Мы возвращались из долгого плавания.

Наш теплоход, вспенив винтами воду, сам, без помощи буксира-кантовщика, отвалил от причальной стенки. И то, что было берегом, к чему мы привыкли за время стоянки в порту, стало мало-помалу отдаляться. Стали отдаляться другие корабли, бывшие все время рядом; качнулись и поплыли вдаль дома, стоявшие вдоль набережной; серые ступени лестницы, ведущие на вершину холма, к королевскому дворцу, ожили, завертелись, словно кто-то крутил их. Басовито гуднув, наш теплоход приспустил шведский флаг; пароходы стоящие у стенки, ответили на его прощальный гудок, и над гаванью тоскливо раздалась перекличка сирен.

Пока мы, пассажиры, столпившись на корме, смотрели на отдаляющийся город, теплоход вышел в фиорд и добавил скорости. Палуба, словно живая, подрагивала от винтов, пенилась вода, оставляя за кормой сине-зеленые буруны. Было чуть-чуть грустно, что путешествие наше заканчивается, и вместе с тем радостно: завтра мы будем дома!

День погасал. В лучах вечернего солнца светились бока цистерн — хранилищ горючего. Эти серебристые дирижаблеподобные цистерны с надписями «Esso» стоят на самых видных местах почти во всех портах, где мы побывали; стояли они и тут, по берегам скалистых шхер, и теперь светились. Светились и фермы телевизионной башни и фасады домов, норовивших взобраться повыше, на вершины холмов, покрытых лесом, и крылья чаек, летящих в высоте. Светилось все, что было наверху; но тут, в фиорде, день уже погас. Было тихо, покойно; в воде отражались ярко-красные крыши домов, зеленые кущи деревьев, белые паруса лодок.

Лодок было множество — и ни одной моторки. Люди в лодках никуда не спешили. Женщины и девушки в купальниках и легких платьях, мужчины, обнаженные по пояс, сидели за столиками, стояли, прислонившись к мачтам, махали руками, провожая наш теплоход, деловито обгонявший их крохотные яхты и швертботы. Когда мы плыли сюда, в Стокгольм, я не заметил такого скопления парусников.

— Что-то их очень много? Больше, чем чаек? — спросил я своего друга, Ивана Васильевича Дергачева, который стоял рядом со мной.

— Сегодня суббота… — не очень охотно отозвался Иван Васильевич. — Умеют, черти, жить! — восторженно добавил он. — На выходной все улепетывают за город. И посмотри, посмотри! — указал Дергачев на лодки. — Все парочки!

Я посмотрел на лодки: да, парочки. На многих яхтах были оборудованы каюты; ветер трепыхал легкими шторками. На столах — в каютах и в открытых люках — виднелись корзины с яствами и яркие термосы.

— К морю плывут… — обронил я.

— Тут и без моря много укромных уголков, — Иван Васильевич смотрел, не отрываясь, на берег, изрезанный скалами, заливами и полуостровами. Лицо его — загорелое, в рыжих пятнах конопатин — было неулыбчивым, сосредоточенным. Что-то поразило меня в этом лице, знакомом мне до последней морщинки, и я попристальнее вгляделся в Ивана Васильевича.

С Дергачевым я знаком недавно. Мы подружились в этой поездке. Подружились как-то сразу, с первого дня, и я очень рад, что судьба свела меня так близко с этим человеком. Наша дружба скрасила длительное плавание. Когда путешествуешь на пароходе, то в силу оторванности от земли, от людей, к общению с которыми ты привык, особое значение приобретает твое новое и самое близкое окружение: товарищи по каюте, застольники, знакомые, с которыми ты общаешься на палубе. Если это интересные люди, то ты обогащаешься, узнаешь что-то новое; если нет, то твое пребывание на пароходе становится в тягость и ты томишься, считаешь дни, которые тебе осталось провести на корабле.

С Дергачевым мне не было скучно. Я не могу теперь объяснить, почему мы так быстро с ним подружились. С виду Иван Васильевич грубоват и нескладен. Он невысок ростом и притом сутуловат, поэтому костюм на нем кажется мешковатым, словно бы с чужого плеча. Лицо, я уже сказал, конопатое; руки большие, с корявыми, плохо гнущимися пальцами. Но зато когда он улыбнется, то лицо его как-то сразу преображается.

Иван Васильевич улыбался, как говорится, во весь рот. При этом хорошо видна была щелочка между двумя передними зубами — словно в заборе выдернули тесину. Он знал, что щербина его не красит, и все же, не стесняясь, без конца улыбался: не так чтоб уж совсем беспричинно, но чаще, чем все другие. А когда Иван Васильевич улыбался, то лицо его — шершавое, в рыжих пятнах конопатин — становилось таким добродушным, что, ей-богу, с первого взгляда я подумал даже, что видел где-то этого Ивана, и там же, в «Метрополе», где мы получали билет на теплоход, я запросто подошел к нему и, не зная, как завязать разговор, спросил у него, в какой каюте он едет.

— А шут его знает! — засовывая проездные документы в нагрудный карман пиджака, отвечал Дергачев. — Я не поглядел. Куда-нибудь определили. Небось мне хорошее место не дадут.

— Почему? — удивился я.

— Не знаю. Просто я невезучий, — отвечал он. — Хорошую надо выколачивать, а у меня не такой характер. Да и времени нет, чтобы этим делом заниматься. Меня, может, и в поездку-то еще не отпустят. Еще нет приказа об отпуске. Поеду сейчас к Кочергину, покажу ему билет, может, отпустит. А бумаг-то! Бумаг-то! — добавил Иван Васильевич, улыбаясь, вернее, показывая мне щель в заборе.

Я тоже проверил свои документы, и мы вышли из «Метрополя». Нам было по пути, и теперь я не помню, о чем мы говорили, пробираясь сквозь толпу к метро. Кажется, я узнал лишь из разговора, что Дергачев — бригадир строительной бригады, вот, пожалуй, и все. Но этого было достаточно, чтобы выделить Ивана Васильевича: когда-то, давным-давно, еще до войны, я окончил строительный техникум и с той поры неравнодушен к строителям.

В Ленинграде, на палубе теплохода, мы встретились уже как старые приятели. Я обрадовался, что у Ивана Васильевича уладилось дело с отпуском, и признался ему, что без него мне было бы скучно.

— Да?! Ну тогда надо отметить это дело! — сказал Дергачев восторженно; он тут же затащил меня в свою каюту, и мы с ним выпили за знакомство.

Ивану Васильевичу в самом деле не повезло. Его поместили в четырехместную каюту третьего класса — в трюме, на носу. Весь месяц ему предстояло спать на верхней койке, словно в гамаке. Однако он не унывал. «Ничего! — твердил Дергачев. — В тесноте — не в обиде». Правда, мы мало бывали в своих каютах. Мы жили, говоря языком дипломатов, по жесткому протоколу. Днем — посещение музеев, строек; встречи по профессиям, диспуты. Вечером, выкроив час-другой, мы гуляли. К себе в каюту каждый из нас возвращался поздно, как в ночлежку.

За месяц, проведенный в поездке, мы многое повидали, но нисколько не отдохнули. Этот вечер, был, пожалуй, первым, когда мы стояли на палубе вот так, в ничегонеделании, и смотрели на фиорд, на парусники, скользившие по водной глади. Все были очарованы красотой южной Швеции. Но большинство туристов любовались молча, а Иван Васильевич восторгался бурно, шумно, то и дело восклицая:

— Посмотри, Андреич, красота-то какая!

Нельзя сказать, что за свою жизнь я не видывал мест красивее здешних. Я бывал на Байкале; не раз встречал рассвет в уссурийской тайге, когда сизые сопки вырастают из тумана, величавы и таинственны, как океанские лайнеры. Но природа, заметил я, всякий раз волнует нас в зависимости от душевного состояния. Сейчас у всех нас было приподнятое настроение. Близилось к концу плавание, и по морской традиции капитан нашего теплохода давал вечером прощальный ужин. Так уж заведено на море — после долгого плавания, в последний вечер пребывания на корабле капитан от имени экипажа дает ужин. Если это небольшой корабль, то стол накрывается в кают-компании. Стол сервируется самой дорогой посудой, какая есть на корабле; выставляется самое лучшее вино. Моряки любят порядок; труд и быт их суровы, и порой они не прочь и шикануть. Для этого у них находятся и яства, и вино, и серебряные приборы. И чем щедрее капитан, тем торжественнее вечер; чем лучше корабль, тем богаче стол. Понятно, три сотни пассажиров, бывшие на нашем теплоходе, не могли поместиться в кают-компании. Столы накрывали во всех ресторанах. Сновали официантки в накрахмаленных фартуках; слышался звон тонкой посуды; из открытых иллюминаторов пахло лимонами и ванилью.

Готовилась к вечеру не только команда корабля, готовились и туристы, особенно женщины. Они вырядились в лучшие платья, надушились. Вот почему на палубе царило торжественно-радостное оживление. Ожидание чего-то необычного, редкостного определяло все, в том числе и восприятие природы.

А берега фиорда, вдоль которого мы плыли, были в самом деле живописны. Над водой нависали скалистые вершины гор — голые, с разноцветными прожилками, бока монолитов отражались в воде и вода фиорда казалась то красной, то серой, то зеленой; но вот скалы отступали, и тогда к песчаному берегу, вплотную к воде, подкрадывались сосновые и еловые рощи. В лесу террасами, все выше и выше, стояли дома-дачи, загородные виллы с ярко красными черепичными крышами; а внизу, в заливе, белели перила купален и лодочных причалов.

Стучали моторами водометные толкачи и самоходки; из-за их силуэтов прямо по курсу возникали живописные острова — курчавые, поросшие лесом. В тиши их привольно плавали белые лебеди, не обращая внимания ни на самоходки, ни на наш теплоход, ни на парусники. Лодок, как ни странно, становилось все больше и больше. Подвыпившие юноши кричали нам с яхт что-то по-своему, по-шведски, то ли желая нам счастливого пути, то ли приглашая к застолью. С палубы теплохода им ответно махали руками, кричали «Попутного ветра!» или «Счастливой ночи!». Одним словом, веселье было всеобщим. Казалось, мы плыли не на теплоходе, возвышавшемся посреди фиорда, подобно айсбергу, а вместе с этими молодыми парами на их красивых, легких суденышках, и будто нам, как и им, предстояло провести ночь в уединении и в молчаливом согласии, без чего не бывает любви.

По корабельному радио объявили, что ужин готов.

Пассажиры, оживленные более обычного, заспешили к столам. Палуба опустела. Постояв, сколько требовало приличие, чтобы первыми прошли женщины, пошли и мы с Дергачевым.

— Топай, топай! — торопил меня Иван Васильевич. — А то они, черти, всю водку выпьют.

Дергачев, конечно, шутил. Наших застольников никак нельзя было заподозрить в таких грехах. Наш стол в ресторане первого класса находился у стены, возле иллюминатора. А столы в этом ряду небольшие, на четырех человек. Те, что стоят в центре, большие, есть и на шесть, и на восемь пассажиров, а наш столик маленький, уютный, на четверых. Помимо нас, то есть меня и Ивана Васильевича, за нашим столом сидели Александр Павлович Черепанов — журналист-международник, человек пожилой, много повидавший, и Ольга Дмитриевна Петухова — работница кондитерской фабрики, славная, еще нестарая женщина, у которой побаливала печень. Оба они за весь месяц не выпили и по рюмке вина.

Конечно, как я и предполагал, наша водка была на месте. И не только водка. На столе стояли бутылки белого и красного вина; холодные закуски — салат, ветчина, рыба; румяной горкой возвышались помидоры. Блестели накрахмаленные колпаки салфеток; блестели мельхиоровые приборы, блестели хрустальные рюмки и тарелки дорогого фарфора.

— Ого! — радостно потирая руки, Иван Васильевич постоял, любуясь столом. — Веселое, выходит, прощанье.

Дергачев сел напротив меня, рядом с Ольгой Дмитриевной.

— Прощальный ужин у нас, моряков, — святая святых… — Александр Павлович расправил салфетку и приладил ее за отворот сорочки.

Черепанов — в прошлом моряк. И, как всякий моряк, не расстается с тельняшкой. Неделю назад два дня кряду мы шли морем — из Осло в Гамбург. Погода стояла чудесная — жарило солнце, было тихо и безветренно На верхней палубе появились шезлонги. Повысыпали пассажиры: женщины — в купальных костюмах, мужчины — в плавках; а Александр Павлович, поскольку он стар и грузен, в старомодных чесучовых брюках и тельняшке. Сейчас топтыгу моряка не узнать. На Черепанове черный костюм с орденскими планками на груди, белая сорочка; он побрит, рыхлое лицо поблескивает, лоснится, словно тарелка севрского фарфора.

— Салату? — спросила Ольга Дмитриевна; как женщина, она чувствовала себя хозяйкой нашего стола.

— Да. И побольше! — сказал Иван Васильевич.

Я молча кивнул головой, когда подошла моя очередь. Ольга Дмитриевна плоской ложечкой положила всем нам салату; Александр Павлович, как старший среди нас, завладев бутылкой водки, принялся наполнять рюмки, Ольга Дмитриевна запротестовала, ссылаясь на свою больную печень. Но Черепанов сказал, что моряцкую традицию нарушать нельзя. А по этой традиции первую рюмку наполняют обязательно водкой, и Петухова убрала ладонь, которой прикрывала свою рюмку.

Рюмки были наполнены, закуска разложена по тарелкам. Во всех концах просторного зала раздавался звон посуды и приборов, восторженные и радостные восклицания; однако никто еще не пригубил рюмки и не тронул салата.

Ждали капитана.

Так уж положено: раз ужин дает команда теплохода, капитан должен произнести первый тост, сказать слово. Но на теплоходе не один наш ресторан, и теперь все ждали, теряясь в догадках: с какого ресторана начнет свой обход капитан?

К столу подходит Ниночка, наша официантка, тоненькая, изящная, в накрахмаленном переднике; пышные волосы уложены замысловатыми кренделями.

— Добрый вечер, Ниночка! — приветствует ее Иван Васильевич.

Не один Дергачев приветствует Ниночку, окликают ее и с других столов, которые она обслуживает. Но Ниночка не спешит на оклики, она задерживается около нашего стола и пристально, с любованием оглядывает моего друга.

— Иван Васильевич, — говорит она, и лицо ее озарено едва заметной лукавой улыбкой. — Вы сегодня такой красивый! Я и в самом деле готова в вас влюбиться.

Лицо у Дергачева, бронзовое от загара и конопатин, розовеет. Иван Васильевич сияет, улыбается. Мы тоже улыбаемся: все мы знаем, что Иван Васильевич и Нина симпатизируют друг другу. Утром, являясь к завтраку, Дергачев первым делом спрашивает о Нине: подходила ли к столу? в каком настроении? Раньше всех приходит, конечно, Черепанов. Александр Павлович перед завтраком любит просматривать утренние газеты. Он хорошо читает и по-немецки и по-английски. Услышав вопрос застольника, Черепанов, откладывает газету и говорит: «Ниночка объявлялась, в хорошем настроении. Справлялась о вашем здоровье». И правда, Ниночка, всегда была в хорошем настроении, ровна в обращении со всеми, приветлива и очень проворна. Часто я втайне наблюдал за ней, пытаясь понять, откуда у нее эта всегдашняя веселость. Я знал, что она замужем. Муж ее завербовался на Север, укатил куда-то в Норильск, а она заключила контракт и вот уже третий год служит подавальщицей на теплоходе. Может быть, они решили поднакопить деньжат и прочно построить свое будущее: купить кооперативную квартиру, обстановку, машину? А может, у них не ладно меж собой? Может быть… Все может быть.

— Ниночка! Ниночка! — кричали из-за моей спины с соседнего столика.

За этим столом обосновалась наша молодежь: очкастый и невзрачный на вид Лева Линкевич, похожий на дьяка Юра Шупленков, хорошенькая Юлия Лозинская и высокий горбоносый Боря Яснопольский. Боря хорошо знает скандинавские языки, и не раз, бывая в магазинах, я встречал Борю в компании официанток. У них были деньги, и они делали покупки.

— Ниночка-а! — спокойно, но требовательно зовет Боря Яснопольский. — Посиди с нами.

Но Ниночка делала вид что не слышит Бориного приглашения. Она не стояла без дела — протирала салфеткой приборы. Поскрипывая накрахмаленной салфеткой, Нина краешком глаз наблюдала за Иваном Васильевичем, какое впечатление произвела она на него своей необычной прической…

Судя по времени (было ровно семь часов вечера), капитан начал с нас.

Капитан вошел в ресторан — в парадном мундире, с орденами, — и разом все затихли. Для начальства был накрыт отдельный стол; Владимир Владимирович (так звали нашего капитана) подошел к столику, за которым сидело наше руководство, и, не присаживаясь, постоял, оглядывая зал.

Владимир Владимирович по национальности мордвин. Невысокого роста, широкоскулый; ни голоса у него зычного, ни седины в висках. На вид ему лет тридцать, но матросы рассказывали, что их капитан плавает уже шестнадцать лет. Видимо, Владимир Владимирович прошел хорошую морскую школу. Это чувствуется во всем — в чистоте и порядке на теплоходе, в умении швартоваться и отходить от причальной стенки.

Мне запомнилась наша швартовка в Гамбурге. Крупнейший порт Европы, оживленное движение, узкие проходы к причальным стенкам… обычно загодя все теплоходы встречает кантовщик и осторожно подводит их к месту. Но лоцман и буксир стоят очень дорого, а платить надо марками. На удивление тысячам горожан, собравшимся на набережной, Владимир Владимирович пришвартовался без посторонней помощи. Не только пришвартовался, но через три дня, когда закончился наш визит в Гамбург, сам и отошел от причала.

Теперь капитан приблизился к столу; приблизился с таким же достоинством и солидностью, с каким его теплоход подходил к швартовой стенке. Поздоровавшись с нашим руководством, он поднял рюмку.

— От имени экипажа и от себя лично, — заговорил капитан, голос его звучал молодо, звонко. — И от себя лично… я хочу поблагодарить вас за то, что вы разделили с нами этот поход. За этот месяц вы прошли более двух тысяч миль. Побывали во многих европейских странах. Единственное, о чем я могу жалеть, что за весь месяц не было на море ни одного шторма и завтра вы сойдете на берег, так и не познав до конца, какая она — Балтика! За ваше здоровье!

Капитан чокнулся с руководителями круиза и выпил. Следом и мы стали чокаться и осушать свои рюмки. Какое-то время в тишине только и слышался звон хрусталя и постукивание вилок. Но затишье продолжалось лишь какой-то миг. Через миг словно все проснулись. Каждый считал своим долгом ответить на замечание капитана о том, что мы не познали до конца капризов Балтики.

— Пусть качнет! — кричала молодежь с соседнего стола.

— А-а! Не море, а озеро — ваша Балтика, — отмахнулся Иван Васильевич. — Вот Нордкап — это да!

— А ты и на Север ходил? — спросил я Дергачева.

— Ходил! Я расскажу при случае. Вот там, брат, качает… — и, оборвав рассказ на полуслове, Иван Васильевич остановил пробегавшую мимо Нину. — Ниночка, выпейте с нами!

Она что-то ответила, но слова ее потонули в шуме и возгласах. Каждый норовил высказать свое отношение к словам капитана.

Я не очень прислушивался к выкрикам. Капитан сказал правду. За месяц нашего плавания было лишь одно-единственное утро, когда мы видели море грозным, неласковым. Мы шли из Варнемюнде в Копенгаген и очутились в таком тумане, что с кормы не видать было палубных надстроек. Теплоход наш застопорил винты и то и дело тревожно гудел. На баке дежурный матрос беспрерывно бил колотушкой по краям бронзовой тарелки. Колокольный звон ее тут же гас…

К полудню туман раздвинуло, и мы спокойно вошли в гавань.

Туман был, а шторма испытать нам не довелось.

На тост капитана надо было кому-то ответить. Наше руководство посовещалось. Может, и заранее все у них было решено, кто выступит с ответом, и необходимо было лишь уточнить детали, не знаю. Начальство пошепталось, и встала моложавая на вид женщина, руководитель самой многочисленной, московской делегации.

— Дорогой Владимир Владимирович! — заговорила она, как по бумажке. — Разрешите от имени всех сторонников мира, совершающих на вашем теплоходе столь продолжительное и приятное во всех отношениях плавание, передать всему коллективу теплохода большое спасибо. Это даже хорошо, что мы узнали Балтику тихой, без шторма и волн. Пусть это море всегда будет тихим! Морем дружбы…

Последние слова ее потонули в одобрительных криках: каждый из нас считал, что он сделал очень многое, чтобы Балтика навсегда стала мирным морем. Туристы, которые были поближе к столу начальства, потянулись к капитану со своими рюмками чокаться.

Нина принесла духовое мясо с жареной картошкой. Иван Васильевич помог ей справиться с подносом и, когда она разложила мясо по тарелкам, снова стал настаивать на своем, чтобы Нина выпила с нами.

— Нет! Нет! — проговорила она тихо. — При капитане нельзя. Потом, когда уйдет Владимир Владимирович.

Капитан ушел быстро. С его уходом шуму стало больше. А когда выпили еще по две-три рюмки, веселье достигло апогея. Каждый был предоставлен себе, никаких сдерживающих факторов — пей, ешь, кричи.

— Ниночка! — умолял Дергачев, протягивая официантке рюмку с водкой.

— Нинон! — кричала молодежь от соседнего столика.

Однако, Нина кокетничая, бочком-бочком, ловко обходила Дергачева и уж совсем не замечала молодежи. Ивану Васильевичу не сразу, после настойчивой и ловкой игры с Ниной все же удалось подхватить ее под руку и усадить за наш стол. Александр Павлович — по праву старшего — сказал тост. Он ловко польстил Нине, предложив, чтобы все выпили за женщину, которая скрашивала наше путешествие, как скрашивает заря восход нового дня, Черепанов выразился возвышенно, но все уже были чуточку навеселе и никто не мог толком оценить его хорошего тоста. Однако Нина — во всяком случае, так мне казалось — оценила. Она выпила рюмку, зарделась. На столах полно было закуски, и теперь все наперебой стали угощать Нину. Она съела ломтик красной рыбы; посидела ради приличия и, поблагодарив Ивана Васильевича, побежала подавать чай.

Старички еще допивали и доедали, а молодежи уже не сиделось. В зале раздались звуки, вальса. Все повставали со своих мест; тотчас же столы с тарелками и недопитыми рюмками — в сторону; посреди ресторана высвободился просторный круг. Еще миг — и замелькали и закружились первые пары танцующих.

Мы тоже встали; Иван Васильевич потоптался, не зная как быть: приглашать ли ему Нину на вальс или сначала помочь ей разнести чай. Пока он раздумывал, от соседнего столика навстречу Нине, несшей поднос со стаканами, шагнул Боря Яснопольский: длинноволосый, нескладный; яркий галстук, купленный в Гамбурге, повязан свободно, широко. Боря выхватил из Нининых рук поднос, плюхнул его на край нашего стола и, как мне показалось, довольно грубо, бесцеремонно подхватил Нину. И она безропотно пошла по кругу, и вот уже ее высоко и старательно уложенная прическа замелькала среди равномерно двигающейся, шаркающей ногами толпы.

Я с недоумением посмотрел на Дергачева: мол, как же так? Вид у Ивана Васильевича был потерянный. Со стороны Нины это была игра, кокетство, я и раньше догадывался. Иван Васильевич с его непосредственностью принимал всерьез и теперь, судя по всему, очень переживал.

Я понимал его состояние.

— Выйдем покурим, — предложил я.

— И то! — охотно согласился Иван Васильевич, и мы, не замеченные никем, направились к выходу.

Палуба была пуста. На мачтах горели разноцветные огни. Они всегда горели, когда наш теплоход швартовался где-нибудь в порту, и теперь, видимо, их не гасили — в знак нашего праздника. А может, их не гасили из-за лодочников: пусть они издали видят, что идет теплоход.

Стояла ночь. Гладь фиорда казалась черной. Черными казались и лесистые берега, опрокинутые в воду, и лишь белели стайки лебедей, несущиеся в шхерах, да клинья парусов. Чувствовалась близость моря; фиорд был широк, он распадался на множество рукавов, разделенных островами; лодочников было значительно меньше, чем вечером. На мачтах яхт горели сигнальные огни; они светились в дальних протоках, по берегам фиорда, как светятся темной летней ночью светлячки.

Мерно работали винты теплохода. За кормой с характерным плеском клубилась вода и растекалась двумя валами, которые рябили и серебрились, поглощаемые темнотой. Из-за облаков нехотя, лениво выкатывалась луна; фиорд то освещался, то снова темнел и эта смена освещения после шума в ресторане успокаивала.

Иван Васильевич закурил, жадно затянулся раз-другой и бросил недокуренную сигарету за борт.

— Ты чего нервничаешь? — сказал я. — Неужели ты Нинину игру принимал всерьез?

— Да как тебе сказать! — Дергачев говорил, не глядя на меня, он глядел на дальние берега фиорда. — Человек привыкает верить в свою исключительность. Все такие, а я вот не такой.

— Лучше других?

— Не то что лучше. Не то слово. Нина со всеми была ровна, а все-таки со мной ее какая-то ниточка связывала. И улыбалась она мне по-особенному, никогда тарелку на стол не поставит, не сказав мне ласкового слова.

— Ты просто преувеличиваешь, — сказал я, стараясь успокоить Дергачева. — Улыбалась. Говорила. А проводила время с Борей Яснопольским. Она, как и вся команда теплохода получает часть зарплаты в валюте. Боря знает иностранные языки, и Нина, я видел, ходила с ним по магазинам.

Но слова мои возымели обратное действие. Иван Васильевич снова поспешно закурил и как-то сосредоточенно и отчужденно стал дымить. Мне не хотелось нарушать его задумчивости. Я молчал, вслушиваясь в звуки какого-то экстравагантного танца, доносившегося из ресторана. Сквозь завывание саксофона слышались женский смех и шарканье ног. А на палубе было тихо, только плескалась вода за кормой. Мысли, как эти всплески, глухие, не до конца четкие.

Мы возвращались к повседневности. Завтра, как только мы сойдем на берег, нас подхватят, закружат, понесут будничная суета и житейские заботы. Но сегодня, вот в этот час, мы свободны от суеты и возвышены над миром, над черной гладью фиорда. Хотелось осмыслить, понять увиденное. Что случается в нашей жизни за месяц, когда мы на службе, дома? Иногда трудно бывает вспомнить. А тут за месяц, проведенный в поездке, мы повидали пол-Европы. Мы поднимались на холм к памятнику польским героям на Вестерплятте; обедали за одним столом с немцами, воевавшими против нас; осматривали музеи Мунка и Милесса; молча проходили по «мосту» Вигеллана. Даже если ты никогда до этого часа не задумывался о смысле своего существования, то и тогда непременно подумал бы, что жизнь — это чудесная штука. Что человеческий гений грандиозен, всеохватывающ, величав… А вот Иван Васильевич думает совсем о другом — о Нине и ее капризах. Думает о том, почему она так доверчиво положила свои руки не на его, Дергачева, плечи, а на плечи какого-то Бори Яснопольского.

— Я, знаешь, о чем думаю, — оборвал мои размышления Иван Васильевич. — Думаю, что женщина занимает половину нашей сознательной жизни.

Я не сразу нашелся, что сказать. Вот, оказывается, о чем он думал!

— Не знаю… — отозвался я спустя какое-то время. — Ну, как половину, когда зачастую нам некогда о ней и подумать?! Взять хотя бы тебя. Весь день ты на стройке. Ты бригадир. Разве мало у тебя забот?! Вовремя ли прибудут плиты, раствор… На работе ты все время в напряжении. И даже когда придешь домой, тебя не оставляют заботы о завтрашнем дне: звонят друзья, советуются; осаждают тебя по общественным делам. Где уж тут половина?!

— А там, откуда мы едем, и больше половины, — отозвался он, будто не слышал меня. — Посмотри, какая промышленность работает у них на баб: украшения, платья, туфли, парики. И все для них. А если не для них, то во имя их. А чем мы, мужчины, держимся? Почему нам хочется быть красивыми, сильными? Или возьми искусство. Все искусство тем и движется — любовью к женщине.

Я подумал, прикидывая в уме и так и этак. Где-то в глубине души я соглашался с Дергачевым. Пожалуй, прав он: все лучшее, что создано человеком, создано благодаря любви к женщине. Но на этот раз во мне победил дух протеста и я возразил Ивану Васильевичу, сказав, что половина — это, пожалуй, многовато.

— На весах не взвешивал, многовато или маловато! — горячо отвечал Дергачев. — Но свою натуру я твердо знаю. Люблю их! Люблю! — вновь повторил Иван Васильевич. — Я сам не свой, когда люблю. Тебе, Андреич, знакомо это чувство?

Признаться, мне неприятен разговор, начатый Дергачевым. Я считаю, что любовь — это тайна, и рассказывать, хвастаться тем, что тебя любили, нехорошо. Оттого вместо ответа я помялся и хмыкнул неопределенно.

— Ты не хмыкай! — Иван Васильевич очень точно уловил мое настроение. — Мы тут вдвоем, и никто нас не слышит. За стенами танцуют, а те, в лодках, сами небось наслаждаются любовью. Так вот, скажи мне, как на духу, любил ли ты когда-нибудь женщину-королеву?

— Королеву?! Нет!

— Ну, может, я не так выразился… — торопливо поправился Иван Васильевич. — Я хотел спросить, любил ли ты женщину, самую-самую красивую на свете?

Я улыбнулся затаенно — вспомнил Чехова. Почему-де так, писал Антон Павлович в одном из своих рассказов, когда сходятся немцы или англичане, то говорят о цене на шерсть, об урожае, о своих личных делах. Но почему-то когда сходимся мы, русские, то говорим только о женщинах… Иван Васильевич в темноте не заметил моей ухмылки. Достав из пачки новую сигарету, он стал прикуривать от своего же чинарика. Делал он это очень основательно, не спеша, а я смотрел на скуластое сосредоточенное лицо его и вспоминал женщин, которых любил. Итог моих воспоминаний был грустный: ушли куда-то годы, уж седина в висках, уж дети взрослые, а вот чего не было, того не было — не было у меня «королев».

— А тебе доводилось? — спросил я у Дергачева.

— Я пережил такую лихорадку.

— Почему «лихорадку»?

— Потому что любовь, — отвечал Дергачев, — она сродни болезни. Я даже думаю, что женщина излучает какие-то невидимые токи или еще что-нибудь подобное. Бывает так, что ты каждый день встречаешь красавицу, и ничего: здравствуйте, до свиданья. И вдруг как-то взглянула она на тебя по-другому или ты, наоборот, ее чем-то задел за живое — и вот уже пошел по телу озноб.

— Бывало?

— Бывало… — Иван Васильевич пустил дым колечками. — Вот так же плыли мы на пароходе…

— На пароходе? Интересно.

— Тебе интересно, — подхватил он. — А мне больно. Да сколько ни объясняй, все равно всего не объяснишь! Лучше уж расскажу все по порядку.

Иван Васильевич облокотился на планшир, помолчал, словно вслушиваясь в журчание воды под винтами, и начал свой рассказ…

— Было это лет десять назад. Я вот так же как моряки говорят, ходил в Северную Норвегию… — Иван Васильевич бросил недокуренную сигарету; огонек ее рассыпал искры над фиордом и погас. — Ходили мы в Тромсе на праздник народов Севера. Теплоход был старенький, народу, не то что теперь, поменьше. Лето, в Мурманске тепло, и, пока шли Кольским заливом, все пассажиры толкались на верхней палубе. Я тогда только-только начал оперяться. Окончил ремесленное училище, жил в общежитии, холостячил, как и все ребята. Да, молодой, костюм хороший купил для поездки: как-никак первый раз за границу еду! Стою вот, как мы сейчас с вами на палубе, приглядываюсь к людям. Едем на праздник народов Севера, а пассажиры — все больше южане: грузины, украинцы, узбеки… Москвичей мало. Из республик народ. Они знают друг друга, держатся группами, обособленно. Тепло, значит. На палубе молодежь играет в кегли. В эту поездку у нас как-то не было такого увлечения. А в тот раз играли даже ночью, при свете прожектора. Потом я скумекал, почему играли. Все-таки север — даже в теплые дни на палубе трудно простоять час без движения. Мы тогда не сидели голыми в шезлонгах как в этот раз. Так вот: тихо, тепло. Стою на палубе у планшира, а на палубе полукругом толпятся люди — азартно кричат, бегают за битами. Какое-то время я равнодушно наблюдал за игрой. Я вырос в деревне, у нас не играли в кегли. Это, говорят, на Западе принято — бегать в коротких штанишках да в тенниске. А представляете, если бы я прыгал голый перед всеми — с моими-то волосатыми да кривыми ногами! Потеха. В городки, понятно, приходилось, играл. А тут надо все время голову ломать — очки считать… Не играл, а все-таки мне любопытно. Курю, а сам приглядываюсь. Играют, как говорится, н а  в ы с а д к у: проиграл — уступай место другому. Смотрю, своим глазам не верю, что за чертовщина! Всех  в ы с а ж и в а е т  женщина — сухопарая, подобранная, в майке и брюках. Как ни бросит биту — так удача! Никто сладить с ней не может: женщины, молодые ребята, спортсмены — были с нами и спортсмены — и те сдавались в пять минут. Меня, понятно, любопытство взяло, и я примкнул к толпе зевак. «Вот вам и баба!» — слышу восхищенные голоса. И тут же кто-то пояснил: «А-а, это жена капитана. Капитан-то делом занят, а она играет день-деньской. Навострючилась». Кажется, уж все отступились — какой-то футболист из мурманского «Динамо» в третий раз проиграл, стоит, потный и растерянный, не зная, кому передать биту. И вдруг вижу, из толпы, окружавшей игроков, выходит девушка-узбечка. «Дайте-ка попробую…» — неуверенно говорит она, беря из рук динамовца биту. «Халима! Молодец!» — закричали загорелые мужчины в тюбетейках, узбеки — потому-то я и принял девушку за узбечку.

Халима взяла биту и, зажав ее меж колен, сняла с себя легкую мохеровую кофточку: кто-то из земляков подхватил кофточку из ее рук; и только тогда я с удивлением уставился на Халиму: смугла, гибка, как тетива лука. На ней была белая шелковая кофточка без рукавов и такая же белая юбка. Длинные волосы заплетены в две косы, и на концах кос болтались какие-то серебряные украшения-зажимки, которые при каждом броске биты блестели на солнце, и чуть слышно позванивали. Не знаю, играла ли Халима раньше, но она повела в счете сразу же, с первого удара. Мужчины-узбеки при каждом ударе ее биты кричали: «Хоп-хоп! Молодчина, Халима!»

Халима выиграла подряд три партии. Последнюю они играли уже при зажженных огнях. Капитанша вела, но Халима все-таки обошла ее на последней бите. Когда партия закончилась, узбеки кинулись к Халиме и унесли ее с палубы на руках…

Я так был увлечен игрой, что у меня не сразу отложилось в сознании что Халима — красавица. То, что она красивее всех цариц и королев, это дошло до меня не сразу.

Иван Васильевич умолк, видимо вспоминая что-то. Он долго глядел на фиорд. Судя по всему мы совсем близко были от моря. Левого берега фиорда уже стало не видно; и не видно было огней далеких поселков; лишь где-то справа по курсу мигал красный огонек маяка, и с каждой вспышкой я улавливал перемены в лице Ивана Васильевича. Оно светлело, преображалось, становилось каким-то одухотворенным. Дергачев был намного моложе меня, и зачастую, забывшись, я обращался к нему запросто, по имени. Но он был человек очень известный и я все-таки величал его Иваном Васильевичем.

— Ты когда-нибудь плавал по северному побережью Норвегии? — вдруг спросил он.

— Нет, не приходилось. А что?

— Просто так. Не знаю, может, потому, что тогда была моя первая поездка за границу, но у меня осталось очень сильное впечатление. Вот мы возвращаемся домой. Ничего не скажешь, поездка интересная. Мы побывали во многих странах. Но впечатление от Северной Норвегии мне кажется более сильным.

— Это всегда так кажется, — заметил я. — А пройдет десяток лет, и эта сегодняшняя поездка будет казаться не менее интересной.

— Может быть, — заговорил вновь Иван Васильевич. — Хотя я сомневаюсь. Капитан сегодня хорошо сказал: «Мы прошли более двух тысяч миль… и за весь месяц не было на море ни одного шторма». А там один Нордкап чего стоит! О-о! Я сам еще не знал тогда, что это такое. Гуляю вечером по палубе, слышу, как пассажиры спрашивают то у одного, то у другого члена экипажа: «Скажите, а Нордкап скоро?» — «А Нордкап мы когда будем проходить?» — «Рано утром, — отвечали матросы. — Вы еще будете спать…» В тот раз я тоже путешествовал в четырехместной каюте и спал, как и теперь, наверху. Да-а… утром просыпаюсь я от какого-то странного ощущения. Словно бы поташнивает меня. С трудом приподымаю голову, гляжу. Внизу никого. На коврике, мягко говоря, нехорошие следы, отчего меня стало мутить еще больше. Только я хотел спрыгнуть вниз, как все вокруг затряслось, заскрипело! Пол из-под моих ног куда-то пропадает. В иллюминаторе что-то серое, зеленое — то ли бьет по стеклу вода, то ли на море туман. Сую ноги в брючины, набрасываю на плечи куртку и наверх. Боже мой! Какое-то мгновение не вижу ни неба, ни моря. Сплошной серый бурлящий поток. Валы — с двухэтажный дом, с белыми гребешками, один другого злее, выше. Наш теплоход то ныряет вниз, то взбирается на самую вершину волны. Карабкается, карабкается, миг, и дощатый настил палубы — юрк! — ушел куда-то из-под ног. Соблюсти равновесие нет сил. Расчетливо шагнуть еще труднее. Палуба мокрая, того и гляди, поскользнешься, тебя сдует в море ветром. На скамейках сидят люди; стоят, держась за ванты. Вчера вечером это были почтенные пассажиры — в белых сорочках, при галстуках, они шутили, смеялись, помогая Халиме поднимать биту. Теперь это были тени. Одни, не в силах себя сдержать, т р а в я т  прямо на палубу; другие, словно в самолете, понаделали себе из газет кульков и закрывают кульками зеленые перекошенные лица… Вдохнул я свежего воздуху, и стало мне легче. Тошнота прошла, отступила. Ничего, думаю, держись, Иван! Придерживаясь за планшир, я пошел вперед, на бак. Я знал, где-то посредине посудины палуба из открытой переходила в закрытую, застекленную. Думаю, проберусь туда, там потише. Иду и вдруг вижу Халиму. Она стоит в затишке, у двери, ведущей на застекленную галерею, в том месте, где крепится трап, который на блоке опускают с теплохода при швартовке. Одна стоит. В куртке на молнии; голова плотно повязана тяжелым шерстяным платком. Концы платка придерживает на груди руками, чтобы они не трепыхались.

Я остановился. Что-то толкнуло меня к ней — не то участие, не то простое любопытство.

— Ну, дает! — сказал я. — Не море, а зверь!

— Ну что вы! — она обернулась и поглядела на меня — не свой, не знакомый ли? — А мне нравится! — воскликнула она с задором. — Силища-то какая! Стихия!

— И вам, Халима, не холодно?

Она вновь посмотрела на меня, и в этот раз я увидел ее лицо очень близко, и оно поразило меня своей красотой.

— Вы откуда знаете мое имя?

— Вчера вечером видел, как вы играли в кегли.

— А-а… — любопытство погасло в ее глазах.

— Вы и раньше играли? — спросил я.

— Нет. Впервые взяла в руки биту. — Она хорошо говорила по-русски, почти без акцента.

— Вы просто талантливы, — польстил я ей.

Халима подобрела.

— Становитесь тут. — Она потеснилась. — Тут мертвая точка — не так качает.

Я встал в затишке. Застекленная дверь, которая вела на галерею, была шириной в полметра, не более, и мало спасала от ветра. К тому же ее то и дело открывали: одним казалось, что спасение — на баке, другим — на корме. Поэтому люди метались — кто шел на галерею, кто с галереи. Спасения от шторма нигде не было, но народ все равно сновал туда и сюда, ударяя со всего маху ручкой двери в мою спину. Мне невольно приходилось прижиматься к Халиме. Она была хрупка, тонка, как ребенок, и намного ниже меня ростом; прижимаясь к ней, я через ее голову глядел на бушующее море. Я ощущал тепло ее дыхания и запах ее духов, а море плескало в наши лица пригоршни холодной соленой воды.

— Вы не очень! — вдруг проговорила она, не оборачиваясь ко мне. — Увидит муж, устроит вам сцену ревности.

— А вы замужем? — проговорил я в замешательстве.

— Да.

— А где же он?

— Он, как и все, в каюте лежит.

— Ну, значит, не увидит, — пошутил я. Но все-таки замечание о муже было мне неприятно, и, постояв рядом, сколько позволяло приличие, я пошел обратно на корму, надеясь отыскать «мертвую точку» с другого борта.

— Шторм бушевал недолго. Как только мы миновали Нордкап, погода улучшилась. Море мало-помалу утихло, успокоилось. Даже как-то странно было видеть его спокойным. Матросы волосяными щетками драили палубу, мыли ее из брандспойтов. Коридорные приводили в порядок каюты.

Объявили завтрак. Я зашел к себе переодеться. Мои товарищи лежали на койках, охали и вздыхали. Я побрился, достал из чемодана белую сорочку, галстук. «Все-таки первый завтрак на теплоходе, — подумалось мне. — Все будут разглядывать, изучать друг друга».

К моему немалому удивлению, в ресторане было пусто. Человек я не робкого десятка, и то все-таки в нерешительности потоптался у входа. Может, я ослышался, думаю, рано еще завтракать?

— Проходите, проходите! — зовет официантка. Она проводит меня к столу, открывает бутылку нарзана, закуску несет. Сама села напротив, рассказывает: — Наши девчата тоже все пластом лежат. Ведь и отбирали нас, врачи проверяли, и привычны мы — ходили и на Кубу, и в Индию… и то всех укачало. К этому нельзя привыкнуть. Как шторм, так ресторан пустой — некому обслуживать и некого обслуживать… — И, оборвав свой рассказ на полуслове, официантка снова метнулась к двери: — Проходите! Проходите! Только садитесь сюда, за мой стол, пожалуйста. Все девушки больны.

Я обернулся, поглядел, кого так ласково уговаривает официантка. У двери смущенная Халима.

Поборов смущение, Халима прошла следом за официанткой; присела к моему столу. Я взял бутылку и налил ей в стакан нарзана. Она сказала чуть слышно:

— Спасибо, — взяла стакан и отпила глоток.

Официантка принесла нам горячее и ушла.

Мы остались вдвоем…

Веришь, не могу теперь передать тебе нашего разговора за столом. Первого разговора! Может, мы ни о чем и не говорили. Не помню. Помню только, что я остолбенел при виде ее, как та железобетонная колонна, которую мы навечно закрепили электросваркой. Куда там говорить, жевать — рта разинуть не могу! Руку с вилкой поднять не смею! Только бросаю на нее украдкой взгляд и думаю: царица! королева! Такой красивой женщины мне до сих пор видывать не доводилось. Смуглое лицо. Но смуглое чуть-чуть. О волосах я уже говорил. Они были расчесаны на прямой пробор и заплетены в две косы до самого пояса. И черны были настолько, что, казалось, отливали синевой. Черные глаза расставлены широко; когда ни поглядишь на нее, она смотрит на тебя словно бы с удивлением, словно она только увидела тебя, словно услыхала от тебя что-то необычное и воскликнула с удивлением «да! интересно!». Эту удивленность ее лицу, как я потом понял, придавали брови — они у нее резко взлетали и преломлялись высоко, выше надбровий. Может быть, она подправляла их чуть-чуть тушью. Хотя нет, она не красилась. Ни губ не румянила, ни щек. Это точно. Носила серьги, кольца, браслеты, причем очень дорогие, ручной работы. А краситься не красилась. Да-а… Сижу за столом — не могу оторвать от нее взгляда. Никогда со мной такого не было, чтобы я столбенел при виде бабы! Но и то сказать, что я видел в жизни? Детство — в деревне. В курской деревне — мазанка с земляным полом. Тут тебе и ребята, тут и ягнята. Военная пора. Отец на фронте, мать с нами с тремя осталась, бьется, мается. А тут пришли немцы. Совсем худо стало… Но и после войны житуха налаживалась медленно. Отец погиб. В колхозе разоренье: ни лошади, ни трактора. Бабенки соху таскали на себе. Поглядел я на такое дело — не вытянет мать меньших братишек. Решил податься в ремесленное училище. Окончил училище, и вот стройка. А на стройке, знаешь, какая она жизнь у нашего брата-холостяка?! Работал года три верхолазом-монтажником. Кто по этому делу шел? Монтажник — это парень бесстрашный, сорвиголова. Бывало, спустишься с верхотуры, а тут, где-нибудь на втором этаже, девчата-отделочницы: маляры, штукатуры. Наскочишь на любую, какая по-смазливее: «Эй, Аня, дай-ка я тебя поцелую!» Заграбастаешь эту Анюту в объятия, а на девке телогрейка пятьдесят шестого размера, а на ватнике пуд шпаклевки да обойного клея… Теперь же передо мной сидела не женщина, а богиня: хорошо одета, золотые серьги, запах духов, шелковая кофточка, через которую просвечивает это самое… Кхе! Застолбенеешь если тебе двадцать пять лет!

Мы позавтракали в полном одиночестве; поблагодарили официантку и пошли из ресторана, она чуть впереди, я следом за нею. На том стареньком теплоходе, чтобы попасть из ресторана на палубу, надо было подняться по лестнице. Невысоко — ступенек десять, но лестница крутая, узкая; края ступенек окованы бронзой. На Халиме была широкая длинная юбка. Подобрав подол, она шагала вверх, я за ней. Эх, Андреич, можете представить мое состояние, когда я увидел ее маленькие ножки, на которых были легкие с восточным орнаментом туфельки… Прости, что я так подробно об этом рассказываю. Влюбленному особенно важным кажется именно то, с чего все началось. А началось все с удивления: царица! богиня! Видимо, и я чем-то задел Халиму за живое; не знаю, право, чем. Бесспорно одно: она выделила меня из сотни мужчин, которые, как и я, столбенели при виде ее. Встретив меня — в городе, на палубе ли, — она всегда приветливо улыбалась мне и как-то по-особому трясла косичками, и серебряные украшения кос позванивали, словно выговаривая: да, хорошая! А дальше что?

Плавание в Северную Норвегию продолжалось недолго — не то что этот наш поход, недели две, не больше. Но все же за этот короткий срок у нас были и еще встречи с Халимой. О них я еще расскажу. Теперь же я хотел бы, чтобы вы узнали одну деталь: она не была чистой узбечкой, хотя родители ее жили в Ташкенте. Мать — таджичка, отец — узбек. Казалось, смешение крови не далекое, но все-таки смешение. А такие дети от смешанных браков очень красивы. Всегда очень красивы! Но не всегда счастливы…

— Конечным пунктом нашей поездки был город Тромсе. Не бывали? Жаль. Норвежцы с гордостью называют Тромсе северным Неаполем. Город в самом деле очень красив. В Тромсе должна была состояться очередная встреча народов Севера: конференция, диспуты по интересам, выступления фольклорных ансамблей… Одним словом, в Тромсе мы провели несколько дней, и все эти дни стояла, изумительная погода, редкая для Северной Норвегии. Было тепло, как в Сочи, с утра светило солнышко ни дождя, ни ветра. Женщины — все такие же вроде нашей толстушки Оли — с утра и до вечера нежатся в шезлонгах, загорают. Из купальников вываливаются необъятные формы, никакие корсеты не затянут. Бр-р… Однако Халимы среди слонявшихся на палубе не было. Казалось бы, кому, как не ей, поваляться на солнце, блистать своей красотой! А ее нет и нет. Я уже знал ее мужа, знал, что он какой-то деятель, даже с докладом выступал на конференции. Доклад у него был интересный — о быте малых народов в нашей стране. Но конференция давно закончилась и все туристы разбрелись по городу — шли встречи по профессиям. Врачи посещали клиники, учителя школы… Ну, понятно, были и строители. Я записался в группу, которая с утра должна была поехать в районы новой застройки города. Да-а, позавтракал. Спускаюсь по трапу вниз, на набережную. Стоит большая толпа зевак, ждут автобуса. Спрашиваю: вы куда? Отвечают:

— В аквариум!

В Тромсе уникальный аквариум. Спускаешься в туннель и попадаешь на дно морское. Ходишь по стеклянному туннелю, а вокруг плавают рыбины — треска, палтус, камбала. В тени, опасаясь света, поводят плавниками темные чудища. Этих зевак — любителей поглядеть на дно морское — набился полный автобус. А нас, кто интересуется главным для современного человека — строительством жилья, — кот наплакал, человек семь набралось.

— Это и вся группа? — разочарованно спрашивает наш экскурсовод. — Тогда поехали.

В автобусе вижу — у окна сидит Халима. Одна, без мужа. Место рядом с нею не занято, но на сиденье лежит ее сумочка. Ну, думаю, заняла для мужа. Здороваюсь и прохожу мимо на заднее сиденье. Неожиданно она убирает сумочку, кладет ее себе на колени и говорит, как старому приятелю:

— Садитесь.

Сажусь. Поехали. Автобус английский, самой последней модели. Сидеть удобно, видно хорошо. Едем мимо Музея современного искусства (бывали там, знаю), но, как называется улица, не знаю. Взбираемся на гору — все выше и выше. Внизу виден весь фиорд, через него с берега на берег переброшен чудесный мост — легкий, красивый. Внизу, у причала, наш теплоход. А на другой стороне фиорда поблескивает стеклом купола новая кирка. Красиво, ничего не скажешь! Экскурсовод — молодая женщина, армянка, наша, советская армянка, вышедшая замуж за норвежского коммуниста — была молчалива, малоразговорчива. Другая попадет — не даст минуты передыха, подумать, поглядеть не даст: все стрекочет, все рассказывает. А эта не занимала нас рассказами о тех местах, где мы ехали. Ехали и ехали. Ехали по чистой хорошей улице; направо и налево хорошие дома. Не виллы, как в Гамбурге, а просто дома: светлые, уютные, с ухоженными цветниками в палисадниках.

— Что же вы одна, Халима? — заговорил я. — А муж?

— Сабир интересуется современным профсоюзным движением и рыбками, — сказала она. — У него это хорошо сочетается. Он поехал в профцентр, а оттуда завернет в аквариум.

Я так и не понял по ее голосу: с иронией она говорила это или с грустью.

— А как же вы? — недоумевал я. Она ничего не сказала, отвернулась к окну. И по выражению ее милого личика, с которого я не сводил глаз, я понял, что она произнесла эти слова с грустью.

Мы осмотрели три или четыре района застройки. Норвежцы строят немного, но хорошо, по-современному: сборный железобетон, панели. Но, сколько мы ни ездили по городу, ни одного похожего дома ни по планировке, ни по архитектуре. Северное солнце очень скупо, поэтому в домах большие окна, лоджии чередуются с балконами, не затеняя друг друга. Видимо, так было условлено заранее — в рабочее время мы только ездили, осматривая районы застройки внешне, со стороны. А как только наступило время обеденного перерыва, гид приказала остановить автобус и повела нас на один из объектов. Забор, ворота, вагончики — все, как и у нас, как и на любой стройке. Возле вагончика в тени корявой березы стол. Сидят рабочие в спецовках, едят суп, пьют из пакетов молоко. Узнав, что мы русские, повставали со своих мест, обступили нас. Норвежцы к русским относятся хорошо. На дверях каждого магазина в Северной Норвегии обязательно увидишь табличку: «Здесь говорят по-русски». Норвежцы встречаются с нашими рыбаками в море. Русские спасали их экспедиции к Северному полюсу. Русские освобождали их от немцев… Почти каждый второй норвежец понимает по-русски. Хоть немного, но понимает. Обрадовались рабочие: оставили обед, пошли показывать стройку. И прораб с ними. С нами были еще две женщины — бухгалтер СМУ из Ленинграда и диспетчер со стройки какой-то атомной электростанции — они не стали подыматься наверх, на леса. А Халима пошла. Дом, как сейчас помню, трехсекционный: в одном подъезде работали отделочники, в другом заканчивались сантехнические работы, а третья секция еще монтировалась. Начали с нее. По стремянке поднялись на монтажную площадку. Вижу, на бетонных плитах перекрытия провода и электроды для электросварки.

— Э, знакомое дело! — вырвалось у меня.

— Да?! — удивленно поглядел на меня один из рабочих в брезентовой робе. На мне костюм, галстук, лакированные туфли — не поверил. Тогда я указал на трансформатор, чтобы его включили. Трансформатор включили. Я взял держатель, вставил в него электрод. Рабочий подал мне рукавицы, очки, я снарядился, как положено, и прошел шов по основанию колонны, которую они только что установили. Шов получился хороший, как литой. Я много варил, особенно в молодости. Но не всегда такой хороший шов у меня выходил: видимо, соскучился, потому и вышло так удачно. Норвежец в брезентухе подал мне руку и восхищенно сказал:

— О-о! Стройка?

— Да, — говорю, — стройка.

Потом они повели нас в первую секцию, к отделочникам. Рабочие показали нам квартиры. Осматривая квартиры, мы все время разговаривали — где по-русски, где на руках объяснялись — о заработке, об отпусках, о страховых ссудах. Осматриваем комнаты, разговариваем, только замечаю вдруг: нет Халимы. Туда-сюда — нет, и все! Мне уж не до расспросов, оставил своих, заглянул в одну комнату, в другую. Нигде нет, как в воду канула. Наконец слышу женский голос на кухне:

— О, какая плита. Пластик!

Я на кухню. Халима, как хозяйка, стоит у окна, а прораб показывает ей мойку, шкафы, место для холодильника и овощечистки. Потом мы поднялись еще на один этаж; в квартире уже приступили к работе отделочники. На полу валялись кусочки обоев, различного пластика — под дуб, под ткань. Норвежцы все отделывают или деревом или пластиком на тканевой основе. Слышу, Халима спрашивает у прораба:

— Можно посмотреть?

Прораб отвечает:

— Ja, ja! Да, да!

А через минуту:

— Можно мне взять вот этот образец?

И снова:

— Да, да!

«А, Халима — художник по интерьеру», — решил я.

И, когда мы сели в автобус и поехали назад, к теплоходу, я снова оказался рядом с Халимой. Какое-то время мы молчали, обдумывая все, что увидали.

— Хорошо они строят, — заговорил я.

— Хорошо, но мало, — отозвалась Халима.

— У них много частных домов. Каждый предпочитает жить в своем благоустроенном доме. А это для молодежи, для новых семей.

— Да, но как отделывают! — подхватила она. — Обои какие! Думаешь, что это ситцевая драпировка, а это обои. На ткани.

— Я видел, вы взяли образцы.

— А что толку?! Начни разговор хоть с теми же химиками — пора, мол, и вам выпускать такие отделочные материалы, — они сразу же найдут уважительную причину: того нет, этого нет.

— Надо не с одними химиками разговаривать, — сказал я. — Надо обо всем сразу разговор вести, в государственном масштабе. И об однообразии фасадов наших домов, и о разумности планирования, и о качестве отделки, и об озеленении. Вы видели, как они строят? Ни одной березы не срубят. Дом умно вписан в пейзаж.

Она молча слушала меня, глядя в окно, на город, на белеющие в фиорде корабли. Потом вдруг резко повернулась ко мне и, я не понял сразу, насмешливо спросила:

— А вы можете и в «государственном масштабе»?

— Да-а. А чего… — петушился я.

— Тогда скажите, как вас зовут?

— Иван, — в замешательстве ответил я.

Она улыбнулась и я понял, что она женщина добрая и снисходительная.

— О Иван?! Имя хорошее, но обращаться по имени не очень удобно. Фамилия-то есть?

Я сказал и отчество и фамилию.

Тогда, улыбнувшись открыто, доверчиво, Халима сказала:

— О чем вы, Иван Васильич, со мной говорите?

— Как о чем?! — я был несколько озадачен. — О деле говорю! Я видел, как вы на кухне любовались…

Я не договорил, видя, что она сдерживает себя, чтобы не рассмеяться.

— Все мужчины до вас, — сказала Халима с полуулыбкой, — говорили со мной только об одном: о том, какая я красивая. — Она не удержалась, прыснула со смеху. — А о деле, простите меня, вы — заговорили первым. Чудак! — и, продолжая смеяться, она дружески толкнула меня в плечо.

— Там же, в Тромсе, была еще одна встреча с Халимой. Встреча бессловесная, немая, но очень важная для дальнейших наших отношений, поэтому я хочу, чтобы вы о ней знали. Я опять рассказываю вам о том же: с  ч е г о  э т о  н а ч а л о с ь. На третий день пребывания в Тромсе мы уже настолько осмелели, пообвыкли, что запросто сходили с теплохода на берег, бродили по всему городу. Норвежцы узнавали нас, здоровались, если приходилось спросить дорогу к порту, объясняли на ломаном русском языке, как лучше и быстрее пройти. Они были так добры, внимательны к нам, что мы совсем осмелели. Разбрелись все по городу — кто на стадион, кто в Музей современного искусства, кто в кино. Мне очень хотелось посмотреть мост через фиорд. Мост построен недавно из монолитного железобетона. Норвежцы очень гордились им. Мост и на самом деле был украшением города. Он горбился над фиордом. Его видать отовсюду. Наш теплоход проплывал под ним, когда мы шли к причалу, и я диву давался смелости инженера. Легкие опоры высоко вздымались над водой, поэтому в фиорд свободно могли входить и океанские лайнеры. Про мост этот нам приходилось слышать немало легенд. Рассказывали, в частности, что его построила какая-то миллионерша. Ну не то что построила, а дала мэрии деньги. Но с одним условием, что на мосту будут установлены копилки и каждый водитель и пассажир, проезжающие по мосту с одного берега фиорда на другой, должны опустить в копилку по кроне. Городской транспорт от пошлины освобождался. Мэрия согласилась с этим условием. Старуха раскошелилась; мэрия наняла какого-то инженера-англичанина, который спроектировал и построил мост. Поток туристов в северных странах большой, а по этому мосту особенно: он сокращал дорогу, в объезд фиорда, на сотню километров. Через два года после вступления моста в строй миллионерша вернула свои деньги. А к тому времени, когда мы прибыли, бабка с помощью этой копилки уже удвоила свой капитал… Не берусь судить, насколько все тут правда, но мост любопытный, и я решил посмотреть его. Я отыскал улицу, где он начинался; посмотрел, как при въезде на мост водители останавливали машины и бросали в ящик монетки, и потопал по его бетонной хребтине. Шел-шел и не заметил, как очутился на другом берегу фиорда. И когда я попал на другой берег, то сразу же понял, почему этот мост был так необходим: там, на другом берегу, рос новый город. Украшением этой части города была кирка — совсем-совсем новая, построенная после сооружения моста. На самом берегу фиорда высилось конусообразное сооружение из стекла и бетона.

Я, признаться, смелый только на строительной площадке. На лесах я бог, потому что знаю: я работаю так, что комар носа не подточит. Но выйду за забор стройки — пас, я такой же, как и все, робею перед людьми. На трамвайной остановке всех вперед пропускаю. А тут такое дело — зайти в храм. Где? В чужом городе! Мы уж так приучены, что в музей, в ту же лавру, войти и то боимся. А тут чужая страна, чужой уклад быта, чужая религия. И я не решался зайти в кирку, приглядывался, входят ли наши, выжидал. На площади перед киркой памятники знатным людям. Стоят на постаментах бронзовые бюсты и просто гранитные глыбы с надписями. Надписи, конечно, по-норвежски, и я не разобрал имен. Огляделся, значит, вижу, наши заходят в кирку. Наших ведь за границей сразу узнаешь! Нашего брата русского хоть на луну забрось, так и на луне сразу отличишь! Ходят, глазеют; на груди дорогие фотоаппараты, кинокамеры, а из-под плаща виднеются брюки шириной в аршин… Ну, раз заходят наши, и я решился.

Я родился в пору, когда у нас в селе церковь уже закрыли, колокола сбросили с колоколен. В церкви был колхозный склад зерна. В церквах-музеях бывал. Иконы, золото. Стены и своды в картинах — все легенды из библии. Оклады, сосуды и чаши из серебра и золота. Одним словом, мишура. И вот я переступил порог кирки, и меня прежде всего поразила простота обстановки. Огромный зал с шатровой крышей. Высота зала — с наш пятиэтажный дом. Окна продолговатые, сверху матовый свет. Там, где у нас иконостас, глядя на который, слепнешь от обилия икон и золота, в кирке помост, и на помосте кафедра. На глухой стене высоко-высоко распятие. Картина. Один лишь Христос на кресте, но картина писана замечательным художником. Не припомню теперь фамилию живописца, слыхал только, что многие туристы из Англии, Дании, Бельгии и других стран Европы приезжают в Тромсе лишь за тем, чтобы поглядеть этого Христа. Так вот, Христос на кресте: скорбное лицо, измученное тело, раскинутые в стороны руки. А за ним, за крестом, во всю стену горы и голубое небо.

У нас не принято ходить при службе, отвлекать. Грех. Отец как-то рассказывал, что он послюнявил горящую свечку. Свечка как зашипит, искры в разные стороны. Дед — стук по затылку! А тут, в кирке, старички и старухи, ревностные хранители службы, чинно сидят на низеньких скамеечках, а наш брат, туристы, особенно западные, ходят, щелкают фотоаппаратами, гыр-гыр — переговариваются. Видя это, я осмелел; в проходах, где толпятся туристы, народу много. Я протиснулся вперед, да так и замер от неожиданности. Была необычная служба — шла церемония конфирмации. Я слышал где-то об этой церемонии. У нас, русских, бывало, родился ребенок — крестить надо. Зима ли, лето ли — купель с холодной водой; поп произнесет над купелью два слова — да в воду младенца! И в католической церкви существует крещение, но приобщение к богу, к религии производится в 14—16 лет. Юношей и девушек специально готовят к церемонии. Все это происходит в торжественной обстановке. Праздник, одним словом. Слышал от кого-то, а видеть эту церемонию не приходилось. Однако я сразу все понял. На кафедре стоял священник, а перед ним — двумя рядами — юноши и девушки. Юноши — в черных костюмах, прически у всех лоснятся от репейного масла; девушки — в белых платьях с цветами. Под высоким гулким шатром кирки монотонно звучал голос священника, который, прежде чем посвятить гимназистов в совершеннолетие, читал проповедь. У меня, не скрою, мурашки побежали по телу… Сколько бы ни было тебе лет, в какой бы ты стране ни находился, но юность, эти девушки, одетые в белое, всегда трогают. Замирает сердце при виде этой чистоты, этого наивного доверия к миру, как оно замирает всегда в минуты, когда особенно остро осознаешь скоротечность жизни. Да, кому-то вот всего шестнадцать! А тебе уже никогда не вернуть своей молодости. Да и надо ли возвращать ее — полуголодную, печальную молодость военных лет?!

Я знаю, что бога нет и не будет. Но почему-то, входя в храм, всегда испытываешь волнение. Хотя это не то слово — в о л н е н и е. Ты замираешь, приобщаешься к чему-то вечному. Я не понимал ни слов священника, ни значения совершавшегося обряда, но я интуитивно догадался, что вершится что-то важное, что запомнится этим юношам и девушкам на всю жизнь, и я остановился, замер, смотря во все глаза…

И вдруг я увидел Халиму.

Сначала ее одну. Я был настолько поражен ее состоянием, что мне хотелось вскрикнуть, броситься к ней. Она смотрела на девушек, и лицо ее — одухотворенное, заплаканное — все пылало. Я не могу вам передать ее состояние. То ли зависть к девушкам, к их молодости, то ли сожаление об утраченном. Каждое движение ее лица передавалось и мне — мне так и хотелось растолкать всех и броситься к ней.

Священник окончил проповедь. Юноши и девушки стали поочередно подходить к нему, склоняли головы и целовали крест, которым священнослужитель осенял каждого из них.

Халима опустила голову, тайно, чтобы никто не заметил, достала платок и стала вытирать глаза…

Уж на что я человек не тонкий, к эмоциям не очень чуткий, и то я сразу все понял. Я понял, что детство, юность ее, как и у меня, украдены войной; что не было у нее в жизни радости, девичества, которое так и билось, так и выплескивалось наружу у этих милых, наивно-доверчивых гимназисток! Расталкивая зевак, я начал пробираться к ней. Один ряд прошел, другой… И тут заметил, что с противоположной стороны молельного зала по узенькому проходу меж скамеек спешит к Халиме ее муж Сабир, я уже знал его. Сабир без тюбетейки, с фотоаппаратом. Он опередил меня; подошел к Халиме, что-то сказал ей, и они стали пробираться к выходу.

Торжественная церемония окончилась. Юноши и девушки поспешили к родителям, которые сидели тут же, в первых рядах. Священник поблагодарил прихожан за внимание и ушел в свои покои. Все дружно повалили на улицу.

Я вышел, поискал взглядом Халиму. Не видать. Не спеша я выбрался из толпы на эстакаду, ведущую к мосту. Вдруг на мосту, метрах в двухстах впереди, увидел яркую кофточку Халимы. Я прибавил шагу и, обгоняя прихожан, вышел на мост. Его легкая хребтина полукружием изгибалась над фиордом. На этом полукружии видно все как на ладони.

Я очень скоро догнал их — Халиму и Сабира. Шел следом за ними и, смешавшись с толпой пешеходов, наблюдал. Халима была в брюках. Тогда брюки у женщин только входили в моду. Не знаю как другим женщинам, но Халиме брюки шли. Все у нее было на месте, ничего лишнего, потому брюки шли ей. Муж был чуть пониже ее ростом. Я сам, как видите, не вышел ростом но, признаться, не люблю мужиков плюгавеньких. А он был. Я почему-то наперед решил, что он не достоин ее любви. Видимо, уже тогда во мне пробуждалась неоправданная ревность. Да, я шел за ними. Они замедляли шаг, и я замедлял. Они останавливались, чтобы посмотреть вниз, где не спеша, бурля винтами воду, проходил пароход, и я останавливался, делал вид, что и мне интересно. Шел за ними следом и думал: о чем они мечтают? О чем говорят меж собой? Вспомнилось: «Все мужчины до вас говорили со мной только об одном: о том, какая я красивая…» Неужели муж тоже твердит ей про это? Не может быть! Нет, она молчит, вспоминая слезы свои в кирке, а он пересказывает ей содержание доклада, произнесенного в профцентре. Смотрю я на него и думаю: идет человек, мешковатый с виду, в черном костюме, в тюбетейке, и он в любую минуту может взять ее под руку, наклониться к ней и что-то нашептывать на ухо… Они остановились. Оперлись локтями на перила моста. Он наклонился к ней. Наверное, целует. Хотя зачем ему целовать ее на мосту?

Я шел и наблюдал за ними. Я выслеживал их, как выслеживает преступник свою жертву. Даже теперь, спустя много лет, мне трудно признаться в этом. Кому? Вам, товарищу, мужчине! А каково было признаться мне ей, самой Халиме, и не десять лет спустя, как рассказываю я вам сейчас, а сразу же, на другой день…

— На обратном пути из Тромсе в Мурманск мы зашли в какой-то небольшой норвежский порт. В этот городок редко заходят теплоходы с иностранными туристами, ибо это самая северная точка Норвегии. Городские власти и разные местные общества, обрадованные нашим визитом, наперебой слали нам приглашения — звали посетить их. Среди многочисленных приглашений было и не совсем обычное: нам предлагали совершить поездку на метеостанцию, которая находилась неподалеку от города, высоко в горах. Денег у нас не осталось, по магазинам ходить не с чем, и я решил поехать на метеостанцию. Собирались лениво, потому что никто не знал толком: далеко ли ехать, что там глядеть. Но я решил ехать, ибо толкаться на палубе надоело. Автобус стоял внизу, у трапа. Когда я вот так же, как теперь, выкурив сигарету, спустился по трапу и вошел в автобус, в нем было человек пять, не больше. Биолог-доцент из Еревана, два футболиста из мурманского «Динамо», видимо, решили проветриться после выпивки. Все друг другу изрядно надоели, и даже футболисты сели порознь. Каждый норовил устроиться возле окна. И я сел один, к окну. Слышно было, как по корабельному радио объявляли эту поездку. Прошло еще минут пять, по трапу спускается новая группа экскурсантов. Вижу, среди них и Халима. Идет в теплой куртке на молнии, привычно вышагивая крохотными туфельками. Я прилип к стеклу, смотрю: одна или с мужем? Одна. Муж, значит, опять отправился в профцентр рыбаков.

Халима вошла в автобус, посмотрела на меня… Она, конечно; уловила мою радость. На моем лице всегда все отражается, как в зеркале. Я ничего скрыть не могу. Ну, и тут, конечно. Она улыбнулась.

— О Иван! — вырвалось у нее. Я встал, чтобы поздороваться. Она, не выпуская моей руки, отстранила меня, села на мое место к окну.

И с той самой минуты, как она села рядом со мной, и до самых сумерек, когда мы возвратились на теплоход, мы не расставались ни на минуту.

Дорога вела высоко в горы. Уже на первых поворотах серпантина многие открыли окна автобуса и смежили веки — их укачивало. Но Халима — молодчина: как и в пути, на Нордкапе, она хорошо выдержала подъем. Ее только немножечко познабливало, и она все куталась в шерстяной платок, который предусмотрительно взяла с собой.

Наверху все было очень мило. Сначала нам показали приборы, с помощью которых не одно поколение научных работников вот уже сто лет кряду ведет наблюдения за небом, за звездами и светилами. Сотрудники показали нам дома, где они живут, цветники, зал для игр. Потом они дали нам ужин, прием. Удивление, да и только! Когда мы устраиваем прием — даже очень скромный, на пароходе, — то непременно море разливанное: коньяк, водка, вино. А закусок, закусок-то разных! Но скандинавы принимали нас всегда скромно: только кофе. Но зато в какой уютной комнатке мы сидели, в каких креслах, с каким комфортом! За столом умные разговоры — без переводчика: каждый второй сотрудник станции хоть плохо, но владеет русским. Доцент из Еревана интересовался количеством солнечных и туманных дней в году, силой ветра зимой и летом и прочими тонкостями. Футболисты скучали — они рассчитывали на большее, чем кофе… Я сидел рядом с Халимой у камина, шевелил угли в огне.

Халиму заинтересовали какие-то редкие цветы, которые мы мельком видели в скверике перед зданием станции, и одна из сотрудниц — высокая голубоглазая норвежка — вызвалась показать ей, как научные сотрудники украшают свой поселок. Я напросился пойти с ними. В сотне метров от главного корпуса метеостанции обрыв, и где-то далеко-далеко внизу море. В скверике цветут нежные цветы; норвежка поясняет, как они называются, рассказывает о том, как вывели их сами сотрудники станции. Потом срезает три-четыре цветка — букет, подает Халиме. С моря дует холодный ветер; и простор, и тишина.

Сотрудница станции легко одета; ей надо «бегать домой», как она сказала, надеть свитер. Она уходит. На какое-то время мы остаемся вдвоем — я и Халима. Я волнуюсь; закурил сигарету, тут же бросил, повернулся к Халиме и говорю:

— Халима, как я любовался вами в это воскресенье!

— В воскресенье?! А где вы видели меня?

— В кирке. На конфирмации.

— А-а! — И она пристально посмотрела на меня, словно хотела угадать, что я вынес из наблюдения за ней.

— Я смотрел на вас, — продолжал я, — и мне все хотелось понять, с каким чувством вы наблюдаете за праздником. Не знаю, может, я неправ, но у меня сложилось впечатление, что и у вас, как и у меня, было военное детство и совсем-совсем не было юности. Вы смотрели на девушек с такой тоской, с такой завистью, что мне стало больно. Еще раз прошу извинить, если я неправ.

Она подумала, а потом сказала:

— Нет, вы правы. Когда началась война, мне было десять лет. Отец ушел на фронт и первой же осенью погиб под Москвою. У матери нас трое осталось. Я была старшей. Хоть мы и жили в Ташкенте, но мать моя — не узбечка, а таджичка. Отец подвысмотрел ее где-то на стройке и привез из Душанбе. Это я вам так говорю. Это ничего не объясняет, но для мамы это много значит. У нее не было в городе ни родных, ни знакомых. Отец погиб, надо было как-то жить, и мать определилась работать в госпиталь. Госпиталь был специальный, для тяжелораненых. Мама — такой душевный человек! Она ухаживала за ранеными, как за своими детьми. А все заботы по дому легли на мои плечи. Двое малышей — их надо накормить, обмыть, одеть. Самой уроки надо сделать — днем в школу, — и я вертелась, как белка в колесе… Война кончилась, мне исполнилось пятнадцать лет. Стали мужчины с войны возвращаться…

Мы стояли высоко, над самым морем. Было очень холодно, и я коченел на ветру. Но Халима хорошо была одета; она только куталась в пуховый платок и, рассказывая, глядела не на меня, а на море.

— Вернулся и Сабир. Он политрук был. Ордена, медали у него на груди. Мать сразу же решила, что сосед наш — Сабир — для меня подходящая пара. И родители Сабира тоже так решили, и они сговор заключили. Я не знала о сговоре, мне некогда было заглядываться на мужчин. Я училась, мечтала об институте. Время бежало; Сабир работал, я бегала в школу. Вечерами иногда он приходил и они с матерью на кухне пили чай. Прошло два года. Я с выпускного вечера с аттестатом домой прихожу, радостно кричу: «Мама!» Захожу на кухню, а там родная тетя Сабира сидит — сватать меня пришла.

Халима замолкла. Вернулась наша провожатая — в ярком теплом свитере; извинилась, что заставила себя ждать. Мы еще какое-то время постояли над обрывом, а потом пошли обратно к станции. И я все думал, что сотрудница вернулась некстати, видно, и Халима так думала, и мы шли молча. Мне не терпелось спросить Халиму: «Ну, и что же, вы так сразу и согласились замуж?» Но спрашивать об этом в присутствии постороннего человека было бестактно. Я понимал это и потому понуро брел следом за женщинами.

— Смотрите, какие мудрые северяне! — восторженно сказала Халима. — Всего-навсего один тюльпан, а какая красота!

Я словно очнулся от ее слов. Перед зданием станции зеленела лужайка. Посредине лужайки лежал огромный камень-валун, мрачный среди зеленой муравы. В тени валуна красным огоньком алел тюльпан. Не цветник разбит перед станцией, не сквер, а один-разъединственный цветок рос на всей лужайке, а как он скрашивал все вокруг. Норвежцы любят строгость и простоту. Валун. Береза. Тюльпан. И больше ничего.

Все наши уже заняли свои места в автобусе. Вечерело; пора было возвращаться на пароход. При спуска с горы укачивает всегда сильнее. Я знал об этом, и, пока мы ехали еще сравнительно ровным местом, я снова заговорил с Халимой.

— И вы закончили институт? — спросил я ее.

— Закончила. Сабир — очень хороший человек. Он два года ждал. Я согласилась выйти за него только на третьем курсе.

— Вы химик?

Она засмеялась.

— Почему вы так решили?

— Да я видел, как вы брали образцы отделочных материалов.

— А-а! Нет, не химик.

— Строитель?! Художник по интерьеру?

— Много будете знать, рано состаритесь! — пошутила она.

Мне было очень хорошо с ней, и я не отступал, продолжал теребить ее.

— Я шел за вами через мост, — вспомнив, с чего начался наш разговор, выпалил я.

— Ну и что?

— Вы останавливались, смотрели на фиорд, о чем-то разговаривали.

— А-а! — Она улыбнулась слегка, краешком губ. — Сабир пытался мне воспроизвести хоть один романс Грига и никак не мог вспомнить. Он уверял меня, что чем сочинение талантливее, тем его труднее воспроизвести. А я подначивала его, говоря, что просто у него плохой слух.

Виражи следовали один за другим. Автобус словно бы проваливался куда-то. Халима долго боролась, чтобы ее не укачало, но все же не устояла. Где-то примерно посредине дороги она положила голову на мое плечо, пригрелась и задремала…

Я сидел ни жив ни мертв, боясь одним неосторожным движением побеспокоить ее.

Так, на моем плече, она и доехала до теплохода.

Молодежи нашей, веселившейся в ресторанах, стало душно. А может, молодые люди разошлись настолько, что им стало тесно танцевать меж столов и они решили перенести веселье на палубу. Радист включил динамики, находившиеся на баке, и вот шумная музыка «битлов» загрохотала над палубой. Молодежь из всех ресторанов и баров высыпала наверх. Смех, выкрики, оживленные разговоры… Одним словом, уединение наше было нарушено; пропало очарование ночи, и главное — прервано было грустное повествование, которое, не знаю чем, меня заинтриговало.

— Давайте спустимся в ресторан, выпьем еще по маленькой, — предложил Иван Васильевич.

Я согласился. Протискиваясь сквозь поток разгоряченных людей, спешивших на палубу, мы сошли вниз. Ресторан был пуст; столы в беспорядке сдвинуты; тарелки, фужеры, торты, фрукты — сам черт ногу сломит. Мы прошли к своему столику у стены и сели. Иван Васильевич раздобыл чистые рюмки, но ни вина, ни водки поблизости не оказалось. Нина, видимо, заметила нас. Гляжу, идет от раздаточной с бутылкой водки.

— Ниночка! Золотце! — восторженно встретил ее Иван Васильевич. — Посиди с нами, Ниночка. Что-то грустно. Расстанемся ведь завтра.

— Рассиживаться-то некогда, — отозвалась Нина. — Надо убрать столы, помочь девчатам помыть посуду. Нам на всю ночь дел хватит! — Однако она все-таки присела рядом со мной, и, когда Дергачев наполнял рюмки, Нина наблюдала за ним, как мне показалось, с виноватым выражением на лице. Но Иван Васильевич нарочно не смотрел в ее сторону; он делал все сосредоточенно, не подымая на нее глаза.

Мы выпили по рюмке; и Нина выпила. Выпила и, морщась, потянулась за яблоком. Она откусывала яблоко, а сама все из-за прищуренных век смотрела на Ивана Васильевича. Я понимал, что Дергачев хотел выказать перед Ниной характер, но мне очень хотелось, чтобы они помирились. Сославшись на занятость, Нина ушла.

Иллюминаторы были открыты. С палубы доносился смех, говор; слышны были топот ног и звуки музыки, которые раздражали. Иван Васильевич привстал, захлопнул иллюминатор, наполнил еще по одной рюмке. Наполнил, но выпить не спешил. И я понял, что он хочет продолжить рассказ о Халиме.

— Что ж, вы так и расстались? — спросил я, подталкивая его на продолжение рассказа…

— Да так мы и расстались… — подхватил Дергачев. — Утром теплоход пришел в Мурманск. Халима с мужем сошли по трапу, взяли такси и поехали в аэропорт, чтобы улететь в Ташкент. А я со своим чемоданом забрался в автобус и поехал на вокзал. Московский поезд уходил вечером. Билеты на обратную дорогу у нас были, делать нечего, я сдал свой чемодан в камеру хранения и пошел бродить по городу. Накрапывал мелкий дождь; было сыро, грустно; и дома, и небо — все было одинаково серо. Иду так и слышу ее голос: «Все мужчины до вас говорили со мной только об одном: о том, какая я красивая». Дурак, ругал я себя. А о чем я с ней говорил?! Иду, и вдруг мне показалось, что где-то впереди, в толпе, мелькнула ее яркая тужурка. Я прибавляю шагу, почти бегу. Догоняю женщину — нет, не Халима… Я становился сам себе смешон. Мне все казалось, что она где-то тут, в городе, наблюдает за мной, как я мечусь, страдаю. Царица! Королева! К чему изводить себя, если я даже не знаю ее фамилии?!

Я вернулся на вокзал мокрый и усталый. Уже началась посадка. Поезд вскоре тронулся. Я попил чаю, забрался на верхнюю полку и уснул. В Ленинграде многие мои товарищи по купе сошли — предстояла поездка в Кижи. Но я не сошел — так захотелось в бригаду, к своей братве.

Ребята встретили меня хорошо. В одно такси все мы не поместились. Взяли две машины и поехали в общежитие.

И завертелась, и закружилась, и покатилась колесом наша обычная, суетная жизнь! Подготовка «нулевого цикла», монтаж, отделка, сдача объекта. Получение документации, ругань с начальством из-за нехватки плит, из-за задержки металла и цемента, беготня по строительной площадке, одним словом, началась работа. А я люблю работу — дело, которым занимаюсь! Люблю высоту, простор, легкую шею крана над головой. Вот я стою наверху, на бетонной плите, которой через какое-то время суждено стать полом новой квартиры. И по этому самому месту, где стою я, всего через три-четыре месяца будет ползать малыш… Когда я думаю об этом, поверьте, я волнуюсь. Каждый раз, выйдя за забор стройки, оглядываешься: дом поднялся еще на один этаж. Идешь по городу вечером — абажуры, люстры, тысячи люстр в окнах. И это я зажег в этих окнах свет, думаешь. Вы даже представить себе не можете, сколько моя бригада построила в Москве домов, школ, магазинов… Жизнь топала быстро. Я поступил в институт, а потом вдруг женился. Все было, как у всех. Роман с девушкой-отделочницей, регистрация, дворец бракосочетания, вечер в кафе, потом свадьба в общежитии, потом квартира, а с ней новые заботы: занавески, столы, гарнитуры — известная круговерть. Скажу только, что все было, как бывает в хорошем романе, которые ваш брат пишет, а наш брат не читает или читает без особой охоты… Мы вели монтаж телевизионной башни. Корреспондентов всяких у нас перебывало — не счесть. Блоки поступают не по графику; ветер там на верхотуре, а им — знай позируй! А я фотографироваться не люблю: улыбка у меня глупая и щель в зубах. И все-таки какая-то моя фотография попала на обложку журнала «Огонек». Вышел журнал, ребята поздравляют, рады. Вдруг получаю письмо от Халимы из Ташкента: «Увидела, обрадовалась, решила написать…» Письмо большое, очень хорошее. И подпись: «Твой лучший друг». Не поверите, ни обратного адреса, ни фамилии, только если осмотреть конверт повнимательнее, то наверху, где ставится штамп «Заказное», можно прочитать: «Горпроект». А-а, думаю, значит, Халима все-таки имеет отношение к стройке!

Иван Васильевич помолчал, видимо, вспоминая что-то.

— Ну что ж, рюмки налиты, — сказал он, встрепенувшись. — Давайте выпьем.

— Прошло три года, — продолжал Иван Васильевич. — Была весна. Мы заканчивали монтаж универсама возле Речного вокзала. Рабочий день у строителей начинается рано, ездить далеко. Нас возили автобусом. Многие ребята из бригады — холостяки, жили в общежитии. Автобус забирал их, потом они заезжали за мной, и мы ехали на объект. На объекте обычное дело: раздевалки, вагончики с инструментом, электрощитовая, тракторы. Все спешат к своим местам. И в это утро было так же: мы подъехали к объекту, и ребята, лениво позевывая, стали выбираться из автобуса. Вчера была получка, и у многих после вчерашнего «обмывания» получки болела голова. Вдруг вижу, из прорабской бежит диспетчер.

— Иван Васильич! — окликает она меня. — Звонил Кочергин. Просил, чтобы вы немедленно всей бригадой, не выходя из автобуса, ехали к нему.

Я, признаться, крякнул, почесал затылок. Кочергин Федор Федорович — это начальник нашего треста. Кто связан со строительством, тот фамилию эту слыхал. Он хоть и хороший мужик, но жизненный опыт научил: если зовут к начальству, будь настороже. Вдруг перебросят на новый объект, вроде Останкинской башни. А это тоже, знаете, какая работенка?! Ой-ой… Передаю слова Кочергина ребятам. Что делать — снова в автобус полезли. Едем в центр.

— Ребята, признавайтесь, как на духу, — говорю, — вчера с получки никто не нашкодил?!

Молчат. Ну, думаю, порядок. Ребята у меня в бригаде дружные, честные; если бы кто нашкодил, признался бы. Других бы не стал подводить. Свернули с улицы Горького в переулок, где находится контора треста. Весь переулок забит автобусами. Машины разных строительных управлений, подрядчиков, отделочников. Захожу вместе с ребятами в зал для совещаний. Полно народу, мужики смеются, курят… Появляется Кочергин. Не один, с ним еще человека три, кое-кого я знаю: партийные работники, не строители. Вид у тех, кто на помосте, в президиуме, неторжественный, а скорее — озабоченный.

Говор в зале затихает.

— Товарищи! — заговорил Кочергин. — Сегодня ночью в Ташкенте произошло землетрясение. Город серьезно пострадал. Имеются жертвы. Московский комитет партии решил оказать пострадавшему городу немедленную помощь. Мы посоветовались вот тут с товарищами (он кивнул на своих спутников) и решили послать на помощь столице Узбекистана лучшие молодежные бригады. У кого есть причины для отказа, скажите об этом начальникам строительных управлений. На сборы и на все согласования — четыре часа. Первый самолет вылетает из аэропорта Шереметьево в тринадцать ноль-ноль. Есть вопросы?

Вопросов не было. Все молча стали подыматься со своих мест. Откидывающиеся сиденья кресел стучали, словно рушились кирпичные стены. Халима! Я не мог сдвинуться с места. Все вышли, а я все стоял посреди зала.

— Иван Васильевич! У тебя скоро летняя экзаменационная сессия. Может, мы тебя заменим? — Гляжу, рядом со мной Кочергин.

— Нет! Нет! — говорю.

И пошел из зала к автобусу.

«Халима… Жива ли Халима?!»

Дергачев налил себе еще рюмку; не чокаясь со мной, выпил, ткнул вилкой какую-то закуску и тут же положил вилку обратно на стол.

— Вы бывали когда-нибудь в Ташкенте? — спросил он.

— Да.

Мне пришлось рассказать немного о себе, о том, как я попал в Ташкент. В войну меня ранило на фронте; я долго скитался по госпиталям. Потом меня комиссовали, отправили в отставку. В родном селе были немцы, и я поехал в Ташкент, поступил в университет и год занимался в университете.

— В университете?! — удивленно подхватил Иван Васильевич и внимательно поглядел на меня, словно ожидая подтверждения моим словам: мол, не оговорился ли я?

— Да, в университете. На историко-филологическом факультете. А что?

— Да так. Наши палатки стояли в сквере перед университетом.

— В сквере! Перед университетом?! — Теперь наступило время удивляться мне. Я не сдержался, толкнул Дергачева в плечо. — Так чего же ты замолчал, рассказывай! Как он там, университет, цел, невредим?

— Главный корпус дал трещину. Помните, он был надстроен? Надстройка сделана из шлакоблоков. Они-то и не выдержали. Да что там шлакобетон?! Помните, какие были в городе тополя? Многие старые деревья расщепило, разодрало, как в грозу от удара молнии. Целый месяц все мы, кто пришел на помощь пострадавшему городу — строители, солдаты, колхозники ближайших районов, — только и заняты были тем, что разбирали завалы, дома, которые оказались в аварийном состоянии. Поверьте, спали мы по три-четыре часа в сутки, ели, как на фронте, из котелков; знали только одно: как можно быстрее разобрать завалы, подготовить площадки для начала строительных работ.

У нас зачастую можно услыхать такую лихую полунасмешливую присказку: мол, ломать — не строить! Скажет наш мужик и с маху ударит заступом. Но за месяц, пока мы сносили пострадавшие от землетрясения дома, я понял, что эта присказка не по мне. По моему характеру — строить лучше, чем ломать. Когда я строю, то устаю, выматываюсь. Но я счастлив. Ложусь и просыпаюсь с хорошим настроением. Каждый раз, возвращаясь с работы, оглянешься назад — четкими рядами стоят блоки. Их не было, когда ты шел сюда утром. Прошла неделя — высится уже этаж! Глядишь, стоит красавец дом. Его не было на этой улице, когда ты пришел впервые… А ломать — бог ты мой, сердце кровью обливается. На тросе вместо ковша «баба». Крановщик — в поту, в пыли — бьет этой «бабой» по стене, а на стене портрет. Обрушилась лестница; висят вышедшие из пазов балки; отскочила штукатурка с потолков, а эта жиденькая рамка с поблескивающим кусочком стекла уцелела. Крикнешь крановщику: «Стой!» Вскочишь на балку, снимешь портрет со стены, поглядишь: не Халима ли? Нет, не Халима. Постоишь наверху в забытье… Сверху, через забор, которым отгородили пострадавший дом, видна мостовая, а за ней тротуар той, противоположной, стороны. На тротуаре полно народу. Снуют туда-сюда люди. У них свои заботы, свои обязанности. Может быть, и Халима идет в этой толпе. А может, уже и не идет… Ну, зачем же так, возразишь сам себе. Может быть, она вообще никогда по этой улице не ходила?! Ну, если не по этой, то по Пушкинской-то она наверняка ходила! Пушкинская улица мне нравится. И Халима мне нравится. «Чудак!» — так и слышу ее голос.

За месяц, пока мы расчищали завалы, со всей страны в пострадавший город шли эшелоны. Все, что надо для развертывания строительных работ: доски, цемент, кирпич, блоки сборных домов. В Ташкенте много старых домов, и как раз старые дома, особенно в центре, не выдержали подземных толчков. Время подсказывало: строить так строить! Строить так, чтобы город стал еще краше, еще лучше, чем он был. И вот совещание строителей. Понятно, разговор об одном — как лучше, как быстрее восстановить город. Совещание было в театре, который, к счастью, не пострадал. Съезд, а не совещание! Ведь в Ташкент съехались строители со всех концов страны. И все больше молодежь. А молодежь теперь, знаете, какая — лохматые головы, борода, усищи! Одним словом, п и ж о н ы. Пижоны-пижоны, а на работе — звери! Вы воевали. Вы знаете, почем фунт лиха. В бою случалось и не есть сутками, и не спать по две-три ночи кряду. Так и мы в Ташкенте. И теперь я смотрю на ребят: исхудали, глаза ввалились. Только шевелюры отросли еще пуще; отросли и запылились. Редко-редко среди этих кудлатых запыленных голов мелькнет седая голова пожилого человека — на совещании были директора научно-исследовательских и проектных институтов, ученые-строители, начальники главков… Начало что-то затягивалось. Оглядываю зал. Вдруг вижу, в партере, не то в третьем, не то в четвертом ряду, мелькнула женская головка. Кос я не увидел сразу, но мне показалось, что блеснули серебряные украшения. Неужели Халима?!

На сцене появился президиум, совещание началось. Слушаю, что-то записываю даже, а сам поглядываю туда, в партер. Почему-то ее голова прикрыта черным платком. На улицах мне уже встречались женщины в таких платках. Неужели Халима? Вы поймете мое состояние: не могу ни сидеть, ни слушать. Не помню, как дождался перерыва. Как только объявили перерыв, я опрометью бросился вниз, к партеру. Пробрался вперед. Успел! Женщина тоже сидела не с краю. Она встала и, поджидая, когда выйдут соседи, туже затянула платок. Я приглядывался к ней. Вот женщина повернулась… У меня все так и оборвалось внутри — Халима! Она не видела меня и, потупясь, шла меж кресел за каким-то лохматым парнем. Я не спускал с нее глаз. Боже, как она изменилась! Лицо осунулось; большие черные глаза будто погасли; нос заострился; губы поблекли. Я не очень был уверен, что совладаю с собой — вдруг брошусь обнимать ее на людях. Поэтому я заранее обдумал, что сказать ей. «Скажу, — решил я, — Халима, вот мы и встретились! Что с вами?» Но, когда кудлатый парень вышел и нас ничто уже больше не разделяло, я шагнул ей навстречу и прошептал:

— Халима!

Произнести ее имя в полный голос у меня не хватило сил. Но она услыхала, что кто-то произнес ее имя, остановилась и огляделась. Видно, и я здорово сдал и изменился, ибо она не сразу узнала меня.

— Иван!

Платок спал с головы на плечи, и я увидел, что это та самая Халима, которой любовался когда-то в Тромсе. — Халима…

— Давно вы тут?

— С первого дня.

— О-о! — Она взяла меня за руку, и мы вместе пошли к выходу.

Но мы не сделали и двух шагов — дорогу Халиме преградил какой-то высокий мужчина в очках.

— Халима, у меня к вам дело! — сказал он. Халима встретила его без особой радости.

— Познакомьтесь, Гафур Султанович, — кивнула она в мою сторону. — Москвич, Иван… Приехал помочь нам.

Мужчина не протянул мне руки, а только раскланялся.

— Очень приятно. А вы давно знакомы?

— Да, — сказала Халима. — Мы вместе плавали на пароходе в Северную Норвегию.

Гафур Султанович еще раз раскланялся и оставил нас.

Мы вышли в фойе.

— Что это за человек? — спросил я.

— А-а! Это Умаров, мой начальник.

В фойе было много народу. Один искал знакомых по тресту, управлению; другой тыкался лицом к соседу — прикурить сигарету. Дым, сутолока, все те же споры, которые шли в зале.

— Душно! — вырвалось у меня; был конец мая, и в городе плавился и липнул к ногам асфальт на тротуарах. — Может вообще уйти отсюда? Тут и без нас хватает умных голов. «Сейсмическая стойкость сборных конструкций!..» — передразнил я спорщиков. — Как решат умные головы, так и будет.

— Я не могу уйти, — обронила она. — Я только и жива этим — делом.

Но, хоть и не на долгое время, мне все же удалось увести ее из душного фойе на улицу. Перед театром был небольшой сквер. Цвела акация, пахли листья молодых тополей. Я усадил Халиму на скамью, сел рядом; взял ее руки в свои и только тогда сказал:

— Ну, а теперь рассказывайте все по порядку!

Халима уткнулась в мое плечо — как тогда в автобусе, когда мы возвращались с метеостанции — и заплакала. Она не рыдала, не причитала, а плакала тихо, беззвучно, только плечи ее подрагивали. Я не знал, что делать. Гладить, ласкать эти вздрагивающие плечи? Успокаивать, говорить какие-то ласковые слова? Все это грубо, глупо. И я какое-то время молча сидел рядом. Потом не удержался и погладил ее. Ладони у меня в те дни были корявые от мозолей и ссадин. Не ладони, а чугунные сковороды. Она почувствовала это, а может, ее напугала моя решительность: она вздрогнула, отпрянула; потом, будто вспомнив, кто рядом, взяла мои руки и долго глядела на них сквозь слезы. Вздохнула, провела своей бархатной ладошкой по моей, словно не веря, что такими жесткими могут быть ладони человека.

— Сабир?! — сказал я.

— Да… — Она обернулась и впервые посмотрела на меня. — И самое страшное, за что я казню сама себя: он погиб из-за меня. — Халима краем платка вытерла слезы. — Он оказался смелее, мужественнее, чем я о нем думала. Иногда его медлительность меня раздражала. А тут, когда это случилось, все решали считанные секунды. И он не растерялся. Как раз болел Рахим, наш мальчик. У него была корь, он часто вскрикивал среди ночи и просил пить. Я спала с ним в детской. Какой сон, когда рядом больной ребенок?! Рахим вскрикнул. Я встала, дала ему попить. Через некоторое время он забылся. Я задремала. Вдруг слышу какой-то странный гул. Такого странного гула я ни разу в жизни не слышала. Гроза?! Бомбежка?! Уже занялся рассвет. Но в комнате было темно. Я включила ночник — какой-то единый миг свет еще горел. И в этот единый миг я увидела, что стена дома треснула и щель растет, ширится — так бывает, когда течет вода. Из щели, из паза торчит конец деревянной балки — вот-вот обрушится потолок. Я в ужасе вскрикнула: «Сабир!» Гляжу, все двери — как живые, ходят из стороны в сторону. Не помня себя от ужаса, я метнулась из комнаты. Грохот, треск. Свет то гаснет, то вспыхивает вновь. Выбежала на лестничную площадку. Люди с третьего этажа — в ночных сорочках, в халатах — бегут вниз. Крики, плач детей. Выскочил и Сабир и сразу: «Где Рахим?» — «Он там!» — крикнула я и хотела было вернуться в детскую, но Сабир с силой оттолкнул меня вниз. Он, видимо, понял, что случилось. Я побежала вниз, на улицу, а Сабир — в детскую. Не помню, как я очутилась в сквере перед домом. Помню, когда я бежала вниз по лестнице, то падали и рушились перила. На улице пыль, песком и дымом затянуло все, не видать деревьев в сквере. Из окон нашего дома летят на землю какие-то узлы. «Рахим!» — кричу я и, обезумевшая, снова бегу в подъезд. Лестница уже обрушилась, и наверх вбежать нельзя… Этот кошмар, как потом выяснилось, продолжался всего лишь три минуты. Но за эти три минуты я, наверное, тридцать раз бросалась к подъезду с криками: «Сабир! Рахим!» Но люди уже пришли в себя — удерживали, не пускали меня в обрушившийся дом. «Вон твой Рахим! Зачем кричишь?!» Кто-то отвел меня в сторону. Гляжу, на земле завернутый в одеяла и подушки, лежит мой мальчик, плачет.

— Живой?! — воскликнул я.

— Живой… — сказала она чуть слышно. — Сабир закатал его в постель и выбросил в окно. А сам выпрыгнуть не успел — в это время потолок в детской рухнул…

— Первый дом, который моя бригада строила, выходил фасадом на улицу Свердлова. Будете в Ташкенте, обязательно взгляните на него. С этим домом связано столько радостей и мук! Через дорогу, слева, сквер, в котором чернели пни — остатки поломанных тополей. Если бы тополя не поломало при землетрясении, то за их вершинами не видно было бы двухэтажного особняка с белыми колоннами, где помещался институт Горпроект, в котором работала Халима. Особняк уцелел, только осыпалась штукатурка с колонн, но все это мелочи. Проектировщики знали, какие хоромы себе выбрать… — пошутил Иван Васильевич. — Но я не об этом, собственно. Я обмолвился об особняке только потому, чтобы вы знали, что мы с Халимой работали близко друг от друга. Работали близко, а встречались редко. Институт, в котором служила Халима, снабжал строительные участки технической документацией. А таким участком, по сути, стал весь город. Конечно, и у Халимы хватало дел. Но все же институт — не монтажная площадка, где каждая минута на счету. В институте вечером можно пораньше уйти, да и днем при необходимости отлучиться на какое-то время. Примерно так рассуждал я. У меня почему-то была надежда, что поскольку мы теперь работаем рядом, то будем часто встречаться. Правда, поначалу оно так и было: Халима раза два заходила ко мне вечером и провожала меня до палатки. Город нет-нет да и потряхивало, и мы предпочитали спать в палатках.

Строители начинают рабочий день рано. И, пока на монтажную площадку поступают плиты перекурить даже нет времени. Лишь в обед можно выкроить четверть часа для передыха. Еду нам привозили — щи, кашу, котлеты. Ребята быстро опоражнивали миски, оставалось еще время, чтобы почитать газету или постучать костяшками домино… Вот, пообедали, значит, ребята освобождают стол и — за домино. А я бегом в институт, к Халиме. Но что такое? Как ни приду, ее нет. Сотрудники сидят за столом пьют чай. А Халимы нет. И вчера я ее не застал. Не утерпел, спрашиваю. Говорят: «Халима на объект уехала». — «А когда будет у себя?» Переглядываются. Кто-то не очень охотно отзывается: «Через час, не раньше». Любезно отвечаю: «Спасибо!» А внутри у меня все клокочет от какого-то недоброго подозрения. Пока шагаю обратно на объект, думаю, что завтра нарочно явлюсь пораньше.

Бегу назавтра примерно за полчаса до обеденного перерыва. Только я выхожу из ворот стройки, вижу, Халима. Быстро промелькнула между колонн и свернула за угол дома. В руках у нее хозяйственная сумка и вид озабоченный. «Все-таки она живет у сестры, — подумал я, — и ей приходится делать покупки». Я решил помочь Халиме и, прибавив шагу, пошел за ней. Оглядел улицу за углом — нет нигде Халимы. Расталкиваю прохожих, бегу сначала в одну сторону, потом в другую. Вижу, мелькнул вдали ее черный платок. Толкаю прохожих, извиняюсь, а сам бегу, и мысль, конечно, об одном: куда она спешит? Тут и магазинов-то поблизости нет!

Гляжу, из-за угла выползает трамвай. Халима легко прыгает в вагон, и вот ее черный платок мелькнул за стеклом. Трамвай звякнул и, поскрипывая колесами, загромыхал вдоль бульвара… Я растерялся, не знаю, что делать: ехать за Халимой следом или возвращаться на объект? Подходит еще один трамвай. Народу много, но я спокойно, безо всякой сутолоки подымаюсь на площадку… В Ташкенте, как и во всех больших городах, многолюдно. Однако после землетрясения, заметил я, что-то сделалось с людьми: ни ругани, ни толкотни в очередях, все внимательны стали и учтивы. И на этот раз я спокойно вошел и встал около двери. Мне почему-то казалось, что я увижу Халиму на следующей остановке, у гастронома. Непременно встречу, уверял я сам себя, и помогу ей управиться поскорей с покупками. Поэтому я не отхожу далеко от двери и все выглядываю в окно, чтобы успеть сойти, если увижу Халиму. Но на остановке у гастронома ее не видать. Я еду дальше. Однако и на следующей остановке ее нет. Как дурак, еду до кольца и возвращаюсь.

Ребята смотрят на меня удивленно: куда это наш бригадир мотался? Я делаю вид, что ничего особенного не случилось. Подхожу к Ахмеду Курматову, сварщику. Вместе с ним мы осматриваем швы сварки, которые он сделал без меня. Напоминаю Ахмеду еще раз: «Смотри, Ахмед, вари аккуратней!» От Ахмеда спешу к монтажникам. Суечусь, а в голову лезут глупые мысли, покоя мне не дают. Думаю: «А может она к любовнику ездит! — И тут же сам себе возражаю: — С хозяйственной сумкой?!»

Вечером я закрываю ворота стройплощадки. Все уходят, и прораб тоже, а я должен все осмотреть, подумать о завтрашнем дне: как лучше расставить людей, сократить простой крана. Я, это, запираю ворота, слышу, кто-то окликнул меня:

— Иван!

Оглянулся — Халима.

Я так обрадовался, что не мог удержаться, взял ее под руку.

— Пойдемте, Халима! Я провожу вас на Текстильную! (Она жила у младшей сестры, в поселке текстильного комбината.)

Халима с радостью согласилась, и мы пошли. Это, если вы помните, прогулка через весь город. Но мы шли и шли, не замечая ни вечерней духоты, ни усталости. В городе было много новых людей — солдат, строителей, связистов, — и я замечал, как прохожие любовались Халимой. Некоторые останавливались, подолгу смотря нам вслед: мол, надо же, какой счастливчик — вдет под руку с такой красивой женщиной! Но я не думал о том, что иду рядом с самой красивой женщиной в мире. Я не задумывался о наших отношениях. Да никаких отношений и не было. Было просто дружеское участие. Халима, шагая маленькими своими шажками, рассказывала мне о Сабире, о том, какой он был хороший. Она вспоминала, как они ездили за город и что говорили при этом, мечтали о том, кем станет их мальчик — Рахим.

Я слушал и невольно думал про сегодняшнее: рассказать, что я, как влюбленный мальчишка, следил за ней и ездил по всему городу на трамвае? Но что-то удерживало меня от этого и вместо рассказа про свое мальчишество я спросил про Рахима:

— А как поживает малыш-то?

Халима вдруг остановилась, пристально на меня посмотрела. И был такой миг, когда мне показалось, что в глазах у нее мелькнул испуг.

— Ничего… А что?!

— Да так… — Я понял, что разговор о Рахиме ей почему-то неприятен, и, помолчав, поспешил перевести разговор на другое.

Я заговорил о деле. Все последние дни одолевала меня какая-то тревога. Даже не могу и теперь сказать, почему. Видимо, потому что я русский. А русские не могут жить спокойно, они обязательно придумают трудности, чтобы потом радоваться, преодолевая их. Казалось бы, чего мне волноваться, беспокоиться? Я не инженер-проектировщик и не прораб даже. Я всего-навсего бригадир. Бригада у меня дружная, ребята работящие: только давай блоки да раствор! И все же я стараюсь не оставлять их без присмотра. Особенно я донимаю сварщиков. «Ахмед, шов! Шов!» — то и дело твержу я. Курматов старается. Все мы видели развалины. Но вот что меня удивило: новые — блочные и крупнопанельные — дома выдержали тряску. Больше всего пострадали старые постройки, с балочными перекрытиями. Правда, в некоторых блочных домах образовались щели, особенно там, где плохо были сварены швы. Вот почему я так строго следил за сваркой.

Теперь в Ташкенте немало и домов повышенной этажности, собранных из крупных панелей. А в первое время, помню, даже наши стандартные пятиэтажки боялись строить. Наш дом по улице Свердлова планировалось построить трехэтажным. Столько семей без крова, а они в землю бутят больше железобетона, чем его над землей, подумал я. Когда мы завершали «нулевой цикл», я приказал ребятам по всему фундаменту сделать полуметровую обвязку из монолита. Ну, сказал. У меня в бригаде порядок: приказал бригадир — выполнено. Приехала комиссия принимать «нулевку». «А бетонная подушка зачем?» — спрашивает инженер. Я пояснил, что расход металла на эту  п о д у ш к у  незначителен, но на нее можно спокойно ставить пятиэтажку. Инженер хмыкнул себе под нос: «А кто вам даст документацию на строительство пятиэтажки?!» Я хоть и студент-заочник, но понимал, конечно, что без документации строить нельзя. Но было так заманчиво! В то время, когда в городе тысячи семей остались без крова, живут во времянках и палатках, мы строим дома пониженной этажности. Подними наш дом лишь на этаж выше — и еще тридцать семей будут жить в отличных современных условиях. Это только один наш дом! А мало ли строится в городе таких домов!

— Вот если бы убедить Умарова! — говорю я теперь Халиме. — Подписал бы он документацию на строительство пятиэтажки, и мы такой бы дом отгрохали!

— Не подпишет Гафур Султанович, — отвечает Халима. — Не возьмет он на себя такую ответственность.

Я знаю, Халима относится к моей задумке сдержанно. Я хорошо понимаю ее состояние. Она своими глазами видела, как из стены вываливалась балка… А что, если через пять — десять лет при очередном толчке сверху полетят железобетонные плиты?! Но она работала в том самом институте, от которого зависело все: документация, подписи, смета. После долгих раздумий я решил уговорить Халиму помочь мне. Начал я с малого.

— Халима! — сказал я. — Помоги мне составить расчеты: сколько стоит один квадратный метр жилой площади? сколько добавочной площади даст лишь один этаж? сколько сейчас по городу в заделе блочных домов?

— Зачем вам?

— Надо! Это пока что секрет. У вас же есть секреты от меня? Есть?

Она потупилась и молча продолжала шагать рядом.

— Ну вот… Значит есть. А это мой секрет! Ясно?

У меня мелькнула мысль показать эти расчеты начальнику нашего строительного треста Кочергину. Федор Федорович хорошо знает меня. Знает, что я с пустяковым делом к нему обращаться не буду. Скоро мне придет вызов в Москву, на экзаменационную сессию, и я зайду к Кочергину. Обязательно!

— Мы работали без выходных. Правда, в воскресенье монтаж вели только до обеда. После обеда занимались профилактикой — осмотр кранов, уборка площадки и всякая другая суета… Так случилось, что мы не виделись с Халимой целую неделю. В воскресенье, значит, отобедав, ребята занялись профилактикой, а я решил зайти к Халиме — не терпелось узнать, не приступала ли она к расчетам? Иду. Как всегда, о чем-то задумался; и, еще не дойдя до института, в сквере чуть не столкнулся с ней. Я уже собрался окликнуть ее, только вижу, в руках у нее узелок, с каким обычно ходят в гости. Какие-то коробки — то ли с печеньем, то ли с тортом. И если бы она была, как и в тот раз, с сумкой, я, может, и окликнул бы ее. Но тут, как говорит мать, меня  с у м л е н ь е  взяло: куда она собралась?

Халима торопливо свернула за угол. И я, выждав минуту-другую, вышел за ней следом на улицу. Тут, на углу, кинотеатр. Народу много, и я очень боялся потерять ее из виду. Халима прямым ходом на трамвайную остановку. Я за ней… На мое счастье, подошел спаренный вагон. Халима села в первый, я — во второй. Пассажиров было много, и она не стала проходить в середину вагона, в самую что ни есть толкучку, а осталась на задней площадке. Я не спускал с нее глаз. Она, казалось, не замечала никого вокруг.

Вагон качало из стороны в сторону. Остановки были частые. На каждой из них народ входил и выходил. Халиму толкали, она забилась в самый дальний угол площадки и все тянула кверху руку с узелком. Мне было жаль ее. Я вспоминал, какая она была там, в Тромсе, и сердце у меня обливалось кровью от сострадания к ней, да и к себе тоже. Как я был низок, противен себе, что слежу за ней!.. Почему она так оберегает узелок? Кому он приготовлен?

Наконец Халима из своего укромного уголка стала пробираться вперед, к выходу. Я кого-то рукой отстранил, а сам замер, не спускаю с нее глаз.

Халима сошла на небольшой площади неподалеку от вокзала. Перейдя на противоположную сторону улицы, она скрылась в кривом и узеньком переулке, каких немало в этой привокзальной стороне. По ее спорому, размашистому шагу чувствовалось, что она бывает тут часто. Густая тень тополей, росших вдоль тротуаров, скрывала меня, и я шел за Халимой почти по пятам. Изредка я останавливался выжидая. Но опасения мои были напрасны: Халима за всю дорогу ни разу не оглянулась.

Началась какая-то старинная ограда с чугунными тумбами. Я еще глазел, стараясь определить, что там, за оградой, как вижу — нет Халимы! Я засуетился, побежал бегом. Смотрю, арка, старая, сводчатая, и над аркой, как при въезде в какой-нибудь хороший колхоз, вывеска. Мне не до вывески, я даже не взглянул на нее. Вижу, что-то по-узбекски наверху написано… В глубине двора среди зелени белеет здание. Наверх, к этому светлому зданию, круто подымается мостовая, мощенная булыжником. Между камней пробивается зелень муравы, видно, мало тут ездят и ходят. Я постоял в сомнении, но Халиме некуда было скрыться, помимо этого двора, и я приоткрыл ворота, бывшие в арке. Приоткрыл и снова остановился. По дорожке, обсаженной цветами и каким-то декоративным кустарником, идет нянечка в белом халате. За ней, держась руками друг за друга, снизка детей, не очень большая снизка, человек семь. «Детский сад!» — мелькнула мысль. Но, приглядевшись, я заметил, что дети в группе очень разные по возрасту. Есть совсем малыши, дошколята, а другие — на вид лет девяти, а то и старше. И одеты они как-то странно — во все одинаковое, и молчаливы они очень. В детсаде, если дети гуляют, их звонкие голоса за версту слышны. Знаю, сам вожу своего Ваську… А тут ребятки какие-то не такие, какими им положено быть, и идут они словно с опаской. Лишь слышится голос нянечки:

— Жарко, дети! Кто вспотел, может расстегнуть кофточки.

Но где же Халима, недоумеваю я. Позабыл на какое-то время про детей, оглядываю дворик. Наконец-то вижу ее. Она идет по тропинке, огибающей сквер, разбитый перед зданием. Посреди сквера в бетонной чаше фонтан. Гипсовый мальчик с отбитой ногой держит в руках лейку, Из носика лейки должна литься вода. Но вода не льется — фонтан не работает. В городе перестали работать все фонтаны. Перестали течь арыки. Да-а… Халима бросает на садовую скамейку свой узелок и чуть слышно зовет:

— Рахим!

Мальчик лет семи в полосатой куртке и таких же штанишках высвободил свою руку из ладони долговязого паренька, с которым он шел в паре, и побежал на окрик, навстречу матери. Он побежал не по дорожке, а напрямик, через газон. Дорожки были обсажены не то кустарником, не то цветами, которые еще не цвели. Рахим спотыкается, но не падает, а, уткнувшись руками в щетину, вскакивает и снова бежит.

— Мама! — звонко кричит он.

Халима подбежала к нему; подхватила на руки, усадила его на скамью рядом с собой, развязала узелок, который принесла. Она раскрыла картонную коробку и вынула из нее игрушку — пожарную машину. Игрушка была немецкая. У моего Васьки была такая, и я ее не раз держал в руках. Красный автомобиль. Белая выдвижная лесенка…

Халима завела пружинный механизм, поставила машину на асфальт. И тотчас же, как и у настоящей пожарки, над кабиной водителя зажглась мигалка, взревела сирена. Рахим в один миг соскочил с колен матери и бросился догонять «бибику». Присев на корточки, он ловил ее руками. А машина то неслась вперед, то кружилась; мальчонка растопыривал пальцы, стараясь зацепить ее, поймать. Но он почему-то опаздывал все время, никак не мог угадать, где пожарка будет через миг. Наконец обессиленный Рахим стал на колени. И, когда он стал на колени и затих, он невольно обернулся к матери — с мольбой, чтобы она помогла ему.

И я холодею от догадки.

Он слепой, что ли?!

— Не помню, как я вышел за ворота больницы. Как шел потом домой, в палатку. Помню только, что я все время натыкался на прохожих и бросал каждому: «Виноват!» «Да-да! Виноват! — где-то билась мысль. — Виноват в том, что не расспросил поподробнее о мальчике: где он теперь, каково его самочувствие? Виноват в том, что плохо думал о ней самой. Что не мог по ее виду догадаться о том, как тяжело ей…»

Ночью было очень душно. Мне не спалось. Я откинул полог палатки. Запахло акациями и тополями. Цветение их совпадает с самыми жаркими днями, но и теперь, ночью, зной не спадал. Лежу, слушаю, как дышат ребята, натрудились за день, однако сам заснуть не могу. Думаю: чем бы помочь Халиме? И так и этак я мысли свои перелопачиваю, выходит, что помочь беде я не в силах. Думаю: уж при своей-то известности небось Халима всех врачей подняла на ноги!

Решаю: пусть так, подняла… Но все ж с утра я непременно пойду в больницу.

Я не люблю носить своих регалий. Их у меня немало. Ну как же! Вот уже двенадцать лет, как моя бригада из месяца в месяц перевыполняет план. Каждый объект мы сдаем с опережением графика — на месяц, а то и на два. Строили Дворец съездов, Останкинскую башню… Грудь — как иконостас! Но я не люблю хвастать наградами. Идешь — все обращают внимание. Меня, признаться, это очень стесняет. Я хочу быть просто человеком, чтобы меня без иконостаса, по одной походке люди узнавали! Но на этот раз я отступился от своих правил. Утром достал из чемодана костюм, тот, на котором вывешана вся моя биография, побрился и сразу стал молодцом, хоть в президиум сажай… Как всегда, явился на площадку, проверил, все ли началось, все ли  п у т е м. Ребята посматривали на меня с недоумением. Опять, мол, совещание, спрашивают. Совещание, говорю.

Наладил дело на монтажной площадке — и прямым ходом в больницу. Теперь я уже знал дорогу. Знал еще, что с Халимой я там не столкнусь… Вот и знакомая мне арка, и мостовая, поднимающаяся горбом, а на самом горбу светлое трехэтажное здание с большими окнами.

Я решил, что сразу же пойду к начальству: к заведующему или главному врачу. Нам всегда ведь кажется, что главный — он самый лучший, и ни к чему тратить время на каких-то там простых смертных. С этим твердым намерением — повидать самого главного — я и толкнул дверь, на которой висела табличка «Приемный покой». Пожилая узбечка сидела за столом и читала газету «Кызыл Узбекистон». Женщина удивленно посмотрела на такую раннюю пташку.

Объясняю, что я хотел бы видеть главного врача.

— У Ташмухамеда Алиевича сейчас лекция, — говорит она. — Если будет, то раньше двух не ждем. А у вас к нему какое дело?

— Мне хотелось бы поговорить с ним по поводу здоровья одного мальчика.

— Вы отец Ермакова?

— Нет. Меня интересует здоровье Рахима Абдулаханова.

— Рахима?! — удивленно переспрашивает она.

— Да.

— Тут лечащий врач. Хотите с ним поговорить?

Я пожал плечами — не на это я рассчитывал. Но, раз нет главного врача, не возвращаться же мне ни с чем.

Следом за нянечкой подымаюсь на второй этаж. Длинный коридор, направо и налево двери палат. И коридор, и двери мрачноватые. Но все блестело чистотой, и я невольно проникся уважением к этому Ташмухамеду Алиевичу.

Было очень тихо.

— А где же малыши? — спросил я у нянечки.

— Процедуры делают.

— И Рахима лечат?

— Всех лечат. Как можно не лечить!

Кабинет врача в самом дальнем конце коридора. Дверь легкая, филенчатая, обе филенки — и нижняя и верхняя — расписаны узбекским орнаментом. На что ни погляжу, все тут сделано с любовью и со вкусом.

— Можно, Лазиз Кулатович? — осторожно спрашивает нянечка.

Про себя отмечаю, как зовут врача, и следом за нянечкой вхожу в кабинет. Из-за стола навстречу подымается узбек лет тридцати; в черных волосах ранняя проседь. Лазизу Кулатовичу очень идет белый халат, ибо у него смуглое лицо и густые брови.

Нянечка объясняет причину моего визита. Лазиз Кулатович благодарит ее, и она уходит.

— Садитесь! — Лазиз Кулатович указывает на кресло, стоявшее сбоку стола.

Я сажусь и спрашиваю:

— Давно ли у Рахима эта история с глазами?

Лазиз Кулатович не спешит с ответом. Он изучающе смотрит на меня, а вам, мол, какое дело? А я думаю: правильно, что надел свои регалии.

— А вы почему, собственно…

— Я знаю Халиму.

— И давно? — В глазах Лазиза Кулатовича беспокойство.

— Года три назад мы ездили вместе в Северную Норвегию.

— А-а! Замечательная женщина! Сколько в ней мужества!

— Догадываюсь, — говорю я, чтобы покончить с этим.

Но Лазизу Кулатовичу мое спокойное отношение к достоинствам Халимы не нравится, и он горячо начинает мне доказывать, что такое несчастье любого мужчину сломит: погиб муж, ослеп ребенок. А она еще находит в себе силы работать, сохранять себя. Не потеряла чувства юмора, следит за собой. Великолепная женщина! Кто не знает о ее бедах, тот ни за что не догадается, как она несчастлива.

Мне ничего не оставалось делать, и я поддакивал. А потом негрубо оборвал Лазиза Кулатовича, повторив свой вопрос: что с Рахимом и давно ли с ним эта история?

— Он поступил к нам вскоре после землетрясения, — отвечал врач.

— У него что, абсолютная слепота?

— Нет, у мальчика есть светоощущение. Это позволяет нам надеяться на лучшее.

Я спросил, чем вызвано заболевание. В ответ Лазиз Кулатович прочитал мне целую лекцию о природе зрения. Насчет палочек, и колбочек, и фотохимических реакций…

Я злюсь — не за тем я пришел, чтобы выслушивать лекцию.

— Это все понятно… — обрываю я рассказ врача. — Но все-таки в чем же причина? Это случилось неожиданно или постепенно? — Мне не хотелось произносить это страшное слово  с л е п о т а.

— Дорогой! — с подкупающей непосредственностью воскликнул Лазиз Кулатович. — Это очень сложное дело. Медицина пока что бессильна. Причины могут быть самые различные: удар о землю, когда мальчика выбросили из окна, осложнение после кори… Он болел как раз… Не исключено и нервное потрясение. Мы принимаем все меры…

— Кто смотрел его? Был ли консилиум?

— Да, его смотрели все наши светила: и Корноухов, и Ямпольская, и Рапопорт…

Ни одно из этих светил не было мне знакомо, и я не мог сказать, насколько авторитетен был консилиум.

— Вам может, нужна какая-нибудь помощь? — сказал я не очень уверенно.

— Помощь?! А у вас есть такая возможность?!

— Возможности нет, — несколько заносчиво проговорил я. — Есть только одно — желание.

— Спасибо и на этом! — Лазиз Кулатович улыбнулся снисходительно, краешком губ.

По этой улыбке я понял, что мне пора уходить. Я встал, не очень любезно пожал руку Лазизу Кулатовичу. Он не успел еще выйти из-за стола, чтобы проводить меня, а я уже спускался вниз по лестнице.

— Дверь в рабочем кабинете Халимы стеклянная, легкая; но стекла разлетелись вдребезги при подземном толчке, и теперь на их месте наклеен лист ватмана. В комнате тесно, стоит пять или шесть чертежных «комбайнов» да столько же, знать, столов. За самым дальним от двери столом, что у окна, сидит Халима. Я толкаю дверь, но она не поддается, заперта. Значит, опять совещание у Гафура Султановича. Можно было бы не толкаться в эту, заклеенную листом ватмана дверь, а сразу же заглянуть в приемную Умарова и узнать, долго ли продлится совещание. Но я не хочу лишний раз напоминать о себе, мозолить глаза Умарову. Я поджидаю Халиму в коридоре. Коридор в старинном особняке — длинный и темный. Хожу, измеряя его шагами. Семьдесят пять шагов в одну сторону; семьдесят пять — обратно. Через каждые восемь — десять шагов дверь. Много дверей; ничего не попишешь — наука… Наконец слышу, в дальнем конце коридора, по ту сторону лестничной площадки, где находится кабинет начальника, хлопнула дверь, раздался смех, голоса. Совещание окончилось. Я уже не первый раз тут; уже знаю, что в коридоре сотрудники института почему-то разговаривают охотнее, чем в кабинете начальника. Да, слышу оживленный разговор людей, которые сдерживали себя часа два, а то и больше.

— Умаров нажимает на одно — на большой расход металла.

— Престиж ему важен!

Слышу сначала разговор, а потом и шаги глухие, шаркающие — мужчин; четкий, дробный перестук женских каблуков. Кажется, опять нет Халимы. Я ее быструю походку отличаю от других женских шагов. Ее нет; ее всегда почему-то задерживает Умаров. Наконец-то и она идет.

— О Иван! — Халима обрадованно подбегает ко мне. Руки мне не подает — в руках у нее рулоны бумаги, папки. — Заходи!

Я пропускаю вперед Халиму и захожу за ней следом. Рабочий день давно закончился. Так уж принято было в пострадавшем городе: всякие совещания, летучки, согласование проектов — в нерабочее время. Скрипят дверцы шкафов, столов; сослуживцы достают кульки, свертки, авоськи с покупками. Прежде чем уйти, вежливо раскланиваются.

— До свидания, Халима!

— До свиданья, Павел Алексеевич! Счастливо, Фатима! — каждому бросала она.

Когда уходящий захлопывает за собой дверь, то лист ватмана еще некоторое время качается, дышит, словно кто-то толкает его рукой из коридора. Во всех дверях этого старого особняка при землетрясении вылетели стекла, и хотя тут, думаю, рождается будущее города, но сами творцы его отгораживаются от мира листами старых чертежей. Но вот и последний сотрудник закрыл за собой дверь. Лист ватмана отшатнулся, насколько ему положено, и замер.

Вот мы остались вдвоем.

Халима садится к столу. Она не спеша скалывает с чертежной доски лист ватмана, свертывает в рулон свою работу, бросает на этажерку, где лежит уже десяток таких рулонов, и прикрепляет новый ватман. Пока Халима прикрепляет кнопками ватман, который плохо слушается, все норовит задрать края кверху, я, сидя напротив, наблюдаю за ней. Если бы я теперь стал вас уверять, что в эти минуты я думал только о деле, я лгал бы. Я не хочу врать никому, тем более вам. Мужчина всегда остается мужчиной. Он всегда помнит, что рядом с ним красивая женщина. Сидя напротив, я наблюдаю за Халимой. Я отмечаю про себя, что она постепенно возвращается к жизни, словно бы оттаивает. Когда я увидел ее месяц спустя после землетрясения, на первом совещании, ей было не до себя. Лицо морщинистое, ногти на пальцах поломаны, запущены. Теперь же передо мной сидела та, прежняя Халима, которой я любовался в Тромсе. Обветренное лицо; в карих глазах нет-нет да и вспыхнет, как бывало, лукавый блеск. Гляжу на нее и думаю: сколько же силы воли в этой хрупкой женщине! И так уж устроен человек — женщина сильна, а мужчина слаб. Мужчина не может устоять против соблазна. Слаб и я!.. Я накрываю ее маленькие теплые ладони, которые разглаживают упрямый ватман, своими шершавыми, жесткими руками. Халима на миг замирает, перестает прилаживать лист; испуганно и обрадованно вскидывает на меня глаза.

— Халима, я был у Рахима… — голос у меня срывается. Я знаю, что напоминание о мальчике причинит ей боль. Поэтому, направляясь сегодня к ней, я думал, что обязательно сдержусь, не скажу ей об этом. Но вот не сдержался…

Халима испуганно смотрит на меня. По моему взгляду она догадывается, что я знаю все-все. Она резко выдергивает из моих ладоней руки, закрывает ими лицо, чтобы я не видел ее страданий, и плечи ее начинают вздрагивать.

Можете понять мое состояние. Я вне себя; я никак не хотел этого — испортить такой вечер. Я не знаю, что делать с женщиной, когда она плачет: ласкать или, наоборот, утешать? Все это глупо, разве тут слова помогут? Но я все же встаю, подхожу к Халиме и молча глажу ее вздрагивающие плечи. Я стою чуть позади нее и из-за спины ее вижу, как слезы падают на ватман и растекаются по бумаге.

— Халима, милая! — говорю я. — Не надо убиваться. Понимаю, что тебе тяжело. Я разговаривал с Лазизом Кулатовичем. Он уверяет, что есть еще надежда. Я вскоре поеду в Москву, на сессию. Посоветуюсь с врачами. Что-нибудь придумаем…

— Что вы придумаете?! — вдруг горячо говорит она. — Уж, кажется, я ли все не передумала бессонными ночами! «Посоветуюсь…» Разве я не советовалась? Я уже была и в Одессе, и в Ленинграде…

Халима достает платок, вытирает слезы.

— Я всех подыму на ноги! — уверяю я ее. — Ты еще меня не знаешь!

Халима мало-помалу успокаивается.

— Простите меня… — роняет она.

— Это вы меня простите, что я не сдержался, — говорю я и, взяв из ее рук платок, начинаю вытирать глаза, щеки.

Халиму трогает мое участие.

— А у меня есть для вас подарок! — уже совсем другим тоном говорит она. — Месяц назад у нас в институте создан новый отдел — сейсмостойкости. Они обследовали все крупнопанельные дома, построенные ранее в городе. И поглядите, какая получилась картина!

Халима перебирает рулоны, лежащие на этажерке, достает лист, разворачивает. На листе две разноцветные диаграммы. Придвигаю к себе ватман, рассматриваю.

— Это диаграмма роста этажности крупнопанельных домов по годам, — пояснила Халима. — А на этой — аварийность этих домов в зависимости от роста этажности.

— Постой-постой! — радостно говорю я.

Говорю, а сам все прикидываю. Возведение крупнопанельных домов в городе началось с двухэтажек. Таких домов построено много; потом, спустя год-два, подняли застройку на этаж выше. Год назад возведено десятка полтора трехэтажных домов, и на этом остановились. Из этих таблиц выходило, что с возрастанием этажности аварийность не увеличилась. Наоборот, в связи с тем, что в городе было создано специализированное строительно-монтажное управление «Фундаментстроя», устойчивость трехэтажек даже несколько возросла.

— Так, так… — говорю.

Халима спокойно наблюдает за мной все время, пока я разглядываю таблицы. Я по природе своей тугодум. До меня не сразу все дошло. Но, когда дошло, я все понял. Я понял, что эти диаграммы — лучшее доказательство правильности моей мысли о возможности строительства пятиэтажек и в Ташкенте.

Я не знал, куда девать избыток сил от переполнившей меня радости. Я вскочил со стула, сграбастал Халиму в объятия и закружился с ней по комнате. Я кружился, расталкивая столы и «комбайны»; косы Халимы разметались в разные стороны и плыли по воздуху. Она вдруг крепко прижалась ко мне, и я услышал ее шепот:

— О Иван! Сумасшедший…

Когда, запыхавшись, я опустил Халиму на пол, она не спешила отойти от меня. Она смотрела на меня — маленькая, растрепанная, — и в глазах ее счастье.

Халима вдруг обняла меня и поцеловала.

В тот вечер, как сейчас помню, проводив ее домой, к сестре, я сказал:

— Халима, какая же ты хорошая!

Дергачев хотел еще что-то добавить, но умолк на полуслове. Ивана Васильевича, видимо, смущало, что среди прочего он рассказывает и о таких скучных вещах, какими принято считать крупнопанельное строительство. Но я слушал его с интересом. Может, потому я слушал его с интересом, что неотступно думал: батюшки, как шагнул мир! Как безбожно стар я! Как далеки от современности мои понятия о строительном деле, о людях, о проблемах градостроительства! Не скрою, был у меня и другой интерес — интерес к судьбе Ивана Васильевича и Халимы, чем кончится их любовь. И, когда Дергачев после всех этих таблиц заговорил о своих чувствах, я облокотился на стол, придвинулся к нему, чтобы слышать каждое его слово.

— Значит, она тебя первой поцеловала? — нетерпеливо спросил я.

Иван Васильевич помялся — к нашему столу вновь подошла Нина.

— Вы не будете на меня в обиде, — сказала официантка, — если я вам немного помешаю? Я прибрала все столы, остался только ваш.

— Пожалуйста, убирайте! — сказал я и стал подавать ей тарелки с дальнего конца, от стены.

— Не беспокойтесь, я сама. — Нина была предупредительна. — Вы с таким интересом беседовали… Я вам не помешала?

— Ну что вы, Ниночка! — горячо возразил Дергачев.

— Иван Васильевич так увлеченно рассказывал, что мне не хотелось бы вас беспокоить, — сказала Нина. Она уже убрала все столы и наш убрала, оставив нам лишь недопитую бутылку и тарелку с какой-то закуской. — Наговоритесь, будете уходить, погасите, пожалуйста, свет.

— Посидите с нами, Ниночка! — попросил Дергачев.

— Иван Васильевич, дорогой! Когда же тут сидеть-рассиживать?! Завтра, перед тем как сойти вам на берег, вас ведь надо будет еще накормить. А вы посмотрите, сколько времени — уже второй час… — Нина показала наручные часы. Может, нарочно показала, чтобы Иван Васильевич взял ее за руку.

И Дергачев взял ее за руку, и это было как бы молчаливым прощением.

— Половина второго… — пробормотал он. — Неужели так поздно?!

Сидеть одним в пустом и гулком ресторане было неприлично, и мы засобирались уходить вместе с официанткой.

Нина погасила плафоны и настенные бра, и мы все вместе вышли из ресторана. Время было позднее — пора в каюты, на покой. Нина бросила:

— До свиданья! — и пошла к себе.

Я тоже не прочь был отправиться на боковую. Но Иван Васильевич и слышать не хотел про каюту.

— Нет, нет! — воспротивился он. — Какая каюта! Я не могу рассказывать об этом в душной каюте! Потерпите еще четверть часа, — умолял он меня. — Уверяю вас, в этой грустной истории осталось немного страниц. Поднимемся на палубу! Кстати, глотнем перед сном свежего воздуха.

Мы поднялись на палубу.

Палуба была пуста. Динамики выключены, танцы, видимо, давно закончились; молодежь разошлась. Лишь на корме, у флагштока, стояла парочка. Высокий мужчина в плаще, обняв, целовал женщину. Тут, на самом юру, было холодно, и женщина жалась к нему, и он все прикрывал ее своим плащом. Завидя нас, они перестали целоваться и поспешно, чтобы мы не узнали их, скрылись, пройдя по противоположному борту.

— Дали стрекача! — сказал Дергачев и полез в карман за пачкой сигарет. У него была дурная привычка — рассказывать с дымящейся сигаретой в руках.

Теплоход шел уже не фиордом, а открытым морем. Праздничная иллюминация, которая украшала все палубные надстройки вечером, когда мы шли вдоль шхер, была погашена. Одиноко мигал лишь огонек на кормовом флагштоке, освещая полотнище нашего флага, которое трепыхалось на ветру. Луна уже склонилась к самой воде, но вся палуба залита была неярким светом северной белой ночи. Море по обе стороны кормы ласково серебрилось, и лишь там, где винты выбрасывали буруны водяных струй, шлейф корабельного следа темнел, бугрился и, растекаясь на два потока, пропадал в туманной дымке. Палуба мерно вздрагивала и вибрировала от машины, работавшей в полную силу. Я уже заметил, что когда возвращаешься домой, то всегда кажется, что и винты теплохода или там моторы самолета тоже стараются, спешат домой…

— Вскоре мне пришел вызов из института — начиналась летняя экзаменационная сессия, — пыхнув дымком сигареты, продолжал Иван Васильевич. — И если бы я не уехал, то могло бы и ничего не случиться, так ровны были наши отношения с Халимой. Но я уехал. Уехал не на день-два, а на целый месяц. И за этот месяц я понял, что для любви нужна разлука. Она нужна так же, как для парохода нужно море, чтоб было место, где ему плавать; как для птицы необходимо небо, чтобы было где летать. Разлука нужна для того, чтобы острее почувствовать тоску по близкому человеку. Чтобы мысленно повторять ласковые слова. Чтобы сомневаться — в нем, в себе, своих поступках. Одним словом, разлука так же необходима для любви, как необходимы и ежедневные встречи.

Дергачев замолк и долго стоял, облокотившись на перила, молчаливый и отчужденный. Он не курил, поэтому я не видел его лица, которое до этого высвечивал огонек сигареты. Я подумал, что по каким-то причинам Иван Васильевич не хочет продолжать рассказ, а настаивать на этом, проявлять излишнее любопытство мне не хотелось; и мы стояли молча, вслушиваясь в мерные всплески моря.

Вдруг Иван Васильевич повернулся ко мне, и глаза его непривычно заблестели в темноте.

— Прежде чем рассказывать, что было дальше, — заговорил он, — давайте по-дружески обсудим один мужской вопрос. Согласны?

— Согласен.

— Только по-честному?

— Хорошо.

— Скажите, вы когда женились — рано или поздно?

— Поздно.

— А-а! — радостно подхватил Дергачев. — Значит, вы толк в женщинах знаете!

Мне ничего не оставалось, как только улыбнуться наивной радости Ивана Васильевича. Он же принял мою улыбку за согласие с его мыслями, поэтому продолжал все так же горячо:

— Ну, а раз знаете, то, собственно, мне не надо вам доказывать, что женщины бывают разные. Уточню, о чем речь. Нередко в таком вот мужском разговоре можно услыхать: мол, что бабы?! Бабы все одинаковы… Так обычно рассуждают или вруны, или же кто в жизни ни разу не любил по-настоящему. Встречаются среди нашего брата такие хамы. Хорошо одет. Хорошо язык подвешен. Подцепит такой девушку, молодую женщину, наговорит с три короба, наобещает и ходит руки в брюки — победил! Я таких не люблю. Я откроюсь вам по секрету: я робею перед женщиной. Я не могу так, с ходу. Мне обязательно надо, чтобы мне дорога была каждая черточка ее лица, мила каждая родинка на шее… Да-да! — все более оживляясь, продолжал Дергачев. — Лишь тот, кто не любил, тот может болтать о женщине что угодно. А кто, подобно вам, любил, ошибался в молодости, тот целомудрен, тот молчун. Тот женщину не обидит и слова о ней плохого не скажет…

Я снова улыбнулся. Мне показалось, что последняя рюмка, которую выпил Иван Васильевич, была лишней.

Однако Дергачев тут же уловил мою ухмылку и продолжал с некоторой обидой:

— Мне понятна ваша улыбка. Думаете, хлебнул лишнего Иван, в сантименты ударился, а я хочу одного: чтобы вы лучше поняли мою мысль, меня лучше поняли, как я любил Халиму. Я все понимал. Я говорил себе: «Ну, зачем тебе все это, Иван?! Ты женатый, степенный человек. У тебя семья, дети. Брось. Забудь!» Я все понимал, по не мог прожить ни дня, ни часа, нет — ни минуты без мысли о Халиме.

— О близких всегда рассказывать трудно и как-то не очень хорошо. — Иван Васильевич вздохнул и снова задымил сигаретой. — Тем более о жене. Но о своей Аннушке я все же должен сказать хоть два слова. Я непременно затяну вас к себе домой, и вы увидите все сами. Однако теперь, прежде чем продолжать рассказ, я хочу, чтобы вы знали: Аня — это та девушка-отделочница, о которой я мельком упоминал. Ну, на которой была одета телогрейка пятьдесят шестого размера, а на телогрейке пуд клея да шпаклевки… Все это так. Но под этим ватником скрыто милое, отзывчивое сердце. Иногда я смотрю на нее и думаю: откуда в ней все это? Аню никак не отнесешь к женщинам властным и честолюбивым. То, что я поступил в институт, это не она заставила. Это Кочергин вразумил: учись! У него каждый бригадир на счету. Федор Федорович с тебя три шкуры спустит, а учиться заставит. Чтоб сам учился и ребят своих за собой тянул. И я тяну. У меня в бригаде двое парней-лимитчиков из армии, десятый класс вечерней школы заканчивают, а трое — студенты техникума. Нет, Аня не толкает меня ни в прорабы, ни в начальники СМУ. Если говорить честно, в ее характере преобладает домовитость. Поженились мы с ней, не успел я это оглянуться, глядь, а у нас уже ребенок — девочка. Через год — сын… Зарабатываю я хорошо, жену со стройки снял, и Аня вся ушла в хлопоты по дому: кухня, дети, занавески, да мало ли забот у молодой хозяйки?! Зато и порядок был. Шумный, голодный, являюсь я домой, обед или там ужин готов. Аня собирает на стол, я умываюсь, сажусь на свое место, в уголок у холодильника, и торопливо пересказываю ей все наиболее важные события, случившиеся на стройке. Ане было интересно — многие ее подруги еще не повыходили замуж и продолжали работать…

Да, так было до отъезда в Ташкент.

А тут прилетел, объявился, ведь больше месяца дома не был — не был и словно не было меня. Жена своими хлопотами занята, я своими. Трезво рассудить, занятость моя понятна: за двадцать дней, отведенных для сессии, мне надо было свалить четыре экзамена да полдюжины зачетов. Экзамены не какие-нибудь проходные, а самые важные — сопромат, железобетон, английский… А тут еще и лекции, консультации. Утром позавтракаю и на весь день — в институт. Однако это только дома, Ане, я говорю, что побежал в институт, а на самом деле у меня и без этого забот-хлопот хватает. Еду утром на Сокол, где у нас заочное отделение… В метро вдруг решаю, что первым делом забегу в глазную больницу, узнаю, что делать с Рахимом. Я же обещал Халиме поднять всех на ноги! Так когда же поднимать, как не теперь. Схожу на площади Маяковского, помню, что где-то тут глазная больница. Спрашиваю у прохожих. Нахожу. Поднимаюсь по ступенькам. Иду коридором…

Не дай бог столкнуться с таким делом! Пока мы не знаем, что такое больница, нам и в голову не приходит, какое счастье быть здоровым!

Иду коридором. Двери врачебных кабинетов закрыты. Посетители толпятся возле окон. Становлюсь и я в очередь к одному из таких окошек. Осматриваюсь по сторонам: что за люди такие — больные? Замечаю, что почти у каждого чем-нибудь прикрыт глаз: у одного наспех — носовым платком; у другого основательно — пластырем и бинтовой повязкой. Травмы. Что-то попало в глаз. Провели женщину с забинтованным лицом — в лаборатории разбился сосуд с кислотой…

Когда подходит моя очередь, я вижу в просторном окошке рядом с яркой лампой лицо пожилого врача с отражателем заместо очков. Я здороваюсь и начинаю долгий рассказ о мальчике, пострадавшем в Ташкенте, о несчастной матери, которая извелась, не зная, чем помочь ребенку. Рассказывал я торопливо, сбивчиво. Но врач ничего, терпеливо выслушал меня до конца, и, когда я выговорился, врач, в свою очередь, принялся расспрашивать меня: сколько лет мальчику, когда стало замечаться ухудшение зрения… Я опять за свое, что Рахим был выброшен из окна во время землетрясения; что он как раз в это время болел корью…

— Боюсь, что это связано не столько с травмой во время падения, сколько с нервным потрясением. Вам надо обратиться в институт Гельмгольца, — говорит врач и заученно, как он объясняет всем провинциалам начинает объяснять адрес института и как туда проехать.

— Благодарю, я москвич, — срывается у меня. Я понимаю, что это не очень вежливо — обрывать на полуслове врача, но я не сдержался.

Вышел на улицу, постоял. Что делать? На лекцию я уже опоздал. Решаю, что сегодня уж такой выдался день — потрачу его на хлопоты. Еду на Садовую-Черногрязскую, в институт Гельмгольца. Нахожу этот мрачноватый с виду дом и, пока приглядываюсь к нему, думаю: сколько тут бывало всего — слез, надежд, разных иных человеческих страстей! Да, брат, в институте иное дело — тут наука. А наука не может спешить она требует основательности… Не буду передавать вам свой разговор с дежурной — с пожилой, усталой на вид женщиной, она отнеслась ко мне с сочувствием и пониманием. Проводила меня к заведующему отделением — молодому ученому с очень тонким и нервным лицом. Он был со мной на редкость учтив и уделил мне много времени. Все сходилось к тому, что Рахима надо доставить в Москву, в институт, на кропотливое исследование. Я не мог даже на миг представить себе как сообщу об этом Халиме. Ругаю себя так и этак: растяпа! тугодум. Надо было б взять с собой мальчика! Но кто позволит мне забрать его из больницы, где же проводят курс лечения? Ехать вместе с Халимой? Тогда при чем тут ты, твое хвастливое обещание поднять всех на ноги?

Остается одно: настаивать на своем.

И я настаиваю. Я требую, чтобы меня провели к директору. Директора в таких случаях нет. Будет завтра.

— Нам непонятно ваше беспокойство, — вежливо говорит заведующий отделением. — Мы же согласны принять ребенка, но транспортировка не входит в наши обязанности. Мы ведь подчинены Министерству федерации.

— Отец погиб, — говорю я. — Мать извелась вся, она уже была с мальчиком и в Ленинграде, и в Одессе. Может, даже и у вас была! Не знаю.

— Это нетрудно проверить… — заведующий спрашивает у меня фамилию Рахима и тут же справляется по селектору в регистратуре, значится ли такой больной.

Из регистратуры сообщили, что Рахим Абдулаханов ни за советом, ни за лечением в институт не обращался.

И тут я решаюсь на отчаянный шаг.

— Вся страна помогает Ташкенту, — резко говорю я. — Проектные институты, строители… Летят и едут люди со всех сторон. А каково ваше участие? В чем конкретно видна ваша помощь? Вам надо прислать в Ташкент ряд ответственных товарищей и на месте осмотреть всех пострадавших. Ведь там не один такой мальчик, за которого я хлопочу!

Я краснею помимо своей воли. Меня никто не уполномачивал хлопотать ни о Рахиме, ни о других малышах, Я не знаю даже, есть ли еще пострадавшие помимо его. Но тут же я успокаиваюсь. Как мы воспитаны! Как действуют на всех нас слова!

И мои слова, произнесенные с апломбом подействовали.

— Ну хорошо… — примиряюще говорит заведующий отделением. — Мы тут посоветуемся и решим, чем наш институт может помочь товарищам из Ташкента.

— Бреду по Садовой — опустошенный и разбитый. Одна лишь мысль бередит сознание: плохой из меня ходатай! Где уж мне «поднять всех на ноги», когда сам едва переставляю ноги… Потерял впустую день. Завтра предстоит потратить и другой. Завтра надо будет сначала зайти к заведующему отделением, а уж он проводит меня к директору института. А директор, думаю, поди, порасторопнее этого кандидата наук, да и возможности у него другие. У него небось не селектор на столе, а аппарат посерьезней. Подымет трубку: «Алло! Ташкент? Сколько у вас детей пострадало?..» Да-а, иду, подавленный, и вдруг осознаю ясно, что без помощи Кочергина мне ни в чем не добиться успеха. И когда я понял это, то повеселел даже! Повеселел и зашагал, легко, споро. Не заметил, как от Черногрязской дошел до улицы Огарева, где находится контора нашего треста. И, пока шел, все думал о Халиме. Она никогда не узнает о моих хлопотах. Я готов каждый день стучаться во все двери, лишь бы помочь ей, спасти Рахима. Пусть не спасти, но… Нет, спасти! Надо спасти, твердо решаю я. Надо сделать все возможное, чтобы мальчик снова видел. Надо спасти… спасти — произношу я в ритм шагам.

Лето — горячая пора не только в деревне, но и у нас, строителей. Теперь, правда, мы строим круглый год — метель и слякоть нам не помеха. Но все же лето есть лето и наш годовой план во многом определяют летние месяцы. Понятно, что план сам собой не выполняется — без подталкивания и накачки нашего брата. А тут еще сбросьте со счетов пять лучших бригад, которые в Ташкенте. За них тоже план кому-то надо выполнять?! Я к чему веду речь? А к тому, чтобы сказать, что и с Кочергиным мне не повезло.

— Уехал на объекты, — сказала секретарша. — Обещал к концу дня заглянуть.

— Ничего, подожду! — сказал я твердо. А что мне оставалось делать, кроме того, чтобы ждать?

Иду на улицу Горького. Прохожу сначала одной стороной, рассматривая витрины булочной и гастронома № 1, с ненавистью поглядываю на часы, висящие посредине Пушкинской площади: как медленно тянется время! Час хожу, два… Терпения у меня не хватает, снова иду в контору. Секретарша хорошо знает меня. Улыбается виновато, отрицательно качает головой: не был.

— И не звонил? — спрашиваю.

— Нет не звонил. Может, вы, Иван Васильевич, зайдете к главному инженеру? Он у себя.

— Мне нужен Федор Федорович.

— Тогда поезжайте домой, — говорит секретарша. — Я договорюсь о времени и позвоню вам.

Нет, я не мог уйти домой! Представил себе на миг: сидит Халима за столом, глядит в окно — на дом, который возводит моя бригада. Вечером она побежит в больницу к Рахиму. А сейчас смотрит и думает: Иван теперь в Москве, поднимает всех на ноги!.. А Иван, рот разинув, разглядывает витрины… Поверьте, я сам себя ненавидел за беспомощность. Другой небось пошел бы к министру — дверь толкнул ногой, кулаком по столу! Мол, расселись! Сидите?! А ну поднимите трубку телефона, позвоните в институт Гельмгольца: так и так, пошлите в Ташкент эксперта!

Ревмя реветь надо на всю Москву, а я снова молчаливо разглядываю витрины магазинов. Хожу, и невольно в голову приходит мысль: сколько же людей толкается на улице без дела в самое горячее время! Думаю: выдержу, явлюсь к Кочергину к концу рабочего дня. Вечером он обязательно заглянет к себе — обговорить срочные дела, отдать распоряжения на завтра.

Прихожу за четверть часа до окончания рабочего дня. Пустое дело! Я сразу же догадался об этом — догадался по тишине, какая царила в приемной. Когда Кочергин у себя, в коридоре и в приемной Федора Федоровича шум, говор… А тут тихо. Кочергин был на каком-то совещании в горкоме и просил меня прийти к нему завтра к девяти.

Возвращаюсь домой. Аня по моему виду догадывается, что я не в духе.

— Что, какие-нибудь неприятности? — спрашивает она.

— Все в порядке! Устал. А в институте все хорошо — пятого сдаем сопромат, а девятого — железобетон…

А какое там «хорошо»… Спал плохо, вертелся с одного бока на другой, все думал, как лучше повести разговор с Кочергиным. Федору Федоровичу небось тоже нелегко отрешиться от своих забот. Свои-то заботы — они близко, а мои — далеко. От них отмахнуться проще всего — покряхтел, что-то пообещал: заходи, мол, звони!

Надо ли говорить о том, что в назначенное время я был уже у Кочергина. Как ни странно, Федор Федорович на месте, и, что самое удивительное на лице его ни тени озабоченности, о которой я думал. Кочергин выходит навстречу мне из-за стола — грузный, размягченный от жары. Он не то чтоб обнимает меня, а наваливается и похлопывает мясистыми ладонями по плечам. Потом, отстранившись, рассматривает меня своими раскосыми татарскими глазами.

— Ну, хорошо, что ты заглянул, сапер! Давай выкладывай, как вы там помогаете братьям-узбекам!

— А вы бы приехали, да и поглядели! — в тон ему отвечаю я. — А то бросили нас на произвол судьбы…

Кочергин догадывается, что мне не до шуток.

— Что такой злой? — спрашивает уже совсем другим тоном.

— Мне нужна ваша помощь, Федор Федорович… — коротко говорю я.

— Садись. Слушаю. — Кочергин, прихрамывая на раненую ногу, возвращается к столу, садится на свое рабочее место; меня приглашает в кресло напротив.

Я сажусь и начинаю рассказывать Кочергину про Халиму — про то, как мы познакомились, как я заприметил ее и как любовался ею в поездке на теплоходе, про нашу встречу в Ташкенте… Где-то посредине рассказа я догадываюсь, что говорю обо всем слишком подробно и с такими деталями, которые может выделить только человек, влюбленный в Халиму. Но, понимая это, я все же никак не могу остановиться и рассказывать по-иному.

— Напомни имя и фамилию мальчика, — попросил Кочергин, склонившись над столом.

— Рахим. Рахим Абдулаханов.

Федор Федорович перевернул несколько листков настольного календаря.

— Я многого не обещаю, — сказал он, записывая фамилию Рахима. — Но сегодня же позвоню Петровичу.

— А это кто?

— Сапер.

В войну Кочергин служил в армейском саперном батальоне. Поэтому  с а п е р — самое любимое его слово. Он никогда не обронит в похвалу «герой!», а всегда похлопает тебя по плечу и скажет восторженно: «Молодец, сапер!» Невозможно понять, с кем он и вправду сдружился в войну, а кого записал в саперы и после. Потому что этих самых  с а п е р о в  было много.

— Хирург наш армейский, майор, — пояснил Кочергин, — не раз спасал меня. Нога — это тоже его работа… Теперь заместитель министра здравоохранения. Позвоню ему. Он человек обязательный. Сделает все возможное.

— Важно, чтобы мальчика забрали на исследование сюда, в Москву. Нужен тщательный консилиум, Халима уже измучилась — возила сына в Ленинград и Одессу.

— Хорошо, я поговорю с Петровичем. Попрошу его. Он лучше знает, что надо… И это все у тебя? — спросил Федор Федорович, осторожно взглянув на часы.

— Нет! — Я подумал, что теперь самое подходящее время приступить к главному, ради чего мне так хотелось повидать Кочергина. Хотя, честно сказать, я не знал, что главное: судьба Рахима или судьба нашего дома по улице Свердлова? Взвешивая все это, я поднял с пола портфель, порылся в нем и достал из него таблицы, сделанные Халимой. Я разложил листы ватмана на столе перед Кочергиным и приступил к делу.

— Наша бригада, — говорю, — монтирует стандартный панельный дом. Нашу пятиэтажку… — и тут я назвал шифр дома, под которым он значился во всех типовых проектах. — Но, ссылаясь на сейсмические условия, нам не разрешают монтировать его свыше трех этажей. Хотя мы приняли все меры предосторожности и варим металл хорошо.

Федор Федорович придвинул к себе таблицы и уткнулся в листы ватмана. Кочергин, понятно, бумажный человек. Ну, я это сказал так, не по злобе, просто начальник треста каждый день имеет дело с этими самыми проектами и таблицами. Федору Федоровичу, думаю, таблицы мои были не внове. Однако он не спешил высказывать свое мнение. Уставился сначала в один лист, затем в другой.

— Так, так… — повторял Кочергин; зачем-то встал из кресла; сам встал, а раненую свою ногу поставил на перекладину, повыше. — Все ясно! — сказал наконец Федор Федорович и посмотрел на меня: с каким выражением я за ним наблюдаю? — Ты на меня так не гляди…

— Как? — спросил я.

— Осуждающе — вот как! Такие дела, сапер, не тобой и не мной решаются. У нас есть сейсмический комитет. Это его дело!

— Да! — воскликнул я, и в этом восклицании прорвалось отчаяние.

— Да! — подхватил Кочергин; он сразу же уловил, понял мое состояние. — Но я не сказал тебе, что отказываюсь от своей помощи. Я должен посоветоваться кое с кем, высказать наше с тобой мнение. Оставь это у меня, — он похлопал ладонью по листам ватмана.

Я согласно кивнул головой. Настало время прощаться. Кочергин спросил, как дела дома — он знал и Аню; как дела с экзаменами. Я излишне бодро сказал:

— Хорошо!

— Звони! — сказал он, провожая меня до двери кабинета. — С Петровичем я сегодня же поговорю. А с пятиэтажкой придется на месте разбираться. Я и без этого собирался в Ташкент. Жди! Там обо всем и поговорим.

— Лекция по сопромату была скучной. Мне все казалось скучным, что так или иначе не было связано с Халимой и с нашим домом. Лектор чертил на доске схемы защемленных балок и монотонно объяснял особенности их расчетов. А я думал не о балках и колоннах, а о Халиме. Мне так захотелось поговорить с ней, рассказать о своих хождениях по больницам, о встрече с Кочергиным, что я не удержался и на том же тетрадном листке начал писать ей письмо.

«Дорогая Халима!» — написал я. Можете мне поверить, что эту фразу я хорошо помню, а что дальше написал, в точности передать не берусь. Помню только, что, написав это, я долго думал, в каком стиле изложить все дальнейшее. Не мастер я по этой части. Кому я раньше-то письма писал? Ну, матери, пока жива была: «Мама, жив, здоров…», «Мама, я, кажется, женился…» Друзья, жена — все каждый день рядом.

Писать Халиме?! Но как писать? На полном серьезе — выйдет скукота смертная, да и не сделал я ничего такого, чем бы мог порадовать Халиму или хотя бы обнадежить. Приврать, преувеличить успех своих хождений я не мог: мне это казалось подлостью — хвастать. Но мне уж очень хотелось поговорить с ней, и я писал… Я описал свою встречу с Кочергиным. Мол, был я сегодня у славного нашего Сапера. Очень хорошо долго говорили — и о делах, и о Рахиме. И я еще раз подумал о том, что хороший народ остался от войны — саперы. И если бы моя воля, то на все руководящие посты я ставил бы только саперов. Они ближе всего видели смерть и поэтому острее других могут оценить жизнь…

Написал примерно такое. Потом перечитал и подумал: к чему Халиме все это знать? Зубоскальство это больше ничего! Целую страницу исписал, а о ней, Халиме, ни слова! Взял да и разорвал страницу в клочья. Снова стал записывать в тетрадь формулы защемленных балок…

Разорвал. А прихожу вечером домой — письмо от Халимы! У нас дома так заведено, что Аня писем моих не вскрывает. Да и то: кто мне пишет? Письма все больше шлют в казенных конвертах — на пленумы да заседания. А тут, едва я увидел на крохотном столике в прихожей конверт, сразу понял: от нее, от Халимы… Перед Аней я сделал вид, что спокоен. А сам чую, дрожат руки, пока вскрывал конверт. Потом: зачем же она написала по домашнему адресу? Не ровен час жена распечатает, прочтет!

Но едва я пробежал глазами письмо Халимы, понял: даже если бы Аня и прочла письмо, то ни о чем бы не догадалась. Ни клятв в любви, ни всяких там «целую». Но это так могло казаться лишь постороннему. А для меня каждая буква, каждое слово ее письма дышало любовью. Халима писала, что она оберегает заведенный мною порядок прогулок, только теперь она ходит одна. А я читал: она все время думает обо мне. В другом месте: «Вчера ходила на площадку, к твоей ватаге». И я понимал, что она ходила к ребятам, чтобы подышать воздухом стройки, которым я так люблю дышать…

Писать по-русски ей было труднее, чем говорить, хотя она окончила русскую школу и институт. В письме она делала такие милые описки, что мне хотелось эти слова ее, как стихи, выучить наизусть. Она писала «милий» вместо «милый», «дюшно» вместо «душно» и так далее. А бригаду мою величала не иначе как  в а т а г о й. Благодаря ее короткому письму я узнал все события, случившиеся после моего отъезда в бригаде да и в городе.

Я не спешил с ответом. Мне хотелось, чтобы мое письмо принесло Халиме радость. А эту радость могло доставить ей только одно — весть о том, что мне удалось хоть чуточку подтолкнуть дело с лечением Рахима. Пока все еще было очень неопределенно. Я звонил Кочергину каждый день, и Федор Федорович отделывался общими словами: «Обожди, веду переговоры». Я уже отчаялся, потерял всякую надежду. Вдруг вечером как-то звонок. Подымаю трубку — Кочергин. Сколько помню, это был первый звонок Федора Федоровича мне домой. Да, позвонил Кочергин: так и так, мол, относительно мальчика… «Ну что, Федор Федорович?» — спрашиваю, а у самого сердце колотится. «Петрович добился экспертизы. Врачи из института Гельмгольца уже вылетели в Ташкент. Они посмотрят Рахима и других детей, и если в этом будет необходимость, то заберут их в свою клинику».

Я не знал, какими словами выразить свою благодарность Кочергину. А он и слушать не хочет «Благодарить будете потом, — продолжал Федор Федорович, — когда малыш поправится. А теперь по другому делу… Вашей таблицей заинтересовался сейсмический комитет. Они решили провести специальную техническую конференцию по застройке Ташкента. Вот и все, что я хотел сказать…»

«Все?!» — радостно подумал я. На большее пока нельзя и рассчитывать.

На экзамен по сопромату я пошел с хорошим настроением. Но отлынивание от обзорных лекций все же сказалось и я схватил тройку. Шут с ней, с тройкой, думаю.

Вечером написал письмо Халиме. Старался писать как можно сдержаннее. Разве я не понимал, что заслуга моя не велика: еще не известно, как обернется дело с Рахимом… Не помню, написал ли я Халиме про сейсмический комитет. Но зато хорошо помню, какими словами закончил я свое письмо.

«Вот, — писал я, — представь себе, как я сижу на кухне — за столом, который только что, после ужина, убрала Аня — и пишу тебе эти строки. Пишу, и все кажется мне, что я на монтажной площадке своего дома по улице Свердлова. Стою и то и дело поглядываю на окна вашего института: не мелькнет ли там твоя милая головка? на месте ли Халима?»

Прошло два дня, не больше. Прихожу вечером с практических занятий по железобетону, жена подает мне новое письмо от Халимы: «Опять твоя зазноба прислала!»

Халима писала, что консилиум обрадовал и обнадежил. «Рахима и еще двух малышей врачи забрали с собой — для лечения в клинике института, — писала она. — Сопровождать малышек полетела Магадит Мамедова — мать одной девочки, которую врачи тоже взялись лечить. Я сама все рвалась, хотела лететь. Но Умаров не отпустил. Началась подготовка к большой конференции по проблемам застройки Ташкента, и мы все сбились с ног. На наши плечи свалилось все — и технические и хозяйственные заботы: надо размножить рефераты, снять копии с таблиц, куда-то устроить людей… Я понимала, что мне надо было проводить Рахима. Я плакала, когда взлетел самолет: он унес и горе мое, и последнюю радость мою».

В письме Халима не просила меня навестить Рахима. Но каждая строка ее письма дышала такой тоской по мальчику, что я понял, это мой долг — позаботиться о Рахиме. Утром вместо того, чтобы бежать на консультацию по железобетону, я побежал в «Детский мир». Купил какой-то невероятный автомат, который мечет огненные искры, словно металл выливают из вагранки, и с этой игрушкой побежал на Садово-Черногрязскую… Думаю, не надо вам все рассказывать, вы сами догадаетесь о моих хождениях в этот день. Пока я дождался заведующего клиническим отделением. Пока добился разрешения на посещение палаты. Одним словом, к Рахиму я попал лишь в полдень — сразу же после окончания лечебных процедур. Я-то и раньше видел мальчика и сразу узнал его. А Рахим встретил меня настороженно: кто? какой дядя? Но, когда я достал из коробки игрушку, Рахим перестал расспрашивать меня. Он тут же развязал коробку, ощупал ручонками игрушку, сразу же узнал, что это автомат и — раз-раз! — нажал на спусковой крючок. Вдруг из ствола этой адовой машины выскочило пламя, посыпались искры. Рахим как вскрикнет: «Огонь! Вижу огонь!..» Прибежала нянечка, успокоила мальчика, решила позвать заведующего отделением.

Ушел я из клиники часа через два. Не помню себя от радости. Времени много — ни о какой консультации речи быть не может. Да я и не очень огорчался этим — важно, что Рахиму стало лучше. Во время падения у мальчика случилось сотрясение мозга, и этим было вызвано нарушение какого-то зрительного нерва. Если бы болезнь связана была с осложнением после кори, дело было б тяжелее.

Халиму мое отношение к мальчику растрогало. Письма ее ко мне раз от разу становились все теплей, все задушевней.

«Только что была у твоей ватаги. Обедала. Леша Кирьянов узнал, что я получала письмо от тебя, приставал, чтоб я прочитала. А когда я прочитала кое-что, он взял у меня твое письмо, сказал, что в палатку повесит… Приезжай скорей — мне так скучно!»

Я уже знал из ее писем, что наш первый дом близок к завершению. Надежды сделать его пятиэтажным пока нет никакой. Ахмед Курматов — татарин-сварщик — женился на отделочнице, девушке-узбечке, пришедшей на стройку после окончания школы, и теперь им в нашем новом доме обещали двухкомнатную квартиру.

Благодаря письмам Халимы я знал все новости. Поэтому, когда месяц спустя я вернулся в бригаду, мне не надо было выспрашивать у ребят подробности об их житье-бытье. Спустя час после того, как наш Ил-18 приземлился в Ташкентском аэропорту, я был уже на стройплощадке, в своей крохотной раздевалке, а ребята по очереди приоткрывали ко мне дверь и нетерпеливо задавали один и тот же вопрос: «Иван, скоро ты?»

Меня уже ждала Халима.

— Наша первая встреча была очень трогательна. Не берусь вам пересказывать ее: время позднее, да, признаться, и слов таких не найду, чтобы обо всем рассказать в точности. И то — теперь все наши встречи были трогательными. А встречались мы почти каждый день.

Халима была инженер по отделочным работам. И, хотя ей часто приходилось ездить по строительным объектам, она все же находила время, чтобы повидать меня. То заглянет утром, пока мы принимаем раствор; то прибежит в обед, чтобы пригласить к себе в отдел на чай. Но в институт я ходил неохотно. Нам почти никогда не удавалось попить чаю вдвоем — всегда мешали. Иное дело — наши вечерние прогулки, тут уж нам никто не мешал. Выйдя из ворот стройплощадки, я вдруг видел Халиму, которая с той, противоположной стороны сквера спешила мне навстречу.

— Ива-а-н! — кричала она.

Халима меня никогда не называла ни по отчеству, ни по фамилии, а только по имени: Иван.

Мы встречались; я брал ее под руку, и мы шли. Она все еще жила у младшей сестры, на Текстильной.

Халима уже сняла траур, и к ней мало-помалу возвращалась ее обычная энергия и жизнерадостность.

— Иван, милый! Ну, расскажи мне еще раз про Рахима! — просила она. — Как он там, мой мальчик, один, без меня?

И я — уже в который раз! — рассказывал ей о своем посещении клиники, о том, как я купил невероятный автомат, который при стрельбе выбрасывал из дула снопы пламени; как мы вместе с малышом учились стрелять; и как Рахим вдруг воскликнул: «Огонь! Вижу огонь!..»

— Огонь увидел, — вздыхала Халима. — Может, и правда восстановится зрение…

Однажды — я даже помню, где мы шли… Мы шли по Школьной улице — Халима вдруг остановилась и горячо сказала:

— Знаешь что, Иван. Я никогда и никого не ждала. А тебя жду. Каждый-каждый день жду!

Это, пожалуй, и все слова, в которых выражалась ее благодарность, отношение ко мне. Слова — дорогие для меня, но я сдержался, сделал вид, что не слыхал их.

— Как там поживает Умаров? — спросил я, надеясь, что Халима расскажет о том, как они готовятся к научной конференции.

— Ничего, жив Гафур Султанович. Что с ним станется?!

— Знает он, что Кочергин обратился в комитет сейсмостойкости?

— Наверное, знает. Мрачен, малоразговорчив. Даже со мной, — подчеркнула Халима. Она помолчала и продолжала через минуту-другую: — Когда люди упорствуют, всегда думаешь, что за этим стоит что-то очень важное: правда, сомнение, безопасность людей, которые будут жить в новых домах. А выходит, ничего такого нет. Не о надежности жилья думают они, а о какой-то чепухе. Сегодня захожу к Гафуру Султановичу — надо было согласовать в смете универсама стоимость отделочных работ. А у него Загладин сидит, главный наш инженер. Оба они знают, что я дружна с вами, но, даже зная это, не смогли оборвать разговор вовремя. «Все это хорошо — пять этажей вместо трех, — но куда мы будем девать лишние блоки перекрытий? Ведь каждая четвертая крыша окажется лишней…» О чем они пекутся?! — не унималась Халима.

Я, конечно, переживал — монтаж дома по улице Свердлова мы уже заканчивали, и меня очень волновало, каким ему быть: нормальной пятиэтажкой или домом пониженной этажности? Но внешне своего волнения не выказывал. Наоборот, я с напускной веселостью сказал ей:

— Шут с ними! Может, они не только крышу, но и шляпы свои не знают, куда девать!

Однажды узнаю, Кочергин приехал. И не один, а в составе целой комиссии, которую возглавляет заместитель председателя сейсмического комитета. У меня на объекте они не появляются. Думаю, раз не заходят, значит, я им не очень нужен. Успокаиваю себя, а сам, понятно, волнуюсь. Неужели и Кочергина они обработали? Не может быть! Надо знать начальника нашего треста: невысокого роста, лобастый, нос казанком, как у моего деда Макара. Федор Федорович ни одного твоего слова не примет так, на веру. А всегда: «Стой! Стой!» Или: «Как-как?!» И, попыхивая сигаретой, думает, прикидывает. Но зато уж если Кочергин в чем-либо убежден, то он ни перед чем и ни перед кем не остановится. Пробьет!

Халима мне докладывает: Кочергин и товарищи из комитета вместе с их начальником Умаровым заняты экспертизой. Каждый день с утра и до вечера осматривают крупнопанельные и блочные дома. Некоторые из таких домов дали трещины, но обрушений нет. Комиссия копает, вскрывает фундаменты, осматривает сварные швы. Думаю: пусть!

Иду как-то утром на объект, гляжу, кто-то расхаживает по монтажной площадке третьего этажа. Федор Федорович! Не ожидая, пока заработает подъемник, я бегом наверх. Прибегаю, а там уже прораб, ребята-монтажники. Кочергин здоровается со всеми, словно мы только вчера расстались. Отвел меня в сторонку и говорит:

— Кашу ты, сапер, заварил большую. Готовься и сам выступать на конференции.

— А где она состоится?

— Вон там! — Кочергин поднял руку над головой, и я понял, что разговор об этом перенесен в самые авторитетные инстанции.

Это мне понравилось. Чего я больше всего боялся? Боялся, что меня позовут в контору Умарова; Гафур Султанович будет сидеть на председательском месте, за столом президиума, а рядом с ним Кочергин и тот, из комитета. Они вверху, а я внизу, как студент-дипломник. И будет что-то вроде экзамена, который закончится проработкой. Но, когда я узнал, в каком доме состоится это совещание, не скрою, я струсил. Я решил сначала, что выйду на трибуну и скажу: «А-а, пошли вы!.. Стройте как хотите. Вон краснодарцы предлагают не укрупненные панели, а готовые комнаты из железобетона. Совсем готовые — с застекленными окнами, с обоями, с радиаторами. Ставьте эти коробки в ряд по всему городу — вот вам и готовое жилье!» Но Халима быстро меня успокоила, переубедила. «Там не Умаров будет хозяин, там разберутся», — уверяла она меня. Подумал я — и правда! Смешно теперь все это вспомнить. Как перепугался я…

— Настал день, час, зовут нас: меня, прораба, Халиму. В кабинете для заседаний за столиками только приглашенные: сотрудники проектных и научно-исследовательских институтов, ученые, практики-строители. Осматриваю зал, многих я не знаю.

Появляются члены президиума. Замолкли все, но настроение у всех настороженное, встретили президиум без аплодисментов. Вижу, из-за стола президиума направляется ко мне Кочергин. Подошел, поздоровался, говорит:

— Готов? Только не волнуйся, сапер.

«Не волнуйся»… Внешне я не волновался, но вам могу признаться, что это внешнее спокойствие стоило мне немалых усилий. Где мне доводилось выступать раньше? На планерках, в вагончиках, среди рабочих бригады. На двух-трех собраниях в тресте выступал: брали новые обязательства. А тут собрались начальники НИИ, архитекторы, доктора наук, одним словом, цвет нашей строительной науки.

Научную конференцию — или, по-нашему, совещание — открыл заместитель председателя комитета. Он говорил не спеша, был краток. Он не предрешал разговор никакими выводами. Просто указал на важность спора и на ответственность каждого перед будущим.

Докладывал Умаров.

Я напрягся, слушая его очень внимательно. Гафур Султанович знал, что рекомендации этого совещания станут законом для строителей города, и он хотел одного — повременить с выводами. И теперь Умаров напирал на то, что-де если совещание выскажется за возведение домов повышенной этажности, то он согласен будет на пересмотр технической документации. Если же нет, то… Гафур Султанович говорил долго, напирая на необходимость всестороннего изучения сейсмической устойчивости сооружений; говорил долго и довольно-таки нудно. Заместитель председателя комитета не то чтобы оборвал его, а легонько, как говорится, н а ц е л и л, поворотил его речь на главное.

— Все это хорошо, товарищ Умаров, — сказал он, — но вот я слушаю вас уже час и не могу понять: каково же все-таки ваше отношение к идее строительства домов повышенной этажности? Понимаю, что на этот вопрос трудно сразу дать определенный ответ. Ставлю вопрос уже: каково ваше отношение к предложению товарища Дергачева возводить типовые крупнопанельные дома высотой не в три, а в четыре и в пять этажей?

Умаров нашелся:

— А товарищ Дергачев тут! Пусть он сам выскажется по этому поводу.

По залу прокатился шепоток, может, кто не знал, где Дергачев. А может, просто люди делились впечатлением о том, как Умаров ловко увильнул от ответа на самый важный вопрос.

— Ну что ж. Послушаем товарища Дергачева, — сказал представитель комитета.

Я знал, что на таких совещаниях надо говорить как можно короче. У меня был заготовлен листок с планом выступления. Халима переписала мне его на машинке, и я, чтобы не сбиться, начал читать по листку. Не спеша, для разминки, я указал на наиболее важные узлы типовой схемы, отметил меры по усилению швов и конструкций, которые на наш взгляд необходимы в домах повышенной этажности: дополнительный расход металла и так далее. Затем перешел к главному — к диаграмме сейсмоустойчивости панельных домов. Когда я, заканчивая свое выступление, сказал, что недалеко то время, когда мы увидим Ташкент новым городом — городом высоких зданий, — в зале раздались аплодисменты.

После моего выступления был объявлен перерыв. Во время перерыва все подходили ко мне, жали руку, поздравляли. Я понял, что многие мне симпатизируют. Выступлением своим я приобрел среди своих собратьев-строителей известность и — главное — друзей. И первым из них был Кочергин. До этого какие у нас были отношения? Федор Федорович был для меня начальником. Я знал, что у меня хороший начальник треста; Федор Федорович знал, что в тресте у него есть такой Дергачев, хороший, толковый бригадир. Но тут, когда объявили перерыв, Кочергин первым подошел ко мне, поздравил:

— Молодец, сапер! — Я это на радостях вместе со всеми спешу к выходу, а Федор Федорович на листы ватмана показывает: — Сколи, пригодится для диплома.

Я был теперь уже на четвертом курсе заочного отделения строительного института. Думать о дипломе было рановато. Однако Кочергин заставил меня сколоть со щитов схемы узлов и таблицы. К слову, они действительно потом пригодились. Но со щитов я снимал их без особой охоты. Мне не терпелось выйти из душного помещения на волю, увидеть Халиму. Федор Федорович заметил мою медлительность, стал помогать мне. Пока мы вместе с Кочергиным снимали таблицы и свертывали листы ватмана в рулоны, ко мне подходили люди — знакомые мне, москвичи, и незнакомые, ташкентцы. Пожимали руки, говорили: «Молодец, Иван!» или «Салям, Иван!»

После перерыва выступали очень серьезные люди: директор проектного института из Ленинграда, начальники строительных трестов из Киева и Краснодара. Доклады утомили всех. Правда, повеселил нас какой-то старик архитектор. Он не вникал в спор, для него ясно было, что будущее за прогрессивным строительством. Но, пошутив и побалагурив, он заговорил и о серьезных вещах. Он сказал, что для возведения современных зданий необходимы новые строительные материалы, легкие, теплоустойчивые заполнители — стеновые панели, перегородки. Он обрушился на нашу строительную индустрию и наговорил бог знает чего… Сказал, будто мы в этом деле отстали от Америки на два-три десятилетия.

Опять наступило молчание.

— Кто хочет слова? — спросил председательствующий.

— Можно?! — звонкий женский голос.

Вижу, в третьем ряду от меня встает Халима. Мне казалось, что я знал эту женщину, ибо видел ее во всякие дни — и в радости, и в горе. И все-таки, когда Халима шла по залу — легко, гордо, словно не шла, а парила, — я поймал себя на мысли, что еще никогда не видел ее такой. Не хочу говорить избитые слова: мол, была красивой. Другое было в ее облике — одухотворенность. Нет! Сильнее, значительнее — одержимость! И я подумал, что Сабиру было с ней нелегко, что она верховодила им.

— В старые времена… — начала она звонко, чуть жестикулируя. — В старые времена инженер строил мост. Первый паровоз идет по мосту — инженер под мостом стоит: фермы смотрит, опоры смотрит, не дадут ли они трещины… — Когда Халима волновалась, она говорила очень быстро, и в ее речи нет-нет да и слышался акцент. — Устоят опоры, выдержат фермы — цветы инженеру! Жестоко? Но это лучший способ проверки надежности. К сожалению, не я строю дом. Строит товарищ Дергачев, прораб Филипченко. Все знают, я пережила наше несчастье. И вот я вам что скажу: за работу бригады Дергачева я ручаюсь. Боитесь? Сомневаетесь, устоит ли пятиэтажка при новом толчке? Давайте мне квартиру в доме Дергачева. Хоть на первом, хоть на пятом этаже. Готова жить в таком доме! Готова жизнью своей доказать его надежность!..

Она сошла с трибуны, тряхнула косами и вернулась на место, где сидела.

В президиуме сначала засмеялись, потом зааплодировали.

Вы можете представить мое состояние. С какой благодарностью я смотрел на Халиму! Как я любил ее в эту минуту!

Большинство участников конференции высказались за строительство города современными, передовыми способами. Как только конференция закончилась, я отыскал Халиму, стал благодарить и поздравлять ее. К нам подошел Кочергин. Федор Федорович раскланялся с Халимой, первым делом спросил о мальчике, Рахиме, а потом уже стал говорить о ее выступлении, что ее горячие слова подействовали на всех больше, чем выкладки ученых. Мне смешно было видеть нашего угловатого, иной раз угрюмого начальника треста в роли учтивого, веселого кавалера, а именно таким он хотел казаться Халиме.

— А что, друзья! — оживленный более, чем всегда, сказал Кочергин. — Время еще не позднее. Не отметить ли нам вашу победу? Давайте закатимся куда-нибудь за город в хороший ресторанчик и посидим часок-другой. А то, признаюсь вам по секрету, я завтра улетаю обратно в Москву.

Как ни хотелось мне провести этот вечер наедине с Халимой, я не осмелился отказаться от предложения Кочергина. Я мало знал город, а где какие рестораны, и вовсе не имел понятия.

— Поедем в «Юпитер», — предложила Халима.

Мы поехали в «Юпитер» и провели там весь вечер, Федор Федорович был очень доволен. Мы засиделись допоздна, но Кочергин все не хотел нас отпускать. Наконец в просторном зале ресторана, где мы сидели, погасили люстры, давая понять, что время уже позднее, и мы стали собираться. Федор Федорович вызвал машину; мы отвезли Халиму домой, на Текстильную, и Кочергин, с которым мы очень сблизились в этот вечер, предложил мне полюбоваться ночным городом. Мы изрядно поколесили по притихшему Ташкенту. Улицы города походили на огромную строительную площадку. На многих объектах работы не прекращались и ночью. Всполохи огней электросварки высвечивали высокие фермы подъемных кранов, серые лоскуты панельных домов. Я смотрел на эти дома, возвышавшиеся на месте недавних развалин, и думал: эка, черт! Сколько мы понастроили за лето!

Федор Федорович высадил меня из машины возле университетского сквера. Было уже далеко за полночь. Кочергин приказал шоферу ехать в гостиницу. Но я не очень уверен, что Федор Федорович заснул в ту ночь — в шесть утра самолет его улетал в Москву…

— Мы пробыли в Ташкенте все лето. Наступила осень. Строительные работы в пострадавшем от землетрясения городе все больше входили в график, и аварийные бригады решено было отозвать. Я узнал это из телеграммы Кочергина начальнику строительно-монтажного управления. И, когда я узнал, у меня все в голове смешалось: было радостно от сознания того, как много мы сделали для города, и грустно от близкого и неизбежного расставания. Когда я увидел Ташкент впервые — тем апрельским вечером, — город был весь испятнан язвами развалин. Повсюду горы кирпича, из которых торчали балки и белела штукатурка обвалившихся стен. Теперь Ташкент снова ожил: вдоль улиц высились целые кварталы новых домов, тротуары полны народа, и было трудно поверить, что каких-нибудь пять-шесть месяцев назад тут стояли заборы, скрывавшие от глаз беду.

Горсовет устроил нам торжественные проводы. В том же самом театре, где я увидел Халиму в трауре, собрали всех нас — строителей. Подарки, награды, речи… Потом среди других передовиков меня пригласили на прием, вроде сегодняшнего. Только наш капитан устраивал прием (вы можете со мной не согласиться, но я говорю, что думаю), наш капитан устраивал ужин бездельникам, а горсовет — труженикам.

— Ну, зачем же так резко — бездельникам? — запротестовал я робко. — Вы и себя причисляете к ним?

— И себя! — упрямо не соглашался Иван Васильевич. — Что мы, туристы, за месяц сделали? Ровным счетом ничего! Глазели, мешали пешеходам на улицах городов — вот и вся наша работа. Ташкентский же горсовет устраивал прощальный ужин работягам, которые подняли город из руин. На приеме были самые лучшие строители.

Была и Халима. Неделю назад из Москвы привезли Рахима. Зрение у него уже восстановилось, но он ходил еще в защитных очках, предохранявших глаза от чрезмерно яркого света. Но что очки по сравнению с прошлой бедой?!

До Ташкента я мало знал узбеков. Они мне казались чуточку замкнутыми, чуточку наивными. За время, проведенное в Ташкенте, я полюбил их. Гостеприимству их можно лишь удивляться. И сегодняшний наш ужин хорош, ничего не скажешь. Но в Ташкенте — вот это да! Столы ломились от фруктов: дыни, яблоки, виноград. А вина, вина было!

Я почему-то считал, что на Востоке на такие вечера женщин приглашать не принято. К удивлению моему, женщин было много. Среди них блистала Халима. В черном вечернем платье, с ожерельем, которое очень шло ей. Косы свои она расплела и уложила волосы в высокий пучок, как тогда, в Тромсе, на конфирмации. И одно лишь воспоминание о том дне делало ее мне ближе. Не скрою, я очень ревновал ее. Она была слишком известна в городе и слишком красива, чтобы быть в тот вечер со мной. Да я и не мечтал об этом. Я был со своей  в а т а г о й, как она говорила. Работяги, понятно, к вину равнодушны, а водки на таких приемах почему-то всегда мало выставляют. Ребята мои  з а к о с и л и  посудины три с другого стола и с этим резервом чувствовали себя спокойно. После первого же тоста, вот как и сегодня, все загалдели. У каждой бригады за каждым столом свои тосты. Подошли украинские хлопцы, волгоградцы — те, что все лето носились со своим объемным домостроением, и пошло: чокались, выпивали за то, чтобы не расставаться надолго. Мы еще галдели, выкрикивали тосты, обнимались с друзьями, как вижу, от дальних столов к нам идет Халима. У меня рюмка чуть было не выпала из рук — так я обрадовался. Думаю, пусть хоть один-единый миг, но она постоит со мною рядом. Больше мне ничего не надо — лишь бы словом на прощанье обмолвиться. Только что это?! Халима не одна идет, следом за ней сквозь толпу, заполнившую проходы меж столами, идет Умаров. Идет осторожно, бочком, опасаясь расплескать рюмку с вином. Знал Гафур Султанович, кого взять себе в проводники!

— Иван-н! — сказала Халима, подойдя к нашему столу. (Она всегда произносила мое имя с твердым «н-н»). — Вот Гафур Султанович хочет с тобой особо попрощаться.

— А ты? — шепнул я и взял ее за руку.

Лицо ее разом посерьезнело, и я понял, что разгадал ее какую-то тайную мысль.

— Потом… проводишь меня… — Халима высвободила свою руку и слегка поклонилась подошедшему к нам Умарову.

Гафур Султанович был очень важен: в черном костюме, при орденах. К удивлению своему, я увидел у него и боевые награды и понял, что Умаров воевал. Он подошел, и я, подражая Халиме, тоже слегка поклонился ему и сказал:

— Милости просим, Гафур Султанович!

— Я Халиме сказал, — заговорил Умаров быстрым говорком с характерным узбекским акцентом. — И вам хочу сказать: обид чтоб не было! Чокнемся, выпьем на прощанье.

— Э-э, нет! — сказал я. — Так не пойдет, Гафур Султанович! По русскому обычаю, расставаясь, пьют водку. А у вас в рюмке квас.

— Зачем квас?! Вино! На ночь водку тяжело.

— Ничего, раз в жизни можно и покряхтеть. Ради такого случая… — Я взял из набора чистых рюмок, стоявших на салфетке с краю стола, две рюмки поменьше и налил в них водки. Одну подал Халиме, а вторую Умарову.

Пока я наливал, Халима приготовила закуску, и мы выпили все разом за нашу дружбу. Умаров постоял, но закусывать не стал — спешил вернуться к столу начальства. Однако, судя по всему, он не хотел уходить один — ждал Халиму. Она, пригубив рюмку водки, отставила ее и, взяв в руки горшочек с грибами, принялась за еду.

На помосте, возвышавшемся посреди зала, заиграл оркестр. Значит, прием был устроен по высшему классу. Хороший оркестр, балетные номера, народные песни. Поскольку на помощь городу приехали строители со всех концов страны, были приглашены самые лучшие певцы из республик. Веселье вовсю! Гляжу, бригадир из Киева, чубатый парень по фамилии Загорулько, подвыпивший, конечно, размахивает возле помоста руками, ругается. Что такое? Оказывается, он недоволен тем, как ему  к а ж у т ь  гопака. Товарищи по бригаде уговаривают его, чтобы он не шумел. Но Загорулько не послушал их, вышел на помост и пошел, и пошел — сначала медленно, потом как заносится, да с присвистом, с прибаутками. Тут кофе и мороженое с орехами разносят, но никто не спешит взять из рук официантов ни чашек с дымящимся кофе, ни вазочек с мороженым. Все сгрудились вокруг помоста, кричат, подбадривают танцора, аплодируют… Загорулько плясал, пока не устал. Остановился, чуб свой откинул назад, оглядывается и, знать, никого не видит.

— Молодчина, Василь! — кричат ему.

Оркестр подождал, пока Василь сойдет с помоста, и спустя какое-то время заиграл узбекский танец. Кто-то крикнул:

— Халима! Попросим Халиму!

Загорулько помог Халиме подняться на помост. Она вышла на сцену, огляделась, чуть заметно кивнула оркестрантам. Оркестр заиграл тише, медленнее, словно приглашая Халиму к танцу. Я уже знал, что у узбеков, как и у многих восточных народов, пока не застучал бубен, это еще не танец, это прелюдия к танцу. Бубен молчал, Халима медленно и грациозно прошлась по сцене. Вечернее платье сковывало ее. Но это только так казалось — Халиму стеснить, сковать, сдержать нельзя. У нее такая натура — взрывная! Я-то знал это и, позабыв про все, ждал. Халима прошлась, плавно поводя плечами, словно хотела обратить на себя внимание: мол, смотрите, какая я! Но все и без того смотрели только на нее. Ударил бубен — и залились колокольчики. Халима, быстро-быстро перебирая маленькими ножками, двинулась по кругу…

Если бы у меня, неотрывно следившего за каждым ее движением, спросили тогда, что Халима хотела выразить своим танцем, я, не задумываясь, сказал бы: это танец расставания. Может, легче всего это улавливалось по движению ее рук. Они были у нее очень выразительны. Она звала ими кого-то к себе. Она ласкала… нет, обволакивала. Укрывала от беды. Пестовала, как ребенка, молила аллаха о счастье. И опускала руки свои в изнеможении, когда счастье уходило.

Все, не шелохнувшись, наблюдали за танцем Халимы. Когда музыка смолкла, раскрасневшаяся Халима сошла вниз с помоста. Мужчины, бывшие поближе к лесенке, по которой она сходила со сцены, подхватили ее на руки. Там было много узбеков. Они кричали что-то по-своему. Загорулько орал во все горло:

— Браво!

Оркестр снова заиграл. И Халима снова вышла на помост.

И вновь стучали каблучки ее туфель. И вновь призывали, ласкали кого-то ее руки…

Веселье продолжалось до полуночи. Все мы очень устали, поэтому, кто хотел, того отвозили домой на машинах. В фойе и на лестнице, ведущей из зала приемов в парк, толкотня: кто-то кого-то окликает, кто-то с кем-то прощается, кто-то кого-то ждет… Жду и я. Жду Халиму. Завтра мы летим. Летим не очень рано, но завтра воскресенье, и я не очень уверен, что Халима выберется завтра на аэродром. Надо проститься сегодня, сейчас… Я вижу ее. Я наблюдаю за ней. Она вышла из зала в окружении сослуживцев. Поклоны, рукопожатия, улыбки, сослуживцы уходят. Но Гафур Султанович не оставляет Халиму. Я не слышу, о чем они разговаривают, но догадываюсь, Умаров уговаривает ее ехать с ним на машине. Халима что-то отвечает, а сама устало, испуганно осматривает фойе — кого-то ищет. Увидела меня, поспешно попрощалась с Умаровым и — ко мне.

— О Иван-н! А я уж думала, что ты ушел со всей своей ватагой.

— У тебя ватага не меньше, чем у меня! — пошутил я.

— Какой ты молодец, что подождал меня. Гафур Султанович предлагал мне ехать с ним на машине, но я так устала от толкотни, что хочется пройтись пешком.

— И со мной…

— И с тобой! А еще с кем же?! — Халима подхватила меня под руку, и мы заторопились вниз, в парк.

К подъезду бесшумно подкатывали машины. Кто-то открыл дверцу «Волги», крикнул:

— Халима, подвезу!

Но Халима не отозвалась. Мы быстро пересекли мостовую, заставленную машинами, и свернули в глухую аллею парка. Эта аллея очень скоро привела нас к калитке, выходившей в какой-то тихий переулок. Улицы были пустынны в этот полуночный час. Было довольно прохладно — осень сказывалась и в Ташкенте, — и Халима зябко поводила плечами и прижималась ко мне. Я снял с себя пиджак и набросил ей на плечи. Теперь можно и не спешить. Иду и мысленно прощаюсь и с Халимой, и с городом. Чудно, как быстро промелькнуло время! Было ли вообще это лето? Смотрю вокруг, припоминаю: да, было! Лето не ушло бесследно. Оно оставило свой след на земле. Вон на деревьях, пострадавших при землетрясении, отросли новые побеги. У многих тополей эти молодые побеги вымахали выше человеческого роста. Листья на них — припыленные, порыжевшие от летнего зноя — все еще держатся, шелестят…

Я словно просыпаюсь от своих дум. Останавливаюсь, говорю с недоумением:

— А куда мы, собственно, идем?

— Какая разница! — говорит Халима. — Куда бы ни идти, лишь бы идти.

Осмотревшись, я узнаю эту улицу. Это улица Свердлова, только мы вышли на нее не сверху, от университетского сквера, а снизу, от центра. Узнав улицу, я ничего не сказал Халиме. Я подумал только, что Халима решила проводить меня до палатки; и, подумав так, я успокоился: может, так и надо. Может, оно так-то и лучше. Однако, когда мы поравнялись с домом, который возводила наша бригада, Халима остановилась.

— Ты поднимешься, проводишь меня? — сказала она.

— Куда?

— В новую квартиру.

— Халима! Да ты шутишь?!

— Нет, не шучу. Неделю назад я получила ордер и даже успела кое-что приобрести. Мне хочется сделать тебе сюрприз.

— А Рахим? — Я спросил о нем потому, что знал: мальчик уже выздоровел и его привезли из Москвы.

— Рахим у сестры. Он начал там ходить в школу, и до каникул мне срывать его не хочется.

Халиме дали двухкомнатную квартиру на пятом этаже. Мы поднялись молча. Она достала из сумочки ключ и открыла дверь. Щелкнул английский замок. Щелкнул выключатель. Наконец-то мы были вдвоем! Как бы поступил на моем месте любой мужчина? Он подхватил бы Халиму на руки… Да! Наверно, так поступил бы любой. Но я не подхватил Халиму на руки. В наших типовых двухкомнатных квартирах прихожей почти совсем нет. Повернуться вдвоем на одном квадратном метре трудно.

Халима скинула туфельки и прошла в большую комнату.

— Проходи, проходи, будь как дома! — услышал я из глубины комнаты ее голос.

Вешалки еще не было; в прихожей ни зеркала, ни стула — пиджак повесить не на что. Я тоже расшнуровал ботинки и следом за Халимой вошел в комнату. Пахло спиртовым лаком от новой мебели. Халима уже купила финский гарнитур. Мне финская мебель нравится. Фактура дерева не зализана краской. Мебель скромная, но только много шкафов. Было очень душно. Халима повесила мой пиджак на спинку стула. И, как только она повесила пиджак, я подошел к ней и обнял ее. Она не очень решительно освободилась из моих объятий и улыбнулась уголком губ.

— Я так устала! — сказала она, но кокетство это было таким простым и неподдельным, что мне ничего не оставалось, как только пожать плечами. Она пошла в ванную переодеваться, а я остался в комнате. Сколько ни строил домов, а новую квартиру не могу осматривать без волнения. И тут — хожу, оглядываю все углы. Надо же, как все меняет отделка! Самому не верится, что когда-то тут стояли голые бетонные плиты…

Пахло известкой и синтетическим клеем. Я подошел к балконной двери, открыл ее, закурил. Во дворе фырчала машина, свет фар высвечивал белые колонны умаровского ГИПРО.

Я еще не выкурил сигареты, когда в комнате вновь появилась Халима. В простеньком ситцевом халате, в легких туфлях из лосевой кожи она была будничнее, милее, чем в тяжелом вечернем наряде. Особенно хороши были волосы, которые она расшпилила и расчесала. Волосы вились по плечам, закрывали грудь и шею. Я не мог удержаться — подхватил ее на руки, стал целовать.

— Ты нехороший! — сказала она. — От тебя пахнет табаком и водкой. Иди умойся холодной водой — все пройдет.

В другой раз я умер бы от обиды, от стеснения, бог знает от чего. Но Халима так просто мне все выговорила, что я не посмел ослушаться. В ванной я был недолго: умылся холодной водой, причесал свою шевелюру; и, когда вернулся, стол был уже накрыт. Стояла бутылка шампанского, вазочка с фруктами, коробка с хорошими конфетами, бокалы.

Я понял, она готовилась, ждала этого вечера.

— Ну а теперь мы устроим свой прощальный ужин… — сказала Халима.

Я открыл шампанское, наполнил бокалы — сначала ее, Халимы, потом свой.

Халима села напротив, и мы чокнулись и пригубили бокалы, сидя, не вставая.

— Вот и пробил час… — заговорила она. — Завтра я уже останусь одна. Совсем одна! Одна буду вставать. Пить чай… Я не сентиментальная, — продолжала она. — Но с тобой, Иван, у меня уйдет в прошлое очень большой кусок жизни. Очень большой и очень дорогой мне. Спасибо тебе: ты вернул мне жизнь, сознание моей молодости. Я никогда не забуду тебя!

Это, по сути, было признание. Она сказала то, что должен был сказать я. Но женщины непосредственнее нас, мужчин, и она опередила меня. Я встал из-за стола, подошел к ней, собрал руками волосы, льющиеся по плечам, чтобы они не мешали мне видеть ее лицо.

— Халима! — сказал я дрожащим от волнения голосом. — Дай я погляжу на тебя в последний раз.

Она улыбается.

— Гляди! Что убавится меня, что ль, от твоего взгляда?

— Нет, не убавится.

— Ну, и какая я?!

Я долго разглядывал милые, ставшие мне близкими, дорогие черты.

— Какая я?

— Хорошая.

— Тогда выпей за меня! За мое здоровье. За мое будущее. За то, чтобы ты всегда меня вспоминал — такой хорошей, как теперь…

И я выпил. И она выпила.

Мы провели так, за прощальным ужином, около часа. И про этот час я мог бы рассказывать вам до самого утра. Но какой-то мудрец, живший до нас с вами, сказал, что любовь — это тайна двоих. Но вы третий, и я без того уже многое вам рассказал. Не обижайтесь на меня, если я не буду вам рассказывать всего, что было.

— Вот, если я погибну под обвалом твоей плиты, — шутила Халима, — то хоть буду знать, что погибла из-за любви…

Уже засерел в окнах рассвет, когда я надел пиджак и вышел в переднюю. Она встала за мной следом. И тут, в передней, при тусклом свете лампочки, заляпанной известкой, Халима вдруг уткнулась мне в плечо и постояла так, доверчиво прижавшись ко мне. Потом обвила меня за шею руками.

— Когда у тебя самолет? — спросила она.

— В восемь.

— Я приеду на аэродром — провожу. А теперь иди.

— Значит, до утра. Тогда я не прощаюсь… — Я шагнул к двери.

У самой двери она обняла меня. Я обернулся, чтобы поцеловать ее. Все милое личико ее, знакомое до самой последней морщинки, было в слезах…

Иван Васильевич замолк. Я понимал его состояние: ему хотелось побыть одному, дать волю своим приятным или грустным воспоминаниям. Но из-за своей тактичности Дергачев не сказал мне об этом; и я не ушел; и мы стояли рядом; стояли молча, думая каждый о своем. О чем думал Иван Васильевич, я мог только догадываться. Мои же мысли были не очень ясны даже мне самому, сбивчивы и туманны. Сначала я думал о том, что услыхал — о любви Ивана к Халиме, и прикидывал, было ли у меня что-либо подобное… Потом я подумал о том, что мы, писатели, опасный народ! Опасный потому, что в каждом из нас — в той или иной мере — живет Пимен: «Еще одно, последнее сказанье — и летопись окончена моя…» Правильно поступают разумные люди, что всякими правдами и неправдами не подпускают нас к себе близко. Они знают, что рано или поздно мы расскажем о том, чему были свидетелями. Но Иван Васильевич… Тогда как же понять его? Он же знал, кто стоит с ним рядом? Кому он все это рассказывает? А может, он нарочно и рассказал эту историю, продолжал думать я. Ведь в жизни все быстротечно. Умрет Иван. Умрет и Халима. Умрут они оба и никто после них — ни один человек на земле — не будет знать об их любви. А я, придет время, расскажу…

Но, чтобы рассказать, мне надо было знать все до конца, потому-то я и не покидал Ивана, хотя хорошо понимал, что ему хотелось побыть одному.

— Я все понимаю… — заговорил я первым. — Что же она писала тебе потом? Вы встречались?

— Письма?! — Иван Васильевич словно очнулся. — Да… письма два было. Обычные, хорошие письма, какие я получал от нее и раньше. И я по праздникам поздравлял ее. Но потом как-то я поздравил ее раз-другой, а она не ответила. Месяца через два наш трест скомплектовал особую бригаду — для продолжительной работы в Ташкенте. Возвращаются ребята, передают привет. «От кого?» — спрашиваю. Улыбаются: «Как от кого — от Халимы!» — «От Халимы?! — кровь ударила в лицо. Я набросился на ребят: — Чего же вы молчите! Расскажите же, как она живет?» Они мнутся как-то, отвечают не очень весело: «Ничего. Жива-здорова». — «Она замужем?» — холодея, спрашиваю я. «Да», — говорят. И тогда я, чтобы ребята не заметили, как кровь отливает у меня от лица, говорю с напускным равнодушием: «И кто же этот счастливчик? Умаров?» — не удержавшись, выкрикиваю я. «Нет! — отвечали ребята. — Умарову далеко до Халимы. Говорят, какой-то врач, который лечил ее малыша». Я тут же вспомнил Лазиза Кулатовича; вспомнил, как Халима, войдя во двор больницы, торопливо снимала черный платок. Я все понял, но промолчал.

Что ж, решил я, так и должно быть! Сам бог велел ей иметь мужа, семью… Но сколько я ни убеждал себя в том, что  с а м  б о г  в е л е л, а смириться с этим не мог. Почему? Сам не знаю. Мне вообще кажется, что мы, мужчины, чаще вспоминаем женщин, которых любили, но которыми не обладали. Иногда кажется, любовь и все такое… А проходит год-два — и все позабыто. А Халиму я вспоминал постоянно. Я впал, как сказал Леша Кирьянов, в кручину. Меня уже не радовали, как прежде, ни работа, ни семья. Приду на объект, дам ребятам наряд, а сам сижу в вагончике, жду обеда. Наступает обед. Все едят, а у меня аппетита нет. Говорю: «Леша! А ну, принеси-ка портвешка!» Леша принесет бутылку; выпью, захмелею, суп мой стынет на столе. Летнюю сессию на четвертом курсе завалил… Ватага моя всполошилась, тайно от меня ребята пошли к Кочергину. Федор Федорович сразу же догадался, в чем дело, что за болезнь у меня. Решил проявить заботу. И выхлопотал мне академический отпуск в институте. Купил по безналичному расчету вот эту путевку на теплоход. Причем сделал все тайно от меня, до последнего дня не оформлял мне отпуска. Помните, я уже путевку получил, а еще не знал, дадут ли мне отпуск. Федор Федорович думал так: я съезжу в Европу, повидаю мир, развеюсь, и все как-то само собой позабудется. Но напрасно надеялись мои друзья — чудо не свершилось.

Иван Васильевич устал. Устал и я. Не устало лишь море, которое, несмотря на поздний час, ласкалось и шелестело, ударяясь волнами об обшивку корабля.

— Вы встречались? — повторил я свой вопрос.

— Конечно! — без особой охоты отвечал Дергачев. — Она стала старшим инженером института, и мы виделись на всяких совещаниях. Почему мне особенно больно: она осталась прежней Халимой. Она вспыхивает, едва увидев меня, бросает своих друзей и подбегает ко мне. Даже мужа своего бросает! Подбегает ко мне, целует при всех; если были тут люди, с которыми я незнаком, она знакомит меня с ними.

«Знакомьтесь! — говорит Халима. — Это, Иван-н, мой лучший друг».

Марина только что пришла с работы. Рано пришла — еще не было и шести. Она стояла в прихожей и снимала шляпу. Кто-то позвонил.

Марина подумала, что это Наташа прибежала от подружек, поэтому, не спрашивая, приоткрыла дверь. Приоткрыла и, бросив шляпку на вешалку, поправила сбившиеся волосы.

— Можно?

Марина испуганно обернулась. На пороге стоял незнакомый мужчина. Он держал перед собой плетеную корзину.

— Почему же нельзя, — как всегда, чуточку кокетничая, отозвалась Марина.

Незнакомец, царапнув ребрами корзины дверной косяк, протиснулся в переднюю.

— Могу я видеть гражданку Маковееву?

— Я гражданка Маковеева. — Марина с недоумением оглядела корзину, доверху набитую какими-то кульками и свертками.

— Очень приятно! — Мужчина откинул со лба форменный, с широким околышем картуз. Над козырьком по всему околышу золотой вязью надпись: «Гастроном № 1». — Очень приятно! — повторил он. — Я доставщик. Поздравленьице вам с праздничком. И вот подарки.

— Пожалуйста, проходите сюда.

Марина провела доставщика на кухню. Тот поставил корзину на табурет и, не дав опомниться хозяйке, развернул на столе какую-то бумагу.

— Проверьте, что все согласно описи доставлено, — мужчина кивнул на листок и стал громко выкрикивать название продуктов. — Шампанское сладкое! Яблоки! — И тише: — Два кило. Виноград! Кило. Колбаса копченая! Кило. Окорок тамбовский! Кило. — Доставщик вынимал из корзины пакеты и свертки, показывал их хозяйке и бросал на стол. Каждый взмах его руки Марина сопровождала взглядом, полным растерянности и недоумения. Ей хотелось остановить доставщика: позвольте, мол, дорогой товарищ! Не ошиблись ли вы? Мне не от кого получать подарки! А мужчина, не обращая внимания на ее недоуменный взгляд, продолжал выставлять на стол все новые и новые пакеты: — Конфеты «Мишка на севере»! Кило. Халва! Полкило. Пастила бело-розовая! Так… — Он достал из нагрудного кармана куртки авторучку и, указав место на квитанции, добавил: — Вот тут, внизу, распишитесь, пожалуйста.

Марина взяла ручку, но ставить свою подпись не спешила. Она мельком взглянула на корешок квитанции и увидела там адрес. И адрес, и номер квартиры, и фамилия — все было указано правильно. Ошибки с доставкой не могло быть. Марина успокоилась и только после этого расписалась.

— Никогда б не могла подумать, что в наше время есть такие богатые люди, — сказала она.

— Подарки всегда приятны! — Доставщик свернул копию накладной, подхватил корзину и, пожелав счастливо встретить праздник, направился к выходу.

— Простите! — остановила его Марина. — А можно узнать, от кого все это?

— Ах, извините, я думал, что вы знаете. — Мужчина вернулся к столу, перебрал несколько пакетов и извлек красочный телеграфный бланк. — Вот телеграмма.

Марина развернула телеграмму. Текст был большой, читать весь его при постороннем человеке не хотелось. Она взглянула мельком, и ей бросилось в глаза только одно слово: «Хандыга». И как только Марина увидела, откуда послана телеграмма, она сразу же поняла, что это от Олега и краска смущения покрыла ее лицо.

— А-а! — протянула она с напускным равнодушием. Однако, чувствуя, что не в силах справиться с волнением, добавила: — Спасибо!

И она первой пошла к двери. Ей хотелось отблагодарить доставщика. Марина стала рыться в карманах пальто, отыскивая мелочь. Но, как назло, попадались одни медяки. Наконец она отыскала свой крохотный кошелечек и, достав из него рублевую бумажку, протянула доставщику.

— Доставка оплачена, — сказал тот и, сняв картуз, раскланялся. — Счастливо вам встретить праздник!

«Фу! Слава богу!» — с облегчением вздохнула Марина, как только закрылась дверь за доставщиком. Она долго не могла прийти в себя, успокоиться. Хорошо, что не было дома Наташи. Со стыда можно сгореть! Ведь, по сути, она приняла подачку.

«И как все это некстати!» — подумала Марина. Разумеется, ей льстило внимание Олега; некстати было лишь то, что должно последовать за всем этим. Марина знала, что Олег неспроста прислал поздравление и подарки. Еще полгода назад такое внимание обрадовало бы ее. Теперь же она не знала, радоваться ей или огорчаться.

Долгое время после того, как они разошлись с Глебом, Марина жила одна. И лишь совсем недавно, этой зимой, у нее появился друг, Анатолий. Он был студент. Молодой, бесшабашный, Анатолий ничего не обещал, и, однако, ей не хотелось обрывать их дружбу. Марина чувствовала, догадывалась, нет, почти наверняка знала, что близко время, когда она должна будет отказаться и от этой мимолетной радости. А во имя чего, не знала, и это огорчало ее.

«Сумасшедший! — подумала Марина об Олеге и, вспомнив про телеграмму, поспешила на кухню. Подсев к столу, она раскрыла бланк с изображением букета сирени и не спеша прочитала телеграмму. Так оно и есть! Телеграмма заканчивалась словами: «До скорой встречи, милая! Обнимаю. Твой Олег». Прочитав, Марина улыбнулась и покачала головой: «Чокнутый! От него можно всего ожидать!»

Она положила телеграмму на холодильник и еще раз оглядела стол. Кульков и пакетов целая гора. Марина не стала убирать их — пусть придет дочь, и посмотрит. Ей не терпелось позвонить матери и рассказать обо всем. Она подсела к телефону и набрала номер.

Надежда Павловна оказалась дома.

— Мама, ты знаешь новость?!: — торопливо заговорила Марина. — Олег прислал посылку. Да, к празднику. Через «Гастроном». Это им разрешается, кто работает на севере. Что прислал? И вина, и фруктов, и копченостей всяких! Зачем я взяла? Сначала я тоже так подумала — не брать. Но потом решила, что от бедности такими кусками не бросаются! Зашевелилось в кармане лишнее, вот он и шлет. — Марина помолчала и через минуту-другую продолжала тише и не столь быстро: — Мамочка, он приехать собирается. Конечно, ко мне! Надо выяснить его намерения? Я сама так думала. Хорошо, я напишу ему. Писать от тебя привет? Писать. Ну, будь счастлива! Я позвоню, если что.

«Чудак! — подумала она об Олеге. — Совсем почти не знаем друг друга, а он: «Обнимаю… твой…»

Марина почувствовала вдруг усталость. Ей захотелось отдохнуть — после работы, сутолоки в метро и этой неожиданной щедрости Олега. Она прошла в комнату и открыла платяной шкаф. Постояла, раздумывая, во что переодеться. Ситцевый халат, который она носила вчера, и позавчера, и неделю назад, надевать не хотелось. Марина сняла с плечиков розовый пеньюар. «А почему бы, в самом деле, не вспомнить старину?» — решила она.

— Траля-ля! — подзадорила Марина саму себя и, подхватив пеньюар, побежала в ванную переодеваться.

Через четверть часа, посвежевшая после душа, она вышла из ванной. Усталость прошла. Ей хотелось петь и озорничать от радости. У нее давно уже не было такого хорошего настроения. Она повертелась перед зеркалом. «А он еще ничего! — подумала она о пеньюаре. — Вполне приличный, носить можно».

Этот розовый пеньюар напомнил Марине лучшие годы жизни. Их было не так уж много, этих беспечных, милых лет, когда она не служила, не простаивала часами у плиты, не толкалась в очередях продовольственных магазинов и вообще вела шикарный образ жизни. В то время она ничего, кроме этого пеньюара, и не надевала, хотя нарядов было много. Просто Марина неделями не выходила из квартиры.

В те дни заботы ее сводились к одному — как бы поласковее встретить мужа. Правда, иногда от нечего делать Марина набрасывала поверх пеньюара легкую, из перлона шубку и спускалась на лифте вниз — погулять во дворе вместе с собакой. У них тогда был чудный кобелек английской породы, спаниель; потом была еще кошка, которая боялась выходить из квартиры. Животные обитали на кухне. Там же, на кухне, между столом и холодильником ставилась и раскладушка, на которой спала Светлана, домашняя работница, делавшая всю черновую работу по дому.

Светлана была щупленькая девушка-подросток, ей шел пятнадцатый год. Ее привезла из деревни тетушка, Серафима Михайловна. Никакого договора на работу со Светланой не было, и прописывать ее не спешили: Марина считала, что девушка и без того должна быть благодарна ей за то, что она приютила ее у себя. Приютила и, как дочь родную, одевает, кормит да еще и деньги платит.

Маковеевы не любили вставать рано. Бывало, Светлана проводит Наташу в школу, почистит картошку, сготовит завтрак, а Марина с мужем все еще спят. Наконец, в начале десятого, шурша пеньюаром, Марина выходила из спальни. Она прямехонько следовала в ванную: мылась и нежилась там полчаса, а то и более и — посвежевшая и причесанная — являлась на кухню. Надо было проверить, все ли готово к завтраку.

На ее место в ванную спешил Глеб. Бреясь, он слышал за стеной ворчанье жены. Это Марина ругала домашнюю работницу за неповоротливость. «Воспитание» это длилось все время, пока Глеб брился и споласкивался под душем. Но вот и Маковеев появляется на кухне. Он побрит, умыт, надушен. На нем цветастый халат, подарок туркменских коллег. Халат рассчитан на солидного мужчину, но Глеб ростом не вышел, и потому из-под халата не видно домашних туфель.

— Ого! Пахнет чем-то очень вкусным! — Маковеев целовал жену в щеку и садился к столу.

Стол был уже накрыт. Глеб брал в руки нож, вилку и с вожделением поглядывал на сковородку. На сковороде, потрескивая, поджаривались ломтики лангета.

— Спасибо, Светочка! — говорила хозяйка, обращаясь к домработнице. — Я тут сама управлюсь, а ты пока иди приберись в комнатах.

Светлана спешила в комнаты — убрать постель хозяев и постель их дочери, — а Маковеевы тем временем завтракали. Неказистый с виду, Глеб ел много. Орудуя ножом и вилкой, он резал лангет на мелкие кусочки и не спеша жевал, двигая квадратным подбородком. За завтраком Маковеев рассказывал о своих делах: о заседании бюро секции, где обсуждалась его новая картина; вспоминал, что сказал тот-то и тот-то и как он, Глеб, ответил, едко высмеяв критиков. При этом Маковеев называл десятки имен художников — знакомых и незнакомых. Марина поддакивала, одобряя находчивость мужа, хотя она и мало смыслила в том, что рассказывал Глеб. Когда Марина вышла замуж за Маковеева, она училась на втором курсе педагогического института, но через год институт пришлось оставить. Марина считала себя недоучкой. Однако, зная толк в жизни, она стремилась не отставать от мужа: ходила на выставки, приглашала к себе его друзей-художников. Все они страшно много пили, и никто из них не имел привычки оставлять свои грязные ботинки в передней, поэтому что ни вечеринка, то в доме полно пустых бутылок и грязи. Марина шла на все, ради интересов Глеба.

«Конечно, с домашней работницей можно было принимать гостей», — подумала теперь Марина.

Повертевшись перед зеркалом, она поспешила на кухню — надо было приготовить ужин. Но едва поставила чайник на газовую плиту, как снова кто-то позвонил.

Оказалось, что это пришла Наташа.

— Закрой глаза! — попросила Марина дочку. Наташа зажмурилась, мать повела ее за собой. — А теперь открой!

Наташа увидела стол, заваленный пакетами.

— Вот здорово! Сколько вкусных вещей! — от радости она захлопала в ладоши. — Икра. «Мишка на севере». Откуда это, мам?

— Из «Гастронома».

— А кто прислал?

Марина кивнула головой на простенок между кухонным шкафом и трубой мусоропровода.

В этом узеньком простенке над шкафом висел портрет Олега, писанный Глебом Маковеевым.

В наши дни редко кто из посетителей Манежа останавливается перед полотнами Глеба Николаевича Маковеева. А еще лет десять назад его картины неизменно пользовались успехом на всех выставках. Имя художника Маковеева не сходило со страниц газет.

Наибольшую известность Глебу принесла серия картин «Покоренная целина».

После окончания института Маковеев, как и многие молодые художники, бедствовал. Главная беда его состояла в том, что у него не было своей темы. Глеб ездил по стране; чаще всего он ездил с друзьями, за компанию: на Онегу, в Новгород, в Суздаль. Он рисовал северную деревню, чахлые березки, сельских баб с лентами. Но больше всего он привозил из этих поездок этюдов, на которых изображались церкви: заброшенные колокольни с покосившимися крестами, монастырские часовенки с облупившимися ликами святых. Все это писалось не раз — живописцами, жившими в прошлом, и его же товарищами. У многих из них все это получалось лучше — колоритнее, красочнее. Художественные советы, снисходя к Глебову трудолюбию, кое-что из его работ брали для выставок. Однако этюды его терялись среди десятков полотен, на которых изображены были те же колокольни и северные избы.

Глеб дежурил у своих картин, надеясь услышать похвалу посетителей. И с грустью замечал, что у полотен его никто не останавливается: ни молодежь, ни старушки — истинные ценители искусства. Самолюбие Глеба страдало. Неудачи в искусстве усугублялись еще и семейным его положением, у него родилась дочь; однако заработки были мизерны, и жил он в доме жены на правах бедного родственника. Правда, его никто не упрекал в нахлебничестве.

Лев Михайлович Северцев уступил молодым лучшую комнату. Но все было хорошо, терпимо, когда Маковеев был студентом. Теперь же он художник, глава семейства, и выходить три раза в день на кухню к общему столу, который содержал Лев Михайлович, было Глебу в тягость. Мастерской у него не было, работать негде, привести друзей некуда, оттого он и ездил. Он привозил этюды, складывал их на полати, которые сам же смастерил в кладовой; ел котлеты, купленные в «Кулинарии», и день за днем аккумулировал в себе злость, неудовлетворенность миром, без чего, по его убеждению, нельзя стать большим художником.

На целину Глеб поехал, как ездил он на север, в Суздаль или в Новгород, за компанию. Группа подобралась хорошая — все друзья по институту.

Были в той первой, мартовской поездке в Казахстан разгульное буйство, неповторимый порыв. Песни. Красные полотнища на вагонах. Духовые оркестры и горячие речи на станционных перронах. Сонные степные городки и полустанки, наверное, за вековую свою историю не видывали такого.

С громоздкими этюдниками, с подрамниками, со стопками картона, связанного крест-накрест, художники прилетели в Кокчетав. Их поместили в лучшем номере гостиницы. Однако начальству было не до художников. Транспорта живописцам не предоставили, и они целыми днями слонялись по городу. Днем группой стояли на вокзале в ожидании прихода эшелона с добровольцами, а едва стемнеет, складывали этюдники и мольберты и отправлялись в ресторан ужинать. И хотя содержание получено было ими хорошее, но и оно быстро кончилось. Написав по два-три этюда, художники заказали билеты на самолет и улетели обратно.

Друзья улетели, а Глеб остался. У него был грандиозный замысел. Маковеев явился в областной военкомат. Глеб всю войну просидел в военкомате и хорошо знал, как надо подойти к начальству. Он показал свое командировочное удостоверение дежурному, и его немедленно провели к военкому. Маковеев поделился с полковником своими творческими замыслами. Он сказал, что хочет создать эпическое полотно: приезд демобилизованных солдат в целинный совхоз. «Разумеется, вы не будете в обиде, — сказал Глеб полковнику. — Для вас серия портретов и авторское повторение картины». Маковеев держался с достоинством, выражался изысканно. Он знал, что на военных это всегда действует неотразимо.

Полковник горячо заинтересовался замыслом. Он осведомился о том, какая помощь нужна художнику.

Глеб все подробно объяснил. Спустя час после беседы с военкомом к гостинице подкатил «газик». Солдат-шофер помог Маковееву снести вниз, к машине, его поклажу, и они поехали. В кармане у Глеба лежал пакет с корявыми нашлепками сургучных печатей. Но печати эти были так, для важности: Глеб хорошо знал содержимое пакета. В нем было рекомендательное письмо облвоенкома своему другу, директору совхоза «Красноармейский», с просьбой оказывать художнику Маковееву всяческое содействие в его работе.

Директор встретил Глеба радушно. Художник был зачислен на полное довольствие. Ему выделили теплую армейскую палатку, раскладушку с комплектом спального белья, кирзовые сапоги, стеганые брюки, ватник. Обед он получал вместе со всеми из походной армейской кухни.

В степи создавалось новое хозяйство: строились дома, поступала техника, влюблялись и справляли свадьбы новоселы. Все это захватило и его, Маковеева, и он работал наравне с новоселами, даже больше их. Он писал этюды, портреты, пейзажи; писал первые палатки на берегу озера, первую свадьбу, первую борозду.

Вместо двадцати дней, определенных командировкой, Глеб пробыл в совхозе три месяца. Он привез с целины столько картин и полотен, что пришлось с аэродрома везти их на грузовике. На осенней выставке работы Глеба Маковеева повесили на самом видном месте. И хотя некоторые полотна его были рыхловаты по композиции и однообразны по цвету, однако они привлекали внимание, О Глебе заговорили. В обзорах выставки Маковеева назвали художником актуальной темы. Газеты охотно публиковали его этюды, особенно портреты героев целины, которые вполне заменяли фотографии. Вскоре Маковеев устроил персональную выставку в Доме художника. Экспозицию расхвалили на все лады, а «Огонек» воспроизвел серию его картин «Первая борозда».

К Глебу Маковееву нежданно-негаданно пришла слава. А следом за славой, как это всегда бывает, подоспело и бытовое благополучие. Ему дали мастерскую на Масловке и вот эту квартиру из двух комнат; он стал членом всех художественных советов и закупочных комиссий.

Марина купила себе пеньюар, завела кошку и собаку, и, как вершина благополучия, в доме появилась домработница.

Глеб Маковеев стал модным художником. В киосках продавались альбомы с его работами, открытки с изображением его полотен. В доме и особенно в мастерской постоянно толкались друзья, однокурсники по институту, девицы-редакторши. Глебу все это очень нравилось. Однако, несмотря на славу, он еще года три-четыре кряду продолжал ездить в «свой совхоз». Понятно, что теперь эти поездки обставлялись по самому высшему классу. В Кокчетаве у трапа самолета Маковеева поджидала машина; ему предоставляли самый лучший номер в гостинице; в честь его приезда местные коллеги устраивали приемы. Вся эта суета отнимала много времени, и в результате в «свой совхоз» он попадал под конец командировки; и жил в «Красноармейском» уже не три месяца, как бывало, а всего лишь какую-нибудь недельку. В степи все быстро менялось — и пейзаж, и поселок, и люди. Весной вспаханная целина однообразно черна; поселок нового совхоза уныл и грязен; старых знакомых, первых целинников оставалось все меньше и меньше, и ничто уже не напоминало о тех мартовских днях, овеянных песнями и легендами. Писалось раз от разу все трудней и трудней. Теперь Глеб не привозил больших полотен. За поездку он нехотя рисовал несколько пейзажей да два или три портрета, но и те зачастую оставались недописанными.

И хотя Маковеев привозил мало работ, но каждое его возвращение с целины выливалось в семейный праздник. Готовился хороший обед; приглашались друзья, кое-кто из секретарей Союза художников, дедушка Лев Михайлович. Правда, Северцев уже не директорствовал в музее, а состоял на пенсии, но у него была импозантная внешность атланта с окладистой огненно-рыжей бородой и его приглашали.

Как-то на один из самых последних семейных вернисажей явилась и Лариса Чернова — высокая девица с челкой.

Марина встречала Ларису и раньше на выставках и банкетах. Но не обращала на нее внимания. И вот однажды Маковеев привел девицу с челкой в дом. Представляя ее, Глеб назвал гостью известной искусствоведкой. Марина вспомнила, что Глеб как-то приносил журнал и показывал статью о его выставке. Статья была восторженная. В ней на все лады восхвалялись картины Маковеева. Под статьей значилась подпись: «Л. Чернова, искусствовед».

Пожимая руку гостье, Марина пристально посмотрела на Ларису. Глеб любил поволочиться за красивыми девицами, поэтому каждую новую знакомую мужа Марина встречала настороженно. Однако оглядев искусствоведку, она тут же успокоилась. Лариса не отличалась красотой. Судя по морщинам у рта, искусствоведка была девицей не первой молодости. Правда, у нее красивая шея и гордая осанка, но Марина усмехнулась про себя и подумала, что Маковеева на осанке не проведешь.

Этюды, привезенные Глебом, были развешены на стенах. Гости переходили от одного полотна к другому, разглядывали. Работы были однообразны: все те же портреты, которые выглядели, как фотографии; гусеничные тракторы на черном пахотном поле; палатки, на растяжках которых сушится белье. Однако друзья хвалили. То и дело раздавались возгласы: «Ах, какой чудный пейзаж!», «Поглядите, поглядите, как тонко передано настроение!»

— А мне чертовски нравится вот этот парень! — сказала Лариса Чернова, указывая на портрет Олега Колотова. — Такое одухотворенное, открытое лицо на фоне горящей степи. Замечательно!

— О, это чудесный парень! — подхватил Глеб; он был тут же, рядом с Ларисой. — Правда, портрет не завершен. Я еще поработаю над ним. Олег собирается в отпуск, обещал заехать.

— В нем так и чувствуется целеустремленность! — не унималась Лариса.

— Да, особенно в этих залысинах, — съязвил кто-то из ребят.

Тем временем Светлана и тетушка Серафима тут же в гостиной накрывали на стол. Вкусно пахла жареная индейка с яблоками; блестела заливная рыба, горой высился салат; бутылки с коньяком отражали свет люстры.

— Прошу к столу! — пригласила хозяйка.

Застолье было веселым. Без конца раздавались тосты за здоровье Глеба, за его вклад в искусство, за хозяйку дома, чьими заботами выпестован маковеевский талант.

Глеб сидел на самом видном месте, рассказывал всякие забавные истории, услышанные им на целине. И, конечно, о людях, которые ему позировали.

— Парень этот ленинградец. — Глеб указал на портрет Олега Колотова. — Шофер, а стал заместителем директора совхоза. Вот рост! Олег возил какого-то начальника на персоналке. Услыхал про целину, первым откликнулся. Но отряд их направили не в новый, а в старый совхоз. Запихнули ребят в самое глухое отделение. Глинобитные кошары, три-четыре домика, а кругом степь. Привезли. Куда поселить ребят? Освободили одну из кошар, поставили посредине буржуйку — живите! Директор повертелся, уехал; сказал, что пришлет хлеб и вагончики. Проходит неделя, другая — ни хлеба, ни вагончиков. Холод. Деньги на исходе. Ребята посылают ходоков на центральную усадьбу. Во главе Олег. Как назло, закрутил буран, ударил мороз.

— Может быть, парня так и надо было изобразить — на фоне бурана? — Лариса повернула свою гордую головку на длинной шее в сторону портрета.

Ребята пили и закусывали, и никто даже не поглядел на этюд.

— Может быть, — соглашался Глеб. — Я еще над ним поработаю.

— Извини, Глеб, я перебила тебя.

— Да, холод, вьюга!

Маковеев продолжал рассказ. В этом рассказе Олег Колотов представал юношей решительным и мужественным. Ходоки явились на центральную усадьбу. Видят, в хозяйстве полнейший развал. Директор и бухгалтер пьяны, техника к весне не готова, семян нет. Олег раздобыл продукты, ребят отправил обратно, а сам решил поехать в район, чтобы рассказать о положении дел в совхозе. До Кзыл-Ту Олег добирался неделю: пешком, на попутных тракторах, в распутицу, по бездорожью. Вошел в кабинет к секретарю райкома, начал рассказывать и упал. Вызвали врача. Тот определил, что у парня воспаление легких. Олега уложили в больницу. Через десять дней — исхудавший, с воспаленными глазами — он вновь является в райком. И что же? Он узнает, что за развал в хозяйстве директора лишь слегка пожурили. Возмущенный Олег едет в Кокчетав, добивается приема у секретаря обкома. Директора снимают с работы, исключают из партии. Колотов возвращается к друзьям героем. Он становится бригадиром, а затем заместителем директора совхоза.

Слушая рассказ Глеба, все поглядывали на этюд. Портрет как портрет: молодой человек, русоволосый, с большими залысинами, внимательно смотрит с полотна. Ворот рубахи расстегнут нараспашку, рукава засучены по локоть. Поглядишь на такого парня и ни за что не подумаешь, что он способен к самопожертвованию во имя товарищей: в пургу, в непогоду пробираться необжитой степью; падать от изнеможения; вставать и вновь идти, пока есть силы.

По мысли Глеба, основную идейную нагрузку должен был нести фон. За плечами целинника вешняя степь, охваченная всполохами огней.

Как-то в свой первый приезд в Казахстан Глебу довелось видеть палы. Ранней весной скотоводы поджигают прошлогодний ковыль, чтобы он не мешал расти молодой траве. Поджигают одновременно в нескольких местах, и огонь, раздуваемый ветром, мчится по степи. Землю лижут огненные языки. Всякая живность — птицы, мыши, суслики — мечется по степи в поисках убежища.

Палы — зрелище красочное и величественное. Глеб решил, что огненные всполохи — лучший фон для портрета первого целинника, прошедшего все огни и воды.

— Шикарный портрет! Элита! — воскликнула Лариса Чернова.

— Ничего! — согласился Андрей Хилков, однокашник Маковеева по институту. — Но огненные блики должны падать и на лицо.

— Олег приедет в отпуск, и я его еще попишу.

Маковеев предложил выпить за их, военное, поколение. Среди друзей его было немало фронтовиков. И хотя сам Глеб не воевал, он очень кичился своей принадлежностью к военному поколению.

Обрадованные переменой разговора, гости оживились. Тосты следовали один за другим.

Вечеринка закончилась в полночь. А наутро с тяжелой от похмелья головой Глеб еще раз осмотрел полотна, прикидывая, что и куда можно сбыть. Это полотно он оставит для осенней выставки. Эти три небольших этюда пойдут на лотерею. Палатку с бельем, развешанным на растяжках, он продаст через закупочный комбинат.

Позавтракав, Глеб вызвал такси и, тщательно упаковав этюды, повез их в мастерскую.

Если бы не Марина, то и портрет Олега Колотова наутро был бы увезен на Масловку и продан по лотерее; и какой-нибудь слесарь или строитель-монтажник выиграл бы его за рубль и повесил в своей новой квартире где-нибудь в Черемушках или в 35-м квартале Юго-Запада.

Но по счастливой случайности портрет остался в квартире Маковеевых.

В то утро, стоя под душем, Марина взглянула в окно, выходившее из ванной на кухню, и, к удивлению своему, встретилась взглядом со Светланой. Домработница рылась в шкафу, висевшем над раковиной. Видимо, искала крупу или лавровый лист, хранившиеся в этом шкафу, и случайно взглянула в ванную. Но, как бы там ни было, случайно или преднамеренно, Марина испугалась. Глеб — мужчина несдержанный, иногда, когда она мылась, он заходил, чтобы потереть спину. «Увидит домработница, стыда не оберешься», — подумала Марина. Не долго думая, она взяла картонку с недописанным портретом целинника и приколотила ее над шкафом.

Окно было заколочено наглухо.

Только старания Марины были напрасны — Глеб перестал заходить в ванную, когда жена мылась. Марина не сразу заметила эту перемену. Все началось с мелочей. Домработница затеяла стирку. Марина стала собирать грязное белье. Простыни и полотенца сдавались в прачечную, а всякие мелочи — майки, носовые платки, носки — стирались дома. Собрала Марина белье, и показалось ей, что мало грязных носовых платков. «Вот лентяй! — подумала она. — Никогда сам не вынет из кармана грязного платка». Она открыла шкаф, где висели Глебовы костюмы, достала носовой платок из одних брюк, из других. Бросила в таз с грязным бельем и вдруг увидела пятна губной помады. Странно! Марина взяла платки, оглядела. Она стала вспоминать, когда в последний раз красила губы. Кажется, прошлым летом, когда они вместе с Глебом ходили в Манеж на вернисаж. Н-да! Марина сунула оба платка в карман пеньюара и, не находя себе места, стала ходить из угла в угол. Перебрав всех женщин, бывавших у них в доме, она почему-то подумала о Ларисе Черновой.

«Так. Значит, искусствоведка! Ну, ладно! Я тебе покажу!» Привыкшая всем делиться с матерью, Марина хотела немедля позвонить ей, но передумала. Неудобно говорить об этом в присутствии домработницы, к тому же надо все в точности выведать, а потом уже беспокоить мать.

Светлана принялась за стирку, а Марина начала разыскивать Глеба. В мастерских на Масловке был телефон. Он стоял внизу, в уголке возле лифта. У телефона дежурил сторож дед Егорий, который часто позировал художникам.

Марина позвонила и, стараясь сохранить спокойствие, попросила к телефону Маковеева. Дед Егорий помялся, покашлял.

— Маковеев уехал в комбинат, — буркнул сторож.

— Когда он вернется, попросите его позвонить домой, — сказала Марина.

Старик обещал передать.

Однако прошел час, другой, Глеб не звонил. В полдень Марина напомнила деду Егорию еще раз. Сторож отвечал одно и то же. Выведенная из себя, Марина решила позвонить Лиде — жене Андрея Хилкова. Они дружили, делились друг с другом женскими тайнами.

— Лидочка, как ты живешь? — начала Марина издалека. — Ничего? Ты вяжешь? Убираешься. Я тоже. Да, Лидусь, я еще вчера хотела у тебя спросить: кто такая Лариса Чернова?

— Лариса? Как ты заметила, респектабельная девица.

— А что она делает?

— Преподает в художественной школе и пишет отчеты о выставках. Что еще тебя интересует?

— Вчера ее поведение показалось мне странным. И Глеб тоже…

— А ты только вчера заметила? — Лида рассмеялась.

— П-понятно… — боясь разреветься, Марина бросила трубку.

Обедать Глеб не приезжал. В мастерской была электрическая плитка, и в полдень он пил кофе. Зато вечером Глеб приезжал рано и они ужинали всей семьей.

На этот раз Маковеев вернулся из мастерской позже обычного. Глеб был навеселе, а выпив, он становился не в меру разговорчив и ласков.

— Ну, как ты тут, Мариночка? — заговорил он, едва сняв пальто. — Понимаешь, я так работал, так работал! Соскучился по тебе.

Марина с трудом сдерживала гнев.

— Наташа! — позвала она дочь. — Пойди погуляй с Фомкой.

Наташа молча оделась, взяла поводок и вышла с собакой.

— Света! Глеб Николаевич хочет к обеду пива. Сходите, пожалуйста, в магазин.

Выпроводив дочь и домашнюю работницу, Марина подступила к Глебу.

— Ты где таскался весь день?

— Я? Работал, — не очень уверенно отвечал он.

— Не ври! Я звонила весь день. Тебя не было в мастерской.

— Я был у Андрея. Комбинат купил его северный триптих, и мы обмывали. Шашлык был, вино. Я пьян немного, Мариночка. И очень тебя люблю! — Стремясь уйти от неприятного разговора, Глеб хотел обнять Марину, но она резко оттолкнула его.

— А это что такое?! — Марина выхватила из кармана пеньюара носовые платки с пятнами губной помады и, наступая на мужа, повторяла одно и то же: — А это что? А это откуда?

Глеб переменился в лице.

— Не знаю. Кажется, вчера я давал платок Лиде Хилковой, чтоб она не запятнала платья. Видимо, Лида вытерла им губы.

— Ах, Лида  в ы т и р а л а?! Ты что ж, вчера оба костюма надевал? Вот два платка — и в сером, и в черном. И оба в губной помаде. Ври, друг, да знай меру!

— Марина! — Глеб пытался успокоить ее.

— Что, Марина?! Марина сделала свое дело — вывела тебя в люди. Сделала художником. Теперь, конечно, ты гений! Теперь ты и без Марины проживешь. На меня можно и наплевать! Нужна баба помоложе.

— Марина!

— Хорошо, я не буду тебя терзать. Скажи только, откуда эта помада.

— Не знаю.

— А я знаю! Это ты Ларисе Черновой губы вытирал, прежде чем поцеловать. Нашел с кем целоваться! Да постыдился бы.

Глеб то бледнел, то багровел.

Неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы их разговор не прервала Наташа. Погуляв с собакой, она вскоре вернулась. Сели ужинать. Маковеев выпил обе бутылки пива, принесенные Светланой, но аппетита у него не было. Он молча ковырял вилкой мясо и не поднимал глаз от тарелки. Марина за весь ужин не проронила ни слова. Наташа молча переводила взгляд с отца на мать, как бы спрашивая, что случилось.

На другой день Марина позвонила матери и попросила ее приехать сейчас же, утром, пока Наташа в школе. Обеспокоенная тревогой дочери, Надежда Павловна взяла такси и уже через полчаса, по-обычному веселая и шумливая, ввалилась в квартиру.

— Здравствуй, доченька! Здравствуй, родненькая!

Марина обняла мать и заплакала. В квартире лишних не было: Наташа в школе, а домработница ушла за продуктами. Надежда Павловна внимательно выслушала дочь. Ей нетрудно было понять родное дитя. Когда-то и у нее случилась такая же история. Разлад со Львом Михайловичем тоже начался с пустяков. Прямых улик у Надежды Павловны поначалу не было. Но благодаря искусной слежке ей удалось довольно быстро установить, что Лев Михайлович сожительствует с одной из сотрудниц музея. Надежда Павловна тотчас же написала заявление в партком. Партком тянул. Разбирательство жалобы длилось более года. Надежда Павловна написала в министерство. В результате порок был наказан — Льва Михайловича освободили от работы. Он тут же разошелся с нею и женился на своей возлюбленной. Однако Надежда Павловна продолжала преследовать своего бывшего мужа, и года три спустя Лев Михайлович бросил и новую свою подругу.

Но горький опыт ничему не научил Надежду Павловну. Возмущаясь Маковеевым, успокаивая на словах Марину, она все ж решила действовать старым, испытанным способом — шантажом и шпионажем.

Надежда Павловна начала с соперницы. Через неделю она уже все знала о Ларисе.

— Их две сестры, — докладывала она по телефону. — Обе не замужем. Мать работает буфетчицей в ресторане. Одинока. Дочки росли без надзора. У Ларисы был любовник. Любовник. Слышишь? Как появился Глеб, связь оборвалась. Глеб часто с нею встречается — в комбинате, в мастерских, — но пока что между ними ничего серьезного нет. Приглашает ее на пирушки, обхаживает пока.

Надежда Павловна намекнула, что дед Егорий, сторож мастерских, за сравнительно небольшое вознаграждение согласился оповещать Марину всякий раз, когда Глеб и Лариса бывали вместе. Как только Чернова приезжала в мастерскую, дед звонил и коротко ронял в трубку лишь одно слово: «Явилась!»

Выждав определенное время, Марина звонила Маковееву. Сторож звал Глеба к телефону. Начинался долгий беспредметный разговор: о самочувствии, о погоде, о настроении.

— Мне скучно, — говорила Марина. — Ты скоро приедешь? — Этот разговор изводил Глеба. Он нервничал, без конца повторял одно и то же, что он спешит, что у него много дел. — Глеб, у тебя кто-нибудь есть? — неожиданно спрашивала она.

— Нет! Я кончаю холст.

— Ну-ну! — Марина бросала трубку, обрывая разговор на полуслове.

Однако, мучимая ревностью, через четверть часа звонила снова.

И такая игра — поочередная смена ласки на усиленный шпионаж — продолжалась всю зиму.

Приближалась весна. Своей дачи у Маковеевых не было, но была хорошая дача у Льва Михайловича и он всегда ее предлагал. Но Марина редко проводила лето на даче отца. Она предпочитала ездить на юг. В былые годы, когда Наташа была поменьше, они часто ездили к родителям Глеба в Темрюк, где старики Маковеевы учительствовали. Однако в последнее время Марина этим поездкам противилась. Учителя-пенсионеры пускали к себе в дом много дачников, к тому же они были излишне подозрительны и ворчливы. С Глебом еще куда ни шло, и в Темрюке можно было жить. Но летом он всегда много работал или уезжал с друзьями на север, а одной у стариков скучно.

Так же было и в этот раз. Глеб сказал, что никуда поехать не может: он только что начал писать большое полотно к юбилейной выставке и, пока не закончит картину, будет сидеть в мастерской. При разговоре Глеб был очень ласков с Мариной и дочерью. Он не настаивал, чтобы они ехали в Темрюк.

Марине хотелось в Крым.

— Наташа такая слабая, — говорила она. — Девочка много занимается. Ей нужен хороший отдых. А отдохнуть можно только на море.

Глеб не возражал. Он отвез собаку и кошку на дачу Льву Михайловичу, сам достал билеты на поезд. Марина уладила дело с домработницей: Светлане был предоставлен отпуск на все лето и она уехала в свою родную деревню.

Наконец настал день отъезда. Глеб проводил их на поезд. Он был очень внимателен, советовал, в каком местечке лучше остановиться, как устроиться с питанием. Марина решила провести лето в Судаке. Она сняла себе крохотный домик на окраине городка, опрятный, с двумя окнами, выходящими в проулок. Дворик перед крыльцом был увит виноградником. На тропинках, выложенных булыжником, лежали кружевные тени. Марине очень понравились эти тропинки. Одна из них вела к летней кухне, где она готовила завтрак (обедали они с дочерью в ресторане на берегу моря), другая к калитке, выходящей в проулок. Позавтракав, они брали сумку с купальными принадлежностями и спешили к морю.

Они уходили подальше от поселка, выбирали себе место поуединеннее и весь день проводили на пляже: купались, загорали, собирали камушки.

Дни бежали быстро. Марина успокоилась и почти не вспоминала о том времени, когда она не спала ночами от ревности и подозрительности. Однако это блаженство продолжалось недолго. Неожиданно заболела Наташа. Как-то к вечеру девочка почувствовала слабость. Марина решила, что Наташенька перегрелась; она дала ей таблетку аспирина, напоила крепким чаем и уложила в постель. Против ожидания температура утром не спала. Не спала она и на второй день… Вскоре на теле у девочки появилась сыпь. Хозяйка, у которой они остановились, милая и очень разговорчивая украинка, порекомендовала врача. К счастью, врач оказался опытный; осмотрев девочку, он грустно покачал головой и бросил лишь одно слово: «Скарлатина». Наташу тотчас же подхватила санитарная машина и — в Феодосию. Марина, конечно, поехала с ней. Не желая оставлять дочь одну, она упросила главного врача, чтобы ей разрешили поселиться в палате, примыкавшей к боксу.

Потянулись мучительные дни, полные отчаяния и одиночества. Марина не отходила от постели больной ни днем, ни ночью. Иногда казалось, что девочка не выдержит. Она задыхалась от спазм в горле; к тому же начало июля в Крыму выдалось жаркое, духота в палате была неимоверная. Марина смачивала в раковине простыню и занавешивала ею окно, стремясь хоть немного освежить воздух. Но через четверть часа простыня становилась сухой и надо было все начинать сначала: лезть на подоконник, снимать занавеску, мочить, вешать. И так весь день. Девочка ничего не ела, и приходилось каждый раз просить нянечку, чтобы та купила на рынке то то, то другое.

В сутолоке и тревоге за жизнь дочери Марина потеряла счет дням, проведенным в больнице, и если бы ее спросили, сколько продолжалось это, она не могла бы сказать.

Наконец кризис миновал. Но девочку и мать еще продолжали держать в изоляторе. Деньги были на исходе, и Марина попросила сестру, дежурившую вечером, позвонить домой, Глебу. Сестра явилась в полночь сконфуженная. «Ваша квартира не отвечает», — сказала она. На другой день Марина попросила ее позвонить в мастерские. Предварительно она объяснила, кого надо попросить и как объясниться с дедом Егорием. Дед Егорий сказал, что Маковеева уже давно не видать в мастерской.

Предчувствуя недоброе, Марина попросила у заведующего отделением, чтобы он разрешил позвонить ей самой. Тот сжалился, разрешил.

Марина вызвала к телефону мать. Сдерживая слезы, она рассказала матери про болезнь Наташи.

— Ах, милочка! Ах, голубка! — запричитала Надежда Павловна. — Что же ты мне раньше-то не позвонила? Наташенька-то, радость моя, больна. Да я б на самолете к вам прилетела.

Надежда Павловна хоть и сокрушалась и обмолвилась даже, что прилетела бы, но это так, для виду. На самом же деле ей было не до этого. Как только дочь с внучкой уехали на юг, Надежда Павловна взялась за Маковеева. Основываясь на показаниях сторожа мастерских, она составила жалобу в отделение Союза художников. В этой жалобе Надежда Павловна писала о том, что муж ее дочери, художник Маковеев, сожительствует с Ларисой Черновой, что под угрозой хорошая советская семья, и просила принять меры. У Глеба потребовали объяснений.

Может, вся эта история с Ларисой и окончилась бы мирно, полюбовались-помиловались бы они, да и разошлись, если б не Надежда Павловна. Но она зачастила в приемную; часами ожидая встречи с руководителями МОСХа, она рассказывала секретаршам про сожительство Маковеева с Ларисой. Слух об этом дошел и до мастерских на Масловке, и Глеб был поставлен перед выбором: или — или… Выведенный из себя, Маковеев купил билеты на самолет и улетел вместе с Ларисой в Адлер.

Надежда Павловна всю эту историю знала. Знала, что уже две недели Маковеев и Чернова отдыхают в Сочи, а все эти ее вздохи и слезливость были напускными, неискренними.

Марина сказала, что Наташа теперь чувствует себя лучше, дней через десять ее выпишут, но у них нет денег на обратную дорогу.

— Хорошо, я разыщу этого паршивца! — пообещала мать.

Не желая тревожить дочь, Надежда Павловна выслала телеграфом деньги. Но сделала это так, будто отсылал их Глеб. В месте, отведенном для письма, она написала: «Будь здорова. Хорошего отдыха. Целую», И подпись: «Глеб». А на другой день отправила письмо, в котором писала, что Глеб много работает, что он одинок и заброшен и было бы хорошо, если бы Марина поскорее возвратилась.

Несмотря на непредвиденные расходы, связанные с болезнью дочери, Марина все же купила в Феодосии вино и фрукты. Она думала, что их возвращение принесет в дом радость.

А вышло все по-иному.

Глеб не встретил их на вокзале, хотя она послала ему телеграмму. Пришлось взять носильщика. Неразговорчивый парень выкатил тележку с их вещами на самый центр привокзальной площади. Был вечер. Накрапывал дождь. Длинная вереница людей стояла в ожидании такси. Марина сняла свои вещи с тележки носильщика и встала в очередь.

На Песчаную они добрались уже в сумерках. Марина открыла дверь и сразу все поняла.

Квартира, походившая ранее на музей, была пуста. В прихожей и примыкающей к ней комнате Наташи всегда висели самые лучшие полотна Глеба, с которыми ему ни за что не хотелось расставаться. Висели ранние его работы, алтайские; висели темрюкские этюды: мать и отец, кухонька, заросшая сиренью, и тропинка, ведущая к лиману, которой они ходили купаться.

Теперь картин на стенах не было, лишь темнели на их месте обои, не успевшие выгореть от света. Не было картин и в гостиной. Остался только висевший на кухне портрет Олега Колотова.

Марина позвонила матери.

— Не плачь, голубка. Он не стоит твоих слез, — сказала Надежда Павловна. — Я сейчас приеду.

Марина поспешила уложить девочку в постель — ей не хотелось, чтобы она вникала в разговор взрослых. Вскоре явилась Надежда Павловна. Марина провела мать на кухню, усадила за стол, сама пристроилась напротив. Они не пили — ни вино не шло, ни чай. Просто сидели за столом и беседовали.

Грустная была их беседа.

— Где он теперь? — спросила Марина, выслушав рассказ матери о том, как неожиданно исчез Глеб.

— Третьего дня вернулись. Ночует в мастерской. Видно, у крали не ахти какие хоромы.

— Я хочу с ним поговорить!

— Говорить с ним не о чем, — ворчала Надежда Павловна. — Иди в секретариат. Пусть с ним там поговорят. А самой тебе нечего перед ним унижаться!

Однако, соглашаясь с матерью, Марина все ж не удержалась, на другой день утром позвонила в мастерские. Она попросила Маковеева. Сторож сказал, что Глеба Николаевича нет.

— А где он? — нетерпеливо спросила Марина.

— А я почем знаю. Он мне не докладывает, — отвечал дед Егорий.

Она хотела еще что-то спросить, но старик положил трубку. «Он знает все, знает, что я брошенная жена, и не хочет со мной разговаривать», — решила Марина. Сгорая от стыда и уязвленного самолюбия, она позвонила вновь.

— Это говорят из живописной секции! — сказала Марина нарочито бодрым голосом. — Будьте добры, позовите товарища Маковеева.

Пробурчав что-то, дед Егорий отправился звать Глеба. Оказывается, тот был на месте, в мастерской.

— Да! Я слушаю!

Марина чуть было не расплакалась, услыхав его голос. Она с трудом совладала с собой. Мысль напряженно работала: что сказать? Что спросить? Поначалу она решила разжалобить его: рассказала ему о болезни Наташи, о том, как девочка, теряя сознание от высокой температуры, все звала отца. Глеб слушал ее, не перебивая. Справившись с первым волнением, Марина успокоилась. О том, как они провели целый месяц с Наташей в больнице, она говорила уже спокойно.

— А как теперь она себя чувствует? — спросил он.

— А разве ты не хочешь ее повидать? — в голосе Марины теплилась надежда.

— Как-нибудь в другой раз, — отвечал Глеб уклончиво. И, помолчав, добавил: — Ты знаешь, Марина, я нанял юриста и подал заявление о разводе. Я разлюбил тебя. Я уже давно был равнодушен к тебе, но меня удерживала Наташа. Теперь я наконец решился. Вы с матерью издергали меня, обозлили. Я не могу так больше. Признаюсь, когда я вернулся домой с вокзала, проводив вас, я бросился на тахту и от радости захохотал. Я вдруг почувствовал себя свободным человеком. Я радовался, зная, что за мной нет слежки, тайной проверки телефонными звонками. Что никто теперь не будет мне выворачивать карманы брюк…

Марина слушала ошеломленная.

— Лег на тахту и хохотал?! — невольно повторила она.

Хотелось унизить его. Но как? Сказать, что он трус, не предупредив, сбежал с любовницей? Ну, хорошо. А вдруг он ответит: «Почему трус? Я купил билеты на самолет, и мы полетели. И я рад. Потому что мы очень хорошо провели время. Чудесно отдохнули!» Прикинув так и этак, Марина подумала, что жалостью его не проймешь. Она знала, что Глеб труслив, и для начала решила припугнуть его.

— Ты вор! — жестко, голосом Надежды Павловны сказала Марина. — Обрадовался, что в доме нет никого, взял и обокрал жену и дочь! Украл даже книги, подаренные мне папой. Я сейчас же позову следователя.

— Я… я был не один, — заюлил Глеб. — Я брал только свое и при свидетелях.

— Тем лучше! Придется назвать и свидетелей.

— Назову, кому надо.

— Ну что ж, хорошо. Ты еще попляшешь у меня!

Марине казалось, что после такого разговора Маковеев тотчас же явится к ней, бросится на колени и в слезах станет просить у нее прощения. Но прошел день, прошел второй, Глеб не являлся. На третий день в сумерках — Наташа только что вернулась от подруги, и они сидели на кухне, пили чай — кто-то позвонил.

Марина открыла дверь. На пороге стоял Андрей Хилков. В обеих руках он держал связки книг.

— Вот Глеб просил передать.

Марина очень обрадовалась Андрею. Наконец-то она пробила брешь! Пусть явился не сам Глеб, но Андрей — его лучший друг. Он был неизменным участником всех застолий в доме Маковеевых. Небось час назад Андрей виделся с Глебом и тот наставлял его, что сказать Марине.

— Андрей! — Марина не могла скрыть своей радости. — Выпей с нами чашку чая.

Хилков опустил на пол книги, потоптался на месте.

— Я спешу. Меня такси внизу ждет. — Андрей сказал не всю правду: в такси его поджидал Глеб.

— Хоть на минуточку!

— Нет, Марина. Может, потом когда-нибудь. Теперь не могу. В семь бюро секции.

— Так еще уйма времени! Успеешь.

— Не могу. Спешу.

— Ну, ладно, — сдалась Марина. — Не хочешь чаю, тогда расскажи хоть, как он живет. В мастерской или у нее?

— Он снял комнату где-то в пригороде. Кажется, по Казанке. Сказал, что деньги Наташе будет присылать в середине месяца.

Помолчали.

— Значит, это ты, Андрей, был с ним, когда он тут шуровал?

— Я и Виктор Постников. Но мы ни о чем не знали. Мы приехали на такси. Чемодан у него был уже собран. Картины сняты. Он сказал, что надумал купить дачу, а денег не хватает.

— Трус! Даже перед друзьями врет, изворачивается.

— Так я побегу. — Андрею явно наскучил их разговор.

— Беги.

Хилков надел шляпу и захлопнул за собой дверь.

Марина с трудом сдержала слезы.

С этого самого дня мир, в котором она привыкла жить, был потерян для нее навсегда. Перестали бывать люди, которых она считала друзьями, и не только художники, но и их жены. А многих из них Марина считала подругами! При Глебе они всегда заискивали перед нею. Являясь в гости, интересовались ее вязаньем, покупками, и Марина хвасталась перед ними новыми немецкими гарнитурами, французскими шерстяными костюмами. Они хвалили ее за тонкий вкус и умение выбирать вещи.

Теперь никто из них не звонил и не наведывался. Смириться с одиночеством было не так-то легко. Марина не теряла надежды и все ждала стука в дверь, звонка по телефону. Но напрасно. Тогда она сама начала всем напоминать о себе Ведь были еще какие-то предлоги для звонков, для встреч и с самим Глебом, и с подругами.

Узнав, что Маковеев у себя в мастерской, она просит деда Егория позвать его к телефону.

— Глеб, ты не позабыл, что сегодня день рождения Наташи?

— Да. Я еще вчера послал телеграмму. Разве не получили?

Марина, конечно, получила телеграмму, но этого ей мало, хочется услышать голос Глеба.

— А ты разве не приедешь?

— Нет. Не могу. Сегодня заседание выставкома.

Закусив губу от обиды, Марина набирает номер телефона Лиды Хилковой.

— Лидочка! — говорит она обычным своим веселым голосом. — Здравствуй! Как ты живешь? Приходи сегодня. Совсем ты нас позабыла! Сегодня нашей Наташе исполняется десять лет. Да-да! — и упавшим голосом: — Не можешь? Почему? Прием сегодня? Какой? Открылась выставка? Где? На Кузнецком? А Глеб сказал, что всего-навсего заседание выставкома. Ну, хорошо. Но ты все ж не забывай меня, заглядывай.

Но эти последние слова Марина произносит машинально, потому что сознание ее занято иными мыслями. «Ну, вот и все! — думает Марина. — Значит, сегодня вернисаж, а я даже не знаю. Оно и понятно, не я художник, а Глеб! Это ему ведь присылали билеты на вернисаж, а не мне. Да, да, не мне. Просто Глеб брал меня с собой на открытие выставок, ну и на все банкеты».

Теперь эта жизнь шла помимо нее.

Однако другой жизни, другого мира, кроме Глеба и его друзей, у Марины не было. Все надо было начинать заново.

Были родители, Лев Михайлович и Надежда Павловна. К ним-то и прислонилась Марина в своем несчастье. Но беда в том, что родители не могли бывать у нее в доме одновременно: Лев Михайлович, прежде чем прийти, справлялся, нет ли у нее Надежды Павловны. А мать, в свою очередь, справлялась об отце. Правда, странность их не шла дальше, каждый из них принял участие в судьбе дочери. Северцев великодушно взял на свое попечение собаку английской породы и кота. Отец подсказал ей также и предлог, благодаря которому можно благородно отказаться от услуг домработницы. По его совету Марина отправила Светлане письмо. В письме сообщала, что положение в семье Маковеевых, слава богу, изменилось к лучшему: Наташа выросла и теперь они могут обходиться и без домашней работницы. Лев Михайлович обещал подыскать хорошего юриста, который сумел бы должным образом защитить интересы дочери на бракоразводном процессе.

Надежда Павловна, не в пример своему бывшему мужу, была настроена более воинственно. Судьба дочери ее занимала менее всего. Все ее заботы сводились к тому, как бы покрепче донять Маковеева. Если бы Глеб был партийным, то все было бы значительно проще. Одного заявления в партком было бы достаточно, чтобы создать ему нетерпимую обстановку. Но Маковеев был беспартийный и это осложняло все дело. Тогда Надежда Павловна решила разоблачить его как дезертира. Перед войной Глеб окончил художественное училище и преподавал в школе рисование. У него было плохо со зрением, и когда его мобилизовали, послали не на фронт, а писарем в облвоенкомат. На писаре была новенькая форма, а очки в роговой оправе придавали ему солидность. В войну музей, в котором директорствовал Северцев, был эвакуирован в Саратов. Музей временно разместили в залах областной галереи. На открытии экспозиции Марина познакомилась с Глебом Маковеевым. Кожаная портупея и хромовые сапоги поскрипывали, когда он переходил от одного полотна к другому. Писарь очень тонко говорил о картинах. Поскрипывание сапог, очки и, главное, остроумные замечания его о полотнах — все это произвело впечатление на Марину.

Маковеев стал захаживать к Северцевым, жившим тут же, в галерее, во флигеле. Глеб увлекся Мариной, стал бывать у нее дома. В самое трудное время, зимой 1942 года, когда немцы подошли к Сталинграду, Глеба Маковеева хотели перевести на новую службу — в штаб дивизии, направляющейся на фронт. Однако Северцев был человеком с большими связями, Марина попросила отца, чтобы жениха его не брали. Лев Михайлович похлопотал, и Глеба не тронули.

— Надо составить письмо в секретариат и описать все подробно, почему этот паршивец всю войну просидел в тылу, — настаивала Надежда Павловна. — Пусть все знают, что он дезертир.

План матери был хорош. Но Марина воспротивилась, опасаясь, как бы затея эта не бросила тень на отца.

Мало-помалу рухнули все надежды. С каждым днем Марина сознавала все яснее и отчетливее, что впереди у нее одно — жизнь матери-одиночки.

Было серое декабрьское утро.

Марина только что проводила Наташу в школу и в халате, в шлепанцах на босу ногу, помятая и непричесанная, стояла на табуретке в кухне: снимала с веревок белье, высохшее за ночь. Кто-то позвонил. В этакую рань обычно звонила соседка, у которой вечно чего-нибудь недоставало к завтраку — то хлеба, то соли. «Носит тебя нелегкая!» — подумала Марина и, спрыгнув с табурета, подбежала к двери.

На пороге стоял парень. Марина, недоумевая, оглядела его с ног до головы. Кирзовые сапоги. Ватник. Мохнатая лисья шапка. Лампочка в прихожей светила тускло, и лицо парня Марина разглядеть не могла.

— Олег. Колотов, — представился он, заметив недоумение на лице хозяйки.

— А-а, Олег! Входите, входите! — проговорила Марина и, бросив белье на комод, прикрыла дверь в комнату, где виднелась ее неубранная постель.

— Здравствуйте, Марина Львовна! — Олег вошел в переднюю, огляделся, не зная, куда бросить рюкзак.

— Здравствуйте. Раздевайтесь, — предложила Марина.

Олег бросил под вешалку рюкзак, снял шапку, ватник. Внешне он мало походил на того парня, который изображен на портрете. Росту небольшого, да и в плечах неширок. Пожалуй, единственное, что подчеркивало сходство с портретом, так это залысины; залысины были большие, и оттого лоб казался высоким, выпуклым.

— А где великий художник современности? — спросил Олег, осматриваясь.

— Глеб… У него работы много, — Марина решила не говорить обо всем сразу. — Последние дни он не вылезает из мастерской. Да вы будьте как дома! Идите в ванну, помойтесь с дороги.

— Это можно, — согласился Олег. — А то три дня в плацкартном вагоне маялся. Народищу! Вся Россия с места стронулась. — Он стянул кирзачи, сунул ноги в старые Глебовы тапочки и, порывшись в рюкзаке, достал свежее белье. Завернул белье в вафельное полотенце и пошел в ванную.

Пока он мылся, Марина переоделась, прибрала в комнатах и теперь суетилась на кухне, готовя завтрак. Дверь ванной приоткрылась.

— Марина Львовна! Зарос в дороге, — Олег почесал ладонью подбородок. — Обшарил все полки, не нашел Глебовой бритвы.

— Бритвенный прибор он взял с собой, — спокойно отвечала Марина; она чистила картошку над раковиной, но тут перестала.

— Как взял? Он в командировке, что ли?

— Нет. Глеб бросил нас с Наташей.

— Не может быть!

— Я сама еще не могу поверить, — Марина снова склонилась над раковиной.

— И давно?

— Летом.

— Подонок! — в сердцах сказал Олег; он набросил на себя полосатую куртку от пижамы и вышел на кухню. — Но вы не отчаивайтесь, Марина. Я вас помирю. Я не такие дела проворачивал!

За завтраком они сидели вдвоем, друг против друга, и Олег, стараясь хоть чем-нибудь занять Марину, рассказывал ей про жизнь в степи.

— Чудно́ вы живете в Москве: снега ни капельки нет. А у нас намело аж под самые крыши. Везли меня на станцию, едва пробились. Гусеничный трактор в сугробах тонет.

Слово за слово разговорились. Олег вспомнил о том, как Маковеев рисовал его.

— Весна была дождливая, — рассказывал он. — В бригады ехать не хочется: грязища, холод. Сижу как-то в столовой, вдруг кричат: «Колотов, художник тебя спрашивает». Выхожу. Маковеев. На райкомовском «газике» его привезли. Думаю, птица важная. Ну, пригласил я его к себе. Квартира у меня хорошая. Писал на террасе. Дня три мучил. Обед нам из столовой приносили на дом. Выпьем, поедим — разговоры у нас до самой полуночи. И все он про вас: «Моя Марина! Моя Марина!»

— Да, вот как бывает! — вздыхала Марина. — И сразу все позабыто. Мы с Наташей уехали на юг, а он тут шашни завел с молоденькой искусствоведкой. — Она подробно рассказала, как все было: и про болезнь девочки, и про то, как он валялся на тахте и хохотал, и про ограбление квартиры.

Колотов слушал, не перебивая, только изредка повторял одно и то же:

— Ну и оригинал! Большой оригинал!

После завтрака Олег засобирался в Петровский пассаж. Ему хотелось купить пальто, костюм, рубашку, одним словом, приодеться.

— Купили бы в Ленинграде, — советовала Марина. — Там небось есть, с кем посоветоваться.

— Кто меня там ждет?

— А жена?

— Я убежденный холостяк! — не то в шутку, не то всерьез сказал Олег. — Есть сестра, но она замужем. Трое детей. У нее своих забот хватает.

Помолчали.

Марина вдруг вспомнила, что ей тоже нужны кое-какие безделушки, и они решили отправиться вместе. Она давно никуда не выбиралась, и этот выход вместе с Олегом был для нее все равно что праздник. Олег взял такси, и они поехали в центр. И как только Марина очутилась в сутолоке Петровки, она почувствовала себя молодой; к ней возвратилось ее обычное состояние игривости, кокетливости. Она шутила над Олегом, когда он примерял костюм-тройку. Костюм был дорогой, югославский и хорошо сшит; однако жилет был широковат и болтался на его поджарой фигуре.

— В этот жилет можно двух Олегов завернуть, — говорила Марина.

— Ничего! — Колотов продолжал застегивать пуговицы. — Я человек дальновидный. Покупаю с расчетом на соцнакопление.

— А вы думаете, оно так быстро приобретается?

— Я решил махнуть на юг. Три года не отдыхал. А чем же мне там заниматься? Буду есть и спать. Отращу себе брюшко, усы и бороду, а щеки наем вот такие! — Он надул щеки и тут же прыснул со смеху.

В Пассаже они купили костюм, но пальто не подыскали, пришлось пойти в Мосторг, а затем и в ГУМ. Постепенно им удалось купить необходимое. Причем Олег не скупился, он покупал все самое дорогое, заграничное: югославский костюм, чешское пальто, английские нейлоновые сорочки, японские носки. Мало того, он и по отношению к Марине был очень щедр. Если она приценялась к чему-либо, он тут же бежал к кассе и платил. Олег накупил ей и Наташе уйму подарков. С ним было очень приятно шататься по Москве, легко и весело. Купив все необходимое, Олег зашел в «Гастроном», взял шампанского, коньяку, яблок. Пакеты, свертки, бутылки — полно такси.

Наташа уже вернулась из школы, и обедали все вместе, и обед был очень хорош. Олег открыл шампанское, и они пили с Мариной вино и болтали обо всем, что приходило на ум. После обеда Марина предложила гостю отдохнуть с дороги-то, но он отказался. Олег переоделся во все новое; с непринужденностью, которая обычно приходит лишь после долгого знакомства, он попросил Марину повязать ему галстук.

— Итак, — сказал он, с улыбкой глядя на Марину, — могу ли я в таком наряде предстать перед выдающимся художником современности Глебом Маковеевым?

— Вполне!

— Тогда я поехал. — Олег сунул в карман листок с адресом мастерских, ухарски надвинул шляпу и взялся за дверную скобу. Марина провожала его. Он уже приоткрыл дверь, но на пороге задержался, спросил, где она намерена быть вечером.

Марина пожала плечами: где же ей быть, дома.

— Я позвоню часов в семь. Мы проведем чудный вечерок! — сказал Олег.

— Сумасшедший! — Она искренне улыбнулась ему.

К Марине вновь вернулось то оживленно-радостное настроение, которое она испытывала утром во время хождения с Олегом по магазинам. Она позвонила Надежде Павловне, чтобы мать приехала и посидела вечером с Наташей. На всякий случай сходила в парикмахерскую. Поправила прическу, сделала маникюр. Вернувшись из парикмахерской, принялась за наряды. Марина одела шерстяное зеленое платье с вышивкой, которое очень шло ей, туфли на высоком каблуке, надушилась.

Надежда Павловна была очень удивлена и обрадована переменой, случившейся с дочерью.

В семь часов позвонил Олег.

— Мариночка! Бери такси и подъезжай к Соколовскому «Яру». Да, ресторан «Советский». Я тебя жду в холле.

Через четверть часа, постукивая каблуками, она уже поднималась по гранитным ступенькам ресторана. В просторном холле, освещенном старинными люстрами и бра, толпилось много народа. Однако Олег сразу же увидел ее. Едва она вошла, оглядываясь, он тут же подбежал к ней и, учтиво раскланявшись, как с дамой, которую давно ждет, подхватил ее под руку, повел к гардеробу. Олег был чуть-чуть навеселе; от него пахло шашлыком и табачным дымом, и, может, поэтому был чрезмерно учтив и любезен.

— Мариночка, разрешите за вами поухаживать, — он сам снял с нее шубу и передал швейцару. — А теперь крепче держись за меня, — он взял ее под руку, и они пошли.

В большом зале ресторана на эстраде играл оркестр. Танцевали пары; сновали официанты; слышался звон тонкого стекла; над столиками курился дым сигарет и горячих яств; доносился приглушенный музыкой многоголосый говор, и от всего этого у Марины выступили на глазах слезы. Это так живо напомнило ей недавние, милые, но потерянные насовсем времена, когда она была с Глебом. После каждого вернисажа Маковеев и его друзья вваливались в ресторан с женами, с членами выставкома, сдвигали в один ряд три, а то и все четыре стола; ели и пили до полуночи, и тостам и радости, казалось, не будет конца.

— Прошу! — Олег освободил ее руку и указал на столик, стоявший обособленно возле окна.

Марина шагнула вперед и остановилась, пораженная: за столом сидел Глеб. В желтом пятне настольной лампы она увидела его лицо и руки, державшие ножик и вилку. Услышав голос Олега, сказавшего: «Прошу!» — Глеб поднял глаза и, подслеповато щурясь, глянул на Марину. Нож и вилка разом выпали из его рук, звякнув о край тарелки. И по этому звуку, и, главное, по растерянному взгляду Глеба Марина догадалась, что Олег не предупредил его о гостье, которую он выходил встречать в холл.

— Надеюсь, знакомить не надо, — сказал Олег, присаживаясь.

— Здравствуй, Глеб!

— Здравствуй, — Маковеев слегка привстал.

— Целуй руку! — сказал Олег, и по выражению его лица трудно было понять, шутит он или говорит всерьез.

Глеб никогда не целовал Марине руку. Другим женщинам, особенно на вернисажах или, как вот теперь, в ресторане, целовал, а ей никогда! И теперь он из-под очков глядел то на Марину, то на Олега.

Марина, выжидая, снимала перчатки.

— Ну! — Олег подался вперед. — Ты знаешь мой нрав, я не отступлюсь.

Маковеев, не желая противиться, взял Маринину руку и поцеловал. И по тому, как он взял ее руку и приложился недрогнувшими губами, Марина поняла, что  в с е  к о н ч е н о. Глеб холоден, как камень. Она ему безразлична, он глядит на нее, словно на стену, возле которой сидит, не замечая ее.

Справившись с первым волнением, Марина села за стол, огляделась.

Мужчины пили коньяк; бутылка «армянского», наполовину опорожненная, стояла в окружении тарелок и подносов с закусками. С краю стола, у самой стены, красовалось ведерко с шампанским во льду.

— Я думаю, что самое время открыть шампанское! — сказал Олег и, улыбнувшись, подмигнул Марине: дескать, ничего. Не падай духом, все обойдется.

Марина ответно улыбнулась. Она была благодарна Олегу за эту встречу.

Олег открыл шампанское, наполнил вином бокалы.

— Итак, друзья! — Он обернулся сначала к Марине, затем к Глебу. — Я люблю вас обоих, дьяволы вы такие! Ну-ка, Глеб, посмотри на Марину! Ну? Так! Неужели ты думаешь, что в мире сыщется женщина, более обаятельная и более верная тебе, чем Марина? Я знал ее только по твоим рассказам. Но когда я увидел ее и провел с ней лишь один день, я понял, какую ты глупость совершил, уйдя из семьи. Я хочу, чтобы вы помирились. Итак, за мир и согласие!

Олег поднес свой бокал к Глебу, и они чокнулись. Марина держала бокал перед собой, ожидая. Первым с ней чокнулся Глеб, потом Олег.

Выпили.

Олег по-хозяйски разложил рыбное ассорти, лежавшее на большом продолговатом блюде, и все стали закусывать. От первого же глотка в голове у Марины зашумело. От глотка вина, а пуще всего от внутреннего волнения, с которым она не могла никак справиться. Олег закурил сигарету и, дымя, стал шутить и рассказывать всякие байки. После двух-трех его шуток, посмеявшись, Марина немного успокоилась. Отложив вилку, она внимательно поглядела на Глеба. Он перехватил ее взгляд, перестал есть и тоже глянул на нее. Глянул равнодушно, с полнейшим безразличием.

«Как странно устроена жизнь, — думала Марина, — Ведь когда-то он любил меня. И были когда-то у нас свои тайны, только нам одним известные слова. В словах этих выражались и нежность, и желание, и вершина человеческого счастья».

Вспомнилось… Он любил целовать ее ухо, самый низ, мочку. Целовал и говорил какие-то ласковые слова, вернее, не говорил, а шептал ей на ухо что-то бессвязное, отрывочное, радостное. А ей было щекотно, и она увертывалась, а он снова ловил мочку разгоряченными губами, и она трясла головой и смеялась, пьянея от счастья. Да! И вот все это забыто. Марина вздохнула с грустью. Сегодня они чужие люди. Ничто уже не поможет: ни уговоры, ни тосты, ни выяснение отношений, к чему призывал их Олег.

— Через месяц вернусь с юга, чтобы у вас полный порядок был, — говорил он. — Прожили столько и вдруг ни с того ни с сего решили исковеркать друг дружке жизнь.

— Я не вернусь к Марине! — Маковеев блеснул из-под очков злыми глазами. — В том-то и дело, что все это случилось не так-то вдруг. Мне опротивело все! Мне каждый день напоминали, что я у них в долгу. Что они, Северцевы, вывели меня в люди. Учили, кормили, одевали.

— А разве это не правда? — Марина с трудом сдерживалась, чтобы не сказать ему грубость.

— Пусть правда, но она мне осточертела!

— Так-то ты отплатил за все хорошее: за доброту, за то, что тебя спасли от фронта и сделали человеком.

— «Сделали!» — зло передразнил он. — Вот, слышишь? — Глеб бросил на стол салфетку, которую он мял в руках, и добавил, обращаясь к Олегу: — Ты слышишь первый раз, а мне это напоминают ежедневно, ежечасно. Каждый, мой шаг проверяется телефонными звонками. За мной шпионят, как не знаю за кем. Кругом все подкуплены — сторож мастерских, секретарша в комбинате! Надоело!

— Кто за тобой шпионит? Кому ты нужен?

— Все — мать, ты, дочь. Лесть и ласка на людях и холодная чванливость наедине. А эта старая ханжа! Явилась в секретариат с доносом. Собрала все сплетни! «Примите меры…» Зовут меня. Так и так, мол. Какой ужас! Нет, нет, Олег, я никогда не вернусь.

— Обожди, не горячись, — успокаивал Олег. — Пройдет время, все утрясется. Все-таки семья, дочь.

— У меня новая семья. И я доволен этим. Более того, рад. А дочь, да… Что ж, ничего не поделаешь. Зато от Ларисы у меня скоро будет сын.

«Сын?!» Все похолодело у Марины внутри. Она сидела, словно пришибленная. Для нее стало ясно, оставалось лишь одно — ждать официальной развязки.

Но ждать этого долго не пришлось. В середине недели Марина получила повестку — явиться к такому-то часу по такому-то адресу к судье.

Она не на шутку встревожилась. Вызов к судье на предварительное собеседование. Разговор с мужем. Разговор с женой. Неофициальная беседа судьи с супругами с целью примирения.

На счастье Марины, судьей оказалась женщина. Она внимательно выслушала ее, не перебивая, вздыхала, что-то записывала на листе бумаги.

— Оставим в стороне первый довод истца, — судья так именовала Глеба. — Разлюбил — на это напирают все. Предположим даже, что это так. Но, строго говоря, «разлюбил» — еще не повод для расторжения брака. В заявлении его есть другое, — она надела очки, взяла со стола бумагу и стала читать: — «Супруга моя мещанка, никогда нигде не работала. Всю жизнь существовала за счет моего труда».

Марина закусила губу — в словах Глеба была доля правды. Но она тут же нашлась, что сказать.

— Может, я и мещанка, — сказала она. — Не берусь судить. Но эта мещанка родила ему ребенка. Вынянчила, выходила, ни на шаг не отходила от постели, когда ребенок болел. Не он, а эта мещанка лежала в душном боксе вместе с девочкой, когда та заболела скарлатиной. Может, отец — раз он такой гражданин и патриот, — может, он беспокоился о ребенке? Ничего подобного! В это время он веселился с любовницей на сочинском пляже. Всю жизнь стирала его кальсоны, готовила и подавала ему! Он искалечил меня бесчисленными абортами. А теперь, видите ли, я стала мещанкой!

— Такая наша доля, — сказала судья участливо.

— Вы и не думайте мирить нас! — выпалила Марина. — Если он придет сюда, я при вас же ему глаза выцарапаю.

— Все так говорят. А все равно, бывает, мирятся, — сказала женщина. У нее был усталый вид. За день ей, наверное, много приходилось слышать подобных историй, и для всех у нее не хватало теплоты и участия. — Я должна вас предупредить, — продолжала судья доверчиво. — Истец нанял опытного юриста. Он поручил ему добиться выделения из бракоразводного процесса особого дела об алиментах. Маковеев обусловил это тем, что у него большие гонорары и потому-де он не может платить четверть всего заработка. Он считает, что это очень большая сумма, больше оклада любого инженера. Это, как он указывает в своем заявлении, «даст возможность бывшей моей жене продолжать вести паразитический образ жизни, который она вела всю жизнь».

— Сам он паразит! — вырвалось у Марины.

Это неожиданно вырвавшееся слово выдало не столько ее горячий характер, сколько то, что она была обескуражена заявлением Глеба. Конечно, Марина много думала о своей судьбе — о судьбе покинутой женщины. Она думала, что быть покинутой и оболганной — это ужасно. Но у нее в отличие от всех иных покинутых есть хоть одно утешение: она не будет страдать материально. Марина знала средний заработок Глеба, знала, что четверти всех гонораров вполне достаточно, чтобы жить безбедно. В душе своей она даже порой злорадствовала по этому поводу. В ее воображении не раз возникали картины мести, картины того, как, получив исполнительный лист, она снимет с него десяток копий и сама отнесет их в комбинат и во все закупочные комиссии; она будет выжимать из него все соки, чтобы он знал, как бросать жену и ребенка.

Судья истолковала ее ожесточение по-своему. Она тоже в душе возмущена была поведением Маковеева: в беседе с ней он ни разу не вспомнил о дочери. Говоря об алиментах, он напирал только на одно обстоятельство — на большие свои гонорары, на то, сколько денег будет получать его бывшая жена. А во что обходится содержание ребенка, он не сказал. Судья была тоже матерью, и ее возмущала расчетливость истца. Но искренняя растерянность Марины и это ее «паразит!» насторожили судью, и она, сняв очки, внимательно поглядела на сидевшую перед ней молодую женщину.

— А разве есть такой закон, чтобы ограничивать сумму алиментов? — спросила Марина.

— Да, есть.

— Тогда я тоже найму юриста! Я не хочу, чтобы моя дочь страдала из-за жадности отца.

— Хорошо. Только спешите, — судья поднялась из-за стола, как бы давая понять этим, что беседа окончена. — До свидания.

— До свиданья… — машинально повторила Марина.

Дело оборачивалось скверно, и она была очень расстроена. Теперь уж ни о каком примирении не могло быть и речи. Когда неделю спустя Марину и Глеба снова пригласили к судье, они встретились не как бывшие супруги, а словно бы заклятые враги. Разговор был коротким. На вопрос: «Готовы ли супруги примириться?» — каждый из них коротко обронил: «Нет!» Правда, Глеб добавил еще, что все расходы по бракоразводному процессу он берет на себя.

Судья назвала день и час открытого слушанья дела.

— Повестки о явке в суд вы получите по почте, — сказала она.

Слушанье дела в суде продолжалось не так уж долго — час, а то и меньше. Но за этот час Марина десять раз успела проклясть себя за то, что связала когда-то свою судьбу с Маковеевым.

Боже мой, как все это унизительно! Перед знакомыми и незнакомыми людьми, заполнившими зал, Глеб рассказывал о самых интимнейших сторонах их отношений. Все было бы просто, если бы он взял всю вину на себя. Он мог бы сказать: «Виновник развода я. Я полюбил другую женщину. Эта женщина ждет от меня ребенка. Фактически моя прежняя семья распалась. Прошу суд восстановить статус-кво». Но Маковеев не сказал так, он стал юлить. Он стал уверять суд, что ушел от жены в силу целого ряда причин.

— Первая и самая главная причина, — Глеб говорил по заученному, видимо, то, что написал ему юрист, — главная причина в том, что я никогда не любил свою прежнюю жену. Мы люди разного темперамента. Марина — холодная, вялая женщина. Она не способна удовлетворить меня.

Да-да! Он так и сказал: не способна удовлетворить меня.

— Моя бывшая супруга, — продолжал он, — типичная мещанка. Она никогда не занималась общественно полезным трудом, а жила исключительно за мой счет.

От обиды Марина едва сдерживала слезы. Она не знала, что говорить в свое оправдание. Читать бумагу, которую написал защитник, ей не хотелось, а сама обдумать все не могла. В последнюю минуту, когда они собирались в суд, мать сунула ей (на всякий случай) письма, которые присылал Глеб с целины.

Теперь Марина достала их из сумочки и стала читать.

— «Мариночка! — читала она. — Сегодня я видел тебя во сне. Видел, будто мы вместе и я целую тебя. Я ищу твое нежное крохотное ушко, чтобы шептать тебе без конца: «Мариночка, я люблю тебя! Я не могу без тебя!» Ты, как всегда, смеешься и увертываешься. А я выхожу из себя. Марина! Мне скучно! При одном лишь воспоминании о тебе у меня внутри все перевертывается. Осталось целых десять дней. Десять дней! Я сойду с ума от тоски, по тебе, моя милая»…

Глеб сидел, наклонившись вперед; тонкие пальцы обхватили подлокотники деревянного кресла. Глаз его не было видно из-под очков. Лицо то и дело покрывалось испариной, он вытирал щеки и шею клетчатым носовым платком.

— Если не любил, зачем писал? — сказала Марина с вызовом и, повторив слово в слово то, что говорила уже судье по поводу «мещанства», села на жесткое кресло.

Что-то говорил его юрист.

Что-то говорил ее юрист.

Мялись, не зная, что сказать, свидетели.

Все это выходило низко, глупо, мерзко.

Их развели только спустя год.

К тому времени новая супруга Маковеева, Лариса Чернова, родила дочь, и повторное судебное разбирательство носило чисто формальный характер. Марина сказала, что она не любит своего бывшего мужа, и брак был признан расторгнутым. Она и вправду уже не любила Глеба. Перегорело все в душе, остался один пепел, остались комок обид и неприятный осадок от денежных тяжб и суда.

Как ни старался юрист, нанятый Мариной, но отвоевать четверть всех гонораров, получаемых Маковеевым, не удалось. Сумма алиментов, определенная судом, оказалась небольшой. Надо было чем-то жить, и отец устроил ее на работу: библиографом в книжный коллектор. Душевную пустоту Марина старалась заполнить работой. Работа была для нее делом непривычным, и хотя сам труд не требовал ни затраты физических сил, ни особого умственного напряжения, все равно Марина к концу дня очень уставала.

Коллектор был большой, сотрудников много; новые знакомства, занятость делом — все это помогало примирению с жизнью.

Радости теперь были редки. Один день походил на другой, как похожи одна на другую книги в пачке: и цвет обложки у них одинаков, и количество страниц, и даже опечатки у них одни и те же. Когда раскладываешь книги по абонентным полкам, то не обращаешь даже внимания на каждую в отдельности.

Так и Марина, она перестала различать дни.

Она вставала чуть свет; мылась, готовила завтрак; кормила Наташу и сама что-либо хватала наспех, и они вместе выходили из дому: мать спешила на работу, дочь в школу. Надо бы до метро пройти пешком — противно сразу лезть в переполненный троллейбус, начинать день с толкотни и ругани. Но, как назло, этих десяти минут, которые необходимы, чтобы дойти до «Сокола» пешком, всякий раз недостает, и Марина вскакивает на ходу в переполненный троллейбус. Кто-то наступает ей на ногу, и она кому-то наступает тоже. На нее давят со всех сторон, но ей все же удается встать в угол, и хоть на одной ноге, зато относительно спокойно доехать до метро. В ожидании поезда метро она поправляет сбитый в троллейбусе платок, и все поглядывает по сторонам, стараясь определить, где поменьше народу. В вагон вталкивают помимо ее воли. Марина осматривается, нет ли свободного места. Если ей удается сесть, она тут же достает из сумочки книгу и, уткнувшись в нее, читает. Но чаще случается так, что ей не удается сесть, и тогда она забирается к противоположным дверям и стоит, стиснутая со всех сторон такими же, как и она, усталыми и злыми женщинами. Марина думает только об одном, как бы скорее доехать до центра. В центре пересадка, и там можно занять местечко.

От метро до места работы близко, и Марина идет пешком, поэтому является она к себе несколько успокоенной. В коридоре она снимает металлический жетон, висящий в шкафу над столом дежурной, и спешит в зал. Вдоль стен этого просторного зала высятся стеллажи с книгами, а самый центр заставлен столами. Среди трех десятков столов был и ее, Маринин. Поздоровавшись с подругами, которые успели явиться раньше ее, она проходит к своему столу. Стол — это не только рабочее место, это ее второй дом. Все тут было привычно и обжито; справа высилась стопка накладных; стояли флакон с клеем, коробка скрепок, ножницы и авторучка. В верхнем ящике в сторонке от бумаг зеркальце. Марина доставала его и, приладившись к утреннему освещению, поправляла прическу. Затем она брала бланк-заказ, который ей необходимо было исполнить сегодня, и принималась за работу.

Марина раскладывала книги согласно накладным и, связав стопки крест-накрест, относила их на стеллажи.

В полдень звонил звонок — обед. Отложив книги, Марина открывала самый нижний ящик стола; доставала оттуда стакан, ложку, ножик, пачку сахару: вынимала из сумочки бутерброды, принесенные с собой; съедала два три кусочка хлеба с сыром и бежала в коридор к автомату.

— Наташа! Ты пришла? — говорила мать озабоченно. — Открой холодильник. Там наверху кастрюля. Синяя, синяя! Достань, поставь на плиту. Бульон. Да! Разогрей и кушай. Я сегодня вовремя приду, не задержусь.

В пять вечера по тому же звонку Марина задвигала ящики стола, говорила «до свиданья!», вешала на место жетончик со своим личным номером и бежала домой.

От «Сокола» она шла теперь пешком, заглядывая по пути то в один, то в другой магазин. Домой возвращалась, неся сумку и авоську с продуктами. Отдышавшись, Марина переодевалась. Дома ее ожидала целая пропасть дел. А когда много дел, то в пеньюар не облачишься! Она набрасывала на себя легкий ситцевый халат, затягивала потуже пояс, обмотав его вокруг талии вдвое, и начинала хозяйничать.

Надо было прибрать квартиру. Утром Марина не успевала с уборкой, да если бы и успевала, все равно вечером приходилось убирать заново. За день Наташа все перевернет вверх дном. Матери дома нет; соберутся после школы у нее подружки; играют, клеят стенгазету; набросают на пол клочков бумаги, насорят. Прибираясь, Марина ворчит на Наташу, что она такая да сякая: балованная, не жалеет мать; но в душе Марина понимает, что ругать надо не дочь, а самое себя. Сама набаловала девочку — двенадцатый год идет, а она тарелку после еды ополоснуть не может.

Прибравшись, Марина готовит ужин, и они садятся с дочерью за стол. За ужином только и отдохнешь. Потому что после ужина она тут же торопится в ванную. Еще со вчерашнего вечера у нее замочено белье, надо переложить его в бак и поставить бак на плиту. Пока белье кипятится, Марина моет посуду. Потом стирает, согнувшись над ванной. Белья накапливалось больше, чем она предполагала. Прополоскав половину, Марина спешит уложить девочку; затем еще битый час стоит возле ванны, полоская и отжимая белье.

Развешивая на балконе белье, Марина глядит на ночной город.

Внизу бесшумно движутся троллейбусы, — полупустые, ярко освещенные; сверху, с балкона седьмого этажа, они кажутся уютными катерами, плывущими по черному асфальту. Но Марина знает, что это за химера такая — троллейбус, как она его проклинает каждое утро. В кинотеатре, что в парке, налево, окончился последний сеанс, и вся площадь и сквер, примыкающий к ней, заполнены людьми. Играет транзистор, напевают девушки. У кого-то есть жизнь и помимо работы; кто-то ходит в кино, в театр, в гости к друзьям. У нее ничего этого нет. Ничего, кроме коллектора да вот еще, пожалуй, кухни. Марина перестает развешивать белье. Вздыхает. Прошел день. Завтра будет другой. А там еще и еще. И все дни похожи, как окна, в которых погашены огни. Не было ни вернисажей, ни шумных банкетов, ни семейных вечеринок даже.

Белье все на балконе не поместилось. Марина возвращается на кухню; становится на табурет и развешивает девочкины платьица на веревках, протянутых над столом и плитой. Стоя на табуретке, она то и дело встречается взглядом с Олегом Колотовым. Марина нет-нет да и постоит, глядя на портрет. Постоит, поглядит, улыбнется…

В этой ее однообразной жизни, когда день за днем складывались в месяцы, а месяцы в годы, только мимолетные и всегда такие неожиданные наезды Олега приносили ей грустную радость.

Каждый раз Олег приезжал из какого-нибудь нового угла: то с Таймыра, то с Камчатки.

Целина отошла в прошлое, как отходит мода у женщин; непоседы, вроде Олега, вербовались теперь на север. Явится — промасленная телогрейка на нем, вытертый треух, кирзовые сапоги. Часом все это сбросит, купит новое одеянье, и совсем другой человек! Неделю Олег жил в Москве: наносил визиты Маковееву, друзьям, с которыми где-то в какое-то время сталкивался; потом ехал на курорт; с юга в Ленинград; и снова исчезал на год или на два.

Навещая Марину, Олег постоянно проявлял по отношению к ней разные знаки внимания. Покупал подарки, приглашал в кино и ресторан, иногда даже ночевал у нее. Но всякий раз держался предупредительно, как с женой своего друга. Хотя, судя по всему, он был изрядный ловелас. Иногда, подвыпив, Олег начинал хвастаться своими успехами у женщин. «Когда я работал водителем на персональной машине в Ленинграде, — рассказывал он, — была у меня девица. Шикарная! Очень любила наряды и быструю езду. С машиной хорошо. Привезу, бывало, утром шефа на работу, у него совещание. Значит, часа два ты ему не потребуешься. Звоню ей: так и так, дорогая, машина свободна! Подкатываешь к условленному месту. Дверцу нараспашку: пожалуйста! Через четверть часа мы уже за городом, на лоне природы. Шеф руководит, а я тем временем… Кхе!»

Марину такие рассказы будоражили. Она долго потом не может заснуть; намаявшись от бессонницы, вставала, шла на кухню, пила капли; возвращаясь, останавливалась у дверей маленькой, Наташиной, комнаты, где спал Олег. В комнате слышался храп. Марина возвращалась к себе; рядом с ней на диване спала Наташа, и ее мерное дыхание успокаивало.

Утром, когда они с дочерью уходили, Олег еще спал. С работы Марина звонила ему, чтобы он достал из холодильника то-то и то-то и поел.

Сближение наметилось между ними лишь в последний приезд Олега, год назад.

Было начало лета. Занятия в школе закончились, и Марина собирала Наташу на дачу к деду Леве, где она теперь проводила каждые каникулы. Как-то вечером они сидели в большой комнате; Наташа отбирала книги, которые надо было взять с собой на лето, а Марина, выставив швейную машину, шила, удлиняя девочке сарафан.

Кто-то позвонил. Наташа оставила книги и выбежала в переднюю, чтобы открыть дверь. Через минуту оттуда донесся ее радостный возглас:

— Дядя Олег!

Марина — как сидела за машинкой в вылинявшем халате и в стоптанных тапочках — вышла в прихожую. У двери, снимая шляпу, стоял Олег. Одет уже по-столичному: модный плащ, светлый костюм в клеточку, лакированные туфли. Значит, приехал раньше.

— Здравствуй, Марина!

— Здравствуй, Олег!

Они улыбались, не в силах скрыть свою радость. Олег, снимая плащ, рассказывал. Приехал он два дня назад. Позвонил утром — молчание. Вспомнил, что Марина теперь работает. Пришлось побеспокоить Глеба. У него остановился и жил эти дни.

— Кстати, просил передать вам привет, — добавил Колотов.

— Не нужен нам его привет! — в запальчивости отвечала Марина. — Мы тебя и без маковеевских приветов принимаем.

— Я на секунду. — Но все-таки он прошел на кухню и выпил стакан чаю. — «Стрелой» еду в Ленинград. Проведать сестру. Через недельку проездом на юг заскочу.

Когда Олег приехал через неделю, Наташи уже не было дома — Марина отвезла ее на дачу. Олег с вокзала позвонил Марине на работу. Договорились встретиться у станции метро «Красносельская».

Еще издали Марина увидела Олега. Он стоял с букетом цветов. Было очень много народу; солнце пригревало по-летнему, и дышалось легко, как в молодости. Она окликнула его. Олег подбежал к ней, театрально преклонив колено, поцеловал ее руку и протянул цветы. Марина приняла его игру и, как подобает даме, сделала реверанс. И оба рассмеялись. Олег взял ее под руку, и они пошли пешком. Они вернулись на Ленинградский вокзал; взяли из камеры хранения Олеговы вещи и на такси приехали домой. Пока Марина переодевалась, Олег распаковал свой чемодан. Он был очень предусмотрителен. В чемодане оказались вино, копчености, консервы, набор дорогих конфет. Кое-что нашлось и у Марины, и теперь все это они выставили на стол в гостиной.

Марина, помолодевшая и радостно возбужденная, хлопотала возле стола, а Олег сидел на диване, курил.

— В тот раз спешил, не успел рассказать. Был на новой квартире у Глеба. Квартира шикарная! — Олег перестал дымить. — Три комнаты. Лоджия. Полы покрыты лаком. Прошел я бочком-бочком, посидели с ним на кухне да скорее в мастерскую. Видел тещу, истинная фурия.

— Небось пустил слезу — дали квартиру-то!

— Говорит, что кооперативная, на свои кровные денежки.

— На те, что у дочери родной отнял.

Олег промолчал.

Марина поспешила переменить разговор.

— Ладно, хватит о нем! — Она поставила на стол сковороду с яичницей. — Садись, Олег.

Сели друг против друга. Олег наполнил вином рюмки. Чокнулись просто так, без тоста. Выпили, не спеша ели, и было как-то очень хорошо. Олег чудил, рассказывал про север, про то, как моют золото, про тундровые дороги.

— Зиму возим грузы, — рассказывал он. — А летом на месте дорог болота, не пройти и не проехать. Делать нечего, дают всем нам отпуск. Разлетаемся, как птахи божьи, по злачным местам, чтобы прокутить деньги, заработанные за зиму.

— А скучно так, наверно, кутить и зарабатывать, зарабатывать и кутить? — озабоченно спросила Марина.

— Ну что ты! — удивился Олег. — Наоборот, скучно таким людям, как Глеб. Еще не нарисовав картины, он уже считает: сколько получит за нее да на что эти деньги потратит. А я не люблю считать. Я живу по одному закону — ни в чем себе не отказывать! Иногда зимой в пути заглохнет мотор. Морозище. Ветер. Разведешь костер, поджидая попутчика. Думаешь, все, крышка! Последнюю зиму кручу баранку. А съездишь в отпуск, отдохнешь, и опять на север тянет. Там азарт, свобода.

— Это пока молод.

— Возможно.

Они засиделись до полуночи.

Убравшись, Марина пошла к себе, в большую комнату. Олег уже спал в маленькой, Наташиной, на тахте. Не помнит она, долго ль спала или просто забылась на какое-то время, но только вдруг почувствовала, что кто-то сидит у нее на постели. Открыла глаза. Олег! Сидит рядом, с краю тахты, смотрит на нее.

— Ты чего? — испуганно прошептала она.

— Хорошая ты… — Он приподнял ее голову с подушки и поцеловал в губы.

Марина вздрогнула, съежилась вся не то с испугу, не то от неожиданности. Олег, видимо, надеялся, что она как-то ответит на его порыв: обнимет или хотя бы откинет край одеяла. Но Марина еще не пришла в себя спросонья. Олег тоже не проявил решительности: он пробурчал что-то, извиняясь, и ушел к себе.

Марина долго не могла заснуть, прислушиваясь, не послышатся ли вновь его шаги. Но шагов не слышно было, и она заснула. А когда проснулась, Олега уже не было. Он оставил записку, что поезд его уходит рано и ему не хотелось беспокоить Марину.

Недели через две Марина получила от него письмо из Сочи. Письмо было сумбурное и малограмотное, но Марина отнеслась к письму всерьез и ответила. Несмотря на это, Олег не заехал по пути с юга, а написал ей с дороги: он снова улетел на север.

От последней их встречи у Марины остался неприятный осадок. Объяснить она не могла себе, почему. То ли потому, что злилась на Олега за его нерешительность, то ли злилась на себя за то, что оттолкнула его. Ясно одно, с Олегом у нее не может быть ничего серьезного, решила Марина. Она даже не ответила на его письмо, которое он прислал уже с места работы, из Хандыги.

Жизнь ее, взбудораженная на какое-то время приездом Олега, вновь вошла в свой привычный круг: завтрак, толчея в троллейбусе, работа, опять толкучка в метро, ужин, стирка…

Дни привычно бежали один за другим.

Люда Паршукова, подруга по работе, тоже брошенная, позвала Марину встречать Новый год к себе; намекнула, что будут, мол, женихи. Но Марина отказалась. Отвыкла она от людей. У нее даже платья выходного не было. Платья, в которых она когда-то ходила на вернисажи, вышли из моды, к тому же и велики стали: за последнее время Марина похудела и очень изменилась.

Однако Новый год есть Новый год. Всегда-то в такой день тоскливо. Думаешь, вот ушел в прошлое еще один год, навсегда минул, не вернешь его! Поглядишь на себя в зеркало — к старым морщинкам добавились новые; ты их пробуешь расправить ладонью, а они не разглаживаются. Значит, легли навсегда. Грустно и обидно — еще год. Сколько же лет? Уже пять лет  о д н а, и сколько жить еще так — одной, в тоске, в повседневной круговерти?

Для кого-то Новый год праздник. А для брошенной жены лишнее напоминание о былом.

Но Марина решила наперекор всему не сдаваться!

У ребят начались каникулы, и Наташа еще вчера уехала к деду на дачу. Марина была одна. Пусть ее назовут сумасбродной эгоисткой, как угодно, но она купит шампанского и накроет стол; сядет — пробку в потолок, шут с ним, с Маковеевым! Всю жизнь, что ли, о нем горевать?

Возвращаясь с работы, Марина зашла в магазин, купила вина, кое-какой закуски; даже не пожалела денег и у грузина, торговавшего на углу Песчаной цветами, взяла ветку мимозы. Придя домой, убралась, накрыла на стол чистую скатерть, поставила бутылку вина, вазочку с мимозой. Думала, может, заглянет мать. В десятом часу позвонила Надежда Павловна. Поздравила Марину с Новым годом, пожелала ей счастья, спросила про Олега, нет ли от него поздравительной телеграммы. Поздравительной телеграммы не было. Мать из жалости пригласила Марину к себе: дескать, тогда приезжай к нам! Но Марина сослалась на нездоровье и осталась дома.

Она сидела у телевизора и смотрела праздничную программу. Зазвонил телефон. Марина вздрогнула: неужели Глеб? А может, кто из сослуживцев вспомнил?

Она взяла трубку.

— Ирину можно? — спрашивал мужской голос.

— Извините, но тут таких нет.

— А это кто?

— Марина.

— А-а, Мариночка! Привет!

— Привет! — довольно холодно отвечала она.

— Мариночка, будьте любезны, который час?

— Четверть двенадцатого. Так что вы еще успеете к своей Ирине.

Марина, не думая о том, зачем она это делает, приняла его игру; и между нею и незнакомым молодым человеком завязался долгий беспредметный разговор, когда, в общем-то, говорить не о чем, но и бросать трубку не хочется. Немного узнала Марина о молодом человеке; узнала только, что он студент, что он уже проводил старый год в общежитии вместе с друзьями, а теперь собрался в другую компанию встречать новый. Марина (и в этом прав Маковеев) — женщина сдержанная, даже строгая — на этот раз изменила самой себе. Она читала как-то в детстве, что новогодние знакомства всегда приносят счастье; и теперь, отбросив напускную строгость, кокетничала с незнакомым студентом. Он спрашивал ее, замужем ли она. Сколько ей лет? Она увертывалась, уходила от прямых ответов на его вопросы, и так незаметно они проболтали чуть ли не полчаса. До боя Кремлевских курантов оставалось каких-нибудь четверть часа. Ясно было, что Анатолий (так назвался ее собеседник) не успеет к встрече Нового года в свою компанию.

— Может, мы вместе встретим? — предложил он.

— А откуда вы говорите?

— Из будки на углу, у «Гастронома». Имейте в виду, — добавил Анатолий, — я богатый, у меня есть бутылка «столичной» и круг колбасы.

— А у меня шампанское! — выпалила Марина.

— Отлично! Я жду вас.

Марина набросила на плечи шубу и, сунув ноги в сапожки, выбежала на улицу. На углу у витрины «Гастронома» толкался рослый парень в дубленке. В одной руке он держал завернутую в бумагу бутылку, в другой круг колбасы.

— С Новым годом! — сказала Марина, подходя к нему.

— А-а, Мариночка! С Новым…

Он подхватил ее под руку, и они побежали через улицу к подъезду дома. Как это часто бывает с женщинами, свое смущение и замешательство Марина скрывала под напускной развязностью.

— Прыгайте, тут сугроб! — сказала она, когда они вошли во двор.

Анатолий прыгнул и обнял, и прижал ее к себе, и Марина не убрала его руку, а сказала только:

— Скорей, опоздаем!

Со стороны можно было подумать, что не студент, а Марина уже проводила старый год. Они поднялись на лифте, Марина открыла дверь, и пока снимали шубы, из комнаты, где стоял телевизор, донесся знакомый гул Красной площади. До наступления Нового года оставались считанные минуты. Даже отдышаться, даже осмотреться было некогда!

Марина взяла студента за руку и потянула к столу. Едва они успели наполнить шампанским бокалы, как раздался бой курантов.

— С Новым годом! — сказал Анатолий.

— С Новым годом! — сказала Марина.

Они чокнулись, выпили и только после этого сели за стол. И впервые за этот безрассудный час Марина перевела дух и осмотрела парня. Парень был высокий, крутоплечий, одним словом, атлет. Серые глаза его глядели на Марину с некоторым разочарованием. «Он надеялся, что я моложе его Ирины, — думала она. — А я…» На вид ему нельзя было дать больше двадцати — двадцати двух лет. Глядя на него, Марина вдруг испытала что-то подобное ревности к этой незнакомой ей Ирине. «Наверное, девушка-студентка, он думает о ней и сожалеет, что они врозь в этот новогодний вечер».

— Ну, а теперь, может, вы пойдете к своей Ирине? — сказала она.

— Зачем? Мне и с вами хорошо!

Анатолий рассказал о себе. Он студент авиационного института, а Ирина — аспирантка на кафедре двигателей. Ребята из общежития, посылая его за водкой, просили пригласить Ирину к ним, чтобы было, с кем потанцевать.

Слово за слово разговорились.

Марина рассказала о себе, хотя, в общем-то, рассказывать было нечего. На стене висел портрет Наташи в школьной форме; на полках стояли игрушки и учебники. Оглядевшись, студент и так все понял. Они выпили еще — за встречу. У нее голова шла кругом. Чтобы скрыть свое волнение, Марина встала из-за стола и выключила телевизор. Студент тоже встал и, расхаживая, начал читать стихи.

Стихи, как волны моря, лились плавно, однотонно. Студент хорошо читал, и были в этих стихах невысказанная тоска и странная недосказанность, и все это еще больше волновало.

Во втором часу ночи Анатолий собрался уходить. Он налил по последней, «на посошок». Когда Марина встала, чтобы чокнуться, студент привлек ее к себе. Она не оттолкнула его. Тогда он поставил на стол свою рюмку, подхватил Марину, посадил на колени и грубовато, и как-то неловко стал целовать ее.

Запрокинув голову, Марина чуть слышно говорила:

— Бросьте вы! Ну зачем?

Вдруг Анатолий встал, подхватил ее на руки и понес в угол к тахте.

— Дурачок, — прошептала Марина. — Дай я выключу свет…

И то долго сдерживаемое чувство разом захватило Марину, и, не помня себя от счастья, она целовала его, повторяя одно и то же:

— Милый… милый.

Ей было очень хорошо с ним, как никогда не было с Глебом.

Марине шел девятнадцатый год, когда она вышла замуж за Маковеева. В Саратове вся семья Северцевых ютилась в одной крохотной комнатке тут же, при областной художественной галерее. Молодожены спали на армейской железной кровати, которую Глеб выпросил у военкома. Кровать была узкая, жесткая и скрипела при самом малейшем движении. Марина пугалась этого скрипа: рядом за легкой ситцевой занавеской на диване спал отец, а у самого окна на раскладушке мать, которая страдала бессонницей, кряхтела и вздыхала.

В первую же ночь Марина сжалась вся, и этот испуг вошел в ее кровь, стал привычным. Напряженность в минуты близости не покидала Марину все время, пока она жила с Маковеевым. Она стеснялась Глеба, чувствовала себя скованной. Дома в последние годы, уже на этой квартире, и то она дичилась его. Иногда он говорил ласково: «Мариночка, повернись, я хочу погладить твою спинку». «Что я, корова, что ли. «Поглажу»! — ворчала она. Глеб, обиженный, уходил к себе на диван, зажигал ночник и читал, а она тут же засыпала и спала до утра.

Теперь же ничего этого не было. Не было ни стеснения, ни неловкости, для них вообще не существовало никого в мире! Марина не думала ни о прошлом, ни о будущем. Ею двигала невысказанная тоска, желание любить и быть любимой. Все для нее на какой-то миг померкло, и из этой немой тоски, из темного ничего родилось что-то новое, какая-то тайна, сказка.

Было все, что не раз бывало у нее и с Глебом, но только с той разницей, что с Глебом все это походило на заученный урок. А тут волнение, ожидание, блаженство — о! Если б Марине кто-нибудь сказал ранее, что после стольких лет замужества ей все еще не знакомы истинные чувства, она бы посмеялась тому в лицо. Теперь же она с радостью для себя открыла во всем этом что-то новое, возвышенное.

Анатолий оставался у нее чуть ли не до рассвета. Когда он ушел, Марина поправила скомканную постель и легла. И прежде чем заснуть, она подумала: «А что, если Глебу так же хорошо с Ларисой, как мне с этим студентом?» Она подумала об этом и поняла вдруг, что, возможно, Глеб прав, обвиняя ее в холодности. И в эту минуту она его окончательно простила.

Марина спала до полудня. Проспала, может быть, еще бы дольше, но ее разбудил стук в дверь. Она вскочила, торопливо набросила халат. Думала, что это мать. Приехала поздравить ее с Новым годом. «А в квартире-то! — мелькнуло у Марины. — Немытая посуда, окурки, бутылка из-под водки на столе». Первым желанием ее было не открывать! Постучит, постучит и уйдет. А вечером позвонить ей и сказать, что выходила в магазин.

— Марина! — услышала она из-за двери. Это был голос студента.

— Зачем стучать? Для этого есть звонок, — сказала Марина, открывая дверь.

— Звонок! Да я оборвал его! Звоню, звоню — молчание! Я готов был выломать дверь.

— А я так сладко спала! — Марина зевнула.

Анатолий привлек ее, поцеловал.

Новый друг оказался привязчивым. Все десять дней, пока Наташа жила у деда на даче, студент не давал ей покоя. Каждый день он встречал Марину у «Сокола» и заснеженным парком они шли домой. Ужинали вместе, причем студент всегда ел хорошо, с аппетитом. Потом смотрели телевизор и дурачились; иногда Анатолий в полночь уходил, но чаще не уходил, и утром они покидали квартиру вместе, как муж и жена: он бежал в институт, а она на работу.

Все эти дни были для Марины словно бы праздник. Она прибегала на работу помолодевшая, радостная, за час выполняла все дневные наряды. Подруги замечали перемену, случившуюся с ней, выпытывали у нее причины. Но Марина только усмехалась в ответ.

Каникулы пролетели быстро. С возвращением Наташи все усложнилось. Марина хоть и потеряла на какое-то время голову, но в душе она была уверена, что из этой связи со студентом ничего серьезного не выйдет. Он на двенадцать лет моложе ее. Окончит институт, уедет, и на этом их любви конец. Значит, надо сделать так, чтобы про связь эту знало как можно меньше людей. Марина не сказала про Анатолия ни отцу, ни матери и долгое время скрывала от дочери. Марина предупредила студента, чтобы он приходил поздно вечером, когда заснет Наташа.

Анатолий был кроток и послушен. Он звонил и приходил только тогда, когда она разрешала. Он снимал в передней свои стоптанные ботинки и в носках тихо, бочком-бочком пробирался на кухню. Марина кормила его. С аппетитом глотая что-нибудь, студент рассказывал анекдоты или всякие забавные истории. Марина шикала на него, чтобы он говорил тише, и студент слушался, переходил на шепот.

Так продолжалось месяц, а то и два.

Марина думала, что ей удастся и дальше сохранить эту связь в секрете. Но вот однажды, помыв девочку, Марина уложила ее в постель. Наташа была чем-то очень возбуждена и все никак не могла остановиться. Рассказывала о том, как прошел день в школе, что говорила учительница про ее сочинение, которое они с матерью писали всю неделю, какую задачку она решала по геометрии.

Пересказав все, Наташа замолкла. Ее глаза вдруг встретились с глазами матери.

— Мам, а кто этот дяденька, который приходит к тебе вечером? — вдруг спросила девочка.

— Когда, доченька?

— Ну, когда я ложусь спать.

Марина похолодела, настолько этот разговор был для нее неожиданным.

— Тебе показалось, наверное.

— Нет, мама! Я слышу все. Вы разговариваете тихо, а стулья передвигаете громко. И я просыпаюсь.

Марина помялась в замешательстве. Отнекиваться было глупо — дочери шел уже четырнадцатый год и обманывать ее не имело смысла.

— Он мой друг, Наташенька!

— Ты его любишь, мама?

— Ну, это слишком сложно все, девочка. Но он хороший человек.

— Почему сложно? — Наташа свела белесые брови. — Ты знаешь, мама, у нас в классе все девочки влюблены.

— И ты?

— Ну, что ты мама! Я решила до тридцати лет не влюбляться.

— Спасибо, дочка! — Марина прижала к себе девочку, поцеловала.

— Только ты, мам, не скрытничай.

— Хорошо! — Марина поглядела на дочь, в упрямых, отцовских глазах ее она прочла участие. — Не буду.

— И, пожалуйста, если надо, говорите громко.

С тех пор положение студента было легализировано.

Анатолий снова стал встречать Марину возле метро, звонить по телефону, и когда приходил, они сидели на кухне лишь то время, пока он ужинал. Парень был всегда голоден, и Марина его помаленьку подкармливала. После ужина они переходили в гостиную, садились на диван, смотрели телевизор и разговаривали по-обычному, не шепотом.

Однако встречи их продолжались недолго.

В самый канун Восьмого марта через «Гастроном № 1» Марина получила от Олега корзину, доверху наполненную дорогими подарками. Марина была очень польщена, более того, растрогана его щедростью. Правда, поначалу она не придала подаркам особого значения. Думала, что это обычные его чудачества. Однако через неделю пришло письмо от Олега.

В письме Олег выказывал самые серьезные намерения. Он писал, что пылает любовью к Марине и вскоре приедет, чтобы сказать ей это лично. «Так что шей себе подвенечное платье!»

Подобно всем женщинам, на которых неожиданно сваливается такое счастье, Марина развила поразительную деятельность. Придя с работы, она подсаживалась к телефону и часами не отходила от аппарата. Начинала со звонка матери. С матерью обговаривалось самое главное. Во-первых, когда устраивать свадьбу — сразу же по прибытии Олега или после регистрации брака? Во-вторых, как должна обращаться к нему Наташа: звать его дядей Олегом или же папой? Выяснение всех этих тонкостей отнимало много времени, ибо каждый раз возникали все новые и новые аспекты. Неясно было, на какое время приезжает Олег. Пропишут ли его в Москве? Как поступить с его ленинградской квартирой? Наводились справки, строились догадки. Иногда разговор с матерью длился по целому часу.

Потом, после разговора с Надеждой Павловной, звонок деду Леве.

Разговор с отцом всегда носил деловой характер, а поэтому был краток.

— Папочка! — говорила Марина. — Не можешь ли ты одолжить мне хоть немного денег? Я бы и сама приехала за ними, но мне очень некогда. Я пришлю Наташу. Много ль надо? Ну, хотя бы рублей сто пятьдесят. У нас назревают серьезные события. Какие? Это разговор не для телефона. Приеду как-нибудь, расскажу. Значит, можно присылать Нату? Спасибо!

В заключение звонок тетушке Серафиме, сестре отца, тоже относительно денег и тоже с многозначительными намеками на скорые перемены. Все, даже самые дальние родственники были оповещены о предстоящих событиях. Не знал лишь Маковеев. Надо было как-то оповестить и его об этом. Пусть знает, Марина посоветовалась с матерью.

— Позвони ему, — сказала Надежда Павловна, — и попроси у него денег на подвенечное платье.

Марине такой заход очень понравился. Она тут же позвонила на Масловку.

— Глеб! — Теперь она уже не волновалась при этом имени. — Не можешь ли ты прислать нам с Наташенькой денег пораньше, не в середине месяца, как всегда, а в начале? Почему такая срочность? Видишь ли, у нас непредвиденные расходы.

— Какие, если не секрет?

— Нужно справить свадебное платье!

— Для кого? — удивленно спросил Маковеев.

— Для меня, разумеется.

— А-а. Значит, ты выходишь замуж?

— Да.

— Поздравляю! И кто же избранник твоего сердца?

— Как ни странно, твой хороший друг.

— Он художник?

— О, нет! Художников с меня достаточно! Он твой герой.

— Олег?!

— Он самый.

— Ну что ж, будь счастлива.

— Спасибо!

Марина положила трубку. Она даже не напомнила ему еще раз об алиментах. Разговор о деньгах был лишь предлогом. Ей хотелось позлорадствовать: вот, мол, ты бросил меня, а друг твой делает меня своей избранницей. Марина была довольна разговором с Маковеевым. Она очень хорошо представляла себе, как вытянулось от удивления лицо Глеба, когда он услыхал новость.

— Траля-ля-ля-ля! — Марина запрыгала от радости.

В квартире давно был наведен порядок: натерты полы, выстираны занавески и коврики, висевшие на стенах. Теперь Марина побежала на кухню и сняла портрет Олега; полотно изрядно запылилось, от газа и копоти краски несколько пожухли. Она протерла портрет ваткой, смоченной в подсолнечном масле; аккуратно сняла пыль с лица, рук, с красных всполохов горящей степи, и портрет вновь заблестел, словно только что написанный.

Марина вставила портрет в раму, которую отыскала в кладовке, и повесила его в гостиную на самое видное место — над столом. Она еще любовалась портретом, как вдруг кто-то позвонил. Марина открыла дверь. На пороге стоял Анатолий. Студент, как всегда, снял стоптанные свои ботинки и потоптался в прихожей, осматриваясь. Он сразу же заметил перемену, но ничего не сказал. И Марина ничего не сказала. Она по-обычному провела Анатолия на кухню, но почему-то не спешила накормить его. Не спешила вовсе не из корыстных соображений. Просто она никак не могла остановиться. Она продолжала бегать из кухни в комнаты и, наоборот, из комнат в кухню, довершая кое-какие недоделки. Судя по всему, студент уже обо всем догадывался. Он посидел-посидел и, видя, что хозяйке не до него, засобирался уходить.

— Я провожу тебя. Мне надо сказать тебе кое-что. — Марина набросила на себя плащ и приоткрыла дверь в комнату дочери. — Наташенька, я ухожу.

— Ты надолго, мамочка? — Наташа делала уроки за столом и теперь обернулась к матери.

— Нет-нет! Провожу дядю Толю и тут же вернусь.

Марина уже захлопнула за собой дверь, как навстречу ей из лифта — пожилая женщина, доставщица телеграмм.

Олег торопил события. Не было такого дня, чтобы он не прислал телеграммы, одна другой трогательнее. Доставщики уже знали Марину в лицо, и она их.

— Вам опять «срочная», — сказала женщина, протягивая ей бумагу, сложенную голубой полосой наружу.

— А, спасибо!

Марина огрызком карандаша, который предложила ей доставщица, расписалась в потрепанной книжке, сунула в карман плаща сложенную вдвое бумажку, и, опережая женщину, они побежали вниз.

Было не очень поздно, и огни на улицах еще не горели. На углу возле нового кинотеатра постояли, пропуская автобус, и, переждав, перешли на другую сторону Песчаной. Они очутились в парке. Парк был старый, неухоженный. Липы еще не распустились, но трава уже зеленела и вовсю пахло весной.

Марина решила первой начать объяснение.

— Толик! — сказал она, беря его под руку. — Я хочу тебя попросить об одном одолжении. Могу я на тебя положиться?

— Да!

— Прошу тебя, не звони мне больше, не встречай меня у метро и вообще забудь меня.

— Почему?

— Так надо.

— Но для этого должна быть причина!

— Да. Ко мне приезжают родственники.

— Надолго?

— Надолго.

— Ну, хорошо. Летом я уеду на практику. Но до каникул еще много времени. Теперь тепло. Мы можем встречаться где угодно. Я знаю чудное место в Жаворонках! Будем ездить за город.

— Нет, нет!

— Значит, разлюбила?

— При чем тут разлюбила?

— Тогда говори все прямо! — Анатолий остановился, пристально поглядел на нее.

— Ну, хорошо! — Марина разом переменилась. — Я встретила человека, который… ну, как это говорится, предлагает мне руку и сердце.

— О! — рассмеялся Анатолий. — Да мужики все предлагают руку и сердце! Пока обхаживают.

— Но ты вот не предлагаешь?

— Просто, я порядочный, потому и не вру.

— Ну нет! — Марина потупила взгляд. — Это товарищ моего мужа. Я знаю его давно. Он хороший человек.

Студент молчал. Они стояли в стороне от дорожки. Под старой липой. Фонарей тут не было, и Марина не видела его лица.

— Мне не хочется расставаться с тобой, — продолжала она. — Но я о себе не думаю, я думаю о Наташе. Для нее лучше, если у меня будет семья. Пойми меня! Я не говорю — ради любви ко мне. Но хотя бы ради уважения, прошу, не преследуй, не ищи встреч. Ладно?

— Попробую.

— Я хочу, чтобы мы расстались друзьями.

Он молча пожал ее руку и шагнул на дорожку. Марина бросилась за ним, обняла сзади, поцеловала. Анатолий не ответил на ее поцелуй. Едва Марина сняла руки с его плеч, он скрылся в темноте.

Постояв, Марина не спеша побрела домой. В кино окончился сеанс, на аллеях парка то и дело встречались парочки. Парни и девушки шли, взявшись за руки, они смеялись, им было весело.

В лифте Марина вспомнила про телеграмму.

Марина машинально скомкала бланк и сунула его в карман.

Она поехала на аэродром одна, без Наташи. Присутствие дочери, которая за последний год очень вытянулась и стала настоящей девицей, по ее мысли, могло произвести нехорошее впечатление на будущего супруга.

До прибытия самолета оставалось не менее четверти часа. От нечего делать Марина бродила в сквере, разбитом перед зданием аэровокзала. Было тепло по-летнему, и она с огорчением подумала о том, что напрасно надела плащ. Надо было ехать в пуховой кофте и черной юбке, выглядела бы моложе и изящнее.

На клумбах, прибранных и очищенных от прошлогодней листвы, уже выпирали из-под земли фиолетовые стебли тюльпанов. Остро пахло тополиными почками. На скамейках сидели стюардессы и летчики, пассажиры с детьми. Все отрывочно вполголоса разговаривали, прислушиваясь к голосу дикторши, доносившемуся из динамиков. Чуть ли не каждую минуту взлетали и садились самолеты; и с каждым взлетом, и с каждой посадкой разъединялись или соединялись чьи-то судьбы, свершались или не свершались чьи-то надежды.

Не спеша прохаживаясь взад-вперед по дорожке сквера, Марина думала о том, что принесет ей предстоящая встреча. Она мало знала Олега, и у нее не было к нему каких-то особенно нежных чувств. Правда, она благодарна ему за то, что он поддержал ее в трудную минуту. Ничего, чувства со временем придут, убеждала она сама себя. Ведь не было же у нее никаких чувств к Толику, когда они встретились в новогодний вечер. А теперь она неотступно думает о нем, воскрешает в памяти их встречи, которые приносили ей радость.

Наконец дикторша объявила о прибытии самолета из Якутска. Марина заспешила к аэровокзалу. Решетчатая дверка, закрывавшая выход на летное поле, была открыта; по узкому коридорчику на перрон выходили встречавшие. Их было человек десять, не более. Марина шла последней. Оглушительно ревели моторы. По широкому бетонированному полю, ослепляя стеклом кабин и иллюминаторов, без конца двигались ТУ и ИЛы. Между ними сновали автокары и бензозаправщики, подвозившие грузы и горючее. Трудно было поверить, что в этом многоголосом гуле, в суетливом и беспрерывном движении есть какой-то порядок. Однако он был, потому что, когда подошло время, Марина вдруг увидела, что из глубины поля, от посадочной полосы, к аэровокзалу подруливает самолет, а навстречу ему с обочины двое рабочих катят трап, такой же серебристо-белый, как сам самолет, и с такой же голубой полосой посредине.

Винты замерли. Рабочие подкатили трап. Показались первые пассажиры: женщина с ребенком на руках и усатый мужчина в шапке. Следом за ними в дверях появлялись все новые и новые пассажиры. Они останавливались на верхней площадке трапа, оглядывались, щурясь от яркого солнца, и не спеша сходили по ступенькам вниз. Приглядываясь к ним, Марина старалась узнать Олега. Но все были одеты как-то чудно и непривычно, по-зимнему, и среди этих неуклюжих мужских фигур в шубах и мохнатых шапках она не сразу заметила его. И лишь когда пассажиры подошли вплотную к встречавшим, Марина увидела Олега и, обрадованная, подбежала к нему.

Они обнялись и поцеловались. Целуя, Олег искал ее губы, но Марина увернулась, подставила щеку.

— Ну, как долетел?

— Ничего. Только над Уралом качало здорово.

Автокар, доверху нагруженный чемоданами, подъехал к коридорчику, ведущему к выходу с летного поля. Олег отыскал свои вещи. Рюкзак он закинул за плечо, а старый, потертый чемодан они понесли вместе, рука в руке. Но чемодан оказался легким, а проход, огороженный с обеих сторон металлической решеткой, узок, и Марине пришлось отступиться.

На остановке такси было людно. Изредка к толпившимся на обочине шоссе пассажирам подъезжала машина; два-три очередника бросались к ней и тут же отходили, чтобы снова занять свое место в очереди. Такси либо были заказаны, либо водители их кончали работу и поэтому не хотели брать пассажиров. Машины отъезжали в сторонку, останавливались возле тополей и лип.

Марина тоже было потянула Олега в очередь. Он постоял минуту-другую и, осмотревшись, бросил коротко:

— Обожди!

Она осталась с вещами, а Олег, сдвинув на затылок серую волчью шапку, пошагал бровкой шоссе к машинам, стоявшим поодаль. Шел он не спеша, словно не было у него никакой тайной мысли, а просто гуляет парень, да и только! Вот он нагнулся к одному водителю, к другому. И так же не спеша, не выражая ни удивления, ни радости, вернулся назад.

— Пошли! — Олег вскинул рюкзак, подхватил с земли чемодан. — Эти  м о л о т к и, — он кивнул на пассажиров, толпившихся на стоянке такси, — будут стоять тут до ночи.

Олег побросал вещи в багажник «Волги», они сели вместе позади водителя, и машина, набирая скорость, покатилась. Таксист повез их новым окружным шоссе. Шоссе было мокро от прошедшего час назад дождя. В лужах отражалось закатное солнце. На обочине дороги, неуклюже поводя боками, расхаживали жирные грачи. Леса уже загустели, как всегда густеют ранней весной, в пору распускания почек; а трава на откосах насыпи, особенно с южной стороны, ярко зеленела. На лесных опушках и на закрайках пашен — черных, недавно освободившихся от снега — паслись стаи скворцов. При приближении машины скворцы взлетали, паря на своих прозрачных крыльях.

— У вас тут весна, — заговорил Олег. — А у нас еще, знаешь, какие морозы!

И, как это всегда бывает, когда людям не о чем говорить, они заговорили о погоде. Олег рассказал про то, какая зима была в Якутии, Марина — про необыкновенно раннюю весну в Москве.

Но и этот разговор был недолог.

Помолчали.

Олег прижался к Марине, взял ее руку в свою, сжал, лаская. Но он был ей непривычен — в шапке, в ватнике, пропахшем бензином — и она не отвечала на его ласку.

Марина облегченно вздохнула, когда наконец машина въехала в арку их дома и остановилась у подъезда.

— Слава богу, приехали! — сказала она, открывая дверцу и первой выходя из машины.

Не глядя на счетчик, Олег протянул таксисту  к р а с н е н ь к у ю  и вылез следом за Мариной.

В лифте было зеркало. Олег погляделся, покачал головой.

— Чуден!

— Ничего, сейчас примешь ванну, переоденешься, — сказала Марина. — У меня все для тебя приготовлено: и пижама, и домашние туфли.

— Ты золото! — Олег привлек ее к себе и поцеловал.

— Олежка! Ну как ты?

— Готов!

Олег, одетый по-домашнему, в полосатую пижаму, которая, правда, оказалась ему несколько коротковата, вышел из ванной. Он был побрит и надушен и выглядел помолодевшим. Тем временем Марина тоже успела облачиться в свой роскошный розовый пеньюар и, шурша им, бегала из кухни в гостиную, заканчивая сервировку стола.

— О, Олег Александрович! — радостно воскликнула она, завидя выходившего из ванной Олега. — Вас не узнать! Прошу к столу.

Они вместе вошли в большую комнату.

— Это по мне! — вырвалось у Олега.

Паркет в гостиной был натерт до блеска. Стол накрыт белоснежной скатертью. На столе водка, бутылка с минеральной водой, соки и различные закуски. Но возглас удивления был вызван не только видом празднично накрытого стола. Над самым столом, освещенный торшером, висел портрет нового хозяина семьи. Протертый маслом, он блестел, словно только что написанный.

— Это по мне! — повторил Олег. — В доме должен быть культ главы. Без этого я не признаю семьи.

— Наташенька, хватит тебе корпеть над учебниками! Заучилась совсем, девочка. Иди ужинать, — позвала Марина.

Дочь — высокая, угловатая, в новом платье, которое ей купила бабушка — вышла из своей комнаты.

— Наташа, познакомься, — сказала мать.

— Мы знакомы, мамочка! — Девочка боялась почему-то глядеть Олегу в лицо, она смотрела на пол. Пижама, которую купила мать для дяди Олега, оказалась мала, из-под штанин видны были яркие полосатые носки.

— Но раньше он был для тебя просто дядя Олег, а теперь — папа.

— Здравствуйте! — сказала Наташа и вытянула перед собой узкую ладонь.

— Здравствуй, здравствуй, Наташенька! — Олег пожал ее руку, потом привлек к себе, поцеловал в лоб. — Какая ты большая у нас! Прямо-таки невеста!

Наташа покраснела, тряхнула белесыми косичками; одна из них перекинулась из-за спины на грудь. Девочка взяла ее и, стараясь справиться с волнением, начала тормошить бант.

— Садитесь, садитесь! — суетилась Марина. — Я телевизор включу. — Шурша пеньюаром, она подошла к телевизору, нажала кнопку. — Ты, Олег, садись сюда, тут лучше видно. А Наташа посидит и спиной к экрану, она от него ни на час не отходит.

Они сели: Олег — под своим портретом, лицом к экрану телевизора; Марина — напротив, а Наташа — слева от матери, с торца стола.

Стол был живописен. По случаю приезда Олега Марина загодя вызвала тетю Серафиму, сестру Льва Михайловича, горбатенькую тихую старушку, великую мастерицу в приготовлении праздничных блюд. Особенно живописен был мясной салат со свежими помидорами. На самой вершине его красовалась луковица с сочными зелеными перьями. Сбоку, как бы разрезая эту гору, торчала ручка мельхиоровой ложки.

— Я чертовски голоден! — признался Олег. — Завтрак в самолете был легким. А с этих «взлетных» конфет у меня всегда сосет под ложечкой. — Он взял мельхиоровую ложку и, разрушив белоснежную гору салата, стал накладывать себе на тарелку. Потом на ту же тарелку положил несколько кусочков селедки, посыпанной зеленым луком, и только после всех этих приготовлений взял бутылку «столичной». — Мариночка, твою рюмку!

— Только чуточку, — сказала Марина, подставляя рюмку.

— На счастье положено пить по полной. Так. Теперь твою рюмку, Наташа!

— Ну что ты, Олег! — вступилась Марина. — Она же ребенок! Наташе вон соку налей.

— По такому случаю и ей можно!

— Нет-нет!

Налив девочке соку, Олег встал, чтобы произнести первый тост. Но в это время раздался голос диктора и тут же на экране телевизора замелькало не совсем еще четкое изображение. Олег поморщился. Марина опрометью бросилась к телевизору, погасила звук.

— Давайте выпьем за процветание этого дома! — заговорил Олег, держа перед собой рюмку. — В бытность мою на целине, когда я был молод и красив, — он повернулся и указал на свой портрет, — мне не раз приходилось пить кумыс с моим другом Каратаем. Старый аксакал любил повторять: женщина — это цветок, а мужчина — это стебель, который питает и поддерживает цветок. Без стебля сохнет цвет. В этом доме два замечательных цветка. За ваше здоровье, дорогие!

Они чокнулись и выпили. Олег опорожнил рюмку слишком поспешно. Выпив, он тут же налил себе еще и только после этого взялся за вилку, стал закусывать.

Тост понравился Марине. Конечно, лучше, если бы Олег сказал что-либо попроще, но поконкретнее, без красивых слов. Однако у Марины было хорошее настроение — все выходило так, как она задумала.

Неожиданно зазвонил телефон. Бросив вилку, Марина поспешила в переднюю. Предусмотрительно закрыла за собой дверь — думала, что это Анатолий. К счастью, звонила мать. Марина была очень обрадована звонком.

— Мамуля! — заговорила она. — Да, да! Все в порядке! Сидим за столом. В воскресенье мы ждем тебя в гости. Олег будет рад познакомиться с тобой. Наташенька? Ничего. Позвать ее к телефону? Ната!

Наташа побежала в переднюю. Выйдя из комнаты, как и мать, закрыла за собой дверь.

Оставшись один, Олег тотчас же выпил рюмку и налил ее снова.

Мать и дочь о чем-то пошептались в передней. Потом Олег услышал писклявый голосок Наташи, которая, подражая матери, деланно радостным тоном говорила с бабушкой.

— Хорошо, баб. Ладно! Приезжай, бабуля! Я буду ждать. Вяжешь мне шапочку?! Ой как хорошо! Целую.

Мать и дочь вернулись вместе.

— Я на воскресенье пригласила маму, — сказала Марина, обращаясь к Олегу. — Ты не возражаешь?

— Нет, нет! Пожалуйста. Конечно, мне надо прежде всего познакомиться с родителями. — От выпитого он разрумянился, подобрел, в речи его появились нотки игривости. — Родственники — великая сила. Без них человеку плохо. По себе знаю. Я завидую людям, у которых много родственников. У меня ж одна сестра. Родители погибли в блокаду… Да! Я предлагаю тост за родителей!

Олег снова наполнил Маринину рюмку. У него было налито, и он встал, готовясь сказать тост за родителей, и тут увидел, что Наташа протягивает к нему руку с пустым фужером.

— Папочка, — сказала она. — Налейте мне соку!

— Ах, извини, Наташенька!

Олег отставил рюмку, взял банку манго, потянулся к девочке. Желтый душистый напиток лился в фужер тонкой струйкой. Наливая, Олег смотрел на эту струйку и видел еще руку Наташи, державшую фужер. Вдруг фужер куда-то исчез и желтый сок полился на белую скатерть.

Олег вскинул глаза. Наташи за столом не было. Хлопнула дверь, и из соседней комнаты донеслись сдержанные рыдания.

— Что это за спектакль? — спросил Олег, обращаясь к Марине.

Та пожала плечами. Марина и в самом деле не знала, что стряслось с девочкой. Все произошло в какое-то мгновенье, и это мгновенье ускользнуло от внимания Марины. Пораженная случившимся, мать поспешила к дочери.

Наташа сидела на своей тахте и, закрыв лицо руками, плакала. Узкие плечи ее вздрагивали.

— Наташа, что случилось?

Дочь молчала.

— Я прошу объяснить! Слышишь? — Марина схватила Наташины руки, отняла их от лица.

Щеки девочки были мокры от слез.

— Мамочка, я не могу! — сказала Наташа, всхлипывая.

— Что не можешь?

— Называть дядю Олега папой.

Некоторое замешательство, вызванное упрямством девочки, не пожелавшей называть Колотова папой, продолжалось недолго. Олег был ненавязчив. Вопреки ожиданиям Марины он помалкивал о свадьбе. Олега одолевали совсем иные заботы.

— Я не могу спать на чужих тряпках, — признался он как-то Марине. — Я люблю во всем шик.

Марина поначалу не очень-то придала значения всем этим разговорам. Но однажды, придя с работы, она вдруг не узнала своей квартиры. Большая комната, служившая столовой, переоборудована в спальню. Посреди ее на месте стола красовалась широченная тахта, занимавшая чуть ли не полкомнаты. Рядом немецкий торшер с тумбочкой.

На тахте лежал Олег. На нем был новый атласный халат с широким поясом и отворотами на груди; домашние туфли из лосевой кожи он посчитал излишним снимать и валялся в них. На тумбочке торшера стояла бутылка коньяку, рюмка, блюдце с дольками лимона. В то же блюдце он стряхивал и пепел с сигареты, которую курил.

Увидев Марину, Олег встал, приложился к щеке.

— Ну как, мать?

— Ничего. Я вижу, ты произвел тут полную революцию!

— Ты еще не все видишь. Прошу!

Марина бросила на вешалку шапочку и, как была в уличных туфлях и плаще, прошла в комнату. Ни стола, ни дивана, на котором Марина любила сиживать вечерами, занятая штопаньем или вязаньем, только телевизор и Олегов портрет на стене.

— И ты… ты все это один? — недоумевая, спросила Марина.

— Нет.

— Тебе кто-то помог?

— Да! Деньги.

— А где же старая тахта и диван?

— Во дворе на свалке.

— Ну, Олежек! — Марина пожала плечами. — Ведь хорошие были вещи. Мы могли бы их подарить дедушке для дачи.

— Это мещанство, — сказал Олег. — Только мещанин — с а л а г а — цепляется за старое барахло. Дом каждого советского гражданина должен постоянно очищаться от рухляди. Весь цивилизованный мир меняет мебель, и только мы, русские, любим жить среди дедовских комодов и спать на скрипучих диванах.

Эти его блатные словечки, вроде «молотки» и «салага», коробили ее, но она сдерживала себя. Такая досада! Все у нее было на привычном месте — и стол, и шкаф, и диван. На узенькой тахтичке за дверью она любила спать; ей хотелось отдохнуть, садилась на диван. Приходили гости — раздвигался круглый стол, расставлялись стулья и можно было сидеть и пировать хоть до утра.

— А стол тоже выбросил? — упавшим голосом спросила Марина.

— Выдворен на кухню. А тот, самоделка, вон! — Олег махнул рукой, указывая на дверь.

«Слава богу, хоть стол-то уцелел!» — подумала она и с облегчением вздохнула.

— Ничего, мне твой вкус нравится! — Марина поцеловала Олега в щеку, от него изрядно попахивало коньяком. — А где Наташа?

— Убежала. Она меня игнорирует.

— Привыкнет. Не все сразу.

Марина повесила на вешалку плащ и, скинув туфли, сунула ноги в шлепанцы и снова вернулась в гостиную (теперь уже спальню!), чтобы взять из платяного шкафа пеньюар. Олег стоял возле тумбочки спиной к Марине, наливал из бутылки коньяк. Он, видимо, не слышал ее шагов и поэтому, когда она скрипнула дверкой шифоньера, Олег вздрогнул и лицо его, сосредоточенно-жесткое перед этим, осветилось улыбкой.

— Мариночка, за твое здоровье! — Он выпил рюмку, поставил ее обратно на тумбочку и, взяв ломтик лимона, пососал его. — Не гляди на меня так, дорогуша! — продолжал он, заметив недовольство в глазах Марины. — Я не пьяница. Это чудесный напиток! Всю зиму просидеть в холодной кабине за баранкой — в пимах, в шапке, на сухарях и чае. Черт побери, неужто после этого я не могу себе позволить месяц пожить так, как хочу?!

— Конечно, конечно! — сказала Марина. — Я с любовью на тебя посмотрела.

— Я так и понял. А пояснил затем, чтобы ты меня еще больше любила.

В их словах ни капли не было правды, была одна игра. Игра эта началась значительно раньше этих слов — с присылки гостинцев и писем. И начал ее он, а Марина поддержала, и теперь уж отступиться, повернуть назад нельзя было ни в большом, ни в малом. Многое уже начинало раздражать Марину, но она старалась гасить в себе это чувство. Свою нервозность она относила за счет привычки, все-таки пять лет жила одна! Ей добавилось обязанностей, а вот добавилось ли еще что-либо, она не знала, и это начинало ее раздражать.

Марина задержалась перед раскрытым шкафом, раздумывая, во что переодеться. Она сняла было с плечиков пеньюар, но, вспомнив, что сейчас надо становиться к плите, готовить ужин, передумала. Пеньюар был мешковат и длинен малость, как и положено быть домашней одежде, а чистить картошку и переворачивать котлеты, жарившиеся на плите, в шелковом одеянье не очень-то удобно. Марина решила надеть халат, в нем привычнее. Сняв с плечиков халат, она направилась в ванную переодеваться.

Спустя некоторое время, когда Марина вышла из ванной, Олег уже сидел на кухне и, поджидая ее, курил. Пепельницу, которая была на телевизионном столике, он не потрудился взять и теперь поставил перед собой баночку, в которую Марина бросала спички после того, как зажигала ими газовую плиту. Марину такая вольность покоробила. Она любила во всем аккуратность. У нее все в доме было на месте: одна тряпочка — для протирки мебели, другая — чтоб стирать с обеденного стола. И баночек для спичек тоже было две: в ванной у газовой колонки и на кухне у плиты. Всякий непорядок в этом деле ее страшно раздражал. Заметив однажды, что спички уже сыплются через край, Марина сказала: «Света, выброси спички». Домработница подошла к мусоропроводу, открыла крышку и бух туда банку вместе с огарками. Что тут было! Марина весь день ходила по квартире, не находя себе места. «Деревня! — ворчала она. — Никогда ее к порядку не приучишь».

На этот раз, конечно, все было по-другому. Заметив непорядок, Марина фыркнула, но сдержалась, ничего не сказала, стала чистить картошку.

Марина чистила картошку, а Олег, заложив ногу за могу, курил, пуская дым колечками.

Он молчал. И она молчала.

Почистив картошку, Марина положила ее в кастрюлю, помыла, налила с краями воды и повернулась к плите, чтобы зажечь газ. Глянула, спичек на месте не было. Тогда она поставила кастрюлю, взяла со стола баночку, полную окурков, выбросила окурки в мусоропровод и, ставя ее на место, сказала:

— Давай так договоримся, Олег, когда куришь, открывай форточку. А то дышать нечем.

— Пум! Пум! — обронил Олег, но все-таки встал, открыл форточку.

Марина зажгла газ и, поставив кастрюлю на плиту, пошла вон из кухни. Олег преградил ей дорогу, обнял, привлек к себе.

— Ты чего дуешься, старушка? — сказал он. — Тебе жалко дров, которые я повыбрасывал?

— Ну что ты? — Марина тряхнула русыми локонами.

— Ты только погляди сюда! — он провел Марину в Наташину комнату.

На тахте, где спала девочка, горой высились новые одеяла тончайшего пуха и подушки в атласных наволочках.

— О, какое чудо! — Марина в радостном порыве обняла его, поцеловала.

— Я думаю, мы поступим так, — заговорил Олег сдержанно. — Месячишко поживем тихо. Потом сыграем свадьбу. Ты возьмешь отпуск, и мы махнем на юг. Вдвоем! Согласна?

— Согласна!

— Будем считать, что инцидент исчерпан.

Так началась их совместная жизнь, пока что тихая, скрытая от других. До свадьбы оставалось еще много времени, поэтому каждый старался использовать это оставшееся время по-своему. Марина считала, что это время надо потратить на то, чтобы о ее счастье узнало как можно больше знакомых. Каждое воскресенье она устраивала интимные приемы — своеобразные смотрины. Марину можно понять — самолюбие ее было удовлетворено. Как же! Глеб, дурак, бросил, а вот нашелся человек, который, даже мало зная ее, полюбил, сделал официальное предложение. Они скоро поженятся. Сразу же после свадьбы отправятся на юг; свой медовый месяц они проведут в каком-нибудь тихом приморском городке. Они пока не решили, в Крыму или на Кавказе. Но непременно в тихом. Снимут отдельный домик с виноградником у самого моря. «Море чтоб обязательно было рядом, Олежке так нравится», — уверяла всех Марина.

Олег сидел при этом, слушал; иногда улыбался, иногда согласно кивал головой. Он сохранял важный вид, как и подобает быть человеку в его положении. Он был задумчив. И думы его, если пересказать их грубо, сводились вот к чему: «Жизнь — штука все-таки интересная! — рассуждал Олег. — К сожалению, она очень коротка, поэтому надо успеть пожить вволю — легко, сладко, вольготно».

Где-то их интересы, интересы Марины и Олега, сходились. Поэтому каждое воскресенье устраивались приемы с вином, тортами и фруктами.

Как и было условлено, первые смотрины — для матери. К этому визиту Марина готовилась особенно тщательно. Ей хотелось, чтобы все обошлось хорошо и чтобы Олег непременно понравился Надежде Павловне. Подготовка к приему велась дня три. Разумеется, все хлопоты легли на плечи Марины. Надо было купить вина, закуски; надо было продумать, кому во что одеться. Особой обработке подвергалась Наташа: не дай бог, если повторится что-либо подобное тому, что случилось за столом в первый день! С дочерью проводились беседы о том, как она должна себя вести за столом, что говорить. Марина не настаивала, чтобы Наташа все время обращалась к Олегу, как к отцу. С этим спешить не надо. Но где-то в самый разгар ужина, как бы оговорившись, хоть раз дочь должна обронить это слово «папа», чтобы Надежда Павловна поняла, что Наташа приняла дядю Олега.

Девочка обещала сделать все так, как просила мать.

Чтобы не затевать обеда, гостей пригласили на шесть вечера. К этому времени Надежда Павловна и ее новый муж Аким Акимович, или, попросту, Акимушка, пообедают, отдохнут малость и вместо прогулки явятся к ним на чай. Разумеется, Надежда Павловна получила самые строгие наставления от дочери, в каком часу она должна приехать; при этом в разговоре не упущена была и лишняя возможность похвалить будущего супруга, «Мамочка, приезжай! — говорила Марина. — Ты будешь удивлена, Олег все сам накупил и приготовил. Я ни к чему не прикасалась».

Стол и в самом деле получился богатый. Были и шампанское, и торт, и отличные конфеты. Марина приготовила салат, напекла пирогов с мясом, которые обожает мать. В кувшинах стоял черносливовый компот — это специально для Акимушки, у него неважно с желудком.

Марина ставила цветы в вазочку, когда в прихожей позвонили. Открывать дверь бабушке было не столько обязанностью Наташи, сколько ее слабостью. Надежда Павловна никогда не приходила без подарков. А Наташа любила подарки. Поэтому, заслышав звонок, девочка поспешно выбежала из своей комнаты, отвела защелку английского замка и в ту же минуту повисла на шее у бабушки.

— Бабуля!

Надежда Павловна — полная, крепко сбитая, в просторном пальто, в широких туфлях, шитых на заказ. На голове шляпа с пером. Бабушка носит очки в тонкой золотой оправе и, несмотря на свой пенсионный возраст, не в меру подвижна и шумлива.

— Ах, внучка! Ах, дорогуша моя! Дай я тебя поцелую, мой пупсик! — говорила Надежда Павловна, передавая внучке целлофановый пакет с набором сладостей.

Взяв подарок, Наташа подставила щеку. Бабушка поцеловала ее.

— Как ты выросла! — восторженно повторяла Надежда Павловна. — Как выросла! Какая ты стала большая, милочка ты моя!

Надежда Павловна всю жизнь занималась воспитанием детей. В разруху, сразу же после окончания гражданской войны, она заведовала сызранским детприемником, потом много лет подряд руководила детским садом. Она состояла даже в комиссии Наркомпроса по детвоспитанию. Отсюда у нее любовь ко всяким ласковым словам, вроде: пупсик, деточка, дорогуша и так далее. Она оброняла их на каждом шагу, по всякому поводу, при обращении к любому человеку. «Дорогуша мой, Акимушка, подай чайную ложку», — говорила она мужу. Даже продавщицу бакалейного отдела в магазине она называла не иначе, как «деточка моя!»

Надежда Павловна обладала замечательной особенностью: своей громоздкостью и подвижностью она заполняла все пространство. Рядом с ней ее тщедушный Акимушка вовсе был неприметен. Сухонький, с узким морщинистым лицом, он молчаливо топтался возле двери, опасаясь подать голос.

Едва Надежда Павловна обласкала внучку, из комнаты стремительно вышла Марина. Она вела за руку будущего супруга. Олег был очень импозантен: узкие брюки, безупречно белая нейлоновая сорочка, черный галстук.

— Знакомьтесь! — предложила Марина.

Первой протянула руку Надежда Павловна. Здороваясь, она назвала себя; и Олег тоже; и, раскланявшись, они почти одновременно сказали:

— Очень приятно!

Аким Акимович замельтешил что-то, никак не мог снять с себя пальто, и Олегу пришлось помочь ему, поэтому церемония знакомства с ним была проще — без взаимных поклонов и натянутых улыбок.

Гостей пригласили в комнаты.

Надежда Павловна была очень довольна переменами в доме дочери.

— Это все Олег! — говорила Марина. — И купил и рабочих нанял.

— Вот и замечательно! — восторгалась Надежда Павловна. — У Олежки твоего есть вкус. Диваны теперь не в моде. А широкие тахты и боковой свет — это здорово!

Но особую похвалу Надежды Павловны вызвала постель.

— Я всю жизнь мечтала о такой постели, — призналась она. — Живите на здоровье, детки! Будьте счастливы.

Похваставшись покупками, Марина пригласила гостей к столу. Хозяйка при этом извинялась, говоря, что стол скромный, что продуктов хороших в магазинах мало; а гости, наоборот, восторгались всем, уверяя, что вина и закусок много и все так аппетитно выглядит.

Олег, как и подобает хозяину, сел на самое красное место; по левую руку от него Марина, по правую Наташа. Из уважения к бабушке ее посадили напротив хозяина, а Акимушку сбоку. Уже после первой же рюмки ясно обозначились, как это принято теперь говорить, сферы влияния. Несмотря на свою эмоциональность, Надежде Павловне все же не удалось завладеть вниманием и навязать всем любимый ею разговор о теперешней молодежи: что-де она испорчена, что нет у нее любви к делу и почтения к старшим.

Мало-помалу вниманием всех завладел Олег. Он очень быстро сошелся с Акимушкой. Оказалось, что оба они любят пропустить одну-другую рюмочку. Олегу-то ничего, сказал тост и пей! А за Акимушкой неотступно следила Надежда Павловна, чтобы он лишнего не пил, острого и сладкого не ел. Однако им удалось провести Надежду Павловну, и теперь оба они, возбужденные, разрумянившиеся, придвинувшись друг к другу, хлопали один другого по плечам, курили, пуская клубы дыма, и говорили.

Аким Акимович — инженер-геолог, работает в главке. Он нестар, ему до пенсии служить еще лет пять-шесть. Но Акимушка одержим одной мечтой — о том, как он будет жить «на вольной». Он мечтает, уйдя на пенсию, купить домишко где-нибудь во Владимирской области на берегу озера. Аким Акимович хочет жить на земле, заниматься огородничеством и рыбалкой. Он загодя купил «чайку» — лодочный мотор, сам сделал для него футляр, такой же, как делают футляр для скрипки, и мотор висит у него в кладовке.

Но все-таки не на лишней рюмке и не на «чайке» сошлись они, Олег и Акимушка. В молодости Аким Акимович ездил в геологические экспедиции. Приходилось ему бывать и в Якутии, откуда только что приехал Олег. Это-то их и сблизило окончательно. У них были общие воспоминания.

Тихий Акимушка разошелся, то и дело перебивал Олега вопросами.

— Якутск! Ах, какая это была дыра! Деревянные тротуары. Мороз. Бр-р!

— Ну, теперь вы не узнаете города. Столица! — рассказывал Олег. — Асфальт. Дома со всеми удобствами.

— А дороги! Дороги как?

— Дороги ничего. Такие же, как и по всей России.

— И что ж вы, колоннами ходите?

— Да. Ходим колоннами, — рассказывал Олег. — Я служу в автороте. Добываем алмазы, ну, и золото. Съездил рейс, отдыхай, салага! Премия тебе и благодарность в приказе.

— Алмазы и золото?! — вступила в их разговор Надежда Павловна.

— Да.

— А у нас в «Географии», папочка, написано, — подала свой голос Наташа, — что в Якутии болота и тундра.

— О, да! Болот и воды там хватает, — Олег поглядел на девочку с опаской — как бы она опять не расплакалась?

Наташа выдержала его взгляд, только покраснела вся.

— Ах, внучка! Ах, ты мое золотце! Молодчина-то ты какая! — Надежда Павловна погладила девочку по волосам и, незамеченная мужчинами, вышла в переднюю.

Из прихожей она дала тайный знак Марине; следом за матерью из-за стола вышла и дочь.

Надежда Павловна увлекла Марину на кухню.

— Все это хорошо, доченька, — заговорила она шепотом. — Но неплохо было бы выяснить, какие у него планы.

— Планы у  н а с  такие. — Марина сделала особое ударение на слове «нас», чтобы еще раз подчеркнуть, что у них уже все сговорено. — Через месяц мы распишемся. Потом я отвезу Наташу к деду на дачу, а сами отправимся в свадебное путешествие. Олегу очень хочется, чтобы мы отдохнули вдвоем на море.

— Я очень рада! — Надежда Павловна поцеловала Марину в щеку и, целуя, спросила что-то шепотом.

— И в этом смысле хорошо…

Следующее приглашение — Северцеву.

Лев Михайлович — не только заботливый отец, но и тайный кредитор Марины. Тайный потому, что и мать при первой необходимости подбрасывает ей деньжат. Но, давая Марине деньги, Надежда Павловна неизменно добавляет: «Пожалуйста, доченька! Десятки тебе хватит? Ну на́ пятнадцать рублей. Только у отца не проси». Последние слова Надежда Павловна говорит вовсе не потому, что жалеет бывшего своего супруга, — Лев Михайлович не беднее ее. Тут другое: Надежда Павловна стремится к тому, чтобы дочь как можно меньше общалась с отцом.

Однако Марина не очень-то считается с наставлениями матери и свободно переступает ее запрет.

Так было и на этот раз.

Дедушка Лева попроще Надежды Павловны. Ему можно и не выделять воскресенья. Льва Михайловича можно принять и на неделе. Он не сластена, торты и конфеты ему не нужны; и к вину дедушка Лева равнодушен. Единственное, что нужно сделать к его приходу, это навести чистоту в квартире. И не чистоту даже, а настоящую дезинфекцию. К приходу Льва Михайловича все дверные ручки должны быть тщательно протерты одеколоном, вешалка освобождена от посторонней одежды, а под нею, под вешалкой, на полу должен лежать коврик, смоченный раствором марганцовки, для галош гостя.

Все это успела сделать Марина, придя пораньше с работы: и дверные ручки протерла, и вешалку освободила, и мокрую тряпицу для галош постлала. Правда, марганцовки в доме не нашлось, и Марина бросила к двери мокрую тряпку и побрызгала на нее побольше «тройного» одеколона — деду Леве важен запах. Если от дверных ручек, от унитаза и от раковины умывальника не пахнет одеколоном, Лев Михайлович все равно не поверит тому, что его ждали, к его приходу готовились. А что касается галош, то тут подвох небольшой: дедушка Лева продезинфицирует их дома. Он всегда так поступает. Вернувшись домой, особенно после посещения общественных мест — поликлиники, магазина, метро, — он протирает ватным тампоном, смоченным в крепком растворе марганцовки, не только обувь, но и свою грубоватую трость с серебряными монограммами.

Разумеется, что человек, так следящий за собой, не может быть неаккуратным. Если Лев Михайлович обещал прийти в девятнадцать ноль-ноль, то в указанный час можно, не дожидаясь звонка, подходить к двери и распахивать ее. И, распахнув, вы увидите выходящего из лифта старика, коренастого, крепкого, с окладистой огненно-рыжей бородой.

Этот коренастый мужчина и есть дедушка Лева.

Да, в назначенный час Марина услышала, как хлопнула дверца лифта и кто-то стал скрести ноги, вытирая их о коврик. Она открыла дверь. Лев Михайлович, вытерев галоши, перешагнул порог, поздоровался (разумеется, без рукопожатия), поводил носом и, почуяв запах одеколона, стал не спеша раздеваться. Он снял шляпу, стянул вылинявшее от времени старомодное чесучовое пальто, затем нагнулся, сдернул галоши и поставил их на влажную тряпицу, постланную Мариной.

Олег и Марина молча и выжидательно наблюдали за Львом Михайловичем. Дед окончил раздевание и повернулся к ним, спокойный, лобастый, бородатый.

Олег выступил из-за спины Марины и, щелкнув каблуками, протянул Льву Михайловичу руку.

— Здравствуйте!

— Одну минутку, молодой человек… — у деда был приятный, рокочущий бас. — Мариночка, где можно помыть руки?

Марина провела отца в ванную.

В ванной долго лилась вода; наконец вода перестала литься, дверь приоткрылась и в щелку высунулась рыжая метелка дедовой бороды.

— Мариночка, каким одеколоном вы пользуетесь?

— На полочке, папа, стоят два флакона: «тройной» и «шипр». Пожалуйста, папа, бери, какой тебе больше нравится.

Лев Михайлович смочил руки одеколоном и, вытирая их носовым платком, вышел из ванной.

— Ну, а теперь, молодой человек, — обратился он к Олегу, — рад буду познакомиться!

Олег и дедушка Лева обменялись рукопожатиями. Затем Лев Михайлович обнял дочь и приложился к ее щеке бородой. Дед не был сентиментален, он не сюсюкал с внучкой, лишь справился о ее здоровье. Марина сказала, что Наташа здорова.

Льва Михайловича пригласили к столу.

Дверь в комнату, где накрыт был стол, толкнул Олег; Лев Михайлович, державший все время наготове платок, убрал его в карман.

Застолье было на редкость тихим и чинным. Все сидели важно, с умными лицами. Изредка размеренную беседу нарушал смех Наташи, которой скучно было со взрослыми. Но Марина быстро выставила ее из-за стола. Сразу же после картофельных котлет с грибами, приготовленных с мучным соусом (любимое блюдо Льва Михайловича), она подала девочке мороженое. Быстро покончив с мороженым, Наташа ушла в свою ком-пату.

Они остались втроем.

Все располагало к спокойной беседе: окна зашторены, телевизор выключен, люстру тоже не зажигали, чтоб не вызывать у Льва Михайловича лишнего раздражения. Зажжен был лишь торшер; его придвинули вплотную к столу, и мягкий свет пятном ложился на стол, заставленный хорошей, яркой посудой.

Марина очень хотела, чтобы Олег понравился отцу. Для этого она заранее рассказала Олегу все об отце и намекнула ему, как следует вести себя со стариком и о чем лучше с ним вести разговор.

Лев Михайлович — человек почтенный. В ранней молодости, когда ему не было и двадцати лет, он служил пулеметчиком в 6-й кавдивизии. Был ранен в ногу, вылечился. После гражданской работал и учился: сначала на рабфаке, затем, после успешного окончания рабфака, в Институте красной профессуры. Перед Отечественной войной директорствовал в одном из музеев. С этим музеем семья Северцевых и была эвакуирована в Саратов. Еще там, в Саратове, под влиянием нового знакомства с одним из профессоров местного университета Лев Михайлович увлекся астрономией. После возвращения в Москву отчасти из-за болезни, а в основном из-за склок и тяжб с Надеждой Павловной Северцев был вынужден оставить директорствование. Он получал приличную пенсию, жил на даче, в тиши.

Дача у Льва Михайловича большая; Серафима, сестра Северцева, занимавшая комнату внизу, едва справлялась с уборкой и кухней. Чтобы не испытывать одиночества, Лев Михайлович решил обзавестись помощницей. Он повесил объявление о том, что-де научному работнику требуется секретарь-машинистка. «Жилплощадь предоставляется, — значилось в объявлении. — Оплата по соглашению». Было это вскоре после войны — солдаток и незамужних девушек много. На это объявление сразу же откликнулось десятка полтора женщин с приличным образованием и из хороших семей. Лев Михайлович облюбовал себе одну из них. Ее звали Людой. Он предоставил ей комнату на втором этаже по соседству со своим кабинетом, и они занялись научными изысканиями.

Севернее вставал рано. Утром, пока его милая секретарша спала, Лев Михайлович копался в саду: окучивал смородину, прореживал и поливал клубнику. Около одиннадцати, позавтракав, Лев Михайлович уединялся со своей помощницей в кабинете. Северцев диктовал секретарше главы из своего трактата о вселенной. Работа эта (правда, с некоторыми перерывами, во время которых Людмила ездила на юг, к морю) продолжалась долго, лет десять. Однако не только издательские работники, но даже и самые близкие люди, даже Серафима Михайловна, родная сестра Северцева, убиравшая кабинет, даже она не видывала рукописи. Самые близкие посвящены были лишь в суть работы, в саму идею.

А идея состояла в том, что Северцев развивал дальше основную доктрину Коперника о гелиоцентрической системе мира. Северцев уверял, что он открыл существование множества галактик и со временем, опубликовав свой многолетний труд, обессмертит свое имя. Отсюда это стремление к долголетию. Лев Михайлович очень опасался заразиться какой-нибудь инфекционной желтухой или гриппом и умереть, не завершив гениального труда.

Может быть, Северцев уже давно завершил бы его, но все дело в том, что он никак не мог уладить отношения с секретаршей. Людочка, успевшая за десять лет изрядно надоесть ему, ленилась, не желала ни стенографировать, ни писать на машинке. А когда Лев Михайлович вздумал освободить ее, она обратилась в суд, и после долгой тяжбы суд вынес решение, согласно которому Северцев вынужден был предоставить ей жилплощадь на даче. Эта несносная фурия стала жить рядом, отравляя существование старику. Лев Михайлович нервничал, выходил из себя из-за частых скандалов с Людмилой. А годы шли, и вот уже седина в бороде и одышка, а главная работа жизни все еще оставалась незавершенной.

Олег знал все это, знал, что дедушка Лева — большой оригинал. Будучи от природы человеком острого ума, не лишенный в какой-то степени актерского таланта, Олег решил быть достойным Льва Михайловича: он начал игру в оригинала.

Олег малость выпил, конечно, не так, как с Акимом Акимовичем, и не коньяку, а шампанского. Выпил сам и заставил выпить Льва Михайловича, который очень следил за своим здоровьем и потому избегал употребления алкоголя. Выпитое вино придало Олегу храбрости; в манере его появилась игривость, а в словах и суждениях необычайная легкость.

Колотов сидел на своем излюбленном месте, с торца стола и, дымя сигаретой, поглядывал на Северцева. Во взгляде его и в той поспешности, с которой он отвечал на каждую реплику Льва Михайловича, была выражена почтительность. Однако за этой внешней почтительностью нет-нет да и сквозила плохо скрываемая ирония.

— Наша наука, особенно за последнее десятилетие, совершила великий скачок, — сказал Олег, продолжая разговор, возникший еще в самом начале беседы. — Телевидение, ракеты, спутники…

— Я бы не сказал так: великий, — возразил Лев Михайлович. — Кое-чего добились наши инженеры. Но инженерия — это, мой юный друг, еще не наука.

Северцев сидел в некотором отдалении от стола. Он сидел так, в некотором отдалении, потому что к шестидесяти годам у Льва Михайловича был уже изрядный животик. Судя по всему, дедушка Лева любил поесть вдоволь. Серая, грубого сукна толстовка сидела на нем свободно, а узенький ремешок, которым был подпоясан Лев Михайлович, затянут чуть-чуть, для виду. Ремешок то и дело соскакивал с живота, вернее, скатывался вниз, и дедушка Лева изредка подправлял его руками.

Под стать всей могучей его фигуре была и голова: она не сидела, а  п о к о и л а с ь  на широченных плечах. Огненно-рыжая борода, которой Лев Михайлович очень гордился и которую втайне холил, расчесывая и брызгая духами, широченным веером расходилась во все стороны. Когда он наклонялся, чтобы взять еду вилкой, борода касалась стола. Проглотив кусочек картофельной котлеты, начиненной грибами, Лев Михайлович гладил пухлой ладонью бороду и усы и снова устремлял свой взгляд на собеседника. При каждом взгляде старика Олег спешил отклониться назад — его поражали широкий лоб и обилие растительности. Несмотря на годы, волосы у Льва Михайловича были густые и слегка курчавились; борода — лопатой; брови — широченные, сросшиеся на переносице. И из-под этих рыжих бровей цепко и пристально выглядывали черные зрачки глаз.

— А полет человека в космос! Разве это не говорит о достижениях науки? — настаивал на своем Олег.

— К этому эксперименту, можно сказать, ученые мало причастны, — Лев Михайлович собрал бороду в ладонь и, погладив, вновь распушил ее. — Отрегулировать и запустить ракету — дело инженеров. Наука — это теория, мой юноша! Наука должна опережать развитие инженерной мысли. В этих экспериментах с ракетами мы пользуемся пока идеями Циолковского. А нам пора заглядывать вперед.

На лице Олега кротость и внимание. Он изображал послушного и очень смышленого ученика. Все это очень нравилось Льву Михайловичу, и он продолжал свою лекцию:

— В своем проникновении в космос мы зачастую действуем без достаточного научного обоснования. Наука уже сегодня должна дать четкое объяснение галактике: ее пространственности, происхождению и возрасту планет, законам их движения. Между тем во всей мировой науке изучение проблем галактики находится в запустении. Есть ряд интересных работ у французов. Но французы — они популяризаторы. У американцев ничего нет. Американцы полностью во власти практицизма, во власти инженерии. Да-да! А объяснение галактики — это не дело инженеров, это предмет философии. Философия — мать всех наук. Она подготавливает скачки вперед. Гегель с его «отрицанием отрицания» открыл дорогу не только Марксу, но Эйнштейну. Его теория относительности осветила путь науке на сто лет вперед.

От теории относительности Лев Михайлович перешел к изложению своего учения о галактике. Он категорически отрицал доводы ученых, считающих, что планеты образовались из мелких твердых частиц. Солнечная система, утверждал Северцев, образовалась в результате сгущения вращающегося газового облака. Сгущаясь, облако разделилось на несколько частей, которые затем стали солнцем, планетами, спутниками. Галактика тоже, по его утверждениям, образовалась в результате сжатия газа, но в ином масштабе: начальное газовое облако было в миллиард раз больше. Сжатие продолжалось миллионы лет, а при сжатии произошло сплющивание, так что в конце концов галактика приобрела форму диска.

Олег, начавший беседу исключительно из вежливости, чтобы только поддержать разговор со стариком, был немало озадачен потоком такой научной информации, к восприятию которой он не был подготовлен. Однако, не желая показать свою неосведомленность, он поддакивал, кивал согласно головой, задавал вопросы.

— Простите, Лев Михайлович, — перебил Олег своего собеседника. — Я хотел спросить вас. Разрабатывая свою гипотезу о галактике, вы, видимо, исходите из своих конкретных наблюдений? У вас, видимо, есть свои приборы? Скажем, подзорная труба или телескоп?

Дедушка Лева сощурил глаза, и по этому прищуру можно было догадаться, что он язвительно усмехнулся, услыхав про подзорную трубу и телескоп. Реплика эта с головой выдала Олега; было ясно, что он ничего не понял из рассуждений Северцева о чистой науке. В душе своей Лев Михайлович, конечно, презирал молодого человека, но, будучи философом, он лишь снисходительно улыбнулся. Из-за бороды, обложившей все лицо деда, было не так-то легко заметить эту ухмылку. Олегу, конечно, невдомек, но Марина сразу все поняла и незаметно под столом носком туфли коснулась ноги Олега, ткнула, предупреждая. Олег вскинул взгляд на Марину и, заметив, что она делает ему какие-то знаки, решил исправить свою оплошность.

— Насчет подзорной трубы это я пошутил, конечно, — невозмутимо проговорил Колотов. — Видимо, у вас блат в какой-нибудь обсерватории и вы ходите туда, чтобы наблюдать за вселенной.

Лев Михайлович очень обиделся, услыша, что его обвиняют в блате. Он поерзал, еще больше отодвинулся от стола.

— Юноша! — с чувством нескрываемой иронии заговорил Северцев. — Да будет вам известно, что в телескоп, а тем более в подзорную трубу я за планетами не наблюдаю. Это дело астрономов. И они это делают хорошо. В последнее десятилетие астрономы сделали ряд изумительных открытий: выявлена периодичность взрывов на солнце и их взаимосвязь с некоторыми явлениями на земле. Доказано, что наша вселенная постепенно расширяется. Обсерватории всего мира обмениваются меж собой научной информацией. Я изучаю эти работы и, опираясь на них, строю свою научную концепцию.

Марина знала слабость отца: излагать свою концепцию всем, кто готов его слушать. Лев Михайлович мог говорить об этом и день и ночь. Вся беда в том, что у Олега не хватит терпения и он начнет перебивать старика всякими наивными вопросами, вроде «подзорной трубы» или «блата» в обсерватории, и тогда все пропало! Тогда уж ничто не поможет, расположение Льва Михайловича к Олегу будет подорвано навсегда.

Опасаясь этого, Марина решила переключить собеседника на другую тему.

— Деда у нас философ, — сказала она. — Даже наш развод с Глебом он объясняет взрывами на солнце.

— Оно так и есть, Мариночка! — Лев Михайлович улыбнулся. — И ваша любовь, и ваш развод. Все это вспышка… Солнечная активность оказывает свое влияние на все: и на любовь, и на смертность, и даже, как это ни парадоксально, на появление произведений искусства. Да-да!

Незаметно разговор принял иное направление — заговорили об искусстве. Лев Михайлович принялся корить современных живописцев и Маковеева в том числе. Северцев отстаивал ту мысль, что в современной живописи преобладает копиизм, фотографичность. Художники мало задумываются над сущностью, духовностью; их мало волнует существо живописи — цвет. На смену колориту, богатству красок, уверял он, пришел рисунок. Однако одного сходства для искусства мало.

— Вот, к примеру, хоть ваш портрет. — Лев Михайлович кивнул поверх головы своего собеседника на портрет, висевший на стене. — На нем довольно точно воспроизведено ваше лицо. Глядя на него, я узнаю ваши черты. Но допустим на минуту, что эту картину приобрел Эрмитаж. Допустим далее, что перед ней остановится посетитель через сто лет. Надолго ли он задержится перед вашим портретом? Думаю, что нет, ненадолго. Почему? Во-первых, потому, что полотно бедно и однотонно по цвету. Во-вторых, в нем не выражена философия времени.

— Просто не тот оригинал, — пошутил Олег.

— В любом оригинале должен присутствовать художник, — не отвечая на шутку своего собеседника, продолжал Северцев. — В этом суть искусства.

— Но все-таки, когда нарисована красивая женщина, это всегда смотрится.

— Не всегда. Рембрандт написал свой «Автопортрет с Саскией» четыреста лет назад. Сколько с тех пор рисовано красивых женщин! Помним ли мы их? Волнуют ли они нас? А Саския волнует и поныне.

— О да! — Олег закурил очередную сигарету.

— Значит, вы знакомы с произведениями Рембрандта? — Глаза Льва Михайловича засветились радостью. — Как вы к ним относитесь?

— К кому? К Рембрандту?

— Да.

— Типичный представитель фламандской школы! — Олег затянулся и, запрокинув голову, пустил кольца дыма в потолок. — Много мяса и мало интеллекта.

Лев Михайлович улыбнулся невежеству своего собеседника и молча покачал большой гривастой головой. Марина очень расстроилась.

— Папа! — заговорила она горячо. — Ты не должен судить Олега так строго! Понимаешь, он никогда не занимался искусством. Он водитель. Олег любит быструю езду. Он возит алмазы с приисков.

— Да, конечно…

Дедушка Лева, покряхтывая, вылез из-за стола. Он не желал беседовать дольше с невеждой, даже если он и любит быструю езду.

Веселее всего прошла встреча с сослуживцами. Марина пригласила самых близких подруг: Лиду Паршукову, Веру Усольцеву и Катю Санкину. Лида и Вера — брошенные, как и Марина, а Катя — еще незамужняя. Все молодые, беззаботные, оттого, знать, и застолье было на редкость веселым. Лида Паршукова принесла с собой магнитофон. У нее были записаны чудесные песни! Танцевали и дурачились до полуночи.

После того, как ушли гости, Марина принялась мыть посуду. Стоя возле раковины она вдруг подумала о том, что вот такой же — веселой и радостной — должна быть их свадьба. Олег сидел тут же на кухне за столом, заваленным посудой. Он уже успел переодеться в свой роскошный халат и теперь сидел в углу возле холодильника, курил, стряхивая пепел в тарелку с остатками закуски.

— Олежка! — Марина перестала тереть посуду мочалкой, обернулась к нему. — Ты знаешь, о чем я сейчас подумала?

— Что ты меня любишь.

— Нет, я серьезно! Я очень хочу, чтобы наша свадьба была такой же веселой, как сегодняшняя вечерушка.

— Угу! — обронил Олег, пуская дым колечками.

Это «угу!» оброненное сквозь зубы, не располагало к продолжению разговора. Марина замолкла и с еще большим ожесточением стала тереть мочалкой.

— Я пошел на боковую, — сказал Олег.

— Иди. Я тоже скоро приду.

Олег ушел.

Марина грустно вздохнула. «Ничего! — тут же успокоила она саму себя. — Все само собой придет. Только не надо быть назойливой».

Она снова перестала мыть посуду, задумалась.

Думая так и этак о теперешней своей жизни, Марина утешала себя тем, что с Олегом все же лучше, чем одной. Мало того, иногда ей казалось, что с Олегом даже лучше, чем с Глебом. С мужем-художником постоянно приходилось быть начеку: то он раздражителен и надо постараться выведать, почему, то вдруг за ужином заговорит о выставке Петрова-Водкина, а Марина не видела картин и потому молчала, не зная, что сказать. Одним словом, с Маковеевым Марина редко бывала сама собой, с ним надо было притворяться. Может, это не то слово — притворяться, — во всяком случае, постоянные разговоры о высоких материях — о мазке, о пейзаже, о цвете — заставляли ее все время держаться в каком-то напряжении. Казаться умной, начитанной перед мужем и перед его друзьями было порой в тягость Марине. С Олегом же все куда проще. Он не заводил разговоров о вещах возвышенных. Его интересы сводились к одному: хорошо поесть, вдоволь полежать на тахте, предаваясь лености и бог весть каким размышлениям. В обращении с Мариной Олег был ровен; не сюсюкал, не егозил перед нею, как, бывало, егозил Маковеев; о чувствах своих к ней он говорил просто, даже, пожалуй, грубовато, но после высокопарных речей Глеба такая мужская грубоватость Олега даже нравилась ей.

Олег не жеманничал, говорил ей то, что чувствовал.

Вот хоть теперь. Помыв посуду, Марина переоделась в ванной и вошла в спальню. Олег еще не спал, но и не курил, а просто мечтал о чем-то при уютном свете торшера.

Марина скинула халат и, стоя перед зеркалом, босая, в ночной рубашке, принялась накручивать локоны на бигуди. Олег молча наблюдал за ней. Смотрел-смотрел на нее, а потом вдруг искренне, словно только сейчас увидел впервой ее, сказал:

— Старуха! — сказал он. — А знаешь, фигурка у тебя ничего! Грудки, конечно, маловаты, но с этим уж ничего не поделаешь. — Потянулся, заложил руки под голову и принялся сочинять (да, да, сочинять! Марина уже знала его слабость). — Первой весной на целине, это уже вернулся я с больницы… Бригадный стан разбит был в красивом месте, на берегу озера. Жили все в большой армейской палатке. По одну сторону девушки, по другую ребята. Потеха, да и только! Там целуются, там плачет кто-то. Был у меня в ту пору роман с одной девицей. Шикарная была баба! Груди — о! Не груди, а колокола.

— Что ж ты не женился на ней?

— Жадна была до денег. А я не люблю жадных.

— Маловаты, говоришь? — Марина оглядела себя в зеркало. — Значит, критикуешь? Ну, я тоже тебя могла бы кое за что покритиковать.

— Есть за что, критикуй!

— Хотя бы за то… — Марина замялась. — Ну, хотя бы за то, что говоришь глупости. — Она подошла и села с краю постели.

— Правильно! — Олег заулыбался. — Критику признаю. Исправлюсь.

Некоторое время они лежали при свете. Потом Олег щелкнул выключателем и, зевнув, повернулся набок. Марина долго ворочалась, не могла заснуть. Она думала о том, что жизнь ее снова налаживается. С Олегом ей было хорошо, спокойно. Лишь одно обстоятельство не давало ей почувствовать себя окончательно счастливой — связь со студентом. Марина опасалась, что Анатолий не сдержится и позвонит ей. И, что самое страшное, он может позвонить когда она будет на работе. А если вдруг он явится сюда? Тогда будет скандал.

Марина знала, что лучше всего объясниться бы, но у нее не поворачивался язык сказать Олегу про студента. И теперь, ворочаясь с боку на бок, она в душе ругала себя за нерешительность. Сколько раз она думала рассказать ему все при удобном случае. Однако всякий раз, когда такие случаи подвертывались, Марина почему-то не решалась. Она понимала, что такое объяснение могло быть с человеком, которого любишь, в котором ты уверена. Уверена, что чистосердечным признанием не отпугнешь его. В Олеге она не была уверена, поэтому она не решалась рассказать ему о студенте.

Опасаясь неприятностей, Марина стремилась к тому, чтобы Олег как можно меньше бывал дома. И теперь, уже засыпая, она вспомнила вдруг, что не придумала еще, чем занять его завтра. Но тут же придумала и, ласкаясь к нему, сказала:

— Олежек, ты не сиди завтра дома, а лучше сходи по делам.

— А какие у меня дела? — отозвался он.

— Как какие?! А кто обещал мне на этой неделе сходить к начальнику паспортного стола и разузнать насчет прописки?

— А-а! Схожу как-нибудь.

— Сходи завтра, дорогой!

— Что-то нет настроения… — Олег снова зевнул, затих и через некоторое время раздался его глуховатый храп.

Марина вслушивалась в его мерное дыхание. Как всегда при бессоннице, в голову лезли всякие мысли. Вспомнились слова матери. «Мариночка, — поучала ее Надежда Павловна. — Ты загляни как-нибудь в его паспорт. Он пойдет в ванну, а ты сделай вид, что убираешься в комнате. Возьми его пиджак и, прежде чем повесить в шкаф, отыщи его паспорт. Проверь, не женат ли он, выписался ли он из Хандыги? А то он, может, решил позабавиться, провести весело отпуск. Поживет месяц — и был таков!»

В паспорт Марина не стала заглядывать, а решила попытать его хитростью. Как-то за ужином она заговорила о том, что-де приходил участковый, интересовался, почему Олег проживает без прописки. Марина стала возмущаться соседями: мол, суют нос во все дыры, доглядывают! Какое им дело, живет, ну и хорошо. Никакой участковый, конечно, не являлся, но Марина возмущалась так искренне, что Олег не на шутку забеспокоился. «Я завтра же схожу до начальника отделения милиции, — сказал он, — и подыму скандал. Кто дал право участковому являться в дом? Я… я… — он порылся в боковом кармане пиджака и достал паспорт. — Фу, черт! — вырвалось у него. — А я, знаешь, старуха, позабыл выписаться с Хандыги. Но ты не волнуйся. У меня есть справка об отпуске».

Оттого-то Марина и волновалась. «Ехал, чтобы вступить в законный брак, — думала она, — и не выписался. Позабыл?! Смешно». Матери, правда, она об этом не сказала, и, видимо, еще и потому, что не с кем было поделиться своими сомнениями, всякие тревожные мысли одолевали ее все чаще и чаще.

— Олег, я пошла! — сказала Марина. — Завтрак на столе. Поспи еще. Я позвоню.

Наклонившись, она поцеловала его в щеку и вышла. Еще миг, и звякнула защелка английского замка на входной двери.

Олег остался один.

Этот миг — миг, когда Марина закрывала за собой дверь и он оставался в квартире один (Наташа уходила в школу раньше), был самым счастливым для Олега. Сознание того, что наконец-то он может распоряжаться в квартире, как ему вздумается, наполняло все его существо радостью. Он не мог больше спать. Он тут же вставал с постели, распахивал занавески и открывал балконную дверь. Набросив на плечи халат, выходил на балкон. Яркое солнце слепило, и он, щурясь, смотрел вниз, на сновавших по тротуару людей. Он находил в толпе Марину. Направляясь к троллейбусу, она то и дело оглядывалась и, увидя его, махала ему рукой. Олег ответно кивал ей головой и улыбался. Иногда очередь была очень большой и Марина пропускала машины три подряд, поджидая троллейбус посвободнее. И тогда Олег стоял на балконе еще минуты две-три и все махал ей рукой и посылал воздушные поцелуи. Наконец троллейбус подбирал остатки очереди и Олег, убедившись, что Марина уехала, спешил с балкона на кухню. Первым делом он открывал холодильник. На дверце холодильника в карманах для бутылок всегда стояло три или четыре посудины с вином. Все были откупорены, едва начаты или выпиты наполовину. Оглядывая их, он размышлял, какого вина отпробовать.

Сегодня взгляд остановился на фиолетовой этикетке югославского «рубина». Олег вынул холодную посудину, наполнил рюмку, выпил и, бросив в рот ломтик лимона, пососал. Потом он завернул крышку, поставил бутылку на место и захлопнул холодильник.

Олег не любил беспорядка, он соблюдал во всем последовательность. К чему спешка? У него весь день впереди! Пока и одной рюмки достаточно. Это, как он говорил, чтобы «разогреть машину». Коньяк действительно согревал, выводил его из подавленного состояния, которое часто случалось с ним по утрам. Разогрев таким образом «машину», Олег шел в ванную. Брился, споласкивался под душем и через четверть часа, побритый и посвежевший, вновь заглядывал на кухню.

Утром, несмотря на спешку, Марина все же успевала приготовить ему завтрак. Стол был накрыт. Олегу оставалось только подогреть котлеты и заварить себе свежий кофе. Но Олег не утруждал себя даже и этим. Он выпивал еще одну рюмку коньяку, без особого аппетита ел то, что стояло на столе, и, прихватив с собой недопитую бутылку, отправлялся в спальню. Он ставил бутылку на тумбочку, закуривал сигарету, ложился на тахту и предавался размышлениям.

День ото дня размышления его принимали все более грустный характер. Объяснялось это просто: его карман необыкновенно быстро пустел. Не то что быстро, а просто катастрофически! И как ни старался Олег объяснить себе причины такой катастрофы, отыскать просчеты свои и наметить хоть какой-то план на ближайшее будущее, ничего из этого не получалось.

Он привез очень много денег, ну, не настолько много, чтоб беззаботно жить год, но, во всяком случае, никогда столько не привозил. Раньше этих денег ему с лихвой хватало на все: и на вольготное житье в Крыму, и на поездку в Ленинград, и на щедрые подарки. Теперь же он расшвырял их за месяц. Куда, и сам сказать не мог. Балда, ругал он сам себя. И за каким чертом нужен был тебе этот карнавал? Все эти тахты, матрацы, одеяла. Ишь ты, чистоплюйчик! Что с тобой стало б, если ты лежал бы теперь на старом скрипучем диване, но с карманом, полным денег! Ничего особенного! Да на те деньги, что ты потратил на тряпки, можно б было месяц шиковать в Москве, потом прошвырнуться на юг, съездить к сестре в Ленинград. А там, глядь, уже и к зиме дело. Тогда уж, крути не крути, пришлось бы на что-то решиться: либо жениться и стать москвичом, либо снова завербоваться и улететь куда-нибудь на север.

Теперь же из-за этих самых тряпок Олег вынужден был, не откладывая, решать свое будущее. А сделать это не так-то легко. В автохозяйстве Олег взял расчет. Поэтому возвращаться в Хандыгу, к друзьям, которым он в порыве откровенности хвастал, что едет завоевывать столицу, ему не хотелось. Но и эта — столичная колымага — не пришлась ему по душе.

«В столице-то хорошо с деньгами!» — Олег вздохнул, приподнялся, налил рюмку вина, выпил. Надо б было сходить на кухню за бутербродом. Но ему не хотелось отвлекаться: раз уж надумал решать судьбу, то оттягивать тут нечего! Глоток вина обжег все внутри, мозг стал работать острее.

«Может, все-таки обосноваться в Москве? — подумал Олег. — Подыскать себе хорошую работенку — не пыльную, но с приличной зарплатой. А-а! Конечно, было б идеально — пристроиться на руководящий пост. Только где его найдешь? В столице охотников до руководящей работы и без него хоть отбавляй. Н-да… — Он пососал сигарету, пустил кольцами дым; на какое-то время оранжевый колпак торшера, висевший над головой, был не виден из-за сизого облака дыма. Потом, минуту спустя, колпак вновь открылся; и как только он открылся, Олег, округлив губы, вновь наполнил его дымом. Эта игра понравилась ему, и он не заметил, как искурил сигарету. Бросив окурок в пепельницу, Олег вновь предался размышлениям. — Вот ведь как жизнь чертовски устроена! — подумал он. — Рождаются все несмышленышами, а потом один почему-то становиться белоручкой, а другой, как я, всю жизнь должен крутить баранку».

В глубине души Олег был убежден, что по общительности и по своему гибкому уму он призван быть руководящем товарищем. Однако за всю свою жизнь ему лишь однажды посчастливилось состоять в такой должности. Правда, заместитель директора совхоза по хозяйственной части — не очень-то большая шишка. Никто из рабочих даже не именовал его заместителем, а обращались к нему запросто: товарищ завхоз. Но, несмотря на свой небольшой пост, он занимал отдельный коттедж, в любую минуту мог вызвать для себя из гаража машину, позвонить в столовую и попросить, чтобы ему принесли обед домой. И, главное, была у него в то время шикарная баба — Галина Мищенко, Ганна, Галька… Украинка, видная из себя, обходительная; если бы тогда он женился на ней, то теперь их дети бегали бы в школу; Ганна заведовала б столовой, а он, получившись, директорствовал бы. Но Олег возомнил о себе бог весть что. Он стал позировать художникам, давать интервью корреспондентам, делом не занимался. Нагрянула комиссия: там у него недостаток, там нехватка. Пришлось расстаться с руководящей должностью. Еще хорошо, что «дело» не пришили.

Деньжата в ту пору у него были, он решил махнуть в Москву. С робостью переступил он порог квартиры художника Маковеева: ковры, тахты, зеркала. Но когда он узнал, что Глеб бросил семью, у него вдруг родилась мысль: а почему бы ему, бездомному и неустроенному, не осесть в маковеевской квартире? И эта мысль зрела в нем все эти годы. Однако теперь, когда Олег был так близок к цели, он не испытывал от своей победы ни радости, ни удовлетворения. Главное, не было ясности, что делать дальше.

«Может, устроиться таксистом? — подумал Олег. — Он водитель второго класса, примут. Принять-то примут, только что он будет от этого иметь? Сто тридцать рублей от конторы да плюс чаевые… Чаевые?! — Олег поморщился лишь при одном воспоминании об этом слове. — Нет, не опустится он до того, чтобы брать чаевые. Служить таксистом не в его характере. Тому услужи, другому. Извиняйте! Олег Колотов — не слуга вам!».

У Олега остался всего-навсего один аккредитив на пятьсот рублей: берег на обратную дорогу. Подумав, он решил, что этих денег на дорогу слишком много. «Триста рублей на самолет вполне достаточно, — решил он, — а на остальные можно еще пошиковать!» Мысль эта — мысль о том, что, взяв с аккредитива деньги, он может еще хоть на какое-то время отложить решение вопроса о своем будущем — ободрила его. Появилась цель, а когда есть цель, то Олегу всегда хотелось двигаться, действовать.

Он поднялся с тахты, открыл шкаф, снял с плечиков свой костюм, оделся.

Олег был в прихожей; нагнувшись, он зашнуровывал ботинки. Зазвонил телефон. Обычно в это время звонила Марина. Придя на работу, она имела привычку звонить и справляться, как он себя чувствует, поел ли он и чем думает заниматься. Эта каждодневная опека и постоянные нравоучения уже изрядно надоели Олегу, и он хотел было не поднимать трубку. «Опять станет упрашивать, чтобы я пошел к начальнику паспортного стола!» — с неприязнью подумал Олег.

Телефон настойчиво звонил. Завязав шнурки, Олег чертыхнулся про себя, а все-таки не выдержал характера, поднял трубку.

— Алло! — услыхал он мужской голос. — Ирину можно?

— Не понял, Ирину или Марину? — переспросил Олег.

— Ирину.

— Вы ошиблись, тут нет такой.

В трубке молчание.

— А это кто? — нагловато и напористо спросил незнакомец.

— Олег… — неожиданно для себя сказал Колотов.

— Откуда ты взялся, купырь?!

Олега словно током ударило.

— Это ты, Глеб? — спросил он, засмеявшись. Ему захотелось все обратить в шутку, и он добавил: — А, салага, ревнуешь? Сам-то ты купырь, жирный, с белыми цветочками!

— Объедки с чужого стола собираешь!

— Что, что?! — крикнул Олег.

Ответом ему были частые прерывные гудки, доносившиеся из трубки.

От этого странного разговора у Олега остался неприятный осадок. Однако пачка ассигнаций, топорщившаяся в кармане, вновь вернула ему ощущение радости жизни. Если бы не этот звонок, он снова считал бы себя самым счастливым человеком на земле. Но этот звонок!

Получив деньги, Олег решил поехать к Глебу и объясниться с ним. Он зашел в магазин, купил бутылку «плиски» (не в его характере являться в гости с пустыми руками). Но пока продавщица заворачивала в бумагу пузатую бутылку, Олег вдруг перерешил. В этот приезд он не виделся с Глебом и не знал, где его искать, в мастерской или дома. Он решил подняться к себе и позвонить Маковееву. И пока поднимался в лифте, все думал о том, обидное это слово «купырь» или нет. «Купырь. Ишь ты! — думал Олег. — И откуда он выковырнул такое слово? Вроде что-то есенинское». Когда-то, в молодости, Олег любил стихи. Но потом все забросил и не помнит, когда в последний раз держал книгу в руках. Поэтому, сколько он ни пытался вспомнить теперь Есенина, ничего у него не получалось.

«Ой ты, Русь… — всплыли с детства знакомые строки. — Ой ты, Русь моя, милая Родина. Сладкий отдых в шелку купырей».

В войну, когда немцы вплотную подступили к Ленинграду, Олег и его меньшие сестренки вместе со школой были эвакуированы в тыл, за Вятку. Детей разместили в большом двухэтажном доме на окраине поселка Белая Холуница. На лесных полянах и вдоль вырубок росло очень много этих самых купырей. Ребята охотились за ними, резали жирные их будылья, делали свистульки или очищали от кожицы, ели. Местные жители называли этот стеблистый сорняк пустошелем.

«Пустошель… да?! — горячился Олег. — Я покажу тебе, как обзывать!» — Он достал свою записную книжицу, где у него записаны были адреса, московские телефоны, список долгов и прочие важные вещи, и, отыскав Глебов телефон, позвонил.

Подошла Лариса. Олег попросил к телефону Маковеева.

— Глеб в командировке, — сказала она.

— И надолго он уехал?

— Он в Таллине. У него там заседание лотерейной комиссии. Завтра должен прилететь. А это кто спрашивает?

Олег не захотел называть себя. «Так. Значит, Глеба нет в Москве! — У Олега даже испарина выступила на лбу. — Тогда кто же звонил? Кто, помимо Маковеева, мог знать, что он, Олег, собирает объедки с чужого стола?»

Особенно обидно было слышать это слово «объедки». Оно никак не шло к нему. Он, Олег, и вдруг — объедки! Он, который сам любил щедро одарять всех цветами, покупками, ласковыми словами, и на тебе — объедала!

«А что, верно ведь! — заключил Олег. — С чего вдруг мне втемяшилась в голову мысль, что в чужой-то квартире, с чужой женой, которая прожила половину жизни с другим, я обрету счастье? Дурак!»

Настроение у него было прескверное.

Он порешил, что для поднятия духа ему нужно пропустить еще одну рюмочку. Он снял пиджак, повесил его на вешалку тут же, в передней, и — как был в «параде» — прошел на кухню. Достал из шкафа рюмку, свернул с горлышка «плиски» пробку, налил. И когда выпил, даже вкуса не почувствовал, настолько все ему было безразлично. Почему-то захотелось есть; он снял с газовой плиты сковороду, прикрытую тарелкой. Ножом приподнял тарелку. Среди подрумяненной картошки чернели котлеты.

Олег принялся ковырять вилкой пригоревшие котлеты. Ковырнул раз-другой и тут же бросил вилку. Задумался. Вспомнилось почему-то утро, когда он в первый раз явился сюда, на квартиру Маковеевых.

Олегу, выросшему в детдоме, всегда казалось, что где-то помимо той жизни, которой живет он, жизни, бедной душевными движениями и малоинтересной, есть совсем иная жизнь — красивая и возвышенная. Жизнь ради подвига, жизнь, устремленная в будущее. Встреча его с Маковеевым, продолжительные разговоры об искусстве рисовали его воображению мир людей идеальных. И вдруг он увидел Марину с бельем в руках, помятую после сна и растерянную, и на лице его выразилось разочарование. Он не мог понять сразу, отчего оно было, это разочарование, и лишь потом, когда Марина рассказала ему, что Глеб бросил ее и дочь, он все понял. За завтраком Олег сидел на этом же вот месте и, как он сейчас помнит, думал о Глебе. Думал, вот была у человека семья — жена, дочь, приличная квартира, теплый клозет, ванная, диван, шторы, занавески на окнах, книги. Да, и вдруг он это бросил и ушел к другой бабе, чтобы с нею заводить все сначала: дочь, диван, занавески… Зачем? Почему? Дурак, думал тогда Олег про Маковеева.

Но прошел всего лишь месяц с того дня, как он узнал все поближе и понял, что и люди искусства живут обыкновенной жизнью: добывают деньги, покупают диваны и занавески. И он, Олег, живет даже лучше их.

Олег покачал головой и вслух обронил:

— Дурак!

На этот раз уже не о Глебе, а о себе.

Олег налил еще рюмку, но только приготовился выпить, как вдруг кто-то звякнул в двери ключом. Он подумал, что это Наташа пришла из школы. И хотя Олег был изрядно навеселе и ему не хотелось показываться в таком виде перед девочкой, но он все же встал, чтобы встретить ее.

Но против ожидания вошла Марина.

— Олежек! — Она торопливо обняла его. — Как ты тут?

— Хорошо.

— Скажи, милый, как у нас с деньгами?

— Полный порядок! — сказал Олег бодро. Не в его характере было скаредничать и жаловаться на недостаток. Если сегодня есть деньги, значит, они есть, а завтра не будет их, завтра и решим, где их раздобыть. Так он считал и поэтому тут же достал из бокового кармана пиджака, висевшего на вешалке, пачку двадцатипятирублевок и потряс ими. — Вот!

— Я, знаешь, что прибежала? — торопливо заговорила Марина. — В ГУМе продают замечательные шубы из лисы. Лида Паршукова купила. Ты же знаешь, что я совсем раздетая… Я отпросилась с работы. Может съездим, посмотрим.

— Пожалуйста! — отозвался Олег с видимой охотой, но тут же, подумав, добавил: — Я только не знаю, насколько модно теперь носить лису?

— Ну что ты! Сейчас так трудно достать натуральный мех! А лисьи шубы теперь в самой моде.

— Раз в моде, тогда поехали.

— Ты позавтракал?

— Уже!

— Может, вызовем такси? — Марине не терпелось.

— Долго ждать! Поймаем у метро.

У «Сокола» они взяли такси и поехали. Через четверть часа Марина уже бежала на второй этаж универмага, где помещался салон мехов. Олег, шагая через две ступеньки, едва успевал за ней. На площадке перед дверьми салона толпился народ. Два или три милиционера с трудом сдерживали напор толпы, призывая всех к порядку.

— Кто последний? Кто последний? — спрашивала Марина у женщин, стоявших в хвосте очереди.

— Не мельтеши! — Олег взял ее за руку, отвел в сторонку. — Встань вот тут и жди. Я подам тебе сигнал.

Он отвел ее в сторону, а сам, разметав полы пиджака, размашисто, чуть ли не бегом устремился к двери салона. Сержант милиции, стоявший у самых дверей, пытался было преградить ему дорогу.

— Гражданин! Гражданин!..

— Сержант, друг! — Олег сделал вид, что он не может никак отдышаться, так он спешил. — Жена там! — он указал на салон. — Выбрала шубу, а червонцев не хватило. На такси скакал. Я на минутку. Вот, передам деньги!

— Знаем вас, все на минутку! — закричали на него со всех сторон женщины. — Нахалы! Прут и прут без очереди.

— Где ваша жена? — растерянно глядя на Олега, спрашивал сержант.

— А вон, вон! — указал Олег на какую-то женщину в салоне. — Нина!

Женщина обернулась на оклик; сержант уступил дорогу, и Олег в тот же миг скрылся в дверях салона. Очередники еще долго судачили по поводу нахалов, которые окончательно потеряли совесть. Посудачили, потрепали языки, да и перестали. И лишь только женщины в очереди успокоились, как Олег снова высунулся из двери, кивком головы поманил к себе Марину.

Марина не очень уверенно шагнула ему навстречу.

— А-а! — у сержанта вырвался вздох удивления.

— А-а! — заревела толпа — А это тоже жена?

— Нахал!

— Вытащить его оттуда!

— Не волнуйтесь! — спокойно заговорил Олег. — Волноваться вредно. — И к милиционеру: — Товарищ сержант, прошу вас, пропустите эту женщину. Это не жена, а наша покровительница. Кредиторша с толстой сумкой.

В руках у Марины и в самом деле была пухлая черная сумка. Женщины в очереди приумолкли. Милиционер убрал руку, загораживавшую вход. Марина переступила порог салона. Запах мехов, смешанный с острым запахом нафталина, показался ей самым благоуханным запахом, и она с благодарностью приникла к плечу Колотова.

— Спасибо, Олежек… Какой ты догадливый.

Марина выбрала шубу. Олег выложил перед кассиршей стопку ассигнаций. Кассирша пересчитала их, выбила чек на четыреста пятьдесят рублей. Продавщица сверила чек. Сняла с плечиков шубу, аккуратно завернула ее. Получился легкий и не очень громоздкий пакет. Олег, с некоторой растерянностью наблюдавший за действиями продавщицы, подхватил пакет и, пропустив вперед Марину, пошел следом за ней к дверям салона. Они не спеша прошли мимо разморенных жарой женщин, стоявших в очереди, и, сопровождаемые ропотом возмущения, спустились со второго этажа вниз. На углу проезда Сапунова они сели в такси и очень быстро вернулись домой.

Едва они вошли в переднюю, Марина тотчас же развернула пакет, надела шубу и, любуясь покупкой, стала вертеться перед зеркалом. Шуба была сшита кое-как, на манер старинного ямщицкого тулупа, с окладистым воротником, поэтому сидела она на Марине мешковато. Очертания ее фигуры терялись в этом грубовато пошитом куле. В шубе Марина походила на огромную рыжую гору — широка, неповоротлива, просторна. Несмотря на это, обновка ей понравилась. Поглаживая ладонью мех, Марина то и дело повторяла:

— Ах, какая красота! А легкая, легкая-то. Спасибо, Олежка! У меня никогда не было такой дорогой шубы.

Олег сидел на кухне за столом. Щурясь от дымка сигареты, он думал о чем-то не очень веселом. Марина сразу поняла это. Она подошла к нему, обвила руками его шею. От меха пахло нафталином и квасцами. Однако мех был пушист и мягок.

Марина склонилась и поцеловала Олега в щеку. Он отвернулся, погасил сигарету о край пепельницы и протянул руку за бутылкой.

Марина поспешно отставила ее.

— Олег, а тебе не кажется, что ты очень много пьешь?

— Надо же обмыть покупку, а то носиться не будет.

— По-моему, ты уже с самого утра обмываешь.

— А-а! — Олег взял из ее руки посудину, налил рюмку, выпил.

— У тебя плохое настроение?

— Да, киса.

— Почему? Может быть, ты не хотел, чтобы я покупала шубу? Сказал бы.

— Нет.

— Тогда объясни, в чем дело.

— Мне сегодня вымазали дегтем физиономию.

— Кто?

— Не знаю.

— Тебе кто-нибудь позвонил? — В голосе Марины он уловил тревогу.

— Ты угадала. Позвонил какой-то идиот. Спросил Ирину. Я ответил, что никакой Ирины тут нет. — Разгоняя дым ладонью, Олег пристально наблюдал за выражением ее лица.

— Ну и что? Ошибся кто-то телефоном! — Глаза ее забегали туда-сюда. Чтобы скрыть свое замешательство, Марина начала снимать с себя шубу. — Теплая, как печка! Запарилась… — Она вышла из кухни в переднюю, чтобы повесить шубу на вешалку. И не спешила возвращаться. — Рассказывай, рассказывай, я слушаю.

Но Олег не спешил с рассказом, явно выжидая, и ей пришлось вернуться.

— Да, конечно! Я так и сказал. Извините, сказал, вы ошиблись. Я подумал, что ослышался, поэтому переспросил: «Может, не Ирину, а Марину?» Парень, судя по голосу, молодой, но нагловатый. «А это кто?» Это он-то меня спрашивает. Я, ни о чем не подозревая назвал себя. Говорю: «Олег». А он мне: «У, падло, купырь! Откуда ты заявился? Объедки с чужого стола собираешь!»

— Это Глеб!

— Я звонил Ларисе. Маковеев в Таллине.

— Он, он! Я его знаю. — На глаза Марины навернулись слезы. — Подговорил небось кого-нибудь. Он завидует нашему счастью. Он мне теперь житья не даст. Он… он… — Она прижала руки к груди и, с трудом сдерживая рыдания, побежала в спальню. Сквозь полуприкрытую дверь донесся ее плач.

Олег нехотя поднялся, прошел за нею следом. Марина лежала на тахте и, уткнувшись лицом в подушку, рыдала. Олег присел рядом. Не зная, чем ее успокоить, погладил по плечу.

— Я ему… я ему как-то звонила! — Марина приподнялась, вытерла ладонью мокрое от слез лицо. — Я ему шуткой: «Глеб, пришли мне деньги на подвенечное платье». А он зло: «Что, выходишь замуж?» — «Да», — говорю. «За кого?» Ну, я и сказала ему. И он теперь нам мстит. Это он звонил. Я его знаю!

— Даже если бы и не он, — сказал Олег. — Подумаешь! Я ведь не ревнив, старуха! У всякой женщины, как и у мужчины, разные могут быть увлечения. Может, и у тебя был кто-нибудь, помимо Глеба. Мне наплевать. Просто я не люблю, когда меня оставляют в дураках. Вот и все.

— Ну что ты, Олежка! — Марина прислонилась к нему все еще влажной от слез щекой. — Я никого так не любила, как люблю тебя!

— Пум! Пум!

Олег поднялся с тахты и заходил по комнате: от тахты к балконной двери, от балконной двери к тахте, взад-вперед.

Лицо его было не столько печально, сколько задумчиво.

Ему было о чем призадуматься. В кармане у него всего-навсего сорок пять рублей. Даже при самой строгой экономии на эти деньги вряд ли можно прожить неделю. Прожить? А ведь нужны еще деньги на обратную дорогу. И деньги немалые. Где их взять?

Олег ходил по комнате, раздумывал, прикидывая так и этак. В конце концов, он решил обратиться за помощью к друзьям.

Было у него в Москве несколько  к о р е ш е й, с которыми ему доводилось встречаться и на целине, и на севере. Он перебрал в уме всех и решил, что начать надо с Ивана Чуракова. Когда-то они работали с Иваном в одном автопарке, дружили. Вместе поехали на целину и жили весь тот памятный март в холодной землянке. Это его, Ивана, Олег взял с собой, когда пробирался в Кзыл-Ту к районному начальству. Потом, года два спустя, когда Олега выдвинули заместителем директора совхоза, Иван Чураков заступил на его место — бригадиром. Вскоре Иван женился. В жены взял Клаву Стешину, повариху. Нельзя сказать, что в бригаде не было девушек симпатичнее Клавы, но Иван выбрал ее. Клава была москвичка, смешливая такая девчушка с короткими косичками. С бригадирством у Ивана дело не клеилось: коренных целинников в бригаде осталось мало, а вербовочные, приехавшие с Украины и Кубани, были слишком требовательны. Сами работали за двоих и с бригадира спрашивали.

Поздней осенью, покончив с уборкой, Иван и Клава уехали в Москву в отпуск. Уехали, да и не вернулись. Чураков вскоре написал Олегу, просил его, чтобы он похлопотал о документах. Олег сделал все, о чем его просил Иван: и хорошую характеристику выхлопотал ему, и трудовую книжку со всеми отметками отослал.

Иван писал, благодарил. Но все это было очень давно. Писем этих не сохранилось, и Олег не мог теперь вспомнить адрес Чуракова. Не то в Химках жил Иван, не то в Коптеве…

«Надо разузнать в справочном бюро», — решил Олег.

Утром он не нежился, как всегда, в постели, а встал пораньше; побрился, принарядился и в одиннадцатом часу спустился вниз. Неподалеку от дома на углу сквера была будка «Мосгорсправки». Олег подал в окошечко листок, на который он заранее выписал все, что ему было известно об Иване Чуракове: год и место рождения, семейное положение и прочее. Его попросили зайти через час. От нечего делать Олег зашел в «Гастроном»; купил бутылку «столичной», закуски и с этой поклажей, погуляв по скверу, через час он вновь подошел к окошечку справочного бюро. Девушка молча подала ему форменный бланк, в котором значилось, что Иван Степанович Чураков, 1932 года рождения, уроженец города Ленинграда, женатый, в Москве не проживает.

«Черт возьми! Что же делать? — подумал Олег, разглядывая бумагу. Положение его было безвыходное — последние деньги свои он потратил на этот вот кулек. — А не махнуть ли мне к Пашке?»

С Павлом Хохловым они вместе работали в Хандыге. Павел жил за городом, в Царицыне. Как-то Олег вместе с ним летел из Якутии в отпуск и Хохлов затащил его к себе. Жил он в низком деревянном бараке неподалеку от станции. Комнатушка крохотная; жена, двое ребят — повернуться негде. Они посидели за столом, придвинутым к самому окну; за ситцевой занавеской ворчала жена, укладывавшая детей. Младший мальчик, карапуз лет трех, плакал и капризничал, и почему-то не хотелось ни пить спирт, привезенный с севера, ни есть «любительскую» колбасу, нарезанную ломтями на клочке газеты, постланной поверх не очень чистой клеенки. Посидев час-другой ради приличия, Олег засобирался уходить. Павел уговаривал остаться и, когда увидел, что друг его непреклонен, пошел проводить Олега. Было уже поздно; они шли по узеньким, плохо освещенным уличкам, и Хохлов, словно бы извиняясь перед Олегом, рассказывал:

«Я из-за этого барака и на север подался. Сейчас такое время, что за деньги все можно купить. Вот я и решил: махну на север, заколочу деньгу, куплю себе кооперативную квартиру».

Олег, не очень-то хорошо помнил, как отыскать Хохлова. Но делать ему было нечего и он решил поехать в Царицыно.

День был знойный, один из тех дней начала июня, когда над столицей к полдню поднимается сизое марево и даже в тени становится жарко. В электричке было полным-полно народу. Олег с трудом отыскал себе местечко. Он и не садился бы, постоял бы в тамбуре. Но руки у него были заняты и с кульками в, руках ехать было непривычно. Он занял хорошее место — у окна. Электричка тронулась, и сразу же народу поубавилось, будто движение утрясло, поуплотнило людей. В проходах стало свободнее. Олег огляделся. Откуда же столько народу в разгар рабочего дня? Ехали не только домохозяйки с авоськами и сумками, но и молодежь. Внимание его неожиданно привлекла девушка. Она сидела напротив него, но по другую, по левую сторону прохода. Девушка, поразила его своей свежестью, молодостью, и Олег то и дело поглядывал на нее. Ей было не более двадцати лет; лицо смуглое, обветренное; каштановые волосы пострижены коротко, но не так, как стригутся девицы теперь, по-мальчишески, просто не очень длинные локоны свободно и естественно спадали на плечи. Ветер, врывавшийся в открытое окно, теребил их, закрывал ей глаза, и девушка то и дело поправляла волосы, отбрасывая их со лба.

Она читала книгу. Взгляд ее был сосредоточен. Глаза, со строгим и красивым изгибом бровей опущены вниз; судя по всему, книга ей нравилась. Лишь изредка она отрывалась от чтения, чтобы перевернуть страницу или поправить волосы. Неожиданно девушка заметила взгляд наблюдавшего за ней Олега. Она вскинула на него глаза: не знакомый ли? Нет, не знакомый… А все ж смутилась под пристальным взглядом, оправила подол платья, который не прикрывал ее округлых коленей. Опять поглядела, и, словно желая сказать незнакомцу: «Ну, чего ты глазеешь?» — она опустила книгу на колени и тут же обняла рукой парня, сидевшего рядом с нею.

Тот улыбнулся, положил свою голову на ее плечо.

«Так! Значит, ты не одна, дорогуша, а с кавалером! — с грустью подумал Олег. Подумал, но не успокоился: нет, нет да и поглядывал на них. — Продешевила ты себя, милочка. При твоих чарах ты могла бы подцепить себе хахаля получше».

Парень был постарше девушки года на два, на три, но не более. Белобрысый, большеротый. Огромные ладони его лежали поверх абажура, завернутого в серую бумагу.

«Семейное счастье везут! — решил Олег. И какая-то тайная зависть к чужому счастью вдруг завладела им. — Надо же! — продолжал он рассуждать сам с собой. — Увалень, а какую девку себе отхватил! Пожалуй, и я такую-то красавицу на руках носил бы…»

И, наблюдая за тем, как они ласково относятся друг к другу, Олег подумал, что жениться надо молодым. В молодости все проще; отношения к девушке, женщине освещены тайной, внутренней радостью узнавания. В молодости чувства еще не огрубели. А теперь, в его годы, жениться — все равно что цыгану новую лошадь купить. Он знал уже разных женщин, знал, что и красивые бабы, вроде Ганны-хохлушки, бывают по сути своей отвратительны, капризны, вздорны, жадны к деньгам.

Олег втайне успокаивал себя тем что и эта — чернявая, с хорошенькой шейкой, — может быть, такая же, как и его Галина. Но, как ни старался он представить себе милое личико девушки, искаженное злобой, не мог этого сделать и потому на смену любованию ею являлась злость к парню.

«Ишь ты, обнял! — думал он о парне. — Тебе хорошо: в двадцать три года у тебя жена и квартира. А у меня в твои-то годы была лишь одна койка в общежитии. Даже чемодана своего не было!»

Парня клонило ко сну. Он откинул голову и закрыл глаза. Заметив это, девушка поудобнее подставила под его голову свое плечо, и он послушно прижался щекой к ее маленькому уху. Прижался и заснул.

Девушка, как ни в чем не бывало, перелистывала страницы книги.

Наблюдая за нею, Олег думал о Марине, о своей нескладной судьбе. И чем больше он думал обо всем этом, тем более убеждался в том, что правильно решил: во что бы то ни стало добыть денег на обратную дорогу.

На Песчаную Олег вернулся поздно, усталый и грустный.

Марина встретила его молчаливым вопросом: мол, где это ты пропадал весь день? Олег прочел этот вопрос в ее глазах, но ничего не сказал. Переодевшись, он прошел на кухню, подсел к окну. Посуда со стола еще не была убрана: Марина с дочерью недавно поужинали.

Олег достал из кармана халата пачку «дымка», но Марина опередила его.

— Обожди закуривать, — сказала она. Я купила вина с получки. — Марина открыла холодильник, достала бутылку «Шипки». — Налей, и я выпью. Наташенька перешла в десятый класс.

— О! А где же виновница?

— Убежала с подругами. Гуляют.

Олег налил рюмки. Чокнулись.

Марина выпила, а Олег только пригубил свою рюмку и тут же отставил ее.

— Ты чего?

— Не хочется, — Олег достал сигарету, закурил.

— Без меня пьешь, а со мной брезгуешь, — Марина отставила пустую рюмку, встала из-за стола.

Олег взял ее за тонкое запястье.

— Сядь, старуха!

— Мне некогда рассиживаться! Завтра Ната уезжает на дачу к деду. Надо собрать ее.

— Успеешь, соберешь. Посиди минуту, поговорить надо.

— Ну, говори. — Марина присела к столу.

— Вот какие дела, — Олег не спешил заводить речь о главном. Пососав сигарету, он стряхнул пепел, разумеется в тарелку. Марина тотчас же придвинула ему пепельницу. — Спасибо, — обронил Олег и снова стряхнул пепел в тарелку. — Значит, такие дела, старуха: не осилил я крутого подъема.

— Что, что? Какого подъема? — Марина рассмеялась.

— Думал, вытяну на третьей скорости. А подъем оказался крут, мотор заглох.

— Олег, брось чудить!

— Я серьезно.

— Тогда переведи на человеческий язык. Я не понимаю.

— Ну что ж! — Олег вновь стряхнул пепел в тарелку. — У меня к тебе большая просьба: раздобудь мне денег на обратную дорогу.

— Я так и знала! — Марина резко встала. — Ты с самого начала не думал ни о чем серьезном. Побаловался, пожил месяц в свое удовольствие — и был таков! А еще Глеба обзывал подонком!

Олег, не отвечая на ее упреки, сунул сигарету в тарелку, гася ее, подошел к Марине обнял ее за плечи.

— Не ругайся! Мне надо не так уж много — всего лишь триста рублей.

— Триста рублей! Ты с ума спятил!

Олег улыбнулся — точно такие же слова сказал ему и Пашка Хохлов. После долгих блужданий по новому микрорайону, строящемуся на месте бараков и старых дач, Олег отыскал Павла на пятом этаже дома-башни, в который еще въезжали новоселы. Друзья обнялись, расцеловались.

«Понимаешь, какой случай подвернулся! — радостно возбужденный новосельем рассказывал Хохлов. — Сколько лет я мотался по свету: вербовался на север, мерз в этой чертовой тундре, копил деньги, обивал пороги жилотдела. И вдруг бумага: «Уважаемый товарищ Хохлов, в связи с застройкой нового квартала ваш барак подлежит сносу». И, пожалуйте, вот вам новая квартира!»

Ободренный тем, что все у Павла так хорошо обернулось, Олег осмелел, заговорил о том, чтобы тот одолжил ему денег. Хохлов помрачнел, узнав, какая сумма нужна другу. «Триста рублей?! — вырвалось у него. — Ты с ума спятил!»

— Триста рублей! — повторила Марина. — И это ты считаешь немного?

— Ерунда! — возразил Олег. — У Наташи двое дедушек. С носу по сотне — уже двести. Да Надежду Павловну разорим на сотню.

— А зачем тебе уезжать? — Марина решила попытать его лаской. — Оставайся, живи, найдем тебе хорошую работу.

— Шофером такси?

— Ну почему? Папа наш со связями. У него много друзей. Похлопочет.

— Нет! — Олег поморщился от слова «похлопочет». — Это не по мне. Не умею я жить, считая каждую копейку, и ходить по узкой половице, которую тебе указали. Я только что от одного своего приятеля. Замерзали вместе в пургу. Ели, выковыривая по очереди ножом тушенку, из одной консервной банки Да если б он у меня, салага, попросил деньги взаймы, я б последнюю рубаху продал, а одолжил бы.

— Давай продадим шубу.

— Зачем? Носи на здоровье! — искренне вырвалось у Олега. — Я завербуюсь в более доходное место, чем эта якутская дыра. Подамся в Находку. Поступлю на корабль, который ходит в загранку. Заколочу деньги. Приеду, и тогда уж мы гульнем с тобой, старуха!

— И за какое же время ты думаешь «заколотить деньгу»?

— А какое это имеет значение? Год, два, три…

— Хорошо. Но обо мне-то ты подумал? Подумал, в какое положение ты меня-то поставил?! Все знают о наших отношениях — и родители, и на работе. Что они-то скажут? Я тебе… я тебе не девка… — Марина закрыла лицо ладонями и заплакала.

— Не надо устраивать сцен, киса! Я не люблю. — Но все ж, стараясь смягчить неприятность, Олег обнял ее.

— Оставь! — Марина неприязненно повела плечами. — Видите ль, он уезжает. А я что, должна ждать тебя, пока ты нагуляешься?

— Ты больше ждала. А тут от силы год-два.

— Я уж платье свадебное заказала! Со свидетелями договорилась! У меня дочь взрослая! — выкрикивала Марина.

Не известно, чем бы все это кончилось, не явись тут Наташа. Олег открыл дверь, поздравил с окончанием учебного года. И пока он с ней разговаривал, Марина успела привести себя в порядок. Через минуту-другую, расхаживая из угла в угол в просторной спальне, Олег слышал, как мать и дочь на кухне живо разговаривали и смеялись чему-то.

И снова — уже в который раз! — Олег пожалел о том, что он сменил мебель в Марининой квартире. Эта затея с тахтой во всю комнату обошлась ему боком. Он ухлопал уйму денег, но не получил взамен того блаженства, на которое рассчитывал. Судьба сыграла с ним жестокую шутку: теперь ему негде было укрыться от слез и обличительных речей Марины в эту долгую, мучительную для него ночь. Если бы в квартире была старая, маковеевская мебель, Олег лег бы теперь один на диване — и дело б с концом! Марина пошмыгала бы носом, лежа в своей постели, произнесла бы две-три обличительные речи да, глядишь, успокоилась бы. А теперь — пусть широка и просторна тахта, но она одна и некуда Олегу уйти от Марининых укоров и от горячих, обжигающих щеку слез ее. Марина то укоряла его, говоря, что он опозорил ее, воспользовавшись доверчивостью; то принималась ласкать его, уверяя, что он самый хороший на свете человек, и что она любит его до безумия и, если он уедет, она повесится или сойдет с ума.

Олег перенес все это поистине стоически.

Не помнил он, в каком часу заснул.

Но вот наступил новый день, а с ним и новые заботы.

Марина — тихая, робкая и вяло-послушная — поднялась чуть свет, собрала Наташу, и они ушли. До работы Марина должна была успеть еще отвезти дочь к Льву Михайловичу, чтобы она с ним могла уехать на дачу.

И как только мать и дочь ушли, Олег встал и еще в ночной пижаме, заспанный и небритый, прошел на кухню, опустился на колени и стал рыться в углу за газовой плитой, куда он ставил пустые бутылки из-под вина. Олег повыкатывал все посудины на середину кухни, потом помыл их под раковиной и сложил в рюкзак. Набросив на плечи плащ, он вскинул увесистую ношу на плечо и спустился вниз. На углу Песчаной улицы и Чапаевского переулка стояла не очень опрятная палаточка, где принимали стеклотару. Олег думал, что он будет первым, быстро сдаст посуду и к завтраку купит себе бутылку водки. Но когда он подошел к палатке, то увидел, что возле нее толпится народ. Десятка полтора мужчин, наспех одетых, с опухшими от перепоя лицами, стояли в тенечке. Только у двух-трех из них были сумки с посудой, большинство же держали пустые бутылки в руках.

— Кореш, скинемся! — предложил Олегу один из очередников.

Олег опустил рюкзак на землю, ничего не ответил.

Стеклотару еще не принимали. Наконец мужчины, стоявшие возле самого окошечка, задвигались, оживились. Олег пододвинул рюкзак поближе к стойке и начал выставлять из нее посудины.

— Гражданин, эти не принимаем! — грубо сказала приемщица.

— Почему?

— Ты что, с неба свалился?! Иностранные бутылки не принимаем.

Оказалось, что чуть ли не половина всех бутылок, которые он так старательно мыл, вытирал и приволок сюда на своем горбу, была из-под импортного коньяка, и посудины эти, очень красивые на вид, почему-то не принимали. Обозлившись, Олег повыбрасывал их в мусорный ящик, стоявший за палаткой. Причем, бросая, старался, чтобы они угодили друг в дружку, чтобы бутылки раскололись. И они кололись, и осколки фейерверком взлетали над мусорным ящиком, и какой-то небритый мужчина все пытался остановить Олега, говоря: «На Петровке и эти принимают. Не бей… не бей».

Однако, хотя половину посудин пришлось выбросить, оставшихся тоже было немало, на бутылку «столичной» хватило с лихвой. Олег купил поллитровку и, поддерживая рукой отяжелевший карман, поднялся к себе. Бросив рюкзак на пол, он снял плащ и чуть ли не бегом метнулся на кухню. Вынул из кармана брюк поллитровку, достал рюмку. Руки у него тряслись, и во всем существе, напряженном ожидании, было лишь одно желание: скорей, скорей открыть бутылку, налить водки в рюмку и выпить!

И вдруг, глядя на свои трясущиеся руки, Олег подумал: «Э-э, черт возьми, что же это я?! Так ведь вконец спиться можно».

Он опустился на стул и отставил рюмку. Обхватил руками голову.

С того самого дня, как Олег покинул детский дом, и вот до этого утра, он мало задумывался над тем, как он живет и зачем он живет. Жил легко, как оно жилось: работал, получал деньги, когда мало, когда много; тратил их. На что, не думал; зарабатывал снова и снова тратил, И вот только теперь первый раз за всю жизнь Олег задумался: а, в сущности, зачем он все это делал? Зачем зарабатывал? Зачем тратил? Ведь за всю жизнь он никого не осчастливил: ни своей работой, ни щедрыми подарками, вроде той же чертовой тахты. Не осчастливил и не сделал никого ни добрее, ни лучше.

И едва он подумал об этом, как щемящее чувство справедливой обиды ожгло все внутри: купырь. «Да! Да!» — твердил Олег сам про себя, вспоминая, тот телефонный разговор. Олег почему-то все больше и больше укреплялся в сознании, что обозвать его мог лишь человек, хорошо его знавший. И он стал припоминать всех, перед кем он раскрывал свою душу, не рисуясь, а запросто. И сколько он ни припоминал людей, встреч, выпивок, опять все сходилось на Глебе Маковееве. Именно с ним, с Маковеевым, он был более всего откровенен. Объяснялось это многими обстоятельствами. Во-первых, бездельем. Когда Олег позировал Глебу, то делать ему было нечего, кроме как точить лясы. Он рассказывал о своих увлечениях женщинами, о пристрастии к мотовству, к красивой жизни. Помимо безделья было и еще одно: Олегу хотелось выказать себя. Ну как же! Его рисовал художник, маслом, на полотне. Возможно, портрет повесят где-нибудь в Русском музее и (представьте себе!) даже сто лет спустя посетители музея будут останавливаться перед полотном и говорить с восторгом: «Какое умное лицо! Какая искренность во взгляде!»

Олегу хотелось быть и умным и искренним, поэтому он болтал без устали. Он не знал, чем угодить художнику.

В ту пору Олег жил с Галей Мищенко. Галя была, в общем-то, неплохая девушка: красивая, разговорчивая. Глаза черные, брови черные, косы черные. И статью видная. Несмотря на красоту, а может быть, именно из-за этой самой красоты жизнь у Гали сложилась не очень складно. В пятнадцать лет, сразу же после окончания школы в родном селе на Полтавщине, она уехала в Донецк и поступила в ФЗО. Работала на стройке штукатуром. Рано выскочила замуж, но не удачно. Муж, тоже строительный рабочий, пил, дебоширил. Она решила бросить все и уехать на целину. Первую весну работала в тракторном отряде прицепщицей, потом на стройке. Будучи завхозом, Олег сошелся с ней и устроил ее в столовую подавальщицей. Черноокая Ганна приносила обед, накрывала стол, одним словом, прислуживала им. Обедали они не спеша, как и подобает людям, хорошо поработавшим: пили вино, закусывали, вели умные разговоры. После обеда Галя собирала грязную посуду и убегала обратно в столовую, а Олег и Маковеев, разомлев от сытной еды, отдыхали часик-другой. Маковеев, как и подобает гостю, приваливался на тахту, а Олег садился напротив в кресло. На столе появлялись еще одна бутылка вина и кое-какая закуска, и они пили — тихо, без тостов, кто когда хотел — и все говорили и говорили.

Они говорили о женщинах. И, что редко случается у мужчин, говорили откровенно.

— Девчата у нас бедовые! — рассказывал Олег. — Ребят не стесняются. Быт такой — вся жизнь на виду. В первую-то весну — помните, как было? — уедут, бывало, в степь. Парень — тракторист, а прицепщицей у него девушка, вроде моей Ганны. День и ночь вместе. Спросишь иную: «Как жизнь, Маша?» А она: «Ничего, сходимся характером!» А сама смеется.

— Женщина — это ни с чем не сравнимое чудо природы, — вкрадчиво тихим голосом говорил Маковеев. — Самое высшее наслаждение в жизни — это миг обладания женщиной. Столько полотен, столько стихов и песен посвящено женщине. Но художника волнует и само созерцание тела, особенно если оно прекрасно! Ведь художник — все равно что врач. Помню, как все мы волновались, когда перед нами, студентами, предстала первая натурщица. Но потом привыкаешь. И все-таки когда перед тобой обнажается женщина, да если она к тому же хорошо сложена, то невольно испытываешь волнение, равное вдохновению.

— Ну, и вы много писали натурщиц? — нетерпеливо спрашивал Олег.

— Приходилось. Без натуры не может быть мастерства. Писать тело — самое трудное в искусстве. Во все времена все великие художники писали женщину: Рафаэль, Рембрандт, Веласкес, Гойя.

— Натурщица, наверное, стесняется?

— Когда как. Но есть натурщицы-профессионалы. Конечно, хорошо, когда художнику повезет. Когда жена или подруга красива и изящна. Тогда можно рисовать ее одну всю жизнь. Твою Ганну, к примеру…

— Ну, а ваша жена? — перебил его Олег.

— Гм-м! — этот вопрос озадачил Маковеева. — У моей Марины нет таких данных. Она женщина не яркая. У меня, признаться, были женщины поинтереснее ее. Но Марина помогла мне стать на ноги и за это я ей очень благодарен. Я хочу, чтобы ты познакомился с ней. Поедешь в отпуск, обязательно заходи!

Вспомнилось все ясно-ясно. И, вспомнив эти дружеские, откровенные разговоры с Маковеевым, Олег испытал вдруг какое-то непонятное для него самого волнение.

«Все-таки мы с Глебом друзья, — решил он. — А мужчин друзей не должна разъединять женщина. Какая бы она ни была, даже клад! — с иронией и к себе и к Глебу подумал он. — Уехать, не повидавшись с ним, было бы свинством с моей стороны!»

Мастерская Глеба помещалась в большом неуютном доме, похожем на старый, заезженный грузовик. Дом был такой же громоздкий, нескладный, обшарпанный. Острый запах скипидара и масляных красок ощущался тут повсюду, даже в вестибюле.

Сторож мастерских — благообразный высокий старик, сидевший в углу возле тумбочки с телефоном — приподнялся навстречу Олегу.

— Вы к кому, товарищ?

Но Олег на ходу бросил:

— Привет! — и, не задерживаясь, поспешил к лифту.

Он поднялся на четвертый этаж, прошел коридором. Полы в коридоре были выщерблены и неприятно поскрипывали под ногами.

Олег бывал тут не раз, поэтому сразу же нашел мастерскую Глеба. Он постучал. Но дверь была обита дерматином и вышел не стук, а словно кто-то царапал обивку. Олег постучал еще раз и, не услыхав приглашения войти, приоткрыл дверь.

— Можно?

— Да-да! — услыхал он голос Глеба.

Маковеев стоял перед мольбертом. В левой руке он держал палитру, а в правой кисть, которой писал. Услыхав скрип открываемой двери, Глеб выглянул из-за мольберта и, как показалось Олегу, попятился от неожиданности.

— А-а! — вырвалось у Маковеева, но в этом «а-а!» невозможно было понять, удивлен или испуган Глеб неожиданным появлением Колотова. Чтобы хоть на какое-то время оттянуть рукопожатие, Маковеев подошел к столу, стоявшему у окна, положил на него палитру и лишь после этого, вытирая руки о фартук, шагнул навстречу Олегу. — Здравствуй!

— Здорово, Глеб! — сказал Олег, стараясь держаться как можно непринужденнее, однако тоже не полез обниматься, как они делали всегда при встрече, да и руку протягивать не спешил.

— Проходи, проходи! — сказал Глеб. — Только ты извини, видишь, руки у меня, как у маляра. Выпачкаю.

— Ничего, я уже не раз мазан! А кто был мазан, тому бояться нечего, — пошутил Олег и, не ожидая, пока Маковеев закончит вытирать ладони, пожал ему руку у самого запястья. И это прикосновение сразу словно бы сняло ту отчужденность, какая была между ними еще минуту назад.

— Да! — воскликнул Глеб и впервые посмотрел из-под очков на Олега. — Я позабыл тебя поздравить.

— С чем?

— Как с чем?! С законным браком!

— А ты откуда знаешь?

— Звонила Марина, просила денег на подвенечное платье.

— Ну, и ты дал?

Ехидная улыбка на лице Маковеева мигом погасла. Он поправил очки и, кивнув на диван, стоявший в простенке, сказал примиренно.

— Садись!

Диван был старый, с высокой спинкой, с массивными валиками, обтянутыми вытертой до желтизны кожей. Пружины кое-где осели, да и кожа, судя по всему, во многих местах была порвана. Чтобы скрасить эти изъяны, диван покрыли ковром.

«Небось подарок дедушки Льва Михайловича!» — подумал Олег присаживаясь. Пружины под ним запели на все голоса, но сидеть на диване все равно было приятно.

— Извини, что помешал, — сказал Олег. — Но я не надолго.

— Ничего!

— Ну, как ничего! — Олег приглядывался к мастерской, отыскивая глазами новые полотна, которые обычно Глеб для просушки вешал на заднюю, глухую стену. — Ты небось созидаешь шедевры.

— Какое там! — Глеб сразу как-то погрустнел. — Шедевры будем создавать потом! Сейчас работаю исключительно для комбината.

Олег взглянул на мольберт. На полотне, почти что завершенном, был изображен Михаил Иванович Калинин. Сидя в тени ветел, Михаил Иванович отбивает косу, готовясь к выходу в луга. Из-за плетня за ним наблюдают деревенские мальчишки: босые, нестриженые, в заплатанных рубахах. Росное утро. Черные крыши изб.

Из рассказов Маковеева Олег знал, что это его дипломная работа. Название картины: «В родной деревне».

— Пишешь повторенье? — спросил Олег, кивнув на холст.

— А-а! — Маковеев поморщился. — Если б повторенье! А то не помню уж, какое, может, десятое, может, двадцатое. Просят. То для детского сада, то для колхозного клуба. Заключил тут договор на картину для юбилейной выставки, но еще не принимался.

— Тогда зачем же это пишешь?

— Деньги нужны! — Глеб снял очки и в лице его появилось что-то бабье: оно стало округлым и потеряло ту многозначительность, которую ему придавали стекла в толстой пластмассовой оправе. — Один в упряжке, а воз вон какой везу! Марине каждый месяц полсотни выложи, а тут жена, теща, дочь. Дачу начал строить. Ухлопал уйму денег, а конца еще не видно.

— Н-да! — протянул Олег сочувственно, хотя он не очень-то вникал в сущность жалоб Маковеева. Его внимание привлекли этюды, висевшие на стенах. Были тут и старые, которые видел Олег, и написанные, судя по всему, недавно. К ним-то, к новым работам и присматривался он, стараясь понять, что волнует и занимает теперь Маковеева. На каждом из этих полотен была изображена одна и та же женщина. Вот она лежит на диване поверх туркестанского ковра (того самого, на котором сидел Олег); она лежит на боку, спиной к зрителю; руки подложены под голову; длинные ноги с сухими, поджарыми икрами вытянуты. Вот она кормит младенца грудью. Женщина сидит на тахте, покрытой яркой кошмой. Левая нога для удобства поставлена на стульчик; правая слегка отставлена в сторону… И хотя на каждом полотне лицо женщины не было изображено, однако по длинным ногам, по локонам волос, по шее, усеянной родимыми пятнами нетрудно было догадаться, что это была Лариса Чернова.

«А она так себе баба!» — подумал Олег.

Маковеев вдруг заметил, что Колотов разглядывает его новые этюды. Он быстро встал с табурета подошел к стене, закрыл этюды полотняной шторкой.

— Это еще не оконченная работа, — сказал Глеб и, как бы желая сгладить свою бестактность, добавил оживляясь: — Давай-ка лучше пропустим по рюмочке! — Он засуетился, высвобождая место на столе, заставленном какими-то глиняными вазами с кистями, флаконами разбавителя, палитрами с засохшей на них краской и всякой прочей чепухой. И, суетясь, меж делом рассказывал: — Вчера у одного моего дружка… да ты знаешь его, у Андрея Хилкова, открылась выставка на Кузнецком. Ну, после вернисажа шашлык, конечно! Так у нас заведено. Андрей в своей мастерской полы перестилает, поэтому собрались у меня. Шашлыку, водки было! Мясо Андрей сам разделывал. Мякоть — на шашлык, а ребра и все прочее мы всегда отвариваем отдельно в эмалированном ведре. Потом все сходятся «на доедки». Вот! — он показал Олегу ведро. — Может, разогреть?

— Зачем? — отозвался Олег. — Или мы не были на целине!

— И то, — согласился Маковеев.

Они выпили, потом каждый из них вынул из ведерка по куску холодного мяса и стал есть. Олегу есть не хотелось, да и пить тоже; он положил ребрышко на обрывок газеты, постланный Маковеевым вместо скатерти, и спросил Глеба про его житье-бытье:

— Ну, как твоя? Как Лариса? Как дочка?

— Ничего, все здоровы.

— Значит, ты доволен?

— Да как тебе сказать? — Обглодав косточку, Глеб бросил ее в корзину, стоявшую возле стола. — Если честно говорить, все бабы одинаковы! Я убедился в этом. Идеи их интересуют лишь до тех пор, пока они нас обхаживают. А как только они тебя обратали, то все! Им от тебя лишь одно нужно — приноси домой деньги. Занавески, люстры, ковры, дачи — все это требует много денег. А деньги можно заработать только в комбинате. Выполнил заказ — получи! И вот пишу повторения, — он кивнул на мольберт. — Каждый день малюю одно и то же: белая рубаха, зеленая ветла, черные крыши. Я позабыл даже цвета всех остальных красок.

— Работа! — Олег вздохнул. — Она везде одинакова. И я баранку кручу — то влево, то вправо. Третьего не дано.

Ему хотелось хоть чем-нибудь утешить Маковеева, и, чтобы рассеять его грустные размышления, он заговорил про то далекое, но очень памятное для них время, про целину.

— А помнишь веранду, на которой ты меня писал? — сказал Олег. — Как хорошо мы тогда прожили неделю!

— Ну как же! — восторженно подхватил Маковеев. — Вообще в то время я испытывал необыкновенный взлет. Все годы, связанные с Казахстаном. Особенно первая целинная весна. Как я писал тогда! Как писал! Днем натура: портреты ребят, пейзаж, пахота. А вечером грунтовал холсты, готовил картон, и мысли мои только и заняты были одним — делом: а что буду писать завтра? А какой сюжет еще не написан? Да-а! То были памятные дни.

— Нам ведь в бригадах тоже доставалось! А никто из нас не искал легкой работы. — Олег откинулся на диван и, глядя на оживленное, взволнованное воспоминаниями лицо Маковеева, добавил с грустью: — Это оттого, что была мысль. А когда есть мысль, то живется легче.

— Я тогда, в первую весну, знаешь, сколько работ приволок? Грузовик к самолету подавали!

— А жратва! Привезут обед, а вместо чая соленая водица. Помнишь?

— Ну нет! — возразил Глеб. — Я был на особом положении. Меня кормили хорошо. Директором в «Красноармейском» был толковый мужик, отставной генерал. Он, бывало… — Маковеев замолк на полуслове, улыбнулся. — Что-то я сегодня все о себе да о себе! Как ты-то живешь?

— Я-то как живу? — подхватил Олег. — Что обо мне спрашивать? Я купырь.

На лице Глеба не выразилось ни испуга, ни удивления. Оно по-прежнему оставалось спокойным, даже чуточку грустным.

— Купырь? — повторил он рассеянно. — А что это такое?

— Не знаешь? Сорняк такой. Стебель у него жирный, крепкий, а внутри пустой. За это его еще пустошелем зовут.

— Не знаю, — искренне признался Маковеев. — Я на юге вырос, в Темрюке. Там плавни, камыш. А купырь? Нет, не встречал.

Они стояли на перроне Ярославского вокзала. Олег уже устроился в купе — побросал в багажник вещи, снял плащ и шляпу — и теперь стоял возле вагона, курил. Марина — в белом платье, которое она пошила для свадьбы, помолодевшая и красивая — с грустью глядела на него.

До отхода поезда оставалось еще минут восемь — десять. Говорить им было, в общем-то, не о чем, поэтому последние минуты были особенно тягостными для них обоих.

Был вечер, поздний июньский вечер. Зной уже спал, небо покрылось сизой дымкой, а наверху высветлилось. Но звезд еще не видно было и фонари на перроне еще не горели.

— Олежек, ты завтракай и ужинай у себя в купе, — заботливо заговорила Марина. — А обедай в ресторане. Хоть раз в день, но горячее обязательно надо есть.

— Ладно! — обронил Олег, и, чтобы с языка не сорвалось то единственное слово, которое хотел, но не мог произнести, он откусил кусочек мундштука сигареты, тот, что был с ватой, и выплюнул его на асфальт.

Все эти дни после свиданья с Маковеевым Олега подмывало спросить у Марины: кто звонил тогда? Кто, помимо Глеба, знал о том, что он, Олег, «объедки с чужого стола собирает»? Теперь он знал наверняка, что у Марины был еще кто-то помимо Маковеева. Но кто именно, он не знал, и это мучило его. До этого Олегу никогда не случалось ревновать. Он легко сходился с женщинами и легко оставлял их, и ни одна не устраивала ему ни сцен, ни грязных потасовок, как иногда устраивают некоторым. Он щедр был с ними, с женщинами, и, в общем-то, не обманывал их, да и они его. И теперь он все думал о том: неужели Марина провела его? Ему еще ни разу не приходилось оставаться в дураках, а тут, выходит, он был околпачен.

Теперь ему хотелось одного — скорее вернуться в Хандыгу к ребятам, засесть за баранку и крутить ее налево и направо, раз уж третьего ему не дано! Он прикидывал в уме так и этак и решил наконец, что надо купить билет на поезд до Находки, коль уж обмолвился Марине, что хочет завербоваться матросом на корабль. Сядет он в экспресс «Россия», доедет до Читы, а там в самолет и через два часа в Якутске. И, приняв такое решение, он успокоился, снова стал прежним Олегом: неунывающим, озорным, веселым. Его настроение передалось Марине, и она воспрянула духом. Всю неделю стирала, готовя его в дорогу, хлопотала о деньгах. Разумеется, Марина начала с матери. Разговор предстоял щепетильный, ей не хотелось вести его по телефону, пришлось самой ехать к Надежде Павловне. Мать хоть и поворчала, но денег дала. Потом звонок отцу с обычным: «Папочка, как ты живешь? Ничего! Не можешь ли ты одолжить мне хоть немного денег? Нет, нет! Я сама приеду». В заключение звонок тетушке Серафиме, и тоже, разумеется, о деньгах, но уже без всяких намеков на скорые перемены.

И вот они стоят на перроне; вечер; экспресс отходит через десять — восемь минут. Еще не все пассажиры сели. Бежит какой-то сухопарый майор с чемоданом; за ним, тяжело дыша, спешит женщина: выцветшие волосы, загорелые ноги — возвращается с юга.

«Да-а, — подумала Марина, — так и не съездили на юг». А вслух сказала:

— Олежек, еды у тебя много. Ешь сначала колбасу и помидоры, а то попортятся. Консервы успеешь.

— Ладно, — сказал Олег.

— Ты напишешь с дороги?

— Обязательно!

— Я буду ждать.

Марина взяла Олега за руку и прижалась к его плечу. Ей вспомнился почему-то тот теплый майский вечер, когда она, прогуливаясь в сквере перед аэровокзалом, поджидала самолет, на котором должен был прилететь Олег. Светило солнце, отражаясь в лужах. Лопались тополиные почки. Как тревожно и радостно было у нее на сердце!

И вот куда все это девалось?

Марина смотрела на редких пассажиров, сновавших по перрону, и мысли ее путались. Завтра она снова будет одна и надо рано вставать, и бежать на троллейбус, и толкаться в метро.

— Я завидую тебе! — сказала она. — Поедешь через всю страну. Увидишь Волгу, Урал, Сибирь, Байкал.

— Это да! — Олег бросил сигарету. — А за чем дело, старуха! Напишу, кати ко мне!

— А Наташу на кого бросить?

По радио объявили, что до отправления скорого поезда «Россия» осталось пять минут. Проводница попросила пассажиров пройти в вагон.

— Ну, бывай! — Олег обнял Марину, поцеловал.

Она прижалась к нему и затихла. Расставанья эти Олег очень не любил: какие-то пустые, ненужные слова, слезы… Олег отстранил Марину и легко шагнул в тамбур. Через минуту его сутуловатая фигура мелькнула сначала в одном, затем в другом окне. Марина машинально пошла по перрону вперед, к его окну. И, пока шла не заметила, как тронулся экспресс.

Вагон поплыл, грустно покачиваясь, будто ему не хотелось отправляться в эту долгую дорогу, судьба которой — соединять или разъединять людей.

— Моросит? — спросил швейцар.

— А-а… Что? — не сразу понял Кудинов; и лишь потом, когда снял с себя мокрую куртку и увидел черное пятно на барьере гардероба, Игорь Николаевич догадался, о чем спрашивал его швейцар. — Моросит!

— Это хорошо. Пусть моросит. Тепло будет — грибы пойдут, — продолжал швейцар. Старик долго отыскивал вешалку, и Кудинов догадался, что швейцар затеял с ним разговор от скуки. — Этак не только чернухи пойдут, но и маслята. Бывало, у нас, в Калязине, маслята растут до самых заморозков. Особенно в ельнике.

Игорь Николаевич знал слабость деда к воспоминаниям, и теперь по болтливости старика сразу же понял, что посетителей мало. Спешить было некуда, и Кудинов потоптался в раздевалке, слушая швейцара.

— У большинства грибников отношение к маслятам какое? — продолжал старик. — Отношение такое, что масленок, мол, не гриб. Но это, скажу вам, Игорь Николаевич, большая ошибка. Масленок, когда он не перезревший, молодой, — первейший гриб. — Швейцар вернулся с номерком. Игорь Николаевич машинально взял пластиковый номерок, повертел в руках. Носить его было негде: Кудинов, как и все живописцы, терпеть не мог стесняющей одежды. На нем были узенькие брюки от недорогого спортивного костюма с «молниями» на карманах и тяжелый, с лоснящимися локтями свитер. Брать номерок — ни к чему, но оставить куртку просто так Игорь Николаевич тоже не мог. Тогда надо было отблагодарить швейцара, а Кудинов этого не хотел, скупился, и, повертев номерок в руках, он отмахнул «молнию» и сунул его в задний карман.

— Другие, к примеру моя старуха, любят опята, — продолжал швейцар, облокачиваясь на барьер. — Но скажите, что за гриб этот опенок?! Никогда червя в нем не бывает. А уж червя не проведешь — эта тварь знает, что есть. Иное дело — масленок. Гриб чистый, нежный. Правда, любит, чтобы ему в ножки поклонились. Если нагибаться ленишься, и не ходи. Залезешь в ельник — за четверть часа полная корзина. Принесешь в избу, раз! — опорожнишь посудину, ножом снимешь со шляпки коричневую кожицу… Ну, потом помыть, конечно, — и на сковородку. Запах — на всю избу. Кушанье — первый сорт. Особенно если шкалик по такому поводу. Вы вот правильно изобразили. Хи-хи… — засмеялся старик.

— Вы смотрели? — удивился Игорь Николаевич.

— А как же! Я на вернисаже был. Вы побыли тут с друзьями, — речи, значит, аплодисменты. Потом значит, ушли. И хоть хлопот много было, но я все-таки заглянул. Ну как же! Я, можно сказать, сижу на искусстве. Люблю, когда правильно рисуют. А у вас все так — лес, береза, корзина, полная грибов, и эта бабенка. Трогательно, Хи-хи.

Игорю Николаевичу этот смешок был неприятен, — и он с силой толкнул легкую застекленную дверь. «Бабенка… Хи-хи!» — с неприязнью подумал он о швейцаре. Но вспышка раздражения была недолгой: едва Кудинов очутился в зале, как он сразу же позабыл и старика, и его неискренний смех. Зал был большой, просторный, с верхним светом; привычно пахло красками и скипидаром, и этот привычный запах успокаивал. Успокаивало и сознание достигнутого в жизни. В этом зале в разные времена выставлялись самые известные художники. И теперь — на стенах и на специальных щитах — в строгом порядке висели его картины: полотна кисти Игоря Николаевича Кудинова. Правда, отдельные его работы висели тут и раньше — на всякого рода осенних, весенних, отчетных и других выставках. Но вот так, собранные воедино, на персональной выставке, — впервые. Впервые за четверть века его работы в искусстве.

Игорь Николаевич потихоньку закрыл за собой дверь и прошелся по гулкому залу. Здесь висели его главные полотна. Он постоял посредине, окидывая все сразу одним взглядом, и нашел, что к пятидесяти годам он сделал немало. Только в этом, большом зале было около двухсот его работ. Другие художники сделали больше. Но, как и в каждом деле, подумал теперь Игорь Николаевич, немаловажное значение имеет факт долголетия. Проживи он, Кудинов, столько же, сколько прожил, скажем Репин, он написал бы столько полотен, что они не уместились бы и в трех таких залах.

Эта мысль льстила самолюбию, и возвышала его над друзьями, и главное, придавала силы; и серое это осеннее утро не казалось уж таким нудным, обыденным.

— Игорь Николаевич! — окликнули его из соседнего зала. — Доброе утро.

Кудинов заглянул туда. В «бытовке» — так называли маленькую комнатку, примыкавшую ко второму залу, — за столом сидели экскурсовод Екатерина Ивановна — маленькая седая старушка и уборщица Фрося; они пили чай.

— Доброе утро! — отозвался Кудинов.

— Присоединяйтесь к нам! — предложила Екатерина Ивановна.

— Спасибо: только от стола.

— Все равно пройдите сюда: есть две-три любопытные записи.

На краю стола лежала книга отзывов. Это был увесистый альбом в розовом переплете. Игорь Николаевич сам съездил в производственный комбинат МОСХа — Московского отделения Союза художников — и договорился с директором, чтобы книгу сделали шикарную. И сделали: из мелованной бумаги, переплели и тиснули золотом: «И. Н. Кудинов». И чуть ниже: «50 лет».

Юбилейные выставки бывают один раз, в лучшем случае — два раза в жизни. Поэтому отзывы так дороги.

Теперь эта книга с золотым тиснением постоянно, пока открыт был зал, лежала с края стола, подле букета цветов. Кудинов думал, что возле этого альбома — с утра и до самой темноты — будет толпиться народ. Один посетитель, сидя в кресле с деревянными подлокотниками, делает запись, другой — ждет своей очереди, чтобы излить на бумаге свой восторг. Пусть не восторг, — но запись-сомнение, запись-раздумье. И через неделю атласного переплета книги не узнать: он запачкан чернилами, заляпан пальцами тысяч рук; сама книга распухла, растрепалась. Иной посетитель брезгует раскрыть такую неопрятную книгу. Но автору вид ее приятен: значит, выставку смотрят, спорят, о ней говорят. Через неделю, глядишь, появляется новая книга — ту, первую, которая лежала на столе в день открытия выставки, уже исписали. Новая пахнет канцелярским клеем и клеенкой, и на переплете из-за спешки не успели сделать тиснений, — но на это никто, кроме устроителей выставки, не обращает внимания: все пишут и пишут.

Игорю Николаевичу случалось видеть такие альбомы — на выставках молодых, на юбилейных вечерах других художников. В своих записях посетители выставок писали о пейзажах, об условности в живописи, о рисунке; отвечали один другому, горячились, иногда даже неприлично обзывали тех, кто ругал живописца. В таких книгах любили копаться старушки в пенсне, молодежь, корреспонденты. Вспоминая теперь подобные альбомы, Игорь Николаевич недоумевал: книга отзывов о его выставке лежала вот здесь, с края стола, больше недели, а имела все такой же роскошный вид — посетители раскрывали ее редко, очень редко. Записей в ней было мало.

Услыхав теперь про новые записи, Игорь Николаевич присел к столу и с нетерпением раскрыл тяжелую обложку. Он наизусть знал все отзывы, и, хотя они мало приносили радости, Кудинов еще раз не спеша перелистал страницы.

Вот первая — через весь лист, ярким зеленым фломастером:

«Игорю —

            Игорево!

Игорьку — самые добрые пожелания в день открытия выставки!» — и далее через всю страницу шла шеренга крючков, так идут гуси к реке, приподняв шеи: «г г г г»… Но это были не «г» вовсе, — а крючки легкомысленной росписи Славки Ипполитова, его товарища по институту, теперь известного художника.

По традиции первую запись в альбоме делает самый знатный гость — кто-нибудь из секретарей Союза художников, лауреат и прочее. Игорю Николаевичу не раз приходилось бывать на вернисажах. Выставки устраивали сокурсники по институту, старшие товарищи, — и он знал в точности все, что надо делать, как все обставить. И все-таки теперь, задним числом, Игорь Николаевич понимал, насколько это трудно, и как все это он скомкал. Он больше всего хлопотал о банкете, который организовывал в ресторане ЦДРИ. Игорь Николаевич составлял списки, переписывал и переделывал их утром и вечером, имея в виду только одно — как бы сократить число приглашенных и поужать меню. А надо было не об этом думать. Надо было думать о другом: кто скажет речь на открытии? Кто сделает первую запись в книге отзывов?

Казалось бы, Кудинов знал о выставке, готовился к ней больше месяца, а все вышло комом; все пришлось делать в последний день. Машина привезла картины утром. Надо было для каждого холста определить место. Пришли холсты из областных галерей, купленные раньше, с других выставок. Правда, таких картин у Кудинова оказалось мало, но лучшее из всех созданных полотен, его знаменитую «Эльвиру», — все же прислали из К-на. Прислали за сутки до открытия выставки, и надо было срочно натянуть холст на подрамник, пригнать саму раму, определить место, чтобы полотно хорошо смотрелось. Как всегда не хватало времени, и всю последнюю ночь перед открытием выставки он не сомкнул глаз: вешал и перевешивал картины, писал тушью таблички и прибивал их. У тех его друзей, у которых были жены, — всегда помогали они: сидят всю неделю, выводя колонковыми кисточками: «Автопортрет». 109×62, 1967 г.» или «Первомай в деревне». 78×42, 1971 г.»; или вешают картины; или протирают маслом холсты. Нельзя сказать, что всю эту выставку он оформил один — помогал и Леша Маньковский, его однокурсник, с которым они дружили; помогала и Лариса…

Ларисе тоже хотелось походить на всех жен: она суетилась, наклеивала таблички, закрашивала белилами царапины на рамах; но делала все это неумело, — больше мешала, чем помогала. Лучше было бы поручить ей роль зазывалы, — чтобы она пригласила кое-кого из начальства. Может, тогда бы не появилась эта ироническая запись Славки Ипполитова, подумал теперь Игорь Николаевич. Слова эти — «Игорю — Игорево!» царапнули сердце: не такой он хотел бы видеть первую запись. Ее мог написать любой человек, но только не живописец. Обыкновенный посетитель выставки — скажем, швейцар («хи-хи»), о смешке которого Игорь не мог думать без раздражения, — может и не знать всех тонкостей труда художника: рисуют люди и пусть себе забавляются, коль у них есть для того времени! Но живописец, тот же Славка, должен знать, каков он — труд художника. Труд этот требует от человека самоотверженности. Каждый день — здоров ли ты, испытываешь ли недомогание, — а поднимайся, бери этюдник и шагай в поле. Становись и работай. Жарко ли тебе, холодно ли — никто про то не спрашивает. Если ты не идешь в поле, становись к мольберту — и пиши, и пиши, пока не отсохнет рука.

Славка, конечно, знал все это. Однако он счел возможным принизить значение творчества Кудинова.

Обычно на вернисажи приглашается все руководство — московское, республиканское; приглашаются известные художники. Открывает выставку, то есть произносит речь и разрезает муаровую ленту, кто-нибудь из руководителей МОСХа. Тот же, кто открывает выставку, чаще всего делает и первую запись в альбоме. В записи обычно отмечается своеобразие манеры живописца, его место в современном искусстве. Жди, пока во всех этих тонкостях разберутся сами посетители! Посетители обычно читают первую запись, и если она серьезна и  и с ч е р п ы в а ю щ а, то и они стараются приладиться. У него с первой записью вышло нескладно — теперь-то Игорь Николаевич понял свою оплошность, — получилось так, что выставку открывал руководитель секции живописцев Славка Ипполитов. А Славка этот — без царя в голове — сказал два слова, разрезал ленточку; все еще ходили по залам, осматривали картины, а он подошел к столу, где лежала вот эта книга, раскрыл ее и написал, что пришло ему в голову: «Игорю — Игорево…» А за этим, конечно же, намек. За этим — «Богу — богово, а кесарю — кесарево». Конечно, Кудинов понимал, что он не бог в живописи и не Цезарь даже. Но все-таки он не замухрышка какой-нибудь, чтобы ему Славка место указывал: мол, каждый сверчок знай свой шесток!

Эта полушуточная, полунадменная запись, думал теперь Игорь Николаевич, перелистывая страницы альбома, сделала свое дело. Посетители, осмотрев выставку, хотели бы написать отзыв. Открывают книгу, читают первую запись. Они надеются, что тут уже сказано о выставке все самое главное. И вдруг они читают вот это — «Игорю — Игорево»… Одни поспешно закрывают альбом, другие садятся за стол и пишут в том же юмористическом духе.

Игорь Николаевич не спеша перелистывал страницы альбома и думал, просматривая записи, что посетители все-таки серьезнее Славки. Несмотря на его зубоскальство, в альбоме было три-четыре отзыва серьезных, солидных. Их сделали пожилые дамы, истинные ценители искусства, которые не пропускают ни одной выставки. Такие дамы обычно не признают современных живописцев. Как правило, все они — приверженцы Лактионова. В картине Кудинова «Эльвира» они нашли что-то созвучное «Письму с фронта» и за это хвалили полотно. И хоть такая похвала не была созвучна современным веяниям в живописи, она все же была приятна Игорю Николаевичу.

Дальше еще одна запись. Очень хорошая — спокойная, вдумчивая, — о природе искусства вообще; о первичности жизни и о вторичности образа. Ее сделал какой-то провинциальный художник — то ли из Владимира, то ли из Рязани. Кудинов видел его и сразу же решил, понаблюдав, как тот ходит из зала в зал, что это — провинциал, который приехал в Москву за покупками. Видимо, он очень удачно подхватил апельсины в соседнем магазине «Консервы», и у него оставалось еще много времени до отправления электрички. И чтобы не топтаться на мокрых тротуарах, он решил заглянуть сюда на выставку.

Перелистывая страницы записей, Игорь Николаевич волновался — очень хотелось ему поскорее прочитать новые отзывы, которые показались Екатерине Ивановне «любопытными». Однако он сдерживал себя — перевертывал исписанные листы с достоинством и осторожностью. Но вот он перевернул и последнюю страницу, а новых записей не нашел. Эту вот, последнюю, он видел еще вчера. Отзыв свой о выставке написали ребята — учащиеся школы-интерната. Они писали о том, что их пионерский лагерь находится на берегу реки Оки, в тех местах, которые, судя по картинам, любит и художник.

«Ознакомившись с картинами художника т. Кудинова, — писали ребята, — мы лишний раз убедились в том, что надо любить и беречь родную природу».

— Не правда ли — милые ребята?! Они так непосредственны, — сказала Екатерина Ивановна, наблюдавшая за тем, с каким вниманием Кудинов перелистывал страницы.

— Да, да… — пробормотал Игорь Николаевич; он не сказал о том, что уже видел эти записи, что они вчерашние.

Кудинов догадывался, что и Екатерина Ивановна знала об этом, видела их вчера, а напомнила о них лишь из-за участия к нему; и, поняв это, Игорь Николаевич не мог совладать с собой, и краска залила его лицо.

— Я налью вам чаю, — сказала Екатерина Ивановна и глянула на него из-под очков. — Вы дома ведь кофе пьете?

— Да, я пью кофе, — сказал Игорь Николаевич, мало-помалу справившись с волнением. — Кофе, а потом уже закуриваю сигарету.

— Была помоложе, тоже любила кофе, — подхватила Екатерина Ивановна, и Кудинов понял, что она нарочно затеяла тот разговор, чтобы отвлечь его от грустных мыслей. — А теперь пью только чай. Прежде чем заварить, я всегда нагреваю чайник. У нас тут нет, конечно, условий, но если чай индийский или цейлонский, то пить можно.

— После такого вступления — я отказаться не могу! — сказал Игорь Николаевич нарочито бодрым голосом и отложил в сторону книгу отзывов.

Екатерина Ивановна достала из тумбочки, на которой стояла ваза с цветами, чашку и, налив в нее чаю, подала Кудинову. Игорь Николаевич отпил глоток-другой. Чай был действительно хорош. Уборщица, пожилая женщина с мясистыми щеками, на которых видны следы оспенных пятен, пододвинула к Кудинову вазочку с рафинадом.

— Я замечала не раз, что в плохую погоду, в такую, как сегодня, — заговорила Екатерина Ивановна, — посетителей на выставке всегда мало. Истинные ценители искусства в такую погоду предпочитают сидеть дома и пить чай, как и мы.

Игорь Николаевич уткнулся в чашку. «Она знает, что это — вчерашние записи! — решил он. — И говорит это, про погоду, и потчует чаем — из-за сочувствия ко мне».

Кудинову стало не по себе, ибо он — и вчера, и два дня назад — зарекался: никогда больше не приходить на выставку рано утром, к открытию. Игорь Николаевич знал, что утром посетителей всегда мало. Поэтому, ложась спать, он говорил себе: завтра я обязательно пойду на выставку только во второй половине дня, часа в четыре. К этому времени собирается публика, и непременно находятся два-три человека, желающие сделать запись в альбоме. С этим твердым решением он и вставал, и умывался, и завтракал; и за завтраком говорил Ларисе, что с утра поедет в мастерскую. Верный слову, Игорь Николаевич и ехал в мастерскую, пустую и гулкую в этот ранний час; ставил на мольберт холст, выдавливал на палитру из тюбиков краску, но работать не спешил. Было скучно сидеть в мастерской на диване и глядеть на опустевшие стеллажи; было такое состояние на душе, словно его обокрали. Да, да, обокрали! Кому-нибудь эта мысль может показаться смешной. Как же так, ведь он выставил свои картины в лучшем зале столицы; выставил затем, чтобы их посмотрели тысячи истинных ценителей искусства. Посмотрели, задумались о красоте природы, смысле жизни. А он — «обокрали»?

Признание, известность пришли к Кудинову не сразу. Было такое время — до встречи с Мартой, — когда он слыл среди друзей всего-навсего работягой. Он был мало известен как живописец и почти совсем не писал по договорам.

Игорь Николаевич часто вспоминал то доброе время, когда он был молод и беззаботен, — у него не было денег, но зато он был здоров и жил спокойно, без суеты: не егозил перед начальством, не заискивал перед собратьями, стоящими у руководства. Он рисовал что хотел: Оку, луга, осенние стога в пойме… Иногда что-то получалось, и он вешал этот этюд на стену комнатки, где жил вдвоем с матерью. Мать была очень довольна его успехами — она плакала от умиления. Но чаще у Кудинова не получалось, и он, вернувшись домой, засовывал картонки на стеллаж и забывал про них.

Правда, случалось и такое: Игорь выставлял этюд на какой-нибудь выставке. Его даже хвалили — в газетах мелькала фамилия Кудинова, когда перечисляли пейзажистов или жанровиков. Но, несмотря на это, закупочная комиссия почему-то никогда не помечала, что его картины подлежат приобретению. Повисев две-три недели в каком-нибудь проходном, полутемном зале, они снова возвращались к нему на Арбат, и он запихивал их на стеллажи. Кудинов уверовал, что его не покупали потому, что он не устраивал в ресторане шумных попоек для членов закупочной комиссии, не обивал пороги в комбинате, вымогая заказы повыгоднее, подоходнее. Другие думали, что Кудинов — неудачник, тихоня, и пытались помочь ему. Но он отвергал всякую помощь: он был не тихоня, а просто гордый, и у него было свое понятие об искусстве.

И теперь, впервые за четверть века работы, его запасники — шкафы, углы комнатки на Арбате, стеллажи мастерской, заставленные полотнами, — опустели. Совсем-совсем опустели: он выставил все лучшее, даже эскизы. И кто вздумал бы посмеяться над ним — над тем, что он толкается день-деньской на выставке, караулит у своих картин, — тот пусть поставит себя на его, Кудинова, место. Четверть века работать, каждый день корпеть, сколачивать подрамники, натягивать холст, грунтовать, делать наброски углем, потом — писать и писать… И вот оживает холст. Рождается образ или пейзаж. Полотно какое-то время стоит на мольберте, а он, Кудинов, сидит напротив, на диване, и смотрит с удивлением, будто это не он нарисовал. Смотрят и другие, тот же друг его Леша Маньковский, иногда делают замечание: «Этот угол тяжеловат». Или: «Облака сгущены, ослабить надо». Он ослаблял, еще раз смотрел, любуясь, и ставил холст на стеллаж.

И вот теперь стеллажи были пусты.

Игорь Николаевич слонялся час-другой по мастерской, не находя себе места; потом, махнув рукой на решение — ехать на выставку вечером, — надевал плащ и спешил сюда, на Кузнецкий мост, и пропадал тут, в выставочном зале, весь день.

«А-а! — уговаривал он сам себя. — Не я первый, не я последний! Все ведь так — дежурят у своих картин».

— Кажется, посетители! — Оставив недопитую чашку, Екатерина Ивановна встала из-за стола.

— Сидели бы. Чего беспокоиться? Пусть смотрят! — сказал Кудинов с напускным равнодушием.

Но самого Игоря Николаевича  п о д м ы в а л о  посмотреть, кто пришел. И он тоже поднялся и, высунувшись из-за портьеры, поглядел в большой зал. Посетителей было человек пять. Была пожилая пара — муж и жена; потом — долговязый юноша с девушкой и парень-подросток лет двенадцати в школьной форме. Кудинов сразу же сбросил со счетов подростка, решив, что это шалопай — опоздал, небось, в школу, а на улице — дождь, сыро, переждать час надо где-то, и он заглянул сюда, на выставку. Школьник шустро подходил то к одному, то к другому полотну, как утенок, вытягивал шею, читал названия картин и шел дальше. Он задержался лишь возле натюрморта с убитой дичью — и то только потому, наверное, что хотел повнимательнее разглядеть глухаря, который был очень красив со своим распушенным хвостом.

Девушка в свитере щелкнула сумочкой, достала блокнот, карандаш и уставилась на стену. Большинство полотен, висевших на этой стене, — ранние, Игорь Николаевич и сам не помнил всех названий. Девушка без передыха записывала названия этюдов, — и Кудинов решил, что это — истинная ценительница искусства.

Игорь Николаевич вышел из-за своего укрытия и присоединился к посетителям. Ему хотелось подойти поближе к девушке, чтобы слышать ее реплики, которыми она иногда обменивалась со своим долговязым спутником. Все-таки приятно, когда слышишь: «Гляди, как здорово!», «Нет, ты обрати внимание на мазок: какая сочность, экспрессия!»

Кудинов вышел и, заложив руки за спину, стал прохаживаться по залу, разглядывая картины. Никто из посетителей не обратил на него внимания — посетитель и посетитель, хотя у Игоря Николаевича и была внешность художника: то есть он носил бороду, и усы, и длинные волосы; и лицо у него было сухое и нервное. Однако никто — ни молодая парочка, ни пожилые люди — не обратил на него внимания.

Старички ходили очень тихо, изредка перешептываясь меж собой. Девушка в свитере — подвижна, быстра, и Кудинов невольно наблюдал за ней. Он подумывал сначала, что она студентка какого-нибудь художественного училища, вроде Строгановки. Но, понаблюдав за нею четверть часа, он с огорчением понял, что ошибся. Просто девушка привела своего молодого человека, а может, и мужа, на выставку, чтобы похвастаться перед ним своей эрудицией. Есть такие девушки: ничего не понимая в искусстве, они водят в выставочные залы своих молодых людей. Такие девицы, как правило, очень восторженны. «Смотри, какой мазок!», «Полюбуйся, какой пейзаж!» Так и эта.

— Славный этюдик! — услышал Кудинов голос девушки. — Это знаешь что мне напоминает?! — обратилась она к своему спутнику. — Горку в Сосенках, куда мы прошлой зимой ездили кататься на лыжах.

— Пожалуй, — флегматично отозвался долговязый парень. — Только там дома — на горе, а тут — в низине.

Девушка все время указывала юноше на картины, что-то говорила, но парень смотрел на полотна равнодушно и оживлялся, только когда глядел на свою спутницу. Но и она вскоре как-то погасла — все реже и реже подводила юношу к картинам, все реже и реже записывала их названия.

Игорь Николаевич подумал сначала, что это разочарование вызвано погодой: за окном стоял серый, осенний день, моросил дождик, ни лучика солнца. А при таком сером освещении все ранние его картины: «Остров на Оке», «Осенние стога», «Ракиты» — кажутся непрописанными, одноцветными. Лишь на один миг поставив себя на место зрителя, Кудинов вдруг удивился: на всех этих полотнах, занимающих самое большое место в зале, — ни одного цветового пятна, ни одного яркого пейзажа или ослепляющих глаза разливов Оки, которые он так любил! Как же так получилось? — озадаченно думал теперь Кудинов. Правда, он больше всего любил осень и старался проводить эту грустную пору за городом, где-нибудь в Велегоже или Солотче; любил надеть ватник, сунуть ноги в кирзовые сапоги — потеплей и поудобней — и бродить по перелескам, по убранным полям.

Да, но ведь и осенью случаются солнечные дни, когда лес весь горит от берез, а голубизна неба — голубее, глубже ультрамарина. Ведь умел же видеть это, скажем Поленов. А у него, Кудинова, осень — это серый лес, зеленый луг, черные стога сена, низкое небо. Но он ведь писал не только осень! Он любил и весну, и ледоход на реке, и первую зелень ракит, склонившихся над мутной вешней водой.

«Удивительно! — думал теперь Игорь Николаевич, тупо уставившись на свои пейзажи. — Как же так? Как же это получилось?»

Невольно вспомнилось, как работают другие художники, его же товарищи. Его лучший друг — Леша Маньковский — любит голубой цвет. У него голубые луга, голубой лес, голубые дома. И ничего: голубые дали, голубые глаза девушек, голубая ночь — все у него смотрится, и его хвалят. Хвалят и Славку Ипполитова, все полотна которого розоваты, словно бы освещены светом костра: розовое утро, строительные краны, даже дым над ТЭЦ — и тот розовый.

А он, Кудинов, за четверть века работы не нашел «своего» цвета. Он как-то мало думал об этом — о цвете. Он все стремился успеть, угнаться за жизнью. Ему хотелось как можно точнее, разностороннее запечатлеть на своих картинах размах, перемены. Он мотался, ездил по стране, рисовал все: и строителей, и разлив стали на «Красном Октябре», и вышки Самотлора, и башенные краны, устремившие свои ажурные фермы в высоту. Однако девчата-отделочницы на его групповом портрете — хорошенькие, в белых косынках — выглядели статуэтками на сером, однообразно-скучном фоне плиты, а краны походили на жирафов с пятнисто-серыми шеями…

Надо было собрать все картины воедино, чтобы вдруг увидеть все это.

«Зачем я ставил рабочих возле серой плиты? — думал теперь Игорь Николаевич. — Зачем рядил их в телогрейки и комбинезоны?! Глупо. Самое главное — это натура. Все великие художники, во все века, много писали натуру, обнаженное тело. Джорджоне. Тициан. Рафаэль. Веласкес…»

Все, все! А разве он, Кудинов, не хотел быть знаменитым?! Разве он только теперь пришел к этой мысли?! Нет, он и раньше задумывался об этом.

В институте был специальный класс — натуры. Они писали старика Нифонта: седобородого, с отличными мышцами. Старик был так хорошо сложен, что по нему можно было изучать анатомию. Нифонт знал, что он живописен, и очень следил за собой: делал гимнастику, ходил на лыжах, приглашал раз в неделю массажиста, обслуживающего спортсменов команды «Динамо». Старика писали студенты многих поколений. О Нифонте ходили легенды. Говорили, что он — горный инженер, что ему надоело прокладывать лавы и штреки — и он нашел себе заработок полегче. Нифонта писать было легко: линии его тела хорошо очерчены, ясны и четки.

Труднее было писать женщину. Натурщицей у них была особа лет тридцати — бывшая жена офицера, с которым она разошлась. Никто не знал причины их развода, знали только, что натурщица — женщина строгая. Она ни за что не соглашалась, чтобы ее писали всю, а только торс. Она сидела в углу зала, на невысоком постаменте, вполуоборот к ним, студентам. Постамент был укрыт ковром, в рисунке которого преобладали синие тона. Контраст светлого и синего был очень резок, а тень и отсвет ковра на белом теле давали блики, и писать было чертовски трудно. На плечах и на всем торсе женщины не было ни ярко выраженного загара, ни болезненной бледности; волосы уложенные в пучок, — белесого цвета, поэтому вся она казалась бесцветной, серой.

Они писали натуру недолго, недели две. И за это время Кудинов влюбился в натурщицу. Хотя Игорю шел двадцать первый год, у него еще не было женщины. Грубо говоря, он был «маменькиным сынком». На войне побывать не успел — в том самом году, когда из Берлина с победой возвращались наши солдаты, он окончил десятилетку и довольно легко сдал экзамены в институт.

Да, ему шел двадцать первый год, и он не видел еще обнаженных женщин. Поэтому Игорь писал натурщицу самозабвенно. На его холсте она была как живая. И все-таки его руководитель, известный в ту пору портретист Комов-Торжковский вкатил ему за натуру «тройку».

Эта «тройка» не давала Игорю покоя. Он работал, карабкался всеми своими силами, чтобы доказать, насколько несправедлива к нему судьба. А судьба была и в самом деле несправедлива.

Кудинов вырос в интеллигентной семье. Отец его — Николай Александрович — был врачом, мать — учительница. Детство, о котором Игорь имел самое смутное воспоминание, не было счастливым. Отец — тогда еще сравнительно молодой человек — выпивал и прихварывал, и семью, как он понимал теперь, тянула мать, преподававшая в школе пение. Ирина Сергеевна всем говорила, что она — неудавшаяся артистка. И, однако, она не чуралась никакой, даже самой черной, работы: обстирывала семью, убирала кухню коммунальной квартиры, ходила в магазин. Ведя хозяйство, мать к тому же давала частные уроки: обучала детей игре на пианино. Игорь еще подростком, когда отец ушел на фронт и погиб вскоре, понимал, как трудно матери, и старался быть хорошим мальчиком. Он поступил в изокружок при Доме пионеров, и его акварели часто висели на выставке лучших работ студии.

У матери, как и у многих женщин, жизнь которых не удалась, была выношена, выстрадана одна мечта — чтобы ее сынок, Игорь — такой одаренный, такой талантливый мальчик — выучился и стал настоящим художником. И пока Игорь учился, Ирина Сергеевна тайком, по копейке скапливала деньги, чтобы ее сын обязательно летом съездил на юг, отдохнуть. Кудинов бывал в Анапе, в Сочи, в Ялте. В те студенческие годы Игорь очень тосковал по женщине, но как-то так получалось, что ни одна из девушек не становилась ему близкой. Повсюду — и в Анапе, и в Ялте — на пляжах было много отдыхающих. Игорь — с папкой, с набором грунтованных картонок, — блуждал среди этого живописного скопища тел — молодых, сильных, красивых. Он пристраивался где-нибудь в затишке, под корявым кустом маслины, раскрывал папку и, выбрав подходящую натуру, начинал рисовать. Он проводил несколько линий, чтобы очертить контуры тела, позу. Вдруг девушка замечала, что Игорь к ней приглядывается и что-то торопливо набрасывает карандашом. Она толкала свою подругу, и они торопливо вставали и уходили.

И оставалась только мечта. Мечта о том, что и у него, как и у многих художников, будет жена-красавица, которую он будет лелеять и писать всю жизнь.

А жизнь тем временем шла своим чередом. Игорь окончил институт, получил диплом. Но стать художником труднее, чем получить диплом. Из Москвы ему уезжать не хотелось, а в столице и без Игоря Кудинова много живописцев.

Он брался за любую работу: писал шрифты и монтировал фотографии на сельскохозяйственной выставке; расписывал фойе клубов и чайханы в узбекских колхозах.

Годы шли, а признание не приходило. Мать зарабатывала все меньше и меньше. Игорь пообтрепался; мастерской у него не было, работать дома — негде.

Однажды, находясь в таком удрученном состоянии, Кудинов повстречал Славку Ипполитова, и тот, сжалившись на ним, замолвил за него словечко в комбинате: Славка был всюду своим человеком. Требовалось полотно, как выразился Славка, на «д р е в е с н у ю» тему — для нового Дома культуры в Нововятске.

Было лето, в Москве — душно, жарко. Художники снимали дачи, отдыхали на берегу моря. Но у Кудинова не было ни дачи, ни денег, чтобы поехать к морю. Игорь толкался в Москве, и в комбинате ему обрадовались. Он заключил договор и поехал в Киров. Больше месяца жил Игорь в лесу, в общежитии лесорубов. Он привез из Вятки очень много эскизов, и одному из них суждено было стать полотном…

…В левом углу холста — красавица сосна. Бронзовеет на солнце ее величавый ствол. Мы не видим, сколь она высока. Мы можем лишь догадаться об этом по лицам лесорубов, которые, подойдя к дереву, высоко запрокинули головы, чтобы оглядеть его. Лесорубов трое. В центре, с пилой «Дружба», стоит могучий детина-бригадир. На нем кирзовые сапоги, линялые галифе: по всему видно — демобилизованный солдат. Он без рубашки: в лесу жарко. Бригадир строен и красив, и тело его задублено на солнце и бронзовеет так же, как ствол сосны. Слева от пильщика стоит паренек с рогатиной. Его обязанность — подтолкнуть сосну, чтобы она упала, куда следует. А справа — усатый дядька с топором. Ему предстоит самая черновая работа — обрубать сучья с поваленного дерева.

Однако смысл картины не в том, чтобы изобразить, с каким ликованием лесорубы смотрят на царь-дерево, которое сейчас должно упасть. И даже не в том, как хорошо выписано тело лесоповальщика. Замысел картины — шире: позади лесорубов видна двуколка — рабочим привезли обед. Опушка лесосеки ярко высвечена солнцем, и видна лошадь, щиплющая траву, повозка, на которой стоят термосы с едой; а рядом с повозкой — девушка-повар в цветастой косынке и белом фартуке; и девушка издали зачарованно смотрит на парня с пилой «Дружба».

«Всюду жизнь, — как бы говорит художник, — вот и тут, в лесу, люди работают, улыбаются, любят…»

Картина была принята комбинатом без поправок. Игорь выставил ее на осенней выставке и затем отправил в Нововятск.

Вскоре он получил новый заказ. Появились долгожданные деньги. Они казались тогда очень большими. Но самое главное — пришла уверенность в своих силах, а это так важно для живописца.

— Игорь Николаевич! — окликнули его из соседнего зала.

Кудинов вздрогнул — настолько он ушел в свои мысли, что не сразу даже понял, кто его зовет и в чем дело. А звала его все та же Екатерина Ивановна; экскурсовод мелкими шажками шла от стола директора-распорядителя, окликая:

— Игорь Николаевич! Игорь Николаевич!

— Да.

— Сомов пришел. Вас спрашивает.

— А-а, пришел?! Очень приятно!.. — обрадовался Кудинов.

Сомов — фотограф, который снимал холсты для воспроизведения их в журнале «Творчество». Разговор о том, что редакция решила подготовить материал о выставке Кудинова, был еще неделю назад, на вернисаже. На вернисаже — после всей этой суеты, которая сопровождает открытие всякой выставки, — после речей, цветов, рукопожатий, когда приглашенные уже разошлись по залам, к Кудинову подошел заведующий отделом журнала и сказал, что редактор поручил ему взять у Игоря Николаевича интервью.

— Это что — в связи с открытием выставки? — спросил Кудинов.

— Ну, и в связи, и вообще: о ваших любимых темах, о жанре, о том, как вы понимаете место художника в жизни.

— Мне что — самому писать? — на ходу торопливо спросил Игорь Николаевич.

— Нет, нет! — отвечал заведующий. — Интервью. Вопросы я подработаю. Вы только скажите, когда вам удобнее побеседовать со мной?

— Давайте завтра, в полдень. Здесь же, на выставке. Вам удобно?

— Хорошо.

— До свиданья! До завтра! — бросил Кудинов.

Он очень спешил: на пять часов вечера в ресторане ЦДРИ — Центрального Дома работников искусств — был заказан товарищеский ужин. Игорь Николаевич не сообразил сразу, что надо было пригласить на банкет и работника журнала. Но он не пригласил, и сотрудник журнала на второй день, как уговаривались, не пришел. Не явился он и на третий день, — Игорь Николаевич понапрасну лишь волновался и ждал его.

И вот теперь объявился Сомов! Значит, журнал не отступил от своей мысли, решил Кудинов. Игорь Николаевич знал Сомова — он не раз наблюдал за его работой, когда фотограф снимал полотна на выставках или в мастерских.

— Игорь Николаевич! Здравствуйте! — Сомов снял с плеча громоздкую камеру (он снимал на стекло) и, поставив чемодан с осветительной аппаратурой, протянул Кудинову руку.

Фотограф был сухопарый человек, выше среднего роста, с узким, продолговатым лицом, с большой лысиной.

— Ну-с, вы, надеюсь, в курсе дела? — спросил Сомов.

— Да, неделю назад мне говорил ваш товарищ. Но он почему-то не явился для беседы в названное время.

— Сдача номера. Суета. Редактор составил списочек работ, намеченных для воспроизведения в журнале. Он просил показать вам на всякий случай. Согласовать, одним словом. Вот, посмотрите!

Игорь Николаевич взял листок, посмотрел. Конечно же, первой в списке значилась «Эльвира», затем — «Остров на Оке», «Везут дебаркадер», «Строители» и кое-что из графики — не самое, пожалуй, главное, малоинтересное. Игорь Николаевич хотел, чтобы среди графических работ в журнале было воспроизведено и три-четыре зарисовки, из тех, что он делал в ранний период творчества. Но Сомов и слушать не хотел об этом.

— Не пройдет! — сказал он. — Я своего шефа знаю. Он считает, что его журнал — не воскресное приложение к бульварному изданию. Никаких там торсов, никакой там натуры. Где ваша «Эльвира»?

— Вы с этого полотна решили начать? Сюда прошу.

— Да. А что? — Сомов профессионально осмотрел полотно, висевшее отдельно, на самом лучшем месте главного зала. Взгляд его, с холодностью блуждавший по стене, неожиданно загорелся. — А, знаете, ничего! — искренне сказал он. И словно рядом с ним стоял не живописец, не сам автор полотна, а кто-нибудь посторонний, пояснил: — Я ведь снимаю на цвет. Шесть пластинок извожу. Часто подойдешь к картине, поглядишь, а снимать-то на цвет нечего. А тут — да! И фон живописен, и девица ваша — ничего! У нее хорошее лицо. И эта очаровательная улыбка… Да-да! Мне нравится! — говорил фотограф, раздвигая штатив. — Света тут маловато. Но это ничего. Свет мы сейчас сорганизуем. Где тут розетка? Так! Хорошо. — И снова взгляд на полотно. — А девица — ничего. Мне по вкусу. Такую, я думаю, случайно не заставишь позировать! Нет! Не скажешь, небось, что  н е з н а к о м к а. Хе-хе!.. — Скованности его — как и не было. Как и все фотографы, когда они видят подходящий объект для съемки, Сомов стал излишне суетлив, Установив штатив, он открыл чемодан. В нем, поверх ламп электрического освещения, лежали матерчатые нарукавники. Фотограф взял их и, прилаживая, не сводил взгляда с картины. Он то подходил к полотну, внимательно разглядывая фактуру письма; то отходил, наклоняя голову из стороны в сторону. — Долго писали? Такое полотно, небось, за один сеанс не напишешь.

Болтовня фотографа раздражала Игоря Николаевича. Отвечать на вопросы не хотелось. Да, видимо, Сомов и не ждал ответа на них: просто ему хотелось разговором с автором скрасить все эти приготовления к съемке, которые повторялись каждый день и поэтому изрядно надоели ему.

«Много вы знаете! — с раздражением подумал Кудинов. — «За один сеанс не напишешь». Когда есть любовь и профессиональное мастерство — тогда и такое полотно напишешь быстро».

Как раз эскиз к этой картине Игорь Николаевич написал за один сеанс. Если подходить к работе со всей строгостью, то это даже и не полотно, а всего-навсего портрет. Портрет молодой женщины, которую и в жизни звали Эльвирой. Это была его первая женщина. Он всегда вспоминал ее со щемящей тоской в душе.

…Эльвира в темно-красной куртке на «молнии», откинув с головы капюшон, стояла посреди подлеска, вернее, в зелени невысоких сосновых посадок; в левой руке она держала корзину, заполненную наполовину свежими, сочными маслятами. Осеннее утро; дальние перелески за спиной Эльвиры — подернуты туманной дымкой. Молодая, с округлым, еще по-девически мягким лицом, Эльвира стояла на опушке леса. Каштановые волосы распущены по плечам, поверх откинутого капюшона с желтой подкладкой. Было такое впечатление, будто Эльвира, сорвав гриб, только-только разогнулась.

Молодая, крепко сбитая, — она смотрела прямо, уверенно, с полуулыбкой в серых глазах, словно взглядом своим хотела сказать: смотрите, вот я — какая! Все вы суетитесь из-за мелочей, а тут, в лесу, такое раздолье, спокойствие.

И пусть уже осень, в небе клином летят журавли. И пусть осень, и пусть березы, что золотом горят позади зеленеющих сосенок, роняют листья, пусть скоротечна жизнь, говорит ее взгляд, — а мне наплевать: мне хорошо!

Было это давным-давно, четверть века назад…

В то утро Игорь ничего не знал об Эльвире. Как всегда утром, в девять, придя в столовую, он шумно отодвинул стул, сел за пустующий пока стол и, отстранив от себя столовые приборы, взял в руки стакан кефира. Игорь залпом выпил кефир, отставил пустой стакан и, не ожидая, пока официантка принесет скудный завтрак — котлету с картофельным пюре, — положил на ломоть серого хлеба крохотный кусочек масла и стал есть. Он не любил понапрасну сидеть в столовой; утром время особенно дорого. «Рубенс, говорят, вставал каждый день в четыре утра. В четыре! А сейчас — девять. Я и так потерял целый рабочий день», — думал он.

Игорь занят был своими мыслями и не заметил, как подошла диетсестра. В доме отдыха кормили скверно, и так как Кудинов часто бывал здесь, то его определили на диетическое питание, и он, вдобавок ко всему, получал кефир и масло.

— Игорь Николаевич! — сказала сестра. — Можно за ваш стол посадить новенькую?

Кудинов хмыкнул — он жевал бутерброд и не мог сказать: «Пожалуйста!» — получилось что-то нечленораздельное, одно мычанье. Но диетсестре, видно, этого было вполне достаточно, и она сказала, обращаясь к девушке, с которой пришла: «Садись, Эльвира!» Два других места за столом — напротив Игоря и справа от него, хоть и пустовали сейчас, — были заняты: сидели шахтер с женой. Оставалось свободным лишь место слева от Игоря. На это место и указала теперь диетсестра. Девушка сказала: «Спасибо, Лена» — и села по левую сторону от Игоря. Кудинову было наплевать — справа или слева; молодая ли девушка или пожилая шахтерка. Ему важно было как можно скорее дожевать свой бутерброд, вытереть губы бумажной салфеткой, бросить застольникам: «Приятного аппетита!» — и встать. Затем быстро сбежать вниз, к коттеджу, где он жил, зайти к себе на террасу, схватить со стола этюдник, вскинуть ремень на плечо и — бегом в лес, на луг, к Оке. Он должен работать и работать! Работать днем и ночью! Работать до тех пор, пока рука в состоянии держать кисть, карандаш! Все большие мастера работали до самозабвения. И он должен работать так же, если хочет что-то сделать! А Кудинов должен сделать! Он уже набирает силы. С ним уже считаются. Он уже не какой-нибудь Ванька на побегушках у оформителя павильона на сельхозвыставке, а подающий надежды художник. Его «Лесорубы» куплены — живут, смотрятся. У него есть деньги — небольшие пока, но все же деньги. Эти деньги дают ему возможность просуществовать какое-то время беззаботно, независимо ни от кого, без каждодневной беготни в комбинат. Кудинов рассчитал, что при самой жесткой экономии этих денег хватит месяца на три. За эти три месяца ему необходимо сделать что-то очень значительное. Непременно сделать! — решил он.

Игорь мог бы выхлопотать себе путевку в какой-нибудь Дом творчества художников. Но на хлопоты требовалось время, а он не хотел терять время попусту. Он работал.

После завтрака Игорь брал этюдник и уходил на Оку, в деревню. Отыскав укромный уголок, он разбирал этюдник и начинал писать. Он и сейчас уйдет писать, и какое ему дело, что слева от него за столом будет сидеть теперь эта новенькая, как ее — Эльвира… «Хм! — усмехнулся он краешком губ. — Имя-то какое… красивое».

И хотя Игорь так решил, однако ломоть хлеба он почему-то отложил, перестал жевать, скосил глаза, посмотрел на девушку. А она в общем-то ничего, решил Кудинов. Имя, конечно, пошлое. Но так — хорошее лицо, высокий лоб, серые глаза, круглый подбородок с ямочкой посредине. Сквозь белую прозрачную кофточку виднеются какие-то бретельки. Игорь не очень-то их рассматривал: раз они там есть, решил он, значит, они нужны зачем-то. Скосив взгляд во второй раз, Кудинов разглядел ее руки. Он нашел, что у нее очень красивые ладони — узкие, тонкие, выразительные; пальцы — длинные… Правда, плечи у нее грузны, грубоваты, привычны к тяжелой работе. Однако, глядя на нее, никак не скажешь, что она шахтерка.

На всякий случай Игорь решил, что надо относиться к ней поосторожней. Да ему решать это особо и не надо было: он и без того боялся всего. Он боялся женщин, опасаясь, что своей любовью они свяжут его по рукам и ногам; боялся, что увлеченность женщинами не позволит ему осуществить заветную мечту — стать известным художником. Он боялся начальства, вернее, всех, кто был хоть на ступеньку выше его по положению; даже перед каким-нибудь секретарем по оргвопросам он склонял голову и хихикал, услыхав от него какой-нибудь плоский анекдот. Он боялся заводить друзей, ибо с друзьями надо быть обязательным: пить водку, когда они ее пьют, говорить им слова одобрения и т. п. Даже однокурсников он избегал, предпочитая оставаться самим собой — отверженным гением.

— Тут танцы по вечерам бывают? — вдруг спросила она.

«Шахтерка», — решил про себя Игорь и ответил ей мрачноватым тоном, что он не знает, бывают ли тут танцы или нет. Кудинов сказал правду. После ужина он не бил баклуши, как иные отдыхающие: не играл в домино, не шмыгал ногами под радиолу. Игорь и вечерами находил себе работу — читал или грунтовал холст, готовясь к завтрашним этюдам.

— А то, наверное, скучно тут! — сказала Эльвира, вздыхая.

Кудинов не ответил. Как раз официантка принесла ему горячее — котлету с картофельным пюре, и он уткнулся в тарелку. Быстро съел все, выпил чай, бросил обычное: «Приятного аппетита!» — встал, придвинул стул, на котором сидел, и пошел к выходу.

Игорь не сделал и трех шагов, когда Эльвира окликнула его:

— Молодой человек, вы позабыли сделать заказ на завтра!

Он остановился.

— Я не заказываю, — сбитый с толку неожиданным окликом, сказал он.

— Простите! — Она смотрела на него своими большими серыми глазами прямо и доверчиво. — А я думала, что вы позабыли.

— Нет, не позабыл. Я ем, что дадут.

— Значит, у вас хороший аппетит?

— Да… хороший! — раздраженно бросил он.

«Дура!» — решил Игорь. Он хлопнул дверью и вышел на застекленную террасу, залитую скудным, но очень успокаивающем светом бабьего лета. Игорь достал сигарету, закурил; и, пока закуривал, подумал, что если когда-нибудь у него будет дача — своя, большая дача, — то он непременно пристроит к бревенчатому срубу вот такую же большую, просторную террасу. Ведь каждый художник, независимо от таланта, должен иметь на этой большой, холодной земле любимый уголок — пристанище его души, место постоянных наблюдений, городок или село, где живут и действуют его прототипы. Пусть маленькое, крохотное место, но художник непременно должен его иметь! Вон, говорят, Пластов постоянно живет в деревне, на Волге. Ему ие нужны никакие командировки: он рисует своих соседок-колхозниц, деревенских мужиков. Ребята, бывавшие у Пластова, рассказывают, что у него в деревне даже корова есть своя. Корову-то, пожалуй, покупать не обязательно. Но убегать от суеты, думал Кудинов, надо обязательно. Только вот тут, на природе, хорошо работается.

На террасу с улицы вошли соседи Игоря по столу — шахтер и его жена. Они только шли завтракать. Кудинов поздоровался с ними. Шахтер был симпатичный; Игорь пробовал даже писать его портрет, но никак не мог подыскать подходящего фона, чтобы ясно было, что это шахтер. Кудинов отложил на время картон, намереваясь съездить на шахту и написать застольника там, на месте.

— Вы уже позавтракали, Игорь Николаевич? — спросила его жена шахтера — женщина тихая и бесцветная.

— Уже!..

— Ах, какое утро!

— Да, утро чудесное, — отвечал Кудинов.

— А у вас, никак, плохое настроение?

— Нет, ничего! Идите, идите! — вдруг сорвалось у него. — Там у нас, за столом, новенькая.

— Новенькая?! Ну и хорошо! — весело сказал шахтер, направляясь в столовую.

Игорь следил за своим здоровьем — курил очень мало, но сейчас он отчего-то дымил вовсю; и лишь искурив до конца вторую сигарету, почувствовал, что мало-помалу к нему приходит успокоение. Он стоял на террасе и смотрел в сторону Ладыжина. С высоты далеко-далеко виднелась излучина Оки. Слева от Алексина река текла спокойно-величавая, но чуть повыше Велегова на ее пути вставал остров. Издали он казался утюгом, брошенным на серый домотканый рушник, — именно такой виделась издали река. Остров порос хмелем и ракитником, оголенные кусты топорщились, ершились; Ока, раздваиваемая островом на два рукава, бурлила, пенилась, перекатываясь через каменистые пороги. За островом — снова разбег, и снова — берег. Опираясь о лесистую гриву у самого Велегова, Ока круто поворачивала и, разливаясь широким, лещевым плесом, спокойно текла к Улаю, к Тарусе.

И был тут такой простор! Виделось так далеко, что всякий раз, когда Игорь смотрел на эту красоту, у него захватывало дух.

Все-таки эти старые помещики знали, где, на каком месте строить! — подумал Кудинов. Хотя, кажется, владелец этого поместья не был барином. Он был известным русским ученым-географом. Он много бродил по свету, исходил весь Восток, подымался на хребты Тянь-Шаня. Описание его походов и сейчас представляет интерес. Но, видимо, географ не нашел на земле места лучшего, красивее этого. Еще в конце прошлого столетья он откупил у тульского земства клочок леса на берегу Оки; построил дом, где и провел остатки своих дней. А прожил он долгую жизнь. В первые же годы жизни на Оке он высадил вдоль косогора, спускавшегося к реке, тысячу сосновых саженцев: у старой русской интеллигенции была традиция — украшать землю. Чуть ниже по течению, в Бехове, такую же рощу насадил и Поленов, — и теперь и тут и там высится над рекой корабельный лес.

После смерти академика-географа в его поместье обосновался небольшой дом отдыха для шахтеров. По мере того, как расширялся Подмосковный угольный бассейн, расширялся и дом отдыха. Старый барский дом затерялся теперь среди высоких кирпичных корпусов с большими окнами, столовой. Поближе к Оке, на косогоре, террасами спускавшемся вниз, стали рядами коттеджи, где летом, в теплую погоду, живут шахтеры, приезжающие на отдых с детьми, семьями.

Летом этот уголок земли, облюбованный ученым, уж нельзя было назвать ни уютным, ни тихим. Но осенью коттеджи были заколочены, отдыхающих мало, — и Кудинов любил жить тут и работать.

В коттеджах по ночам было холодно. Но Игорь уговорил директора, чтобы его поместили в одном из этих бревенчатых просторных домов, пустовавших с середины августа. Он художник, — и ему для работы нужно помещение, пусть даже не отапливаемое. А директору — что? Так Игорю предоставили отдельный коттедж, с террасой и двумя большими комнатами. Он взял у сестры-хозяйки электрический отопитель, еще одно одеяло на случай холода, — и жил себе монахом, отшельником. О такой жизни мечтает всякий художник.

Лучших условий не создали бы даже и в Доме творчества. Так думал теперь Кудинов, спускаясь вниз, к своему коттеджу. К домику вела дорожка, посыпанная гравием. С горы, из лесных расщелин, вниз, к реке, бежали из родников ручьи. Через эти ручейки понаделаны были мостки с перильцами из березовых кругляков, и все эти кругляки, отшлифованные руками до блеска, исписаны были именами. Надписи должны были увековечить тех, кто целовался на этих мостках в разные годы.

Игорь заранее, с вечера, готовил все, что ему необходимо было для работы: краски, флакон разбавителя, три-четыре картонки. Все это уложено было в этюдник. Этюдник лежал на столе, придвинутом к самому окну террасы.

Игорь взял этюдник; потом, подумав, решил, что утро серое, возможен дождь — набросил на себя куртку. Он одевался очень тепло — боялся подхватить радикулит.

Вышел он с хорошим, рабочим настроением. Спускаться под гору — не то, что топать вверх, к столовой: через десять минут он был уже на берегу, возле бревенчатого домика бакенщика. Этот домик, с высокой дощатой крышей, как и стоявший неподалеку дебаркадер с башенками и вывеской «Велегож», он писал много раз. Дом бакенщика стоял на берегу, за ним щеткой топорщился сосновый бор. Летом изба была очень живописна — с зеленым палисадом, с красными и белыми бакенами, разбросанными вдоль зеленого косогора, спускавшегося к воде. Но этот приют бакенщика надо писать в июне, при вечернем освещении, когда горят окна избы, отражающие закат, бронзовеют бока сосен. Но сейчас, осенью, и сам дом бакенщика, и сосны за ним, террасами поднимавшиеся все выше и выше, — все казалось серым, одноцветным.

«Сегодня, пожалуй, лучше писать реку», — решил он. И, решив так, Игорь обогнул огород бакенщика и по узенькой тропке, пересекающей старицу, пошел в луга.

Чернели на дорожках лужицы. Широкие листья дуба и клена, собрав утреннюю влагу, устроили шумную капель. В лугах лежал туман. Дорожка была скользкая, кусты ивняка поникли от сырости, и, пока он пробирался тропкой, пересекавшей неглубокое русло высохшей старицы, все на нем намокло: и сапоги, и этюдник, и полы куртки.

Но зато на лугу в этот ранний час было хорошо.

Берег, которым Игорь шел, был плоский, поросший густой зеленой отавой. Каждая травинка на лугу, каждый побег ракитника с поредевшей листвой — светились от капель осевшего тумана. Ока была серой, одноцветной; и лишь черный остров горбатился, выступая из тумана. Вдали, окаймляя горизонт, виднелся лес. По всему правому берегу реки, где он шел, тускло желтели березы. Зато на крутоярье — с той, противоположной, стороны — чернели хвойные боры. Лес застилал весь горизонт, и трудно было понять, откуда же этот широкий водный простор, каким казалась Ока.

В эту серую, тихую водную гладь смотрелось такое же серое, одноцветное небо.

Обычно Игорь подолгу топтался на облюбованном месте, отыскивая лучший обзор для будущего этюда. Щурил глаза, приглядываясь к далям, стараясь угадать, как будет меняться освещение желтых песчаных берегов, хвойных или березовых рощ на горизонте.

Теперь же Игорь решил сразу: сегодня он будет писать эти серые осенние дали под этим серым осенним небом. И, решив так, он быстро разобрал этюдник, прикрепил на него лист картона, потоптался, прищуриваясь, прикидывая цвет и композицию. Общий замысел будущего этюда сложился у него еще раньше, когда он, шагая лугом, приглядывался к пейзажу. Это должен быть Серый день. Мысленно он разделил картон на две части: нижнюю — контуры дальнего леса и Ока с островом посредине: верхнюю — небо.

Когда все ясно, Игорь работает быстро, уверенно.

Было тихо и безветренно, только стрекотали сороки в прибрежных кустах.

Обычно при работе, меняя цвет, он вытирал кисть заранее припасенной тряпицей — лоскутом от пришедшей в негодность рубахи или наволочки. Испятнав весь лоскут, бросал его тут же, где стоял. И ему часто приходилось находить эти разноцветные тряпицы — на лугу, в лесу. Игорь всегда знал, что этот вид, что этот сюжет уже писан, уже  о т р а б о т а н, и шел дальше, не останавливался тут. И теперь он удивился: почему раньше не писал остров?

Очертив контуры, Кудинов быстро работал кисточкой. Он делал два-три мазка, но не очень нервно, а спокойно, пожалуй, даже лениво. Но это так могло показаться лишь со стороны, что он работал лениво. Нет, Игорь работал с напряжением, — мазок, еще мазок, отступал от картона, присматривался к мазкам и снова подходил, стучал по картону кисточкой.

Ему было хорошо тут, в лугах. Он — один, на душе у него спокойно. В Доме творчества все пишут. После завтрака уходят на этюды или становятся в мастерских к мольбертам. Там невольно попадаешь под влияние обстановки. На прогулках, в столовой ли, — только и разговор у всех о мазке, об освещении, о том, кого приняли на секции в МОСХ, кому отказали. А тут он всегда один — и на этюдах, и дома. Никакие разговоры его не отвлекают от дела, и он очень рад этому.

«Этот остров чем-то похож на спящую медведицу, — думал Игорь. — Песчаные отмели как лапы: протянуты вперед, голова уткнута в них, и только горбатится шершавая спина».

Так, увлеченный разными мыслями, Игорь работал очень долго — часа четыре, — и уж рука затекла, и куртка стала давить на плечи.

Пора было отдохнуть.

Именно в это время он почувствовал, что кто-то стоит за спиной и наблюдает, как он пишет. Кудинов не слыхал ни шагов, когда подходил непрошеный ротозей, ни вздохов, ни перешептывания за своей спиной. На этот раз ничего этого не было. Но он, как говорится, затылком почувствовал, что сзади за ним наблюдают.

Игорь вытер кисточку о тряпицу, отступил от этюдника, словно лишний раз хотел убедиться, что этюд удался, и, постояв, резко обернулся.

В затишке, возле ракитового куста, стояла Эльвира.

— А-а, это вы… — произнес он безо всякого оттенка: без радости, да, пожалуй, и без удивления.

Художникам это привычно: зеваки любят наблюдать за тем, как они работают.

— Извините! — вырвалось у нее искренне. — Я пошла погулять, а пойти тут совершенно некуда. Чудак был этот географ. Объездил весь мир, а дом поставил в лесу. Ни деревни вблизи, ни станции.

— Ему, наверное, наскучили люди, — обронил Игорь, еле скрывая свое раздражение.

— И вам, как мне кажется?

Игорь пожал плечами: да, и ему наскучили! — говорил его насупленный вид, ибо всякие зеваки мешают ему работать.

А она чистосердечно призналась:

— Я давно за вами наблюдаю. Вышла на берег, а вы стоите. Думаю: не заругает, дай посмотрю. — И совсем уже робко: — Можно я подойду поближе? В первый раз вижу настоящего художника.

Она подошла, встала рядом с ним.

— Похоже! — сказала она, и по голосу ее он понял, что ей понравилась его работа. Подражая ему, она отошла назад, повертела головой и добавила не очень твердо: — Похоже, но только почему-то луг… отава… она такая зеленая! Поглядите! — указала Эльвира, окинув восторженным взглядом простор. — Поглядите, зеленая, как… ну, и не подберешь сразу цвет! Как изумруд! А у вас — луг серый. И небо серое. И вода. Почему?

— А я все это так  в и ж у, — сказал Кудинов не сразу. Обмочив в разбавителе кисточку, он стал смывать ею желтизну с песчаных отмелей острова, ибо цвет этот контрастировал с серым цветом неба и воды. И только пригасив желтый цвет, он добавил: — Искусство — не в том, чтобы  с к о п и р о в а т ь. Искусство в том, чтобы  у в и д е т ь.

— Эту вашу красотку когда-нибудь воспроизводили? — спросил Сомов.

Фотограф расставил жестяные короба осветительных приборов и щелкнул тумблером. В ярком свете лицо Эльвиры заиграло всеми красками, словно бы ожило. Настолько ожило, что Игорь Николаевич отступил даже от полотна.

— Да, воспроизводилась. Была открытка.

— Давно?

— Вскоре, как только я написал холст. Четверть века назад.

— О! Это — не в счет! — разглядывая Эльвиру при свете ламп, говорил Сомов. — Тогда не было такой техники. В журнале она будет как живая. Так… Простите, это, случайно, не ваша супруга?

— К сожалению, нет! — не супруга.

— Огорчительно. Теперь, замечу, все тащат в искусство своих жен. Художники изображают их на полотнах. Режиссеры снимают в кино в ролях невест своих старух жен.

— Бывает, — коротко отозвался Кудинов, не желая продолжать разговор.

— Но я надеюсь, что вы не потеряли из виду такую красавицу?

Игорь Николаевич вздохнул, услыхав про  к р а с а в и ц у, но ничего не ответил. Он понимал, что фотографа, собственно, и не интересовали его отношения с Эльвирой. Сомов расспрашивал по привычке — знал, что клиентов надо занимать разговорами. Знал, что художник должен быть всегда под рукой во время воспроизведения его работ. Всегда могут возникнуть сомненья, вопросы — бегай, ищи их брата!

Да, к сожаленью, он утерял след Эльвиры, с грустью думал теперь Кудинов. Он очень сожалел об этом — о том, что потерял ее из виду. Потерял сразу же, как только уехал из Велегова.

А тогда, из лугов, от Оки, вспомнилось ему, они шли дружно. Лугом, где было просторно, где не было видно и тропинки, а только стлалась под ногами густая отава, — они шли рядом, смеясь и болтая обо всем, что приходило на ум. К полудню туман растащило. Сквозь быстрые облака то и дело проглядывало солнце, и было очень тепло. Эльвира сняла куртку и, бросив ее на плечи, шагала легко, размашисто. Игорь едва успевал за ней в своих кирзачах.

Как всегда бывает при первом знакомстве, они говорили в общем-то о вещах случайных: о погоде, о том, что неплохо было бы, если б сентябрь оказался хорошим, без дождей; о том, что в доме отдыха некуда выйти, не с кем поговорить и т. д.

Вдруг Эльвира остановилась, окинула дали взглядом:

— Я не знаю, как вы там видите все это. Но я соскучилась по реке, лугу, лесу. После института меня распределили в Киршу. Слыхали про такой город?

— Учил географию. Знаю, слыхал.

— География — это что! Это надо самому видеть, на себе испытать, чтобы говорить потом: «знаю».

Они остановились: луг кончился — надо было отыскать тропинку через старицу, по которой Кудинов пробирался сюда. Игорь Николаевич ходил тут не один раз, поэтому стежку в ракитовых кустах нашел быстро. Тропа была узкая, Игорь пропустил вперед Эльвиру, а сам, придерживая ветви, пошел следом.

— Я с детства привыкла к лесу, — продолжала она. — Можно сказать, выросла в лесу. А в Кирше этой, господи, кругом — горы! В окно выглянешь утром — гора! На машине едешь — гора! А пыль! А жарища! И днем и ночью нечем дышать. Как видите, я не смуглянка. А там загорела так, что за цыганку принимали. Нос сначала шелушился от загара, потом стал похож на варенную в мундире картошку, и я его пластырем заклеивала… — Эльвира остановилась и, сморщив свой аккуратный носик, надавила на него пальцем, чтобы показать, как она заклеивала его пластырем. — Я с пластырем и на работу ходила. Сослуживцы в шутку прозвали меня «утиным носом». А худа была — не поверите? За год, пока жила там, на целый пуд похудела. Пью, пью воду — только пот с меня градом. Каждый день пишу домой: папа, вызволяй!

— И что же папа? — спросил Кудинов.

Она снова пошла, будто не слыхала вопроса. Но тут же обернулась, глянула на него, и Кудинов увидел ее профиль, и в профиль лицо ее показалось ему красивым: высокий лоб, округлый подбородок, четкий рисунок губ.

— Ах, папа! — подхватила она. — Папа у меня серьезный человек. Начал войну сержантом, а закончил ее — майором. Сейчас — директор МТС в Заокском. Пишет: «Ничего, дочка, привыкай. Три года проработаешь, как положено, вернешься». Ну, зиму я ничего — отработала. Зимой там терпимо. Пришла весна — и начались мои несчастья: я заболела. Свалил меня жар. Не поверите — сорок! Пришла женщина, участковый врач, осмотрела меня, послушала и, ничего не сказав, убежала. Гляжу, через четверть часа подкатывает какая-то странная машина. Сестра и еще две женщины-санитарки с носилками. «Больная, — говорит сестра, — нам приказано доставить вас в изолятор. У вас — тиф»… Я снимала комнату у старушки узбечки. А она растила троих внуков, оставшихся от сына, погибшего в войну. Старуха всполошилась, запричитала по-своему и побежала куда-то. Я пластом лежу. Но все же собрала всю волю, приподняла голову с подушки и говорю: «В тифозный барак не поеду. Хотите — берите силой». Если б санитарами были бы мужики, они, может, и надели бы на меня рубаху такую, с зашитыми рукавами. Но санитарами были бабы. Сестра им командует: берите, мол. А я как тигр от них отбиваюсь. А может, и жалко им стало меня. Только вижу: повернулись они и уехали.

Забылась я. Проснулась, в мазанке тихо. Чую, отпускает меня. Температура начала спадать. И такая усталость навалилась, словно я сутки целые камни ворочала… — Эльвира помолчала, вспоминая, а может, и не договорила. — Гляжу, входит еще один врач. Оказывается, хозяйка тайно от меня побежала еще за одним врачом. Ну, я приподнялась — простыня подо мной вся мокрая, хоть выжимай. Он послушал меня… Только глянул в глаза, — сказал со вздохом облегчения: «Малярия»… Все ж упекли меня в больницу. Стали хиной пичкать. Я глотаю хинин, пожелтела вся, а болячка-то меня не отпускает. Как вечер — так трясет, и ни в какую. Ни аппетита у меня, ни силы, какая была. Сама себе стала противна. Приходят сослуживцы мои, из райфо, фрукты приносят, сладости разные. А у меня в тумбочке — старых еще полно. Аппетита нет. Лежу на койке, смотрю в потолок, думаю: «Этак не выживу я три года-то!» Высохла вся. Ноги — ну, как палки стали… Да так — целый месяц. Вылечили, стали из больницы выписывать и диагноз мне в справке указали. А в конце, как принято, рекомендации к продолжению лечения. Гляжу я на эту бумагу и глазам своим не верю. А там черным по белому написано: «Необходима перемена климата»… И вот я снова в Заокском. Полгода лишь у мамки родной прожила, а юбка старая на мне уже не сходится.

Эльвира замолкла. Видимо, она считала, что для первого раза — достаточно. А может, виной тому была дорога: в низине, на дне высохшей старицы, ракитовые ветви смыкались шатром, и идти здесь пришлось согнувшись. Стежка была узкая; илистая почва не просыхала даже летом, в знойные дни, и теперь то и дело приходилось обходить лужи.

Игорь шагал, стараясь не наступать на след, который оставляли на рыхлом песке ее маленькие, аккуратные боты. «А она в общем-то ничего! — думал он. — Вот уж никак не скажешь, что ноги у нее как «палки». Ноги как ноги — красивые, сильные».

Старица соединялась с рекой возле дома бакенщика. Береговой откос был тут высокий, песок сыпался, оседал под ногами. Эльвира поскользнулась, чуть не упала.

— Ой! — вскрикнула она, скользя вниз.

Игорь поддержал ее, ухватив сзади за талию. Вышло как-то неловко, словно он хотел ее обнять. Эльвира, скользившая вниз, остановилась, повернулась к нему. Она, видимо, уловила на его лице то выражение, с каким он еще миг назад наблюдал за ней. Эльвира вспыхнула, лицо ее зарделось, но она ничего не сказала. Отстранив его руки, она еще упрямее стала взбираться на косогор.

Поборов растерянность, Игорь шустро вскочил на бровку, протянул ей руку.

— Держитесь крепче! — крикнул он.

Эльвира, не раздумывая, ухватилась за протянутую руку. Ладонь у нее была крепкая, и ухватилась она за его руку доверчиво — так подают руку лишь давно знакомому человеку.

Игорь был тогда молод и, как все молодые люди, очень дорожил своей свободой.

«Все-таки всякая женщина, — рассуждал он, — связывает мужчину, особенно нашего брата художника».

До появления Эльвиры Кудинов был свободен, как птица. В обед он являлся в столовую в том же самом одеянии, в котором был на этюдах: в спортивной куртке, в кирзовых сапогах. Если шахтер и его жена уже сидели за столом, он бросал им: «Приятного аппетита!» — садился, обедал и уходил в свой коттедж, который он называл про себя  к е л ь е й. После обеда он читал или «Всеобщую историю искусств», которую всегда возил с собой, или воспоминания Репина, бывшие тогда в моде.

Ужинал он всегда в одиночестве, так как приходил в столовую уже после того, как все поужинают.

На этот раз, торопясь к обеду, Игорь почему-то нашел, что рубашка у него грязная, мятая. Он достал из чемодана новую, белую, принарядился, тщательно вымыл руки и долго вертелся перед зеркалом, причесывая и приглаживая жесткие вихры и бородку, которую он тогда только что начал отращивать.

Сначала Кудинов относил это к своей стеснительности, а затем привык: самому хотелось быть перед Эльвирой аккуратным, прибранным. Все-таки он — художник! Но самое удивительное было в том, что и Эльвира не хотела ему ни в чем уступить и тоже являлась в столовую нарядной, свежей; блузка тщательно выглажена, волосы волнами вьются по плечам.

Игорь ел теперь не спеша, то и дело поглядывая в сторону Эльвиры. За столом они говорили мало. Но если он управлялся с едой раньше ее, то что-то мешало ему бросить обычное: «Приятного аппетита!» — встать и уйти. Теперь Игорь ждал, пока поест Эльвира, и они поднимались из-за стола вместе.

— Вы опять убежите в свою келью? — спросила она.

— Да. Мне осталось совсем немного дочитать.

— А что вы читаете, если не секрет?

— У меня свое. Я читаю Репина.

— Никуда не убежит ваш Репин, — сказала Эльвира, беря его за руку и улыбаясь, чтобы он знал, что она шутит. — Давайте-ка лучше сыграем в домино.

— Что вы! Сидеть час в прокуренной комнате!

— Ну и что же… — Лицо ее было особенно мило в эту минуту, когда она упрашивала его. — Ну, Игорь, хоть одну партию!

Игорь считал, что играть в домино пошло. Это значит — убивать зря время, которого и без того не хватает ему для работы.

Но Эльвира посмотрела на него с такой надеждой, что он согласился. Согласился потому, что игра давала возможность повнимательнее вглядеться в лицо Эльвиры. И не только в лицо — ему вообще хотелось понаблюдать за ней. Ведь именно в игре нагляднее всего проявляется характер человека: азартен ли он, или, наоборот, флегматичен. Скрытный ли, или покладистый и компанейский?

В домино играли все отдыхающие. Играли всюду. Солнечным днем — на улице, на столах, спрятанных в парке под деревьями; вечером или в дождливую погоду — на террасах, в клубе, в каждом корпусе. Но самые горячие, нетерпеливые игроки  з а б и в а л и  козла тут же, на террасе столовой.

Игорь знал в лицо всех, кто играл. Случалось ему, правда редко, пережидая дождь, наблюдать за отчаянной игрой супермастеров, игравших  н а  в ы с а д к у  и  н а  п е т у х а. Скучившись возле стола, за которым сидели игроки, стояли болельщики. Зевак почему-то всегда было много, но желающих кричать петухом находилось мало.

Теперь за столом сидели: шахтер, их сосед, со своим другом, шофером, — рослым малым с бабьим лицом, который к тому же попивал; противниками их были двое железнодорожников в черных форменных фуражках, — этих людей Кудинов раньше не видал.

— Чур на высадку! — крикнула Эльвира, подходя к столу.

— На высадку! — подхватили толпившиеся за спинами игроков болельщики. — Кто проиграет, залезай под стол и кричи петухом!

Ждать пришлось недолго. Их сосед-шахтер все никак не мог сбыть с рук  д у б л и. Они постоянно оставались у него, и шахтер со своим напарником проиграли. Шахтер и его напарник сняли пиджаки и на четвереньках полезли под стол. Но кукарекали не очень громко, для виду. Однако зевакам и этого было достаточно: важен был предлог для потехи.

Игорю  к у к а р е к а н ь е  это было противно; противен был и смех толпившихся возле стола зевак — молодых парней и стариков. Но отступать было уже поздно, и они с Эльвирой сели. Они сели, и Эльвира привычно протянула руки к косточкам, которые неторопливо помешивал железнодорожник.

— Разбирай! — он прикрыл ладонью свои, а все бросились разбирать оставшиеся.

И Кудинов взял свои фишки. И когда он устроил их у себя на левой ладони, увидел, что игры у него никакой нет. Было, правда, у него три единички, но с дублем, которым он тут же и пошел. Однако когда он пошел, Эльвира тотчас же пристально посмотрела на него и улыбнулась, У молодого железнодорожника, сидевшего слева от Игоря, было хорошее настроение. Он выставил сражу же  о д и н — т р и . Игорь догадался, что у него было много троек. Поэтому у него и было хорошее настроение, и он то и дело весело повторял: «Кто-то закукаречет у нас петухом!» Эльвира тут же закрыла тройку, выставив  т р и — п я т ь, и в тон железнодорожнику сказала: «Кто-то закукаречет!..»

Игорю ничего другого не оставалось, как только внимательно следить за выражением Эльвириного лица и, по возможности, угадывать ее настроение. И он смотрел.

Эльвира то задумывалась, прикидывая, какие костяшки вышли, какие на руках, и лицо ее с широко расставленными глазами было строго-задумчиво; то улыбалась какой-то своей мысли. Игорь смотрел на это лицо и думал: сколько же лет Эльвире? Она, пожалуй, постарше его. Ей, наверное, двадцать семь. Да-да: двадцать семь! Вон морщинки под глазами и возле губ, — и вообще…

Но вот Эльвира приняла какое-то решение и вдруг, резко взмахнув своей красивой кистью, ударила косточкой по столу. Стукнула, открыла карту, улыбнулась, словно спрашивая: так? Игорь увидел карту: она снова пошла по  п я т и. Кивнул головой: так! И тогда, помогая ей, он тоже вошел в азарт и стукнул, выставил пятерку. Карта оказалась кстати — ее-то и ждала Эльвира. Она вдруг засияла вся, радостно приподняла брови, и он, не спускавший с нее глаз, мысленно укорил себя: «Скажешь тоже — двадцать семь. Дурак. Надо спросить у нее. Она, небось, ровесница мне».

Кудинов подумал: ее надо писать. Она создана для полотна — с этим живым лицом, с серыми глазами. Иногда он настолько погружался в свои мысли, что не замечал того, что все сидят и ждут его хода. Игорь торопливо ставил заранее приготовленную фишку, а сосед-железнодорожник тут же «забивал» ее и все время подначивал: «Кто-то закукарекает у нас петухом!» Но говорил он это уже с меньшим энтузиазмом, чем вначале. А Эльвира, наоборот, все громче, все увереннее кричала: «Кто-то сейчас запоет! Запоет!» — и азартно стучала косточками.

Эльвира замечала, что Игорь наблюдает за ней, за выражением ее лица. Она, как женщина, догадывалась, о чем он думает, но вида не подавала. «Запоет! Запоет!» — восторженно повторяла она, бросая быстрый взгляд на Игоря. И вдруг — стук! — ладонью по столу:

— Все, считайте очки!

Железнодорожник, сосед Кудинова, от неожиданности разинул рот. Куртку свою черную с алюминиевыми пуговицами снимать не стал, как сделал шахтер, — а так и полез под стол в узкой куртке. Он закукарекал, и все закричали на его напарника, требуя, чтобы они кукарекали вместе.

Эльвира, довольная, смеялась.

На смену железнодорожникам села еще одна пара. Игорь не раз видел их за этим столом и понимал, что это профессионалы. Игра была трудная: у Игоря оказалось три  д у б л я — и все большие. Когда он выставлял их — один за другим, — Эльвира одобрительно кивала головой: так, мол, так, ты только не мешай моей игре!

И он не мешал, и они снова выиграли.

С каждой партией азарт все возрастал; все больше и больше становилось желающих сразиться с ними. Игорь понимал, что все дело случая, но остановиться, сказать: «Простите. Хватит» — он уже не мог. Может, он-то бы и мог, но Эльвира всякий раз, когда под столом кричали петуха, сдержанно говорила новым соперникам:

— Мешайте!

И они мешали косточки, брали, и Эльвира брала, зажимала их в ладони и слегка улыбалась Игорю: разделаем и этих, что ли? И щурилась, прикидывая, как может сложиться игра.

Однако недаром говорится: как ни долго вьется веревочка, а конец у нее бывает. Подобралась пара молодых шахтеров — страстных, расчетливых игроков, а может, и умеющих шельмовать. Игорь не знал точно, не замечал, чтобы они подмигивали друг другу или шептались. Знал только, что не то пятую, не то шестую партию (он уже сбился со счета) они с Эльвирой проиграли.

— Ну, ладно, так и быть: под стол пусть лезут, но без кукареканья! — сказал рябой и, видимо, добрый по натуре шахтер.

— Нет уж — уговор дороже денег! — возразил его напарник.

— А мы не отступники! — заносчиво отвечала Эльвира.

Она отодвинула стул, на котором сидела, подобрала бахрому скатерти, свисавшую почти до пола, и, пригнувшись, на четвереньках скрылась под столом. Это было гадко, унизительно, однако Игорь тоже согнулся в три погибели и пополз. Его душила злоба на себя за то, что он смалодушничал, уступил бабе, согласившись на игру. Он был так обескуражен своим поведением, что не сразу в темноте увидал Эльвиру — они столкнулись лоб об лоб.

Игорь был мрачен, Эльвира же, наоборот, смеялась так, что он видел ее зубы; глаза ее блестели, и все лицо пылало от озорства. Она поцеловала его влажными и теплыми губами в щеку.

— Это вам награда за ваше геройство… — шепнула Эльвира и громко выкрикнула: — Ку-ка-ре-ку!

Теперь уж Игорь нигде не ощущал спокойствия, уравновешенности, без чего, по его понятию, не могло быть творчества. Даже на этюдах, при полном одиночестве, его не оставляло ощущение какой-то неловкости за все, что он делал, говорил, как вел себя. Нет, Эльвира не навязывалась с ним на этюды. Для этого у нее хватало такта. Она не уподоблялась всякого рода бездельникам, которые сами ничего не делают и людям мешают работать. Таких людей немало. Игорь их терпеть не мог. Они его раздражали. Встанут за его спиной трое-четверо подобных зевак и стоят, наблюдая за тем, как он наносит мазок за мазком. Обернувшись, Игорь говорил, не скрывая раздражения: «Вы мне мешаете! Что у вас, другого дела нет, как только мешать людям?!» После этих слов зеваки уходили. Даже дети уходили! И Эльвире он не постеснялся бы сказать, если бы она вот так же стояла за спиной.

Но она не стояла. Она была ненавязчива.

Утром, расставаясь у крыльца столовой, Игорь бросал небрежно: «Ну, пока!»

— Пока! — Эльвира на прощанье махала ему рукой. Она даже не спрашивала, куда он пойдет сегодня — на Оку или в деревню.

Ушел — и ушел.

Кудинов забегал к себе в коттедж, брал этюдник и уходил. Он нарочно уходил подальше — в луга или в деревеньку, раскинувшуюся по косогору. И там, затерявшись за деревенским забором, он расставлял этюдник и стоял возле него час-другой, наслаждаясь тишиной и покоем деревенской улицы. Было бабье лето, и все — от малого и до старого — копали в поле картошку.

Но вот время приближалось к обеду. Игорь уже поглядывал на часы: половина второго. Он спешил закончить этюд или начинал прикидывать, на чем ему остановиться, чтобы завершить работу завтра.

Как-то раз, едва он приготовился сложить этюдник, откуда ни возьмись — Эльвира.

— Игорь! — крикнула она ему с опушки леса и помахала рукой. В руках у нее был букет осенних цветов, обрамленных листьями клена, очень живописными в эту пору. — Обождите! Пойдемте вместе!

Кудинов оставил работу, поджидая Эльвиру. Она легко перепрыгивала через кочки и колеи старых дорог, которые когда-то вели в деревню. Эльвира подошла, шумная, запыхавшаяся, от нее так и веяло запахами леса, земли и еще бог знает чем веет от молодой, счастливой женщины.

Эльвира смотрела на этюд; Игорь не спускал с нее глаз. Он ждал, что она скажет. Но она ничего не сказала, даже обычное свое «Похоже!» Может, она уже знала, что для художника это — похвала небольшая. Но ему нужна была даже и эта, небольшая похвала, и он не спускал с нее глаз. «И кому интересны эти покосившиеся плетни и заросшие осокой пруды? — говорил ее взгляд. — Лучше бы поглядел на меня: какая я хорошая!» Его взгляд ответно говорил: «Да, хорошая. Но я тебя боюсь». И, произнеся в мыслях эти слова, Игорь тотчас же изменился в лице, изображая крайнюю занятость.

— Еще один мазок! — сказал он и начал торопливо и нервно работать кисточкой, будто в самом деле в этих последних мазках и заключены все тайны этюда. Потом Игорь долго, словно испытывая ее терпенье, протирал тряпицами кисти. Эльвира спокойно наблюдала за ним, словно бы говоря: пожалуйста, она хоть целый час простоит, поджидая его, если ему так хочется.

Наконец Игорь сложил этюдник и пристроил ремень на плечо.

— Все. Пошли, — бросил он.

Пыль на проселочной дороге мягкая, как пудра. Как-то раньше — в своих-то тяжелых кирзовых сапогах — Игорь не замечал этого. Теперь же, когда он шел рядом с Эльвирой, пылить не хотелось. Игорь свернул на обочину. Обочина густо поросла ромашкой и мышиным горошком. От ромашки, как всегда в середине сентября, остались лишь сухие стебли да пожухшие пуговки цветов, опутанные паутиной. Но мышиный горошек цвел своими голубоватыми глазками.

Игорю мышиный горошек нравился. Однако Эльвира, остановившись, безжалостно сорвала его цепкие нити с побегов цикория, и стало видно, что и цикорий еще цветет.

— Вам нравится этот цветок? — указала она на цикорий, — Нет? А мне очень нравится. — Эльвира сорвала куст цикория и дополнила им свой лесной букет.

За покосившимися плетнями женщины выбирали картошку. По дороге, обгоняя Игоря и Эльвиру, проплыл грузовик. Кузов был доверху наполнен картофельными клубнями, которые казались на солнце янтарными.

— Ох-хо-хо! — вздохнула Эльвира. — Как бежит время! Уже две недели, как я тут бездельничаю. А кажется, что это было вчера: Лена, наша диетсестра, подвела меня к столу. «Игорь Николаевич, можно за ваш стол посадить новенькую?»

Кудинов очень хорошо помнил, как появилась Эльвира, и он сказал:

— Да, две недели.

— А вы давно тут?

— Скоро будет месяц. Я не первый раз тут и живу по три-четыре срока.

— О, вот вы небось, картин-то понаписали! И вам не надоедает? А мне Лена вас хвалила. Говорит: «Я тебя сажаю за стол к очень хорошему человеку. Он — художник, все работает. Ты уж не надоедай ему своей болтовней. А то я знаю тебя: ты любого заговоришь! Надоешь Игорю Николаевичу, и он перестанет к нам ездить. А то он каждый год — весной или осенью, но обязательно у нас бывает».

— А вы откуда знаете диетсестру?

— Лену-то?! Да мы с ней в школе за одной партой сидели! Она наша — заокская. Только я после десятилетки в институт пошла, а Ленка сразу же вышла замуж. Хороший такой парень попался — морячок здешний, страховский. Войну всю прошел. Вернулся в деревню, а тут — самое разоренье. Повертелся он год-другой, — устроился в Заокске на тарный завод. Тут и повстречал Ленку. Женились они, — а жить где? Тогда они сюда, в дом отдыха, устроились: Лена официанткой, а Костя истопником. Комнату им дали; ребята пошли…

Шагая проселком, Игорь со смятенным чувством слушал этот рассказ. За ним стояла подкупающая простота жизни, людских отношений, взглядов, понятий. Но самое удивительное — у Эльвиры не было ни тени зависти к подруге, которая уже прочно устроена, имеет семью — детей, мужа, огород, хозяйство. Эльвира рассказывала с юмором, и Кудинову это нравилось.

— Спасибо. А я не знал ничего о Лене, — признался он.

— Да вы ничего не видите! — сказала Эльвира. — «Приятного аппетита!» — и побежал. Вам даже на меня взглянуть некогда.

Замечание это задело Игоря.

— Вы не совсем правы, Эльвира, — сказал он. — Конечно, мне трудно оправдываться.

— Я сужу по поступкам. Соседка ваша по столу погибает от скуки. Хоть раз вы пригласили ее на танцы? Предложили ей прокатиться на лодке? Нет, не пригласили, не предложили.

Кудинов смотрел на Эльвиру и не мог понять — шутит она или говорит всерьез?

Подойдя к коттеджу, в котором жил Игорь, они остановились. Ему надо было забежать к себе — переодеться, а ей подыматься в столовую. Однако, посмотрев на Эльвиру, Игорь нашелся, чем ответить на укор за равнодушие.

— Эльвира! — сказал он. — Зайдите. Посмотрите мои работы. Правда, у меня холостяцкий беспорядок…

— Спасибо. Обязательно зайду, но как-нибудь в другой раз. Теперь обедать пора.

— И в другой раз вы найдете отговорку.

— В таком случае — что ж… Но только на одну минутку, Игорь, я устала.

— Прошу! — Игорь открыл дверь на террасу и пропустил Эльвиру вперед.

В погожий осенний день, какой стоял сегодня, тут, на террасе, было тепло. Дощатый пол был испятнан солнечными бликами. На диване, на подоконниках, в простенках — всюду висели, стояли, подсыхая, картонки и холсты.

Эльвира вошла на террасу, огляделась.

— Игорь, вы совсем-совсем забудьте про меня, — попросила она. — Ну, хотя бы на время! Вы собирайтесь. Не обращайте на меня внимания. А я посмотрю. Ладно?

— Хорошо, хорошо, — повторял он, однако оставить ее не спешил.

На террасе остро пахло разбавителем — от сырых еще картонок. Игорь открыл окно; пахнуло свежим ветерком. И только после этого он прошел к себе в комнату. Надо было переобуться, помыть руки, сменить рубашку.

И когда Игорь через четверть часа — посвежевший, в хорошем настроении — вновь появился на террасе, то, к своему немалому удивлению, заметил, что Эльвира вовсе и не ждала его. Она была увлечена, рассматривая его этюды. А их было много. Вся глухая стена бревенчатого сруба была увешана его работами. Тут висели: «Ракиты», «Мокрые стога», «Осенние дали» и еще два или три полотна, над которыми он хотел поработать.

Эльвира внимательно разглядывала его полотна. Она была настолько увлечена, что даже вздрогнула, услыхав его шаги. Вздрогнула — и обернулась, и он уловил на ее лице радостное выражение.

— Извините меня, Игорь Николаевич… — заговорила Эльвира.

— Зовите меня просто, как обычно, Игорем, — поправил он.

— Да? Ну, просто — Игорь, — повторила она. — Извините меня: я мало смыслю в живописи. Правда, когда училась в институте, у меня была подружка Нина… сейчас в Кокчетаве работает. Она — непоседа и страсть как любопытна. И любила живопись. Бывало, на каждую выставку меня таскала. Но потом очутилась я в Кирше, и вот уже года два не была ни на одной выставке. Так что боюсь, что мои суждения покажутся вам наивными.

— Давайте — без вступлений! Говорите, как понимаете. Мне всякое мнение интересно.

— Вы любите пейзаж, — продолжала Эльвира. — Это хорошо. Вы уже почти нашли свой любимый цвет… Но не кажется ли вам, что на одном этюде серый фон хорош, а когда серого видишь слишком много, то становится как-то скучно? Вот мы шли сейчас — какая благодать вокруг! Лес, небо, луга — все такое яркое, красочное. Вот нарисовать такое, сохранить надолго радость этого дня — это и есть, по-моему, искусство. А у вас все серое, одноцветное.

— Мы уже говорили об этом… — Игорь пожал плечами, как бы поясняя, что, мол, тому, кто не понимает живописи, объяснить это трудно. Но, подумав, все же добавил: — Это трудно объяснимо, Эльвира. Я редко пишу при ярком освещении. Солнце искажает цвет. Я люблю приглушенное освещение. Отсюда-то, видимо, и мое пристрастие к серому цвету.

Она поняла, что разговор этот неприятен ему, и поспешила перевести разговор на другое:

— И еще, Игорь: почему вы не любите лес?

— Как это «не люблю»? — он был несколько озадачен этим вопросом.

— Так. Вон сколько у вас этюдов! И я не вижу ни одного, где был бы лес. Ни березовых опушек, ни тенистых елей. Все серые стога да осенние ивы. А лес сейчас такой красивый!

Игорь никогда не задумывался, что больше любит писать. Да, он любит простор, дали, серую Оку — все, что больше отвечает его настроению.

— А я очень люблю лес, — продолжала Эльвира. — Так и бродила бы по нему весь день. Мне надо было бы поступить в лесную академию, а я вот бумажками занимаюсь: «сальдо — бульдо»…

— Вы бухгалтер? — настороженно спросил Игорь.

— Не совсем бухгалтер. Экономист. Но тут, в Заокском, должности экономиста нет. Пока работаю в райфинотделе. Сижу за столом, а сама смотрю на лес. У нас лес — под самыми окнами. Я за десять километров хожу и никого не боюсь: ни людей, ни лосей. Я наши леса знаю. А тут одна боюсь. К тому же — я болтушка. Мне попутчик нужен, чтоб было с кем поговорить. Пойдемте завтра вместе? Грибов наберем. А Лена нам их пожарит.

— Какие теперь грибы?! — ворчливо отозвался он.

— Ну, что вы! Знаете, сколько в этом году грибов?! Пойдемте, Игорь Николаевич! И мне сделаете приятное, и сами развеетесь. Отойдете от этих «серых далей», — съязвила она.

Как-то трудно было отказать в такой пустяковой просьбе. Но с другой стороны, всякое дело, которое требовало от Кудинова движения, принятия каких-то новых решений, вызывало в нем внутренний протест.

Эльвира видела, что он колеблется. Она уже знала, чем можно заманить его в лес.

— Можете взять с собой вот этот ящик, — она указала на этюдник. — Встанете где-нибудь в затишке, а я рядом, недалеко, поброжу, грибы пособираю.

«Только не завтра! — лихорадочно работала мысль в поисках отказа. — Надо сослаться на что-то важное, оттянуть время. А там все устроится».

— Завтра не могу, Эльвира, — сказал он, не глядя ей в глаза. — Я еще этот этюд не завершил. Денька два потребуется. А потом — посмотрим. Я не против прогулки в лес, тем более с такой очаровательной девушкой, как вы…

Игорь все это хотел обернуть в шутку; он привлек Эльвиру, чтобы поцеловать. Она улыбнулась и не то чтобы оттолкнула его, а скорее — ловко вывернулась из его объятий.

— Посмотрите лучше, какую я вам красоту устроила! — Эльвира кивнула на стол.

На столе, в вазочке, в которой он хранил кисти, стоял букет осенних листьев — оранжевых, желтых, красных, — таких ярких, что они забивали цвет его этюдов.

И среди этой осенней красоты, как бы напоминая о прошедшем лете, ярко-ярко голубел цикорий…

— Будьте добры, Игорь Николаевич, подержите! — Сомов бесцеремонно сунул в руки Кудинову лампу, пояснил: — На лицо падают блики, искажается цвет. Вы отойдите немного подальше. Так.

Фотограф включил свет, и стало ярко, как днем.

Тем днем, когда Игорь писал Эльвиру.

А день тот он вспоминал часто.

С утра над Окой туманилось, и когда они садились в лодку, на причале, за дебаркадером, то все сиденья были покрыты каплями утренней росы. Садиться на мокрое не хотелось. Игорь достал из этюдника лоскут, которым он вытирал кисточки, протер сначала корму, где он думал усадить Эльвиру, а затем и скамейку посреди лодки, на которую сел сам, готовясь грести.

Они решили не идти за грибами, а поплыть на лодке. Идти надо было в Ланский лес; идти не так уж далеко, километра три, не более, но дорога до самого леса открытая, пыльная — поля да буераки. Тащиться по этакой дороге с этюдником да с корзиной — малое удовольствие. Они решили взять лодку и спуститься на ней вниз по Оке, к Улаю. Игорь знал, что там, высоко над рекой, в глубине леса, посреди редких раскидистых берез, есть хвойные посадки. В эту пору под березами должны быть чернушки, а в сосенках, где по утрам прячутся сырость и туман, можно насобирать груздей и рыжиков, если подвалит счастье. Пусть маслята — на худой-то конец!

У реки было сыро и прохладно. Эльвира — веселая, оживленная — не скрывая своей радости, что все удалось так, как она задумала, суетилась, все норовила подтянуть лодку кормой к берегу и поставить корзину. Игорь, чтобы покончить с этим, взял из рук Эльвиры корзину с запасом кое-каких харчишек, которыми их снабдила диетсестра, и поставил плетенку на нос лодки. Бросил туда же связку картонок, этюдник, снял с себя пиджак, готовясь грести, сказал Эльвире:

— Садитесь, поехали!

Эльвира села на корму, Игорь — на весла, и они поплыли. Они поплыли все тем же правым берегом, на котором стоял и дом отдыха. На реке в этот час было тихо и спокойно: катера осенью ходили редко, лодок с отдыхающими — тоже не видать. Не хотелось нарушать этого покоя: ни разговаривать, ни шумно всплескивать веслами. Игорь греб молча, не спеша. Лодка шла легко: помогало течение. Вода под веслами чуть слышно плескалась, шелестела.

Через четверть часа исчезла из виду излучина реки с песчаными плесами по левому берегу — велегожский пляж. Не стало видно и их дома отдыха, лишь белый корпус столовой с черными окнами высматривал округу поверх вершин сосновой рощи.

Эльвира сидела на корме, лицом к Игорю, работавшему веслами. Пригревало солнце, и тепло его здесь, в лодке, было особенно приятно. Эльвира  р а с п у с т и л а  «молнию», распахнула полы куртки — видна была шерстяная кофточка с большим вырезом на груди. Игорь стеснялся смотреть на Эльвиру, бывшую очень близко, рядом. Он все смотрел в сторону — на берег, на пожелтевшие кусты ракитника, свисавшие к самой воде.

— Пристанем у красного бакена или спустимся к роднику? — спросил он.

Эльвира пожала плечами: как хотите! Но, помолчав какое-то время, уточнила:

— Тут, говорят, пещера есть. Я много слыхала про нее, но не видела. Поглядим? А то когда теперь снова побываешь тут…

— Ну что ж, значит, спустимся к роднику. — Игорь не спеша продолжал работать веслами.

Улай, косматый исполин, возвышался над Окой серыми скалами, рыжими березами, почерневшей за лето хвоей корявых сосен.

Лодка уткнулась в каменистый берег. Игорь бросил весла и, выпрыгнув, попридержал ее. Эльвира тоже встала. Он подал ей руку, чтобы она не поскользнулась в вертлявой посудине.

Эльвира вышла, и они вместе, натруженно дыша, вытянули лодку на берег. Лодка была не очень тяжелая, килевая; они дружно подхватили ее, засунули под ракитовый куст. Тень от кустов уже поредела и не скрывала от посторонних глаз их посудину.

«А, ничего: сейчас привяжем!» — решил Кудинов.

Он вспомнил, что так поступают все отдыхающие. Проплыви летом — от Велегова до Тарусы под каждым кустом спрятана лодка. Отдыхающие, все больше молодые парочки, гуляют по лесу, осматривают пещеру, целуются в кустах, а лодки их стоят до поры до времени. Кудинову не раз приходилось спугивать парочки. Пробираясь вдоль берега с этюдником, он вдруг замечал их, и они стыдливо скрывались в кустах — только ветви шевелились, как шевелится трава, когда уползает ящерица…

Игорь презирал такую любовь.

И вот он сам занимается тем же. Во всяком случае, любой, увидевший их теперь, мог подумать это.

Они спрятали свою лодку. Игорь протянул цепь сквозь уключины и запутал, закрутил ее за ствол ракиты. Обычно отдыхающие забирали весла с собой. Но тащить их наверх, на гору, вместе с этюдником было невмоготу. Игорь решил, что осень не лето — отдыхающих теперь мало, поэтому оставил весла в лодке.

Эльвира подхватила корзину; Игорь вскинул на плечо этюдник; связку картонок — в руки, и они пошли. Кусты ракитника оголились, поредели, но цепкие побеги хмеля переплелись со струнами ежевики, и пробираться сквозь эти заросли было очень трудно. Наконец-то они выбрались на извилистую, прибитую сотнями ног тропинку, петлявшую меж каменных глыб. Летом травостой тут был — выше пояса. Но донник уже давно отцвел, усох, его стеблистые кусты, увитые мышиным горошком и белоглазой повиликой, цветущей до поздней осени, казалось, издавали медовый дух, от которого распирало дыхание и чуточку кружилась голова. А может, Игорю, казалось, что она кружится от цветов повилики, — может, голова-то у него кружилась совсем-совсем от другого…

На вершину Улая вели кривые тропки. Они то и дело огибали деревья и глыбы известняка. Глыбы были настолько велики и так дряхлы, что в их расщелинах росли березы. Каменистые откосы, по которым они карабкались вверх, были порой очень круты. Щебень осыпался под ногами, и взбираться было трудно.

Игорь, шедший первым, то и дело останавливался, протягивал руку Эльвире.

Так, помогая друг другу, они достигли сравнительно ровного уступа горы и остановились передохнуть. Летом тут все время толпится народ. На траве чернели пятна от костров и палаток; валялись ржавые консервные банки.

Теперь на высоте, над Окой — пусто, гулко. А еще месяц назад тут всюду стояли палатки, шалаши-самоделки. Их обитатели — народ молодой — устраиваются основательно: палатки они ставят не на землю, а на плотный настил из жердей и веток. К палаткам снизу, от реки, ведут лесенки — с перильцами; на леске, натянутой меж дубами, сушится бельишко. Днем туристы спят или рубят лес на дрова, — только раздается над Улаем стук топора… Потом, вот в эту пору, когда поредеет листва деревьев, под кустами сереют обрывки газет, бутылки, поржавевшие консервные банки.

— Уф-ф! — Эльвира откинула со лба пряди волос, обернулась назад, на реку. — Поглядите, Игорек, красиво-то как!

— А что я вам говорил! — Игорь тоже остановился, перевел дух.

Вид и правда был изумительный. Внизу широкой полосой поблескивала Ока. Не очень спорый низовой ветер гнал чешуйчатую рябь, и рябь эта поблескивала на солнце и слепила. За рекой, на том, левом, берегу, зеленью разливалась пойма. Весной, при большой воде, эти луга, до самого дальнего леса, были залиты, и теперь отава на этих заливных лугах ярко зеленела. Бронзовые, тронутые осенью кроны дубов и лип отбрасывали на луг тени, пятная зелень.

Видимо, Эльвира не была лишена чувства прекрасного, ибо она тоже, как и Игорь, зачарованно смотрела вдаль. Он не знал, о чем она думает, онемев от этой красоты. Его же неотступно преследовала мысль, которая чаще всего завладевает человеком, когда он видит такое, — мысль о вечности и величии этой вот красоты и о мелочности и суетности жизни.

«Надо попытаться написать этот пейзаж, — думал Игорь. — Пишет какую-то чепуху: пошатнувшиеся заборы, серые стога на лугах. А вот взять и написать этакую мощь, неохватную ширь, и не выписывать, как я выписываю свои картоны, а написать в условной манере, мощными мазками. Наверное, таланта не хватит. А вообще-то надо испробовать. Тут ведь всего-навсего-то четыре цветовых гаммы, четыре полосы: лента Оки — то серая, то серебристая, зеленые луга за ней, бронзовые купола дубов и надо всем этим — спокойное белесое небо».

— Полезем выше, что ли, — Эльвира вздохнула, словно ей не хотелось отрываться от вида, открывшегося с высоты, и первой шагнула на тропинку, ведущую на вершину Улая.

Они снова карабкались вверх. Подъем хотя и был круче прежнего, но преодолевали они его легче, дружнее. Игорь помогал Эльвире; Эльвира поддерживала его, и очень скоро они оказались на лужайке — розовой, светлой, окаймленной редкими березами.

— Ну, где же пещера? — едва отдышавшись, спросила Эльвира.

— Вот она! — Игорь взял Эльвиру за руку и подвел ее к желтой скале, нависавшей над землей.

Когда-то в старину, на Улае добывали камень. Плиты песчаника выламывали, вывозили на тачках из каменоломни, тесали из них ступени для церквей и присутственных мест, и по этим вот площадкам, которые теперь заросли березами и соснами, на телегах отвозили вниз, к Оке. На берегу грузили их на баржи, сплавляли «тарусский мрамор» в Москву, Алексин, Коломну.

Теперь каменоломня эта обрушилась, от нее осталась лишь горловина — пещера. Вход в подземные выработки пообвалился, зарос шиповником и ежевикой.

Игорь подвел Эльвиру к пещере.

Он бывал тут не один раз и раньше, — подземелье поэтому не производило на него ни мрачного, ни величественного впечатления — пещера и пещера. Но Эльвира, которая видела эту черную пасть в скале впервые, молча и, как показалось Игорю, с боязнью подошла к замшелым глыбам песчаника, закрывавшим вход в выработку.

Из чрева пещеры несло затхлой сыростью. В глубине, метрах в пяти от зева, виднелись обомшелые плиты, исписанные и исчерченные туристами.

— Может, зайдем в пещеру? — предложил Игорь, — Она, небось, туда, вглубь недалеко идет?

— Километров на семь. Чуть ли не до самого Страхова.

— Да! Ух ты! — удивился Игорь. — А почему это место так странно называется?

— Улай-то?!

Никто не знал толком, почему так зовется это место. О скале над Окой, об этом месте рассказывают всякие легенды — будто давным-давно в пещере жил каторжанин по прозвищу Улай.

Теперь Эльвира сказала об этом Игорю.

— Только дед мне говорил, — добавила Эльвира, — что Улай был не просто каторжанин. Он был предводителем шайки разбойников. Их атаманом.

— Ну-ну, интересно! Расскажи.

— Да, он был каторжанином, осужденным на вечное поселение за участие в восстании Степана Разина. Он бежал из Сибири, собрал вокруг себя сотню таких же, как и он, отчаявшихся бедняков, и они жили в этой вот пещере. Никого из местных жителей разбойники не трогали. Не давали они житья лишь богатым людям — алексинским купцам. Алексинские купцы водили по Оке баржи со всяким товаром: с хлебом, с солью, пушниной. Улай и его дружина ночью встречали караван барж, которые бурлаки тянули бечевой вверх, разгоняли охрану, забирали хлеб, меха, другие товары. Хлеб-соль раздавали мужикам, да и сами потом бражничали и пировали целую неделю.

Слушая, Игорь смотрел не на Эльвиру, а на скалу и думал, что старые глыбы песчаника, обрамленные молодыми побегами деревьев, хорошо смотрятся, и если написать еще и сосну, нависшую над скалой, то получился бы хороший этюд…

По привычке рисовать все: лицо человека, листья деревьев, животных, попадавшихся на глаза, — Игорь, недолго думая, вынул старый потрепанный альбом, который он всегда носил с собой в кармане куртки, и, присев на глыбу песчаника, стал рисовать. Он рисовал только черную пасть пещеры и очень живописную сосну над нею. Он так увлекся, что почти и не слышал рассказ Эльвиры.

Эльвира заметила, что Кудинов затих, — оглянулась и оборвала рассказ.

— Игорь, может, вам не интересно?

— Ах, да! Дальше, дальше Эльвира, — сказал он, но альбом не убрал.

Эльвира рассказывала…

Алексинские купцы даже стражу наняли — никакого им житья не стало, да и только. Одно разоренье! Думали-думали они и решили обратиться к царю с челобитной: так и так, мол, милостивый ты наш царь-государь, огороди, защити нас от нечисти разбойнической, от негодника Улая и его банды, которая обосновалась в лесах выше Тарусы-города. Ну, и далее они описали место это.

Царь послал сюда полк во главе с воеводой Гурским. Воевода приказал полку разбить лагерь по всему берегу Оки — от Тарусы и до этой самой горы; стрельцам было велено осмотреть округу. О всяких подозрительных местах доложить. Стали стрельцы искать да осматривать. Нашли пещеру в скале. Гурский в пещеру бумагу с ультиматумом. «Сдаться на милость царя-государя», — писал он разбойникам и срок дал на раздумье — три дня. Лето. Стрельцы ловят рыбу, купаются, а воевода пиво пьет в своем атласном шатре — ждет ответа. День проходит, другой… Баржи купеческие спокойно плывут — день и ночь. Купцы алексинские преподношения разные шлют воеводе, благодарят. Только на третью ночь дружки Улая возле того самого острова, который вы писали, снова напали на баржу…

«Возле острова, который я писал?! — подумал Кудинов. — Неужели?»

На его этюде остров этот выглядит серым, будничным: таких островов много на всякой большой реке. А оказывается, это не просто клочок земли, уткнувшийся вроде косолапого в реку. Оказывается, с этим клочком земли, вздыбленным над водой, связаны у народа легенды. Значит, остров этот надо и писать по-иному.

Игорь решил переписать этюд — чтоб на полотне чувствовалась широта, раздолье, легендарность. Надо писать так, думал Игорь, чтобы в каждом полотне, в каждом этюде присутствовало вот это: историзм, великое стремление русского народа к добру, к вольнице.

Игорь писал и уже почти не слышал рассказа Эльвиры. Он улавливал лишь самую суть. Воевода, понятно, разозлился: приказал взять пещеру штурмом.

Бой был короткий. Обессиленные разбойники были перебиты. Одни уверяют, что их атаману, Улаю, удалось скрыться в лесу, а по другим рассказам — Улай был схвачен, закован в кандалы и доставлен царю в Москву, Улай не стал просить прощения у царя и был казнен…

Сколько видится за этой легендой! — думал Игорь. Да, надо писать обыкновенное, сегодняшнее, но чтоб в каждом твоем полотне, в каждом этюде присутствовало вот это: история великого народа…

Они поднялись на самый верх Улая.

На вершине неширокой полосой росли мрачные сосны. Кроны их на фоне голубого неба казались черными. Но за этим хохолком соснового бора неожиданно открылись старые березы. Как положено всем долгожителям, березы горбатились, отрастили сучья, которые свисали, почти касаясь земли. В тени этих берез четкими рядами темнели посадки. Сосенки — ростом по плечи — дружно тянули кверху свои молодые, отросшие за лето побеги.

На поляне, освещенной солнцем, было очень хорошо: безветренно, гулко и чуточку пустынно, как бывает в лесу лишь осенью.

Игорь остановился передохнуть среди молодых деревьев, испускавших смолистый дух: все-таки подыматься вверх с этюдником было нелегко.

— О, сосны! — воскликнула Эльвира.

Казалось, подъем на гору нисколько не утомил ее. Наоборот, она лишь раскраснелась, посвежела от ходьбы.

— Здесь должны быть маслята. Обязательно! Так, сейчас посмотрим… — Раздвигая руками колючие ветки, Эльвира пошла вдоль посадок и вдруг радостно воскликнула: — Игорь! Идите, поглядите!

Смахивая ладонью выступивший на лбу пот, Игорь подошел к Эльвире. Она ждала его, и как только он подошел, приподняла с земли разлатую ветку. Там, в тени этой ветви, на земле, усыпанной рыжей хвоей, росли маслята: штук пять. Правда, грибы показались ему старыми: у них были слишком большие шляпки и поникший, дряблый вид.

— Видите! Что я говорила?!

— Какие это грибы?! Старые!

— Ничего: если есть старые, найдем и молодые! — Эльвира смотрела на него с видом победительницы.

Глаза у Эльвиры блестели, губы — полуоткрыты. Она была хороша в эту минуту: в одной руке — корзина, а в другой — сосновая ветка. Обычно робкий и рассудительный, Игорь поддался соблазну: обнял ее и поцеловал.

Она отстранилась; сказала спокойно: «Не надо!» Игорь стоял, ожидая, что она взглянет на него. Но Эльвира подхватила корзину и пошла меж посадок.

Кудинов не пошел за ней: ему нужно было побыть одному — успокоиться, обдумать то, что произошло. Он шел стороной, но краем глаза не упускал ее из виду: она то нагибалась, заглядывая под деревья, то выпрямлялась и шла, и, наблюдая за ней, Игорь удивлялся ее спокойствию. Ему-то казалось, что в его жизни случилось что-то очень важное.

Правда, доводилось и раньше оставаться ему вдвоем с девушкой…

Была в их группе смазливая украинка Таня Остапенко. Она ничего не смыслила в колорите, но зато у нее всегда были очень хорошие, импортные краски и кисточки. Хотя не в кисточках дело — не с них все началось. Таня была черноглаза, черноброва, волосы заплетала в косу, — одним словом, она нравилась Игорю. Он не раз провожал ее домой и целовал даже — так же робко, как теперь Эльвиру.

Эльвира вон спокойна, думал он, наблюдая за ней. А Таня воспринимала все так серьезно, что, когда Игорь поцеловал ее, она тут же пригласила его к себе домой. Как раз нашелся и предлог. Таня аккуратно конспектировала все лекции. Пожалуй, только у нее одной из всей большой группы были лекции Колпинского по древнему искусству, и теперь, при подготовке к экзамену, они были очень нужны. Таня под всякими предлогами не приносила их в институт, а когда Игорь стал настаивать, умолять ее, она сказала: «Приходи ко мне в воскресенье, часа в два».

Игорь пришел ровно в два. Остапенки жили в новом доме на Садовой. В подъезде дежурила лифтерша. Она подозрительно осмотрела Игоря: не первой свежести рубашка, стоптанные ботинки, брюки, которые он не помнил, когда и гладились… Игорь и сам будто впервые увидел себя под пристальным взглядом лифтерши — и покраснел.

— Вы к кому? — спросила лифтерша.

Он назвал Таню, и тогда лифтерша подобрела лицом и спросила, договаривался ли он раньше о своем визите; Игорь заносчиво сказал:

— Да!

— Прошу вас! — сказала лифтерша и проводила его наверх, до самой двери квартиры Остапенков и ждала, пока ему не открыли.

Дверь открыла сама Таня. Она радостно воскликнула: «О, Игорь!» — и засуетилась, помогая ему снять пальто. Когда Игорь вешал на крючок свое старенькое «деми», то увидел рядом с хорошеньким Таниным плащом новую шинель с генеральскими погонами. Он смутился, но вида не подал. Таня, привычно шагая по мягким коврам, провела его в комнаты. В гостиной был накрыт стол. Значит, Таня пригласила его к семейному обеду.

Игорь чувствовал себя очень скованным, просто — потерянным. Особенно перед ее отцом — не старым еще генералом.

За столом Остапенко-отец завел разговор об искусстве. Оказывается, генерал был начальником эшелона, в котором везли Дрезденскую галерею. В то время еще никто не знал об этом — о том, что полотна «Дрезденки» находятся у нас, и Игорю рассказ генерала был интересен, но он так стесненно чувствовал себя, что многое из этого рассказа теперь не помнит. Игорь только и думал о том, чтобы поскорее кончился обед. Тогда можно было бы встать из-за стола, сказать: «Спасибо!» — и, сославшись на занятость, поскорее взять Танины конспекты и уйти.

Он так и сделал: взял конспекты и ушел. Через день-другой он вернул Тане ее исписанные крупным почерком тетради; и так случилось, что Таня не звала его больше к себе, и он не провожал ее домой и не целовал ни разу более. На четвертом курсе Таня вышла замуж, вскоре взяла на год академический отпуск (ожидалось прибавление семейства), и Кудинов на какое-то время потерял ее из виду. Игорь знал только, что живописца из нее не получилось. Иногда он встречал на выставках ее картины — мрачные, бесцветные, — но подписанные полностью: Домахина-Остапенко. У нее было двое детей, и по виду она была счастлива.

Вспомнив теперь Таню, Игорь подумал об Эльвире: как она отнесется к его поцелую? Иногда, когда сосняк был редок, он видел ее. Она шла — внешне очень спокойная: нагибалась, заглядывала под елочки, иногда задерживалась, чаще — нет, и по этим движениям ее он понимал, что грибов она не насобирает.

Наконец он потерял ее из виду. Он слышал только, что Эльвира пела:

Голос у нее был грудной, глубокий, но не слишком сильный. Но она знала слова песни, и Игорь прислушивался к ним.

Ему песня не очень нравилась — она казалась ему псевдонародной, и то, что ее пела Эльвира, настораживало. «Девушка она хорошая, но в годах, — думал теперь Игорь, — ей замуж пора. Целоваться с такими девицами опасно».

Они далеко уже зашли в глубь леса. Березы тут были совсем дряхлые. Ветер расчесывал их гибкие побеги, относил их в сторону. Молоденькие сосенки в тени вековых деревьев росли споро, шустро тянули кверху свои колючки. Игорь, глядя на эту красоту, все время думал о чем-то грустном, до конца не понятом: о старости и молодости, о себе и о матери, которая вот так же дряхла, как эти деревья; думал о том, что какая-нибудь из этих берез скоро упадет, а сосенки подымутся ввысь, и станет на этом месте бор.

— Эльвира! — крикнул он.

— Тута! — отозвалась она.

— Я постою на поляне! — сказал Игорь. — Мне нравятся эти березы. А вы походите рядом.

— Мне тоже нравятся эти березы, — откликнулась она. — Хорошо: постойте, порисуйте, а я пособираю грибы. Только вы откликайтесь на мой голос, чтоб я не заблудилась.

— Хорошо, я буду кричать: эге!

Игорь неторопливо разложил этюдник, как всегда, оценивая место. Для этюда надо выбрать  т о ч к у, чтобы пейзаж смотрелся. Летом, конечно, предпочтительнее встать в тени, но теперь солнце было скупо, ласково, пригревало не очень сильно, и Кудинов решил расположиться посредине поляны.

Было приятно, щурясь от света, возиться с этюдником, прилаживать картон. Устанавливая картон, Игорь пожалел, что не взял с собой холста. На холсте можно было бы написать этюд и начисто. А теперь придется писать эскиз.

Приладив картон, Кудинов быстро набросал общий контур эскиза. Две березы, склонившиеся ветвями к самой земле, а между ними — молодые посадки: сосенки и ели подняли кверху светлые побеги-свечки. Он уже разбавлял краски на палитре, когда вдруг ему пришла иная мысль: почему две березы? И снова где-то стучалась мысль о матери: мать одна-единственная на свете. У каждого человека она — одна. И Родина у каждого одна…

Может, и не совсем так думал Игорь. Но в мыслях его незримо присутствовал рассказ Эльвиры об Улае. Именно в таком месте — месте, овеянном легендами, и могла расти такая величавая береза. Улая-то самого она, может быть, и не помнит: молода. Но наполеоновских солдат, которые рыскали в этих местах, она застала уже. И немцы тоже не могли подступиться к ней. Их остановили вон там, на левом берегу, под дубами. Они засыпали дерево минами, стреляли по нему из дальнобойных орудий, но береза стоит как ни в чем не бывало, раскинув в сторону ветви.

От сознания, что он нашел правильное композиционное решение, ему работалось очень легко.

Игорь писал, останавливаясь лишь затем, чтобы, отойдя шага два назад, оглядеть написанное: не искажена ли перспектива, верно ли передан цвет.

— А-у-у! — кричала Эльвира.

— Эге! — негромко откликался он; откликался, не напрягаясь: Эльвира не отходила далеко, временами даже слышно было, как она напевала…

Освещение изменилось; Кудинов очутился уже не на свету, а в тени; в тени оказалась и крона березы, которую он писал. Игорь решил, что при изменившемся освещении писать не следует: лучше приехать сюда еще раз и докончить. Давая время подсохнуть краскам, он не стал снимать картон с этюдника; отошел в тень березы, закурил. Затянувшись горьковатым дымком сигареты, он крикнул громче, чем раньше:

— Эге-ге! Эльвира!

— А-у! — откликнулась Эльвира. Оказывается, она была совсем неподалеку. Выйдя на поляну, она приподняла корзину, показывая Игорю: глядите, мол, сколько грибов!

Он взглянул, — но не на корзину, а на саму Эльвиру. Она была очаровательна — радостная, счастливая, одухотворенная. Он невольно залюбовался ею. В нем пробудилась искренняя любовь к Эльвире.

— Постой, Эльвира! — вдруг крикнул он и, погасив сигарету, бросился к этюднику. — Постой! Ты так хорошо вписываешься в пейзаж!

Эльвира приняла это за шутку и продолжала не спеша приближаться к нему от березы, которую он писал: полы куртки распахнуты, глаза — смешливые, блестящие от счастья.

— Ни с места! — пуще прежнего закричал он.

Она испугалась его окрика, остановилась. Кудинов подбежал к этюднику и стал торопливо писать. Ему некогда было прописывать лицо Эльвиры — прекрасное в этот миг. Игорю важно было композиционное решение, важно было вписать ее фигуру в пейзаж, чтобы Эльвира на полотне жила, двигалась. Обычная скованность и рассудочность оставили его. И это мгновенье Игорь любил ее, как никого и никогда не любил. Игорь не знал еще тогда, что любовь к женщине — это и есть любовь к жизни, к будущему. Не отдавая себе отчета, он искренне любовался ею, и этой любовью, восхищением перед женщиной было освещено все полотно.

Игорь написал Эльвиру на переднем плане, под березой. Написал такой, какой она была в этот миг — одухотворенной, счастливой, преисполненной какого-то радостного ожидания, которое вот-вот должно было свершиться…

В один сеанс невозможно было закончить эскиз. Игорь понимал это. Пейзаж — получился, решена в основном и композиция. Но фигура Эльвиры осталась непрописанной. В лесу уже ложились вечерние тени, и работу пришлось оставить.

Эльвира все же успела мельком взглянуть на эскиз. Она отнеслась к его работе без легкости и без иронии, с которыми обычно относятся к такому делу несведущие обыватели. Она глядела на себя без снисходительной ухмылки, скорее — глубокомысленно. Глянула, ничего не сказала, только бросила на Игоря благодарный взгляд.

Кудинов упаковал картон, чтобы не смазались сырые краски, и они пошли обратно к лодке. В дороге Игорь заговорил о том, что эскиз этот — только первый набросок, и еще рано говорить, что получится. Нужно еще очень много работать — прописать лицо, ветви березы у нее над головой, небо. Может, даже поискать и несколько другое композиционное решение. Надо поискать, поработать! Все теперь зависит от нее, от Эльвиры; согласится она позировать ему, — конечно, дома, на террасе, — он напишет хорошее, большое полотно. А не захочет, — то эскиз так и останется незавершенным. Возвратившись в Москву, Игорь бросит картон куда-нибудь на стеллаж и со временем забудет о нем. Лет через двадцать — получит ли Игорь мастерскую или новую квартиру — достанет он этот картон с полатей, поглядит на него, вздохнет: да, молодость! А какой был день! — вспомнит он и подумает: «Была возможность написать хорошее полотно. И вот…»

Эльвира подумала и сказала без рисовки:

— Раз надо — я согласна. Но учтите: я — непоседа. Подолгу позировать не смогу.

— А я подолгу держать не буду. Хоть в день по часу, — Игорь так был обрадован, что шагал обратно, под гору, не чуя под собой ног.

Вернулись они в сумерках. За ужином Эльвира сказала:

— Устала. Грибы сегодня перебирать не буду. Займусь ими завтра, с утра.

Игорь этим ее решением был очень обрадован. Ему тоже был нужен день для подготовки. Он решил писать на большом холсте. Мольберта у него не было. Игорь приладил к подоконнику на террасе распорки-укосины, сделал стойки, как положено; сколотил подрамник, натянул холст. Помимо обычной грунтовки, Игорь решил еще сделать  п о д м а л е в к у: на грунт густо нанес красный фон. Он решил так, ибо куртка у Эльвиры была красной, да и в фоне, в осенних листьях преобладали близкие тона. Такая подмалевка упрощала работу.

Теперь Кудинов не припомнит, сколько времени заняла у него эта подготовительная работа. Может, и не один день. Но, кажется, все эти дни было дождливо, на этюды ходить было нельзя, и ни одного сколько-нибудь важного события не случилось. Запомнилось только, что как раз в это ненастье Эльвира зазвала его к себе, на  г р и б ы.

Эльвира жила наверху, в двухэтажке. Когда Игорь поднялся к ней, то стол был уже накрыт. Он сразу же догадался, что  г р и б ы — это лишь предлог. Оказывается, Эльвира устраивала проводы своей подруги, по комнате — высокой, флегматичной блондинки, которую Игорь не выделял из числа других лиц.

Помимо их, обычного, ужина, который подруги из столовой принесли домой, в палату, на столе стояла большая сковорода жареных маслят, нарезанные соленые огурцы, свежие помидоры; и — без чего не бывает у русского человека никаких прощаний — стояла бутылка водки.

Стол был красивый — ничего не скажешь: Эльвира старалась, ей хотелось, чтобы Игорь видел, какая она хорошая хозяйка.

Кудинова, как гостя, усадили на самое почетное место, к окну. Палата была тесновата, но Эльвира отшутилась, сказав, что в тесноте — не в обиде, и, наряженная, легкая, села напротив Игоря, как будто они собирались играть в домино. Игорь отметил про себя, что Эльвира возлагала надежды на этот вечер. Она принарядилась: на ней было темное платье с большим вырезом на груди, на шее висела серебряная цепочка, которая очень шла к ее серым глазам.

Игорь пил совсем мало, ни одной рюмки он до конца не опорожнил. Мало пила и подруга Эльвиры, счетовод из Северо-Задонска — вялая, жеманная девица лет двадцати пяти. Эльвира не жеманничала, не кривлялась; маслята и помидоры ела с видимым аппетитом, смачно. Она успевала делать все — есть, смеяться, ухаживать за гостем.

Игорь встал из-за стола и распрощался: время позднее, а ему завтра работать. Но это была отговорка: просто Игорю захотелось вдруг побыть одному. Он шел по привычной дорожке парка и думал об Эльвире. Она — молодчина, что позвала его на грибы. Она понемногу приручает его к себе. Он относится к ней уже совсем не так, как в первые дни. Чего доброго, он еще и голову потеряет…

На другой день, за завтраком, он попросил Эльвиру, чтобы она оделась точно так же, как была одета в лесу, — надела куртку и ту же кофту, взяла корзину и приходила.

Эльвира пришла.

Была какая-то минута стесненности, неудобства — и с ее, и с его стороны, когда он суетился, не знал, как поставить ее. Но очень скоро волнение это прошло. Стоя лицом к свету, Эльвира позировала ему, и он писал ее — сначала углем, а потом и маслом.

Она была непривычна к такому делу, к неподвижности и очень быстро уставала. Тогда Игорь говорил: «Отдохните!» — и кивал на старый диван, протертый по краям. Она со вздохом облегчения садилась. А он еще некоторое время работал — подправлял рисунок, вытирал кисти. Покончив с этим, и он садился с нею рядом.

Диван был старый, пружины  с т р е л я л и, но Игорь любил его. Он валялся тут часами, — придя с этюдов, или вечером, в дождливую погоду. Когда нельзя было выйти погулять, он ложился на диван, брал в руки книгу, какая была под рукой, и читал. Поэтому на диване валялись в беспорядке его любимые книги, с которыми он не расставался. Если ему надоедало чтение, Игорь рассматривал иллюстрации, которых и в «Истории искусств», и в мемуарах Репина было множество: и красочных вклеек, и черно-белых, разбросанных по тексту.

— Можно я посмотрю? — Эльвира указала на книгу по технике живописи — хорошее издание, недавно, кстати, появившееся.

— Пожалуйста!

Эльвира взяла книгу, стала не спеша перелистывать страницы. А Игорь, присев рядом, рассматривал ее, выверяя цвет, овал лица, очертания рук. На волосах ее и на рукаве играли яркие блики, а наклоненное над книгой лицо — в тени. Это лицо было спокойно, но, пожалуй, излишне строго и напряженно, вернее, сосредоточенно. Одной рукой Эльвира держала книгу, а вторая — лежала поверх страницы, которую она читала. Пальцы рук у нее, может, не такие уж выразительные, какие были у Тани Остапенко, но в общем-то ладони у Эльвиры ничего, симпатичные.

Потом, мало-помалу, это чисто профессиональное зрение уступило место другому, человеческому. «Вот, — думал теперь Игорь, — рядом со мной сидит очень милый мне человек — девушка, ладная, крепко сбитая, хорошо обо всем рассуждающая, все умеющая делать; с хорошим, открытым лицом, симпатизирующая мне. Вот — обнять бы ее сейчас и, заглянув ей в глаза, сказать: «Эльвира! Я люблю тебя. Будь моей женой».

Но его тут же передернуло всего от этой мысли. Он представил вдруг, как они заявятся с Эльвирой домой, на Арбат, — в крохотную комнатушку, где едва помещаются две кровати — его и старая кровать матери с металлическими балясинами на высоких спинках.

«Мама, — скажет он, — прими и будь ласкова: это моя жена, Эльвира».

Мать с ужасом отшатнется от него.

«Эльвира… — пролепечет Ирина Сергеевна. — Она что же, тоже художница?»

«Нет! — скажет Игорь. — Она экономист, инструктор райфинотдела в Заокском».

«Экономист»… — мать не сможет произнести это слово — только будет беспомощно шевелить бескровными губами.

— Да… искусство! — говорит Эльвира, нарушая его мысли.

— И что — искусство? — переспросил он.

— Да так… — Эльвира улыбнулась. — Вот, гляжу: не боялись позировать женщины… — Она кивнула на цветную вклейку, где была воспроизведена «Венера с зеркалом» Веласкеса.

В первое мгновение Игорь не нашелся даже, что сказать, что возразить. Настолько неожиданными были эти слова. И о каком полотне они были сказаны? Они были сказаны о полотне, создать которое втайне мечтает каждый художник.

— Что вы! — воскликнул он. — Разве позировать зазорно?! Вы знаете, когда это писалось? В средние века, в Испании, в те времена, когда инквизиция установила запрет на изображение в искусстве всего светского. — Игорь был в ударе; он был так взволнован, что не мог сидеть. Он встал и, прохаживаясь перед Эльвирой, которая продолжала перелистывать страницы книги, говорил, говорил — как ему казалось, очень убедительно, но выходило как-то сухо, по-книжному. — Живопись в основном чем была занята? Художники расписывали церковные алтари. И вдруг «Венера с зеркалом»! Какой вызов инквизиции! И какой при этом такт художника: лица ее мы не видим. Лежит женщина. Чарующее, прекрасное тело. Мы видим ее только в зеркале, которое она держит в руках. И главное: она никакая не Венера, а самая обыкновенная, земная женщина. Поглядите еще раз на нее — ничего идеального. А в нашем воображении — это идеал. Но искусство для того и существует на свете, чтобы воссоздать идеал человека. Этим оно облагораживает, делает нас лучше.

— Не знаю: у этих великих только одни «Мадонны» да «Венеры», — со вздохом сказала Эльвира. — Я не берусь судить — я мало смыслю в этом. Но мне кажется, что человека можно нарисовать и в быту, и в труде, и в одежде. У нас там, в Заокском, девчата-штукатуры, молоденькие такие, только из ФЗО, школу-двухэтажку отделывали. Сядут они на бревнышко в полдень, обедать. Чистят яйца, пьют из бутылок молоко. А я на них смотрю в окно — любуюсь: до чего же хороши! Сами в перепачканных известью комбинезонах, а личики у всех такие молодые, да все разные! Нарисуйте — это ли вам будет не искусство?!

Игорь пожал плечами, «может быть» буркнул, но спорить не стал. Что-то его настораживало в этих рассуждениях Эльвиры. В ее понимании искусства чувствовалась то ли невоспитанность, то ли эстетическая глухота. Нет, она ему не пара! Игорь решил быть в своих отношениях с нею посдержаннее, не давать волю чувствам.

— Ну, я готов, Эльвира, — сказал он. — Если отдохнули, становитесь на место.

Она встала, — но на лице ее не было ни оживления, ни обаяния, которые были там в лесу. И на лице, и во всей фигуре ее, в том, как она стояла, — вялость и скука.

— Эльвира, улыбнитесь! — сказал он размешивая на палитре белила. — Вспомни, какая ты была там, в лесу!

Она улыбалась, но оживления ее хватало ненадолго, и ему приходилось то и дело прибегать к уловкам, чтобы отвлечь ее от каких-то сторонних мыслей, пробудить улыбку, живость. Он то расспрашивал ее, то сам что-либо рассказывал, все больше из жизни художников — древних и новых. Рассказывал, а сам все присматривался. Раньше Игорю изредка приходилось писать портреты для комбината. Писал он их с фотографий, — маски, устоявшиеся в цвете, в выражениях, в позах. Тут, можно сказать, впервые перед ним было живое, очень милое лицо, и каждая черточка, каждая морщинка его о чем-то говорили, были следом пережитого, передуманного.

— Эльвира, а что вы делали в войну? — спросил он.

— В войну?! — переспросила она. — Делала все, что делали люди в тылу: помогала фронту. Отец чуть ли не в первый же день ушел на фронт. Он верил, что мы сразу разобьем немцев. Мать всю войну врачом в госпитале… У нас в войну большой был госпиталь. А я в семнадцать лет уже работала на лесоповале: заготавливали дрова на зиму. Мы валили березы, пилили из них метровки, складывали в штабеля. Помню, в сорок втором году мы в лесу были с весны и до поздней осени. Завшивели все, чирьи пошли. В нашей бригаде было семь женщин из Тулы.

Вспоминая, она становилась грустной; Игорь оборвал ее:

— Не надо об этом. Лучше обойдемся без воспоминаний.

Она улыбнулась — слегка, краешком губ, затаенно. Улыбнулась — и сдвинулась с места.

Игорь не знал, не догадывался, что эти ее движения — всего-навсего игра. Он принял все всерьез и, подойдя к ней, взял ее за плечо, чтобы поправить, повернуть лицом к свету. И она исполнила то, что он хотел: встала на прежнее место. Но когда он мельком бросил взгляд на нее, то увидел на ее лице ту же лукавую улыбку. Он понял, что она смотрит на него свысока — и на его пустое занятие, и на его безразличное отношение к ней.

И Кудинов, который лишь минуту назад клялся быть с нею посдержаннее, потерял голову. Он видел, понимал все. А ведь он тоже человек. Он обнял ее и стал горячо целовать.

Она не оттолкнула его, и они долго стояли так забыв о работе.

Когда он снова отошел к холсту, Эльвира, отвернувшись к окну, сказала срывающимся голосом:

— Фу! Ты противный: весь пропах скипидаром.

Игорь писал Эльвиру дней пять кряду — и все эти дни он жил в каком-то странном лихорадочном тумане.

Она приходила сразу же после завтрака. И хотя они виделись за столом и о чем-то говорили, Игорь всегда с волнением ожидал ее прихода. Он старался убраться в комнате, навести порядок на террасе. Цветы и листья клена, которые принесла Эльвира в свой первый приход сюда, пожухли, и Игорь каждый раз ставил на стол новый букет: или ветку рябины с ярко-красными плодами, или набирал в парке листьев, пылавших осенними красками, — и они придавали их встречам праздничность, торжественность.

Эльвира приходила каждый раз в одном и том же наряде, но тайное волнение, любовь — преображали ее. Каждый раз она казалась ему иной, новой Эльвирой, и каждый раз она нравилась ему все больше и больше.

Игорь не занимался больше воспитанием ее эстетических вкусов. Он правильно рассудил, что разговорами любовь к прекрасному не привьешь, если такой любви нет с детства.

Игорь работал.

Кроме того, что Игорь писал ее на холсте маслом, он все время делал наброски в поисках более естественной позы, улыбки, очертаний лица. Он рисовал ее углем, карандашом, на листках бумаги, на картоне — на всем, что попадало под руку. Ей наскучивало держать пустую корзину — она ставила ее на стол. Он подходил к ней, брал ее то за плечо, то за талию, — ему требовалось найти правильный поворот лица, естественную позу. И всякое прикосновение к ней пронизывало его насквозь.

Кудинов спешил: в понедельник Эльвира уезжала. «Хорошо бы, — думал он, — завершить холст в субботу, чтобы иметь хоть один день для необходимой в таких случаях доработки». Однако не это, не доработка была главной причиной его спешки. Игорь хотел выкроить свободный день, чтобы устроить Эльвире проводы.

Несмотря на свой  н а п р я ж е н н ы й, как сказала бы Эльвира, бюджет, Игорь все же решился на это. Наедине с собой он все рассчитал: сколько стоит бутылка вина, сколько — закуска, и решил, что если ему не брать машины, чтобы отвезти все его хозяйство в Москву, а уехать отсюда автобусом, то сотенную он потратить может. И он загодя купил то, что значилось в его списочке. Правда, в сотенную он не уложился: пришлось еще купить конфет. Дешевые конфеты были очень плохи, и он взял дорогих, на тридцать рублей. Не пожалел ради такого случая.

Игорь все предусмотрел, все приготовил. Однако высвободить воскресенье для небольших доделок он не сумел. Не только не сумел высвободить дня, но вообще едва успел закончить холст.

Эльвира уезжала в понедельник утренним автобусом, и ему пришлось писать и все воскресенье, и даже после обеда, чего раньше он никогда не делал. Последние мазки на холст Игорь наносил уже в сумерках. Ему хотелось проработать все полотно в духе леонардовского «сфумато», чтобы от холста веяло едва уловимой дымкой. Дымка эта так характерна для осени. Она придавала бы глубину пейзажу, лесу, фону, и поэтому Игорь старался вовсю.

Когда, как показалось ему, полотно было наконец-то готово, Игорь отошел в сторонку, осмотрел холст, торопливо вернулся, двумя мазками погасил яркие, забивавшие пейзаж блики на молодых сосенках; потом убрал мелкие складки на рукаве куртки, на месте, где висела корзина, и только тогда со вздохом облегчения сказал:

— Все, Эльвира! Спасибо!

Он взял со стола дырявое вафельное полотенце, которым при работе вытирал кисти, протер руки; вытирая, Игорь не сводил взгляда с полотна: кажется, недурно получилось.

На голубом, но померкнувшем небе, будто выцветшем, каким оно бывает осенью, ярко, с вызовом увяданию, желтела береза. Казалось, она не завидовала вовсе молодости и вечной зелени сосенок, росших под ее сенью, а, наоборот, относилась к ним чуть-чуть свысока, покровительственно: мол, вы хоть и молоды и вечно зелены, но у вас скучная и однообразная жизнь. Я хоть увядаю, но посмотрите на меня — разве это увядание? Это радость, это щедрость моя, которыми я одаряю землю!

И среди этой природы, тронутой увяданием, она — Эльвира. Во всем — в лице ее, в позе, в улыбке — так и бьет наружу жизнь, любовь, довольство собой и миром. Но, как это не грустно сознавать, увядание коснулось и этого милого лица.

— Теперь можно и посмотреть? — спросила Эльвира.

Все дни, пока он писал, по окончании сеанса Игорь спешил прикрыть холст. Он опасался, чтобы Эльвира вдруг, одним нечаянно оброненным словом, не нарушила настроения, того душевного равновесия, которое так необходимо при большой работе.

— А как же — посмотри! — сказал он.

Эльвира вышла из своего угла, в котором за эти дни она простояла многие часы, и долго, внимательно смотрела на картину. Лицо ее вдруг стало серьезным. Она наклоняла голову и так и этак, то отходила от полотна, то приближалась к нему, разглядывая отдельные мазки.

Сказала сдержанно:

— Уж больно хороша. Вы льстите мне, Игорь Николаевич… — Эльвира не сдержалась: лицо ее осветила улыбка. И по этой улыбке Кудинов понял, что она шутит, говоря о лести. — Нет, Игорь… — продолжала Эльвира. — Дело совсем не в том, хорошо я получилась или плохо. Не знаю, как бы это выразиться… Картина отдает теплом, согрета чувством. В ней нет холодности, рассудочности, заметных в ваших пейзажах. Может, я не так сказала? Не то?..

— Не знаю — я об этом не думал! — искренне вырвалось у Игоря. — Я в каждую вещь стараюсь вкладывать свои чувства.

— Извините, я не хотела обидеть вас!

— Нет-нет, какая же может быть обида! Большое вам спасибо. — Игорь взял ее руки и в знак благодарности крепко пожал их — обе сразу. Он был доволен своей работой. Он чувствовал, знал, что полотно получилось.

— Я устала. Пойду отдохну, — сказала Эльвира.

— Отдохните немного — и приходите ко мне! — сказал он, все еще не отпуская ее рук.

Игорь вдруг ощутил какую-то двойственность по отношению к ней. Рядом с ним стояла она — живая Эльвира, которую он держал за руки, а с полотна на него смотрела уже другая Эльвира — отрешенная от него, чуть-чуть надменная, почти чужая, но с которой он за эти дни свыкся, которую любил. И на какой-то миг он подумал даже, что ту, которая на холсте, он любит больше, нежнее, чем живую, стоящую рядом.

Это тревожное и волнующее ощущение вернее состояние, он испытывал впервые. До этого ему случалось писать и портреты, и этюды. Но если Игорю приходилось спустя какое-то время вновь видеть то же лицо или снова быть в тех же местах, он смотрел и на человека, чей портрет писал, и на пейзаж спокойно, равнодушно. Иногда даже думал: а что, собственно, находил он и в этом лице, и в этом пейзаже? Но с Эльвирой у него уходило в прошлое что-то очень дорогое. Игорь был в смятении: он не знал — любовь ли это, влечение ли? Понять, осмыслить все до конца он не мог — потому и была так щемяща тоска по ней.

— Это зачем приходить? — спросила Эльвира — та, что стояла рядом.

«А я теперь навсегда твоя! Твоя!» — улыбалась другая с холста.

— Простимся. Я же был у вас… — Игорь выпустил ее руки из своих и почувствовал разом, что и сам он устал. — Отметить рождение новой картины, а заодно и твой отъезд. Ты не беспокойся: я уже все приготовил.

За те неполных три часа, пока отдыхала Эльвира, Игорь успел привести в порядок себя и свою келью. Он побрился, переоделся; накрыл стол и истопил печку: ночами становилось уже прохладно.

Эльвира пришла в обычное время, к ужину, и со своей долей. Лена пожарила им мясо и картофель на гарнир. Этого Игорь совсем не ожидал. Помогая Эльвире снять пальто, он пожурил ее за крохоборство. Сам же втайне был рад — горячее было на тарелках, и не надо было бежать за ним в столовую.

— Я нарочно взяла ужин, чтоб все видели, — говорила Эльвира. — А то вы не придете на ужин, я не приду. Люди бог знает что подумают. А так — взяла и взяла. Сегодня все уезжают, у кого путевки на один срок, и все устраивают проводы. Двухэтажка наша как улей гудит. — Она осмотрела стол, воскликнула с удивлением: — Батюшки! И салат! И конфеты! Неужели художники все умеют?

— Умеют, когда любят.

Игорь повесил ее пальто на вешалку за дверью и только теперь увидел, что Эльвира была одета просто, но со вкусом, продуманно. Платье с глухим воротом — белый горошек по голубому полю — очень шло ей, и почти незаметная серебряная цепочка.

Игорь, хоть и был привычен к хозяйственным делам — мать прихварывала, часто приходилось делать все самому: и обед готовить, и посуду мыть, — теперь от волнения не знал толком, с чего начинать. Это свое волнение он старался скрыть суетой. Принялся протирать стаканы, говоря при этом, что рюмок у него нет и приходится обходиться стаканами и т. д. Однако Эльвира, или заметив его волнение, или чутьем женщины угадав, что хозяйские заботы надо взять на себя, повязала полотенце вместо фартука и принялась все мыть и протирать заново.

— Маленьких тарелок нет?

— Нет.

— Вот дура! Надо было взять у Лены.

— Да ничего — обойдемся. Хорошо, что вилки догадались принести.

Эльвира все перетряхнула — и стол стал выглядеть по-иному, даже хлеб нарезанный ломтиками, она сняла с газеты, постланной им на стол, и положила каждому по кусочку на тарелку.

Игорь разлил по стаканам вино и, по праву хозяина, приготовился сказать тост.

— Эльвира! — начал он торжественно, несколько приподнято. — Я пью за ваше здоровье. Я… я очень благодарен вам за все, что вы для меня сделали. Вы для меня были не только моделью — больше! Вы были моим вдохновением! Спасибо! За ваше здоровье!

— А я пью за ваше здоровье! — сказала она просто.

Они чокнулись и выпили — немного, самую что ни есть толику.

Эльвира порезала кусочки мяса — сначала ему, потом — себе.

— И что же: покажете кому картину-то или у вас ее купят? — неожиданно спросила она и вскинула на него взгляд, от которого он смутился.

— Для начала я попытаюсь устроить ее на выставку. Если удастся — сообщу тебе: приезжай, мол! А потом уже закупочная комиссия решит, что дальше.

Игорь ушел в себя, задумался: что же, в самом деле, дальше? Ему уже виделось, как он покажет свою «Эльвиру» (так он решил назвать холст), — покажет свое полотно комиссии, которая будет отбирать работы для осенней выставки. Недоброжелатели (а он уверен, что их немало) замашут руками: «На какую выставку?! Вы опоздали, — каталог уже в типографии!» А он спокойно так: «А вы все-таки взгляните на мое полотно, потом уже будете размахивать руками». Он откроет холст, который будет уже в раме, и все онемеют от неожиданности.

Картину повесят в самом лучшем зале. На самом лучшем месте.

Где, кстати, висит она сейчас.

Этот вечер Игорь вспоминал очень часто, — и чем дальше, тем острее были эти воспоминания. Где-то сосало сомнение: а не совершил ли он тогда, в тот вечер, роковой ошибки? Не допустил ли он просчета?

Игорь не помнит теперь — был ли это час отбоя, или они засиделись далеко за полночь, — помнит только, что настал такой миг, когда Эльвира встала из-за стола и, поправив прическу, сказала:

— Спасибо, Игорь! Вам помочь убраться? А то уже поздно. А завтра рано вставать.

— А-а, уберется… — Игорь кивнул на стол, не сводя с нее глаз — он любовался ею.

Подумал: вот так надо было писать ее! В легком платье Эльвира выглядела моложе, женственнее. Даже усталая, она, казалось, излучала какой-то особый свет: чистоты и обаяния. А то выдумал тоже — нарядил ее в какой-то ярко-красный балахон.

Игорь взял Эльвиру за руки, и от сознания, что он видит ее в последний раз, у него все оборвалось внутри.

— Эльвира… — заговорил он срывающимся от волнения голосом. — Что бы ни случилось между нами в дальнейшем, знай: я всегда буду с благодарностью вспоминать эту осень… тебя буду вспоминать.

— Я тоже, — сказала она и посмотрела на него просто, доверчиво.

И в этом взгляде широко расставленных глаз Игорь прочел столько тоски, что не сдержался, обнял ее. Он неуклюже обнял за шею и стал целовать. Она не уклонялась от его поцелуев — и так, в молчаливой немоте, они постояли минуту-другую.

Когда же Игорь оторвался, то увидел не лицо Эльвиры, а лишь огромные-преогромные зрачки в ее серых глазах, а в самих глазных впадинах и в морщинах, которые он знал лучше, чем свои, — скупые, сдерживаемые волей слезы.

— Оставайся! — сказал он.

— Не надо. Что я вам?!

Она вдруг собралась вся, скинула его руки с плеч, словно осуждая свою минутную слабость.

— Тогда иди! — Игорь сиял с вешалки ее пальто. — Прошу!

Эльвира молча набросила пальто и толкнула дверь на террасу.

Игорь вышел следом за ней — хотел проводить.

Но Эльвира обронила: «Не провожайте, пожалуйста!» — и тень ее быстро скрылась в туманной сырости. Еще какое-то время слышались ее торопливые шаги — на дорожке, усыпанной мокрыми осенними листьями, — и все смолкло.

Был миг, когда Игорь готов был броситься в темноту, бежать на шорох этих торопливо удаляющихся шагов. Но это был только единый миг. Даже выпитое вино не в силах было побороть в нем обычной рассудочности: а, пусть! Все, что ни делает бог, все к лучшему. Он закурил, и не зажигая света, походил по террасе: взад-вперед, взад-вперед. На террасе было свежо, бодро, и ходьба успокаивала.

Успокоившись мало-помалу, он зажег свет и еще раз посмотрел на полотно, блестевшее сырыми красками. Неужели это он, Игорь Кудинов, создал такое? Он постоял, разглядывая полотно, и мысль о том, что завтра будет снова день, а у него не загрунтован новый холст, совсем успокоила его. Игорь погасил свет на террасе и вернулся в комнату.

На столе был живописный беспорядок. «Ужин аристократа!» — усмехнулся Игорь, но убирать со стола не хотелось, и он, прикрыв газетой недопитые стаканы с вином и грязные тарелки, стал готовиться ко сну.

В комнате было очень жарко. Игорь не жалел дров, и раскаленная печка истекала тягучим теплом, которое после выпитого вина было нестерпимо. Он открыл форточку и постоял у окна, вслушиваясь, как тревожно шумят вершины осин и берез. «Как бы ветер не нанес непогоды». Разобрал постель, погасил свет и лег.

Игорь слушал шум деревьев и думал — о себе, о своей жизни, об Эльвире. В общем, он слюнтяй, мамин сынок — упустил такую женщину! Игорь никак не мог понять ее поведения: почему она так доверчиво прильнула к нему, а потом неожиданно замкнулась: «Что я вам?!» — и все. Может, она испугалась своей минутной слабости? Может, она ждала, что именно за этим столом и состоится важный разговор между ними и он предложит ей стать его женой? «Женщины — они хитрые, — рассуждал про себя Игорь, — они умеют владеть собой: растеребят, а потом уходят». И тут же подкралось: а в самом деле — почему бы ему не жениться на Эльвире? Слава богу, он уже не мальчик, ему двадцать пять лет. Встать сейчас, одеться, прийти к Эльвире — она одна в комнате (он знал это), — явиться, так и так, мол, дорогая: готовься к столичной жизни. Я заеду за тобой в Заокское, и мы вместе явимся на Арбат, к матери: «Так и так, мама — кажется, я женился…»

Вспомнив о матери, Игорь усмехнулся. Этот его шаг убьет несчастную. Не ради этого мать вела уроки, отказывала себе в лишнем куске хлеба. Ирина Сергеевна убеждена, что ее сыну уготована необыкновенная судьба, а значит, у него должна быть и необыкновенная женщина, жена. Это, по ее, да и по его мысли, должна быть совершенно божественная женщина, которая днем, в мастерской должна быть Венерой, Саскией, Мадонной всех великих, а вечером, за чаем поддерживать общий разговор об искусстве в кругу друзей. У Игоря должно быть много друзей, как много их у всех великих… А Эльвира?! За чаем она примется советоваться с Ириной Сергеевной о том, куда ей поступить на работу: в сберкассу или в районную инспекцию страхования. А если мать все же повернет разговор на искусство, что Эльвира может сказать? «Похоже»? Вот, пожалуй, и все!

«Похоже»… Слово это успокаивало Игоря больше всего — больше даже, чем боязнь материнского гнева. «Молодец! — хвалил сам себя Игорь. — Правильно поступил, проявил трезвость, не поддался минутному чувству». Женщина — это хорошо. Но что дальше? Дальше начались бы слезы, мольбы, что он скверно поступил с нею. Глядь, он поддался бы этим слезам — женился бы. А там, через год, возись с пеленками. Небось, и мольберт свой забросишь! А сейчас он свободен, как сокол в небе: лети, куда хочешь! И завтра, как ни в чем не бывало, он встанет и пойдет к Оке, в луга, и примется за работу. Ничего, он еще молод! Он еще найдет себе подругу, и куда интереснее Эльвиры! Может, он выбьется в люди, как вон Славка Ипполитов — получит квартиру, мастерскую, — а тогда уж обзаведется семьей. В его новой квартире появится легкое, воздушное совсем создание — его Саския, нет! — лучше Саскии, и он до самозабвения будет ее писать.

Могла ли быть такой Эльвира? Наверное, нет.

Игорю казалось, что их отношения просты и понятны. Эльвира — постарше, не намного, но постарше. Она, видимо, с двадцать четвертого… пусть с двадцать пятого года. Ее сверстники — парни — воевали. Их так мало осталось — ребят, с которыми она вместе училась в школе, дружила. Да и в институте, если судить по ее рассказам, был «девишник». В наше время таких девиц много, и теперь они запоздало невестятся. Вот и она — Эльвира… Она приняла его, Игоря, легкое увлечение за любовь…

А может, это и есть любовь? — подумал Игорь. Может, Эльвира и есть та самая женщина, которая нужна ему, которую он столько лет ждал, искал? А что если жениться, ввести ее в круг своих интересов, дать ей кое-какое воспитание. А кто это обязан сделать? — он, муж, мужчина. Он должен воспитать жену, увлечь ее своим делом, привить ей свои взгляды на жизнь, на искусство. Хотя, может быть, это и не так важно: взгляды. Наверное. Таня Остапенко историю искусств знает назубок: конспекты лекций у нее всегда были хороши. Часто в разговоре, когда Игорь провожал ее домой, они сходились и во взглядах на искусство, в оценках работ на выставках, куда они непременно ходили вместе. И вот надо же — не было у него к Тане и сотой доли того влечения, которое он испытывал все эти дни к Эльвире. Таня вышла замуж за какого-то военного — майора или подполковника, адъютанта отца. Прошло не так уж много лет, и Игорь забыл ее. Но скоро ли он забудет Эльвиру? Наверное, забудет. Все в жизни забывается. Да, забывается. И женщины…

Игорь стал уже засыпать, забываться стал, когда вдруг ему послышался какой-то шорох под окном. Он приподнял голову с подушки. Шорох повторился. Он вскочил с постели, глянул в черное окно. На стекле белели ладони, а меж них, меж белых ладоней, овальным пятном виднелось лицо Эльвиры: такое желанное, такое близкое.

Вот уже четверть века прошло с тех пор, а он и сейчас нет-нет да и вспомнит состояние тоски и растерянности, которое он испытал после отъезда Эльвиры.

Еще в то утро — он проснулся с ощущением счастья, здоровья и распахнул окно; было сыро, с деревьев капало не то от дождя, не то от ночного тумана… — еще в то утро все в нем ликовало, трепетало, все казалось таким понятным, простым, исполненным тайны жизни. Тайны, которую и он, Игорь, познал до конца. В то утро ему хотелось работать, написать какую-нибудь философскую вещь.

Игорь сделал гимнастику, умылся; но и в минуты, когда он бегал на террасе и в тесном умывальнике, он останавливался, беспричинно задумывался. Его огорчало лишь одно обстоятельство — превосходство над ним Эльвиры. Превосходство это сказывалось во всем: и в спокойствии, и в ясном понимании того, за чем она пришла.

Игорь не спешил на завтрак, полагая, что Эльвира уже уехала, и какой-то грустный осадок был у него на душе оттого, что Эльвира уехала не так, как надо. Он думал об этом, медленнее, чем всегда, шагая к столовой. «Даже адреса моего не спросила», — подумал он. Однако тут, возле столовой, Игорь неожиданно увидел автобус. Подле стояли шахтер — их сосед по столу, его жена и… Эльвира. Шахтер первым заметил Игоря и помахал ему рукой.

Игорь не без волнения подошел к ним. Нет, не от любви к Эльвире и не от неожиданной радости при виде ее волновался Игорь. Радость его заглушало опасение. Он боялся, что Эльвира будет афишировать их отношения, проявлять свои чувства при застольниках. Поэтому Игорь, подойдя, сказал осторожно: «Здравствуйте!» — и протянул руку сначала шахтеру, потом его жене и, наконец, Эльвире.

Эльвира, против ожидания, не бросилась к нему в объятия, не вздумала целовать его при всех, а спокойно пожала ему руку, сказала:

— А-а, Игорь Николаевич! Здравствуйте!

И лишь когда он мельком взглянул на нее, благодарный ей за то, что она умела сдержать свои чувства при посторонних людях, он увидел, что серые глаза ее лучились теплом, любовью, и были они совсем-совсем выцветшими.

— Вы что ж, не уехали еще? — спросил он, чтобы хоть чем-то смягчить свое замешательство перед Эльвирой.

— Шофер побежал оформлять путевой лист. — Шахтер кивнул в сторону конторы. — Вон, кажется, бежит. Поехали, значит! Приезжайте к нам, Игорь Николаевич, — продолжал он. — У нас хорошо. Копер высокий, со звездой. Красный уголок — просторный. Есть где развернуть вашу шарманку. Запишите адресок — на всякий случай. При вас карандаш? — Шахтер старался показать, что и он не лыком шит — умеет быть и образованным, и вежливым.

Карандаш у Игоря нашелся — он никогда не расставался с карандашом и тетрадью для эскизов. Игорь записал адрес шахтера, и тот, загасив папиросу заспешил в автобус.

— Запиши заодно и мой… — сказала Эльвира. У автобуса никого уже не было, жена шахтера поднялась следом за мужем, однако она говорила тихо: — На всякий случай.

И она сказала — и адрес, и телефон, и как только он записал все, Эльвира, как и шахтер, ступила на подножку автобуса и захлопнула за собой дверь.

Автобус пофырчал-пофырчал и покатил меж старыми соснами. Игорь постоял, провожая автобус взглядом. Он был обескуражен выдержанностью Эльвиры. «Надо же! — думал он. — Ни намека на то, что было. Просто шагнула в автобус — и все».

Завтракал он в одиночестве: новую смену привезет вечером этот же самый автобус, а сейчас в столовой было тихо и пустынно. Позавтракав, Игорь забежал в коттедж, взял этюдник и, как всегда, отправился в луга. Шагалось необычно легко. Мир казался прекрасным, обновленным после дождя. Хоть и не светило солнце, не играло теплыми лучами, но зато было тихо, в лугах зеленела отава, над черными хвостами конского щавеля летали белые бабочки-капустницы. Значит, будет и еще вёдро, думал Игорь.

Он ушел далеко и встал у ручья Вертечно, впадавшего в Оку. Работалось хорошо, уверенно.

И не только в этот день работалось ему хорошо — всю эту неделю. За неделю Игорь успел написать два этюда: закончил «Остров на Оке» и заново написал «Осень. Стога».

Оба эти пейзажа, как и «Эльвира» были лучшими в его творчестве. Игорь понял это сразу, когда холсты висели еще на стене террасы, подсыхали. Он чувствовал, что картины получились. Задерживаясь перед полотнами, он испытывал радость. Его охватывало скрытое злорадство. «Вы еще узнаете Игоря Кудинова! — говорил он, обращаясь сразу ко всем худсоветам и комиссиям, которые из года в год отвергали его работы. — Вы еще побегаете за мной!»

Живописцев в столице много — тысячи. Есть художники, в которых выставкомы заинтересованы, им всегда предлагают выставляться. Кудинову никто и никогда не предлагал. Его мало знали. Знали два-три однокурсника, в их числе — и Славка Ипполитов. Игорь был уверен, что Славка — не талантливее его, просто он оборотист, умеет угодить секретарям, п о д с ю с ю к н у т ь, когда надо. Славка уже давно состоит членом живописной секции и принимает самое деятельное участие в работе всех комиссий и выставкомов. Однако, каким бы свистуном Славка ни был, у него, небось, хватит вкуса, чтобы оценить «Эльвиру» и оба эти этюда, рассуждал Игорь.

И ему не хотелось упустить момент, пока есть рабочее настроение, вдохновение. И он все эти дни, как только уехала Эльвира, лихорадочно писал.

Но, как назло, после «Острова» и «Стогов» он вдруг почувствовал такую пустоту, такую душевную расслабленность, что все у него валилось из рук. Он не сразу понял, что это — спад, апатия. Сначала ему показалось, что его немного просквозило, когда он стоял на лугу, писал «Стога». Игорь постарался перебороть себя. «Не раскисать!» — говорил он и, как всегда, после завтрака, уходил к Оке. Облюбовав место, с которого хорошо смотрелись река, и пустые луга, и темно-синий лес на горизонте, он ставил этюдник и начинал работать. Однако писать не хотелось: луга были серые, скучные; небо — тоже серое, одноцветное.

Игорь не хотел сдаваться. Как же так, думал он. И вчера, когда писал «Остров» и «Стога» тоже все было серым, но сколько виделось оттенков, голубые тени от стогов на отаве, летучие, призрачные облака, лиловатое небо. «Нет, главное — работать, писать!» — твердил себе Игорь и ожесточеннее чем всегда, вытирал кисть, тыкал ею в палитру.

Но когда он вечером приносил домой этюд и вешал его на стену рядом со «Стогами», все у него обрывалось внутри: не вышло! Ничего не вышло. Игорь поначалу все свои неудачи относил за счет осени, которая выравнивала все цвета. И он решил, что завтра пойдет не к реке, а наверх, в деревню. И станет писать деревенскую улицу — покосившийся плетень возле избы уборщицы из их корпуса; и новый кирпичный дом их диетсестры Лены под оцинкованным железом.

Он шел в деревню и писал — и забор, и кирпичный дом, и все выходило банально, плоско. Кирпичный дом диетсестры выглядел большим квадратом с тремя окнами (три квадрата поменьше), а покосившийся забор жил сам по себе.

Игорь, опустошенный, усталый, валился на диван и лежал час, другой, меланхолически разглядывал этюды, которыми увешены были все стены. Потом вдруг вскакивал, начинал грунтовать новый холст, готовясь к завтрашнему. Он решил, что завтра во что бы то ни стало отправится на Улай, посмотреть то место, где он писал Эльвиру. Он решил, что спешить не будет; будет работать весь день до ужина и вернется лишь в сумерках. Лодочный причал был уже закрыт — все ялики чернели на песчаной косе, за домом бакенщика. Поэтому Игорь нагрузился, как ишак. Кроме этюдника и связки картонок, он тащил еще доверху набитый всевозможными вещами рюкзак. Там были еда, термос с чаем, брезентовая куртка на случай дождя.

Тропинка, ведущая к Улаю, петляла берегом Оки. Летом рыбаки с трудом пробирались сквозь непролазные заросли, заплетенные ежевикой и хмелем. Теперь же тропка была просторна — лишь висели на голых ивовых побегах гирлянды хмеля, унизанные коричневыми шишками. Где-то высоко, над лесом, курлыкал косяк журавлей. Над Окой был извечный их путь, и, вслушиваясь теперь в тревожный говор птиц, Игорь думал о том, что вот-вот наступит зазимок — с первым снегом, с утренним морозцем, с закрайками на реке, — и тогда нужно будет топить комнату каждый день, а на террасе вообще нельзя будет работать, и волей-неволей придется ему уезжать.

Игорь с трудом отыскал ту самую поляну с редкими березами, где он писал Эльвиру. Он сбросил с плеч рюкзак, этюдник, огляделся. Боже, как все изменилось! Игорь в изнеможении присел на землю. Березы уже осыпали листву; голые вершины их чернели в сером небе. Трава вокруг пожухла, посерела; разноцветный ковер ее стал похож на войлок. Все вокруг так серо, одноцветно, уныло.

Он сидел на поляне, и ему так живо вспомнилась Эльвира — настолько живо, что почудилось даже, будто он слышит ее голос, Игорь вздрогнул. Ему показалось, что Эльвира раздвигает ветви молодых елей и сейчас выйдет на поляну — сияющая, желанная, какой он увидел ее тогда, в тот счастливый миг. Он понял вдруг, что тоскует по ней, что она ему нужна.

Игорь вернулся домой во втором часу пополудни — опустошенный и усталый, будто он не прогулку совершал, а день-деньской таскал глыбы в каменоломне.

Отдыхающие заканчивали обед. Шахтеры выходили из столовой на террасу, присаживались к столу  з а б и в а т ь  козла.

Игорь поставил у окна этюдник; прошел в контору, где стоял телефон, вызвал Заокское. Почему-то долго не соединяли, и он ходил из угла в угол крошечной комнатки-почты, вслушиваясь в скрип половиц.

К счастью, Эльвира оказалась дома.

Игорь был так обрадован, услыхав ее голос, что не сказал ей даже обычного «Здравствуй!»

— Эльвира! Мне скучно. Приезжай! — кричал он в трубку.

— Хорошо! — отвечала она. — Я приеду в субботу. Вечерним автобусом.

Она приехала, и все было очень хорошо. Главное, Игорь был доволен собой: он не говорил глупостей — ни обещаний, ни пустых клятв. Эльвира все время была с ним — ласковая, чуть-чуть грустная. Она привезла с собой много вкусной домашней еды: пирожков, соленых грибов, моченых яблок — всего, по чему он соскучился, живя на казенных харчах.

Она попросила не оставлять ее, не ходить в столовую, на ужин. Он с радостью согласился; она накрыла стол, и было очень уютно, совсем по-домашнему. И не только вечером, когда она приехала, — они и утром решили не ходить в столовую.

Проснулся Игорь поздно. В десятом часу, в пору, когда надо было идти в столовую, Эльвира еще спала, а Игорь только-только пристраивался к столу бриться. Он отодвинул в сторонку трогательные Эльвирины вещички: красивое кольцо с малахитом, шпильки, серебряную цепочку, которую она носила на шее, — отодвинул все это, поставил на стол зеркало в коричневых крапинах, которое снял со стены; достал безопаску, помазок и принялся не спеша взбивать пену в пластмассовом стаканчике.

Игорь любил эту минуту, когда пена растет на глазах, взбивается, а он все стучит и стучит по дну стаканчика помазком.

Глядя в зеркало, Игорь изучал свое лицо. Он замечал и не замечал перемены в нем. Ему показалось вдруг, что возле рта у него залегли мужественные складки, похудели и сами щеки…

Намылив лицо, Игорь придвинул зеркало поближе к себе.

В зеркале виднелась кровать. Разметавшись, на кровати спала Эльвира. Слышно было ее размеренное дыхание. И это дыхание привносило уют, спокойствие. Игорь подумал, что так, наверное, бывает в хороших семьях, где царит согласие и довольство. Эльвира поздно приехала, устала в дороге и теперь разоспалась.

В комнате было тепло — Игорь еще с вечера хорошо протопил печку, стоявшую в углу, в жестяном кожухе, покрашенном «под серебро».

Было тихо, уютно и очень спокойно на душе.

Игорь уже заканчивал бритье, когда она проснулась.

— Доброе утро! — сказала Эльвира, приподняв голову. — О, проспала!

— И хорошо, что проспала. Раз в неделю можно и проспать. — Игорь полотенцем вытер остатки мыльной пены с лица, как всегда после бритья, еще раз внимательно оглядывая себя в зеркале. И остановился на полуслове: увидел в зеркале Эльвиру, скинувшую с себя одеяло.

Игорь был поражен красотой Эльвиры. И это понятно, если учесть, что, кроме натурщицы в институтском классе, он не видел нагих женщин. Обомлев, он тайно, через зеркало, любовался Эльвирой. Она же, видимо, думала, что он занят и не видит ее.

Эльвира потянулась, заложила обе руки за голову и от блаженства на какой-то миг смежила веки. Игорь не сводил глаз с Эльвиры — правда, у нее слишком крепкая шея, не так изящна талия, как у какой-нибудь Саскии. Но Саския, надо думать, в юности не работала на лесоповале. И тут же пришло решение: «А что — если написать ее!» Мысль эта разом овладела им. В ней, в этой мысли, была любовь и воспоминание о любви: «Писать! Писать!» Как он любил ее в этот миг! Как часто он мечтал о том, что у него будет прекрасная жена, которую он писал бы всю жизнь, запечатлел бы каждый ее шаг: на даче, на кухне, в кругу детей.

— Эльвира! — воскликнул Игорь. Он бросился к ней, встал перед нею на колени, стал целовать. Она смеялась, увертывалась. Вдруг он резко отстранился, заговорил шепотом, умоляюще:

— Полежи так. Ну полчасика. Я напишу тебя.

Эльвира торопливо прикрылась одеялом.

— Не надо! — сказала она. — Разве в одежде я — хуже?

— Нет! В одежде ты прекрасна! — искренне и горячо воскликнул Игорь. — Но пойми, писать натуру, да еще такую, я мечтал всю жизнь. Я… я… Все содрогнутся, когда я такое выставлю! Ты можешь лежать спиной, как «Венера» у Веласкеса. Только без зеркала. И никто не узнает тебя.

— Лучше выйди-ка, я оденусь, — сказала Эльвира.

— Милая! — умоляюще произнес Игорь. — Всего лишь четверть часа!

Он был очень огорчен ее отказом, но виду не подал. Игорь стал горячо, сбивчиво уговаривать ее. Он говорил в общем-то прописные истины. Говорил о том, что искусство живет веками. Образ, воплощенный на полотне, бессмертен. Полотно, холст, картина так же вечны, как и всякие другие материальные ценности. Сотни лет живут заводы, станки, железные дороги. Но и заводы устаревают! Их ломают, на их месте строят новые, меняют машины. Устаревают дома, корабли, паровозы. И не устаревают лишь произведения искусства, поэтому те же «Сикстинская мадонна», «Спящая Венера» или «Даная» остаются мерилом красоты и вот уже не одну сотню лет радуют человечество.

— Все мы смертны, — говорил Игорь, пафос его слов гас, спадал — не от усталости гас, а от равнодушия с каким Эльвира слушала его. — Все мы умрем, как, к слову, умерли и те прекрасные женщины, с которых писали своих Венер и Мадонн Веласкес, Рафаэль, Джорджоне… Они живут лишь на полотнах художников. Ты же сама видела, как на этюде с маслятами оживали твои черты. Что бы ни случилось теперь, — но ты есть, и вечно останутся твое лицо, глаза, улыбка…

Эльвира подождала, когда он исчерпал все свои доводы, улыбнулась сдержанно, как на том холсте, сказала простодушно:

— Толстовата я — для Венеры-то…

— Что ты! Ты прекрасна.

— Ну, хорошо: вот ты нарисуешь меня. А что потом?

— Ну, потом… Потом — все зависит от того, как оно получится. Сейчас знаешь какое время? Многие художники вернулись с войны. Для них тема войны дорога. Походи по залам любой выставки — сплошной серый цвет — цвет солдатских шинелей да гимнастерок. А тут вдруг — лежит женщина, само торжество жизни! Да на выставке все с ума сойдут! Если, конечно, выставят такое.

— А если возьмут да и выставят?

— Очень хорошо, если выставят.

— И у тебя ее купят?

— На это мало надежды.

— И дадут большие деньги? — напирала она.

Игорь промолчал, ошеломленный ее логикой.

— Нет уж, я не хочу, чтоб на меня смотрели. Мне это противно. Так вот — иное дело. А чтоб на меня, голую, смотрели… и чтоб через сто лет! Нет не надо.

Спустя минуту Игорь нашелся.

— Я не думал об этом. Извини, — заговорил Игорь, и слова его прозвучали искренне: он и правда не думал об этом. — В институте мы писали натуру — и ничего. Женщина сидела, а мы всей группой ее писали. Тут дело привычки. Известны натурщицы, которые позировали десятилетиями — от молодости и до глубокой старости. Мы, художники, все равно что врачи. Мы и анатомию человека для этого изучаем. Нас стесняться не надо. Ведь врача-то ты не стесняешься? Перед врачом-то тебе случалось?.. — он не договорил, что́  с л у ч а л о с ь, но она и без того поняла, о чем речь.

— Случалось… Как же… — заговорила она. — Я тебе рассказывала. Это когда я малярией заболела. Пришел молодой мужчина: «Снимите кофточку!» Мне не очень хотелось снимать: неудобно как-то, уж очень он молод. Ну, прослушал. Как и всегда: «Дышите! Не дышите!» А потом…

— Что — «потом»? — сорвалось у Игоря.

— Ну, потом посмотрел зрачки, повертел меня так и сяк и говорит: «Никакой у вас не тиф. У вас малярия».

— Нет! А потом?! Потом?!

— Ну, потом… — Она засмеялась беззвучно, очень искренне. — Потом — влюбился, бедненький. Цветы в больницу приносил, записки писал. Предложение мне делал.

— И что ж ты — отказалась?

— Да. Он моложе меня был лет на пять. Ему давно уже за двадцать, а выглядит совсем как мальчик. Колей звать. Он, знаешь, за мной сюда, в Заокское, приезжал. Уговаривал и меня, и папу. — Она приподнялась на подушках, и лицо ее приняло озабоченное выражение. — А теперь выйди, Игорь, я буду одеваться.

Игорь вышел на террасу. Закурил и принялся ходить. Крашенные охрой половицы скрипели, и потому он скоро перестал шагать из угла в угол и остановился возле двери. Он старался по звукам, по глухим шорохам, доносившимся из комнаты, определить: пора ли ему входить или обождать еще? Игорь был в смятенном состоянии. И чего она упорствует, не хочет позировать? Ведь разрешила же она осмотреть себя и кому! Мальчику! А он, Игорь хочет рисовать ее… И только ее.

Когда он вернулся в комнату, Эльвира все еще сидела на кровати, но на ней был уже халат (она аккуратна, догадалась привезти с собой, заметил он). Край халата был приподнят: она надевала чулок. Эльвира не смутилась, не опустила халат, а продолжала спокойно делать свое дело. Игорь, наблюдая за быстрыми движениями ее рук, подумал, что Эльвира права: ноги у нее, пожалуй, чуть-чуть толстоваты для Венеры. У нее были ноги хорошей русской бабы, которых любил рисовать Ряжский.

Игорь пригляделся к Эльвире и решил, что о ней уже нельзя сказать, что это — девушка. На кровати сидела, по-деловому перебирая пальцами рук, двадцатишести-двадцатисемилетняя женщина.

У многих мужчин — это знал Игорь — отношения с женщинами складываются очень легко. Уже на третий день знакомства они переходят на «ты», подтрунивают над слабостями и недостатками, толкуют с новыми приятельницами о чем угодно — бог знает о чем. А для Игоря каждое слово, сказанное Эльвирой, каждый вопрос, обращенный к ней, стоили огромного напряжения. Он понимал, что вина в этом не ее, а его; что натянутость в их отношениях оттого, что он всего боялся. Боялся сказать что-либо искренне; боялся честного признания в том, что не сделает ей предложения и почему. Ему казалось, что Эльвира слишком легко смотрит на их отношения; что она не передумала и тысячной доли того, что передумал он.

Однако, как это ни трудно было, Игорь, смущаясь и краснея, спросил:

— Эльвира, прости, если я тебя обижу. Мне хочется спросить у тебя: а кто был тот, — ну…

Он думал, что она не поймет или во всяком случае, прикинется, что не понимает, и поднимет на него глаза: «Я не понимаю, о чем ты?» И она заставит его докончить: «Ну, первый». «Ах!» — она уткнется лицом в подушку, начнет плакать, и плечи ее будут вздрагивать, и он кинется к ней, станет целовать ее и успокаивать.

Но Эльвира выручила его: она все поняла.

— Кто был до тебя, что ли? А-а, был, кстати, такой же ласковый… — Она встала, посмотрела на него все с той же улыбкой своего превосходства. — Учились вместе. Я к нему попросту, с доверием, а он все ходил около да все прикидывал: не прогадать бы, не продешевить бы. Погнался за длинным рублем — после института завербовался на Север. А меня распределили в Киршу…

Они позавтракали и пошли к Оке, в луга. Луга и лес, который обрамлял пойму, были прекрасны. Серые облака скрывали солнце, и дали были очерчены очень четко.

Игорь смотрел и удивлялся: как, почему он не видел вчера этакой красоты? Он уже не заговаривал о бессмертии искусства. Они непринужденно болтали обо всем, о чем говорят простые, смертные люди. Эльвира рассказывала ему, какое платье ей они с матерью надумали сшить; Игорь — о новых своих застольниках. Они чаще, чем всегда, останавливались, и она была податлива на ласку и доверчива.

Вечером они расстались. Когда он провожал ее у автобуса, Эльвира сказала:

— Игорь, мы так быстро сблизились, что ты можешь обо мне подумать бог знает что. Я не вправе тебе запретить: думай, что угодно. Но мне хотелось бы тебе сказать — ты ничего не бойся! Не трусь! Я навязываться тебе не буду. Я рада одному: что я тебе — не безразлична. Что ты оттаял, взглянул на свет божий по-другому.

Сомов погасил свет и, взяв из рук Кудинова лампу, бросил:

— Все! В моем списке значатся еще какие-то «Острова». Укажите, пожалуйста, мне это полотно.

Только теперь, после слов фотографа, Кудинов словно бы очнулся: так он был погружен в свои воспоминания. Расставаться с «Эльвирой» не хотелось. Игорь Николаевич еще раз взглянул на полотно, на лицо Эльвиры, погасшее без подсветки, и ему показалось даже, что в полуулыбке ее был скрыт упрек: «Ну что — не прогадал ли, не продешевил?»

— Вот тут, рядом. Только не «Острова», а «Остров на Оке», — сказал Кудинов и пошел по залу.

Сомов с громоздкой треногой — за ним. Они подошли к небольшому полотну, висевшему на этой Же стене, неподалеку от «Эльвиры».

— Вот! — указал Игорь Николаевич.

— Спасибо! — отозвался Сомов: он уже приглядывался к этюду. — Я сейчас только налажу освещение.

Фотограф засуетился, прилаживая светильники, а Кудинов постоял рядом, присматриваясь к своим же полотнам. Тут висела и третья его работа — «Осень. Стога», и все эти три работы, которые он написал тогда в Велегове, сразу же, с выставки, были куплены и находятся теперь в постоянной экспозиции самых крупных музеев страны. Их, эти полотна, часто упоминают на собраниях живописной секции, на съездах и неизменно говорят о них как о лучших полотнах нашей живописи послевоенного времени.

Однако, когда они, эти холсты, еще сырые, висели на стенах террасы его кельи в Велегове, Кудинов и не подозревал, что только этим работам суждено стать  л у ч ш и м и. Ему казалось тогда, что он всю жизнь будет писать только так — превосходно.

…После отъезда Эльвиры Игорю вновь очень хорошо работалось. Стояла чудная осень: было покойно, безветренно; он уходил в луга, в деревню и писал, не уставая. Кудинов был тогда здоров, не то что теперь, он ел, что ему подавали, в сумерках сам топил печку, и было ему хорошо. Игорь так увлекся работой, что чуть было не прозевал осенней выставки. И прозевал бы, если бы не письмо матери.

Мать писала, что была на вернисаже Пластова и встретила там Славку Ипполитова. Славка спросил о нем, об Игоре, мол, где он? Может, он что-нибудь покажет для осенней выставки? А то через неделю, сказал Славка, будет поздно.

Игорь всполошился: у него столько работ — и отказаться от участия в выставке?! Он засобирался. С его  х о з я й с т в о м  не так-то легко было подняться и уехать. Раньше он думал снять холсты с подрамников, скатать их, связать картонки и поехать автобусом до Заокского. Там повидать Эльвиру, она поможет ему добраться до поезда, и он вернется в Москву электричкой. Но он узнал случайно, что из дома отдыха ходит машина в Москву за продуктами. Он договорился с шофером; погрузил бесчисленные свои этюды, эскизы, картонки, подрамники, узлы, — и поехал.

Приехав домой, Игорь написал Эльвире, в какой спешке он собирался, полагая, что она все поймет и простит ему, что он к ней не заехал.

Еще не разобрав всех своих узлов, Игорь позвонил Славке Ипполитову.

— Тащи, старик! — сказал Славка небрежно; небрежность эта оскорбила Игоря, но он не возмутился, не крикнул в трубку: «Славка, ты что: не сказал даже «здравствуй!», не спросил, как работалось?».

— Спасибо. Хорошо, — сказал Игорь.

— Тащи, тащи! В пятницу у нас как раз последний выставком, — Славка говорил сквозь зубы, а может, во рту у него была трубка, он курил трубку.

И ранее, до встречи с Эльвирой, Игорь писал очень много и очень старательно. На полотнах его всегда была видна работа. Виден был пот! Смотрят, бывало, на его этюды члены всяких художественных советов, комиссий, куда Игорь постоянно носил свои работы, — смотрят, пожимают плечами: все, казалось бы, на месте — яркие краски, мелкий мазок. Но сам пейзаж какой-то серый, плоский, з а р и с о в а н н ы й, как говорят художники.

Чаще — отказывали; иногда побеждало чувство сострадания, этюды принимали. Но вешали где-нибудь в проходном зале, при плохом освещении, поэтому холст никто не покупал, в обзорах выставки, которые нет-нет да печатали газеты, имя Игоря Кудинова не упоминалось.

Игорь злился, копил желчь. Он метался — писал яркие северные избы в лучах закатного солнца; писал колхозниц на сенокосе — женщин в ярких сарафанах, с искаженными от труда лицами; писал строителей, рыбаков, чабанов, летчиков. Бог знает кого он только не писал. И все отвергалось! Хоть открыто ему ничего не говорили, но под разными предлогами работы не принимали ни на выставки, ни в закупку. Лишь иногда кто-нибудь из однокурсников, осмотрев его этюды, бросал небрежно: «Петров-Водкин» или «Старик Юон».

Все уже махнули рукой на Игоря Кудинова, мол, этот — сам себя не перепрыгнет! Но Игорь втайне не верил в объективность оценок и про себя, озлобляясь, думал, что во всех этих комиссиях засели его враги и завистники.

Кудинов и теперь мало надеялся на объективность.

Игорь очень волновался. Он привез свои холсты накануне выставкома и с раннего утра, в пятницу, уже бегал там — с пилой и молотком. Даже для «Эльвиры» он не успел заказать в мастерской раму и сам сколачивал для всех своих холстов подрамники. Привозили свои работы и другие художники; в ожидании очереди ставили свои полотна в тесную комнату, что по соседству с залом, где заседал выставком.

Когда подошла его очередь, Игорь вошел в кабинет, где в голубом тумане от дыма сигарет сидело человек семь или восемь усталых, скучающих художников. Он даже не успел разглядеть, кто еще, кроме Славки, был тут.

Игорь приладил свои работы на подставках и отошел в сторону. Обычно все лениво поворачивали головы к работам, смотрели, но сам приговор — берется полотно или не берется; если доработка, то какая и т. д., — приговор выносился позже, после того как были просмотрены все полотна, представленные сегодня. Но это так считалось, что решение выносится потом. По интонации председателя выставкома Игорь догадывался о решении сразу, когда он, председатель, лениво говорил: «Все, Игорь… уноси!».

И Кудинов уносил или вывозил свои этюды домой.

Он и теперь, отойдя в сторонку от своих работ, ждал того же: «Все, Игорь… уноси!».

Но на этот раз все словно бы онемели. Онемели? А может, он оглох? Молчание длилось слишком долго.

Первым пришел в себя Славка Ипполитов.

— Смотрите-ка! А ничего.

— Да-а, и второй этюд — «Стога» — тоже хорош! — сказал председатель.

Тогда Славка вдруг вскочил со своего места, подошел к Игорю, обнял его.

— Старик, поздравляю! — воскликнул он. — Ты никогда так хорошо не писал! Замечательно!

Славка шокировал весь выставком, ибо после его восторгов глупо было что-либо решать за закрытыми дверьми, а может, и не шокировал вовсе, а восторг был единодушным, потому как вслед за Ипполитовым и все другие члены комиссии повставали со своих мест и принялись горячо поздравлять Игоря:

— Чудесно!

— А какая уверенность в мазке!

Все три работы Игоря были приняты к выставке. Их повесили в самом лучшем зале, на самом видном месте. Была очень хорошая пресса; полотна не раз воспроизводились в газетах и журналах. Одним словом, Игорь Кудинов сразу же обрел имя и вес в среде художников.

«Эльвиру», помимо всего прочего, решено было воспроизвести на открытке. Это приносило не только известность, но и деньги. Вышли, правда, небольшие трения с музеем, который к тому времени уже купил ее, но все уладилось, и перед самым Новым годом Кудинов получил стопку пахнущих краской оттисков. То были  а в т о р с к и е  экземпляры открыток. Игорь тут же послал один оттиск Эльвире.

На открытке Игорь, как и положено автору, занятому раздачей автографов, торопливо написал:

Он нацарапал свой адрес и расписался.

Опустив письмо, Кудинов подумал, что надо было хоть пару слов черкнуть о себе, о своей жизни. Но Игорь был так занят, а главное — так увлечен своим успехом, что ему не пришло даже и в голову писать о том, что он вспоминает ее и тоскует о ней.

Эльвира откликнулась.

Она написала Игорю большое и — чего он уж совсем не ожидал — очень умное письмо: спокойное, мудрое, с юмором. Пожурив его за торопливость («инок так спешил, что не написал ни строки о себе»), она спрашивала: где выставлена картина? Можно ли ей приехать на выставку, посмотреть? Она так часто вспоминает их осень и думает — о нем, о его будущем…

Игорь думал: «Надо ответить!» Однако он истер это письмо, таская его в кармане пальто, но ответа так и не написал. Выставка к тому времени была уже закрыта. Полотно — куплено, увезено в К-н. А писать о себе — о том, что он очень счастлив, занят, — не хотелось. Как не хотелось писать и о том, что он часто думает о ней, вспоминает ее. Игорь боялся проявлять свои чувства. К тому же вскоре у него появились и другие увлечения.

Эльвира, как она и сказала ему, не была навязчива. А может, она и без того все поняла своим женским чутьем…

Кудинова приняли в живописную секцию, и все величали его теперь не иначе как по имени-отчеству, Игорем Николаевичем. Ему стали поступать приглашения на вечера в МОСХе и на все вернисажи. Причем приглашения присылались в фирменных конвертах Союза художников и фамилия его была не вписана от руки, а напечатана типографски, как она печатается в каталогах всех выставок, неизменным участником которых являлся теперь Кудинов. В этом нет ничего удивительного: Игорь Николаевич стал членом всех художественных советов и закупочных комиссий, в которых, еще до недавнего времени, заседали его недруги. «Стал» — это, пожалуй, не совсем точно. Его выдвинули, подтолкнули плечом друзья — тот же Леша Маньковский, Славка Ипполитов. Друзья уверяли, что направлять художественный процесс, то есть заседать в советах и комиссиях, должны молодые и талантливые живописцы. В противном случае искусство захлестнет серость. У Кудинова поначалу не было большого желания тратить время на суету. Но очень скоро он понял, что участие во всех этих общественных советах и выставкомах — необходимо: без этого у него не будет прочного материального положения.

Игорь Николаевич согласился и теперь присутствовал везде, куда его звали. Одним словом, с ним случились очень важные перемены. Он и внешне стал другим: в его движениях появилась медлительность, так идущая степенным, известным людям; в манерах говорить, держаться с людьми — подчеркнутая вежливость. Глядя на него сразу можно было понять, что этот человек знает себе цену.

Раньше, до того, как к нему пришла известность, Кудинов пребывал в торопливости и в каком-то, самим им не объяснимом, страхе. Он боялся всего — женщин, начальства, друзей. Окруженный этими страхами, он жил в полжизни, как живет птенец в скорлупе.

А тут вдруг с известностью, с деньгами, которые пришли к нему, правда, лишь на какое-то время, Кудинов решительно сбросил с себя сковывающую его скорлупу.

Теперь все открылось перед ним.

Женщины! О, они прекрасны. У Игоря Николаевича появилась даже в обращении с ними некоторая развязность. Какое-то, правда, не очень продолжительное время, до появления Марты, у него было сразу несколько женщин, каждой из которых он лгал, что-то обещал, но выкручивался.

Такая вольница стала возможной лишь при одном обстоятельстве: Кудинов получил мастерскую. В глухом переулочке, примыкавшем к Краснопресненской заставе, стояла когда-то церквушка. В тридцатые годы этой церквушкой завладел известный в ту пору живописец Баранов. Тогда не обходилось ни одной выставки без его работ. И выставлял он исключительно портреты вождей — всегда строгие, чуточку зарисованные, но неизменно привлекавшие внимание. Баранову, как выдающемуся художнику, отдали церквушку; он переоборудовал ее под мастерскую. Работал он хорошо, до самой глубокой старости.

Два года назад Баранов скончался. Церквушка все это время пустовала. Почти на каждом заседании правления из-за этой мастерской разгорался сыр-бор — охотников завладеть ею было много. Но тут как раз подвернулся Кудинов; слава его была в самом зените, и, когда церквушку решили отдать ему, многие соперники, пусть и с ревностью, все же смирились.

В церквушке было чудесно. Высокий потолок, верхний свет от застекленного купола. Был настоящий мольберт — дубовый, необыкновенно устойчивый; на мольберт можно было поставить холст высотой хоть в пять метров. Были также стол, диван, электрическая плита и телефон.

От сутолоки улицы мастерская была отгорожена высоким забором с очень тяжелой калиткой, которая снабжена была звонком и глазком, чтобы досматривать, кто там, за калиткой. Входили только избранные и по надобности. Чтобы попасть в мастерскую, надо было пройти небольшой, но уютный дворик. У Баранова был розарий, но розы без ухода вымерзли, зато тополя и ели разрослись и совсем затенили беседку, стоявшую высоко с солнечной стороны дворика. В самой церквушке, правда, было мрачновато и сыро; сквозь узкие окна с металлическими решетками свет проникал робко. Но зато тишина и покой были полными — стой у мольберта хоть все сутки.

Утром Кудинов бегал по Арбату: покупал кое-что для больной матери. Покончив с хозяйственными делами, он уходил на весь день в мастерскую. Из мастерской он звонил  м а м а н, чтобы справиться о ее здоровье, а заодно, как он говорил, о т м е т и т ь с я, то есть сказать ей, что он на месте, и пусть она звонит в случае необходимости. Затем Игорь Николаевич заваривал себе кофе и, привалившись к холодной спинке дивана, заляпанного красками, отдыхал; ожидая, пока кофе остынет, названивал друзьям. С друзьями разговор, известно, недолгий. Говорили о том, когда будет  с о в е т, кого непременно надо поддержать; кого, наоборот, завалить или заставить еще поработать… Покончив с делами, Игорь Николаевич надевал рабочую блузу, теплые туфли и подходил к мольберту. На мольберте стоял большой холст: «Пуск Волжской ГЭС». Он писал теперь только по договорам; писал вещи, которые определяли лицо очередной выставки.

Игорь Николаевич выдавил из тюбика белил, немножечко сажи и стал готовить палитру. Надо было писать очередной треугольник водосливной плотины. Но, смешав краски, он тут же отложил кисточку: эта одноцветность ему наскучила. Он и вчера писал, и позавчера. Писал только серое тело плотины.

Кудинов бросил палитру на стол и снова подсел к телефону. Он позвонил сначала Инне Сыроваткиной — редакторше, выпускавшей открытку с изображением «Эльвиры». Кудинов заметил с первой же их встречи, что Инна симпатизирует ему. Она считала его «Эльвиру» полотном эпохальным. Инна была очень женственна, с пухлыми запястьями рук, пухлыми щеками, и вся она была такая  п ы ш е ч к а. Игорь Николаевич кокетничал с ней, называл ее всякими ласковыми прозвищами: кисонькой, лапонькой. Однажды, в разговоре с ней, он обронил, что любит блондинок. Инна отбелила свои чудесные каштановые волосы перекисью водорода и явилась к нему сюда, в мастерскую.

Но Инна была вяловата и очень скоро наскучила Кудинову. Правда, он все же не хотел упускать ее и раз в неделю звонил ей. Инна была верна себе: оказалось, что пришла верстка книги «Древний Суздаль» и надо срочно отыскать автора текста, выверить цвет на вкладках; в общем, ей некогда. Но все ж она согласилась забежать вечером на минутку.

Потом Кудинов позвонил Светлане Морозовой — студентке, которая была без ума от его работ. У Светланы оказался лекционный день, а мать, подозревавшая недоброе в этих звонках случайного человека, была с ним не очень учтива. Пришлось позвонить Марте.

Марта работала секретарем в комбинате. Она была высока ростом, узколица, носила короткую прическу; очень исполнительна, аккуратна.

Игорь знал ее давно: с первых своих просительных приходов в комбинат. В ту пору она была очень смазлива. Теперь, правда, Марта — девица не первой молодости, но следит за собой и всегда со вкусом одевается. Еще год назад Игорь ничего не знал о ней. Не знал, замужем она или разведена. Кто целует ей ручку и приносит подарки? Он ничего не знал о ней — есть и есть такая Марта, которая, принимая от него заявку на заказ, говорила: «Позвоните в начале будущей недели».

А тут, после своего шумного успеха, он заметил вдруг, что Марта слишком внимательна к нему. Вот, скажем, Кудинов спешит на заседание… Марта своей изящной фигурой загораживает ему дверь в кабинет. «Игорь Николаевич! — обращалась она, приятно улыбаясь. — Будьте добры, подпишите адрес Александру Ивановичу!» Мимо такой улыбки нельзя было пройти равнодушно — Игорь останавливался и, принимая из рук Марты липкую, пахнущую клеем папку с адресом, говорил: «Это сколько же стукнуло старику?» — «Шестьдесят!» — Марта услужливо подавала ему шариковую ручку, которые тогда только входили в моду, а сама с той же улыбкой заглядывала ему в глаза. «Ого!» — Игорь подходил к столу секретарши и торопливо замысловато расписывался. Когда он возвращал ей ручку, Марта доверительно говорила: «Игорь Николаевич, есть шикарный заказ. Хотите взять? Я поговорю с директором». — «Да?!» — только и мог сказать он, обрадованный и удивленный ее участием. «Идите, идите! Вас ждут. Потом!» — кивала она на дверь.

Кудинов говорил с нею «потом», после заседания. «Потом» Марта бывала с ним уже не столь официальна, позволяла себе и некоторые вольности.

— Игорь Николаевич, — обращалась она к нему, закончив разговоры о делах. — Серый костюм вам очень идет. В нем вы выглядите моложе.

— А разве я так уж стар?

— Для кого как. Для Светланы Морозовой — да, для других — молоды.

«Другие» — хоть та же Инна Сыроваткина — не назывались. Но Марта давала ясно понять, что о всех его связях она знает.

«А как для тебя?» — думал Кудинов, но молчал, предпочитая действие разговору. Буквально на второй день он пригласил ее на вернисаж. После вернисажа, как положено, — прием.

Марта пошла.

Он пригласил ее в другой раз.

Она пошла.

На этих товарищеских ужинах люди очень быстро сходятся. Художники в общем-то бедный народ. Но когда дело касается главного: открытия ли выставки, юбилейных ли торжеств, они не скупятся. Ужины наспех — а-ля фуршет — устраивают редко. Если, скажем, обмывается выставка, то прием, как правило, происходит в лучшем ресторане. Все рассаживаются за одним большим столом, и, хотя устроителю вечера кажется, что он всех усадил чин по чину, рангов тут никто не придерживается.

Не придерживался их и Кудинов. Он усадил рядом с собой Марту, которая была хорошо одета, весела, остроумна и очень внимательна к нему: подкладывала ему закуску, что-то шептала на ухо. Уже после второй рюмки она сказала ему «ты» и просто: «Игорь», и он сказал ей что-то в том же духе. Все быстро опьянели, повставали со своих мест — начались обычные споры-разговоры.

Кудинов предложил Марте прогуляться. Она согласилась. Обед, как сейчас помнит Игорь, был в ресторане «Прага». Они вышли из ресторана и пошли по Суворовскому бульвару. И когда они были у Никитских ворот, то на глаза им попалась афиша кино Повторного фильма. На афише был аляповато нарисован официант, стоящий с подносом у столика… Кудинов сейчас не помнит, какой фильм они смотрели и о чем он; не помнит он — досмотрели ли они его до конца, ибо он то и дело наклонялся к Марте, что-то говорил ей; Марта склонялась к нему, его губы касались ее волос, лица. Одним словом, они вели себя, как восемнадцатилетние.

Кудинов не помнит — провожал ли он ее или провожала она его. Помнит только, что он решил: Марта — это та самая женщина, которая ему нужна в жизни.

Кудинов совсем осмелел: он решил пригласить ее в мастерскую. Бывало, на обдумывание такого решения ему требовались две, а то и три бессонных ночи. Необходимо было представить всю встречу: как лучше уговорить, как повести себя в случае отказа и прочее. Ведь сколько он мучился и колебался с Эльвирой!

Но на этот раз Кудинов решил: будь что будет!

— Марта! — сказал он бодро, услышав ее голос в трубке.

— Да-а, это я… — с ленцой отвечала Марта.

— Здравствуй, моя добрая фея!

Она не сразу поняла в его словах улыбку.

— Фея?! — повторила Марта. — А кто это говорит?

— Человек, к которому вы постоянно благоволите. Одариваете своим вниманием.

— Я ко всем внимательна! — отвечала она.

— Нет. Не ко всем.

Тогда она снова с раздражением спросила, кто это?

Кудинов рассмеялся.

— Ваш раб, Марта… Игорь Кудинов.

Она разом переменилась:

— Игорь! Вот радость-то! А я как раз думала о вас.

— И что вы думали?

— В последний раз вы были так грустны, что не обратили даже внимания на мою новую прическу. А как вы сейчас?

— Малость нездоровится. Скучно. Вот сижу один в мастерской. Некому даже кофе сварить.

— Ну, что ж вы так?! А где же друзья — Леша, Славик?

— Друзья хороши, когда здоров.

Марта помолчала.

— Тогда я приду, — сказала она наконец. — Сварю вам.

— Вы шутите, Марта!

— Почему? Я всегда готова помочь больному. Непременно приду. Вот только закончу дела.

Марта пришла, осмотрела довольно мрачное помещение, освещенное настенными бра, и сказала:

— А знаете, мне тут нравится! — Присела с краю тахты, нога на ногу, и, доставая из пачки сигарету, добавила: — Только имейте в виду, Игорь Николаевич, я пришла. Но с условием: чтобы других женщин тут больше не было. Я хорошо знаю вашего брата. И вас знаю. И знаю, кто тут бывал до меня.

Кудинов ничем не выдал своего замешательства. Он выставил из потайного шкафчика, бывшего в стене, бутылку коньяку, рюмки и поставил все это на столик, пододвинутый заранее к тахте. Марта перехватила его взгляд, в котором была растерянность, и, закуривая, продолжала спокойно, словно разговаривала не с ним, а с собой.

— Я не настаиваю на своем условии. Воля ваша. Но так требует порядочность. Вы можете сказать: «нет!» — и я встану и уйду.

Кудинов был так поражен переменой в Марте, которую он считал вполне приличной девушкой, что не нашелся сразу, что и сказать. Игорь Николаевич подумал, что она не зря столько лет сидела у дверей высокого начальства. Она ждала своего часа. Она высматривала верную добычу. И она ее высмотрела!

Он взял бутылку с коньяком и подержал ее в руках. Для друзей в том же шкафчике припасена была бутылка водки, но он побоялся предложить ее Марте, и поэтому очень долго выбирал в магазине вино. Хотел было купить портвейна, но передумал: дешево, банально — Марта засмеет потом. Однако, когда Кудинов взял бутылку коньяка и наклонил ее, чтобы наполнить Мартину рюмку, она, дымя сигаретой, небрежно бросила:

— А попроще у вас ничего не водится?

И Кудинов принес бутылку водки, и, хотя после водки у него всегда болела голова, наполнил рюмки, и пил в этот вечер много, был весел и беззаботен.

Теперь в мастерскую уже не приходили больше ни Инна Сыроваткина, ни Светлана Морозова. Приходила только Марта.

Марта очень быстро вошла в роль покровительницы этого чудного  К у д и н а, как она его звала, и подсказывала ему не только формулу поведения — то есть кого позвать, где выставиться, — но попросту принимала за него все самые важные решения. Она знала, какие заказы выгодны, и он подмахивал договор и писал; такие-то и такие-то — невыгодны, и он отказывался от них.

Выгодными были портреты и панно, и он без конца делал их: портреты для детских садов и яслей, панно — для клубов и Дворцов культуры.

Кудинов с легкостью брался за эту работу. Помимо всего прочего — то есть помимо уговоров директора комбината и Марты, у Игоря Николаевича был и свой взгляд на портреты и панно. Он считал, что любая работа — это путь к мастерству, к совершенству. Одной удачи с «Эльвирой» мало, чтобы окончательно почувствовать уверенность в своих силах. Нужно время. Нужна работа, ибо только ежедневная тренировка делает живописца мастером…

Но об этом он говорил другим.

А про себя Игорь Николаевич думал: «Ничего, труд мой быстро окупится! Сколочу толику денег, необходимых для серьезной, многолетней работы, и тогда, обеспечив свое существование, закроюсь в мастерской и буду писать и писать — широкие, эпохальные полотна».

Марта, с которой он делился своими мыслями, была в восторге от его одержимости. Она, как могла, огораживала Игоря Николаевича от излишней суеты.

— Нет, на этот вернисаж мы не пойдем! — говорила она, если Кудинова приглашали на открытие какой-нибудь второстепенной выставки.

И на другой день после выставки:

— Нет, н а м  выставка не понравилась! — роняла Марта, когда разговор в приемной директора заходил о выставке какого-нибудь провинциала. Она даже не добавляла при этом: «Нас с Игорем Николаевичем». А просто говорила «нам», чтобы все знали, что их мнение едино.

Всякий раз, когда Кудинову приходилось слышать это, в душе у него все дыбилось, протестовало, но он не осмеливался выказать это. Он молчал. Он не высказывал своего неудовольствия и вечером, когда Марта приходила в мастерскую. Не высказывал потому, что они редко бывали вдвоем. Кудинов и Марта вели светский образ жизни: или сами бывали в гостях, или принимали гостей у себя. Как правило, такие приемы устраивались в мастерской.

Еще недавно Игорь осуждал суетливость человеческой жизни и не заметил, как сам оказался в таком же мутном омуте. Теперь каждый новый заказ непременно  о б м ы в а л с я; каждая новая поездка Кудинова или возвращение его из командировки превращались в праздник. На такие вечеринки Марта почему-то никогда не приходила одна. Ей непременно требовалось общество. То вместе с ней в мастерскую вваливались какие-то молодые художники, которых Игорь не знал, то и не художники вовсе, а просто смазливые парни с неряшливыми, по плечи, волосами.

При виде этих юнцов Кудинов раздражался. Он звонил кому-нибудь из друзей, чтобы было с кем отвести душу. Чаще всего он зазывал к себе Славку Ипполитова, к которому испытывал чувство благодарности за поддержку. Славка приезжал, да не с пустыми руками. На звон посуды, как выражался Славка, являлся еще какой-нибудь из завсегдатаев мастерской — хоть тот же Леша Маньковский.

Обычно Марта не вникала в хозяйство; чаще всего Игорь Николаевич питался всухомятку. Но роль хозяйки на людях ей нравилась. Она доставала из шкафчика фартук и, повязав его поверх платья, принималась хлопотать возле плиты: жарила мясо, готовила яичницу, варила кофе. Она же выбирала и бутылку вина в шкафчике, определяя на свой вкус, что́ пить молодым людям, которые пришли с ней и с которыми, как замечал Кудинов, она была очень фамильярна.

Пили, как правило, не так уж много: не до того было, ибо, собравшись вместе, друзья обязательно затевали спор. Предлогом для него был всегда реальный случай — совершенно неважно какой: скажем, приезд Ренато Гуттузо или выход новой книжки о Веласкесе. Даже самое незначительное событие — успех или неуспех какой-нибудь выставки — неизменно вызывало спор.

— Леша, ты видел выставку Никольского? — небрежно спрашивал Славка, едва они успевали выпить по одной.

— Шарлатан! — бросал Маньковский.

Славка отставлял рюмку и говорил:

— При чем тут «шарлатан»?! Он ищет новую форму. Это всегда похвально.

— А при том, — горячо подхватывал Леша, — что на его портретах нет ни одного лица простого, красивого подлинно русского. У него все заведомо искажено. Если лицо — то оно вытянуто, если пейзаж — то обязательно все линии искривлены. А краски! А цвет!..

Верный себе, Кудинов не спешил ввязываться в спор, слушал. Он понимал, что спор этот — о форме и содержании искусства — древний, как и сама живопись. Игорь Николаевич считал, что форма, конечно, имеет значение, но в известных пределах. Конечно, эти искривленные лица или овальные пейзажи смотрятся. Но, во всяком случае, он, Кудинов, никогда не увлекался формализмом. Кривляются или юнцы, которым чем крикливее их полотна, тем лучше, или уже известные живописцы, которые могут себе позволить  и с к а т ь. Кудинов же никогда не имел такой возможности — поискать, подумать о сути формы. Он все время работал, чтобы свести концы с концами. «Вот о чем надо спорить! — рассуждал Игорь Николаевич, всматриваясь в лица друзей. — О работе!»

Кудинов трудился, как любой смертный; как, скажем, трудится рабочий — в поте лица своего.

Ему вспомнилось, как неделю назад, в Сталинграде, на «Красном Октябре», он писал знатного сталевара Улесова. Писал его и у мартеновской печи, под грохот шаржир-машины, при всполохах стального потока, льющегося из летки, и в светлом зале нового Дворца культуры. В цехе им было не до разговоров. Но потом, когда Кудинов писал портрет Улесова в тишине высокого зала, они о многом переговорили.

«Я наблюдал за вами, Игорь Николаевич, — говорил сталевар, — и скажу вам: ваша работа — тяжелее моей. Я-то привык подниматься на эстакаду и стоять у печи. А как вы-то со своим этюдником?! И ведь поди ты, и день и ночь… Что ж, у вас тоже план имеется?»

Кудинов улыбался трогательной наивности сталевара. Нет, до плана художникам еще не дошло дело. Да и нужен ли им план? Они и без плана работают до тех пор, пока не отсохнет рука… Правда, и Кудинову случалось лениться. Но это была особая леность. Случалось, одолевала хандра. Тогда он ложился на диван и лежал час-другой. О чем он думал в таких случаях — Игорь Николаевич и сам не знал толком. Но вдруг он вскакивал, подбегал к мольберту и начинал лихорадочно писать.

Вот почему Кудинов отмалчивался в спорах.

Но отмалчивался до времени. Ведь и ему небезразлично было то, о чем спорили друзья.

И он сначала робко, затем все настойчивее, все увереннее подавал свой голос.

— Но согласись, Слава, — говорил он, — что сцены в северной деревне несколько декоративны.

— Со временем это пройдет.

— А сколько времени на это потребуется? — спрашивал Игорь. — Все бросились в старину, а экзотику. Пойми: это старо, как мир! Обставляют свои бетонные дома иконами. Пишут северные деревни. Баб в кичках. Все было! В русском искусстве старине отдано достаточно. Вспомним Сурикова, передвижников. Но там мы хоть видим внимание к рисунку, а тут и рисунка нет. Между тем еще Микеланджело говорил…

Славка слушал, не возражал, а лишь слегка почесывал свою редкую рыжую бородку. Он знал, что раз Игорь заговорил о  с т а р и к а х, вроде Микеланджело, то дело плохо. Спор надолго, и остановить Игоря невозможно. Спокойствие Ипполитова вызывало у Кудинова раздражение. Игорь, как определил Славка, з а в о д и л с я. Он начинал ходить из угла в угол мастерской; хватал одну-вторую рюмку, пил и размахивал руками.

— Русское искусство, — кричал он, — всегда было жанровым и демократичным! Всегда! Во все времена, начиная с Андрея Рублева!

— Ну, на то мне трудно возразить… — меланхолично замечал Славка. — Это справедливо по отношению к любому большому художнику.

— Но наше, русское, искусство особенно! — встревал. Леша. — Каждый век — свои открытия, свои проблемы!

Молодежь, не ожидая конца спора, вылезала из-за стола.

Марта налаживала магнитофон, и начинались танцы, веселье.

Тем временем друзья, сбившись у стола, все продолжали спор. Причем вот что любопытно: чем острее был спор, тем скорее спорящие стороны забывали о самом предмете спора, и тогда уж каждый дудел в свою дуду. Зачастую споры эти были беспредметны, а носили  г л о б а л ь н ы й  характер.

Кудинов знал, что ему раздражаться нельзя: раздражение вызывало прилив желчи. Но он не мог сдержаться, перебороть себя и спорил, пожалуй, больше других, упрямо доказывая свое. Зачастую в спорах Игорь был зол, несправедлив по отношению к своим же товарищам. Те, чувствуя это и устав от бесплодных возражений, спешили покинуть его.

Уходила и Марта.

Оставшись один, Игорь первым делом открывал форточки. В мастерской было накурено; на столе валялись корки хлеба и пустые пачки из-под сигарет. Он накрывал стол газетой и, стараясь успокоиться, отойти хоть немного от волнения, шел пешком через Пресню — домой, на Арбат.

Жизнь, часто думал Кудинов, она как маятник часов: качается взад-вперед…

Весной неожиданно умерла мать. Умерла спокойно: Кудинов стал известным художником; биться и бороться было не за что, и она, как тот генерал, который, сняв ремень, умирает, убралась с богом.

Высушив подушки, на которых последние годы спала покойница, Игорь побросал их на диван, зашторил окна комнаты, запер дверь на замок — и был таков: насовсем перебрался в мастерскую. Домой, на Арбат, где все напоминало о матери, идти не хотелось.

Марта брюзжала: известный художник, а живет, как какой-нибудь транзитный пассажир на вокзале. Спит без белья на грязном диване, ест — что попало, всухомятку.

— Надо привести в порядок квартирку, — твердила она. — Ей в наше время цены нет — в самом центре теперь живут только аристократы.

Марта договорилась с рабочими о цене — сколько будет стоить ремонт, и о времени. Дело стояло за Кудиновым: надо было купить новые обои. Старые — малиновыми цветами — были аляповаты и вылиняли, вытерлись во многих местах: клеены были еще в тридцатые годы, когда родители — тогда совсем еще молодые — обосновались в коммунальной квартире.

Стояло лето; июль был знойный. Друзья Кудинова нежились, купались в море — в Судаке и Гурзуфе; в эту пору на улицах Москвы не протолкнуться от приезжих.

И вот в это самое время Марта заставила его таскаться по магазинам: нужны новые обои, новые занавески, новая мебель.

Он находил, как ему казалось, хорошие, дорогие обои; брал на выбор два-три куска, привозил в мастерскую, чтобы показать их Марте. Вечером, когда она приходила, Кудинов раскатывал кусок на полу. Марта скептически оглядывала покупку: обои ей не нравились. Одни были просты, другие — желтоваты, третьи…

И он наутро снова отправлялся в бега — спешил или в Пассаж, или в ГУМ.

Однажды Марта позвонила ему и сказала, что Славка Ипполитов купил приличные обои в хозяйственном магазине на Соколе. Игорь собрался и без особой охоты потащился на другой конец Москвы. Он помнит эту поездку очень хорошо: именно тогда случилось  э т о.

Кудинов почувствовал слабость и тупые, ноющие боли в желудке. Он подумал, что это отравление. Вечером были друзья и был плов, и, видимо, соус оказался несвежим. Обои ему не понравились: какая-то мелкая шотландка, от которой рябит в глазах. Но он купил десяток рулонов и с этой ношей едва добрался до мастерской.

Он бросил сверток с рулонами у двери и лег на тахту. Ему показалось, что боль угомонилась, стала легче, и, когда пришла Марта, он даже не сказал ей. Она нашла обои шикарными и все ластилась и целовала его. Он не разделял ее веселости и за ужином был скучнее, чем всегда. Марта обижалась на его сдержанность и сказала, что он плохо выглядит. Это оттого, зудела она, что вчера он много выпил портвейна, а портвейн летом пить совсем нельзя — лучше пить водку.

Кудинов промолчал.

Марта засобиралась домой: завтра утром, до работы, ей надо было забежать к портнихе.

Игорь Николаевич не удерживал ее.

Ночью ему стало совсем плохо. Появились очень нехорошие симптомы: рвота и кровь.

Игорь не засыпал ни на минуту, и в девятом часу, когда Марта, спешившая к портнихе, ехала в метро, он был уже в поликлинике. До этого ему несколько раз приходилось бывать у своего лечащего врача: брал справку о состоянии здоровья для Дома творчества.

Лечащий врач был молод и, как все молодые люди, причастные к искусству, носил черную бородку и усы и очень любил всякие светские разговоры.

— Не кажется ли вам, Игорь Николаевич, — говорил он о только что закрывшейся выставке, — что в нашем изобразительном искусстве преобладает повествовательность. Не философичность, глубина, в хорошем смысле слова, а описательность. Все этюды, зарисовочки. Нет эпохальных полотен, вроде вашей «Эльвиры»…

Доктор знал всех художников по имени и отчеству и любил справляться, что нового у них в работе. Одним словом, даже из-за пустяковой справки, на которую в Доме творчества никто и не глядел, он держал тебя целый час.

Теперь, когда Кудинов явился с жалобой на здоровье и рассказал ему обо всем, доктор напустил на себя важность: суетился, бегал куда-то и все время повторял глубокомысленно: «Да-да»… и снова: «Да-да»… Однако не осмотрел Игоря, не послушал, не прощупал желудок, а сунул ему в руки целый десяток листков — пустил его  п о  в с е м у  к р у г у, как он выразился при этом.

Игорь весь день ходил из одного кабинета в другой. В одном ему шептали на ухо, проверяя слух; в другом — проверяли зрение. Одним словом, когда он очутился в темном рентгеновском кабинете, ему сказали, что сегодня уже поздно: просвечиваться надо утром, на тощий желудок.

Назавтра он пришел, как ему велели. Врач-рентгенолог — пожилая женщина с бледным, бескровным лицом — долго держала его, повертывая так и этак. Его заставили пить какую-то противную, безвкусную жидкость; ложиться и вставать; врач охала, вздыхала, расспрашивала о том, курит ли он, много ли, как питается, какими болезнями болел в детстве, — как будто, черт возьми, корь могла дать осложнение через тридцать лет! И самое обидное, что после всего этого ему ничего не сказали. Врач попросила его прийти еще раз, во вторник: будет профессор, специалист по желудочным болезням, он посмотрит снимки и поставит окончательный диагноз.

Во вторник его смотрел профессор — низенький толстый старикашка с очень мягкими руками. Он не доверял снимкам, а сам щупал, мял Игорю живот и все мурлыкал про себя. Потом он посмотрел снимки, обмолвился двумя словами по латыни с врачами, бывшими при консилиуме, поглядел на Игоря поверх очков и обронил довольно бодро: «Ну-с, молодой человек!» Короче говоря, все это кончилось очень плохо. Игорю посоветовали не ехать в сентябре на Черное море, как он планировал, а выхлопотать путевку в Ессентуки и основательно подлечиться.

— Ничего страшного, — говорил профессор. — Язвы у вас я не обнаружил. Но у вас предъязвенное состояние, и запускать это я вам не советую. Бросьте курить. Не злоупотребляйте спиртным. Как у вас по этой части?

Кудинов пожал плечами.

— Н-да! — резюмировал профессор.

Марта выслушала его рассказ про хождение к профессору довольно равнодушно. Она не могла отказаться от поездки в Гагру, о которой мечтала все лето. Она нашила себе столько всяких сарафанов, пляжных костюмов! Не сложить же их просто так, в сундук?!

Игорь не отговаривал ее: наоборот, успокаивал всячески и бодрился при ней.

Марта уехала в середине сентября. Осенью приступы болезни у Кудинова стали повторяться чаще, чем летом. Игорь забеспокоился; Художественный фонд помог ему с путевкой, и, когда в столице уж очень задождило, Кудинов был в Ессентуках. Из окон его палаты в санатории виднелся Машук, а дорожка, ведущая в грязелечебницу, была обсажена розами, и розы цвели, как летом. Покой, размеренность жизни, хорошая пища действовали успокаивающе, и Кудинов чувствовал себя лучше.

Марта писала ему в Ессентуки. Письма ее всегда были очень короткими — в них чувствовалась торопливость и беспечность.

Марта вернулась в Москву раньше Игоря. Она решила сделать подарок к его возвращению: навести порядок в комнате на Арбате. Ключ от квартиры у нее был, соседи ее знали. Она призвала рабочих, те побелили потолок, наклеили на стены шотландку, а заодно выбросили на помойку все старье: диван, кровать с балясинами, на которой умерла старуха. Вместо этого, по ее мнению, барахла Марта купила в антикварном магазине широкую тахту с книжным шкафом в изголовье. Правда, обивка тахты вытерлась от времени и некоторые пружины осели — надо б перетянуть, но Марта со вкусом подобрала расцветку покрывала, в духе обоев, и ложе получилось просто великолепное.

Марта радовалась в душе, предвкушая, как будет обрадован Кудинов: наконец-то у него есть свой дом! Однако когда она увидела своего возлюбленного, выходящего из вагона, то в ней все содрогнулось. Игорь стоял в тамбуре — сутуловатый, с остановившимся взглядом, — человек, которому нет дела до суеты людской. Здоровый, цветущего вида детина задел его чемоданом. А Игорь, словно не видя этого, осторожно, бочком-бочком, протиснулся сквозь двери и стал спускаться вниз по металлическим ступенькам, словно считал их.

Марта писала, что непременно встретит его, и Кудинов телеграфировал при выезде — так что он знал, что Марта тут, в толпе встречающих. Однако он не поднял головы, чтобы отыскать ее взглядом. Даже когда Марта окликнула его: «Кудиныч!» — и, подавляя в себе настороженность, бросилась к нему, он не остановился, не поставил на перрон чемодан, чтобы, освободив руки, обнять ее, а продолжал идти, пока не выбрался из сутолоки. Тут Игорь остановился, глянул на Марту, и у него вырвался вздох облегчения:

— Ух, какая духотища в вагоне!

Они взяли такси, и в машине Кудинов отошел немного, оттаял, и, когда Марта поласкалась, он привлек ее к себе, но не поцеловал. Марта невольно скосила глаза на его ладонь, которая лежала у нее на плече, и эта ладонь показалась ей лишенной крови и тепла.

— Куда мы поедем? — спросил Кудинов тоном очень усталого человека. — Мне так хочется помыться, лечь на тахту и вытянуть ноги. В купе ехала женщина с грудным ребенком. Ребенок капризничал и плакал. Я не спал всю ночь.

— Поедем на Арбат, — сказала она.

— Там, небось, все покрылось паутиной.

— Посмотрим… — Марта улыбнулась, предвкушая восторг, который вызовет у Игоря вид обновленной комнаты.

Однако, когда Марта, как хозяйка, уверенно открыла дверь квартиры, Игорь сразу же догадался, что она бывала тут без него. Под взглядами соседей они прошли в комнату. Марта предупредительно пропустила его вперед.

Кудинов вошел, остановился у двери и долго стоял, не в силах сдвинуться с места. Он не пришел в восторг, как того ожидала Марта. Он был обескуражен. Он не узнавал своей комнаты, — комнаты, где он родился, вырос; из которой уходил на фронт отец, комнаты, где совсем недавно умерла мать. Не было отцовской железной кровати с поржавевшими балясинами, одна из которых снималась; бывало, в детские годы, когда родители уходили на работу, к нему из школы заходил Леша Тобольцев, они снимали эту балясину и катали ее по полу вместо мяча.

Топка печки — высокой, облицованной изразцами, в которой Игорь устраивал всевозможные эксперименты со спичками и кинопленкой, — закрыта ситцевой занавеской. Ничего не было из того, что любил Игорь, поэтому комната казалась чужой, меньшей, чем он помнил ее, — из-за этой тахты, что ли, занявшей все свободное место от окна, возле которого стояло старенькое фортепьяно, до стола.

Наконец Игорь очнулся. Он несмело подошел к этой самой тахте и приподнял край покрывала.

— Ну как — нравится? — Марта пристально наблюдала за ним.

Кудинову хотелось крикнуть: «Дура, что ты сделала?!» Но сил на то, чтобы крикнуть, у него не было, да он и понимал, что криком уже ничего не поправишь.

И он чуть слышно выдавил:

— Здорово! Молодчина! — И, поскольку Марта стояла рядом, ожидая от него не только одобрения, но и каких-то действий, Игорь, изображая восторг, обнял и поцеловал ее.

Было еще не поздно, и, пока Кудинов брился и принимал ванну, Марта сбегала в магазин, купила водки, закуски всякой: ведь они будут жить теперь в их комнате как муж и жена, по-семейному.

Игорь вышел из ванной посвежевший, почти прежний Кудиныч.

Марта хлопотала возле стола, нарезая кружочками помидоры, рассказывала:

— В рыбном отделе была хорошая селедка — исландская. Но я подумала, что с селедкой долго возиться — чисть ее. Одна морока! Я взяла две банки килек: одну съедим сейчас, а вторую оставим на завтра.

Игорь осмотрел стол: хлеб, бутылка водки, банка килек, сыр, помидоры, — осмотрел и подумал: теперь бы отварной картошки или того лучше — пюре картофельного с хорошим подсолнечным маслом да стакан крепкого чаю. Нет, даже пюре не хотелось — хотелось только чаю, крепкого, душистого.

Однако, превозмогая себя, он сел за стол.

Марта буднично и излишне торопливо наполнила рюмки водкой.

— С приездом! — Она чокнулась с Игорем и пригубила рюмку.

— Мне нельзя… — упавшим голосом сказал он. — Врачи категорически запретили. Ничего острого, холодного, соленого. Будет осложнение.

Марта отпила глоток и с разочарованием поставила рюмку.

— Я думаю, что сегодня-то можно. В честь возвращения.

— Ну, разве за возвращение. — Игорь выпил рюмку и стал закусывать.

Он очистил кильку, съел и, почувствовав аппетит, начал есть все подряд: и помидоры, и сыр, и черный хлеб, по которому соскучился, сидя на диете. Все шло так хорошо — Игорь разрумянился, повеселел, думал: как прекрасно дома! Неожиданно он икнул. Настолько неожиданно, что едва успел прикрыть рот ладонью. Игорь уже знал, что это такое. Он положил вилку и затаился, прислушиваясь.

Теперь он все время прислушивался к себе, стараясь определить, что у него свершалось там, внутри. Прислушивался всегда — и, как сейчас, во время еды, и вечером, засыпая, и ночью. Все время думал: какое лекарство он пропустил, не принимал сегодня, от какой еды ему стало хуже. Он и на этот раз, отложив вилку, весь затаился, застыл; глаза его тревожно смотрели на Марту.

Марта улыбалась его пустяковой икоте. Но, по мере того, как в глазах Игоря росла тревога, улыбка гасла у нее; наконец она поняла, что жестоко смеяться над страхом, даже если он ложен; и тогда она налила стакан боржоми и подала ему:

— Выпей, и все пройдет.

Игорь молча взял стакан, но выпить не спешил. Он встал из-за стола, подошел к простенку, где висел шкафчик натурального орехового дерева, с черным орнаментом на створках дверей. Мать хранила в нем всякие лекарства. Игорь рос болезненным ребенком, и в этом шкафчике всегда было полно пожелтевших рецептов разных знаменитых и незнаменитых врачей, лечивших мальчика. В последние годы мать хранила в нем снотворное и всякие сердечные средства, и Кудинов хотел посмотреть, нет ли в шкафчике соды: в таких случаях сода помогает.

Однако хотя шкафчик и был на месте, но когда Игорь открыл его, то увидел, что внутри он был выскоблен, вычищен; на салфетке из вьетнамской цветной соломки одиноко стоял маленький серый гномик с большими глазами и длинными-предлинными волосами.

Гном — хранитель семейного очага.

Это, разумеется, тоже был Мартин сюрприз для него.

…Если у Кудинова не хватило теперь полотен, чтобы занять экспозицией и маленький зал при входе налево, то в этом повинна лишь одна она, Марта. Она отняла у него слишком много сил и времени. В то самое время, когда после первого успеха надо было писать, дерзать, искать новые сюжеты, — одним словом, надо было совершенствовать свой талант, — в это самое время чем он занимался? Влачился хвостом за пустой красоткой, потакая ее капризам, мелким желаниям; млея от ласк, нежных слов, которые зачастую были игрой, обманом. Может, болезнь его тем и вызвана, что он очень много переживал и нервничал с этой Мартой?

Марта не хотела расставаться с мечтой, выношенной годами: стать женой известного художника. Она не хотела, подобно многим женщинам, сдаваться без боя. Она боролась до последнего. Год, а то и больше боролась…

И только спустя год, после ссоры, в которой было все: крики, слезы, взаимные упреки и обвинения, Игорь окончательно порвал с ней. Вернее, она порвала с ним, так как при его характере  м я м л и, как определила характер Игоря Марта, он тянул бы эту канитель еще многие годы. Но она, убедившись в бесплодности своих усилий, первой решила порвать.

Случилось это в мастерской. Они повздорили, и Кудинов обронил какое-то несдержанное, бранное слово в ее адрес. Она в ответ молча швырнула на стол ключи от церквушки и Арбата, бывшие в одном кожаном кошелечке; сказала, что не может больше видеть его, такого мямлю, который столько времени пользовался ее добротой; хлопнула дверью и ушла.

Марта ушла, а Игорь свалился на диван и лежал, подавленный разрывом и в общем-то справедливыми упреками, которые только что услыхал. Он знал, что Марта не сможет простить ему своей ошибки, что она станет мстить ему. Пусть! Он готов ко всему — готов мерзнуть в этой церквушке вместе с мышами, есть черный хлеб всухомятку, — лишь бы быть самим собой.

Кудинов лежал и думал.

А куда, собственно, он потратил эти годы с Мартой? Чем он занимался? Что писал? Он ведь не сидел сложа руки — работал. Где все эти этюды, холсты, полотна? Их нет. Он рисовал исключительно для комбината, по договорам. Писал портреты; аляповатые полотна, славящие изобилие хлопковых полей и призванные украсить чайханы узбекских колхозов. Он потерял вкус к краскам, ибо работал только желтой и черной: желтое лицо, черные или серые волосы. А ей все было мало. Ночью она горячо нашептывала ему: «Кудиныч, есть еще один выгодный заказ!» — и он брался, делал и этот заказ, и другой, и третий… Кудинов уверял всех друзей, что он работает, чтобы набить, натренировать руку. Но на самом деле — он заколачивал деньгу, а Марта ездила по магазинам — покупала отрезы дорогих тканей, бывших в моде, шила себе  ш и к а р н ы е  платья. Каждую неделю, под разными предлогами, она устраивала в мастерской приемы: то ей казалось, что необходимо отметить заключение договора на очень выгодный заказ, то самому ему хотелось собрать у себя ребят, работавших под его руководством в узбекском колхозе…

У Кудинова объявилось множество друзей, участников этих веселых пирушек. Один приносил вино, другой — кусок свежей баранины с рынка, третий — ничего не приносил, кроме сплетен.

Тосты. Песни. Споры до полуночи. В полночь все пьянели, тяжелели, кто хотел — уезжал домой; кто не мог двигаться — оставался в церквушке. Спали кто где, вповалку.

Утром подымались с головной болью; допивали остатки вина, доедали закуску — и расходились. До следующей недели. До нового сборища.

И такая карусель продолжалась не один год. Уж очень незаметно пролетело время.

«Вот поэтому-то она и точит — проклятая изжога!» — зло думал Кудинов.

На память о Марте у него остался лишь один этюд. Как-то, еще в самом начале их  л ю б в и, Игорь усмехнулся этому слову, он писал ее дня два — субботу и воскресенье. Это было небольшого размера полотно — и не холст даже, а картон.

Кудинов взглядом отыскал теперь этот этюд среди сумбурной в общем-то экспозиции. Картон висел в маленьком зале, но выделялся среди других работ.

Полотно называлось «Марта с кошкой». Взглянув на него, Игорь подумал с горечью, что этюд надо было бы выставить не здесь, в большом зале, а в закутке, что налево от входа, который теперь пустует. Повесить бы в этой комнате одну-единственную Марту. Пусть висела бы там, и все посетители ходили бы и смотрели на красивую женщину с холодными глазами и тонкими чертами лица, которой он столько в жизни отдал!

Игорь задержал свой взгляд на этом этюде. Он пытался вспомнить: почему картон завалялся у него в мастерской, на стеллаже, среди всякого барахла? Почему Марта не взяла его? Однако в воспоминаниях он не мог восстановить всего. Кудинов помнил только, что в первые годы, как только он завладел церквушкой, там было много мышей. Мыши пищали, бегали, отвлекая от работы. Тогда Игорь завел котенка. Котенок был серый — жалкий и беспомощный. Мышей он почти не ловил, но Игорь свыкся с ним — плескал в блюдце кефир со своего холостяцкого стола, бросал кусок мяса.

Как-то пришла Марта. Устало села в кресло. Увидела котенка, взяла к себе на колени, пригрела.

— Марта, замечательно! — воскликнул Игорь. — Сиди-сиди! Я напишу тебя с котенком.

Он снял с мольберта какую-то начатую работу, поставил первый подвернувшийся под руку картон и стал писать.

Марта была в черном платье. На шее, подчеркивая скромность и изящество, висело янтарное ожерелье. Высокая прическа; волосы тщательно уложены; как всегда — ярко накрашенные губы, подведенные брови.

Она была очаровательна.

Игорь написал ее на темно-красном фоне, получилось очень хорошо. Но что-то помешало ему закончить этюд. Наверное, сама же Марта и помешала, принеся весть об очередном выгодном заказе, и он, не завершив этюда, уехал в Сталинград писать портрет знатного сталевара Улесова для нового Дворца культуры.

А скорее всего, сразу же после ухода Марты он поставил на мольберт новый холст и начал по заказу комбината писать очередной портрет Мичурина.

Не помнит Игорь всего.

Готовясь к этой выставке, он разбирал стеллажи в мастерской и среди других этюдов увидел и эту картонку, где Марта с котенком на коленях. Котенок — не выписан; Марта, сплетя руки, цепко держала его на коленях.

«А что — неплохо!» — решил Игорь.

Он прописал котенка, а заодно проработал лицо Марты, подчеркнув ее аскетичность.

Котенок был несчастный, видимо, ему очень хотелось освободиться, выскочить из рук на волю. Игорь решил, что котенок этот чем-то похож на него. Да, да, похож!

Стоя посреди зала, Кудинов вдруг похолодел при этой мысли. У котенка были такие же печальные глаза, как и у него: видимо, несчастный, как и он, Игорь, — тяготился своим беспомощным положением.

Кудинов решил, что Марта вся в этом этюде.

Подумалось недоброе — о теперь уже немолодой женщине, сохранившей властную осанку и высокую прическу: вот так же она держит в своих руках и мужа своего, Матвея Цвигуна, в общем-то неплохого художника, который, как и Кудинов в свое время, процветает в комбинате.

Во второй половине дня народу на выставке заметно прибавилось. Стайками ходили студентки; оживленно переговариваясь, они смотрели картины, о чем-то спорили; возвращались, вновь смотрели и все щебетали и щебетали.

Второпях они раза два задели сомовские подставки с прожекторами. Фотограф хмурился, ругался и, наконец, не вытерпел и попросил Кудинова огородить его от посетителей, которые мешают ему работать.

Игорь Николаевич решил поискать Екатерину Ивановну, чтобы попросить ее побыть возле Сомова. Он не сразу нашел ее в пестрой толпе посетителей, и, увидев старушку, объяснил ей, что надо.

— Хорошо, Игорь Николаевич, мы посмотрим, чтобы фотографу не мешали, — с готовностью сказала экскурсовод.

Кудинов между делом заглянул в маленькую комнату — посмотреть, нет ли новых записей в книге отзывов. Новых записей не было, и Игорь снова вышел в главный зал.

Екатерина Ивановна была верна своему слову. Она принесла оградку из трех или четырех стоек; протянула бечевку с табличкой: «Осторожно. Идет съемка». И сама вызвалась посмотреть. Екатерина Ивановна была хорошей собеседницей, способной занять кого угодно. Сомов знал это, и тут же они о чем-то заговорили. Екатерина Ивановна смеялась, а Сомов, засовывая руки в черный рукав камеры, что-то рассказывал.

— Игорь Николаевич! Вы будете обедать или вам еще рано? — услыхал Кудинов позади, от двери, знакомый голос. Он сразу же догадался, что это — Лариса.

Игорь Николаевич обернулся на этот голос и увидел Ларису, которая стояла возле портьеры, скрывавшей ее больную ногу.

— Сейчас не могу! — не очень охотно отозвался Кудинов. — Видишь: идет съемка. Закончит фотограф, тогда уж…

Лариса помялась; человек, не знающий ее, подумал бы: вот стоит хорошенькая, изящная женщина, у которой характерный рисунок лица и хорошая фигурка. Но Лариса была хромоножка. Правда, как все люди с физическим недостатком, она умела довольно искусно скрывать свою хромоту от посторонних.

— Тогда я закажу, а вы подходите! — сказала она.

— Хорошо! — не очень стараясь скрыть внутреннее раздражение ответил Кудинов.

— Вам заказать рисовую кашу или диетическую котлету?

— Можно немного молочной лапши и котлету.

— Вы один будете обедать или с кем-нибудь еще?

— Один! — бросил он. У него чуть не вырвалось: «Черт побери тебя — с твоим обедом!»

— Только вы не задерживайтесь. А то, как вчера, все остынет, — сказала Лариса и, улыбнувшись, как только она одна могла улыбаться — вкрадчиво, извинительно, — ушла.

Вернее, исчезла, ибо, взглянув на то место у портьеры, он увидел, что ее уже нет.

Игорь невольно задержал свой взгляд на качающейся портьере, полагая, что Лариса вот-вот вернется, чтобы переспросить: диетические ему заказать котлеты или самые обычные? Но Лариса не вернулась — может, была обижена его тоном, и Кудинов подумал, что надо бы быть повежливее с Ларой — жена она ему или не жена, а все-таки сколько уже лет они вместе…

Лариса работала в их салоне кассиршей. Откуда и когда она появилась в своей деревянной конторке у входа — он и теперь не знает. Знает, что сколько он ходит сюда, всегда она сидела тут. Однажды — это Игорь очень хорошо помнит — в салоне была весенняя выставка. И он выставил что-то, кажется, тех же вот «Строителей», которых сегодня фотографировал Сомов. Висели, значит, «Строители» и еще какая-то мелочь, теперь уж он не помнит что: распродал все потом на лотерею.

Игорю тоскливо было дома, на Арбате. Он решил по пути в мастерскую заскочить на Кузнецкий. Во-первых, была надежда встретить Марту, увидеть ее, обменяться двумя словами. Все-таки хоть он и убеждал себя, что она порядочная  с т е р в о з а, но в душе тосковал по ней. И во-вторых, хотелось потолкаться возле своих картин — послушать, что будут говорить посетители о его работах. Он уже собрался, и тут звонит Славка: «Старик, у меня кончился картон. Захвати парочку картонок на мою долю. А я забегу сейчас на Кузнецкий».

Кудинов подхватил связку картонок и поехал на выставку.

Мартовский день выдался холодный, ветреный. Посетителей с утра не было, Славка что-то задерживался. Кудинов, сев в углу гардеробной, закурил. При Марте он совсем было бросил курить, но после разрыва с ней снова втянулся. Ему было до чертиков скучно. Покурив, он развязал связку, положил картонку на колени и оглядел мрачное фойе с большим зеркалом и барьером вешалки. За барьером, как всегда, как и сегодня утром, сидел полусонный швейцар. Посетителей не было, и старик дремал. «Чего бы изобразить?» — подумал Игорь: этот зуд у него постоянно, как болезнь, — водить карандашом. Старик был несимпатичен Игорю, к тому же он дремал. Но рисовать, кроме старика, было нечего, и Кудинов все-таки набросал его карандашом, наспех. Швейцар спал, положив свою седую бороду на руки. Однако спал он недолго; проснувшись, гардеробщик увидел, что его рисуют, — это пустяковое занятие было ему не по нутру. Старик встал и ушел в глубь гардероба, где стояла тумбочка и на ней чайник; видимо, от нечего делать швейцар занялся чаепитием.

Тогда-то Игорь увидел Ларису.

Она сидела за своей конторкой и, конечно же, наблюдала всю эту сцену со швейцаром. Заметив, как старик поспешно ретировался, она улыбнулась. И эта улыбка поразила Кудинова. «Да, я все видела, — говорила эта улыбка. — Но уж вы извините, пожалуйста, я больше не буду».

Вот эта извинительность в ее улыбке и торопливость, с какой она сразу же отвела свой взгляд, и поразили Игоря. Он достал новую картонку и быстро, с увлечением, которое давно не испытывал, стал рисовать кассиршу. Одну лишь ее головку, которая виднелась из-за деревянной заборки. Она видела, что Кудинов рисует ее, но не смотрела в его сторону: читала книгу. Игорю доставляло удовольствие писать девушку с завитушками волос над четко очерченными бровями; хорошие губы, изящный носик.

Рисуя, Кудинов любил разговаривать с натурой, потому что рисовал он не гипсовую статуэтку с высокой прической и отточенным носиком, а живого человека. А живого человека — он был уверен в этом — нельзя нарисовать, не зная, откуда у него эта виноватость в улыбке и тоска во взгляде.

И он сказал:

— Девушка, вы поднимите голову. Я вас рисую.

— Хорошо, Игорь Николаевич! — отозвалась она, неожиданно обращаясь к нему по имени и отчеству. — Я буду смотреть, как вы велите. Но разрешите вам заметить, что я — не продавщица в продмаге, чтобы вы так ко мне обращались. Я уже пять лет сижу за конторкой, и вы могли бы знать мое имя.

Что уж совсем редко с ним случалось — Игорь покраснел при ее словах и не сразу нашелся, что ответить.

— Ну?! — выдавил он, удивленно приподняв брови.

— Вот вам и «ну!» — передразнила она его и добавила тише: — Лара.

Кудинов набрасывал овал ее лица, а сам думал: «Пять лет!» Вот, черт возьми. «И вы могли бы знать мое имя». Он помолчал какое-то время, раздумывая: осадить ее, дать понять ей, что он рисует ради скуки, или унизить, уязвить ее каким-нибудь словом? И он решил, что лучше — последнее.

— И что ж, вы, Лара, так все эти пять лет и отрываете билетики? — язвительно, как ему казалось, спросил он. — И вам не скучно?

— Да. Так все пять лет и отрываю, — отвечала она с достоинством, не глядя на него. — Днем — продаю билеты, а вечером — занимаюсь.

— Где же вы занимаетесь, если не секрет?

— А нигде: готовлюсь к экзаменам.

— Пять лет — и все готовитесь? За пять лет любой институт окончить можно!

— Меня не принимают. Каждый год я сдаю экзамены и проваливаюсь.

— На чем же вы проваливаетесь?

— А по-разному. Чаще — на первом же экзамене, на рисунке, и засыпаюсь. Хотя рисунок у меня — второе. Я на факультет прикладного искусства поступаю.

— В «Строгановку»?

— Да.

Игорь снова долго молчал; водя карандашом по картонке, он все думал об этой девице не первой молодости. Ее упрямству мог бы позавидовать кто угодно.

Теперь он уже знал, откуда и этот высокий лоб, и этот упрямый взлет бровей.

— Гм! И как же вас столько лет терпят отец и мать? — сказал он, заканчивая тушевку лица, чтобы оттенить выступы скул.

— А у меня нет их — ни отца, ни матери. Я у тети живу — маминой сестры. А у нее своих ребят полно. — Лара смотрела в ту сторону, куда он велел, а говорила очень спокойно и рассудительно. — Я не могу оценить свои работы — не я же принимаю экзамены. Но за пять лет у меня столько накопилось всяких рисунков и заготовок, что мне негде хранить папки. Тетя пугается, грозится выбросить их. Хотите, я покажу вам?

Ну, как в таком случае сказать: нет, не хочу? И он сказал небрежно:

— Что ж, приносите.

— Хотите, завтра принесу! Вы когда будете завтра?

— Завтра?! Не знаю. Надо подумать, что у нас завтра? Завтра — среда, совет. Может, совсем на выставке не буду. Буду в мастерской… — Игорь теперь водил карандашом слишком старательно, — Давайте, заглядывайте вечерком в мастерскую. Я вам дам телефон — позвоните предварительно.

И посмотрел на нее пристально, испытующе.

Она улыбнулась краешком губ: видимо, знала, чем кончаются все эти хождения по мастерским.

— Нет, Игорь Николаевич! — сказала она, не гася все ту же улыбку. — Если бы я ходила по мастерским, то я давно была бы студенткой. В мастерскую к вам ехать не хочу. А сюда принести — могу.

— Приносите, ладно! — сдался он наконец.

Лариса очень обрадовалась и уже не могла сидеть спокойно, как требовал Кудинов. Она повернула свою милую головку, с высоко взбитыми волосами, и с благодарностью поглядела на Игоря. Он не стал напоминать ей, чтобы она сидела ровнее, ибо уже заканчивал работу: оставалось только проработать ее хорошую длинную шейку.

Закончив портрет, Кудинов написал тем же карандашом:

Написав это, Игорь подошел к конторке, небрежно и несколько театрально подал рисунок Ларисе. Она поднялась, взяла картон, глянула на портрет, и лицо ее зарделось.

— Спасибо, Игорь Николаевич! — сказала она. — Меня еще никто не рисовал. Вы, конечно, польстили мне.

— Такая вы и есть! — почему-то смущаясь, сказал он.

— О! Я отдам портрет окантовать и повешу его над своей кроватью.

Лицо Ларисы сияло.

На другой день, как и обещал Кудинов, он посмотрел ее работы. Когда Игорь пришел, Лариса уже поджидала его в закутке Екатерины Ивановны, где старуха хранила жестяной чайник и сухари. В комнатке стоял диван, отслуживший свой срок в раздевалке, и тумбочка. Лариса разложила свои папки на тумбочке, папки были громоздкие, и в каждой — десятка по два листов. На каждом листе — акварелью — рисунок. Лариса почему-то называла эти рисунки «м о т и в а м и». Одна папка — «мотив моря». Другая — «мотив осени».

В работах этих желтый цвет преобладал, но нельзя было сказать, глядя на акварели, что это-де листья: кленовые ли, березовые ли — ничего определенного. Однако, когда Игорь просматривал один рисунок за другим, у него не ослабевало воспоминание об осени, о чудном времени своей жизни — о Велегове, об Эльвире.

И то, что эти работы навеяли ему воспоминания о лучшей поре его жизни, заставило Кудинова изумиться таланту Ларисы, и он по-иному посмотрел на девушку.

В этих рисунках, конечно, видна была наивность. Она проявлялась хотя бы в том, что Лариса затратила столько труда совершенно бессмысленно, бесполезно: в «Строгановке» эти ее работы не смотрели; самого процесса производства тканей она не знала. Но, наряду с наивностью, была и подкупающая глубина, если он увидел вдруг, сколько оттенков одного и того же цвета можно найти в осени.

— Я ничего вам не обещаю, — сказал он тогда Ларисе. — Но я поговорю кое с кем. У меня есть друзья в «Строгановке».

— Что вы — не надо! — Она протестующе сложила руки на груди. — Я не затем вовсе показывала вам свои работы. Просто я хотела, чтобы вы их посмотрели. Вы тронули меня своим участием, и за это большое вам спасибо.

Екатерина Ивановна погасила свет в залах. И хотя дело было весной, но от занавесей в комнатке стало сумеречно.

Кудинов понял, что пора заканчивать беседу. Он распрощался и ушел.

Теперь Игорь все чаще и чаще думал о Ларисе. Его поразили в ней какая-то внутренняя собранность и упрямство. Он беспричинно, каждый день, ходил на выставку. И что уж совсем наивно в его возрасте — покупал цветы.

Наступил апрель, и возле метро старухи продавали подснежники и ландыши. Игорь покупал цветы и, раскланиваясь перед Ларисой, протягивал ей букетик белых или фиолетовых подснежников, вынутых загодя, на пороге, из бокового кармана пальто.

Лариса принимала цветы, благодарно улыбалась.

Прошел месяц, а то и более.

Однажды Игорь надумал проводить Ларису. Он поджидал ее у подъезда и, когда она вышла, поспешно бросился к ней.

— Лара, вы — в метро?

— Да.

— Я — тоже. Можно, я провожу вас?

— Пожалуйста, — сказала она.

Кудинов взял ее под руку, и они пошли. И когда они пошли, Игорь вдруг заметил, что она припадает на одну ногу. На какое-то время Игорь онемел даже — настолько его поразила ее хромота.

Лариса, конечно, сразу же заметила его скованность, перемену в его отношении к ней. Она — молодчина — старалась идти как можно ровнее, а взгляд ее выражал лишь одно: виноватость. «Вы уж извините, Игорь Николаевич, — говорил ее взгляд. — Я вас поставила в неловкое положение. Но если вам моя хромота не нравится, можете больше не приносить мне цветы и не приглашать на прогулку»…

До самого метро они шли молча.

Когда же они остановились у метро, Лариса вдруг спросила его, давно ли он был в Большом театре. Ему было неудобно сказать, что он не помнит даже, когда бывал там, в театре. Марте это как-то не приходило в голову — ходить по театрам. Она таскала его по вернисажам, по банкетам, сама устраивала шумные приемы в мастерской, а о театре и разговора не заходило.

— Бывал как-то… — сказал он неопределенно.

— А то я могу достать билеты, — горячо заговорила Лариса. — У нас, кассирш, знаете, существует своя корпорация. Мы постоянно обмениваемся билетами: мне надо два билета в театр, я, в обмен, достаю два билета на выставку. Ведь бывают выставки, куда ни за что не попадешь. А посмотреть хочется. Помните, какие очереди стояли, чтобы поглядеть на «Сикстинскую мадонну»?

— А в Большом театре есть что-нибудь интересное? — спросил Кудинов.

— Там на этой неделе дают «Декабристов». Очень величественная постановка.

Кудинов не знал, что это за опера. Но краем уха он слышал, что «Декабристы» — современная опера. А нынешней музыки он не любил. Но Лариса так выжидательно смотрела на него, что отказаться от театра он не решился.

— Не знаю, Лара, — сказал он, подлаживаясь к ее неровному шагу. — На этой неделе у меня важный совет и потом — обсуждение выставки на секции. Мне хотелось быть там.

— Совет решено провести в среду, — подхватила она. — А обсуждение в пятницу. Четверг у вас свободен. Как раз в четверг дают «Декабристов». Пойдемте, Игорь Николаевич! Не пожалеете! Поглядим на смелых и бескорыстных людей.

Кудинов пошел в театр и был очень благодарен Ларисе за ее настойчивость. Сама обстановка Большого театра, грандиознее массовые сцены, особенно сцена на Сенатской площади, произвели на него неизгладимое впечатление. Все, чем он раньше жил, что он раньше писал, — показалось ему таким мелочным, обыденным, что он тут же решил: хватит! Надо работать и работать! Надо писать масштабно. Надо в герои своих полотен брать больших, сильных людей.

Игорь был благодарен этой маленькой женщине, которая робко цеплялась за его руку, когда они в перерыве гуляли в фойе. Сначала он стеснялся, опасаясь, как бы знакомые не увидели его вместе с кассиршей. Но Лариса была так мила в своем длинном вечернем платье, скрадывавшем ее хромоту, так безыскусна, ненавязчива, — что он вскоре позабыл про свои опасения. Они неторопливо прохаживались по тесному залу, где кругом ходили самодовольные чиновники с женами; Игорь и Лариса разговаривали о таких вещах, о которых с Мартой даже и не думалось вовсе.

— Я коплю понемногу деньги, — говорила Лариса, — чтобы съездить в Ленинград. Хоть ненадолго, на недельку. Вы бывали в Ленинграде?

— Да.

— А я — нет. Мне стыдно признаваться вам в этом. Ведь это мой родной город. Я родилась в Ленинграде и жила там. Но я ничего не помню: меня вывезли по Ладоге в феврале сорок второго года, когда мне было всего лишь четыре года.

— И куда же вас таких маленьких вывезли?

— Было нас сотни три таких же малышей, как и я, — рассказывала Лариса. — И очутились мы на Вятке. Всю войну жили там, учились. После войны, у кого остались живы родители, тех ребят забрали. Но мои мать и отец погибли, и я жила в детском доме до сорок девятого года. Потом нашлась сестра мамы и забрала меня к себе. Мы с тетей Катей (это, оказывается, была Екатерина Ивановна, которая и устроила сюда Ларису) каждое лето все собираемся съездить, да никак не получается. То выставка, и нас не отпускают, то денег у нас нет. А в этом году, если я поступлю в «Строгановку», мы уедем в Ленинград на весь сентябрь.

Однако и на этот раз Ларисе не удалось осуществить свою мечту — съездить в Ленинград.

Благодаря систематическим занятиям и кое-каким хлопотам Игоря Николаевича ей наконец-то удалось поступить в «Строгановку». Но экзамены стоили Ларисе такого большого напряжения, что последствия детского паралича, который она перенесла в раннем возрасте, вновь сказались на ее силах, и от поездки пришлось отказаться. Лариса, возможно, и поехала бы, несмотря на недомогание, но была еще одна причина, из-за которой она отложила поездку. Под влиянием «Декабристов» у Кудинова родился замысел написать огромное историческое полотно: «Бегство Мамая» — о Куликовской битве. С этой целью Игорь решил совершить поездку в те места, где происходили события, в верховья Дона: посмотреть само историческое поле, как он говорил, «подышать полынным воздухом».

Лариса находила, что замысел его очень хорош. Она считала Куликовскую битву вершиной проявления русского самосознания. Она прониклась его замыслом больше чем он сам. Несмотря на недомогание, Лариса вызвалась помочь Кудинову. Она перетряхнула архивы. Подобрала репродукции всех картин и рисунков, чтобы у Игоря Николаевича было ясное представление: кто, когда и как изображал Куликово. Она раздобыла изображения воинов того времени — и наших, и татар.

Лариса была готова ехать с Кудиновым на Куликово поле. Но Игорь все откладывал поездку с месяца на месяц. То вместе с ними вдруг вызвался ехать еще и Славка Ипполитов — на своей машине, которую он только что купил; но Славка попал в аварию, а поменять крыло и дверь в сезон не так-то легко, и Славка отпал; то решили ехать в августе; потом перенесли на сентябрь. Однако сентябрь выдался дождливым, и отложили поездку на будущий год, ибо в октябре у Ларисы начались занятия.

А на будущий год, весной, у Игоря Николаевича случилось новое, более тяжелое обострение, и вместо поездки на Куликово поле ему срочно пришлось ехать в Железноводск.

В санатории Кудинова подлечили; он погрузнел малость, у него появилась даже степенная осанка, какая появляется у всех сорокалетних мужчин. Но поправка эта была внешняя, а внешнее — все обманчиво. Кудинов знал это и хорошо помнил слова врача, сказавшего ему при выходе из санатория: «Постоянно следите за пищей. Ничего острого. Только молочное, протертое, пресное». Кудинов улыбнулся, слушая это напутствие: где ему, холостяку, уследить за пищей? Кто это будет ему протирать сквозь терку, готовить молочную лапшу и манную кашу?

Как-то они обедали вместе с Ларисой. Ей он заказал обед быстро, а что съесть самому — он не знал. Чуть ли не четверть часа вертел в руках меню и ничего не придумал. Ничего подходящего, кроме манной каши… Но есть одну манную кашу в присутствии Лары он стеснялся. Игорь Николаевич заказал себе, как и ей, рассольник и бифштекс с жареным картофелем. Выпил рюмку для храбрости: съел все с огромным аппетитом. Но через час ему стало совсем плохо, и пришлось вызывать «неотложку».

Лариса все поняла.

Теперь уж не она была достойна сострадания, а он, Кудинов. Лариса восприняла это как должное и действовала решительно. Она сама пришла к нему на Арбат, когда он, после «неотложки», лежал пластом.

С появлением у него Ларисы Владимировны, или Лары, как ее называли все, Игорь Николаевич обрел и потерял одновременно очень многое.

Он обрел — в буквальном смысле — друга.

Эта хрупкая и не очень крепкого здоровья женщина была человеком редкостного самоотвержения. У Кудинова никогда, даже в детстве, не было столь бескорыстного, влюбленного в него друга. Даже мать, особенно в конце жизни, — даже мать, которая любила его безумно, была эгоистична, сварлива. Ирина Сергеевна считала, что она сделала его художником и поэтому он должен посвятить свою жизнь ей. Лариса же, наоборот, считала, что она обыкновенный, маленький человек и, если ей удастся хоть чем-нибудь помочь такому талантливому живописцу, каким был Кудинов: облегчить ему жизнь, быт, сделать более радостным его существование, — то тем самым она полностью оправдает свое жизненное предначертание. Для нее важно было одно: чтобы он ничем другим не занимался, а только писал и писал.

Во имя успеха Игоря Николаевича Лариса отказалась даже от своей заветной мечты — поступить после «Строгановки» на «Трехгорку».

Лариса ухаживала за ним, как за больным ребенком. Она варила ему бульоны, терла на терке картофель и морковь, приготовляла пюре, кисели, стирала, следила за его внешним видом. Одним словом, благодаря ее заботе и вниманию Кудинов и стал тем самым Игорем Николаевичем, каким он расхаживал теперь по залам, своей юбилейной выставки. Он всегда был со вкусом одет; приобрел степенность, в быту его появилась устойчивость, даже респектабельность; у него всегда вовремя были и обед, и отдых, чай с медом и пирогами и прочее и прочее. И при этом строгом порядке ему не возбранялось, когда он хотел, уединиться, побыть одному или еще с кем-либо. Кудинов был свободен: когда хотел, уезжал на юг, к морю. Лариса никогда не спрашивала по возвращении, где он был, с кем. Просто он появлялся в своей комнатушке на Арбате, которую Лара обставила на свой вкус, и всегда его ждали чистое, накрахмаленное белье, на столе — самый свежий бульон, тертые яблоки, сок.

Кудинов принимал ванну, переодевался, обедал, отдыхал и ехал в мастерскую. И по-прежнему придавал своему лицу озабоченное выражение, чтобы Лариса видела, что он много работает. А если не работает, то что-то такое  в ы н а ш и в а е т.

Но Игорь ничего не вынашивал, ибо в последнее время он мало работал. За год он с трудом осиливал два-три небольших полотна — да и те писал неохотно, с трудом. Вымученные, зализанные — они казались копиями. Картины казались копиями еще и потому, что в них не было открытия, которое несомненно должно нести в себе каждое произведение искусства. Не было в них ни новизны темы, ни смелого мазка; смотришь на такое полотно, и кажется тебе, что ты где-то подобное видел.

По обыкновению, приехав в мастерскую, Кудинов отдыхал часик-другой, повалившись на диван и все так же повышенно-чутко прислушиваясь к тому, что происходит там, внутри. При малейшей отрыжке или не дай бог — икоте он вскакивал, искал бутылку боржоми, наливал стакан, пил и снова ложился.

Думалось о жизни: как быстро она промелькнула! Надо же — скоро уже пятьдесят… Игорю невольно вспоминалось все, что он написал. У него есть «Эльвира» и десяток, если не больше, вполне приличных пейзажей. Все эти картины он написал за одну только осень! А разве у него мало впереди таких дней?

Однако как не тешил себя Кудинов этой мыслью, что все еще впереди, но сознание того, что слишком много упущено, причиняло боль: прошлого уже не вернуть! По давней своей привычке — винить во всем других — Игорь подумал сначала, что во всем виноваты женщины. Они отняли у него слишком много времени.

Но вдруг ему пришло на ум другое — спросить не с других, а с себя: в чем он сам виноват? Что, где и когда им самим упущено?

Игорь вновь и вновь вглядывался в свою жизнь, как вглядываются люди в листки календаря, срывая их день за днем. Они мелькали перед ним — черные и красные. Больше, пожалуй, черных, чем красных, радостных. Почему же все-таки так мало сделано?.. «Все мои неудачи, — думал Кудинов, — связаны с тем, что у меня нет настоящей подруги. Жена для творческого работника — это все. Была бы у меня с самого начала надежная подруга, к пятидесяти годам я успел бы сделать втрое больше. У меня был бы дом, уют, рабочее настроение. А то — иногда пишется, иногда — одолевает хандра и все валится из рук».

Кудинову вспомнились близкие ему женщины.

Вспомнилась Эльвира. Игорь сознавал теперь, что Эльвира — это была его самая лучшая пора, божественная осень. Не одна осень, а целый период в его творчестве, когда он написал самые лучшие свои полотна.

Да, юность, романтизм! — вздыхал Кудинов.

А потом на смену неосознанному, возвышенному пришла Марта — с ее практицизмом, умением подладиться к нему. При Марте он много работал, набил руку. В то время у него водились деньги.

Но куда все это девалось? И труд, и полотна его, и деньги?!

Игорь Николаевич не находил ответа.

Лара… — вздыхал он с грустью. Ему не хотелось верить, что это уже спад. Лишь при одной мысли об этом он приходил в ярость.

«Чего раскис? — говорил он сам себе. — Надо писать, работать!»

Он вставал, однако голова была пуста: ни замыслов, ни желаний. Он пододвигал к стеллажам стремянку; поднимался на нее и подолгу копался в старых этюдах и картонках, сбрасывал вниз, на пол, наиболее интересные из них и, присев к окну, рассматривал неоконченные этюды.

«А я недурно работал! — это была первая мысль, которая приходила при взгляде на этюд. — Вот этот картон совсем хорош: и по цвету, и по мысли, — рассуждал он. — Мало того — тут есть и настроение, и улыбка».

— Везут дебаркадер, — произносил он вслух. — Прелестно!

Этюд был небольшой по размеру и писан быстро, наспех. На картонке изображен был крохотный пароходик, который, пыхтя и натуженно работая, вез за собой дебаркадер с такой привычной и дорогой надписью: «Велегож». Тесовые стены причала — некогда зеленые — выцвели, выгорели за лето, стали серыми. Но зато на переднем плане искрилась, переливаясь в лучах солнца, вода. Струи ее серебрятся, слепят глаза. А за ним — за серо-зеленым дебаркадером, с перильцами и остроконечным шпилем над башенкой, — буйно, нахально, забивая серебрящуюся воду, все заполнил желтый цвет осени, осеннего леса, — ярко-оранжевые осины и бронзовые листья дубов величаво, царственно нависли над Окой.

«А что: недурно! — думал Игорь Николаевич. — Надо выписать. Нет, лучше сделать все заново».

Он доставал загрунтованный холст, размером раза в четыре больше картона, на котором был этюд; ставил холст на мольберт и начинал писать.

И на весенней или осенней выставке появлялось обрамленное в тяжелую золотую раму полотно: «Везут дебаркадер» — и ниже: «И. Н. Кудинов, 1927 год рожд.».

О холсте этом в обзорных статьях не писалось особо, но когда разговор заходил о пейзажах, представленных на выставке, имя Игоря непременно упоминалось.

«И. Н. Кудинов, — писала какая-нибудь А. Свистунова, — выставил окский пейзаж, где очень тонко решены проблемы света и тени», или что-нибудь в этом роде.

Да и то упоминание его имени в обзорах выставок было непродолжительным. Весенняя выставка — много серых работ; и Кудинов что-то выставил, всех упомянули, а его нет. Лариса возмущалась. «Как так можно, — говорила она. — Такую работу не заметить?!» Но Игорь молчал. Он был чем угодно: скупым, нелюдимым, обозленным, — но вместе с тем он был философом. Он считал, что живописец более, чем скажем писатель или музыкант, фигура трагическая. В жизни все подвержено забвенью. Но от писателя остаются книги, они размножены в миллионах экземпляров. А полотно — оно единственно, неповторимо. Сгорят случайно холсты Кудинова, собранные теперь в этом зале, — и не было такого художника.

Художник, размышлял теперь Игорь, он чем-то сродни футболисту. Когда футболист забивает голы, он ходит молодцом — у него две квартиры: одна в Москве, другая — в Киеве. За ним хвостом увиваются девицы. Но как только футболист перестанет забивать голы, то сначала его выставляют из команды; какое-то время имя его еще вспоминают болельщики и радиокомментаторы, когда рассказывают об успехах нашего футбола в прошлом, однако вскоре все о нем позабывают.

Так и художник: пока он выставляется — о нем пишут, говорят, спорят. Но едва его картины перестают появляться на стендах выставок, о нем забывают, — если, конечно, он не оставил уж очень заметный след в искусстве.

Умрет он, Кудинов, и кто-нибудь, читая некролог, спросит соседа: «А кто это такой, Кудинов?! А-а, это тот, который писал «Эльвиру»…

— Игорь Николаевич! — обрадованно встречает его дома Лариса. — Как вы задержались! Обед остыл. Разогреть?

— Не надо, я сыт, — говорит Кудинов резко, раздраженно.

Лариса огорчена, она готова заплакать. Через четверть часа, сменив гнев на милость, Игорь все же садится к столу.

— Опять манная каша! — ворчит он. — А что, в нашем доме мясо бывает когда-нибудь.

— Ну что вы, Игорь Николаевич, вы же сами просили: суп протертый овощной и манную кашу. — Лариса всегда ему говорила «вы», даже когда обращалась просто по имени: Игорь. «Игорь, вы». — Ешьте пока, а завтра наутро я приготовлю натуральный лангет.

Лариса ставит перед ним тарелку подогретого супа, и на какое-то время он успокаивается — ест. Бульон с протертыми овощами и в самом деле очень вкусен. Да и манная каша с изюмом хороша…

Игорь понемногу оттаивает. Замечает то, чего раньше не видел: «И стол накрыт, — думал он, — как мать, бывало, накрывала лишь к празднику: скатерть накрахмалена, ломтики хлеба нарезаны аккуратно, лежат как-то по-особому, аппетитно. Ломтики эти словно говорят: «Берите нас. Кушайте нас, Игорь Николаевич». На столе — зимой и летом — стояли хрустальная вазочка с фруктами, бутылки с минеральной водой.

И оглядев все и насыщаясь, мало-помалу он совсем успокаивается. «Все-таки Лариса самоотверженная женщина, — думает, усаживаясь, Игорь Николаевич. — В наш век такую женщину — поискать».

…Окончив «Строгановку», Лариса не пошла на «Трехгорку» художницей по тканям, хотя и мечтала об этом всю жизнь. Она устроилась работать библиографом в библиотеке ЦДРИ, чтобы иметь больше свободного времени и, главное, чтобы всегда быть рядом с Кудиновым. И вот уже около пятнадцати лет она рядом с ним. Просыпается ночью при первом же его вздохе, при первой же его жалобе на плохое самочувствие. А утром вновь, чуть свет, на ногах: гладит, готовит, моет.

Игорь Николаевич, поев, добреет. Он находит даже возможным поблагодарить Ларису, обронив: «Спасибо, Лариса Владимировна!»

Лариса спешит убрать со стола, а Кудинов идет отдохнуть. Он ложится на тахту, включает торшер и берет в руки журнал «Творчество», полученный утром. Казалось бы, вид нового журнала, запах краски должны расположить к спокойствию, к умиротворению. Но нет! Едва прочитав статью, Игорь отбрасывает журнал, вскакивает с тахты и начинает ходить взад-вперед.

— Отдохнули бы, Игорь Николаевич, — говорит Лариса.

Но Кудинов не реагирует на ее замечание. Он снова возбужден. Это новое волнение вызвала в нем статья Алексея Маньковского о пейзаже. Статья была интересная, основательная. В этой статье Леша — его, Кудинова, однокурсник и приятель — писал о том, почему он любит пейзаж. У Леши — дача в Тарусе, и на всех пейзажах, которые были воспроизведены в журнале, — знакомые Игорю места: Улай, Велегово, Долина вздохов, кривые улочки маленького городка с деревянными домами.

И один лишь вид этих мест поднял Кудинова, заставил волноваться. Надо же, как быстро все промелькнуло! — думал он. Вспомнилось, как он — молодой, сильный — любил утром ходить лугами вдоль берега Оки; как останавливался, где хотел, и писал, что вздумалось.

Из головы не выходила фраза Маньковского.

«Вдохновение!» — повторил про себя Кудинов.

Перед ним все время маячила Лариса. Приседая на больную ногу, она уходила на кухню и тут же возвращалась, унося посуду. И вид ее сейчас вызывал в нем глухое раздражение. «Это она во всем виновата! — думал Кудинов. Да, да, она обокрала его. Он был глубоко убежден, что справедлив в своих мыслях. — Конечно, Лариса многое сделала для меня, — продолжал рассуждать Игорь. — Она внимательна, заботлива, как мать. Я привык к ней; по сути, она моя жена. Но это именно из-за нее у меня нет детей, которых любит писать Леша. Были бы у меня дети — и я писал бы их!» Не было детей, и не оставил он потомству полотна, равного «Венере Урбинской» Тициана. Пусть его Венеры нет на этой выставке, но в мастерской-то, сокрытый от всех глаз, такой холст он хотел бы оставить! Написал бы такой холст, и после его смерти все эти Славки-пигмеи, открыв его мастерскую, увидели бы это чудесное полотно. Увидели бы и похолодели — от неожиданности и зависти. Вот ведь, жил тихий, скромный человек, подумали бы они, жил их товарищ, и они жили рядом с ним, спорили, обращались к нему запросто: «Игорь!», «Игорек!». А он, оказывается, гений.

Нет, он не гений! Он не оставит после себя полотна, хоть капельку похожего на Венеру или на Мадонну. «В эпоху Высокого Возрождения художники считали, что самое прекрасное существо на свете, вершина всего живущего — это человек, — думал Кудинов. — Отсюда пристальное внимание к портрету, к женскому телу. Им было чуждо чувство физиологизма — Венера величественна в своей чистоте и неповторимости. Мы пошли дальше Возрождения. В наш век принято считать, что превыше всего то, что создано руками свободного человека: дома, заводы, ракеты, — поэтому на всех наших выставках на самом видном месте — не Венеры и Марьи, а стрелы подъемных кранов, ковши, наполненные кипящим металлом, громады микрорайонов… И он сам, Игорь Кудинов, — продукт времени, он не поднялся над временем. А кто поднялся? Скажите: кто?»

Игорю вспомнилось вдруг, как толпились посетители перед «Весной» Пластова. Как только ни называлось это полотно: «В старой бане», «Весна», «Баня». Как ни назови, — лишь выстави! Игорь хорошо помнил, как эта очаровательная, курносая женщина, стоящая на коленях перед девочкой, которую она одевает после бани, впервые появилась на выставке. Какими глазами все смотрели на русскую бабу! Казалось, что открылся мир, которого мы раньше не видали.

А кому это захочется любоваться полотном, на котором изображена хромоножка?!

Были минуты, когда Кудинов ненавидел Ларису. Но он не мог обойтись без ее помощи и потому мирился со своей участью. Иногда Игорь забывал про ее хромоту и писал ее. У Ларисы было хорошее лицо — одухотворенное, с высоким лбом и красивым носом. У него много ее портретов и на этой выставке, и в мастерской: «За туалетным столиком», «Девушка с зонтиком» — это та же Лариса. Но он рисовал не только ее портреты. Он вписывал ее в жанровые полотна. Например, она есть в «Строителях». Там, где на фоне серой бетонной стены стоят девчата-отделочницы — в комбинезонах, заляпанных краской и известью, — в середине группы стоит и она, Лариса.

Сомов, который топтался теперь возле этого полотна, снимая его на цвет, знает об этом. Но он не спрашивает: «Это ваша супруга?» — как он раньше спрашивал об Эльвире. И что самое страшное для Кудинова, — он не мог ответить, как отвечал в случае с Эльвирой: «К сожалению, нет!»

«К сожалению…» — ухмыльнулся теперь Кудинов.

— А девочки — ничего, смазливые! — сказал Сомов, обращаясь, однако, не к экскурсоводу, а к Игорю Николаевичу. — Они из ремесленного или «лимитчицы»?

— Не знаю! — ответил Кудинов. — Это ведь групповой портрет.

— А-а… Ясно. Но такие портреты на страницах журнала очень хорошо смотрятся. Редактор любит. Производство, — тараторил Сомов.

Кудинова эта болтовня начинала уже раздражать. Единственное, что утешало, — это то, что «Строители» был последний холст из списка, утвержденного редактором. Значит, еще немного терпения, и дело с концом.

— Хотя, я уже говорил вам, стекло на такие картины переводить жалко, — не унимался фотограф. — Их можно было бы воспроизводить в одном цвете. Производственный снимок — да и только! Но редактор против. Набирается слишком много таких картин. А журнал не может выходить без цветных вклеек.

Сомов сунул голову в черный полотняный рукав; помолчал какое-то время, пока высматривал там что-то; щелкнул раз-другой затвором фотоаппарата; снова высунул свою лысую голову.

— Все, Игорь Николаевич! — сказал он бодро. — Я задержал вас малость. Вы уж извините!

Сомов выключил светильники и принялся собирать фонари и проводку в свой потертый чемодан. Кудинов стал помогать ему, и вдвоем они управились быстро.

Фотограф стал прощаться.

Кудинов считал своим долгом проводить фотографа. Они вышли в фойе, и Сомов, надевая плащ, напомнил Игорю Николаевичу о том, что снимки будут готовы дня через два и хорошо было бы, если б Кудинов зашел в редакцию посмотреть их перед тем, как они уйдут в производство.

— Вам куда позвонить — в мастерскую или домой? — спросил фотограф.

— В мастерскую! — обронил Кудинов.

— Ну, о’кей! Как говорит теперь молодежь.

Сомов снял шляпу и поклонился Игорю Николаевичу; блеснула продолговатая лысина, похожая на ферганскую дыню. И сутулая фигура фотографа скрылась в дверях.

Проводив Сомова, Игорь вернулся в выставочный зал. Народу заметно прибавилось — посетителей было десятка три, а то и больше.

Кудинов постоял, присматриваясь к разноликой, но в общем-то бедно одетой публике, — ему хотелось понять: кто они — истинные ценители живописи? Старичков, которых он заприметил утром, уже не было: знать, утомились, ушли. Не было и молодоженов, как окрестил про себя Игорь парочку молодых людей.

Но молодежи было много. Какой-то юноша с бачками стоял у боковой стены, где висели урбанистические картины Игоря Николаевича. В былые годы Кудинов много мотался по стране. Он писал разлив стали на «Красном Октябре», слесарей-сборщиков на конвейере Московского завода малолитражных автомобилей; строителей — на лесах, на фоне стальных конструкций, и внизу, за обедом. И юноша теперь с глубокомысленным видом разглядывал этюды, картины, мазок на самих полотнах и все подзывал к себе своего спутника, что-то показывал и говорил.

Кудинову любопытно было наблюдать это оживление парня: интересно, что он находил в картинах? Сам Игорь Николаевич не считал свои городские полотна достижением и не писал бы их, если бы не заказы комбината.

Очень скоро ему наскучило это немое кино: наблюдать за юношей, не слыша, что тот говорит. Игорь Николаевич решил пообедать. Всегда, когда он бывал тут, в выставочном зале, он обедал в ресторане ЦДРИ — там тихо, уютно, особенно вверху, на веранде, выходящей во двор. Но главное, пожалуй не тишина даже, а хорошая кухня. Шеф-повар ресторана знал запросы своих клиентов и умел им потрафлять.

Полчаса назад, когда была Лариса, она как раз и звала его туда — на веранду, обедать.

«Вот только посмотрю книгу отзывов, нет ли новых записей, и сбегаю в ЦДРИ — перекусить», — решил он.

Обходя посетителей, толпившихся возле картин и щитов, обтянутых полотном, на которых висели карандашные рисунки и акварели, Кудинов пробрался в боковой зал, к Екатерине Ивановне. Альбом лежал на столе, покрытом красным сукном. Возле столика толпилось человек пять зевак, но никто из них не писал, не разглядывал записей. Пока Игорь Николаевич приглядывался со стороны, какой-то высокий юноша, по виду студент, взял книгу в руки и стал не спеша перелистывать страницы. Просить альбом — значило привлечь внимание к себе, а Кудинов не хотел этого.

Сказав Екатерине Ивановне, что он пошел обедать, Кудинов заспешил к выходу. Он распахнул легкую филенчатую дверь, ведущую в фойе, и увидел трех или четырех посетителей, раздевавшихся возле гардеробной стойки. Среди этих посетителей была женщина с подростком, долговязым парнем лет пятнадцати. Женщина снимала плащ — очень хороший плащ темно-вишневого цвета. На улице было дождливо, плащ намок и плохо снимался. Женщина легонько отставила руку, и тотчас же подросток принялся помогать матери.

Сняв плащ, парень стряхнул капли дождя и несколько бесцеремонно, как это делают все молодые люди, бросил плащ швейцару вместе со своей курткой.

И когда посетительница сняла плащ, Кудинов отметил про себя, что женщина хорошо, со вкусом одета. На ней был шерстяной костюм цвета морской волны — не то французский, не то югославский. Кудинов мало разбирался в этом. Но как художник он видел, что костюм отлично сшит, что его цвет красит женщину.

Игорю захотелось повнимательнее вглядеться в ее лицо, но она была в больших очках. Сейчас все модные дамы носят очки.

Костюм шел женщине — он скрадывал ее полноту. А может, Игорю так казалось, и у женщины не было никакой излишней полноты; а ноги — стройны и изящны, несмотря даже на невысокий каблук добротных ее туфель. Густые волосы свободно падали на плечи; в их каштановых прядях уже сверкала седина, и эта седина красила ее, придавая лицу строгость, благородство. Женщина смотрелась в зеркало, и Кудинов видел ее лицо только в профиль, и лицо это — с высоким лбом, с округлым, без складок, подбородком — было грустно-сосредоточенно, каким оно всегда бывает у людей, готовящихся увидеть что-то очень важное для себя.

Кофточка глухо закрывала шею, и на шее, свисая наперед, виднелась цепочка. Цепочка была серебряная, ручной работы; состояла она из множества нитей, сплетенных меж собой, что придавало украшению изящество и видимость массивности. «Носить золотые украшения в наш век пошло, — подумал Игорь Николаевич мимоходом. — Золото — это ценности напоказ, а серебро благородно, к тому же гармонирует с ее красивыми волосами».

Кудинов остановился на ступеньках, у самой двери. «Где-то я видел такую же цепочку, — подумал он. — Не золотую, а именно серебряную». Но где видел? когда? — Игорь вспомнить не мог. «Но я не мог ошибиться! Я видел ее, эту цепочку! И очень близко. О! — вдруг вырвался у него вздох. — Такая же цепочка была на Эльвире!»

Игорь вспомнил, как она при нем снимала с шеи серебряную цепочку и клала на стол, покрытый скатертью. Он еще сказал тогда, что серебро очень идет к ее серым глазам.

Кудинов чуть не вскрикнул: «Эльвира!»

Но что-то удержало его в самый последний момент, — может, этот долговязый подросток в модном джинсовом костюме с изображением ветряка на рукаве куртки. «Не мой ли это сын?!» — Кудинов похолодел, глядя на подростка. Прикинул: выходило, если это Эльвира, то сыну было бы двадцать…

Справившись с первым волнением, Кудинов на всякий случай решил не попадаться на глаза женщине. Он приоткрыл легкую дверь и снова вернулся в зал. Главное — до появления женщины смешаться с толпой. Игорь закинул руки за спину и с невозмутимым видом праздного посетителя подошел к первому же полотну. Он так поспешно шагнул от двери, что чуть было не сбил табличку «Начало осмотра», стоявшую на треноге. Тренога ударилась об обшивку панели, но не упала — Кудинов вовремя успел придержать ее. Он шагнул в сторону, втайне надеясь, что женщина с подростком, как и все неопытные посетители выставок, поверит стрелке «Начало осмотра», и Кудинов будет иметь возможность понаблюдать женщину со стороны.

В углу, куда он метнулся, стоял тот самый юноша, которого Игорь уже видел. Он говорил своему спутнику:

— Все-таки Кудинов — пейзажист. Особенно хороши у него ранние окские, пейзажи. Там чувствуется и цвет, и настроение. А «Строителей» я не понимаю. Цветная фотография — и больше ничего! Пусть их Пименов рисует. У него девчата эти — словно живые!

В другое время такие слова расстроили бы Кудинова; он не выдержал бы — ввязался в спор, но теперь ему было не до этого. Он встал в сторонке от полотна, возле которого разговаривали друзья, и, затаив дыхание, уставился на дверь.

Женщина неуверенно вошла в зал. Она обернулась, чтобы убедиться, что сын идет за ней, и что-то сказала ему. (У Кудинова не было сомнений, — это был ее сын: подросток чем-то походил на мать — то ли изломом бровей, то ли рисунком глаз.) Парень был худой, угловатый; как все подростки в наш век, он вымахал на целую голову выше матери. На лице его — безразличие. Видимо, он не затем приехал в Москву, чтобы шататься по выставкам. Он был равнодушен ко всему и не разделял горячности и волнения матери, которая так стремилась сюда, на Кузнецкий мост.

Войдя в зал, женщина, казалось, позабыла про сына. Она осмотрелась, поискала взглядом табличку «Начало осмотра». Ага, отсюда, значит… Взгляд ее остановился на Кудинове. Игорь врос, застыл на месте при этом взгляде. Но тут же, через миг, все отошло: узнать его было невозможно. Двадцать пять лет назад он был юношей. А теперь у него усы, борода с проседью, волосы распущены по плечам, как у попа. И сам он пополнел, раздался, ссутулился и постарел: мать-то родная, поднимись она из гроба, — и то, поди, не узнала бы.

Женщина поверила указателю и начала осмотр с ранних работ. Этюды и картина висели на глухой стене. Там даже и в летний день было мало света, а теперь-то и подавно. С самого раннего утра включали прожектора, и свет их очень искажал краски. На этой стене висели самые ранние работы Кудинова, в основном писанные в Велегове. И теперь Игорь присматривался к посетительнице. Если это Эльвира, то она должна была хоть чем-нибудь выразить свою радость, удивление…

Кудинов смотрел на женщину, и все хотел вспомнить образ той — юной — Эльвиры. Но черты ее, полустертые, полузабытые, — не вспоминались. Он понимал, что годы изменили и ее, и он хотел по этим изменившимся чертам воссоздать образ прошлого, образ этой женщины в юности, и находил черты эти прекрасными.

Лицо женщины, когда она взглянула на этюды, преобразилось. В движениях ее, заметил Кудинов, появилась какая-то нервозность, беспокойство. Она то вплотную подходила к полотну, то отходила подальше от стены, Словно хотела одним взглядом охватить всю пестроту красок. Иногда она подзывала к себе парня, брала его за руку, подводила его к какому-нибудь этюду и что-то объясняла ему. Но терпенья у парня хватало ненадолго: он был равнодушен к картинам, блестевшим маслом, к дешевым, под золото, рамам. Женщина разглядывала таблички с надписями, говорившими о времени, когда был написан этюд, а гривастый подросток меланхолически посматривал по сторонам.

Женщине надоело это — она была слишком увлечена, чтобы все время отрываться, и словно бы позабыла про сына. Парень, предоставленный самому себе, слонялся из конца в конец зала.

«Сейчас она дойдет до угла, посмотрит «Остров на Оке» и «Стога», — думал про себя Кудинов, наблюдал за женщиной, — и она увидит «Эльвиру».

Игорь Николаевич, не отрываясь, наблюдал за женщиной. Он понимал, что от реакции на это полотно зависит все. Эльвира это или же он ошибся? Ведь должно же, если это Эльвира, случиться в ней какое-то особое движение. Обрадуется ли она, увидя себя вновь юной, с раскрытым людям сердцем, с таким счастливым, одухотворенным лицом, которое, возможно, и бывает-то один раз в жизни?

И хотя Кудинов, не отрываясь, наблюдал за женщиной, боясь прозевать момент, он все же не уследил. Она увидела это полотно раньше, чем предполагал Игорь. Обернувшись, чтобы поискать взглядом сына, женщина вдруг увидела «Эльвиру». Она замерла в изумлении и долго стояла, рассматривая полотно издали.

«Эльвира!» — решил Кудинов. Игорь Николаевич увидел ее, когда она смотрела на полотно, висевшее на самом  к р а с н о м  месте зала, отделенное от других картин широким полем драпировки. Ему показалось, что в глазах женщины были восторг и оживление.

Но он ошибся: кинув взгляд на «Эльвиру», посетительница вновь повернулась к «Стогам» и, как ни в чем не бывало, продолжала осмотр.

«Нет, не Эльвира, — отлегло у Игоря. — Просто обыкновенная посетительница».

Многие обращали внимание на «Эльвиру», висевшую отдельно, как «Сикстинская мадонна», когда ее выставляли в Пушкинском музее. Несмотря на табличку, указывающую порядок осмотра, посетители прямо направлялись к «Эльвире», — топтались, смотрели, спорили даже, а потом уже продолжали осматривать все остальные картины.

«Если б это была Эльвира, — подумал теперь Кудинов, — она должна была бы метнуться к полотну, застыть, замереть перед ним на час! Постоять, послушать, что говорят про нее посетители!»

А говорят самое разное: и серьезное, и несерьезное.

Однако женщина не метнулась, не побежала к «Эльвире». Она продолжала рассматривать ранние этюды Кудинова — правда, может, поспешнее, чем раньше. Вот она прошла стену, где висели «Стога» и «Остров на Оке», и подошла к «Эльвире».

Кудинов улыбнулся, вспомнив свои недавние опасения: кто же будет себя разглядывать сквозь очки?! Вот она подошла к полотну, прочитала табличку: «Эльвира. 195… год». Лицо ее, казалось, ничего не выражало. Не было ни одухотворенности, ни радости по поводу свидания с юностью, с любовью. Не было ничего такого, что ожидал Кудинов. Игорь Николаевич невольно подумал, что все это — ложь, обман, — просто как художник он создал в себе идеальный образ Эльвиры, как создавали, кстати, и многие живописцы, жившие до него. Скажем, сколько было споров о прототипах «Сикстинской мадонны»! Одни утверждали, что моделью прекрасной Мадонны послужила «Дама в покрывале», изображенная на более раннем полотне Рафаэля. Тогда невольно возникает вопрос: а кто такая «Дама в покрывале»? Споры так ничем и не окончились. Не нашли искусствоведы женщину, с которой Рафаэль писал свою Мадонну. А может, этой женщины и не было вовсе. А может, и была, — но это была самая обыкновенная женщина, которая стирала белье и носила воду из источника, а Рафаэль облагородил, возвысил ее, придал ей черты одухотворенности, жертвенности, которые волнуют людей вот уже более четырех веков! Может, Мадонна Рафаэля была такой же простой женщиной, как и его Эльвира! Ведь никто не поверит, что вон та женщина, которая изображена на его полотне, работала инспектором райфинотдела. «А кто та, которая стоит теперь перед холстом? — размышлял Кудинов. — Бухгалтер? Учительница?.. Нет, у нее слишком независимый взгляд. Какая-нибудь работница районного масштаба. И замужем за подполковником, местным военкомом. У нее семья — двое или трое детей, и она роется на огороде, сажает картошку, солит в банках огурцы. Такой, наверно, стала и его Эльвира, — если вообще ей повезло выйти замуж и завести семью».

Мысль эта успокоила Кудинова и, подшучивая над самим собой, он вспомнил, как мечтал писать всю жизнь только ее одну. «Пиши! — усмехнулся он теперь. — На огороде ее рисуй. У проруби — как она стирает зимой белье».

Тем временем женщина, за которой он наблюдал, прочитав табличку с названием картины, сняла очки и каким-то странным движением, которое Кудинов отметил, так и не поняв, что бы значило это движение, спрятала их в сумочку. Она отошла от полотна, причем, пятясь, толкнула одного-другого посетителя, которых всегда тут было больше, чем перед остальными его работами. Отойдя в сторонку, женщина вновь стала вглядываться в «Эльвиру». Лицо ее, как показалось Кудинову, преобразилось: просветлело, в нем появилась одухотворенность.

Кудинов переменил место, чтобы лучше видеть лицо женщины. Но в зале было уже изрядно народа: ходили, мельтешили, не давали возможности разглядеть. Был такой момент, когда детина спортивного склада совсем закрыл из вида посетительницу.

Игорь перешел на другое место, к окну. И когда он встал у окна и посмотрел на женщину, она вытирала лицо платком.

«Эльвира!» — решил Кудинов. Игорь не знал, что делать: подойти, поздороваться или не подавать виду, что они знакомы? Не решив ничего определенно, Кудинов на всякий случай подошел поближе. Присмотревшись, Игорь заметил, что лицо женщины уже потеряло то, прежнее, выражение; в нем не было ни той значительности, ни одухотворенности.

«Нет, не Эльвира!..» — успокоительно подумал Кудинов.

Игорь Николаевич, однако, не мог оторваться, продолжал наблюдать за ней. Женщина рассеянно осмотрела холсты, бывшие на той же стене, что и «Эльвира». Все искусствоведы считали их лучшими в творчестве Кудинова, — «Дом бакенщика», «Ветрено», «Деревенская улица» и другие. Дело не в том, что они сами по себе хорошие картины. Если это Эльвира — она не должна смотреть на них с таким равнодушием. Это все-таки была Ока.

Теперь у посетительницы вообще был взгляд какой-то отсутствующий, блуждающий. Казалось, она смотрела вокруг — на холсты, на лица людей, переходивших вместе с нею из зала в зал, — и ничего не видела: ни картин, ни других посетителей. Лишь перед полотном «Везут дебаркадер» женщина задержалась ненадолго. Она подошла к картине, прочла табличку с надписью, и брови ее сошлись над переносьем. Под полотном стояла дата: «1973 г.»

Игорь, наблюдавший за женщиной, вновь на какой-то миг подумал, что это — Эльвира. Ее, видимо, удивила дата: значит, Кудинов был в Велегоже недавно, без нее? На вывеске дебаркадера, который толкал катер, хорошо Читалось название пристани: «Велегож». Видимо, оно-то и заставило ее остановиться.

Однако посетительница задержалась лишь на минуту-другую; окинув взглядом Оку, лес, она прошла в малый зал, где собраны были самые последние работы Кудинова: «Марта с котенком», «Строители», «Разлив стали», «Москва строится» и другие. Этими его работами открывались многие выставки — весенние, осенние, республиканские; их воспроизводили на вкладках журналов, на первых полосах газет. Критики в обзорных статьях называли их непременно «новым этапом», «поворотным пунктом» — от лирического пейзажа — к станковой живописи.

Его «новый этап», однако, не заинтересовал женщину. Она быстро оглядела все эти полотна, не останавливаясь ни перед одним холстом в отдельности, не стараясь узнать время их написания, желая лишь охватить их сразу, одним взглядом. И этот взгляд был вял, скучен. Лицо ее стало плоским, обыденным.

Такое лицо не могло быть у Эльвиры.

Эльвира — Кудинов был уверен в этом — не осталась бы равнодушной к картинам, выставленным в малом зале. Она остановилась бы, внимательно вглядываясь в каждый холст, в каждый этюд. Все-таки ее должно было б заинтересовать: чем Игорь жил без нее? Кого он любил? Кого рисовал? Какие мысли его занимали?

Пусть он жил без нее внутренне очень скупо, совсем не так, как бы ему хотелось. Но ведь он жил, думал, сомневался, искал! Пусть он рисовал не то, что иногда хотелось, — это мог допустить Кудинов. Многим посетителям выставки не нравятся его «Строители»; да мало живописного и в темной фигуре сталевара Улесова, пробивающего летку… Скажем, такие картины ее могли и не тронуть. Он допускал это. Но ведь там же, в одном ряду со «Строителями», висел и портрет Марты с кошкой на коленях; висели этюды, на каждом из которых изображена была Лариса… Самая обыкновенная женская ревность, любопытство наконец, должны были заставить Эльвиру остановиться; заставить вглядеться в лица тех, кого он любил, кого он писал вместо нее.

Однако посетительница не остановилась — ни перед утонченной красавицей Мартой, которая сидела в кресле красной драпировки и небрежно гладила сухой ладонью серого котенка, ни перед Ларисой, лицо которой мелькало в каждом этюде, на каждом холсте. То ли посетительница устала, то ли у нее уже сложилось определенное мнение о его творчестве, — но она не захотела утруждать себя разглядыванием женщин, которых в последние годы любил Кудинов.

Игорь успокоился: нет, не Эльвира.

Осмотрев выставку, посетительница подошла к столику, на котором, рядом с вазочкой, в которой стояли астры, успевшие завянуть со времени вернисажа, лежала книга отзывов. Какой-то юноша с рыжими волосами — то ли студент, то ли рабочий — перелистывал странички альбома, читая записи. Не найдя ничего интересного, юноша отложил альбом. Тогда посетительница, которую Кудинов уже окрестил про себя провинциалкой, подошла к столику и присела на стул. Щелкнул замок сумочки — женщина достала шариковую ручку. Ее лицо походило на лицо бухгалтерши, проверявший счета.

Она не спеша начала перелистывать страницы альбома. Некоторые записи занимали ее, и она их читала. Дойдя до чистой страницы, женщина задумалась и не спеша стала писать…

Кудинов покрылся испариной. Сколько дней он ни дежурил в этом зале, ему еще ни разу не приходилось видеть, чтобы писали при нем. Обычно он приходил, и Екатерина Ивановна, кивнув на альбом, говорила: «Игорь Николаевич, есть новые записи. Поглядите!»

Игорь торопливо присаживался к столу и читал.

На этот раз отзыв о выставке, о его работах, — писался при нем, рождался на его глазах. Еще бы ему не волноваться.

Женщина писала недолго. Но Игорю эти две-три минуты показались вечностью. Он стоял у портьеры и следил за движением руки посетительницы, стараясь по этому легкому движению, по выражению лица понять, что она там пишет.

Посетительница захлопнула тяжелый переплет альбома; положила в сумочку ручку и встала. Поискав взглядом сына, она взяла его за руку и, не посмотрев на Кудинова, стоявшего в дверях, пошла через зал, к выходу.

Книгой отзывов вновь завладели студенты. «Ох, до чего же досужий народ, — незло ругался про себя Кудинов. — Все-то им надо знать!»

Все тот же рыжий юноша, открыв альбом, прочитал последнюю запись и многозначительно хмыкнул. Неохотно передал его другим зевакам. Молодые люди и девицы по очереди смотрели альбом, читали запись, сделанную женщиной, чему-то смеялись.

Кудинов не спешил протянуть руку и сказать: «Ну-ка, молодые люди, позвольте!» «Эти молодые люди, пожалуй, суриковцы, — решил про себя Игорь Николаевич. — Они могут узнать меня».

Он повременил, и как только студенты, насмеявшись вдосталь, ушли из зала, Кудинов схватил альбом и стал лихорадочно перевертывать страницы.

Ага, вот она — последняя запись…

Очень крупным почерком размашисто было написано:

Кудинов читал чуть ли не по складам и не мог поверить своим глазам. Так было и написано: «будто прожила долгую-долгую жизнь с бесцветным человеком». Игорь не знал: чего тут больше, в этой записи: ревности ли, женской обиды на него, что он любил и бросил, или же запись эта была отголоском старого их спора об искусстве, который они вели в доме отдыха?

В эти дни, прошедшие после открытия выставки, Кудинов много думал об этом: о цвете, об искусстве, о жизни. Эти его мысли, вернее, выводы, не совсем совпадали с записью, сделанной Эльвирой, но были очень близки тому, что она думала о нем: скучный, бесцветный человек…

Теперь, в эту минуту, Эльвира, сама того не зная, была ему нужнее, необходимее, чем тогда, в юности.

Кудинов швырнул альбом на стол и опрометью бросился из зала — догонять Эльвиру.

Екатерина Ивановна, хлопотавшая в углу, возле тумбочки, где стоял чайник, вздрогнула даже, глянув на Игоря Николаевича: не пожар ли?

Расталкивая зевак, толпившихся возле двери, Кудинов выбежал в фойе. Посетителей у гардеробной стойки было немного — люди одевались, раздевались, на цветастом коврике чернели пятна воды: дождь не прекращался.

Эльвиры у гардероба не было. «Слишком я медлителен! — подумал Кудинов. — Я всегда, во все времена жизни, опаздывал на полминуты!»

Не надевая пальто, он как был — в свитере, без головного убора, взлохмаченный, растрепанный, выбежал на улицу. Постоял на тротуаре, толкаемый торопливыми прохожими. Посмотрел налево, на верх Кузнецкого моста — нет, нигде не видно Эльвиры. Не глядя, не раздумывая, он побежал вниз, в сторону Петровки. «Эти провинциалы, — думал он, — приобщаются к искусству лишь по пути в магазин. Если нет на выставке, значит, она — в магазине». Кудинов забежал в магазин женской одежды. Нет Эльвиры. Лестница на второй этаж узенькая, сверху валит толпа вспотевших женщин. «Даже мужчине за полчаса наверх не подняться», — решил Кудинов. Он снова выскочил на улицу.

Дождь тем временем усилился. Кудинов бежал, пригибаясь, чтоб не задевать за зонтики, узким тротуаром. Прохожие с недоумением смотрели ему вслед.

— Чудак! — услышал он. — Интеллигентный с виду человек, а топает, как лошадь.

— Теперь все интеллигенты. Отрастили себе усы и бороды, а толкаются, как ямщики какие-нибудь.

Игорь свернул на мостовую. Машины, спускавшиеся с горбатого увала Кузнецкого моста, не хотели уступить прохожему ни вершка. Машины гудели, тормозили перед самым носом Игоря, и он плюнул, пошел тротуаром, не спеша.

На углу, напротив банка, — магазин моющих средств. Ни одна женщина пройти мимо этого магазина не может. Игорь заглянул туда. В магазине что-то такое продавали. Там всегда что-нибудь продавали: какой-нибудь необычный стиральный порошок или немецкое мыло. Игорь увидел толпу, он разом окинул ее взглядом: Эльвиры среди этой толпы не было.

Кудинов в растерянности побрел на Пушечную. Он решил, что женщина, приехавшая в столицу, не минет «Детского мира». Он непременно найдет Эльвиру. Она не должна уйти далеко! Она прочитала в «Советской России», что открылась его юбилейная выставка, и приехала посмотреть. Но разве она приехала, чтобы только посмотреть и сделать в альбоме запись? Нет. У нее были и другие дела. Купить новую куртку или свитер своему долговязому парню. Как же так — он сразу-то не подумал об этом!

Он шагал узеньким проулком понуро, сосредоточенно, и мысли его работали быстрее, чем он передвигал ноги.

«А, собственно, что ему Эльвира?! Зачем он стремится к встрече?»

На углу Пушечной, у киоска «Союзпечати», он остановился. У входа в «Детский мир», как показалось. Кудинову, мелькнул плащ Эльвиры.

Игорь метнулся через улицу, к магазину.

Но в эту минуту кто-то окликнул его:

— Игорь Николаевич!

Кудинов растерянно осмотрелся: от ЦДРИ, кутаясь в мокрый плащ, наперерез ему бежала Лариса.

— Игорь Николаевич! Куда же вы? Я так долго ждала вас! Обед остыл!

«Да, да, обед остыл», — думал Кудинов, останавливаясь в недоумении.

— Что с вами?! — изумилась Лариса, подходя к нему. — Без плаща… без шапки. Куда вы спешили? Или не видите — дождь.

— Дождь!.. — сказал Кудинов, оглядывая Ларису опустошенными глазами. — Спасибо, Лара. Идем! Идем обедать. Ведь какой-никакой… небось, и бесцветный человек, он тоже есть должен.