумал, не шутка ли это все. Человек выглядел почтенным горожанином, видимо из Восточных штатов, путешествующим или поездом, или автомобилем.

– Еще секунда и я вас сброшу! – заявил Барри. – Руки вверх и слезайте!

Доктор обязан быть психологом и Уиллит распознал в тоне голоса нечто, вызвавшее на его спине холодную дрожь.

– Послушайте! – сказал он. – Я врач, еду быстро и издалека по важному делу. В пяти милях лежит умирающий ребенок: я ехал на автомобиле и кончаю путь верхом. Не знаю кто вы, но я еду по делу милосердия. Отпустите меня и забудемте, что встретились.

Что-то в позе Барри заставило доктора внезапно откинуться в сторону. Послышался зловещий щелчок автоматического револьвера и на том месте, где за мгновенье была его голова, просвистела пуля. На лице «Косого» появилась жестокость, напоминающая выражение гремучей змеи в минуту удара.

Доктор Уиллит весь побледнел и, подняв руки, завопил.

– Не стреляйте!

«Косой» провел языком по губам и блестящими глазами посмотрел на свой револьвер.

– Попал бы прямо в лоб! Убирайтесь поскорее. Боюсь, что мало патронов, а то бы уложил на прощанье.

Спустя десять секунд разбойник сидел в седле, а доктор стоял на пыльной дороге.

Опустив голову, злосчастный медик побрел по дороге. Ноги вязли в песке, со лба тек пот. Он решил во что бы то ни стало дойти до своего больного. Впереди мчался «Косой» Барри. До этого дня он никогда не ездил верхом, однако, был решителен и мускулист, а лошадь – великолепное животное, хорошо выезженное, с мягким ходом. Держась одной рукой за луку седла, «Косой» начал другой осматривать свое вновь приобретенное имущество. Он нашел фляжку виски, манерку с водой, завтрак и револьвер. Ухмыльнулся от удовольствия. Черный мешок с докторскими принадлежностями был ему бесполезен. «Косой» умел взломать сейф, был необычайно ловок, но читал с трудом и умел лишь подписать свое имя. Он был невежественен, беспощаден и хитер. Через каких-нибудь полчаса он увидал перед собою небольшое ранчо. По ирригационным канавам вяло сочилась вода, в садике росло немного зелени, за небольшим домиком видны были конюшня, огород и несколько тощих деревьев.

Перед домом стоял загорелый, коренастый мужчина. Увидав всадника, он выбежал на дорогу, размахивая руками.

– Слава богу, вовремя приехали, доктор!

Барри быстрым взглядом осмотрел все кругом. Поблизости паслось несколько лошадей. В доме могли находиться еще другие мужчины. Убить этого человека на месте – могло вызвать погоню на свежих лошадях.

«Косой» вздохнул и неловко слез с лошади.

– Вы не доктор Уиллит? – заявил в недоумении загорелый человек.

– Я его помощник, доктор Барри. Уиллит не мог приехать и прислал меня! – объяснил Барри, держа руку у левой мышки.

Ранчер кивнул.

– Отведу вашу лошадь. Ребенок в доме.

– Привяжите лошадь к изгороди: мне могут понадобиться вещи, привязанные к седлу.

Войдя в дом, «Косой» не знал, как держать себя. В полумраке комнаты трудно было что-либо разглядеть. Несмотря на то, что в комнате было прохладнее, воздух был тяжелый, спертый. Глаза его быстро освоились с темнотой. На постели лежало нечто белое, ворочающееся в лихорадочном припадке и бормочущее несвязные слова. Рядом сидела полная кроткая женщина.

– А разве с вами не живет еще кто-нибудь? – спросил как бы мимоходом «Косой».

– Только я да жена, чередовались у маленького и порядком-таки утомились. Вот доктор Барри, взамен доктора Уиллита!

Женщина устало улыбнулась.

– Не смела надеяться, что приедете вовремя. Точно вечность прошла, как вызвали вас.

«Косой» не дал прямого ответа.

Осматривая комнату, он заметил свернутую кольцом веревку, висевшую на стене и рядом несколько ружей.

– Вы здесь вдвоем? – переспросил он.

– Нас только двое! – ответил мужчина.

– Тогда руки вверх, да поживее! – приказал «Косой», и в его руке заблестел револьвер.

Связав их, он начал шарить по комнатам, ища денег. Если у них есть деньги, то они в доме. Банки не для таких. Наконец, он отыскал их в постели ребенка, которого он опрокинул к стене, чтобы обшарить кроватку. В немом ужасе муж и жена следили за ним, выражение недоумения сменилось беспомощным бешенством.

– Но вы развяжите нас, чтобы ухаживать за ребенком! – простонала женщина.

– Будьте благодарны, что не отправил вас всех троих к праотцам! – С этими словами он исчез за дверью, сел на лошадь и поскакал по поднимавшейся к подножию гор дороге.

«Раз попаду в горы, всей полиции мира не сыскать меня!» – хвастался «Косой». Дорога кончилась у покинутого домика, а далее тянулась пустыня, через которую шла тропинка прямо к горам. «Косой» повернул лошадь по следу. Он мог ясно рассмотреть склоны ближайших гор и вершины более высоких. На ближайшей горе он рассмотрел нечто, вроде черного шрама около вершины. «Косой» мало был знаком со скважинами и шахтами, решил, что это пещера, по всей вероятности годная для отдыха и открывающая вид на все протяжение пустыни. Решил, что передохнет там несколько часов, прежде чем углубиться в горы.

* * *

В маленькой хижине, сколоченной из старых ящиков досок и нескольких кусков гальванизированного железа, на плитке, сложенной из кирпича с железным листом поверху, сидел Габби. В комнатушке пахло жареным мясом. Из котла валил пар, из чайника – душистый аромат.

Дверца раскрылась; заслоняя свет своей широкой фигурой, стоял Сэм Свифт.

– Пришел тебе сказать, Габби, что жила нас начисто обманула. От нее осталось также мало, как от льдинки летом.

Лицо Габби не изменилось, только глаза заморгали сильнее.

– Ну, что же делать! Значит нам конец. У нас не хватит денег, чтобы прожить даже до заявки на другую жилу. А ведь досадно! Впрочем, мне сегодня, когда я глядел на скалу, чуялось что-то скверное.

Сэм тяжеловесно опустился на скалу и постарался улыбнуться.

– Ну, что же Габби! Правда, мы уже стары и судьба не раз уж нас чистила, а все же с голоду еще не померли. Можем высушить оленину, собрать свои пожитки и отойти на более сухое место. Мне уж по горло надоело рыть в горе, а затем вся работа ни к чему.

Габби кивнул.

– Послушай, Сэм, не лучше ли тебе достать себе другого товарища. Не хочу на последки стать обузой, хотя я и крепился, но, думается мне, что мое сердце тяжелой работы не выдержит.

– Что? – воскликнул Сэм, осматривая с беспокойством старого товарища.

В это мгновение послышался топот карабкающейся в гору лошади и легкое ржание. В дверях стоял «Косой» Барри.

– Я голоден, услышал запах еды и зашел спросить, не продадите ли мне обеда?

Старики искоса посмотрели друг на друга. Габби ответил:

– Чёрт возьми, откуда вы, что предлагаете плату за обед. Садитесь вон на тот ящик и возьмите себе кусок оленины, которую я сам приготовил.

Сэм пошел к двери.

– Посмотрю за лошадью. Вот тебе и на! Лошадь-то не привязана, а она домой удрала.

Он исчез в сумерках, где слышны были его увещания, свистки и ругань. Вернулся он с озабоченным видом.

– Послушайте, незнакомец, больно уж вы неосторожны! Лошадь ваша не остановится, пока не добежит до ранчо, а это за двадцать с чем-то миль. За седлом был черный мешок. Что вы доктор будете, что ли?

«Косой» рассмеялся, кивнул головой. Он размышлял. В седле была еда, а лошадь была средством передвижения. Спастись от преследования трудно. Лошадь пробежит мимо ранчо и прямо наткнется на того, от которого он ее отнял. Невеселые перспективы.

Габби угощал.

– Кончите, тогда расскажите, как вы сюда попали? Быть может поможем.

«Косой» не подымал глаз с тарелки. Он чувствовал, что вопросы вызваны не одним только пустым любопытством. Молча глотал свою еду. Им медленно овладевала паника. Что если полиция организовала погоню, встретит лошадь и по следам найдет сюда дорогу. Он рассчитывал поесть и затем под прикрытием ночи углубиться в горы, а там или вернуться обратно к железной дороге или где-нибудь нанять автомобиль.

– Работаете с доктором Уиллитом? – полуспрашивая, полуутверждая, заметил Габби.

«Косой» опять кивнул. Но ответить было подозрительно.

– Послушайте! – сказал он, отталкивая тарелку. – За десять миль, где-то в горах, лежит больной, у него сломана нога. Товарищ его приходил и говорил, что где-то там есть долина и там у ключа стоит хижина. Знает ли кто из вас о такой долине в этой местности?

Старики переглянулись.

– Вероятно, Тайнерс Флат! – сказал Сэм, расчесывая бороду.

Габби моргнул глазами.

– Но от нас не менее пятнадцати миль; надо бы взять другую дорогу, та покороче будет.

«Косой» облегченно вздохнул.

– Хочу просить вас показать мне туда дорогу, – сказал он. – Есть у вас лошадь?

– Послушайте, доктор! – сказал Габби, подсаживаясь ближе. – Видите, у нас здесь заявка; я на ней работал несколько лет и получил синовитис.

Габби остановился в надежде, что ослепил доктора знанием медицинских выражений. «Косой» сердито посмотрел.

– Мало знаком с рудой, быть может и хорошее дело, коль так находите.

Наступило молчание. Сэм мрачно хмурился.

– А кроме того, у меня немного эндокардита.

– Быть может, что и выгодно. Я мало в руде смыслю! – ответил «Косой», думавший лишь о том, как заставить горняка отвести его вглубь гор.

– И немного миокардита! – добавил Габби. «Косой» нетерпеливо вскочил.

– Ну и какое мне дело до вашей проклятой руды! Не собираетесь же вы мне ее дарить.

– Чёрт побери, да я о болезнях говорил, а не о руде. Какой же вы доктор! – воскликнул раздраженным голосом Габби, сердившийся скорее на себя, чем на гостя. Разбойник понял, однако, что выдал себя с головой, и решился действовать, не теряя времени. Стол полетел на сторону, в руке блеснул револьвер.

Как не был быстр «Косой», он не подозревал ловкости старой горной крысы. У Габби уже ранее появилось некоторое подозрение, а выражение, мелькнувшее на лице гостя перед тем, как он уронил стол, дало ему время сообразить. Ружье было еще привязано к седлу, лежавшему снаружи за хижиной. В сухом, жарком климате не приходилось прятать оружие, к тому же оно служило больше для охоты, чем для защиты.

Габби бросил лампу о стену, согнулся и исчез в вечной тьме. Блеснул огонь, направленный на то место, где он за секунду до этого стоял, и затем послышался треск выстрелов. В хижине послышался шум борьбы. Хруст удара по кости, стон и торжествующий голос гостя.

– Проучу вас быть нахалом! Габби овладело бешенство.

Проклятый щеголь, вероятно, убил Сэма, ударив стволом револьвера по его лысой голове.

Самая искренняя любовь, соединяла этих двух старых товарищей, быть может, еще глубже потому, что скрывалась под оболочкой грубых шуток. Габби решил, что этот человек заплатит жизнью за жизнь Сэма; опустил с седла ружье и притаился наготове привести свой приговор в исполнение.

Берясь за ружье, он встретил моток крепкой бечевки, лежащей в мешке седла.

Из дома послышался окрик:

– Послушайте, старый дурак, мне нужны ваши ослы и вы, как проводник. Убить ли мне вас, или вы сдаетесь?

– Будьте вы прокляты! – ответил взбешенный старатель. – Пригвоздить, что ли, вашу шкуру к стене хижины? Где я стою, могу обстрелять хижину со всех сторон.

Голос «Косого» сделался жестким и металлическим.

– О, нет, не удастся! Вы там на площадке без всякого прикрытия и без света. Как только захочу, выползу из хижины, освещу вас и начиню свинцом.

Габби призадумался. Выползти-то он мог, но найти его, Габби, не так-то легко, если только у горожанина нет в кармане электрической лампочки. Он тихонько издал проклятие.

– У меня с собой электрический фонарик и, если захочу расстрелять вас на кусочки, то не трудно.

Габби раздумывал и тут-то вспомнил уловку в ночной перестрелке, которой выучился у индейцев. Уже много лет не пришлось ею пользоваться.

– Хорошо, дайте мне минуту подумать! – проговорил он быстро, крепко привязывая конец бечевки к луке седла. Бесшумно прополз он мимо двери хижины, туго притягивая бечевку в расстоянии двадцати ярдов. Пройдя дверь, он пополз обратно, натягивая ее так, что она оказалась в трех ярдах от двери и на уровне талии. Держа в левой руке бечевку, натянутую, как струну, он положил дуло ружья так, что оно почти с математической точностью лежало на ней.

Внизу, где-то в долине, послышалось отдаленное ржанье, но он был слишком занят прилаживанием ружья, чтобы обратить на это особое внимание. Все его мысли были сосредоточены на дверях хижины.

– Пошевеливайтесь! – прорычал нетерпеливо «Косой. – За это время успел бы покончить с вами и быть в дороге. Сдаетесь или нет?

Габби вытянул бечевку, чтобы еще раз удостовериться, что она хорошо натянута и прокричал:

– Койот! Ни тебе и никому из таких, как ты, не собираюсь сдаваться. Выходи только из хижины, изрешечу тебя![1]

В ответ послышался тихий насмешливый смех. Прошла минута, другая. Звезды покрывались мчавшимися тучами, прохладный, тихий ветер шептал по склонам гор. Ковыль и шалфей шелестели.

В хижине царило молчание.

Внезапно бечевка дернула, ружье Габби выстрелило, пуля пролетела прямо по натянутой бечевке, которой где-то в темноте, прижато было тело разбойника. Еще и еще раз взревело ружье, но не был злобный щелчок мелкого калибра бездымного пороха, а добрый, басистый рев старого, сорокапятимиллиметрового ружья.

После четырех выстрелов, оставшихся без ответа, Габби остановился. В ружье оставалось еще два заряда и они могли понадобиться. Ответа не было, послышался лишь слабый, хриплый стон. Габби потянул бечевку и понял, что тело упало через нее.

Спокойно Габби подошел к месту, где веревка была прикреплена к земле и зажег спичку.

Увидав, что ему нечего более опасаться человека, желавшего его убить, он вошел в хижину, зажег свечу и нагнулся над телом Свифта.

– Слава богу! – пробормотал он. – Череп у него такой крепкий к гладкий, что удар соскользнул. Кожа разорвана и сам он в беспамятстве, но череп цел.

Выпрямив на полу тело товарища, Габби облил его лицо водой, после чего Сэм сделал движение, открыл глаза, сел и разразился неописуемой руганью.

– Где он? – спросил он, вскарабкиваясь на пол и держа больную голову мозолистой рукой.

– Вон там! Пойдем посмотреть, каков он?

Взяв свечу, они подошли к тому месту, где лежал «Косой». Видимо мошенник вышел, отвернувшись от той стороны, где подкарауливал его Габби, так как весь заряд попал в правый бок, из которого теперь медленной струей лилась кровь.

– Втащим его, надо раздеть! – сказал Габби. – Еще, пожалуй, неприятности выйдут из-за этого непрошенного, гостя.

Они втащили разбойника в хижину, раздели, перевязали и затем Габби осмотрел желтый кожаный пояс с карманом для денег.

– Глянь-ка! – заметил он, вытаскивая бумажку в тысячу долларов. – Нечего сказать, не с маленькой добычей удирал молодчик. Да, ведь он приходит в себя!

«Косой» моргнул глазами, выругался слабым голосом и прорычал:

– Как это вам удалось? Габби рассмеялся.

– Старый индейский прицел. Если собираешься жить в этих краях, надо знать правила игры.

«Косой» покачал головой и застонал.

В этот момент дверь распахнулась и в хижину вошла толпа с ружьями наперевес и свирепыми лицами. Впереди шел доктор Уиллит. Увидев раненого, он немедленно подошел и начал осматривать его раны.

– Выживет! Нужно только кровь остановить, – заметил он.

«Косой» сжал губы и отказался что-либо отвечать. Пока доктор Уиллит перевязывал раненого, Габби и Сэм расспросили полицейских и узнали, что сыщик опознал преступника в поезде; не успев его арестовать, он устроил погоню, получил паровоз, чтобы вернуться обратно по линии, затем напал на след преступника и встретился наконец, с доктором Уиллитом. Медикаменты доктор смог получить обратно, встретив по пути украденную у него лошадь. Лошадиные же следы и ружейные выстрелы привели их к хижине.

В то время, как доктор перевязывал головную рану Сэма Свифта, сыщик весело улыбнулся.

– Повезло же вам, молодцам! – заметил он. – За поимку этого молодца около пятнадцати тысяч долларов, да десять процентов с полученных обратно украденных денег, тоже составит немало. Вам придется поехать в Нью-Йорк за получкой денег.

Сэм посмотрел на Габби, Габби посмотрел на Сэма.

– Вот тебе и раз! – пробормотал Габби. – А мы думали, что разорены. Быстро поворачивается колесо счастья. Что мы с этими деньгами сделаем Сэм?

– Поедем во Францию, в город Париж! – не задумываясь, ответил Сэм, – Когда я один иду по пустыне, все только о Париже и думаю. Давно решил – подвезет только, туда и поеду. Сыщик рассмеялся.

– Вы уже не молоды, голубчики! Лучше купить вам пожизненную ренту, чтобы у вас был постоянный ежемесячный доход.

Габби покачал головой.

– Сыночек, вы нас не знаете. Ренту можно купить из того, что останется, а уж если Сэму размозжили голову в этом деле, то уж перечить ему не станем, да и мне оно как-то нравится тоже. Возьмите половину для пожизненной ренты, но с остальной половиной Сэм и я едем в Париж! А теперь, вот что скажу вам:

Будь у меня, действительно, миокардит, эндокардит или какая-нибудь болезнь, не выдержал бы всего этого переполоха.

И Габби рассмеялся над удивленным взглядом, появившимся у доктора.

Двое мужчин, звали их Ломэкс Гардер и Джон Франтинг, осенним днем шли бок о бок по Морскому бульвару приморского городка-курорта Квангэт, расположенного на берегу Английского канала. Оба были прилично одеты, имели вид людей умеренного достатка и были в возрасте около тридцати пяти лет. На этом и кончалось их сходство. Ломэкс Гардер обладал утонченными чертами лица, на редкость высоким лбом, белокурыми волосами. В его мягких манерах чувствовалось что-то почти извиняющееся. Джон Франтинг был грубо сколоченный человек, с низко нависшими бровями и тяжелым подбородком. Вид у него был нахмуренный и вызывающий. Наружность Ламэкса Гардера соответствовала общепринятому представлению о поэте, за исключением того лишь, что он был тщательно выбрит. Он на самом деле был поэтом. Наружность же Джона Франтинга соответствовала общепринятому представлению об игроке, боксере-любителе и, в досужее время, обольстителе женщин. Общепринятые представления иногда отвечают истине.

Ломэкс Гардер, нервно застегивая свое пальто, спросил спокойным, но твердым и настойчивым тоном:

– Разве вам нечего сказать?

Джон Франтинг внезапно остановился перед лавкой, на фасаде которой висела вывеска:

«Гонтль. Оружейный мастер».

– Не на словах! – ответил Франтинг. – Я зайду сюда.

И порывисто вошел в маленькую, невзрачную лавку.

Ломэкс Гардер полсекунды поколебался, затем последовал за своим спутником.

II

Лавочник оказался джентльменом средних дет, одетым в черную бархатную куртку.

– Добрый день! – приветствовал он Франтинга с учтивой снисходительностью, которая, казалось, говорила, что Франтинг оказался мудрым и счастливым человеком в том, что узнал о существовании Гонтля и что у него хватило ума зайти к Гонтлю. Ибо, имя Гонтля пользовалось почетом и уважением всюду, где только спускают курок.

Гонтль был известен не только вдоль всего побережья канала, но и по всей Англии. Спортсмены, желая купить себе ружье, приезжали в Квангэт с далекого севера и даже из Лондона. Было достаточно сказать: «Я купил его у Гонтля», или: «Старик Гонтль рекомендовал его», чтобы заставить умолкнуть всякие споры о достоинстве какого-либо огнестрельного оружия. Знатоки склоняли голову перед непревзойденной репутацией Гонтля. Что же касается самого Гонтля, то он, – правда, вполне извинительно, – был крайне тщеславен. Его уверенность, что ни один оружейный мастер во всем мире не может сравняться с ним, была непоколебима. Он продавал ружья и винтовки с жестом монарха, оделяющего знаком отличия. Он никогда не аргументировал, он только констатировал, и с ледяной важностью осведомлял противоречащего ему покупателя о местонахождении двери своей лавки.

– Добрый день! – угрюмо ответил Франтинг и сделал паузу.

– Чем могу служить? – спросил мистер Гонтль, как бы говоря: «Ничего, не бойтесь! Лавка эта ужасная, и я ужасный, но я вас не съем».

– Мне нужен револьвер! – отрезал Франтинг.

– А… револьвер! – протянул мистер Гонтль, словно говоря: «Ружье или винтовку, вот это да! Но peвольвер – оружие без индивидуальности, массового изготовления… Все же, я полагаю, мне следует снизойти до того, чтобы удовлетворить вас».

– Предполагаю, что вам кое-что известно насчет револьверов? – спросил мистер Гонтль, выкладывая на прилавок образцы этого оружия.

– Немного!..

– Знаете вы Веблей, III?

– Не могу этого сказать.

– Ах! Лучшее для всех обычных целей. – Взгляд мистера Гонтля предостерегающе говорил: «Будьте добры не возражать мне».

Франтинг рассматривал Веблей, III.

– Вы понимаете, – сказал мистер Гонтль, – самое существенное то, что пока барабан плотно не закрыт, из него нельзя выстрелить, поэтому он не может разрядиться и искалечить или убить самого убийцу. – М-p Гонтль величественно улыбнулся своей самой заплесневелой шутке.

– А как насчет самоубийства? – угрюмо спросил Франтинг.

– Ага!

– Покажите мне, как его заряжать! – сказал Франтинг.

Мистер Гонтль достал патроны и выполнил это разумное требование.

– На дуле небольшая царапина? – заметил Франтинг. Мистер Гонтль с болью в сердце нагнулся над револьвером. Он хотел было горячо опровергнуть замечание Франтинга, но, к своему сожалению, не мог спорить против факта.

– Вот вам другой револьвер, – сказал он, – раз уж вы так разборчивы.

– Пожалуйста, зарядите его!

Мистер Гонтль зарядил второй револьвер.

– Мне хотелось бы испробовать его.

– Конечно! – ответил мистер Гонтль и повел Франтинга через заднюю дверь лавки вниз, в подвал для испытания револьверов.

Ломэкс Гардер остался один в лавке. Он долго колебался, потом взял забракованный Франтингом револьвер, повертел его в руках, положил на прилавок и взял снова. Задняя дверь внезапно открылась и от неожиданности Гардер опустил револьвер в карман своего пальто. Необдуманный, совершенно непроизвольный поступок. Он не осмелился вынуть револьвер, плотно засевший в кармане.

– А патроны? – спросил мистер Гонтль.

– О, – ответил Франтинг, – я сделал всего один выстрел. Пока что мне более чем достаточно пяти зарядов. Сколько он весит?

– Дайте-ка мне взглянуть. Четырехвершковое дуло? Один фунт и четыре унции.

Франтинг уплатил за револьвер, получив с пятифунтовой бумажки тринадцать шиллингов сдачи, и с оружием в руках вышел из лавки, прежде чем Гардер решил, как ему поступить.

– А для вас, сэр? – обратился мистер Гонтль к поэту.

Гардер внезапно сообразил, что мистер Гонтль принял его за отдельного покупателя, случайно вошедшего в лавку на одно мгновенье позже первого: за все время покупки револьвера Гардер и Франтинг не обменялись ни одним словом, а Гардеру было хорошо известно, что в обычае наиболее избранных магазинов совершенно игнорировать второго покупателя, пока не окончено с первым.

– Я хочу посмотреть рапиры, – заикаясь проговорил Гардер единственные, пришедшие ему в голову, слова.

– Рапиры! – негодующе воскликнул мистер Гонтль, словно говоря: «Неужели же вы воображаете, что я, Гонтль, оружейный мастер, продаю такие негодные вещи, как рапиры!»

После короткой беседы Гардер извинился за беспокойство и ушел… как вор.

– Я зайду попозже и уплачу ему! – успокоил он свою непослушную совесть. – Или, нет, лучше пошлю ему анонимный перевод по почте.

Он пересек бульвар и увидел Франтинга. Уменьшенная расстоянием фигура левши одиноко маячила вдали на пустынном песчаном берегу и целила из револьвера. Гардеру показалось, что он уловил звук выстрела. Он продолжал наблюдать. Наконец Франтинг повернулся и пошел наискось по берегу.

– Он возвращается обратно в «Бельвю»! – подумал Гардер.

«Бельвю» было название того отеля, около которого он полчаса тому назад встретил выходящего Франтинга. Он медленно направился к белому зданию отеля, но Франтинг опередил его. Заглянув с улицы в зеркальное окно, Гардер увидал Франтинга, уже сидящего в вестибюле. Потом Франтинг поднялся и исчез в длинном, примыкающем к вестибюлю, коридоре. Гардер с несколько виноватым видом вошел в гостиницу. У дверей не было портье. А в вестибюле ни одной души. Гардер пошел вдоль коридора.

III

Пройдя коридор, Ломэкс Гардер очутился в биллиардной комнате, наполовину каменной, наполовину деревянной пристройке, во дворе, позади главного здания гостиницы. Крыша из железа и запыленного стекла поднималась под острым углом кверху. Высокие стены гостиницы с двух сторон затемняли свет. Наступили уже сумерки. В камине слабо горел огонь. Большой радиатор парового отопления под окном был холоден как сталь; хотя лето прошло, зима еще официально не началась, в маленькой, экономно поставленной гостинице и в комнате было холодно. Тем не менее, из уважения к английскому пристрастью к свежему воздуху, окно было раскрыто настежь.

Франтинг стоял спиной к крошечному огоньку камина, в пальто, с незажженной папиросой в зубах. При виде Гардера он вызывающе приподнял свой подбородок.

– Итак, вы продолжаете ходить за мною повсюду? – злобно сказал он.

– Да! – ответил Гардер с присущей ему странной мягкой застенчивостью.

– Я нарочно приехал сюда, чтобы поговорить с вами. Я сказал бы вам раньше все, что мне надо, но случилось так, что вы выходили из отеля как раз в тот момент, когда я хотел войти в него. Вы, по-видимому, не желали разговаривать на улице, но эта беседа необходима. Я должен вам кое-что сообщить…

Он собрал все свое хладнокровие и двинулся от двери к биллиарду.

Франтинг поднял руку, расправляя в сумерках тупые концы своих грубых пальцев.

– Послушайте-ка! – перебил он с холодной, размеренной жестокостью. – Вы не можете сообщить мне ничего, что бы мне не было известно. Я вам скажу все, что требуется и когда кончу, вы можете убираться вон. Мне известно, что моя жена взяла пароходный билет от Гарвича до Копенгагена, что она выправила себе заграничный паспорт и уложила свои вещи. Разумеется, мне также известно, что с тех пор, как ваши стишки, задевающие строгую мораль и общественные устои добропорядочного английского общества, сделали вас весьма подозрительной личностью в глазах не только всех приличных людей, но и представителей власти, вы предпочитаете держаться подальше отсюда и проводите большую часть вашего драгоценного времени именно в Копенгагене. Но это меня не касается. Точно так же, как вас не должна касаться семейная жизнь вашей сестры. Напрасно она прибегает к вашему родственному заступничеству: я не желаю иметь с вами никакого дела. Если ей не нравится мое обращение с ней, пусть попробует добиться развода. Сомневаюсь, чтобы это ей удалось. Даже если бы я был худшим из мужей в мире, наши английские законы, слава богу, твердо охраняют брак. Кстати, я только что получил письмо от Эмилии. Она знает, что я нахожусь здесь. Это объясняет мне, каким образом вам стало известно мое местопребывание.

– Вполне! – спокойно подтвердил Гардер. Франтинг вытащил из кармана письмо, развернул его и прочел вслух несколько строк.

«Я окончательно решила покинуть тебя. Все переговоры насчет необходимых формальностей поручаю вести моему брату. Жить с тобой дольше я не в силах: это слишком тяжело и унизительно…». И так далее, и так далее.

Франтинг разорвал письмо пополам, швырнул одну половину на пол, вторую свернул трубочкой, повернулся к камину и зажег о нее свою папиросу.

– Вот что я думаю о ее письме! – процедил он сквозь зубы. – Как бы там ни было, Эмилии не уйти от меня! – Он вынул из кармана револьвер.

– Вы видите эту штучку, которую я купил на ваших глазах? Ничего, не бойтесь. Я не угрожаю вам и в мои намерения вовсе не входит пристрелить вас. Но если моя жена сбежит от меня, я последую за ней, – будь это Копенгаген или Северный полюс, – и убью ее вот этим самым револьвером. А теперь убирайтесь вон!

Франтинг засунул обратно револьвер и яростно задымил папиросой.

Ломэкс Гардер посмотрел на его угрюмую, свирепую и озлобленную физиономию и с уверенностью почувствовал, что ничто не остановит Франтинга от выполнения своего намерения. Если Эмилия покинет его, ей не быть в живых. Ничто и никто в мире, кроме него, не защитит ее от смертельной угрозы ее мужа. Но с другой стороны, чаша терпения этой исстрадавшейся женщины переполнилась до краев и она ни за что не переменит своего решения. В его мозгу ярко вспыхнуло представление неизбежной трагедии.

Он сделал шаг вперед, вдоль биллиардного стола, и одновременно Франтинг поддался ему навстречу. Ломэкс Гардер вытащил из кармана револьвер, прицелился и спустил курок.

Франтинг грузно опустился вниз. Верхняя половина его тела повисла на краю биллиарда. Он был мертв. Звук отдачи прозвенел в ушах Гардера, как задетая пальцем скрипичная струна. Он увидел на загорелом виске Франтинга маленькую красноватую дырку.

– Что же! – подумалось ему. – Кому-то надо было умереть. Пусть лучше он, чем Эмилия. – Он ощущал какую-то правоту в том, что сделал, но вместе с тем ему было несколько жаль Франтинга.

Потом он испугался. Испугался за самого себя, – ему вовсе не хотелось умирать, и особенно на эшафоте, а также за Эмилию. Ведь без него она останется одинокой и беспомощной… Падкие до семейных скандалов и драм репортеры обольют ее злостной клеветой, будут травить ее, как загнанного зверя. Ему надо тотчас же уйти отсюда…

Но только не возвращаться обратно по коридору в вестибюль отеля. Нет! Это грозит верной гибелью. Окно! Он взглянул на труп. Увидал в сгущавшейся темноте папиросу Франтинга, тлевшую на линолеуме, поднял ее и швырнул в каминную решетку.

Во всю ширину окна висели кружевные занавески. Откинув одну из них в сторону, он выглянул наружу. Во дворе было гораздо светлее, чем в комнате. Он надел перчатки, сел на подоконник, перенес ноги и очутился на мостовой двора. Занавеска приняла прежнее положение.

Торопливо осмотрелся кругом. Никого! Ни в одном из окон не было света. Он заметил зеленую деревянную калитку. Толкнул ее. Она распахнулась… Мгновением позже, обогнув здание, он снова оказался на Морском бульваре. Но теперь он был беглецом. Куда же бежать? Налево или направо? Внезапная идея осенила его. Удачная идея, как сбить с толку его преследователей. Он вернется в отель с главного входа. Медленно и непринужденно он вошел через большую дверь. Его приветствовал пожилой портье.

– Добрый вечер, сэр!

– Добрый вечер. Есть у вас свободные комнаты?

– Полагаю, что есть, сэр. Экономка только что вышла, но она скоро вернется. Не угодно ли будет присесть? Хозяин уехал в Лондон.

Портье неожиданно повернул выключатель. Ломэкс Гардер, моргая глазами от яркого света, вошел и уселся.

– В ожидании я бы выпил коктейль! – заметил убийца со слабой улыбкой. – Пожалуйста, дайте мне «Бронкс».

И, оставшись один в холодном вестибюле, подумал:

«Вот так отель! Неужели в нем нет другой прислуги, кроме этого портье? Ho, конечно, ведь теперь мертвый сезон. А возможно ли, что никто не слыхал звука выстрела?»

Гардер ощутил сильное желание убежать. Однако, это было бы чересчур опасно. И он удержал себя.

– Сколько? – обратился он к портье, который с удивительной быстротой появился вновь с подносом в руке; на подносе стоял бокал.

– Один шиллинг, сэр!

Убийца дал ему восемнадцать пенсов и пригубил из бокала.

– Очень вам благодарен, сэр! – портье принял у него стакан.

– Послушайте! – сказал Гардер. – Я загляну сюда снова. Мне надо сделать кое-какие покупки.

И медленно вышел в темноту Морского бульвара.

IV

Ломэкс Гардер облокотился на каменный парапет Квангэтского мола. Кругом не было ни души. Наступила ночь. На противоположной стороне гавани ярко горел свет маяка. Огни судов на море, то красные, то зеленые, то белые, тянулись бесконечной вереницей в обоих направлениях. Волны мягко плескались о длинную стену мола. Дул теплый нopд-вeст. Гардер, зная, что кругом никого нет, все же оглянулся, вынул из кармана пальто револьвер и украдкой бросил его в море. Потом обернулся и уставился взглядом на таинственный, поднимавшийся амфитеатром кверху, освещенный город. На городской башне и на колокольнях церквей гулко пробили часы.

Он был убийцей; но почему бы ему успешно не избежать обнаружения? Ведь другим убийцам это удавалось! Он сохранил способность трезво мыслить. Он не был взволнован. Не растерялся. Он не оставил за собою никаких угрожающих ему улик. Портье не видел, как он в первый раз входил в отель. Никто не заметил, как он ушел после преступления. Он не оставил никаких следов своего пребывания в биллиардной. Никаких отпечатков пальцев на подоконнике. (Уже одно то обстоятельство, что он надел перчатки, наглядно показывало полное самообладание.) Никаких отпечатков ног на твердой, сухой мостовой двора.

Конечно, возможно, что кто-нибудь, незамеченный им, наблюдал, как он вылезал из окна. Слабая возможность, но все же… Может, кто-либо из знающих его с виду людей заметил его, идущего рядом с Франтингом по улице. Если это лицо уведомит полицию и сообщит описание его внешности, возможно, что начнутся розыски. Нет! Напрасные опасения! В его наружности нет ничего, бросающегося в глаза случайному наблюдению, ничего – кроме его высокого лба, которым он втайне гордился, но который был закрыт шляпою.

Да, до сих пор он не сделал ни одной глупости, которые по общему мнению всегда совершают убийцы. И был уверен, что не сделает ее и впредь. Он не испытывал обычно приписываемого убийцам желания снова посетить место преступления. Хотя он и сожалел, что необходимость вынудила его на этот поступок, но не испытывал ни малейших угрызений совести. Кто-то должен был умереть, и уж, конечно, лучше это грубое животное, чем доведенная негодяем до отчаяния, измученная кроткая женщина, которую навсегда освободил его выстрел.

Часы снова пробили. Гардер быстро зашагал к середине гавани, где была стоянка такси и покатил на вокзал…

Внезапная боязнь пронизала его. Преступление могло уже обнаружиться! Может быть полиция уже установила слежку за внушающими подозрение путешественниками… Абсурд! Однако, страх не проходил, несмотря на его явную нелепость. Шофер такси как-то странно посмотрел на него… Нет! Это лишь воображение! Он заколебался на миг, на пороге вокзальной двери, потом смело шагнул внутрь и предъявил контролеру свой обратный билет. Нигде не видно было полисменов. Он вошел в пульмановский вагон, где уже сидело пять других пассажиров. Поезд тронулся.

Подъезжая к Лондону, он снова ощутил приступ страха. Не ожидают ли предупрежденные по телеграфу сыщики прихода поезда?

Нет! Никто не остановил его и не обратил на него внимания…

Двухчасовой переезд до Гарвича был для него сплошной пыткой. Он вспомнил, что оставил лежащую под биллиардом уцелевшую от огня часть письма. Глупая забывчивость! Одна из тех глупостей, которые совершают убийцы! По счастью, огромная толпа на набережной Гарвича увлекла его в своем стремительном потоке на борт большого парохода, темные трубы которого выбрасывали облака дыма в звездное небо. Одно преимущество: сыщики не сумеют обнаружить его среди этой толкотни. Разве только они задержат при обходе судна, или же будут подстерегать его при высадке в Дании…

Еще одна пересадка, все с тем же леденящим сердце трепетом страха, с парохода на отходящий на Копенгаген поезд… Наконец, он подъехал к отелю, в котором остановилась Эмилия, и постучался в дверь ее номера.

– Я не был у него! – ответил он на ее немой вопрос. – Решил, что лучше подождать его ответа на твое письмо.

Ложь невольно срывалась с его уст. Но что он мог сказать ей? И отныне он будет упорно поддерживать эту ложь, если только его не разоблачит полиция…

– Думаю, что ты был прав! – согласилась Эмилия.

VI

Суперинтендант полиции Квангэта и сыщик-сержант находились в биллиардной комнате отеля «Бельвю». Оба были в штатском платье.

Мощные лампы под зелеными абажурами, какие обычно бывают в биллиардной, заливали резким светом зеленый стол и свесившееся на него, неподвижное и не сдвинутое никем с места тело Джона Франтинга.

Выходящая из комнаты поденщица столкнулась с толстым человеком, который успешно обманул полисмена, охранявшего другой конец длинного коридора, протиснулся между женщиной и стеной, поклонился обоим уголовным чинам и закрыл за собою дверь.

Суперинтендант, сухощавый, с плотно сжатыми губами и острыми усиками, сурово уставился на вновь прибывшего.

– Я гощу у моего приятеля, доктора Ферниваля! – весело заявил тот. – Вы телефонировали ему, но так как он должен был отправиться на помощь одному из тех обстоятельств, в которых природа никак не хочет ждать, то я предложил ему заменить его здесь. Я уже встречал вас, суперинтендант, в Скотланд Ярде.

– Доктор Остен Бонд! – воскликнул суперинтендант.

– Он самый! – ответил толстяк.

Они пожали друг другу руки, доктор Бонд с симпатией, суперинтендант полуофициально, полупочтительно, как человек, оберегающий чувство собственного достоинства, а также как человек, предчувствующий неприятное вмешательство, но не смеющий проявить свое недовольство. Сержант стушевался, услыхав громкое имя знаменитого любителя-сыщика, гения, разрешившего сложные запутанные тайны «Жёлтой Шляпы», «Трех столиц», «Двух перьев», «Золотой ложки» и т. д., и т. д., дьявольская проницательность которого снова и снова заставляла профессиональных сыщиков заслуженно чувствовать себя бездарными глупцами, и чья известная всем дружба с высшими чинами Скотланд Ярда, разумеется, вынуждала все полицейские власти обходиться с ним крайне вежливо.

– Да! – сказал доктор Остен Бонд после детального осмотра. – Умер от пули, часа полтора тому назад. Бедняга! Кто нашел его?

– Женщина, которая только что вышла отсюда. Здешняя служанка. Когда она заходила поправить огонь в камине.

– Как давно?

– О, около часа тому назад.

– Найдена ли пуля? Я вижу, что она задела край этого латунного кольца.

Сержант бросил взгляд на суперинтенданта, который, однако, самым решительным образом удержался от проявления какого бы то ни было удивления.

– Вот пуля, – сказал суперинтендант.

– А-а!.. Десятичная, 38, – отметил доктор Остен Бонд, разглядывая сквозь очки лежащую на ладони суперинтенданта пулю, – сплющенная. Благодарю вас, с меня достаточно.

Суперинтендант обратился к сержанту.

– Вы можете позвать кого-нибудь на подмогу и убрать тело, так как доктор Бонд уже произвел свой осмотр. Что вы скажете на это, доктор?

– Конечно, – отозвался доктор Бонд, стоя у камина.

– Я вижу, что он курил папиросу.

– Либо он, либо его убийца.

– У вас есть нить?

– О, да! – Hе без гордости ответил cyпepинтендант. – Взгляните-ка сюда. Ваш фонарь, сержант! – Сыщик вытащил из кармана электрический фонарик. Суперинтендант обернулся к подоконнику.

– У меня более сильный источник света, – сказал доктор Бонд, вынимая свой фонарик.

Суперинтендант показал отпечатки пальцев на раме окна, следы ног на подоконнике, и несколько ворсинок синей материи. Доктор Остен Бонд извлек из кармана увеличительное стекло и тщательно осмотрел все вещественные улики.

– Убийца должен быть очень высоким человеком. Вы можете заключить это по углу выстрела; на нем был синий костюм, который он слегка разорвал об этот расщепленный край оконной рамы; на одном сапоге у него имеется дыра посередине подошвы, а на его левой руке всего четыре пальца. Очевидно, он вошел и вышел через окно, так как портье уверяет, что никто кроме убитого не входил в вестибюль, – ни снаружи, ни изнутри дома, в течение целого часа до того времени, когда было совершено убийство. – Суперинтендант гордо привел еще ряд подробностей и в заключение сообщил, что он уже отдал приказание разослать повсюду описание примет преступника.

– Странно, что такой человек, как Джон Франтинг, мог позволить кому-то влезть в окно! – заметил доктор Остен Бонд. – А особенно бедно одетому мужчине.

– Вы лично знали покойного?

– Нет, но я знаю, что он был Джоном Франтингом.

– Каким образом вам это стало известно, доктор?

– По счастливой случайности.

– Сержант! – проговорил суперинтендант, в душе несколько уязвленный. – Прикажите констеблю привести сюда портье.

Доктор Остен Бонд расхаживал взад и вперед по комнате, впиваясь во все пытливым взором. Поднял бумажку, валявшуюся на ступеньке шедшего с двух сторон комнаты возвышения для скамеек зрителей. Мимоходом взглянул на нее и бросил ее снова на пол.

– Почему вы уверены в том, что никто не входил сюда во вторую половину сегодняшнего дня? – обратился суперинтендант к портье.

– Потому что я все время был в швейцарской, сэр!

Портье лгал. Но ему надо было заботиться о своем благополучии. Накануне он получил выговор за то, что против правил отеля отлучился с своего поста. Воспользовавшись отсутствием хозяина, он снова согрешил и боялся увольнения, если его проступок обнаружится.

– Вам был виден оттуда весь вестибюль?

– Да, сэр!

– Может быть убийца забрался сюда заранее? – робко вставил сержант.

– Нет! – возразил суперинтендант. – Поденщица входила сюда дважды. Сначала, как раз перед приходом Франтинга. Увидела, что огонь в комнате гаснет, отправилась за углем, и потом вернулась с угольной корзиной. Но вид убитого испугал ее и она опрометью выбежала из комнаты.

– Да, – заметил портье, – я видел, это! – Новая ложь.

По знаку суперинтенданта он удалился.

– Мне бы хотелось побеседовать с этой поденщицей! – сказал доктор Остен Бонд.

Суперинтендант заколебался. С какой стати прославленный любитель-сыщик будет ввязываться в то, что его вовсе не касается! Но затем он вспомнил о дружеских связях любителя с Скотланд Ярдом и послал за поденщицей.

– Вы сегодня вытирали это окно? – спросил ее доктор.

– Да, если это вам будет угодно, сэр.

– Покажите мне вашу левую руку. – Оторопевшая неpяxa повиновалась. – Каким образом вы потеряли ваш мизинец?

– Несчастный случай, когда я катала белье, сэр!

– Пожалуйста, подойдите к окну и положите на него ваши руки. Но сначала снимите ваш левый сапог.

Поденщица расплакалась.

– Вам ничего не грозит, голубушка! – успокоил ее доктор Остен Бонд. – Подол вашей юбки оборван, не правда ли?

Когда поденщица удалилась, облегченно вздыхая и унося в руках левый сапог, доктор Остен Бонд добродушно сказал суперинтенданту:

– Удивительная случайность! Когда она прошла мимо меня в коридоре, я успел заметить, что у нее на левой руке всего четыре пальца. Глубоко сожалею, что разбил вашу цепь улик. Но я почти с самого начала был уверен, что убийца не входил и не уходил через окно.

– Как так?

– Потому что я полагаю, что он все еще здесь, в этой комнате.

Оба полицейских осмотрелись кругом, словно в поисках присутствующего убийцы.

– Думаю, что он тут! – доктор Остен Бонд указал на труп.

– А куда же он запрятал после самоубийства револьвер? – ледяным, саркастическим тоном спросил суперинтендант, когда к нему отчасти вернулся его апломб.

– Я тоже подумал об этом, – широко улыбнулся доктор Остен Бонд. – Очень мудрое правило – совершенно не прикасаться к мертвому телу до осмотра профессионала-врача. Но хорошенько посмотреть на него – нисколько не вредит делу. Видите вы левый карман его пальто? Замечаете вы, как он оттопырился? В нем находится нечто не совсем обыденное. Нечто, имеющее форму… Засуньте-ка в него руку!

Суперинтендант, повинуясь этому предложению, вытащил из кармана мертвеца револьвер:

– Ага! Так и есть! – сказал доктор. – Вебблей, III. Совершенно новый. Попробуйте вынуть пули.

Суперинтендант разрядил револьвер. – Так, так! Три пустых гнезда. Удивляюсь, куда он израсходовал две остальных. А теперь, где эта пуля? Понятно вам, что произошло? Он выстрелил. Его рука опустилась и разжалась и револьвер случайно упал в карман.

– Выстрелил левой рукой, не так ли? – иронически спросил суперинтендант.

– Несомненно! Лет двенадцать тому назад Франтинг был, пожалуй, лучшим любителем-боксером легкого веса Англии. Одной из причин к этому служило то, что, будучи левшой, он огорошивал своего противника: его левые выпады были гораздо опаснее правых. Я несколько раз видел, как он боксировал.

После этого разъяснения доктор Остен Бонд подошел к ступеньке возвышения и поднял клочок тонкой бумаги.

– Очевидно, этот обрывок был перенесен сюда от сквозняка камина, когда открыли дверь. Это – часть письма. Вы найдете обгоревшие остатки второй части в углу каминной решетки. Очевидно, он зажег о нее папиросу. Из бравады! Его последняя бравада! Прочтите-ка это.

Суперинтендант прочел:

«…повторяю, я сознаю, что ты меня любишь. Но ты убил мое чувство к тебе и я завтра покину наш дом. Мое решение бесповоротно. Э.».

Доктор Остен Бонд в энный раз вполне удовлетворительно продемонстрировал присущим ему, единственным в своем роде и быстрым образом, что профессиональные полицейские сыщики – сущие тупицы, любезно пожелал суперинтенданту спокойной ночи, дружелюбно кивнул сержанту и с торжеством удалился.

VII

– Я куплю траурное платье и поеду обратно домой, – сказала Эмилия Франтинг. – Она сидела в своём номере копенгагенского Палас-отеля. Ломэкс Гардер только что принес ей английскую газету с отчетом судебного следствия о смерти ее мужа. По заключению суда, в данном случае имело место самоубийство. Тайну этого, на первый взгляд, загадочного происшествия блестяще разрешил, путем своего проницательного анализа, знаменитый сыщик-любитель, доктор Остен Бонд.

Матсон закрыл дверь своей комнаты и спокойно спустился по лестнице в столовую, одновременно служившую баром и конторой. Будь в этих меблированных комнатах другой выход, он охотно воспользовался бы им, но Тим Мак Деффи, хозяин заведения, позаботился о том, чтобы этого не было.

Мак Деффи приветствовал безработного моряка обычным «с добрым утром» и, быстро осмотревшись кругом, сделал ему знак пройти в небольшую боковую каморку. Матсон снова вспомнил о своем неоплаченном счете, но убежать было некуда.

– Ну, как дела? – спросил хозяин.

– Не везет! Ни одно судно из заходящих сюда в последние два месяца, не нуждалось в матросах.

Матсон покачал головой.

– Слыхал ты когда-нибудь о Винг Ли?

– Разумеется! – ответил Матсон, недоумевая, какое отношение это имело к его счету. – Кто же в Гонолулу не слыхал о нем?

– Так вот: у него найдется для тебя работа. Мы с ним старые знакомые. Он заходил сюда, потому что ему нужен белый.

– А какая работа?

– Помнишь тот бриг, что наскочил на риф Гермеса?

– Конечно.

– Слыхал ты, что капитан Барт отплывает туда на «Эми Б.» снять груз с брига?

– Как же! Ведь я пытался наняться к нему, но не далее как вчера от отказал мне наотрез.

– Это вышло некстати. Получить койку на «Эми Б.» – входит в условие работы. По некоторым причинам Винг Ли нужен свой человек на борту этого судна. Впрочем, если ты с ним сговоришься, он сам позаботится об этом. Я сообщил ему, что ты мой приятель и он может рассчитывать на тебя в этом деле. Остальное зависит от тебя.

– Охотно готов взяться за любую работу, если она только сулит деньги! – заявил Матсон и, выйдя на улицу, зашагал к Ривер Стрит, где Винг Ли держал бакалейную лавку.

Когда вошел Матсон, Винг Ли сидел за беспорядочно заваленной конторкой и прихлебывал чай из чашечки не больше наперстка.

– Я – Матсон! – отрекомендовался моряк. – Мак Деффи сказал, что у вас есть для меня работа.

Китаец быстр окинул взглядом лавку. Единственный приказчик был занят с каким-то покупателем восточного типа.

– Вы хороший моряк? – осведомился он.

– Полагаю, что так! – отозвался Матсон. – Никогда не слыхал о себе обратного мнения.

– Мистер Мак Деффи рассказал вам о «Эми Б.»?

– Да! Я сам было хотел поступить на нее, да не вышло.

Винг Ли забарабанил по конторке своими длинными ногтями:

– Предположим, что я устрою вас на это судно. Согласны вы выполнить для меня особую работу?

– Зависит от того, какого она будет сорта. Китаец снова оглянулся кругом. Затем пустился в объяснения:

– У меня был приятель на разбившемся судне. Юноша-китаец из Гонконга. Повар. Мой кузен в Пекине поручил ему доставить мне пакет, которого я так и не получил. Капитан пострадавшего судна сказал мне, что юноша-китаец утонул, но я не знаю… думаю, что это не так. Этот капитан теперь возвращается к месту крушения на «Эми Б.». Будет на ней помощником, как сказал мне мистер Мак Деффи.

– А что заключалось в этом пакете?

– Нефрит.

– Ну-у! – усмехнулся Матсон. – Кто стал бы убивать человека из-за такой ерунды. Да я целую бочку могу купить за десять долларов.

Винг Ли покачал головой.

– Есть нефрит и есть зеленое стекло. Второе не стоит и десяти долларов за бочку, а одно небольшое изделие из первого стоит дороже целой бочки с долларами. Нефрит пяти добрых духов из могилы Минга, нефрит из Юппена, принесенный в дар великому Хунг-Хзи. Вот о каком нефрите я говорю. Матсон пожал плечами.

– По мне, это все зеленое стекло. Что же я должен для вас сделать?

Китаец еще ближе придвинулся к моряку и осторожно сказал:

– Этот Копеланд, который был капитаном потерпевшего крушение судна, провел много лет в Китае. Думаю, что он знает толк в нефрите и возвращается на «Эми Б.» не только для спасения своего груза. Вот почему мне нужно, чтобы вы тоже отправились понаблюдать за ним. А если привезете мне пакет, я щедро заплачу вам.

– Но если он убил этого вашего китайца, то ведь уже завладел пакетом.

– Тогда он не стал бы туда возвращаться. У него было бы достаточно денег, чтобы ни о чем не беспокоиться.

– Сколько же вы заплатите мне, если я достану пакет?

– Тысячу долларов! – ответил Винг Ли так же хладнокровно, как если бы речь шла о пятидесяти центах.

Матсон свистнул.

– Послушайте-ка, Винг! За этим скрывается больше того, что вы рассказываете. Зря вы мне платить не станете.

– Я сообщил вам все, что мне известно и готов хорошо заплатить, потому что хочу получить мой нефрит.

– Хорошо, я к вашим услугам, Винг! Как мне зачислиться на судно?

– Оно отплывает завтра утром. Одного матроса не окажется на борту. Они могут ждать сколько им угодно, он не явится. Этого достаточно?

– Вполне! – ухмыльнулся Матсон.

Занимавший внимание приказчика покупатель к тому времени, когда Матсон покинул лавку, закончил свои покупки и побрел впереди него по Ривер Стрит. На углу он остановился. Миновав его, Матсон вспомнил, что когда он огибал угол полчаса тому назад, этот китаец стоял на том же месте. Ему пришло на ум, что этот человек следит за ним, но, подумав, он усмехнулся такой нелепой мысли.

Ранним утром следующего дня Матсон был уже в доке. Он ничуть не пытался повидать капитана Барта и держался, как случайный зритель. Шхуна «Эми Б.», изящное судно в полтораста тонн, было готово к отплытию. На борт были подняты две шлюпки, предназначавшиеся для перевозки груза.

Капитан Барт отер свою толстую физиономию грязным рукавом рубашки и нетерпеливо посмотрел вдоль дока. Копеланд, бывший капитан, а теперешний помощник, еще раз убедился, что все в порядке и присоединился к капитану. Буксир поджидался с минуты на минуту и Матсон легко мог себе представить, о чем они озабоченно толковали между собою.

Буксир вошел в док и Матсон решил, что пора обнаружить свое присутствие. Поравнявшись с кормой шхуны, он дотронулся в знак приветствия до своей шапки.

– Я сегодня не досчитываюсь одного человека, – проворчал старый шкипер. – Не видал ли ты его?

– Как же, вчера вечером я его повстречал, – правдиво отвечал Матсон. – Но с тех пор я его не видел. Он был уже порядочно нагружен, хотя вечер еще только начинался.

Засвистел буксир.

– А не позволите ли вы мне его заменить? – спросил Матсон.

– Мне некогда ждать, пока ты сбегаешь за своими пожитками.

– Да они мне и не потребуются. Могу отправиться, как я есть.

Капитан снова посмотрел на берег и, наконец, промычал свое согласие.

Матсон тотчас же взобрался на борт и бросился на полубак. Против дверей кухни он встретился лицом к лицу с поваром и с трудом подавил свое удивление. Повар оказался китайцем, возбудившем накануне его подозрение. Если тот и признал его, то так же затаил этот факт про себя: его морщинистое лицо сохранило полную невозмутимость.

Возвратясь из полубака с вещами отсутствующего матроса, Матсон заметил, что капитан и его помощник пристально за ним наблюдают. У него возникла уверенность, что его отношения с Винг Ли известны и помощнику, и повару, а возможно, что и самому капитану.

Команда судна представляла собой обычную смесь национальностей: двое канаков, португалец, скандинавец и, кроме Матсона, еще один американец. Этих шестерых матросов было более чем достаточно, чтобы ставить и убирать паруса, но на месте кораблекрушения всем им предстояла тяжелая работа.

Буксир отвалил от шхуны. Капитан крикнул «Топселя!» и легкий муссон подхватил судно. Неожиданно раздался зычный голос.

– Эй, ты там, босяк! – заорал помощник Матсону. – Умеешь рулить?

Матсон крепко закусил губы и, успокоившись, ответил:

– Моя фамилия – Матсон. Рулить умею.

– Берись за руль, посмотрим, как ты справишься! А если нет, так…

Команда удивленно переглянулась, пораженная беспричинным взрывом злобы помощника. Матсон поднялся кверху и сменил у руля второго помощника, который провел судно через канал. Капитан Барт, по-видимому, сам несколько изумился, но ничего не сказал и вскоре сошел вниз. Желая по возможности избежать какого бы то ни было столкновения с помощником, Матсон был крайне осторожен. Однако, когда все разошлись, он поднялся и, став около колеса, уставился на помощника.

– Чего ради ты так старался попасть на борт этой шхуны? – проворчал тот шёпотом. – И что ты сделал с этим дураком матросом, после того как напоил его?

Матсон заметил, что люк каюты был открыт. А судя по тону помощника, тому было нежелательно, чтобы капитан услыхал его.

– Не знаю, о чем вы говорите, сэр! – ответил он. – Я хотел получить койку на шхуне, потому что был на мели. Не знаю, что сталось и с тем матросом, который не вернулся вовремя.

– Лжешь! – бросил Копеланд. – Не забывай, что мне известна твоя затея, и я изловлю тебя, как только ты что-нибудь выкинешь.

Матсон так крепко впился в рукоятку колеса, что его пальцы побелели, но сдержался и оставил эту угрозу без ответа. Теперь он узнал, почему Винг Ли был готов так расщедриться: его поручение будет стоить этих денег.

Обычные юго-восточные муссоны внезапно улеглись и «Эми Б.» вяло покачивалась среди душного зноя. Солнце настолько припекало, что на палубе закипала смола.

Копеланд продолжал травить Матсона, выискивая для него самую трудную и грязную работу. На второй день штиля он заставил его приводить в порядок заржавленную якорную цепь. Полубак трескался от жары, и до тяжелой, раскаленной цепи было невозможно прикоснуться голыми руками. Второй раз за это утро он подходил и измывался над работавшим Матсоном. – Ну, вот, ты хотел получить работу на этой шхуне, – прошипел он, – по вкусу она тебе? Матсон даже не поднял глаз. Он знал, что его мучитель преследовал одну цель – убрать его с дороги. Один удар мог послужить для него желанным оправданием, чтобы надеть на Матсона наручники или пустить ему пулю в лоб.

– Как же она тебе нравится, а?

Матсон снова промолчал.

– Проклятье! Почему ты мне не отвечаешь? – заорал помощник, и с размаху своим тяжелым сапогом ударил стоявшего на коленях матроса.

Матсон шатаясь поднялся на ноги и взглянул в упор на негодяя. Он готов был размозжить злорадно оскаленную челюсть, но заметил внизу на палубе повара. Китаец торжествующе улыбался, впервые со дня отплытия из Гонолулу. Матсон внезапно ощутил, что повар не меньше помощника жаждал отделаться от него и будет глупо сыграть обоим в руку.

Видя его колебания, Копеланд стал его науськивать:

– Трус! Чего ты ждешь?

Привлеченная этим зычным криком команда собралась кругом них. Все матросы успели возненавидеть Копеланда.

– Убей его, янки! – вопил португалец Джоэ. – Мы поддержим тебя!

Матсон улыбнулся про себя. Он знал, что в открытой схватке маленький португалец первый задаст тягу.

– Сам он трус! – кричал скандинавец. – Пробует поддеть тебя!

Давне, второй американец, дал единственный рассудительный совет.

– Примечай за его револьвером, Янки! – Его голос покрыл гул остальных. Матсон заметил, что рука помощника потянулась к карману брюк.

– Нет, вы этого не сделаете! – Матсон покачал головой. – Если вы вытащите свой револьвер, это будет уже явное убийство.

Копеланд с проклятием убрал руку и повернулся к насмехавшейся команде.

– Убирайтесь вон отсюда! – рявкнул он. – Я покажу вам, как работать на этой лоханке!

Матросы с ропотом разошлись. Несмотря на все их дурное расположение духа, они еще не дошли до той точки возмущения, когда яростно глядят в револьверное дуло. Капитан Барт, как всегда, появился, когда весь шум улегся и, не увидя ничего необычайного, снова нырнул вниз.

Копеланд сдержал свое слово. Весь день он по каждому малейшему поводу ругал матросов и давал волю своим рукам. Под вечер его жертвой, по несчастной случайности, стал маленький португалец.

Корзина с цыплятами, висевшая рядом с кухней, привлекла внимание помощника. Он приказал Джо вычистить ее. Внезапно раздался громкий писк и один цыпленок полетел к борту. Команда забавлялась, глядя, как Джо пытается поймать беглеца. Раздался свирепый окрик помощника, новый писк и цыпленок скатился через борт в воду.

– Живо доставай его, туполобый дурак! – орал помощник. – Чего ты стоишь, разиня рот!

– Не могу, сэр! – пролепетал смущенный моряк. – Я не умею плавать.

– Пора научиться! – Копеланд потянулся, чтобы схватить его, и Джо в ужасе укрылся в кухне. Наблюдавший с полубака эту сцену Матсон заметил, как повар всунул в руку португальца нож. В мгновение ока Джо выскочил из кухни и с ножом бросился на Копеланда. Его постигла полная неудача. Помощник поймал руку, державшую нож, и яростно сдавил ее. Когда оружие со звоном упало на палубу, он прислонил свою жертву к стене кухни и избил ее до потери сознания.

– Что случилось, мистер Копеланд? – крикнул капитан с мостика.

Помощник показал на захлебнувшегося цыпленка позади шхуны.

– Учил одного дурака, как чистить цыплячью корзину, не выпуская всех цыплят на волю.

– Это была курица или наседка, мистер Копеланд? – осведомился капитан.

– У меня не было времени разглядеть ее! – рассмеялся помощник.

Для Матсона этот инцидент означал нечто большее, чем жестокое избиение матроса. Ему было известно, что суд стал бы на сторону помощника, даже если бы тот убил человека, потому что нельзя было отрицать факта нападения с ножом. Однако, Матсон знал и то, что не было известно Копеланду, – об участии китайца в этом нападении. Это наилучшим образом свидетельствовало о характере взаимных отношений повара и помощника.

Спустя пять дней появилась в виду единственная уцелевшая мачта потерпевшего крушение судна, и к вечеру «Эми Б.» стала на якорь, на возможно близком расстоянии от рифа. Едва успела размотаться якорная цепь, как помощник приказал спустить шлюпку и назначил на нее гребцами обоих канаков. Капитан Барт равнодушно наблюдал за всеми приготовлениями. Матсона удивило, что капитан не интересовался ничем, кроме своей каюты.

– Возможно, что я останусь на ночь на борту, поглядеть, как обстоит там дело, – крикнул Копеланд капитану.

– Хорошая мысль! – согласился капитан. – Завтра с утра мы займемся грузом.

Матсон разразился в душе проклятьем. Какие у него остаются шансы найти этот пакет, раз Копеланд опередит его на целую ночь! А что чувствует в эту минуту китаец? Взглянув по направлению кухни, он увидел нахмуренное лицо повара, провожавшего глазами отплывающую шлюпку.

Когда стемнело, на борту разбитого судна блеснул огонек. Немного позже канаки одни вернулись обратно. Матсона злило, что он был так легко побежден. Растянувшись на палубе, он притворился спящим.

Часом позже все остальные тоже улеглись, кроме вахтенного у якоря, который, очевидно, тоже задремал. Свет в помещении повара несколько времени тому назад погас. Матсон спокойно пробрался к больверку, скинул рубашку и сапоги и перелез за борт. В соседстве со шхуной кишели акулы, но он решился пойти на риск, отпустил скользкий борт, поплыл к рифу и вскоре очутился на заваленной палубе засевшей на скале барки.

Свет, который он наблюдал со шхуны, горел в кухне. Осторожно пробравшись туда, Матсон заглянул в открытую дверь. Копеланд спиной к нему разглядывал подкладку превратившейся в лохмотья одежды. Отшвырнув ее в сторону, он поднял какие-то штаны и, вывернув наружу карманы, вспорол их сбоку по шву. Не найдя ничего, он забормотал себе под нос и толкнул ногой что-то, лежавшее на полу.

Сначала Матсон не мог рассмотреть, что это такое. Но когда он подкрался ближе, волосы на его голове зашевелились от ужаса. Он увидал, что это были побелевшие останки человека. Помощник был занят тем, что раздевал их. Содрав с них рубашку, он взволнованно опустился на колени. Вокруг скелета обвивался полусгнивший пояс для ношения денег. Копеланд оторвал его и тщательно исследовал, но остался явно разочарованным. Отбросив с проклятием пояс, он снова пнул ногой покойника.

Матсон наблюдал эту отвратительную сцену, как вдруг его ухо уловило какой-то шум на палубе. Скользнув обратно в тень полубака, он стал ждать повторения того же звука. Этого не случилось, но затем какая-то фигура подкралась к кухне и тоже заглянула в открытую дверь. Он узнал в ней китайца-повара со шхуны. Матсон притаился, ожидая, что будет дальше.

Медленно протекали минуты. Мускулы его разболелись от напряженной согнутой позы, но китаец не двигался. Внутри кухни Копеланд переворачивал все вещи вверх дном. Снова осмотрев лохмотья и пояс, он с отвращением собрал их в кучу и выкинул за борт.

Китаец едва избег при этом встречи с Копеландом. Он мгновенно нырнул в темноту полубака, так близко от Матсона, что мог бы до него дотронуться. Копеланд собрал кости и кожу покойника и послал их туда же, за борт.

Матсон не сомневался, что мертвец и был тот юноша-китаец, который, якобы, утонул. Винг Ли был прав, не веря этому известию, но теперь не оставалось никакой улики.

Помощник безуспешно поискал среди заржавевших горшков, взял свой фонарь и перенес его в соседнее с кухней помещение повара. Потом, вернувшись на палубу, недвижно постоял, впиваясь глазами в окружающий мрак. Выйдя из полосы лившегося из открытой двери каюты света, он обогнул кухню, перешел на другую сторону палубы и, прислонясь к перилам, вслушивался в темноту.

Китаец, как молния, кинулся из тени полубака в освещенную каюту. Матсон заметил, как он по пути вытащил из-под своей куртки небольшой пакет, через секунду выскочил обратно и снова спрятался в тень.

Копеланд вернулся и вошел в каюту. Китаец тотчас же пробрался по палубе и исчез так же незаметно, как явился.

В мыслях Матсона зашевелилась целая дюжина вопросов. Каковы были намерения китайца? Что находилось в его пакете? Если нефрит, то где же он нашел его и почему положил там, где его мог найти Копеланд? Оставив свое укромное место, Матсон украдкой заглянул в каюту.

Помощник тщательно вынимал пригоршнями солому из ветхого матраца, громко выругался и выбросил матрац на палубу, потом его внимание привлек узел под койкой. Он вытащил его. Вместе с узлом выкатился небольшой пакет.

Матсон затаил дыхание, пока Копеланд разрывал оболочку пакета. Правда, на таком расстоянии нельзя было разглядеть его содержимого, но удовлетворенного восклицания помощника было достаточно. Одним прыжком Матсон влетел в каюту и выхватил пакет из рук изумленного Копеланда.

Засунув пакет в карман, он повернулся к выходу, но оправившийся от изумления Копеланд выхватил револьвер. Матсон вышиб у него оружие. Оба схватились врукопашную и выкатились на палубу, нанося друг другу свирепые удары. Матсон почувствовал, что противник пытается во что бы то ни стало его изувечить. Изловчившись, он с усилием высвободился из мощных рук Копеланда и метким выпадом в челюсть лишил его сознания. Отдышавшись, Матсон пробрался к упавшей мачте и спустившись по ней в воду, поплыл обратно на шхуну.

На следующее утро началась перевозка груза. Копеланд вернулся со своего бывшего судна только к концу дневной работы и прямо прошел в свою каюту? Второй американец, Девис, поднявшись вслед за помощником на палубу, пытливо поглядел на Матсона и спросил:

– Был ты ночью на разбитой барке? Матсон притворился удивленным.

– С какой стати, что мне там делать?

– Ну, тогда я не знаю, на кого и подумать. Разве что помощник со скуки решил сам с собой подраться и посадил себе под глаз великолепный фонарь.

Матсон распределил содержимое пакета по своим карманам, но потом, опасаясь за его сохранность, улучил после ужина момент, когда вся команда находилась на полубаке, незаметно проскользнул в якорное помещение и спрятал там свою добычу. Потом растянулся вместе с остальными на палубе, но не спал, а вслушивался в темноту. Он не знал, что именно предпримет Копеланд, но отнюдь не желал быть застигнутым врасплох.

Вдруг он услышал чье-то движение. Гибкая фигура китайца выскользнула из кухни и поспешила к борту. Матсон неслышно прокрался за ней. Китаец спустился в одну из шлюпок и отчалил к рифу. Матсон решил последовать за ним вплавь. Достигнув потерпевшего аварию судна, он задержался на больварке, пока в кухне не появился слабый свет. Подойдя туда, он увидел, что китаец так же, как и прошлой ночью помощник, обшаривает каждый уголок кухни.

Матсону стало ясно, что отнятый им у Копеланда нефрит ничего не стоит и либо китаец хотел сбить Копеланда с толку и отвадить его от дальнейших поисков, либо же на шхуне действительно спрятано нечто очень ценное.

Никто не мог бы так тщательно обыскать кухню, как именно повар. Китаец так подробно исследовал один горшок за другим, каждый печной кирпич, деревянную обшивку стен и потолка, что с интересом наблюдавший за ним Матсон стал опасаться, успеют ли они до рассвета вернуться на шхуну. Но поиски оказались безрезультатными. Так же безуспешно осмотрев и помещение повара, китаец загасил свой фонарь и отправился обратно на шхуну.

Назавтра повторилось то же самое: днем шла усиленная перевозка груза, а ночью китаец, на глазах тайком следившего за ним Матсона, продолжал обыскивать одну часть барки за другой. На третье утро Девис внезапно обратился к Матсону.

– Не знаю, какую ты видишь игру, янки, но помощник тебя в чем-то подозревает, искал тебя прошлой ночью на палубе, и, очевидно, заметил, что не хватает одной шлюпки.

Матсон промолчал, но, когда наступила ночь, вместо того, чтобы как всегда последовать за китайцем, остался лежать неподвижно. Едва повар спустился в шлюпку, как Копеланд сбежал с мостика и приказал ему вернуться обратно, а когда китаец повиновался, с размаху ударил его кулаком. Тут только Копеланд заметил свою ошибку и, отступив назад, удивленно воскликнул:

– И ты тоже?

Взбешенный китаец молча кинулся на Копеланда, высоко занеся над головой руку с длинным, широким ножом.

Матсон увидал, как оба сцепились и через одну-две минуты услыхал шум грузного падения чьего-то тела. Последовало длительное молчание. Потом Копеланд выпрямился во весь рост, оглянулся на спавших в другом конце палубы матросов, сгреб неподвижное тело китайца и перекинул его за борт.

После всего происшедшего Матсону не захотелось отправляться на разрушенное судно. Несмотря на усталость, он долго не мог уснуть. Задремавший на вахте португалец проснулся и, разбудив сменившего его Девиса, сейчас же снова уснул.

С рассветом все узнали об убийстве. Залитая кровью палуба не оставляла никаких сомнений. Капитан Барт, босой, в пижаме, явился исследовать происшествие.

– Известно ли кому-нибудь из вас что-либо об этом деле? – спросил он испуганную команду.

Матросы пробормотали: «Нет», – отрицательно качая головами.

– Мистер Копеланд, мистер Айнглез! – он повернулся к своим помощникам. – Здесь произошло убийство. Мы должны найти человека, который его совершил.

– Уверен, что мы оба тут непричем. Какой нам смысл убивать сумасшедшего «язычника», – ответил Копеланд.

– Действительно, – согласился капитан.

– В таком случае, это дело одного из вас! – продолжал Копеланд – обращаясь к матросам. – Кто из вас стоял вахтенным нынче ночью? – Он взглянул на Матсона, но тот отстоял свою вахту предыдущую ночь.

– Ну, выходите, – закричал помощник, – вперед!

Португалец, Девис и один из канаков выступили вперед.

– Ну, что же вы знаете? – продолжал он. – Убийство не могло совершиться здесь, на открытой палубе, без ведома одного из вас.

Все трое молчали.

– Кто нес последнюю вахту? – спросил он. – Канак утвердительно кивнул головой. – Так! Это тебя исключает, за два-три часа кровь не успела бы так засохнуть.

Канак облегченно отступил в толпу.

– Девис, ты нес вахту с 12 до 4-х? Девис подтвердил это. – Знаешь ли ты что-нибудь?

– Нет, сэр.

– Ты стоял на вахте в предыдущую ночь? Заметил ли тогда что-нибудь необычайное?

– Да, я видел, как китаец однажды проскользнул на палубу и в одной из шлюпок отправился к разбитому кораблю. – Это было новостью для Копеланда. Он не смог скрыть своего удивления.

– Почему ты ничего не сказал об этом? – прорычал он.

– Вы тоже не спали и были на палубе, сэр! – ответил спокойно Девис. – Я думал, что вам это известно.

Помощник нахмурился и сжал кулаки.

– Это моя обязанность, не спать и следить за вами, черти! – проворчал он. – Ты врешь, говоря, что я что-либо знал о китайце.

– Я только отвечаю на ваш вопрос, сэр.

– Ну, хватит! Кого-нибудь да повесят за это дело. Сейчас не время для догадок. – Копеланд повернулся спиной к Девису и обратился к португальцу. С минуту он пристально молча смотрел на него. Джо ненавидел и боялся помощника всей своей жалкой душонкой. Он смотрел на него теперь, как пойманная крыса.

– Ну, – пробормотал Копеланд, – а что ты знаешь об этом?

– Ничего.

Помощник пристально взглянул на высохшую кровь, потом на португальца. – Это пятно здесь, по крайней мере, с полуночи, а то и раньше.

– Твоя была вахта с 8-ми до 12-ти, не правда ли?

– Да, сэр.

– Ты, что же, спал?

Запуганный человек побоялся сказать правду.

– Нет, сэр! – возразил он. – В таком случае, ты должен что-нибудь знать об убийстве. Если же ты боишься сказать, то очевидно, потому, что сам замешан в этом деле.

– Нет, нет! – закричал португалец. – Я спал.

– Спал! – усмехнулся Копеланд, – Только что клялся, что не спал. Уж раз ты врешь насчет одного, то соврешь и насчет другого.

– Я убежден, что это так, – прервал его капитан, – а человек, который может лгать, может и убить.

Абсурдная логика! Но чего большего могли ожидать от него матросы. Обвинение невинного португальца взбесило Матсона, но он сдержался, чувствуя, что еще не настало время вмешиваться.

– Он уже замахнулся раз на вас ножом, – обратился капитан к Копеланду, – не правда ли?

– Да, и чуть было меня не поранил.

– Ну, тогда у меня достаточно доказательств. Заприте его в кухне и пусть он займется стряпней. Это хорошее место для размышлений. Когда мы придем в Гонолулу, мы сдадим его полиции.

Португалец в ярости бросился к капитану, но бдительный помощник опрокинул его ударом кулака и раньше, чем он успел встать на ноги, сгреб его за шиворот и втолкнул в кухню.

В эту ночь Матсон не посещал разбитого корабля. Он не представлял себе там укромного уголка, который бы уже не обшарил покойный китаец. Кроме того, три бессонных ночи сказались на его силах.

Португалец бранился и сыпал проклятиями в своем заточении. Матросы, приходя за едой, пробовали утешать его, но он был запуган и взбешен до потери рассудка. Сначала он отказался готовить пищу, но угрозы Копеланда повесить его тут же, на месте, положили конец его сопротивлению.

Потерпевшая аварию барка была небольшим судном, и на пятый день работы с нее успели снять весь груз. Все, что как-то могло пригодиться, было содрано и перевезено на корабль, вплоть до полуиспорченных запасов кладовой, и охапки дров из кухни.

Когда на «Эми Б.» был поднят якорь, Матсон удовлетворенно почувствовал, что сделал все, что было в его силах. Он был уверен, что на обратном пути в Гонолулу Копеланд попытается как-нибудь вернуть себе нефрит, если он еще уверен в его подлинности.

Португалец постепенно успокаивался. Матсон ждал, когда он окончательно придет в себя, чтобы сообщить ему все насчет убийства китайца и предложить ему свою поддержку. Возможность эта представилась ему во время второй вахты, за день до их прихода в Гонолулу. Португалец удивился тому, что услышал, но не придал этому никакого значения.

– Теперь все в порядке! – пояснил он, – Копеланд даст мне возможность сбежать.

– Сбежать? – воскликнул Матсон. – Дурак ты этакий! Да ведь он будет уверять, что ты убийца и тебя будут преследовать весь остаток твоей жизни!

– Да, но он говорит, что я не могу доказать свою невиновность, так уж лучше мне бежать.

– Но я могу это подтвердить. Я видел, как он его убил. Он спасает свою шкуру, давая тебе возможность скрыться.

– А если власти тебе не поверят? Какие у тебя доказательства и притом ты только матрос, а он помощник капитана. Нет! Я уже вошел с ним в сделку: нашел нефрит и сказал ему, что он стоит уйму денег. Я заставил его обещать отпустить меня и за это отдал ему нефрит.

– Нефрит! – воскликнул Матсон. – Где же ты его нашел?

Джо удивился произошедшей в Матсоне перемене.

– Ты тоже думаешь, что эта штука стоит денег? Смешно. А я нашел его в полене, когда растоплял печку дровами с разбитого корабля. Один кусочек выскочил из дерева. Тогда я расколол полено. Оно все было полно нефрита. Там было и немного золота.

Матсон обругал себя дураком – он видел десятки раз эти дрова, помогал их перегружать, да так и не догадался обыскать их.

– И ты отдал ему твою находку? – спросил он. Джо засмеялся.

– Ну, да, он пошел на эту приманку, как рыба. Матсон соображал. Теперь ему было ясно, почему Копеланд его не беспокоил.

– Когда он обещал освободить тебя? – спросил он.

– Я не знаю. Он говорит, когда мы придем в Гонолулу.

– Он врет тебе, Джо. Сговорись с ним отправить тебя в шлюпке на берег сегодня ночью, не давай ему увезти себя в Гонолулу, иначе тебе никогда не видать свободы.

– Почему ты так думаешь? – португальца было легко смутить.

– Потому, что знаю его. Разве ты сам мало имел с ним дела?

– Может быть, он и врет мне. Ладно! Сегодня же ночью я попрошу его.

Матсон покинул португальца в тяжелых размышлениях. Ко времени разговора с Копеландом Джо снова впал в полусумасшедшее состояние. В конце первой ночной вахты Копеланд делал обход палубы. Услышав, как Джо позвал помощника, Матсон подкрался к кухне, чтобы подслушать их разговор.

– Что тебе надо? – проворчал помощник.

– Дайте мне шлюпку сегодня ночью. Высадившись на берег, я разобью ее о скалы и вы можете сказать, что я утонул.

– Дать тебе шлюпку? Да ты с ума сошел. Ты ее не стоишь.

– Что же вы думаете со мной сделать? – свирепо спросил Джо.

– Что? Эх, ты, дурак! Да я сдам тебя полиции. Что же, по-твоему, я еще буду с тобой делать?

– А-а! Так вы солгали? Клянусь богом, я убью вас!

– Убьешь? У тебя кишка тонка, – презрительно бросил Копеланд и удалился.

Матсон обогнул угол кухни и в упор встретился с помощником.

– У вас будет чем похвастаться! Нечего сказать, отважный поступок – убить беднягу китайца!

– Опять ты? – прошипел Копеланд. – Ну, на этот раз ты от меня не уйдешь! – Он полез в карман за револьвером.

Матсон стоял слишком далеко, чтобы выхватить из его рук револьвер. Секунда, пока он ожидал вспышки огня, показалась ему вечностью. Но вспышки не последовало. Послышался вопль, блеснул нож, и револьвер, выпав из обессилевших пальцев помощника, с треском покатился по палубе.

Раненый отпрянул назад. Снова сверкнул огромный нож и снова раздался вопль, хотя на этот раз нож полоснул по воздуху. Прижатый к перилам, между перегородкой полубака, с одной стороны, и Матсоном, с другой, Копеланд взывал о пощаде. – Не убивайте меня! Не убивайте! – Но просьба его не помогла.

Снова замахнувшись ножом, португалец подскочил к помощнику. Его омрачившийся рассудок был полон негодования и жажды мести.

У Копеланда оставался один путь избежать удара ножа. Одним прыжком он перемахнул через перила и исчез в омывавшей борт пене. В последнем приливе бешенства португалец швырнул вслед ему свой нож и, всхлипывая, упал на палубу.

– Человек за бортом! – крикнул Матсон и кинулся наверх.

Стоявший у руля Девис кинул в воду спасательный круг. Он упал не далее ярда от головы утопающего, и все на шхуне затаили дыхание, но потом круг, не тронутый, отплыл в сторону и исчез в темноте.

Капитан Барт выглянул снизу и, видя, что команда собралась на корме, вышел на палубу.

– Что случилось? – спросил он, Матсон сообщил о гибели помощника.

– Повернуть назад, сэр? – спросил Девис.

– Вы говорите, что он даже не ухватился за спасательный круг?

– Круг чуть не попал ему на голову, сэр, но он не дотронулся до него.

– Значит, он не нуждался в нем, и нам бесполезно будет идти назад. Какого дьявола он прыгнул за борт? Любой дурак может придумать лучший способ самоубийства, чем бросаться со шхуны при этаком ветре. А, кстати, хороший ветер. Держу пари, что мы делаем не меньше восьми узлов.

Айнглез заступил вахту, а капитан, взглянув на вздувавшиеся паруса, ушел вниз. Он проявлял не больше признаков волнения, чем при виде потери своего цыпленка. «Настало время, – решил Матсон, – рассказать капитану то, что ему было известно об убийстве китайца».

Сходив сначала в якорное помещение, он выудил спрятанный там пакет, потом, с разрешения второго помощника, спустился к каюте капитана.

– Что вам нужно? – отвечал старик на его стук.

– Я полагаю, вам следует узнать, сэр, что ваш утонувший помощник был убийцей китайца.

– Помощник! Ты с ума сошел! Стараешься очернить покойника, чтобы вызволить португальца?

– Нет, сэр. Я сам видел, как он это сделал.

– Сам видел? Однако, чертовски неподходящее время именно теперь сообщать мне об этом.

– Так точно, сэр! Но вам известно, как оно всегда бывает… Я вовсе не хотел быть избитым до смерти, прежде чем мы войдем в порт.

– Ерунда! На моем судне никогда не водилось рукоприкладства.

У Матсона было на этот счет иное мнение, но он не стал спорить.

– Ну, что же ты видел? Мне не нравится пятнать покойника, но, может быть, мне и вправду следует узнать об этом.

Матсон рассказал все, чему он был свидетелем в ту ночь на палубе.

– Следовательно, он убил «язычника» из самозащиты? – объявил капитан. – Я сам поступил бы так же.

– Возможно, сэр! – уступил ему Матсон. – Но ведь из-за чего-то должен был загореться весь этот сыр-бор. Я смекнул про себя, что китаец искал что-то на погибшем судне, а помощник застал его за этим занятием и отнял у него находку.

– А что же он мог искать?

– Этого я не знаю, сэр! Полагаю, что нам надо бы посмотреть в его вещах, нет ли там чего-нибудь такого, чего мог бы желать китаец.

– Ты имеешь в виду опиум? Вы, дурачье, вбили себе в голову, что каждый человек, владеющий судном, занимается контрабандой опиума.

Матсону было доподлинно известно, какой ценой была приобретена шхуна, на которой он находился, но обстоятельства требовали от него соблюдения величайшей дипломатии.

– Нет, нет! – запротестовал он. – Я просто подумал, что мы можем спасти бедного невинного Джо от виселицы. Уверен, что вы не хотите, чтобы его зря повесили.

– Разумеется, не хочу! Отправляйся в его бывшую каюту и взгляни, не найдешь ли там чего. Только не вздумай стащить что-либо.

– Я бы предпочел пойти вместе с вами, сэр! – предложил Матсон.

– Нет, мне некогда с этим возиться! Сообщи мне, если найдешь что-нибудь.

Матсон обнаружил в каюте помощника уйму личных вещей, перевезенных Копеландом с барки. Он не знал, откуда начать свои поиски, но, наконец, решил сначала обшарить обычные потайные места, прежде чем перейти к ящикам и мешкам.

Догадка оказалась удачной. Он заметил пару старых сапог, из одного из которых торчали носки. Под носками лежала грязная тряпка. Когда он ее развернул, у него вырвалось невольное восклицание. Перед ним лежали различные изделия цвета переливающегося моря. Смеющиеся собаки, чешуйчатые драконы и толстые старые Будды были соединены вместе полосками из китайского золота. Это было, пожалуй, поценнее зеленого стекла. Убрав тряпку, он тщательно запрятал свою новую находку за пояс. Обернул в тряпку пакет, который он принес с собою и с торжеством возвратился к капитану.

Старик посмотрел на изделия и фыркнул: Подделка! Зеленое стекло! Неужели ты думаешь, что человек убил бы кого-нибудь ради этой дряни! Я-то знаю нефрит! Хотя, может быть, тот дурак и принял это за настоящий камень.

– Разумеется так, сэр. Иначе он не постарался бы его так запрятать.

– Мне предстоит дьявольски неприятная задача выпутаться из этой неприятности. Один человек убит, другой погиб за бортом. Для дела плохо, когда о корабле начинают ходить всякие толки.

– Вы можете сказать, что между обоими произошла схватка! – предложил Матсон.

Капитан пытливо взглянул на него.

– Как ты полагаешь, достаточно ли у португальца здравого смысла, чтобы держать язык на привязи?

– Бедняга Джо! Он запуган до смерти. Если ему представится возможность бежать, вы его больше никогда не увидите, сэр.

– А как насчет тебя?

– Это не мое дело! – пожал Матсон плечами. – Я видел, как этот дьявол совершил убийство и как он утонул за это, что с моей точки зрения уравновешивает все происшедшее. Полагаю, что и остальные думают так же.

Поразмыслив, капитан кивнул своей жирной головой:

– По-моему, тоже! – заявил он. – Выпусти португальца и скажи ему, что чем он скорее исчезнет, тем будет лучше.

– Есть, сэр! Вы человек справедливый! – говоря это, Матсон снова завернул поддельный нефрит в грязную тряпку.

– Что ты хочешь с ним сделать? – спросил капитан.

– Положить обратно, сэр.

– Брось его за борт. В нем нет никакого проку. Как бы там ни было, это проклятое стекло принесло несчастье.

– Слушаюсь, сэр, полагаю, что вы правы! – согласился Матсон.

Но, выйдя на палубу, он вместо того, чтобы кинуть пакет в воду, положил его себе в карман.

На следующее утро, после того, как шхуна вошла в док, он прямо отправился в бакалейную лавку Винг Ли.

– А, вы вернулись! – воскликнул лавочник.

– Да, вернулся, и вот то, что вам было нужно.

Винг Ли схватил своими костлявыми руками пакет и раскрыл его. Один беглый взгляд, и он вскочил с табурета, разразившись всевозможными проклятиями на китайском языке.

– В чем дело? – спросил Матсон.

– Это не нефрит, а стекло!

– Мне тоже так думается! – усмехнулся Матсон. – Но я хотел наверняка убедиться. А что вы скажете вот об этом?

Он положил перед китайцем второй пакет.

Винг Ли трепетно разорвал его и со вздохом опустился на табурет: перед ним грудой покоились смеющиеся собаки и толстые маленькие Будды с золотыми звеньями. Он долго любовно смотрел на них, а потом потянулся за своими деньгами.

– Вы – молодец! – сказал он, отсчитывая десять билетов, по сотне долларов каждый.

Матсон сложил билеты и сунул их в карман. Эта сумма могла на целый год обеспечить ему полный пансион у Мак-Деффи.

– Я был дураком, если хотите знать! – сказал он. – Я бы снова не взялся за эту работу и за десять тысяч долларов.

– Вам и не придется! – покачал головой Винг Ли. – Подобного этому нефрита нет больше во всем Китае.

Джемс Бэгшоу и Уилфрид Эндерхилл были старыми друзьями. Они любили бродить целыми ночами по улицам, болтая без умолку и огибая один угол за другим в безмолвном, безжизненном лабиринте большого пригорода, в котором они проживали. Первый из них, высокий, темноволосый, черноусый, добродушный мужчина, был профессиональным сыщиком; другой – чувствительный на вид джентльмен с острыми чертами лица и редкими волосами – сыщиком-любителем. Читатель несомненно удивится, когда узнает, что говорил сыщик-профессионал, а любитель слушал и притом даже с некоторым почтением.

– Наше ремесло, – говорил Бэгшоу, – это единственное ремесло, в котором профессионал, по всеобщему убеждению, постоянно ошибается. Никто никогда не пишет рассказов о том, что парикмахер не умеет стричь волос и ему помогает клиент; или скажем, о том, что извозчик не умеет управлять кэбом и седок посвящает его в управление кэбом. Но при всем том я не стану отрицать, что мы часто предпочитаем идти по проторенной дорожке; иными словами, мы имеем несчастье постоянно руководствоваться какими-то твердыми правилами и законами. В чем романисты неправы, так это в том, что они вообще отказывают нам в праве руководствоваться ими.

– Шерлок Холмс, – заметил Эндерхилл, – несомненно сказал бы, что он руководствуется правилами и законами логики.

– Ну, возьмем к примеру следующий вымышленный, конечно, случай с Шерлоком Холмсом и профессиональным сыщиком Лестрадом. Шерлок Холмс может, скажем, догадаться, что какой-нибудь совершенно незнакомый ему человек, переходящий через улицу, иностранец только потому, что этот незнакомец, переходя через улицу, смотрит сначала направо, а потом налево. Я готов согласиться, что Холмс угадал правильно. Я уверен, что Лестрад никогда бы не догадался. Но, ведь, все упускают из виду, что полицейский сыщик, который не мог догадаться, мог зато знать. Лестрад знал, что этот прохожий – иностранец, по той простой причине, что он в пределах своего участка должен следить за всеми иностранцами, – а кое-кто сказал бы: вообще за всеми жителями. Как полицейский, я радуюсь, что полиции стало многое известно, ибо всякому хочется делать свое дело безукоризненно. Но как гражданин, я нередко задаю себе вопрос: не слишком ли многое известно полиции.

– Неужели вы хотите этим сказать, что вам известен каждый человек в вашем участке? Стало быть, если бы вон из того дома напротив вышел какой-нибудь человек, вы могли бы сказать, кто он и что он?

– Да, если бы он был владельцем дома, – ответил Бэгшоу. – Этот дом арендуется неким литератором англо-румынского происхождения, который обычно живет в Париже, но в данное время находится здесь в связи с постановкой какой-то пьесы. Зовут его Озрик Орм, он представитель новой школы и, кажется, его очень трудно читать.

– Ну, а другие жители этой улицы, – сказал Эндерхилл. – Я как раз думал, как странно, как ново и незнакомо все тут выглядит. Эти высокие белые стены, эти дома, затерявшиеся в садах… Вы не можете знать всех…

– Кое-кого я знаю – ответил Бегшоу. – Вот эта стена, мимо которой мы идем, окружает владения сэра Хемфри Гвинна, более известного под кличкой «Судьи Гвинна». Это тот самый старый судья, который так шумел по поводу шпионажа во время войны. Соседний дом принадлежит богатому торговцу сигарами. Он родом из латинской Америки, очень смуглый и похож на испанца, но фамилия у него самая английская – Буллер. Следующий дом… Вы слышали шум?

– Да, я что-то слышал! – сказал Эндерхилл. – Но что, я не знаю.

– А я знаю! – ответил сыщик. – Это были два револьверных выстрела и крик о помощи. А донеслись они из сада судьи Гвинна, этого приюта законности и мира.

Он поглядел направо и налево и прибавил:

– А ведущие в сад ворота находятся с другой стороны, за полмили. Эх, если бы эта стена была пониже или я полегче. А все-таки надо попробовать.

– Чуть дальше она пониже, – сказал Эндерхилл, – и там есть дерево, которое можно использовать.

Они побежали вдоль стены и вскоре достигли места, где она сразу, уступом, становилась ниже, точно уходя в землю. Садовое дерево свешивало на улицу ветви, позолоченные светом одинокого уличного фонаря. Бэгшоу ухватился за ветку и занес ногу над низкой стеной; в следующее мгновение оба приятеля уже стояли по колено в густой зелени, росшей под стеной сада.

Сад судьи Гвинна представлял собой ночью удивительное зрелище. Он был очень велик и лежал на самой окраине пригорода, окружая высокий темный дом. Дом был в полном смысле этого слова темный: все его окна закрыты ставнями, ни в одном не было света. Но сад, который должен быть еще темнее, сверкал мерцающими огнями, напоминавшими огни угасающего фейерверка; казалось, между деревьями догорала гигантская ракета. Когда приятели подошли ближе, они увидели, что свет исходит от множества разноцветных лампочек, развешенных на деревьях, точно драгоценные плоды Алладинова сада; особенно сильный свет исходил от маленького озера или пруда, который переливался бледным сиянием, словно в воде его горело электричество.

– Что, у него гости? – спросил Эндерхилл. – Сад иллюминован.

– Нет, – ответил Бзгшоу – это его причуда!

И, кажется, он любит так развлекаться именно тогда, когда один. Он устроил небольшую электрическую установку, вон в том бунгало, где он обычно работает и держит все свои бумаги. Буллер – он его очень хорошо знает – говорит, что когда горят разноцветные лампочки, то это обычно значит, что судью не следует тревожить.

– Нечто вроде красного сигнала – заметил Эндерхилл.

– Да, и я боюсь, что это сигнал бедствия. – И Бэгшоу внезапно бросился бежать.

Через мгновение Эндерхилл увидел то, что раньше него увидел Бэгшоу. Мерцающее кольцо огней, тянувшееся по отлогому берегу пруда, в одном месте было прервано двумя черными полосами, которые вскоре оказались длинными черными ногами человека, упавшего ничком головой в пруд.

– Идите сюда! – громко крикнул сыщик. – Это похоже на… Его голос заглох; он побежал через широкую лужайку, слабо освещенную искусственным светом, напрямик к пруду и неподвижному телу. Эндерхилл побежал вслед за ним, но вдруг случилось нечто, заставившее его мгновенно остановиться. Бэгшоу, который летел, как пуля, прямо к черному телу на берегу светящегося пруда, внезапно повернул под прямым углом и помчался еще быстрее по направлению к темному дому. Эндерхилл никак не мог понять, почему он так резко свернул в сторону. В следующее мгновение, как только сыщик исчез в тени дома, из мрака донеслись звуки борьбы, проклятия, и сыщик вернулся, таща за собой упиравшегося невысокого человека с рыжими волосами. Пленник, по-видимому, хотел скрыться в тени здания, но чуткое ухо сыщика услышало шорох в кустарнике.

– Эндерхилл! – сказал сыщик. – Пойдите, пожалуйста, к пруду и поглядите, что там случилось. А вы, кто вы такой? – спросил он, останавливаясь. – Как вас зовут?

– Майкл Флуд! – огрызнулся незнакомец. Он был необыкновенно тощ и мал ростом; крючковатый нос казался слишком большим на его бесцветном, как пергамент, лице, с которым как-то не вязались огненные волосы.

– Я не имею ко всему этому никакого касательства. А наткнулся на его труп и испугался. А явился я сюда, чтобы проинтервьюировать его для газеты.

– Когда вы интервьюируете знаменитостей, – спросил Бэгшоу, – вы всегда перелезаете через садовую отраду? – И он грозно указал на следы ног, тянувшиеся по тропинке к стене и обратно. Человек, назвавшийся Флудом, состроил не менее грозную мину.

– Интервьюер может перелезать и через садовую ограду! – сказал он. – Никто не откликнулся на мой стук у ворот. Слуга ушел из дому.

– Откуда вы это знаете? – спросил сыщик.

– Потому, что не я один перелез через ограду, – ответил Флуд почти неестественно спокойно. – Кажется, вы сделали то же самое. Слуга, во всяком случае, это сделал; я только что видел, как он спрыгнул со стены у самых ворот.

– Почему же он не вошел в ворота? – спросил сыщик.

– Откуда мне знать! – возразил Флуд. – Потому, вероятно, что ворота были заперты. Вы лучше спросите его, а не меня. Он как раз идет сюда.

И действительно, еще один силуэт появился на фоне мерцающего света – приземистый человек с квадратной головой. На нем был красный жилет – единственное яркое пятно на его обтрепанной ливрее. Он быстро направлялся, стараясь остаться незамеченным, к боковой двери дома. Бэгшоу крикнул, чтобы он остановился. Он подошел к ним весьма неохотно; у него было тяжелое желтое лицо азиатской складки и плоские иссиня-черные волосы.

Бэгшоу порывисто повернулся к человеку, именовавшему себя Флудом.

– Есть тут кто-нибудь поблизости, кто мог бы удостоверить вашу личность? – спросил он.

– Меня тут мало кто знает! – пробурчал Флуд. – Я совсем недавно приехал из Ирландии; единственный мой знакомый здесь, это настоятель церкви св. Доминика, патер Браун.

– Никто не должен уходить отсюда – сказал Бэгшоу и потом прибавил, обращаясь к слуге: А вы пойдите в дом, позвоните в церковь св. Доминика и спросите патера Брауна, не может ли он сейчас же прийти сюда. Только помните – без штук.

Покуда энергичный сыщик принимал меры против возможных попыток к бегству со стороны кого-либо из задержанных, его спутник поспешил к месту трагического происшествия. Странно оно выглядело; если бы происшествие не было трагичным, оно казалось бы крайне фантастичным.

Покойный (чтобы удостовериться в его смерти, потребовался самый поверхностный осмотр) лежал, свесив голову в пруд; отраженные в воде лампочки окружали его голову неким подобием ореола. Лицо у него было худое и довольно мрачное; лысый лоб был окружен редкими седыми волосами. Несмотря на то, что пуля, попавшая в висок, обезобразила лицо, Эндерхилл без труда узнал хорошо знакомые ему по многим портретам черты сэра Хемфри Гвинна. Покойный был одет во фрак; его длинные черные ноги, напоминавшие своей худобой паучьи лапы, были широко раскинуты. Кровь очень медленно вытекала из раны змеистыми струйками и окрашивала освещенную воду прозрачным пурпуром закатных облаков.

Эндерхилл не знал, как долго смотрел он на это мрачное зрелище. Когда он поднял голову, то увидел, что рядом стоит группа из четырех человек; он был подготовлен к тому, чтобы встретить Бэгшоу и его пленника-ирландца; слугу он также без труда признал по красному жилету, но в четвертой фигуре чудилась какая-то гротескная торжественность, она как-то странно соответствовала фантастической обстановке трагического происшествия. То была приземистая фигура с круглым лицом, в шляпе, похожей на черный нимб. Эндерхилл догадался, что это священник; но в этом священнике было нечто, напоминавшее старинную черную резную фигурку из Пляски Смерти.

Он услышал слова Бэгшоу, обращенные к священнику:

– Я рад, что вы можете удостоверить личность этого человека. Но вы должны понять, что он до некоторой степени находится под подозрением. Разумеется, может быть, он ни в чем не повинен, но он пробрался в сад весьма необычным путем.

– Я тоже думаю, что он ни в чем не повинен, – сказал маленький священник, бесцветным голосом. – Но очень может быть, что я ошибаюсь.

– Почему вы думаете, что он ни в чем не повинен.

– Потому, что он пробрался в сад необычным путем, – ответил священник. – Я, как видите, вошел в сад обычным путем. Но, кажется из всех нас, только я избрал этот путь. По-видимому, лучшие люди перелезают нынче через садовые ограды.

– Что вы понимаете под «обычным путем»? – спросил сыщик.

– Видите ли, – сказал патер Браун со смешной торжественностью, – я вошел в дом через парадную дверь. Я часто вхожу в дома таким путем.

– Простите, – сказал Бэгшоу, – но разве это так важно, как вы вошли?

– Да, я думаю, это важно, – мягко ответил священник. – Дело в том, что войдя, я увидел нечто такое, чего, как мне кажется, вы не видели. По-моему, это имеет некоторое касательство к происшествию.

– Что же вы видели?

– Я видел картину полного разгрома! – сказал патер Браун своим мягким голосом. – Большое разбитое зеркало, опрокинутую пальму, черепки горшка на полу. Мне сразу показалось, что что-то случилось.

– Вы правы! – сказал Бэгшоу, помолчав. – Если вы все это видели, то совершенно ясно, что это имеет прямое касательство к преступлению.

– И так же ясно, что один человек не имеет к нему никакого касательства! – сказал священник. – И этот человек – мистер Майкл Флуд, который пробрался в сад необычным путем и тем же путем пытался покинуть его. И именно это убеждает меня в его невиновности.

– Пройдемте в дом! – отрывисто сказал Бэгшоу… Пока они проходили боковой дверью, знакомой только слуге, Бэгшоу отстал на несколько шагов и сказал своему приятелю.

– Странный он какой-то, этот слуга. Говорит, что его зовут Грин. Что-то не похоже… Странно еще то, что он утверждает, будто его хозяин вообще не был в саду – ни живой, ни мертвый. Говорит, что судья отправился на большой банкет и собирался вернуться только через несколько часов. Потому он будто бы и улизнул из дому.

– А он объяснил, почему он вернулся домой таким странным путем? – спросил Эндерхилл.

– Нет, он не дал ни одного вразумительного объяснения! – ответил сыщик. – Никак не могу заставить его разговориться. Он как будто чем-то напуган.

Пройдя боковую дверь, они очутились в конце холла, который тянулся во всю длину здания и заканчивался парадной дверью со стеклянным верхом, украшенным старомодным узором. Весь холл был освещен одной-единственной старинной лампой, стоявшей на тумбе в углу. При ее свете Бэгшоу разглядел обломки, о которых говорил Браун. Высокая пальма с длинными листьями лежала на полу; темно-красный горшок, в котором она стояла, был разбит вдребезги. Черепки его валялись на ковре вперемежку с мерцающими осколками разбитого зеркала; почти совсем пустая рама этого зеркала висела позади них. Прямо против боковой двери, в которую они вошли, находился еще один ход во внутренние комнаты. В конце его виден был телефон, по которому слуга вызвал священника. Далее в приотворенную дверь виднелись длинные ряды кожаных переплетов – там находился кабинет судьи. Бэгшоу стоял, глядя на разбитый горшок и осколки зеркала у его ног.

– Вы совершенно правы! – сказал он священнику. – Тут боролись и это была борьба между Гвинном и его убийцей.

– Мне кажется, – скромно сказал патер Браун, – что тут что-то произошло.

– Да, и очень ясно, что именно! – подхватил сыщик. – Убийца вошел в парадную дверь и встретился с Гвинном; вероятно, сам Гвинн впустил его. Завязалась отчаянная борьба; случайный выстрел разбил зеркало, хотя, может быть они просто разбили его во время свалки. Гвинну удалось вырваться, и он побежал в сад; преступник погнался за ним и застрелил его у пруда. Таким мне рисуется самое преступление. Разумеется, надо еще осмотреть другие комнаты.

Другие комнаты дали, впрочем, очень мало материала, хотя Бэгшоу многозначительно указал на заряженный револьвер, лежавший в ящике письменного стола.

– Как будто бы он чего-то ожидал! – сказал патер. – Хотя странно, что он не взял револьвер с собой, выходя в холл.

Они вернулись в холл и направились к парадной двери. Глаза патера Брауна рассеянно блуждали по сторонам. Оба коридора, оклеенные одинаковыми серыми, выцветшими обоями, как бы подчеркивали пыльную, монотонную пышность старинных орнаментов, зеленую плесень бронзовой лампы, почерневшее золото пустой зеркальной рамы.

– Говорят, что разбитое зеркало приносит несчастье! – сказал он. – Этот дом поистине похож на дом несчастья. Тут в самой обстановке, есть что-то…

– Странно! – резко прервал его Бэгшоу. – Я думал, что парадная дверь заперта; оказывается, она только прихлопнута. – Ответа не было; они вошли парадной дверью в ту часть сада, которая примыкала к лицевому фасаду дома. В одном конце ее стояла старая изгородь с проломом, напоминавшим вход в зеленую пещеру; в этом проломе виднелось несколько полуразрушенных ступенек.

Патер Браун подошел к пещере и, нагнув голову, вошел в нее. Прошло несколько секунд после его исчезновения; вдруг все вздрогнули от удивления, услышав его спокойный голос у себя над головой: можно было подумать, что он беседует с кем-то, сидя на верхушке дерева. Сыщик последовал за ним и установил, что эта курьезная крытая лесенка вела к разрушенному мостику, повисшему над более темной и просторной частью сада. Он огибал угол дома и с него видны были разноцветные огни лампочек. По-видимому, это были остатки какого-то архитектурного каприза; зодчий вероятно, хотел построить целую террасу над лужайкой. Но Бэгшоу не думал об этом теперь. Он смотрел на стоявшего перед ним человека.

Этот человек невысокого роста, в светло-сером костюме, стоял к нему спиной, и единственной замечательной чертой в нем была грива волос, желтых и сверкающих, как головка одуванчика. Эти волосы стояли дыбом, создавая подобие нимба, и тем более разителен был их контраст с лицом, когда незнакомец медленно и как бы нехотя повернулся. Этот нимб, казалось бы, должен был окружать ангельское лицо. А лицо у незнакомца было немолодое и изборожденное морщинами, с мощной челюстью и коротким носом, имевшим сходство с перебитым носом кулачного бойца.

– Мистер Орм, знаменитый поэт! – сказал патер Браун так спокойно, словно он знакомил двух людей в гостиной.

– Кто бы он ни был, – ответил Бэгшоу, – я должен попросить его последовать за мной и ответить на несколько вопросов.

Мистер Озрик Орм, знаменитый поэт, отнюдь не мог служить образцом разговорчивости, когда дело дошло до расспросов. В углу старого сада, в серых сумерках, перед тем, как рассвет забрезжил над массивной изгородью и разрушенным мостом, и потом, во всех стадиях официального допроса, становившегося для него все более грозным, он говорил только, что он хотел посетить сэра Хемфри Гвинна, но не выполнил своего намерения, потому что никто не откликнулся на его звонок. Когда ему указали на то, что дверь была фактически отперта, он хрюкнул. Когда ему намекнули, что он выбрал несколько поздний час для визита, он зарычал. То немногое, что он сказал, было весьма невразумительно – либо потому, что он не знал английского языка, либо потому, что знал его слишком хорошо. Как выяснилось, он придерживался весьма нигилистических и разрушительных взглядов, что вполне соответствовало тенденциям его произведений; поскольку в них можно было разобраться, казалось вероятным, что его дела с судьей и, возможно, стычка с судьей имели почвой анархизм. Гвинн был известен, как маньяк, помешанный ныне на большевистских шпионах, как некогда он помешан был на немецких. Так или иначе одно совпадение, имевшее место вскоре после ареста Орма, подтвердило уверенность Бэгшоу в том, что к его участию в этом деле следует относиться серьезно. Когда они вышли из ворот на улицу, они встретили еще одного соседа – торговца сигарами Буллера, замечательного своим сухим коричневым лицом и орхидеей в петлице. К вящему удивлению прочих, он приветствовал своего соседа-поэта с самым непринужденным лицом, словно ожидал его увидеть.

– А вот и вы опять! – сказал он. – Долго же вы беседовали со стариком Гвинном.

– Сэр Хемфри Гвинн умер! – сказал Бэгшоу. – Я веду дознание и принужден просить вас дать кое-какие объяснения.

Буллер окаменел, быть может, от неожиданности; он стоял неподвижно, как уличный фонарь рядом с ним. Красный кончик его сигары ритмически вспыхивал и тускнел, но бронзового лица его не было видно; когда он заговорил вновь, голос его звучал совсем иначе.

– Я могу только сказать, – промолвил он, – что когда я проходил по улице, два часа тому назад, мистер Орм входил в ворота сада сэра Хемфри.

– А он говорит, что не видел сэра Хемфри, – ответил Бэгшоу, – и даже не был в доме.

– Что-то слишком долго он стоял на крыльце! – заметил Буллер.

– Да! – сказал патер Браун, – на улице мало кто стоит два часа подряд.

– Я за это время заходил домой, – возразил торговец сигарами. – Написал несколько писем и вышел бросить их в ящик.

– Все это вам придется повторить на суде, – сказал Бэгшоу. – Спокойной ночи или, вернее, доброго утра!

Судебное следствие по обвинению Озрика Орма в убийстве сэра Хемфри Гвинна, которым в течение нескольких недель были полны все газеты, еще долго топталось вокруг этой краткой беседы под уличным фонарем, в час, когда серо-зеленый рассвет брезжил над темными улицами и садами. Все, в конце концов, сводилось к тайне этих двух часов, с того момента, как Буллер видел Орма входящим в ворота сада, до того момента, когда патер Браун нашел его в том же саду. Несомненно ему хватило бы этих двух часов на убийство. Прокурор доказывал, что он имел полную возможность совершить преступление, так как парадная дверь была не заперта и боковая дверь в сад тоже осталась открытой. Суд с величайшим вниманием слушал Бэгшоу, восстановившего полностью картину борьбы в коридоре, следы которой были столь очевидны: полиция даже нашла разбившую зеркало пулю. И, наконец, пролом в изгороди, в котором нашли Орма, несомненно служил ему в ту ночь, убежищем.

С другой стороны, сэр Мэтью Блэйк, талантливый представитель защиты, использовал эту последнюю улику в своих целях. «Чего ради, – спрашивал он, – человек станет прятаться в ловушке, не имеющей выхода, когда гораздо разумнее пытаться выбраться на улицу». Сэр Мэтью Блэйк очень сильно упирал также на то, что мотивы убийства не выяснены. И действительно, полемика по этому пункту между сэром Мэтью Блэйком и сэром Артуром Траверсом, не менее блестящим представителем обвинения, принесла существенную пользу подсудимому. Сэр Артур мог только высказать предположение относительно большевистского заговора, что звучало довольно неправдоподобно. Но как только суд возвращался к таинственному поведению Орма в роковую ночь, обвинение опять торжествовало.

Подсудимый подошел к свидетельской решетке, главным образом, потому, что его хитроумный адвокат опасался дурного впечатления, которое мог бы произвести на суд отказ от показаний. Однако, Орм отвечал столь же односложно на вопросы своего защитника, как и на вопросы прокурора. Сэр Артур Трэверс извлек величайшую пользу для обвинения из его упорного молчания, но сломить этого молчания не мог. Сэр Артур Трэверс был высоким, тощим мужчиной с длинным мертвенным лицом и являл собою разительный контраст полной фигуре и ярким птичьим глазам сэра Мэтью Блейка. Но если сэр Мэтью был похож на воробья, то сэр Артур очень напоминал аиста и журавля. Когда он нагибался вперед, засыпая поэта вопросами, его длинный нос казался птичьим клювом.

– Не хотите ли, вы заставить суд поверить, – спросил он язвительно-недоверчивым тоном, – что вы вообще не попали в дом и так и не видели покойного?

– Да! – коротко ответил Орм.

– Кажется, вы хотели повидать его. Вам, должно быть, очень нужно было повидать его: вы битых два часа простояли перед дверью.

– Да! – ответил Орм.

– И все-таки вы не заметили, что дверь была отперта.

– Да! – сказал Орм.

– Что же вы делали эти два часа в чужом саду? – настаивал прокурор. – Ведь что-нибудь же вы делали, я полагаю.

– Да!

– Это секрет? – спросил сэр Артур с злобной усмешкой.

– Для вас секрет! – ответил поэт.

Именно на этом «секрете» и построил сэр Артур свою обвинительную речь. Со смелостью, которую кое-кто счел безвредной, он превратил отсутствие мотивов убийства, бывшее наиболее сильным оружием в руках его противника, в аргумент обвинения. Он истолковал кажущееся отсутствие мотивов, как первое доказательство широко задуманного и тщательно разработанного заговора, в сетях которого, как в лапах осьминога, погиб патриот Гвинн.

– Да, – восклицал он дрожащим голосом, – мой почтенный противник совершенно прав! Мы не знаем истинных причин убийства этого всеми уважаемого слуги общества. И мы не будем знать причин гибели следующего слуги общества. Если мой почтенный противник сам падет жертвой своего высокого общественного положения, если дикая ненависть, которую питают разрушительные силы ада ко всем представителям закона, убьет его, то он тоже не будет знать причин убийства. Половина уважаемых джентльменов, заседающих в суде, будет зарезана в своей кровати, и мы не будем знать причин. И мы никогда не узнаем причин и не сможем остановить волну убийств до тех пор, пока она не опустошит всю нашу страну, если защите и впредь будет дозволено тормозить судоговорение баснями о «невыясненности мотивов», когда все данные следствия, когда все эти вопиющие несообразности, когда упорное отмалчивание подсудимого, говорят нам, что перед нами стоит Каин.

– Я никогда еще не видел сэра Артура таким возбужденным, – говорил Бэгшоу своим друзьям в кулуарах суда. – Кое-кто находит, что он перешел границы дозволенного и был более мстительным, чем полагается быть прокурору в таком деле. Но я должен признаться, что этот карлик с желтыми волосами производил жуткое впечатление. И это его каменное молчание… Не стану отрицать, что в конце концов мне показалось, будто передо мной стоит сущее чудовище. Если это только следствие красноречия сэра Артура, то он безусловно взял на себя тягчайшую ответственность, вложив в свои слова такую странность.

– Но он был другом бедняги Гвинна! – возразил Эндерхилл. – Один мой знакомый видел, как они шептались в сторонке после того рокового банкета. Потому-то, я думаю, он и вел себя так в этом процессе. По-моему, это еще не решенный вопрос, имеет ли человек в подобном случае право руководствоваться исключительно личными чувствами.

– Он и не стал бы этого делать! – сказал Бэгшоу. – Держу пари, что сэр Артур Трэверс не стал бы руководствоваться личными чувствами, как бы сильно ни переживал он гибель Гвинна. Он чрезвычайно строго относится к своей профессии. Это один из тех людей, которые остаются честолюбцами даже тогда, когда их честолюбие уже удовлетворено. Я не знаю никого, кто защищал бы столь же ревностно свое общественное положение, как он. Нет! Вы сделали неправильные выводы из его громовой речи. Если он так разошелся, то это потому, что он думает, что ему удастся добиться обвинительного приговора, и потому, что он рассчитывает встать во главе политического движения, направленного против тех заговоров, о которых он говорил. По-видимому, у него есть веские основания добиваться осуждения Орма и не менее веские основания думать, что это ему удастся. Его уверенность сулит мало утешительного подсудимому.

Внезапно Бэгшоу заметил, что к кучке его слушателей присоединилась еще одна незначительная фигура.

– Ну, а вы, патер Браун! – сказал он, улыбаясь. – Что вы думаете о процессе?

– Видите ли, – ответил священник довольно рассеянно, – меня больше всего поразило, как мало похожи на себя люди, когда они надевают парик. Вы говорите, что прокурор выглядел очень грозно. Но мне удалось увидеть его, когда он на минуту снял парик. Право же, он выглядел совсем другим человеком. Во-первых, он совершенно лысый.

– Боюсь, что это не мешает ему быть весьма опасным для подсудимого, – ответил Бэгшоу. – Я полагаю, вам не удастся построить защиту на том, что прокурор – лысый.

– Не совсем так! – добродушно сказал патер Браун. – Я вот все думаю, как мало люди знают людей. Предположим, что я попал в какую-нибудь далекую страну, где никогда не слыхали об Англии. Предположим, что я расскажу тамошним жителям, что у меня на родине существует человек, который не станет разбирать вопроса о жизни и смерти, прежде чем он не водрузит себе на голову сооружения из конского волоса с небольшими хвостиками позади и седыми буклями по бокам, как у старухи времен королевы Виктории. Они, пожалуй, подумают, что он просто эксцентричен; но он не эксцентричен, он только раб условности. Они будут так думать, потому что они не знают, что такое английский судейский, потому что они вообще не знают, что такое «судейский». Ну вот, а судейский не знает, что такое поэт. Он не понимает, что эксцентричные поступки поэта показались бы совсем не эксцентричными другим поэтам. Ему кажется странным, что Орм два часа бродил по великолепному саду, ничего не делая. Но помилуйте! Поэт может гулять по саду хоть десять часов, если у него слагается в голове поэма. Защитник Орма оказался точно таким же тупицей. Ему так и не пришло в голову задать Орму единственный вполне очевидный вопрос.

– Какой же именно вопрос! – спросил Бэгшоу.

– Ну, ясно: какую поэму он создавал в это время? – нетерпеливо ответил патер Браун. – Какие строки он рифмовал, какой он подбирал эпитет, какую строфу отчеканивал? Если бы в суде нашлись образованные люди, знающие, что такое литература, они бы знали точно, каким делом занимался Орм в саду. Вы спрашиваете мануфактурщика, каковы условия работы его фабрики; но никому не приходит в голову мысль об условиях, в которых фабрикуется поэзия. Она делается путем ничегонеделанья.

– Все это очень хорошо, – сказал сыщик, – но почему он прятался? Почему он взобрался по этой старой поломанной лестнице и остался там? Ведь она никуда не вела.

– Именно потому, что она никуда не вела! – страстно воскликнул патер Браун. – Всякий, кто пригляделся бы пристальней к этому входу в пустое пространство, понял бы, что поэт неминуемо пойдет туда, как пойдет и ребенок.

Он несколько секунд молча моргал, потом прибавил виноватым тоном:

– Простите, пожалуйста! Но мне так странно, что никто этого не понял. И потом там было еще одно обстоятельство. Разве вам не известно, что художник имеет на каждый предмет только один правильный угол зрения. Дерево, корова, облако означают для него что-либо только под одним единственным углом зрения, точно так же, как три буквы образуют слово только при одной определенной их расстановке. Ну, так вот! Вид иллюминованного сада с разрушенного мостика был единственный правильный на него вид. Это было нечто вроде сказочного ракурса: Орм как бы смотрел вниз на небо и видел звезды, растущие на деревьях, и сияющий пруд, упавший луной на лужайку, как в радостной детской сказке. Он мог бы смотреть на все это целую вечность. Если бы вы сказали ему, что та лесенка никуда не ведет, он ответил бы вам, что она повела его в сказочную страну на краю света. Но неужели вы думаете, что он сказал бы это, стоя у свидетельской решетки. Что бы вы про него подумали, если бы он это сказал. Вы болтаете о цеховом суде, почему вы не предали его суду поэтов.

– Вы говорите так, словно вы сами – поэт! – сказал Бэгшоу.

– Благодарите бога, что я не поэт! – ответил патер Браун. – Благодарите вашу счастливую звезду, что я милосердней поэта. Рок сжалился над вами; если бы вы знали, какое чудовищное, всесокрушающее презрение он испытывал ко всем вам, вы подумали бы, что на вас обрушилась Ниагара.

– Может быть, вы лучше меня разбираетесь в художественном темпераменте, – сказал Бэгшоу, помолчав, – но на все это есть один простой ответ. Вы можете только доказать, что он занимался в саду еще чем-то, кроме убийства старика Гвинна. Но так же верно и то, что он мог совершить преступление. Кто другой мог совершить его? – А вы думали о слуге Гвинна? – задумчиво спросил патер Браун. – Он давал довольно путанные показания.

– А! – воскликнул Бэгшоу. – Вы думаете, что убил, в конечном итоге, Грин.

– Я твердо уверен, что убил не он! – ответил священник. – Я только спросил, думали ли вы о его показаниях. Он якобы вышел на минутку, не то за выпивкой, не то еще за чем-то. Но вышел он в ворота, а вернулся, перебравшись через стену. Иными словами он оставил ворота открытыми, а, вернувшись, нашел их запертыми. Почему? Потому что кто-то другой прошел в эти ворота.

– Убийца! – пробормотал сыщик. – Вы знаете, кто убийца?

– Я знаю, как он выглядит! – спокойно ответил патер Браун. – Это единственное, что я знаю. Мне кажется даже, что я вижу, как он входит в парадную дверь, каким стоит в слабом мерцании лампы; я вижу его фигуру, его костюм, даже его лицо.

– Что это значит?

– Он был похож на сэра Хемфри Гвинна, – сказал священник.

– Что вы этим хотите сказать? – спросил Бэгшоу. – Гвинн ведь был убит: он лежал с простреленной головой на берегу пруда.

– О, да! – сказал патер Браун.

После минутной паузы он продолжал:

– Вернемся к вашей теории. Она очень хороша, хотя я не вполне согласен с ней. Вы полагаете, что убийца вошел в парадную дверь, встретил судью в холле, сцепился с ним и разбил зеркало; что судья после этого убежал в сад, где его в конце концов и застрелили. Не знаю, но почему-то все это кажется мне неестественным. Допустим, что он убегал из холла, но в конце холла есть два выхода: один в сад, другой во внутренние комнаты. Несомненно, он предпочел бы скрыться в доме. Там был его револьвер, там был телефон; там был слуга, так он, по крайней мере, думал. Даже ближайшие его соседи находились именно в этом направлении. Чего же ради он остановился, отпер боковую дверь? Для этого ему пришлось, ведь, задержаться и выбежать одному в пустынный сад.

– Но мы знаем, что он фактически вышел из дому! – удивленно сказал Бэгшоу. – Мы знаем, что он вышел из дому, потому что его тело нашли в саду.

– Он не выходил из дому, потому что он не был в доме! – ответил патер Браун. – Я хочу сказать, что в тот вечер он не был в доме. Он сидел в бунгало. Мне это сказали в самом начале красные и золотые звезды, рассеянные во мраке сада. Они зажглись потому, что в бунгало включили ток. Они не горели бы вовсе, если бы Гвинн не находился в бунгало. Он бежал по направлению к дому и телефону, когда убийца застрелил его у пруда.

– А разбитый горшок, а пальма, а разбитое зеркало? – вскричал Бэгшоу. – Ведь вы же сами заметили весь этот разгром. Вы ведь сами сказали, что в холле боролись.

Священник смущенно заморгал.

– Разве? – пробормотал он. – Нет, нет, я наверное не говорил этого. Если я не ошибаюсь, я сказал, что в холле что-то случилось. И что-то безусловно случилось, но это «что-то» не было борьбой.

– Так кто же разбил зеркало? – коротко спросил Бэгшоу.

– Пуля разбила зеркало! – спокойно ответил патер Браун. – Пуля из револьвера преступника. Тяжелые осколки стекла опрокинули горшок и пальму.

– Во что же он мог стрелять, если не в Гвинна, – спросил сыщик.

– Это довольно сложная метафизическая материя! – ответил священник дремотным тоном. – В некотором смысле он стрелял в Гвинна, но Гвинна там не было. Преступник был в холле один.

Он замолчал на секунду, потом спокойно продолжал:

– Представьте себе зеркало, висящее в конце коридора до того, как оно было разбито. Представьте себе высокую, нависавшую над ним пальму. Отражая в полусвете однообразные, одноцветные стены, оно могло быть похоже на конец коридора. Человек, отражающийся в нем, мог быть похож на человека, выходящего из внутренних комнат. Он мог быть похож на хозяина дома, если только он был хоть капельку похож на него.

– Подождите минуту! – крикнул Бэгшоу. – Я кажется, начинаю…

– Вы начинаете понимать? – сказал патер Браун. – Вы начинаете понимать, почему все заподозренные в этом деле должны быть не виновны. Никто из них не мог принять свое собственное отражение за старика Гвинна. Орм сразу должен был заметить, что в зеркале отражается его желтая грива, а не лысая голова Гвинна. Флуд сразу же должен был увидеть в зеркале свои рыжие волосы, а Грин – свой красный жилет. Кроме того, все они низкого роста; никто из них не мог принять свое отражение за высокого, худого старого джентльмена во фраке. Тут нужен кто-то другой, такой же высокий и худой. Это самое я имел в виду, когда говорил, что знаю, на кого похож убийца.

– И что вы на этом думаете построить? – спросил Бэгшоу, пристально глядя на него.

Священник засмеялся резким, хриплым смехом, странно не похожим на его обычный, мягкий смешок.

– Я построю на этом то самое, что вы находите таким смехотворным и невозможным! – сказал он.

– Что вы этим хотите сказать?

– Я намерен построить защиту Орма, – сказал патер Браун, – на том, что прокурор – лысый.

– О, господи! – тихо сказал сыщик и вскочил на ноги.

Патер Браун безмятежно возобновил свой монолог:

– Вы проследили все поступки многих людей в этом деле. Вы, полицейские, были чрезвычайно заинтересованы в действиях и поступках поэта, слуги и ирландца. Но поведение одного человека было совершенно забыто, поведение покойного. Слуга самым искренним образом удивился, когда узнал, что его хозяин вернулся домой. Хозяин отправился на банкет юристов, но внезапно ушел с него домой. Он не был болен, потому что не потребовалось ничьей помощи; совершенно очевидно, что он поссорился на банкете с кем-нибудь из своих коллег. Стало быть, именно среди его товарищей по профессии следует искать его врага. Он вернулся домой и заперся в бунгало, где у него хранятся всевозможные документы о шпионаже. Но тот его коллега, который знал, что среди этих документов есть компрометирующие его, был достаточно хитер, чтобы последовать за своим обвинителем; он тоже был во фраке, но в кармане у него был револьвер. Это все! И никто не мог разгадать тайны, кроме зеркала.

Он мгновенье смотрела пустоту, потом заговорил снова:

– Странная вещь зеркало; рама в которой заключен сорт разнообразнейших картин, живых и исчезнувших навеки. Но в том зеркале, что висело в конце серого коридора под зеленой пальмой, было нечто особенно странное. Оно было как бы магическим зеркалом; его судьба была иная, чем судьба всех прочих зеркал: его отражению было суждено пережить его, его отражение повисло в воздухе этого сумеречного дома, подобно спектру. Или, по крайней мере, подобно абстрактной диаграмме, подобно скелету улики. Да, мы можем вызвать из небытия то, что видел сэр Артур Трэверс. Кстати, вы сказали о нем одну совершенно правильную вещь.

– Рад слышать это! – сказал Бэгшоу с мрачным юмором. – Какую же именно?

– Вы сказали, – ответил священник, – что у сэра Артура были веские основания добиваться казни Орма.

* * *

Неделю спустя священник еще раз встретился с сыщиком и узнал, что судебные власти уже направили расследование об убийстве сэра Хемфри Гвинна в новое русло, когда некое сенсационное событие совершенно опрокинуло все их расчёты.

– Сэр Артур Трэверс… – начал патер Браун.

– Сэр Артур Трэверс умер! – коротко ответил Бэгшоу.

– А, – сказал священник слегка дрогнувшим голосом. – Вы хотите сказать, что он…

– Да! – сказал Бэгшоу. – Он стрелял опять в того же самого человека, но уже не в зеркало.

Уединившись в свою библиотеку, Гарлоу вновь перечитывал письмо Мортона, которое он успел уже заучить наизусть. Перечитывал в последний раз, слово за словом, фраза за фразой, все еще в надежде убедить самого себя, что смысл его не такой многозначительный, каким он казался ему до сих пор.

Послание Мортона было написано на открытке с помеченной на ней датой, но без адреса отправителя.

Оно гласило:

Ничего романтического или связанного с фантастикой нет в капитане Форбсе; это самый обыкновенный, упрямый, туго соображающий и расчетливый шотландец.

Я встретился с ним в Копанге, – как и при каких обстоятельствах, это не имеет значения. Тогда он занимался перевозкой копры на ветхой маленькой шхуне «Гермоза». Ему нужен был помощник, а мне – служба. К тому же я хотел вернуться, наконец, на родину, и так как «Гермоза» шла на этот раз в Сан-Франциско, то я с радостью ухватился за его предложение и, не теряя ни секунды, отправился на судно со всеми своими вещами.

Невероятно дряхлой посудиной была эта «Гермоза», к тому же команды на ней было недостаточно для работы во время рейса. Но трюмы так были загружены копрой, что вода покрывала ватерлинию.

Когда я осторожно намекнул Форбсу на свои опасения по этому поводу, он с беззастенчивой усмешкой и с очень колоритными шотландскими словечками уверил меня, что он надлежащим образом заботится о нашей безопасности.

И вот каким образом он делал это. Он брал команду из белых людей, когда шел из Фриско в Мельбурн, затем рассчитывал их и брал на борт малайцев, работавших почти за одну пищу, и с ними обходил острова в поисках копры. Возвращаясь в Мельбурн, он выставлял малайцев и нанимал новую команду из белых, типичных портовых подонков, бравших работу на судне без жалованья, лишь бы попасть домой.

Таким образом, и на этот раз, прибыв в Мельбурн, он выставил малайцев и взял белых. Я внимательно осматривал их одного за другим, когда они всходили на борт по трапу, и оценил их сразу.

Их было восемь, высокого роста, но страшно истощенных, худых парней, с костями, просвечивавшими сквозь иссохшую кожу. Все они были теперь моряками, каждый имел свидетельство матроса первого класса, но чем они были раньше, я мог только догадываться: кулачными бойцами, а вернее, просто тюремными птицами, судя по их физиономиям.

В течение первой недели после выхода из Мельбурна все шло у нас благополучно. Люди еще не привыкли к судну и держали себя тихо и скромно. Кроме того, они ещё не знали друг друга, а когда на баке нет единодушия, то кают-компании бояться нечего.

Но они достаточно скоро открыли, что «Гермоза» была самым мокрым в смысле течи кораблем, какой когда-либо выходил в плавание, что кубрик ее был хуже свиного хлева и что провизия, которой их кормили, была немногим лучше падали.

Как только они полностью все это сообразили, они сейчас же в полном составе явились на корму и заявили свои жалобы. Они держали в руках провизию, полученную в этот день на обед, и демонстративно отворачивали от нее свои носы, как будто не могли выдержать запаха.

– Это настоящая отрава! – кричали они возбужденно, затем с проклятьями потребовали, чтобы мы дали им съедобную пищу и разрешили спать в свободной каюте на средней палубе.

– Ребята, – ответил капитан Форбс, когда они кончили, и я думал, что он сейчас заплачет, такой у него был соболезнующе печальный вид, – ребята, вы сами не понимаете, чего хотите. Вы форменные идиоты, если так говорите. У вас нет никакого понятия о благодарности. Никогда еще в жизни мне не приходилось иметь дела с такой наглой командой, и в сорок шесть лет я не собираюсь учиться заново, как управлять судном. Убирайтесь ко всем чертям на бак, поганые скоты, пока я не проучил вас как следует!

И они стояли, как окаменевшие, не спуская глаз с дула двух кольтов, уставленных на них Форбсом.

Как я говорил, Форбс ничего общего не имел с сентиментальностью или романтикой. Он был слишком расчетливым и современным для этого.

И как стадо шакалов, укрощенных на время, но не усмиренных навсегда, насколько можно было видеть по их злобным взглядам и слышать по соответствующим восклицаниям, люди медленно и неохотно ушли на бак.

В течение недели мы больше не слышали от них жалоб, а затем, когда мы добрались до широты Новой Каледонии, произошло нечто такое, что заставило их бросить всякую мысль о мятеже.

Один из подвахтенных заметил бутылку, плававшую на поверхности. Бутылка была закупорена и окрашена в белый, красный и синий цвета.

Это было слишком необычно, чтобы пройти мимо, не обращая внимания, и даже хитрый шотландец заинтересовался. По его команде мы легли в дрейф, спустили шлюпку и поймали бутылку.

Из-за краски, которой она была покрыта, мы не могли видеть, что было внутри, но это только увеличило наше любопытство. Форбс позвал меня в свою каюту и ревниво запер за мной дверь, перед тем, как открыл бутылку.

Он выдернул ножом резиновую пробку к вытащил из бутылки листок бумаги. Это нас не удивило. Китобойные суда часто посылают таким образом письма домой. В этой бутылке, однако, был только один листик бумаги. Форбс держал его в руках, и я с возраставшим нетерпением и любопытством наблюдая за ним. Пальцы капитана во время чтения начали дрожать, глаза буквально вылезли на лоб и бурые, обветренные щеки покрылись густой краской.

– Старк, – произнес он, прибавив ужасное проклятие и еле переводя дыхание, когда кончил читать, – возьмите и прочтите это… – и он протянул мне листок.

Я взял бумажку из его дрожавших рук и в один момент проглотил ее содержание.

Вот что там было написано:

«20 градусов южной широты, 172 восточной долготы. Бриг «Мэри Коллен», идущий из Мельбурна в Сан-Франциско. Уже несколько дней люди умирают от непонятной и беспощадной болезни. Вчера мы похоронили двоих. Из двенадцати человек команды могут работать только трое. До сих пор эпидемия развивалась только в кубрике, но сегодня утром помощник заявил, что его лихорадит. Мы в совершенно беспомощном состоянии и нас несет ветром и течением к северу. Недавним ураганом сломало фор-стеньгу и сорвало руль. Мы пробуем исправлять повреждения, насколько хватает сил, но я боюсь, что это бесполезно. Смерть висит над нами. Помогите. Скорейшая помощь необходима, тем более, что на судне груз золота в слитках на полмиллиона долларов.

Л. М. Грент, капитан.»

– Фью – свистнул я и вопросительно посмотрел на Форбса.

– Двадцать градусов южной широты и сто семьдесят два восточной долготы… – пробормотал он, нервно постукивая пальцем по столу и напряженно глядя вверх. Около пятидесяти миль к востоку… Бутылку и судно унесло в разные стороны. Нам не так трудно было бы его догнать, если оно не продвинулось дальше к северу. Но его должно было снести дальше.

– Полмиллиона! – ошеломленно произнес я. – Чьи? Мне никогда и в голову не приходило, что на свете есть столько денег у кого-нибудь!

Форбс изумленно уставился в меня.

– Разве вы не читаете газет? – спросил он. – «Мари Коллен» вышла из Мельбурна около месяца назад. Об этом было в местном «Таймсе». Я помню, что сам был удивлен ценностью груза. Чёрт возьми! Подумайте, какая будет премия за спасение этого груза!

Он сжал кулаки и начал метаться по каюте, как посаженный в клетку леопард. И, как леопард, поглядывал на меня, как будто на добычу, на которую собирался броситься, чтобы ее поглотить. Его вид наводил на меня страх и отвращение, настолько хищной сразу стала его физиономия.

– Значит, вы хотите отправиться спасать этот бриг? – спросил я Форбса.

– Конечно, паренек! И со всей быстротой, какую только позволят нам паруса. Пусть эта рвань на баке жалуется, сколько хочет. Им придется здорово несладко, так как течь на нашей «Гермозе» еще больше усилится.

– Сообщить им об этом? – спросил я.

– Относительно золота? – вопросительно произнес он, бросив на меня острый взгляд, и после паузы прибавил – Гм, сам не знаю… Во всяком случае это не составит большой разницы. Так или иначе, но каждый из нас должен будет получить свою долю… Ладно, можете сказать им. Это, пожалуй, их успокоит, этих проклятых бездельников.

Я отправился на бак и сказал им.

Они слушали мой рассказ с жадным вниманием. Они едва не сошли с ума от дикой радости, но им было мало того, что я сказал, они требовали, чтобы я показал им письмо Грента. Все они знали этот бриг «Мэри Коллен» и большинство читало в газетах о грузе золота. Они сразу забыли и о грязном подмоченном кубрике, и об отвратительной провизии. Все мысли их были теперь всецело заняты сокровищем на разбитом бриге.

Они все, как и Форбс, буквально горели желанием догнать разбитый бриг, и мы поставили столько парусов, что «Гермоза» стала походить на подводную лодку в момент погружения. Люди окончательно не могли уже спать в совершенно залитом водой кубрике и перешли в свободную каюту на средней палубе.

Но ни на второй, ни на третий день никаких признаков «Мэри Коллен» мы не видели. Или ветер гнал ее на север быстрее, чем мы предполагали, или она исправила свои повреждения и взяла нужный курс.

Если последнее предположение было правильным, то мы должны были ее нагнать, так как у нас был тот же порт назначения.

Людей на баке явно охватило нетерпение. Я не мог их заставить выполнять обычные работы на корабле. Если работа не способствовала непосредственно ускорению хода «Гермозы», то ни один из них не желал пошевелить и пальцем.

Сокровище их всех околдовало и они только о нем и думали… Вот чего мы с Форбсом не учли, решив сообщить им о письме Грента.

Затем мы увидели за бортом другую бело-сине-красную бутылку.

Команда заметила ее первая и все с диким воем бросились, как сумасшедшие, на корму, чтобы сказать нам об этом. Моментально была спущена шлюпка и через пять минут безмолвный вестник был доставлен на «Гермозу».

Как и в первый раз, Форбс и я открыли бутылку, запершись в его каюте.

«12 градусов южной широты, 178 – западной долготы. Бриг «Мэри Коллен». Это четвертая бутылка, которую я выбросил за борт, но помощи нет. Наше положение ужасно. Сегодня умер плотник, и я последний из всех, оставшийся в живых, жду смерти с минуты на минуту. Прежде чем все умерли, четверо из нас вытащили на палубу все золото и собирались сгрузить его на шлюпку, чтобы уйти на ней с проклятого корабля. Но она перевернулась, когда ее спустили на воду, и один из людей утонул. Оставшиеся трое не смогли поставить ее на киль. Я остался один с золотом. Поднялся ветер с норд-веста и меня быстро несет к югу. Ищите меня к юго-востоку отсюда. Единственные мои спутники – акулы. Они массами кишат вокруг корабля, как черви. Я начинаю их бояться. У меня еще не было приступа болезни, но если помощь не явится скоро, то я сойду с ума. Л. М. Грент, капитан.»

Пока Форбс после прочтения этого письма ходил по каюте нервными шагами, испуская проклятья, я сидел безмолвно на стуле и думал о судьбе этого обреченного корабля. Я не мог отделаться от настойчиво звучавшей в моей голове фразы из письма: «Я остался один с золотом».

Мне казалось, что я вижу этого человека, вижу, как он сидит в полном одиночестве на палубе около ящика с золотом, напряжённо прислушиваясь и с широко открытыми глазами, так как боится заснуть из-за кишащих кругом чудовищ и чего-то, еще более ужасного, что мерещится ему в воспаленном мозгу.

– Старк, – вдруг воскликнул, обратившись ко мне, Форбс, – я не думаю, что мы потеряем очень много времени, если чуть свернем с нашего курса, чтобы пойти за «Мэри Коллен». Можете отнести письмо на бак и показать его команде. Я вычислю наше место в полдень и затем мы поставим «Гермозу» на юго-восток.

– Есть, сэр, – ответил я и отправился с письмом на бак. Итак, мы пошли по следу «Мэри Коллен», как полицейская собака-ищейка. И, действительно, на баке была настоящая свора бешеных овчарок, летевших по кровавому следу, а на корме их вожак. Они все обезумели, почуяв запах золота где-то впереди. Странный это металл, превращающий человека в дикого зверя.

И этот металл быстро обнаружил настоящую натуру негодяев. Я услыхал их разговор, от которого у меня заледенела кровь в жилах. Они обсуждали возможность исправления «Мэри Коллен» и затем увода ее вместе с драгоценным грузом к какому-нибудь необитаемому острову, – совсем как это описывается в романах.

Меня испугал не их проект, а то, как держали они себя при обсуждении. Им, видимо, было решительно все равно, услышу я их или нет. Они абсолютно не считали нужным считаться с Форбсом и со мной.

В течение ряда дней мы неслись, не дотрагиваясь ни до одного шкота, не опуская ни одного паруса. Дряхлый, избитый ветрами корпус «Гермозы» дрожал и скрипел, пока она двигалась к югу под распущенными парусами, и несколько раз она едва не пошла ко дну под тяжестью заливавшей ее трюмы воды. Но мы выкачивали воду досуха, клали заплаты на ее несчастные искалеченные бока и снова гнали вперед.

Мало-помалу люди начали протестовать против работы у помп и дошли до такой наглости, что потребовали выбросить копру из трюмов за борт, чтобы облегчить этим ход шхуны.

Но хитрый и расчетливый шотландец твердо сказал: «Нет, синица в руках лучше журавля в небе», и убедительно подтвердил свое доказательства парой кольтов.

Таким образом, мы шли все дальше и дальше. От времени до времени нам попадались опять бело-сине-красные бутылки капитана Грента. Каждый раз он сообщал, что его несет к зюйд-зюйд-осту, и все время мы гнались по его следам сравнительно медленно, но настойчиво.

Я не в состоянии описать попеременно охватывавшие нас надежды и страхи и то напряженное состояние, в котором мы находились. Наши нервы обратились буквально в мочалку. Человек испуганно вскрикивал, если вы неожиданно дотрагивались до его плеча, и хватался за нож, если вы пробовали сделать ему выговор за что-нибудь. Люди на баке ссорились даже между собой и давно бы уже убили Форбса и меня, если бы их нт приводили каждый раз в радостное настроение письма Грента.

Наконец, мы поймали последнюю, какую нам пришлось увидеть, сине-бело-красную бутылку.

Измученный Грент писал, что больше выдержать не может. Без сна, без людей, только с акулами кругом и не зная, попадают ли кому-нибудь в руки его бутылки, он сходит с ума. От времени до времени, – писал он в этом последнем послании, – с ним бывают припадки, такие припадки, что у него изо рта выходит пена, но все-таки припадков болезни, от которой умерли остальные, он не чувствует.

После этого мы не имели больше о нем сведений. Проходили дни, затем недели, и мы все-таки шли по его следу, слепо и упрямо.

Форбс, наконец, несмотря на всю свою жадность, устал и начал подсчитывать, водя пальцем по карте, сколько лишних миль мы напрасно прошли к югу.

Это был несчастный момент, когда он приказал рулевому повернуть на другой курс, чтобы идти к Сан-Франциско. Рулевой категорически отказался выполнить команду. Форбс сначала остолбенел от изумления, затем, не понимая, какого сорта людей взял на судно, стремительно сбежал вниз и схватил оружие, – обычные свои неоспоримые аргументы. Я тоже должен был вооружиться револьвером, и мы с Форбсом вдвоем встретили взбунтовавшихся людей.

Они все сбежались на корму, вооруженные ножами и нагелями.

Сначала, видя, насколько неравны силы, Форбс попытался воздействовать на них словами. Но слова были бесполезны. Было ясно по виду этих людей, что они хотят нас убить. И с диким воем они бросились на нас.

Через две минуты из семи нападавших осталось только четверо, но зато наши револьверы были пусты. Мы схватили их за дула и бросились врукопашную. Мне казалось, что по крайней мере сорок ударов обрушилось на меня в течение небольшого числа секунд. Я чувствовал, что и сам раздаю удары с немалым успехом. Но было очевидно, что наше дело плохо. Мы с Форбсом прислонились спинами к поручням борта, сражаясь не на жизнь, а насмерть, без всяких шансов на успех, когда стоявший у руля вдруг закричал:

– Парус впереди!

Надо было видеть, как эти бандиты выронили свои ножи и бросились наверх по вантам.

Но я не могу их упрекать за это. Это был тот крик, услышать который они жаждали в течение долгого, измотавшего все их нервы, месяца.

Не менее сильное впечатление произвел этот крик и на меня с Форбсом. Но у нас хватило присутствия духа снова зарядить наши револьверы, прежде чем проявить какой-либо интерес к новой сцене.

– С какой стороны парус? – загремел после этого Форбс таким властным тоном, какой когда-либо от него можно было слышать.

– Впереди с правого борта, сэр, – ответил рулевой.

В тот же момент Форбс и я были наверху. С мачты мы увидели приблизительно в двух милях от нас с правого борта остов судна, неуклюже качавшийся на мертвой зыби. Мачты его были голы, бушприт исчез. Судя по оснастке, судно было когда-то бригом, и его мотало на волнах во все стороны так, как будто оно потеряло руль.

– К шкотам! Все по местам! – взревел Форбс, и шесть человек, в том числе двое раненых, бросились выполнять команду.

Мы быстро повернули к бригу и через десять минут могли уже разобрать надпись на корме: «Мэри Коллен, Сан-Франциско».

Все, бывшие на «Гермозе», за исключением лишь одного, лежавшего мертвым на палубе, испустили дикий крик. Я кричал не менее громко, чем остальные, и можно было думать по охватившему меня возбуждению, что и на меня подействовала близость золота. Но это было не то. Просто долгий период напряженного ожидания, наконец, кончился, мои нервы, натянутые до последней степени, не выдержали, и я поддался общему настроению.

На «Гермозе» были оставлены двое раненых, чтобы смотреть за кораблем, а остальные вместе с Форбсом и со мной сели в шлюпку и направились к бригу. Все море кругом было сплошь покрыто акулами, – немыми, похожими на привидения чудовищами, величественно плававшими и неутомимо поворачивавшимися то хвостом, то передней частью туловища.

Довольно трудно было взобраться на борт раскачивавшегося во все стороны брига, и нам пришлось подняться через бак. Как только мы ступили на палубу, нас как будто охватило какой-то тяжестью. Не произнося ни звука, мы медленно двинулись на корму, плотно сгрудившись. Это была плавучая могила, у нас захватывало дыхание. И, идя по палубе, мы чувствовали, что ступаем по крышке гроба.

Проход по палубе на корму был загорожен камбузом и кладовой, и мы не могли видеть кормовой палубы, пока не ступили на нее. Форбс шел впереди и первый обогнул кладовую. Когда он вышел туда, он вдруг остановился как вкопанный, с перехваченным от изумления дыханием, и глаза его чуть не вылезли на лоб.

Он не мог говорить и только указал рукой. Мы взглянули.

Перед штурвалом стоял открытый ящик, а около него сидел человек. Он вполголоса то бормотал что-то самому себе, то невнятно произносил проклятья. Глаза его горели и блестели, как у змеи. И все время он нагибался к ящику, засовывал туда руки, вытаскивал пригоршни кусочков золота и злобно бросал их затем через борт акулам. Он, казалось, совершенно не обращал внимания ни на нас, ни на «Гермозу», и продолжал безостановочно лепетать, бесноваться и бросать золото за борт.

Это и был Л. М. Грент.

Бешеный, совершенно нечеловеческий вопль вырвался из группы людей, окружавших меня. Как дикие звери, они прыгнули вперед и бросились к ящику с золотом.

Но Грент уже сделал свое дело, – ящик был пуст.

Увидев нас, Грент вскочил, его рука с блеснувшим в ней лезвием ножа с быстротой поднялась к горлу, и он упал ничком на палубу.

Как кучка муравьев, команда «Гермозы» расползлась тогда по бригу, проникая во все его щели и самые потайные места. Стоя на палубе, я ясно мог слышать шум, который они производили, переворачивая ящики и срывая доски в поисках золота, и раз или два их дикие вскрикивания, когда они натыкались на мертвые тела.

Но все золото «Мэри Коллен» было за бортом, и они вернулись, беснуясь от ярости и разочарования. Счастье капитана Грента, что он таким образом покончил с собой, иначе, я уверен, они в бешенстве разорвали бы его на куски.

Мы сошли с брига на шлюпку и направились обратно к «Гермозе». Затем поставили паруса и, взяв курс на Фриско, бросили «Мэри Коллен».

Что другое должны были мы сделать? Похоронить мертвых можно было только с риском заразиться.

Американская ругань. Койот – волк прерий, который в большом количестве водится в Техасе и Мексике.